За тот короткий срок, что отводился экспедиции, нам так и не удалось найти исчерпывающей информации об Андаманских островах. По сей день они остаются тайной за семью печатями. Даже всесильная сеть ИНТЕРНЕТ, которая, казалось бы, может утолить любую информационную жажду, выдавала самые общие данные: «...Андаманский архипелаг расположен в Индийском океане, между Бенгальским заливом и Андаманским морем. Часть территории Индии. Занимает площадь 6,5 тысячи квадратных километров. Наиболее крупными являются острова Малый, Южный, Средний и Северный Андаманы. Местами обрамлены коралловыми рифами. На острове Баррен — вулкан. Покрыты влажными вечнозелеными тропическими лесами.

Коренные обитатели — андаманцы. Относятся к негритосскому антропологическому типу. Для религии характерен культ духов природы. Численность точно неизвестна; по некоторым данным несколько сот человек. Согласно переписи в Индии 1935 года, сохранились остатки двух групп племен — джарава и онге...»

Вооруженные вот такими мощными знаниями, мы готовились к длительному походу. Доброжелательные недоброжелатели (да простится мне каламбур) советовали и вовсе отказаться от затеи: мол, все равно ничего не выйдет. Но мы все-таки решили попробовать: риск дело благородное...

Загир, ловко орудуя шестом, сдерживал движение груженой лодки. Пройти вдоль каменных коридоров — задача непростая: здесь нужен опыт да зоркий глаз. Рифовые бастионы надежно охраняют подходы к острову и неохотно пускают пришельцев в свои владения. В бурлящих потоках, едва возвышаясь над поверхностью воды, то тут, то там вырастают макушки подводных рифов. Понадобится все мастерство ведомого, чтобы преодолеть этот опасный участок. С ловкостью жонглера вращая своим орудием, Загир делает искусный маневр. Осторожнее, Загир! Толчок. Поворот... Справа и слева в лицо ударяют соленые брызги. Утлое суденышко раскачивается, скрипит, но, повинуясь каждому движению лодочника, побеждает в споре с волнами. Толчок, еще поворот, еще один — и наша пирога, увлекаемая течением, наконец, попадает в тихие воды лагуны. Следом за нами, удачливо преодолев рифовый барьер, под возгласы одобрения, поспешает вторая лодка с остальными участниками экспедиции.

До берега совсем немного, метров тридцать. Прямо перед нами живая стена тропического леса, отделенная от океана узкой, белоснежной полоской суши Впечатляет, черт возьми! Гигантские деревья достигают в высоту метров сорок, а то и больше. Они видны еще издалека, напоминая великанов в акварели знойного марева. И лишь приблизившись на расстоянии полумили, приобретают четкие очертания.

— Как называется этот остров, Загир?

— Здесь все острова называются одинаково, уважаемый, — Андаманы...

И то правда: островов и островков в Бенгальском заливе с таким названием не одна сотня. Все вмести они образуют Андаманский архипелаг, южную оконечность Араканского хребта, который берет свое начало в Бирме. Сам же залив, как полагают ученые, образовался в результате гигантского землетрясения.

Первые упоминания об Андаманских островах встречаются в сочинениях арабских географов еще в IX веке. Само название европейские путешественники заимствовали у Марко Поло — «Онгаман» — и у арабских географов, в сочинениях которых архипелаг носил название «Ангаманаин». (По другой версии, название происходит от Хандуман — искаженного малайцами имени одного из богов индуистского пантеона — Ханумана).

В 1789 — 1790 годах Андаманские острова обследовала экспедиция Блэра. Тогда же здесь возникли первые английские посты. С момента обретения Индией независимости в 1947 году Андаманские острова вошли в ее состав. Архипелаг в течение долгого времени оставался недоступным для путешественников. И далеко от материка, и запрещено. Вплоть до начала шестидесятых ни в одном из индийских справочников нельзя было найти расписания транспортного сообщения с островами — его попросту не было. Теперь же беспрепятственно можно попасть в Порт-Блэр, расположенный на Южном Андамане, куда с материка прибывают небольшие самолеты. Отсюда, собственно, и началось наше путешествие по островам залива.

Если взглянуть на карту, Порт-Блэр имеет форму прямоугольника, окруженного почти со всех сторон Андаманским морем. Город небольшой, очень чистый, что особенно бросается в глаза после путешествия по Индии. Постройки в большинстве своем современные, хотя с колониальных времен сохранились причал да здание тюрьмы.

Порт-Блэр не всегда был райским уголком, каким нам довелось его увидеть. Еще в конце прошлого столетия на месте современного города располагалась каторга, куда колониальные власти ссылали особо опасных преступников. К. примеру, участников синайского восстания. Жизнь узников Порт-Блэра была сущим адом. Сотнями они умирали от лихорадки и тропических болезней, непосильного труда; гибли от метких стрел аборигенов. Недаром это место получило название «Черные воды». Бежать отсюда было бесполезно: с одной стороны — бескрайнее море, с другой — непроходимый лес, кишащий ядовитыми гадами. Само здание тюрьмы было построено позже, на рубеже двадцатого столетия. Нелепое сооружение, два крыла которого образуют треугольный двор, крытый решетчатым навесом. В камерах содержалось одновременно до двух тысяч заключенных, обреченных на рабский труд. Когда-то здесь стоял пресс для масла. Только вращали его не волы, а люди. От усталости заключенные падали в обморок по десять раз на дню. Надзиратели приводили своих подопечных в чувство и снова заставляли работать.

Территория каторги не ограничивалась только Порт-Блэром. В его окрестностях — Хаддо, Джангли-Гхате, Делейнепуре — располагались бараки, где размещалось еще несколько тысяч заключенных. Здесь работа была не менее тяжелой: приходилось строить дороги, рыть канавы, расчищать протоки. К заходу солнца каждый должен был выполнить дневную норму. Ничто не избавляло каторжан от изнурительной работы: ни палящее злое солнце, ни тропические проливные дожди. Не выполнившие задания подвергались самому суровому наказанию. Достаточно сказать, что заключенные предпочитали покончить с собой, нежели предстать перед тюремщиками. Сплетя веревку из виноградных лоз, бедняга надевал петлю на шею и прыгал с дерева. Каждое утро по дороге на работу каторжане проходили мимо товарищей, качающихся на деревьях.

В начале нашего века британские власти ввели послабления для ссыльных, разрешили им вступать в браки. Если каторжанок не хватало, жен выписывали с материка. В 1947 году тюрьму официально закрыли.

Неподалеку от бывшей тюрьмы, если проехать по шоссе буквально метров пятьсот до перекрестка, а затем свернуть направо, расположено здание администрации. Туда мы отправились сразу по прибытии в надежде получить разрешение на посещение заповедной зоны. Оформление документов — дело хлопотное. У команды Кусто в свое время эта процедура заняла почти два года. Индийское правительство строго регламентирует посещение заповедника иностранцами (190 островов входят в список Всемирного союза охраны дикой природы, возглавляемой наследником Британского престола принцем Чарлзом). Существует определенный лимит — 100 человек в год. Если он исчерпан, ничего не поделаешь. Но местные власти отнеслись к нашей просьбе с пониманием. В свою очередь мы пообещали им снять фильм об островах. Как водится, подписали необходимые бумаги: мол, не предъявим претензий местным властям, если, не приведи Господи, пострадаем от дикарей-туземцев, да еще обязательство не чинить ущерба девственной природе островов.

И вот документ, помеченный вожделенным грифом «разрешено», получен. На часах тринадцать ноль семь. Не желая терять драгоценного времени, мы тут же отправляемся в Мая-Бандер — последний пункт перед заповедной зоной.

Джипы сворачивают на проселочную дорогу. Слева, насколько хватает зрения, тянутся бесконечные квадраты рисовых полей. Справа — живая изгородь цветов. Чуть дальше, утопая в зелени, виднеются крыши домов с загнутыми, как у пагоды, краями.

Я невольно залюбовался девушкой, занятой работой в саду. Движения ее были неторопливы и грациозны. Одетая в нарядное желто-синее сари, среди олеандров и спагений она кажется какой-то особенной — красавицей из сказки.

Стоит сказать, что по индийским меркам новое платье — явный признак достатка в семье. Что и говорить, жизнь у островитян гораздо лучше, нежели у населения на материке. Здесь не просят милостыню и почти не берут чаевых. Но попасть жить на острова простому смертному нереально: земельные наделы стоят невероятно дорого.

Помимо этого здесь остается нерешенной проблема коренного населения. Колонизация земель бывшими каторжанами и ссыльными поселенцами, а позже индийцами и бирманцами обернулась трагедией для местных племен: они находятся на грани вымирания. Читатель, вероятно, знаком с описанием аборигенов из конандойлевского «Знака четырех»: «Аборигены Андаманских островов могут, пожалуй, претендовать на то, что они самое низкорослое племя на земле, хотя некоторые антропологи отдают пальму первенства бушменам Африки, американским индейцам племени диггер и аборигенам Огненной Земли. Средний рост взрослого около четырех футов, хотя встречаются экземпляры гораздо ниже. Это злобные, угрюмого вида люди, почти не поддающиеся цивилизации, но зато они способны на самую преданную дружбу». И далее: «Они очень некрасивы. У них большая неправильной формы голова, крошечные, злые глазки и отталкивающие черты лица. Руки у них замечательно малы. Они так злобны и дики, что все усилия английских властей приручить их всегда оканчивались неудачей. Они всегда были грозой потерпевших кораблекрушение. Захваченных в плен они обычно убивают дубинками с каменным наконечником или отравленными стрелами. Побоище, как правило, заканчивается каннибальским пиршеством».

Согласитесь, не очень привлекательная характеристика! О перспективе же познакомиться с их бытом поближе и вовсе говорить не приходится. Аборигенов несколько сот человек, составляющих самые настоящие первобытные племена — андаманцы, сентинельцы, джарава и онге. Самое малочисленное и дружелюбное племя — андаманцы. В свое время христианские миссионеры пытались помочь аборигенам приспособиться к новым условиям: их обучали различным ремеслам. И тем не менее племя почти вымерло. Если на рубеже двадцатого века андаманцев было около пяти тысяч, то в конце пятидесятых годов текущего столетия все племя насчитывало двадцать три человека, а теперь даже никто не смог нам ответить, существует оно или нет. Ничего не известно и об обитателях острова Северный Сентинел — сентинельцах.

Чуть больше удалось выяснить о племени онге. Оно насчитывает около трехсот человек. Онге не враждуют с колонистами, но и не поддерживают контакт. Живут замкнуто. В отличие от андаманцев, в браки с выходцами из Индии не вступают. Надо сказать, что брачные узы у онге очень прочные. Ни один из супругов не женится вторично, даже если один из них умрет. Онге свободны в своем выборе. День, когда юноша и девушка разрисовывают друг друга белой и оранжевой глиной, считается днем свадьбы. После ритуала молодая надевает бахромчатую повязку, прикрывая до той поры обнаженный низ живота, что обозначает, что она замужем. Впредь ни один мужчина общины не будет ухаживать за ней. Онге не занимают определенной территории. Как и другое племя — джарава — они кочевники и постоянно перебираются с острова на остров.

Джарава настроены особенно враждебно. Индийские власти приложили немало усилий, чтобы «окультурить» туземцев, но все попытки оказались тщетны. Племя это воинственное и контакты с ним крайне нежелательны. Встреча не сулит пришельцу ничего хорошего. Их стрелы длиной в полтора метра пробивают человеческое тело насквозь, не оставляя ни единого шанса выжить. По словам очевидцев, воины джарава предпочитают атаковать врукопашную. Стрелы же пускают в ход в исключительных случаях, так как боятся их потерять. Туземцы дорожат своим оружием: железо им достать трудно, а для того, чтобы придать наконечнику соответствующую форму, может уйти несколько месяцев.

Здесь они чувствуют себя настоящими хозяевами: совершают набеги на рыбачьи деревушки, основанные переселенцами, похищают еду, а то и жестоко расправляются с колонистами. Даже на относительно благополучном Среднем Андамане единственная автодорога находится под усиленной охраной полиции, и по пути следования висят таблички с предупреждением: «РАЙОН джарава. Очень опасно! Движение без остановки». Любые попытки исследователей вступить в контакт с туземцами строго пресекаются. На то есть веские основания: только за текущий год семнадцать человек, жаждавших познакомиться с этим племенем поближе, были отправлены воинами джарава в мир иной.

Феномен всех андаманских племен заключается в том, что они относятся к группе пигмеев. Несмотря на огромное количество существующих версий, до сих пор остается загадкой, как они оказались в Бенгальском заливе, отделенном от Африканского континента и от пигмеев Меланезии и Новой Гвинеи безмерным океаном.

Кроме того, у них самая черная кожа на свете, до такой степени черная, что в тени тропического леса они незаметны, как невидимки.

Ни на лице, ни на теле у них нет ни волоска.

Уже на исходе дня мы прибыли в Мая-Бандер — второй по величине город архипелага. Строго говоря, это деревня, но на Андаманах скопление хотя бы пары десятков домов называют городом.

Джип тут же окружила ватага ребятишек, с любопытством рассматривая чужестранцев. Вслед за ними появилась полная, похожая на цыганку, женщина. Она почти не говорила по-английски. Пытаясь нам помочь, женщина отчаянно жестикулировала, но, окончательно запутавшись в словах, жестом показала на соседнее бунгало, построенное по-бирмански на сваях. Из всего же сказанного мы поняли только одно, что хозяина звать Загир.

Хижина лодочника представляла собой просторное жилище, меблированное матрацем и низким бирманским столиком.

Судя по тому, что на столе были разложены пшеничные лепешки да под парами стоял алюминиевый чайник, мужчины собирались обедать. Мы извинились за непрошенное вторжение.

— Откуда вы?

— Из России...

Загир делает круглые глаза. Понятное дело: Россия для него все одно, что другая планета. Помощник лодочника приносит еще четыре чашки и радушно предлагает выпить крепкого и горького андаманского чая.

— Так вы хотите отправиться дальше на север? — Да... Нам нужны две лодки и проводник.

— Дорога эта неблизкая, да и небезопасная...  В этих местах полно крокодилов, — Загир разводит руками, желая показать, каких огромных размеров достигают чудовища.

Смекнув, куда клонит лодочник, мы вступаем в переговоры. В результате коротких торгов провожатый оценил свои услуги и плавсредства в две бутылки виски. Цена нас устраивала более чем. Мы ударили по рукам и, погрузив наш нелегкий скарб, отправились в неведомое...

...Шуххх — мягко скользнула лодка по песчаному дну. Вот оно, свершилось! Самый настоящий необитаемый остров. Мы вылезли на берег, спугнув сотни раков-отшельников, которые поспешили скрыться в норах. Загир, закрепив лодку, спешит нам на помощь. До сих пор удивляюсь нашему проводнику: откуда только силы берутся. С виду его худое тело полностью лишено мыши. А поди ж ты, как ловко справлялся с лодкой, а сейчас в одиночку таскает вещи, которые нам под силу поднять только вдвоем. Видимо, сказывается наследственная выносливость первых колонистов. Расчистка джунглей и освоение новых земель в условиях муссонного климата требует немалых усилий.

— Думаю, будет справедливо назвать остров именем человека, указавшего путь к сей земле, — предлагает Евгений, доктор экспедиции.

— А что... Остров Загира. Пожалуй, звучит, — поддерживаю я.

Оговорив день возвращения в Мая-Бандер, мы расплатились с проводником и занялись обустройством ночной стоянки: поставили палатки, развели костер. В целях безопасности осмотрели прилегающую к лагерю территорию да проверили оборудование — летательные аппараты, фото- и видеоаппаратуру. Общий план действия обсудили за ужином, детальную же проработку маршрута оставили на потом. Начиная с завтрашнего дня наша группа займется исследованием тропической природы островов. Воздушные асы-операторы Николай Шорохов и Евгений Григорьев будут вести съемку не только на суше, но и с воздуха. Бремя научно-исследовательской работы ложится на плечи биолога Виктора Синяева. Моя же задача — запечатлеть на фотопленку вехи похода, эндемичных представителей флоры и фауны, иными словами, все то, что будет представлять интерес для экспедиции.

Хлопотный день близился к концу. Природа сменила гнев на милость: изнуряющая жара уступила место долгожданной прохладе. В тропиках переход от дневного времени суток к ночному почти незаметен: создается впечатление, будто вечера и вовсе не существует, а как-то незаметно, в одно мгновение все одевается в наряды ночи. Самое время смыть пыль дорог и хорошенько отдохнуть.

В безоблачном высоком небе зажглись звезды. Влажный бриз с моря приятно обдувал тело, а теплая волна океанского прибоя настраивала на оптимистический лад. Потеряв на мгновение бдительность, мы ринулись в воду. И вдруг... оказались в водовороте, кишащем какими-то странными существами. С неимоверной скоростью, двигаясь в различных направлениях, они были повсюду вокруг нас. «Змеи», — страшная мысль на секунду заставила похолодеть от ужаса. Логика, однако, подсказывала, пусть ядовитых гадов на островах немало, но не в таком же количестве, тем более в океане! Пригляделись. Да это просто следы, оставляемые огромным количество мелкой рыбешки, движущейся в различных направлениях. Микроорганизмы, увлекаемые потоком, создают флюорисцентный эффект, переливаясь различными цветами.

Однако настоящий сюрприз ждал нас впереди. Случай, который произошел в эту ночь, до сих пор не могу вспомнить без улыбки. После морских ванн, выпив по чашке чая да выкурив по последней сигарете, наконец, отправились на боковую. Я зашторил палатку и начал было уже засыпать под монотонное стрекотание насекомых, как послышались какие-то странные звуки, напоминающие чмокание. Не иначе перегрелся, подумал я, не с ума же сошел, в конце концов. Эта светлая мысль помогла мне сохранять присутствие духа всего несколько секунд, ибо звуки не только усиливались, но и, как казалось, приближались. Создавалось впечатление, будто рядом с палатками ходит стая голодных упырей. Крупных хищников на острове нет, тогда кто же это?

Дав себе честное слово по возвращении домой больше не смотреть фильмы ужасов (на остров мы попали в пятницу, тринадцатого), я нащупал топор и осторожно вылез из палатки. Звуки, как оказалось, чудились не только мне: в темноте угадывались силуэты Николая и Жени. И лишь Витя спал праведным сном младенца. Справедливость была тут же восстановлена: биолога подняли по тревоге и вручили ему бамбуковый шест (огнестрельного оружия у нас не было). Построившись в боевом каре, мы приготовились к обороне. Нападения, однако, не последовало...

Чтобы понять происхождение таинственных звуков, оставалось только исследовать остров. «Чудищем» оказались наши хорошие знакомые — раки-отшельники. Тысячами они повылезали из своих укрытий, чтобы полакомиться дарами моря: останками морских животных и растений.

Таким было начало нашего похода. Предстоит еще немало интересных открытий и неожиданных встреч. Что ж... Лиха беда начало. Посмотрим, что день грядущий нам готовит...

Литературная запись Михаила Выскубова

Окончание следует

Впервые в истории мореплавания совершается парусная кругосветная экспедиция в меридиональном направлении. Российская команда из семи человек на макси-яхте «Урания II» следует по маршруту: Санкт-Петербург, Киль, Портсмут, Брест, Ла-Корунья, Лиссабон, Канарские острова, острова Зеленого Мыса, Ресифи, Рио-де-Жанейро, Буэнос-Айрес, Ушуая, станция Беллинсгаузен (Антарктида), Окленд, Сидней, Брисбен, Соломоновы острова, Петропавловск-Камчатский, Берингов пролив, Певек, Тикси, Диксон, Мурманск, Копенгаген, Санкт-Петербург.

Экспедиция «Ветер планеты» пройдет водами всех четырех океанов Земли, обогнет Антарктиду по кромке льдов, в Северном полушарии ей предстоит сквозное прохождение Северного морского пути.

Главная цель проекта — привлечь внимание мировой общественности к экологическим проблемам Океана и способствовать их решению, пройти по следам Великих географических открытий, проверить в экстремальных условиях современные технологии и возможности человека.

Экспедиция «Ветер планеты» включена в Официальный перечень мероприятий МОК ЮНЕСКО, связанных с Международным годом океана.

Это новый этап эволюции экстремальных путешествий

Мы покидаем острова Зеленого Мыса и начинаем пересечение Атлантики компасным курсом 220 градусов, нацеленным на бразильский порт Ресифи. Давно ушли волнения подготовки экспедиции, но старт из Питера, заходы в Германию, Англию, Францию, Испанию и, наконец, в Португалию помнятся отчетливо. И конечно же, помнятся встречи, особенно яркие, как ни странно, со своими соотечественниками — сколько же интересного нашего народа бродит по чужим странам!

В Лиссабоне, побывав на празднике жизни «ЭКСПО-98», залили в баки 3,5 тонны пресной воды, затарили продукты (на первые полгода), и после недолгих приготовлений «Урания-II» скользнула в отлив по реке Тежу и растворилась в ночной тьме на просторах Атлантики.

Настроились на спокойное плавание, но через день попали в восьмибалльный ветер, который сопровождал нас почти до самых Канар.

За бортом — штормовое море, «Урания-II» под одним стакселем делает по 8 узлов, мощно, с азартом летит по водяным холмам, оставляя за собой широкую полосу фосфорисцирующих микроорганизмов. А на борту — почти нормальная жизнь. Что-то варится на плите, единственном на яхте предмете, стоящем вертикально. Радист уже связался со всем миром, одной рукой посылает радиосигналы в эфир, другой записывает информацию в журнал, при этом способен еще отвечать на простые вопросы. Механик в черном комбинезоне с синими буквами «Урания-П» на спине почти не покидает машинного отделения, обслуживая все системы нашей большой яхты — этого маленького, но имеющего всю мыслимую и немыслимую энерговооруженность корабля. Кто-то спит перед вахтой, кто-то с оттенком страдания на лице пытается улыбнуться, понимая, что день пройдет и завтра будет значительно легче...

Нас семь человек: Валерий Пикулев, механик, из Петропавловска-Камчатского; Артур Чубаркин, доктор, из Тольятти; Иван Иванович Кузнецов, радист, из Воронежа; Аркадий Колыбанов, фотокорреспондент, из Москвы; Дмитрий Шаромов, вахтенный, из Владивостока; Александр Харитонов, матрос, из Петрозаводска, и я, Георгий Карпенко, капитан, из Москвы. После тренировочного похода на буере по арктическому побережью и многолетних плаваний на "Урании» по северным морям', даже будучи уже в Атлантике, не до конца верил, что глобальная идея нашей экспедиции начала осуществляться...

Как бы то ни было, добрались до Лас-Пальмаса на острове Гран-Канария, а через сутки после нас сюда же пришел «Крузенштерн». Его протащили в порт мимо стоящей на якоре краснобортной «Урании II» крохотные буксирчики. Я пришел к «Крузенштерну» в разгар пограничных и прочих проверок и прогуливался по пирсу, к которому привалилась эта черно-белая махина с лесом мачт и снастей. Меня окликнул начальник «Интерфлота» Петр Ротарь, позвал на борт и представил капитану. Геннадий Васильевич Коломенский, как и все нормальные капитаны по прибытию в порт, находился в приподнятом настроении. Мне показалось, что он забросил все свои дела, повел в каюту, где и состоялся наш разговор-знакомство. К капитану постоянно несли на подпись бумаги, связанные с приходом корабля, но Геннадий Васильевич не терял нити нашего разговора, В результате мы были приглашены в баню, кок получил команду печь хлеб для экипажа «Урании-II», механик, боцман и даже судовой плотник тоже принялись выполнять кое-какие распоряжения, касающиеся «Урании-II». А через день, после сауны, на трезвую голову (всего-то две бутылки сухого доброго вина), мы обсуждали возможность прохода «Крузенштерна» по Севморпути, и глаза капитана излучали решимость воплотить в жизнь эту красивую идею — как говорили при Петре «на благо Отечества». На следующий день газета Лас-Пальмаса опубликовала две статьи: одну о нашей экспедиции, другую о приходе «Крузенштерна» на Канарские острова.

В Лаc-Пальмасе мы простояли почти две недели в ожидании бразильских виз и паспортов, заряжаясь нетерпением и строя планы, как лихо рванем через Атлантику. Но, как всегда, не стоит рассчитывать на легкий успех, опираясь только на свои желания и положительный опыт, — мы буквально застряли в штилях между Канарами и островами Зеленого Мыса, делая по 80 миль в сутки и проводя время в попытках поймать гигантского марлина, а также холодя душу купанием в соседстве с акульими плавниками.

Как-то незаметно ушла в воду Большая Медведица. Пришел ноябрь, но стало теплее. Почти с тревогой ждем, что еще выкинет природа. Со стороны Африки идет мгла и рыжей пылью ложится на паруса. Откуда-то появился сверчок и поет по ночам, как в родном Пушкино, а днем прячется в кокпитном рундуке. Ночью луна со звездами такие, что можно читать. На вахтах распеваем песни да пьем чай с конфетами. «Урания-II» тихо идет в спокойном океане, мерно переваливаясь с борта на борт; летучие рыбки стайками вспархивают из-под ее носа и улетают, дребезжа своими прозрачными, как у стрекоз, крыльями. Мы оттолкнулись от Земли, оставив себе лишь одну возможность — вернуться домой, обойдя вокруг света. У нас для этого есть только то, что мы имеем, и неукротимое желание сделать это...

Тем временем подошли к островам Зеленого Мыса, к восточному из них, небольшому острову Сал. Завернули за скалистый мыс и увидели широкий залив и в северо-западной его части, в бинокль — два крестика мачт. Яхты. Это было сиротливое зрелище на фоне голых холмов, белого прибоя у прибрежных скал и сильного ветра от берега, вспахивающего медленную зыбь. Но что-то в этом все-таки было, к чему-то тянуло; позже я понял — дикая природа острова, абсолютно нетронутая цивилизацией... Мы «срубили» геную, бизань, потом грот. Яхта замедлила ход. Отдали якорь, не доходя 300 метров до прибойной линии. Якорь пополз, мы пригрузили его, отдав еще 15 метров цепи.

Маска и ласты одеты молниеносно, и вот я уже плыву вдоль якорной цепи, вижу ее и дно в прозрачной воде. Я удивился, что она так полого шла ко дну (такой силы был ветер), а потом еще и по дну. И наконец увидел сам якорь. Увидел то, что мы никогда не видели на дне — как тяжелая стальная цепь заканчивается цепкой массой металла. Якорь лежал на боку, на глубине около шести метров, зацепившись за камень только левым плугом и еле терпел. Раньше я бы в панике погреб назад, к яхте, и все закрутилось бы там, на палубе... Но что-то изменилось в череде нескончаемых задач, мероприятий и дел по подготовке и проведению экспедиции... Я проплыл вдоль цепи над якорем и, не замедляя ход, направился в сторону берега — на первую в своей жизни подводную охоту.

Я сделал более двух десятков бесполезных выстрелов и стал спрашивать себя, мастера спорта по стендовой стрельбе, — в чем дело, Гера? И уже зарекался — вот эту убью и домой. Но следовал очередной промах, гарпун ружья сплющился о камни, после каждого промаха, как по команде, ногу сводила судорога. Так продолжалось около трех часов, когда я понял, что сейчас начну тонуть, потому что тепла и сил в теле не осталось. Я вынырнул, волны перекатывались через меня, устремляясь на берег. Заметно стемнело. Мелькнули далекие мачты и темный корпус «Урании-II». Но ближе ко мне, от берега отходила наша лодка, и я поплыл наперерез, надеясь перехватить ее. При этом молотил ластами, однако почти не продвигался — шел мощный навал из Атлантики. Я закричал и поднял над водой руку с ружьем. В лодку влез сам, с кормы. Скрыть свое состояние не удавалось — зубы стучали, все тряслось, морская вода разъедала пальцы, глаза.

До яхты добрались уже в темноте. Меня еле откачали от переохлаждения. Да, подводную охоту у острова Сал мне теперь не забыть.

Георгий Карпенко, руководитель экспедиции, капитан яхты «Урания-II»

Вот уже третий час рейсовый автобус, тихо урча, двигается по абсолютно ровной, темно-серой автотрассе Стокгольм — Кальмар. Впереди еще пять часов такого же монотонного движения.

В Москве, рассматривая карту страны викингов, я чувствовал, что расстояние между Стокгольмом и Кальмаром, который находится на юго-востоке Швеции, только кажется таким небольшим. Конечно, надо было лететь через Копенгаген — давно был бы на месте, но... поездка через половину страны, да еще на автобусе — хоть и небольшое, а приключение.

Мой попутчик, коренной кальмарец Терге, безостановочно говорит по-английски и пьет пиво. И хотя пиво безалкогольное, его гладко выбритая голова постепенно краснеет, а речь становится все более бессвязной. Кстати, мое первое впечатление от страны связано именно с языком. Английским владеют все — от мала до велика. Многие, особенно молодежь, говорят свободно, практически без акцента. Это меня вполне устраивало, поскольку шведского языка в отличие от английского я, к сожалению, не знаю.

Кальмар — конечная цель моего путешествия — типичный провинциальный городок с многовековой историей, шведская глубинка. А участие в конференции по экологическому образованию в странах Балтийского региона — отличная возможность познакомиться со шведской провинцией.

Итак, впереди — многие километры совершенно ровной автотрассы, слева — захмелевший от безалкогольного пива Терге, пытающийся рассказать о службе в армии, справа, за окном — аккуратные поля, а в общем — все это королевство Швеция...

Тридцать тысяч жителей. Тридцать полицейских — по одному на тысячу человек. Один университет. Три пятизвездочных отеля. Одна кондитерская фабрика. Один королевский замок. И... девять веков истории.

В XII веке на одном из островов близ юго-восточного побережья Скандинавии была возведена сторожевая крепость. Именно она положила начало истории Кальмара. Век спустя Кальмар стал столицей тогдашнего объединенного королевства Швеции и Финляндии. Выгодное стратегическое положение на пересечении торговых путей определило судьбу этого города на многие века.

Шло время, эпохи сменяли друг друга, а вместе с ними менялся и столичный город Кальмар. К концу XVIII века от былого величия не осталось и следа, несмотря на то, что королевский замок, окончательно построенный к тому времени, все еще горделиво возвышался над городом своими бастионами.

Во второй половине нашего столетия Кальмар, будто вспомнив о своем блистательном прошлом, засиял вновь, но уже как экономический и культурный центр юго-востока Швеции.

Как и большинство прибрежных городов Скандинавии, Кальмар располагается на островах. Шерхи — каналы с солоноватой водой, разрезая сушу на причудливые куски, служат природными границами каждого района. Сами каналы мелкие, но широкие. Поэтому горожане, как и положено потомкам славных мореходов, катаются по ним на байдарках. И не только они…

Рольф Арнемо — профессор экологии в местном университете и главный координатор конференции, — тоже любит каналы и свою узкую, подвижную байдарку. А еще он любит показывать гостям Кальмар именно с воды. Когда галантный, седовласый Рольф предложил путешествие по шерхам российским участницам конференции Александре Королевой и Наталье Кубаревой, он и не подозревал, чем это обернется.

Кое-как трое отважных забрались в утлое суденышко, и мистер Арнемо объяснил, как необходимо грести, чтобы начать приятную прогулку по воде. На свою беду, он не сказал Саше и Наташе о том, что грести нужно тихо. Ну и они налегли на весла со всей силой... Потом Рольф рассказывал: «Первые секунды я просто перестал ощущать окружающий мир, видел только надвигающийся на нашу лодку мост. Я и предположить не мог, что эти хрупкие девушки способны грести с такой мощью и ловкостью. Столкновения еле удалось избежать.»

К сожалению, мне не пришлось испытать радостей байдарочной прогулки, поскольку в это время я тщетно пытался выяснить у хозяйки своего отеля — Барбары, единственного, кстати, человека, который упорно не желал говорить по-английски, сколько мне необходимо заплатить за проживание. Барбара откровенно не понимала, что мне нужно. При слове «monеу» она радостно кивала, но на этом наш разговор прерывался. Как на зло, поблизости не было ни одной англоговорящей души — отель был пуст.

Зато он находился в самом фешенебельном районе Кальмара — на острове Анге. Каждое утро я любовался серо-зеленым Балтийским морем и белоснежными, похожими на огромных нарвалов, яхтами, проплывающими мимо... Пожалуй, прекрасный вид из окна был для меня главным и единственным проявлением «фешенебельности» мой отель, а скорее даже — частный пансион, был самым дешевым и «беззвездочным» в городе.

С наступлением летних сумерек жизнь в городе постепенно затихает.

Бродить по пустынным улицам — чрезвычайно увлекательное занятие. Вечернее освещение придает городу особый колорит, сказочное очарование. Чувство остановившегося времени не исчезает даже когда у подъезда старинного и нереально опрятного дома вдруг видишь не менее опрятный, но абсолютно современный «порш» последней модели... Все, буквально все, поражает своей чистотой и ухоженностью. Поражает первые два дня, а потом начинает нервировать. Постепенно возникает ощущение искусственности такой жизни. Если бы вы знали, как радовались мы, заметив на стене изящного дома настоящую трещину! Трещина стала для нас символом реальности жизни.

Кальмарцы гордятся тем, что на протяжении двух веков они не построили ни одного здания, которое было бы выше городского собора. Надо сказать, что собор — сооружение отнюдь не величественное.

Еще кальмарцы любят говорить, что из всех шведов они самые спокойные и миролюбивые. Наверно, так оно и есть, поскольку самый большой подвиг для местной молодежи — выпить безалкогольного пива и потанцевать до одиннадцати вечера на городской дискотеке.

Конечно, низкая застройка — это дань традиции, а спокойный нрав — результат воспитания и образа жизни. Но для нас, привыкших к бурным событиям, катаклизмам и бешеному темпу, такая жизнь противопоказана. Смею утверждать, что российская провинция, неторопливая жизнь которой стала притчей во языцех, — просто действующий вулкан по сравнению со шведской глубинкой.

«Бородачами» (умингмак) их называют канадские эскимосы. Это лучше, чем традиционное европейское — «мускусный бык», так как никакого мускуса эти звери не выделяют. Но точнее всего отражает их сущность латинское наименование «ovibos», дословный перевод которого в последние десятилетия распространился и в России: овцебык.

Несколько тысячелетий назад овцебыки были обычными обитателями Евразии. Они паслись бок о бок с мамонтами, первобытными бизонами и волосатыми носорогами на огромной территории от Испании до Чукотки. Однако из-за изменений климата большинство представителей так называемой «мамонтовой» фауны вымерло. Овцебык оказался одним из самых стойких. Его многочисленные стада сохранились до нашего времени в тундрах Северной Америки и Гренландии, куда он когда-то проник по «берингийскому мосту». Вероятно, и в некоторых местах Северной Азии овцебык обитал всего лишь 200-400 лет назад, но был истреблен человеком. По крайней мере, именно так считает известный зоолог Н.К. Верещагин, обнаруживший на Таймыре череп овцебыка с прижизненным пулевым ранением.

На Аляске и в Канаде овцебыки тоже сильно пострадали от рук охотников. Но активное освоение американской Арктики происходило уже в те дни, когда у человечества стало пробуждаться экологическое сознание. И овцебыков взяли под охрану. А в 1974 году сбылись чаяния многих русских зоологов, начиная с С.А. Бутурлина, который еще в 1928 году опубликовал в журнале «Боец-охотник» статью о перспективах акклиматизации овцебыков на российском Севере. Сначала небольшая партия канадских овцебыков была выпушена на Таймыре, а годом позже 40 животных, отловленных на острове Нунивак у побережья Аляски, были поделены пополам между Таймыром и островом Врангеля. Так было дано начало возрождению овцебыка в Евразии.

Овцебыки были одной из причин, которые побудили меня приехать на остров Врангеля. Я жил и работал на мысе Шмидта. Прошло уже десять лет с первых шагов по реакклиматизации овцебыков, а интерес к ним не ослабевал. Журналисты слетались на остров Врангеля, как пчелы на мед, но взглянуть на них мало кому удавалось. Зверей почти сразу выпустили на волю, половина из них погибла от пневмонии — сказалась смена климата. Оставшийся десяток животных разбрелся по острову, и в течение нескольких лет лишь случайные встречи подтверждали, что овцебыки еще живы. Даже специальные поисковые авиаполеты часто не давали результата. Это был период, когда звери только начинали осваивать незнакомую территорию, часто и бессистемно перемещались по острову в поисках удобных пастбищ. Тем не менее уже в 1977 году появились на свет первые телята, рожденные на острове Врангеля. Их судьба осталась неизвестной, вероятно, они погибли... Но в 1979 году вновь наблюдали трех новорожденных телят и, что важнее всего, двух годовалых зверей, переживших зиму. Ученые и сотрудники заповедника вздохнули с облегчением: появилась надежда на успех затеянного предприятия.

Я следил за публикациями об овцебыках и знал, что на Таймыре животных по-прежнему содержали на полувольном выпасе, а зимой подкармливали сеном. Численность овцебыков там росла куда быстрее, чем на острове Врангеля, где звери остались один на один с арктической природой. Увидеть этих редчайших зверей на таймырской речке Бикаде было проще.

Лишь один раз в жизни я побывал в зоопарке и ушел оттуда, надолго испортив себе настроение... Нет ничего прекрасней, чем дикий зверь в естественной природной обстановке! Именно такие дикие овцебыки жили совсем рядом, за проливом Лонга.

Казалось бы, все проще простого: бери отпуск, садись на вертолет — и через час ты уже на острове Врангеля. Но совершенно ясно, если даже удастся выбраться куда-либо за пределы поселка, это не значит, что встреча с овцебыками гарантирована — из научных статей я знал, что для постоянного местожительства овцебыки избрали труднодоступную область на северо-западе острова. И еще одно обстоятельство. Я — зоолог, мое любопытство профессионально, и оно не будет удовлетворено одной-единственной встречей. Только длительные наблюдения за животными, целые годы, проведенные рядом, позволят мне хоть немного разобраться в их жизни, характере, привычках.

К тому времени мой интерес к острову Врангеля оброс массой других побудительных мотивов и был разогрет настолько, что оставался единственный выход. Им я и воспользовался. В феврале 1989 года я приехал на остров Врангеля и остался работать там научным сотрудником заповедника.

Я никак не ожидал увидеть овцебыка в первый же день своего появления на острове. Не успел я разгрузить вещи из «МИ-8», как ко мне подошел руководитель научного отдела Михаил Стишов:

— Вертолет вылетает на учет берлог белых медведей. Полетишь?

Медведи были одним из объектов, изучением которых я должен был заняться в заповеднике, поэтому мой ответ был однозначно утвердительным. Коробки с вещами я оставил в легкой поземке на вертолетной площадке.

Это было мое первое знакомство с островом. Я не отрывался от иллюминатора, стараясь разглядеть черные входные дырки берлог, и одновременно пытался ориентироваться по карте. Мы находились где-то над Восточным плато, когда вертолет накренился в вираже, и я увидел несущееся во весь опор по каменистой плоской вершине стадо оленей. Судя по рогам, это были важенки.

— Олени на острове слишком расплодились, — пояснил сидевший в пилотской кабине старший инспектор Павел Марюхнич. — Мы стараемся сдержать их численность на уровне полутора-двух тысяч, иначе они сожрут всю реликтовую растительность. Осенний забой не удался, собираемся сделать в марте, хоть и отощали они за зиму. Сейчас попытаемся вертолетом столкнуть их в долину, чтобы завтра перегнать на «Буранах» ближе к поселковому коралю... Ха, гляди, и Яшка с ними!..

Старый Яшка стал моим первым знакомым овцебыком. Этот самец, как объяснил мне все тот же инспектор, по каким-то одному ему ведомым причинам держится обособленно от других овцебыков и последние три года живет в восточной части острова, куда его сородичи заходят редко. На этот раз старый отшельник, похоже, устал от добровольного одиночества и забрел в оленье стадо.

Олени было приостановились, но в это время вертолет нырнул вниз, и они вновь перешли на стремительный бег. Стадо явно не желало покидать вершину, и животные делали по ней круг, как на арене цирка. В этой ситуации Яшка повел себя так, словно осознавал себя единственным мужчиной среди оленух. Он не пытался бежать от вертолета, а чуть склонив голову, стоял на месте, разворачиваясь так, чтобы постоянно держать вертолет перед массивными рогами. Я восхитился — Яшка был явно готов к поединку! Передо мной была наглядная демонстрация двух разных оборонительных стратегий.

Казалось бы, овцебыки и северные олени — два арктических представителя отряда копытных, встречаясь с одними и теми же хищниками (обычно волками), должны были в процессе эволюции приобрести одинаковую тактику защиты. Но природа рассудила иначе. Тундровые олени ведут кочевой образ жизни, объединяясь в большие стада. Стадное существование позволяет им издалека заметить опасность и пуститься в бегство, а большое число потенциальных жертв часто вызывает растерянность у хищников.

Малоподвижные овцебыки не совершают значительных миграций, их стада редко превышают число в 10-20 зверей. Обладая мощным телосложением и рогами, они выбрали активную оборону. Самым впечатляющим тактическим маневром овцебыков является знаменитое «каре», когда взрослые самцы и самки встают бок о бок, заслоняя собой телят и молодых зверей. Описание и фотографии этого маневра можно встретить в изданиях многих полярных исследователей и зоологов. Встав в «каре», овцебыки подпускают противника на несколько десятков метров, затем из черной мохнатой стены молниеносно выскакивает один из самцов и, низко опустив голову, отгоняет непрошеного гостя, а затем вновь занимает место в строю сородичей. Такая тактика успешно работала против исконного врага — волка, но человеку с огнестрельным оружием она была только на руку. В XVIII — XIX веках в арктических районах североамериканского континента истребление овцебыков было поставлено на широкую ногу, и охота на них всегда считалась делом несложным и выгодным.

На берегу бухты Сомнительной

Моя летняя «резиденция» находится на кордоне в бухте Сомнительной, почти посередине вытянутого южного побережья острова. Когда-то здесь существовал военный аэродром и поселок, носивший романтическое название «Звездный», но к моменту моего появления бурная человеческая деятельность в бухте Сомнительной сошла на нет. Пустые дома, полуразрушенные казармы, несметное количество металлолома изменили пейзаж, и тем не менее место это оказалось в своем роде замечательным, В окрестностях Сомнительной в разные сезоны года обычными обитателями были все самые интересные виды островной фауны и в частности овцебыки... Несмотря на трудности, с которыми столкнулись овцебыки-первопоселенцы, им все же удалось приспособиться к местным условиям, и к 1990 голу их поголовье достигло ста зверей. Основная часть популяции по-прежнему придерживалась северо-западной части острова, однако постепенно овцебыки начали осваивать и новые территории. «Пионерами» были самцы, которые большую часть года проводят отдельно от самок с молодняком, объединяясь в маленькие группы. В своих странствиях самцы достигали новых обильных пастбищ на юге острова — и предгорья вблизи бухты Сомнительной были их излюбленным местом. Именно с этих «первооткрывателей» началось мое более близкое знакомство с овцебыками.

Издали стадо овцебыков похоже на черные пятна, разбросанные то тут, то там и медленно переметающиеся. Я долго размышлял, как сократить дистанцию до приемлемой для фотосъемки и непосредственных наблюдений. Некоторое время я по-пластунски елозил животом и локтями по пропитанному водой кочкарнику, чтобы тоскливо провожать взглядом вожделенных овцебыков, сотрясающих тундру своеобразным галопом. Пробежав два-три десятка метров, они останавливаются, настороженно косятся в твою сторону и вновь срываются в галоп, пока не окажутся на расстоянии метров в 200-300. Там они принимаются совершенно спокойно щипать траву, но это спокойствие лишь внешнее: регулярно бросаемые в твою сторону взгляды не оставляют сомнений, что все твои перемещения под контролем. Если есть желание вымокнуть сильнее, можно проползти еще сотню- . полторы метров и в очередной раз насладиться картиной убегающих овцебыков. Почему-то «каре», на которое я возлагал большие надежды, было не слишком популярным среди овцебыков бухты Сомнительной, и они предпочитали без лишней суеты убежать от назойливого зоолога. Возможно, им просто доставляло удовольствие слышать мои чертыхания по поводу намокшего рюкзака с фотоаппаратурой...

Позже я убедился, что овцебыки используют «каре» не столь часто, как я представлял себе из книг. Это происходило лишь в довольно многочисленных стадах, обычно — при быстром преследовании или когда путь животным преграждали скалы или озеро. Несколько раз овцебыки сбивались в плотную кучу, когда я неожиданно выходил на них, перевалив через вершину сопки. Именно благодаря нескольким таким случаям я обнаружил, что овцебыки проявляют куда меньше беспокойства и подпускают значительно ближе, если находятся ниже по склону. Эту особенность их поведения я неоднократно потом использовал как для собственных фотосъемок, так и при работе с иностранными кинооператорами.

Наблюдая за овцебыками бухты Сомнительной, я постепенно убеждался, что при отсутствии хищников и вне брачного сезона их жизнь проходит в относительном довольстве и однообразии. Главных занятий было два: пастьба и сон, причем условиям сна уделялось немалое внимание. Овцебыкам, облаченным в плотные шерстяные шубы, иногда было жарковато даже сравнительно прохладным арктическим летом. В безветренные июльские дни животные предпочитали дремать в тени скал и береговых склонов. Большой популярностью пользовались и снежники-перелетки, сохранившиеся на склонах гор. Сон у овцебыков не слишком чуткий, и мне не раз удавалось подойти к задремавшему одиночному зверю на 8-10 метров. Потревоженный бык вставал, некоторое время недоверчиво рассматривал пришельца заспанными глазками, а затем, если я не делал резких движении, начинал пощипывать траву, медленно удаляясь.

Среди старых самцов несколько раз попадались звери, чья реакция на мое внезапное появление была весьма агрессивной. Они принимались рыть копытом землю и, низко опустив голову, бодать ее лбом. При этом за острия изогнутых рогов цеплялась трава и мох, и я не мог удержаться от смеха при виде таких «украшений», несмотря на всю серьезность намерений их обладателя.

Продемонстрировав готовность к драке, овцебыки обычно все же отходили в сторону, реже — продолжали стоять на месте, чередуя агрессивные позы с пастьбой, и лишь однажды зверь стал приближаться ко мне. Метрах в десяти он вдруг упал на бок и стал лежа щипать траву, не сводя с меня внимательного взгляда. Я сидел в тени небольшого утеса и лихорадочно менял объективы на камере, когда овцебык встал и медленным, но твердым шагом двинулся ко мне снова. Выражение его глаз не предвещало ничего хорошего. Когда он оказался в пяти метрах, я вскочил в полный рост и замахал руками. Это произвело впечатление. Овцебык в нерешительности остановился, но бежать и не подумал. Так мы стояли почти с минуту, в течение которой я осознал, что на этот раз убегать, вероятно, придется мне, хотя непонятно — куда, так как утес, под которым мы находились, был слишком крут для незамедлительной ретировки... И тогда я чисто автоматически применил прием, до этого успешно отработанный на белых медведях: подобрал булыжник поувесистей и запустил в неприятеля. Первый же бросок достиг цели — камень попал в лохматый бок, и овцебык, высоко подпрыгнув, пустился наутек...

После этого происшествия я стал следить, чтобы при съемке овцебыков у меня всегда оставался путь к отступлению. Хотя со стороны овцебыки кажутся вполне добродушными и их характер не столь боевой, скажем, как у африканского буйвола, при близком контакте они все же не безопасны для человека, впрочем, как и любое другое крупное животное. На острове Врангеля пока не происходило несчастных случаев, связанных с овцебыками. Однако французский художник-анималист Патрик Вакулон, несколько сезонов работавший в Гренландии, рассказывал мне о неосторожном фотографе, подвергшемся атаке овцебыка. Фотограф остался в живых, но прежде его долго собирали по кусочкам...

Могу представить, что будет с человеком после одного удара рогами, потому что не раз наблюдал поединки самцов между собой. На короткой дистанции это, на первый взгляд, неуклюжее животное способно развивать удивительную скорость. Когда два разогнавшихся быка с громким стуком сталкиваются рогами, невольно поражаешься, что оба тут же не падают замертво. Но после недолгого противостояния с упертыми друг в друга лбами дуэлянты преспокойно расходились в стороны для разбега и следующего столкновения. Турнирные схватки быков происходят на протяжении всего года по разным причинам. В брачный сезон — с июля по сентябрь — самцы конкурируют за обладание гаремом, в другое время они могут просто испытывать силы друг друга. В таких «мужских забавах» часто заметен некоторый элемент игры. Я, например, наблюдал, как два молодых быка поочередно атаковали более старого, а тот принимал рогами их наскоки, быстро разворачиваясь корпусом то к одному, то к другому. Вообще, поединки овцебыков проходят вполне по-джентльменски: по установившимся традициям и без недозволенных приемов. Мне никогда не доводилось видеть, чтобы один из противников боднул другого в бок или иную уязвимую часть тела. Все удары приходились только в основание рогов на лбу.

Медведь против быка

Несмотря на то, что рога, помноженные на массу тела и скорость разбега, представляют собой грозное оружие, врангельским овцебыкам не приходится использовать его для защиты собственной жизни. Главный их враг — полярный волк — редкий гость на острове. За 70 лет волки лишь несколько раз перебирались сюда с Чукотки через скованный льдами пролив Лонга. В конце 1970-х годов на острове обосновалась целая стая, но сотрудники заповедника, обеспокоенные судьбой только что завезенных овцебыков, отстреляли хищников. Скорей всего, этот отстрел был излишним, так как волки предпочитали нападать на северных оленей. За время моей жизни на острове Врангеля появление волка было отмечено только один раз — в 1995 году. Этот зверь тоже охотился исключительно на оленей, а через год ушел через пролив. Но на острове Врангеля живет другой крупный, а если быть точнее — крупнейший на земном шаре хищник. Это белый медведь. Он здесь не просто обычен, а многочисленен, как ни в каком другом районе Арктики. И овцебык вполне мог бы быть его жертвой... Поскольку белый медведь — один из главных объектов моего профессионального любопытства, его взаимоотношения с овцебыками меня весьма интриговали...

Среди сообщений зоологов из разных районов Арктики мне никогда не попадались сведения о встрече белого медведя и овцебыка. Лишь в обзорах, посвященных питанию медведей, изредка упоминается, что нападение этого хищника на овцебыка вполне возможно, но если это и происходит, то исключительно редко. Куда больше информации я почерпнул из книг полярных путешественников и искателей приключений. Датчанин А. Педерсен, долгое время проживший в Гренландии, однажды обнаружил в желудке убитого медведя останки овцебыка. Позже один из эскимосов рассказывал ему о следах, по которым можно было определить, что медведь преследовал и даже нападал на овцебыка, однако тот успешно оборонялся. Британский натуралист Ричард Перри приводит в своей книге свидетельство охотника из Канадской Арктики, который по медвежьим следам вышел к полусъеденной туше овцебыка.

Правда, все эти факты только предполагали, но не доказывали возможность нападения белого медведя на овцебыков. Единственным источником, где описаны непосредственные наблюдения за охотой медведей на овцебыков, оказалась книга Фредерика Кука о его путешествии к Северному полюсу. Причем Кук пишет об этом как о самом заурядном явлении в Канадском Арктическом архипелаге, словно овцебык здесь более важная добыча для белых медведей, чем тюлени и другие морские животные. «В стране мускусного быка медведь стал нашим соперником и оспаривал наше право не только на охоту, но и на добычу... Мы ревновали медведя к овцебыку, который, как нам казалось, должен был целиком и полностью принадлежать человеку...» По словам Кука, он и его эскимосские спутники даже использовали охотившихся белых медведей как «загонщиков» при добыче овцебыков.

Признаться, сведения американского путешественника вызвали у меня большое сомнение. Если белые медведи действительно регулярно нападают на овцебыков, то почему после Кука никто не наблюдал и не описал такое нападение? Может быть, мест, где высока численность обоих видов, не так уж и много в Заполярье и исследователи просто не добрались до них? Действительно, тот же Патрик Вакулон говорил, что если вы находитесь в Гренландии и хотите посмотреть на овцебыков, то должны побывать в одной части этого громадного острова, но для того, чтобы увидеть в достаточном количестве медведей, надо перебраться чуть ли не в противоположный его конец. В таком случае сравнительно маленький остров Врангеля — идеальный полигон для подобного рода наблюдений, поскольку и те, и другие здесь обычны и многочисленны.

Однако, как оказалось, даже в столь благоприятных условиях встреча этих двух зверей — явление редкое. Овцебыки живут преимущественно во внугренних областях острова, в то время как медведи предпочитают льды и узкую полосу побережья. Иногда быки все же выходят на берег и даже на морской лед, вероятно, чтобы слизывать соль с торосов. Но это происходит чаще всего поздней весной и ранним летом, когда у медведей в разгаре охота на тюленей и они уходят далеко от острова. В свою очередь медведи редко появляются в глубине суши. Исключение составляют беременные самки, устраивающие берлоги на склонах сопок с поздней осени до весны. Они вполне могут оказаться вблизи стада овцебыков, но само физиологическое состояние вряд ли позволит им совершить рискованное нападение. По крайней мере, до сих пор такого не отмечалось. То же самое относится и к сезону, когда самки с медвежатами покидают зимние берлоги: они уходят во льды, где охотятся на недавно родившихся бельков кольчатой нерпы — безопасный и не слишком хлопотный способ прокормиться.

И все же мне удалось стать свидетелем встречи овцебыка с белым медведем! Это произошло во время моих осенних наблюдений за белыми медведями на мысе Блоссом, где почти ежегодно располагается лежбище моржей. Той осенью моржи не выходили на берег, так как отдыхали на льдах, которых в окрестных водах было предостаточно. Но на косе сохранилось множество останков моржей, погибших в предыдущие сезоны, и к ним регулярно приходили подкрепиться десяток медведей.

К тому времени я вместе с двумя французскими натуралистами уже почти две недели находился на мысе Блоссом. Мы пришли сюда на моторной лодке во время северного отжимного ветра, но уже на следующий день льды плотно сомкнулись у берега и выйти в море стало невозможно. Каждое утро я выходил на крыльцо с надеждой, что подвижка льдов приоткроет нам хотя бы узкий проход. Но тщетно... Устойчивый восточный ветер заблокировал мыс сплоченными крупнобитыми льдами до самого горизонта.

Этот матерый бык появился у дома ранним солнечным утром. Я увидел его, когда, зевая и потягиваясь, вышел открыть ставни. Он стоял в каких-то четырех метрах от крыльца, с видимым наслаждением почесывая лохматый бок о мачту радиоантенны. Верхушка мачты скрипела и покачивалась в такт его движениям. Распахнутая мною входная дверь привлекла его внимание. Он перестал чесаться, задумчиво посмотрел в мою сторону и медленно двинулся восвояси, оставив на мачте клочья линявшей шерсти. Ненадолго приостановившись у штабеля пустых бочек, овцебык спустился к краю лагуны и пошел к оконечности мыса. Что привлекло его там, для меня до сих пор остается загадкой. Но уж, конечно, не кости и шкуры погибших моржей, которые служили главной приманкой для белых медведей...

Овцебык уже несколько часов бродил по территории моржового лежбища, когда в километре от берега я заметил средних размеров медведя, идущего в ту же сторону. Он неторопливо перебирался со льдины на льдину, перепрыгивая через небольшие разводья и постепенно приближаясь к берегу. Время от времени он забирался на высокие ропаки и прислушивался к доносившемуся с юга реву моржей. В конце концов он вышел на косу и направился к лежбищу.

Я схватил бинокль и забрался на крышу дома, предвкушая уникальное зрелище. Медведь был не слишком упитан и явно проголодался. По мере приближения к скопищу моржовых останков он ускорял шаг, часто задирая голову повыше и принюхиваясь к лакомым запахам. Овцебык не видел медведя. Он стоял, низко опустив голову и, похоже, закусывал скудной прибрежной растительностью. Приблизившись метров на сорок, медведь оказался с подветренной стороны от быка и резко остановился, учуяв запах. Несколько мгновений он растерянно принюхивался. А когда овцебык, по-прежнему не замечая его, двинулся с места, медведь привстал на задних лапах, еще раз с силой втянул ноздрями воздух и вдруг со всех ног помчался наутек во льды. Ощутив под лапами знакомую поверхность льда, медведь успокоился и пошел тише. Перебираясь через высокие льдины, он часто оглядывался, но, не меняя направления, двигался прочь от берега и вскоре исчез среди торосов. Ничего не подозревавший овцебык вышел победителем из несостоявшейся схватки.

Я был разочарован, хотя заранее предвидел исход этой встречи. Было ясно, что медведь скорее испугается незнакомого запаха и грозного черного силуэта или же придет в недоумение при виде мохнатого движущегося существа, чем бросится в атаку.

Тем не менее, мясо овцебыка может входить в медвежий рацион. Овцебыки на острове гибнут от старости и болезней, а ни один уважающий себя медведь не пройдет мимо дармового мяса. Зимой 1991 года инспектора заповедника видели в центре острова медведя, кормившегося у туши овцебыка. Поскольку мясо было еще теплым, незамерзшим, вывод следовал однозначный: овцебык был убит этим медведем. Что ж, голод — не тетка, и в исключительных обстоятельствах может произойти и такое...

Напоследок

Когда я выбираюсь на «материк», меня часто спрашивают о судьбе овцебыков. Действительно, поток сообщений с острова Врангеля прервался уже через несколько лет после начала акклиматизации, когда число зверей не превышало нескольких десятков. О первых шагах овцебыков по острову много писал участник и вдохновитель этого проекта С.М. Успенский, но затем количество популярных публикаций пошло на убыль, а научные статьи известны только специалистам.

Поэтому спешу заверить всех интересующихся: на острове Врангеля овцебыки живут и процветают. Их поголовье уже превысило полтысячи, и теперь овцебык — самый обычный зверь, так что увидеть его там не составляет особого труда. Самое время приступать к логическому продолжению проекта: переселению части овцебыков в материковые тундры Чукотки с последующим одомашниванием и созданием овцебычьих ферм. Такой план давно разработан, но скорей всего, еще долго не будет реализован — нет денег. И пока чукотский овцебык остается островитянином...

Овцебыки удачно вписались в природу острова Врангеля. Ныне уже трудно представить без них склоны островных сопок. И когда в какой-нибудь речной долине я наталкиваюсь на этих древних зверей, меня не покидает ощущение, что за ближайшим камнем притаился пещерный лев, а в следующую минуту из-за горного склона, громко трубя и покачивая бивнями, выйдет стадо шерстистых мамонтов...

Анатолий Кочнев

о. Врангеля

Королевские слоны Таиланда в опасности. До недавнего времени привычно выглядели стада диких слонов, спокойно разгуливающих в джунглях. Но сегодня положение резко изменилось: вырубка лесов и многочисленные браконьеры заставляют этих животных покидать места обитания.

Прогнозы специалистов неутешительны: существует мнение, что полное исчезновение популяции слонов в Таиланде может произойти уже через 10 лет.

К счастью, у этих больших, но довольно беззащитных животных нашлись друзья. Они объединились в своеобразное общество, которое уже приступило к созданию первой в стране клиники для слонов. В так называемой слоновьей клинике недавно появились и первые пациенты — старые и больные слоны, а также те, что получили увечья от плохого с ними обращения или тяжелой работы. По убеждению главного ветеринарного врача этой лечебницы доктора Пресча Пхонгама, если бы слоны не попали сюда, их ожидала бы верная смерть.

Случаев жестокого обращения с животными, к сожалению, не становится меньше. Наоборот, их количество растет.

Так, владелец слона в небольшом поселке Таиланда в течение 20 лет держал его прикованным цепью к своему дому. Только вмешательство властей спасло бедное животное, которое отправили в зоопарк Бангкока.

— Сначала мы подлечим его, обеспечим регулярное питание, а затем научим ходить — ведь он отвык от этого за долгие годы, — сказал директор зоопарка Алонгкорн Махантаноп. — Позже планируем отправить его в национальный парк, где он сможет наслаждаться свободой и радовать всех, кто приходит в парк, особенно детей.

Любовь многих тайцев к слонам вполне понятна. С давних пор слон являлся символом Таиланда, и до 1917 года его изображение красовалось в центре государственного флага страны. Слон традиционно занимал значительное место в тайской культуре.

Многие века слоны заменяли крестьянам современные бульдозеры и тракторы, без устали работая по расчистке джунглей. К сожалению, прогресс сделал этих добродушных и доверчивых трудяг практически ненужными в промышленно развитом Таиланде. Существует и другая проблема: рост населения ведет к стремительной вырубке лесов, строительству новых дорог и городов. Обострилась и проблема браконьерства: за последние пять лет было убито более 90 слонов. В результате — если в 1976 году популяция слонов насчитывала около 20 тысяч особей, то сейчас их не более 5 тысяч. Ежегодно количество животных сокращается на 2 — 5 процентов, и недалек тот день, когда их можно будет увидеть только в книгах или кинофильмах.

По сообщению специалиста по слонам Лондонского зоологического общества Александры Диксон, на воле осталось около 35 000 слонов, большая часть которых находится в Индии.

«Ситуация в Азии вызывает серьезное беспокойство в связи с разрушением естественной среды обитания слонов, что представляет собой необратимый процесс», — отмечает Александра Диксон.

Таиландский биолог и ученый Маттана Срикаджанг полностью согласна с этим мнением. В настоящее время в Таиланде 47 заповедников, но они слишком малы, чтобы животные чувствовали себя как в родных джунглях.

Есть и еще один аспект этой сложной ситуации. Несмотря на то, что в 1989 году в Таиланде был введен запрет на лесозаготовки, крестьяне продолжают делать это нелегально, используя слонов. Разведение их — дело дорогостоящее, и владельцы слонов всячески стремятся не допустить беременности у самок. Их используют только как рабочую силу в течение многих лет.

Несколько лет назад была создана Ассоциация друзей азиатского слона, объединившая более 140 человек.

Ассоциацией при поддержке Организации лесной промышленности планируется построить первую в мире большую клинику для слонов. В ней будут обеспечивать кормом больных и стареющих слонов. Специальный исследовательский центр займется проблемой сохранения этих животных.

Несутся неиссякающим потоком чистенькие и блестящие «тойотки», «ниссанчики», микрофургоны с рекламой «Поккари», бледного напитка с неопределенным вкусом, грузовики и автобусы. Из аэропорта Нарита они стекаются к городу по гладкой серой автостраде, упрятанной в коридор плотных шумозащитных щитов. Но внешняя хмурость «Восточной столицы» — а именно так переводится имя Токио — улетучивается как утренний туман на горе Фудзияма, едва оказываешься в городском чреве.

Внутреннее обустройство японской столицы может служить образцом цивилизованной рациональности и воплощением присущего японцам принципа «совершенству нет предела»: каждый метр драгоценной площади ухожен и вычищен с поразительной тщательностью. Грязных автомобилей я лично не видел, видимо, им просто не в чем вымазаться, даже когда идет дождь или снег. Улицы нешироки, идеально приспособлены для движения — левостороннего, в отличие от нашего, — и в большинстве своем располагаются они так, что в случае возникновения пробки в одном месте ее можно объехать. Помогают в этом электронные зеленые табло над дорогой со схемами близлежащих кварталов. На них автоматически высвечиваются те участки, на которых образуются заторы: сначала желтым цветом, а затем по мере накопления машин — красным.

Хорошая вещь машина, но город   поймешь   только,   если   ходишь пешком. Я брожу среди разношерстной толпы по самому центру Токио — району Синдзюку. В отличие от других азиатских столиц облик токийской толпы куда более либерален и красочен. Вскидываю видеокамеру — две девчушки тут же кидаются в кадр и с улыбками позируют, растопыривая пальцы на руках в виде знака победы «V». В толпе выделяется парень с нахимиченными волосами орехового цвета и матерчатой повязкой на лбу. В яркой шелковой рубахе, мешком свисающей с пояса брюк, он переходит улицу и независимо попивает из баночки консервированный зеленый чай. Под ногами у прохожих путаются чистенькие школьники с ранцами за спинами. Среди японок в толпе попадаются абсолютные блондинки, естественно, искусственно окрашенные; как ни странно, но белые или соломенные волосы им весьма к лицу.

Синдзюку — подходящее место для ротозейства. Чудеса современной архитектуры в центре Токио хотя и поражают воображение, но в той же степени, что и в других современных мегаполисах мира. Но есть и чисто японское — непонятные чужеземцам гигантских размеров письмена, навороченные на рекламных щитах, на стенах зданий от земли до крыши, на витринах, да такие яркие, что, кажется, японцы сами любуются своим письмом. А письмо-то не простое: самые сложные среди прочих знаки — заимствованные когда-то в Китае иероглифы. От них произошли витиеватые буквы попроще для национальной слоговой азбуки «хирагана», а совсем простые угловатые значки используются для записи слов, заимствованных из иностранных языков, и называются «катакана». Вот и приходится японцам, чтобы быть грамотными, освоить две азбуки по 50 знаков каждая и еще, как минимум, три тысячи китайских иероглифов!

Знаки всех этих трех мастей нависают, танцуют, мигают над городом, вроде как зовут куда-то, пытаются докричаться до умов людей. Они нацелены на привлечение покупателей в магазины и кричат в унисон одно и то же: «видео!», «телевизоры!», «часы!», «костюмы!», «радзикасэ!» — искаженное на японский манер сокращение «радио с кассетным магнитофоном». Рядом проценты, которые указывают, на сколько снижена на данный момент цена.

На белом угловом здании — гигантский телеэкран «Панасоник», на котором Эрика Клэптона с гитарой беззвучно сменяют акробаты на легких мотоциклах, реклама соевого соуса и пива «Асахи». Я запрыгиваю на эскалатор, ведущий вниз, и оказываюсь в подземном городе под Синдзюку. Всюду слоновая кость из пластика, зеркальные колонны, плакатики с героями модных подростковых комиксов и рекламой, расходящиеся во все стороны коридоры и перекрестки, естественно, только для пешеходов. Прямо под землей можно недорого отовариться в одежных лавках. В них нет дверей — все открыто и максимально бросается в глаза. Цены — не выше европейских. Один из коридоров выводит меня к подземному супермаркету — это тоже целый город, царство, вселенная съестного.

Наступление вечера на Синд-зюку выражается лишь в изменении цвета неба, а улицы становятся еще более ослепительными, чем днем. Три системы японской письменности на стенах и окнах начинают светиться всеми возможными способами в неистовом состязании друг с другом.

Время ужинать. С этим проблем нет — хочешь дорогие рестораны, хочешь кафе европейского типа со светлым пивком, хочешь миску лапши в харчевне — пожалуйста! Но настоящая Япония, настоящий дух японских улиц, пожалуй, царит в маленьких закусочных, прозванных нашими, попавшими в Японию, соотечественниками «сусичные» по подобию «сосисочных» и «пирожковых», но от названия традиционного японского кушанья «суси».

«Сусия», как на самом деле зовутся такие заведения по-японски, представляла собой совсем крохотное помещение. В центре установлена кольцевая стойка, внутри которой стоит пара молодцов в белых кимоно. Каждый из них берет в левую руку горсть сваренного на пару риса, сжимает ее, вылепляя продолговатый комочек. Пальцем правой руки смазывает комок с одной стороны острой ярко-зеленой пастой «васаби», замешанной из молотых листьев хрена, а сверху на нее накладывает тонкий ломтик совершенно сырой, но абсолютно свежей морской рыбы, ошпаренной королевской креветки или кальмара. Все — суси готово. Этакий рыбный бутерброд на рисе.

Парни в кимоно проделывают все это с огромной быстротой еле уловимыми автоматическими движениями и укладывают по два кусочка суси на маленькие тарелочки, выставляют их на конвейер, движущийся по кругу стойки. Посетители сидят с внешней ее стороны на круглых, как в баре, стульчиках и выбирают тарелочки с суси.

Глядя на остальных, я беру одну из тарелочек, замечая, что их тут несколько видов с разными орнаментами. На некоторых тарелочках, движущихся по конвейеру, вместо кушанья поставлены картонные цилиндрики или иные предметы с выведенными на них цифрами 100, 200, 300. Несложно догадаться, что это цена. То есть, если на тарелке, скажем, с голубой каемочкой замечаешь цилиндр с цифрой 100, то это значит, что на всех таких же тарелочках два кусочка суси стоят 100 йен. Естественно, чем дороже, тем вкуснее и ценнее рыба.

Устраиваясь на стульчике, я беру проезжающую мимо тарелочку, вынимаю из стоящего рядом стаканчика одноразовые деревянные «хаси» — палочки для еды в бумажной упаковке. Приправив суси несколькими каплями соевого соуса из пластмассового кувшинчика, поддеваю палочками кусочек и отправляю целиком в рот. Вкус риса, напоминающий горчицу васаби, соевого соуса и свежей рыбы сливается в гармонии. Тут начинаешь понимать, что вызывающий у многих неприязнь рыбный запах появляется у рыбы только в вареном или жареном виде. Свежая же или, грубо говоря, сырая, но тонким ломтиком, в меру сдобренная соевым соусом, она имеет необычайно нежный аромат и вкус, значительно превосходя рыбу, скажем, засоленную. Кстати, соленая семга, по сути, ведь тоже сырая, да еще и пролежавшая какое-то время. А для суси берутся продукты моря «самой первой свежести»!

Съев одну порцию, другую, я, как и все, складываю пустые тарелочки рядом с собой — потом их подсчитают и вычислят сумму денег за трапезу. Опытные сусиеды рекомендуют следить, чтобы сосед за стойкой случайно не подложил свою пустую тарелку к вам. Говорят, такое тоже может случиться. Впрочем, все будет зависеть от количества выпитого вами сакэ — подогретой рисовой водки крепостью до двадцати градусов. Надо сказать, что именно к суси из рыбы этот старинный напиток подходит как нельзя кстати. И именно в горячем виде.

Перепробовав все виды угощений, двигавшихся по конвейеру, из краника под ним я налил в керамический стакан заваренный зеленый чай и подозвал сновавшего вокруг детину. Тот подсчитал пустые тарелочки и крикнул кассирше у входа сумму. Я расплатился — ужин обошелся в 1500 йен, то есть около 15 долларов. По местным меркам очень дешево.

…Улицу Гиндза называют Пятым авеню Токио. Дословно ее название переводится как «монетный двор». Он тут когда-то и располагался. Двор был построен сегуном Токугава примерно 400 лет назад. Теперь монеты на Гиндзе не чеканят, но через нее ежедневно проходят гигантские суммы денег. Именно на ней в шикарных магазинах больше всего раскошеливаются сами японцы и иностранные туристы.

Магазин игрушек на Гиндзе — пещерный замок, где нет ни прилавков, ни продавцов. Игрушечные машинки, динозаврики, наклейки, видеокассеты заполняют лабиринты пещеры, дети набирают понравившееся, а родители при выходе расплачиваются в кассе, и их глаза тут же округляются, когда перед ними появляется счет.

Токийцы непременно советовали мне сходить в храм «Мэйдзи дзингу». Храмовый комплекс оказался тихим уголком природы и изящной старины в современном мегаполисе.

Каменный колодец, до краев наполненный чистейшей водой, под деревянной крышей. По краям лежит дюжина круглых бамбуковых черпачков с длинными и тонкими рукоятками. Входя в святое место, следует ополоснуть рот для слов молитвы и руки для очищения от грязи. Для иностранных туристов эта церемония — просто экзотическая забава. Японцы у колодца бесконечно серьезны.

Следующий шаг — надо оставить в храме деревянную табличку с пожеланиями. Например, счастья своим близким или удачи в бизнесе. На специальных стендах вывешены тысячи таких табличек — на японском, английском, французском, немецком языках, с изображениями белых собак и символизирующих благополучие кошечек. В киоске неподалеку девчушка продает чистые таблички для пожеланий по 1000 йен и колокольчики в форме опять-таки кошек.

Всяческие изображения этих милых домашних животных, которым в старину японцы обрубали для эстетики хвосты, можно встретить где угодно. В одном из токийских ресторанчиков в прихожей под потолком висела красочная кукла: кошечка с поднятой вверх лапкой. Хозяин харчевни, заметив мой интерес к этому украшению, рассказал вот что:

— Знаете, почему это здесь висит? У нас считается, что, помахивая своей лапой, кошка как бы зовет в дом «о-канэ» — деньги. А значит, будет достаток.

К алтарю храма Мэйдзи дзингу — гигантскому кругу со схемой магических знаков — не подойти: выложенная каменными плитами площадь отделяет его от паломников. Те стоят под навесом черепичной крыши по другую сторону и бросают горсти монет в покрытые решетками ящики в форме большого мангала для шашлыков. Потом громко хлопают в ладоши. Храм относится к традиционной японской религии синто и построен в честь возведенного в ранг божества реального исторического лица — императора Мэйдзи. Именно ему Япония обязана своим процветанием: в 1868 году он начал знаменитые реформы и открыл в мир двери своей страны-отшельника, но внешняя его политика, мягко говоря, не способствовала миру и взаимопониманию с соседями.

Теперь же в святыне Мэйдзи царит полное умиротворение. Вокруг неторопливо расхаживают молодые монахи в белых одеяниях — рубахах и широченных, похожих на юбки, расклешенных штанах. Во дворе тихо змейкой движется процессия, по виду и выражениям лиц ее участников напоминающая похороны. На деле же — это свадьба, ритуал торжественный, важный, а потому без песен и плясок. Во главе процессии идет распорядитель, он облачен в черную форму, в фуражке, в белых перчатках и с желтой повязкой на левой руке. Затем следуют, тяжело передвигая увесистые черные сандалии-колодки на ногах, двое — с виду ученые мужи в белых халатах и с вытянутой деревянной табличкой в правой руке каждого. Глядя им в пятки, вослед семенят ножками две маленькие женщины, к белым нарядам которых добавлена некоторая пестрота, и уже за ними узнаваемы невеста в сложнейшем головном уборе, еще более навороченном, чем у католической монашки, и жених. Его кимоно (буквально — одеяние) черно как крылья ворона. В конце концов процессия чинно уселась на приготовленные ряды стульев и принялась так долго фотографироваться, что мне надоело ждать, что будет дальше, и я решил, что время дороже.

А отправился я в район Аса-куса, который считается в Токио местом, в наибольшей мере сохранившим черты японской столицы прошлых веков. Знаменит он крупным буддийским храмом Сэнсодзи, который был построен в VII веке в честь богини милосердия Каннон — то есть бодхисатвы по имени «Видящая звуки», которая в Китае — также в женской ипостаси — зовется Гуаньинь, а в Индии известна как Авалокитешвара. Правда это или нет, но рассказывают, что в старину море заливало все вокруг, кроме островка с холмом, на котором была деревня Асакуса-нори. Ее жители собирали отменную морскую капусту, и однажды какой-то рыбак вытянул из моря в сетях крошечную золотую статуэтку богини Каннон. На том месте построили храм. Говорят, что статуэтка до сих пор хранится где-то внутри, но в наше время никто ее уже не видел.

Массивные ворота на входе в храм украшены под черепичной крышей огромным — размером с двухэтажный дом — красным фонарем из бумаги. На фонаре гигантской кистью каллиграфа выведены два черных иероглифа — «Ворота грома». Проходя под ними, должна содрогнуться всякая нечисть. Крытая аллея из лавок с дешевыми сувенирами для туристов и красочными бумажными фонариками ведет отсюда во двор храма с многоярусными пагодами и просторными павильонами. Еще одни ворота увешаны двумя «варадзи» — гигантскими соломенными сандалиями по 4,5 тонны каждая. Предназначены они для Нио — грозных стражей врат.

Посреди двора установлена бронзовая курильница благовоний. Входящие в храм покупают пучок сандаловых палочек, оборачивают их квадратиком папиросной бумаги с буддийскими свастиками, на которой пишут свои пожелания и просьбы к небу, зажигают у специальной урны и втыкают в песок, насыпанный в курильницу. Сизый дым от благовоний рукой навевают себе на голову и одежду ради очищения. Затем можно подняться по ступеням к главному павильону богини Каннон, бросить в «мангал» горсть мелочи и полюбоваться росписью на потолке — почти живыми драконами и феями-небожительницами в облаках.

По воскресеньям токийцы посещают парки и святые места. Молодежь же непременно должна потусоваться. Мне порекомендовали парк Йойоги, который сам по себе ничего особенного не представляет. В обычный день недели. Но в выходной день движение по дорогам парка для автомашин перекрывается и под вечер туда съезжаются на роликовых коньках, велосипедах или приходят пешком тысячи школьников и студентов. Йойоги превращается в царство рок-н-ролла.

С пешеходного мостика, откуда видно здание японской телерадиокорпорации Эн-Эйч-Кей, я оглядел сверху уходящую под горизонт прямую асфальтированную дорогу, вдоль которой друг напротив друга пестрые группы ребят расставляли гигантские колонки, рассовывали провода гитар, микрофонов и синтезаторов по гнездам усилителей. Возле каждой такой команды скучивались поклонники. Минут через тридцать весь парк уже слился в единый рок-н-ролльный энергетический поток.

Японские школьницы от восхищения музыкой склонны поднимать мышиный писк. Он волнами проносился над танцующими кучками людей. Совершенно синхронно около 30 девочек взмахивали волосами и резко обрушивал и головы вниз в такт жизнеутверждающей долбежке металлической группы ребят в черных кожаных куртках. Яркими светофорами полыхали их длиннющие локоны красного, желтого, синего цветов и всевозможных оттенков. Рядом присоседились запачканные краской панки, подкатившие на таком же запачканном лимузине. Довольные собой и, кажется, не обращавшие ни малейшего внимания на зрителей, они выпиливали разорванные в лоскуты аккорды из гитарных жил и сами же выплясывали под них, прыгая и высоко задирая то одну, то другую ногу. Напротив чудачились хард-роковые парни, ряженые в цветные дамские платья, где-то надрывался раскосый двойник Элвиса Пресли, и каждый мог найти то, что ему по душе, купить компакт-диск, кассету или просто вдоволь и бесплатно нахлебаться децибелов на целую неделю.

Японцы рассказывают, что такие тусовки или «хокотэн», то есть «пешеходный рай», стали появляться в Токио по воскресеньям в середине 70-х годов в районе Харадзкжу. Поначалу целомудренных старших японцев коробило появление по-соседству с тихим храмом Мэйдзи дзингу танцующих на иностранный манер молодых людей, и полиция их слегка гоняла. Но поскольку по законам такой род развлечений не запрещался, группы ряженых рок-н-ролльщиков стали расти даже не как грибы после дождя, а что еще быстрее, в понимании японцев — как ростки бамбука — «такэноко».

— Для чего вы приходите сюда? — пытаясь перекричать грохот из ближайшей дюжины колонок, полюбопытствовал я у взмыленной группы школьниц на роликовых коньках, попивавших во время передышки из банок кока-колу.

Те переглянулись, перекричали друг другу на ухо мой вопрос, и одна из них, что поучтивее, отбросила на затылок алый локон волос, вежливо прикрыла рукой рот и с визгом выпалила:

— Да потому, что в школе такая скука!

...Наступает новая неделя, и жизнь в «пешеходном раю» входит в обычное течение. В стабильной недвижности взирает на город гигантский комплекс — дворец императора Японии. Его окружают крепостные стены из камня, привезенного когда-то на баржах из далекой префектуры Хиого, и каналы.

По их берегам совершают утренние пробежки любители физкультуры, успевая еще полюбоваться, как по воде плывут белые лебеди и плещутся карпы.

Токио

Иван Захарченко

В январе этого года наша группа учащихся, приехавшая в Америку по обмену, на месяц отправилась в штат Юта: учиться в американских школах и знакомиться с чужой культурой. Но я больше всего мечтала узнать как можно больше о народе навахо.

Резервация индейского племени навахо располагается на плато Колорадо и простирается с северо-запада штата Нью-Мексико до северо-восточной Аризоны и юго-восточной Юты; своей северной частью она захватывает юг штата Юта. На землях, занимаемых резервацией, живут 210 000 человек.

Этнографы относят навахо к группе индейских племен атапасков. В эти места они перекочевали с севера. У оседлых индейцев пуэбло научились ткацкому ремеслу и достигли в нем таких успехов, что сейчас ткани навахо славятся по всей стране. Испанцы познакомили их с лошадьми, овцами и козами, и теперь навахо великолепные скотоводы и замечательные ковбои.

В начале XIX века индейцы навахо были окружены войсками Штатов. Их держали в Форт-Самнере на востоке штата Нью-Мексико. А когда позволили вернуться на родные земли, то оказалось, что вернулись они уже в резервацию. Но тем не менее навахо — одно из немногих племен, которому вообще удалось вернуться на священную для них землю. Теперь навахо считают, что их страна — территория резервации, ограниченная четырьмя священными горами, — оберегает и охраняет их. Только там они могут жить, продолжая свой род.

Остается добавить, что среди «индейских наций» (термин официальный) навахо — самая процветающая. И очень заботящаяся о сохранении своей культуры.

Мы не знали, кто нас будет встречать в Солт-Лейк-Сити. Я вышла в зал аэропорта первой и сразу же натолкнулась на смуглого, низкорослого пожилого мужчину с раскосыми глазами. Рядом стоял еще один, помоложе. Оба они были в белых рубашках и костюмах, с современными короткими стрижками. Это, как оказалось, и были встречающие нас навахо: Джим Дэнди и Клайтон Лонг.

— Здравствуйте! Вы из России? Добро пожаловать в Америку! Вы очень устали? — наперебой спрашивали они.

Я машинально отвечала, чуть разочарованно отмечая, что они не похожи на индейцев из фильмов. Но все же заметила, что старший — Джим Дэнди, довольно плохо говорил по-английски, а когда подошла наша руководительница, с которой Джим был давно знаком, он отрывисто произнес:

— Йата-хе!

— Здравствуйте! Рада вас видеть, — ответила руководительница.

— Что он вам сказал? — спросили мы.

— Он сказал «здравствуйте» на языке навахо. Джим плохо знает английский, так как вся его семья говорит дома только на своем языке.

Мы дружно потащили свой скарб к машинам индейцев (сочетание индейцев с машинами меня тогда очень удивляло). Я и еще несколько ребят забрались в машину Джима, обменявшись несколькими словами с его женой, тоже индеанкой, сидящей за рулем. Наш путь лежал в южную Юту, где нас предполагалось расселить по семьям мормонов'.

Как только мы тронулись, Джим включил громкую музыку с четко отбиваемым ритмом и отрывистыми криками. Я решилась спросить:

— Что это за музыка? — Это наша национальная музыка! — ответил Джим. — А вот это поет мой сын, слышите? — и сделав погромче, начал подпевать.

Как я ни уважала отцовское чувство гордости за сына, я не могла различить голос незнакомого мне человека среди стольких голосов.

— Неплохо, правда? — добавил Джим. Он начал объяснять что-то про церемонию, на которой поется эта песня, но мы ничего не поняли, поскольку он все время перескакивал с английского на навахо, и мы только кивали в ответ.

Машина быстро мчалась к месту назначения. Вопросы просто лезли из нас сами собой, и мы торопливо начали выспрашивать, как появились навахо и какие у них существуют церемонии. Индейцы еще не очень нам доверяли и отшучивались. Наконец Джим принял серьезный вид:

— Церемонии? Да. Мы едим кукурузу.

— Кукурузу?

— Да, — ответил Джим. — Плоды кукурузы символизируют силы Неба и Земли. Земля дала плодам кукурузы питательные вещества, а Отец-Небо — цвет и воздух.

И больше ничего об обычаях навахо он не сказал. Зато мы узнали, что он с женой живет в Блендинге (полчаса езды от городка Монтиселло, где предстояло жить нам), работает в Управлении образования округа Сан-Хуан, владеет несколькими индейскими языками — хопи, юта и навахо — и потому его должность — «инспектор по диагностике национального образования». Джим ездит по школам своего округа, где учатся индейские дети, и проверяет, насколько те знают язык своего народа, насколько включены в традиционную культуру. А раньше Джим занимался национальной борьбой и работал тренером в школе. Нас удивило, что Джим живет не в резервации.

— А следуете ли вы своим обычаям, живя вне резервации? — спросили мы.

— Да. Мы часто ездим на церемонии в резервацию к своим детям. Нам вовсе не мешает то, что мы просто американские граждане. Мы знаем, кто мы на самом деле.

Пришел долгожданный конец недели. Мы собирались в Долину статуй. Все утро Майкл, отец мормонского семейства, в котором я жила, повторял про какие-то «четыре угла», упирая на то, что сегодня я увижу сразу четыре штата. Но так и не объяснил, при чем здесь углы.

Мы — Майкл с семьей и я — выехали из Монтиселло, пересекли реку Сан-Хуан и задержались у города Мексикан-Хэт (Мексиканская Шляпа), чтобы посмотреть на скалу, название которой дало имя этому городу. Скала действительно была похожа на перевернутое сомбреро, лежащее на колонообразном основании.

По пути стали появляться вывески с непонятными нам надписями на языке навахо: буквы латинские, только с добавлением значков сбоку и сверху. Вдруг машина резко затормозила: в трех метрах от нас дорогу переходило стадо овец, конвоируемое дворнягой. Смуглая пожилая женщина шла позади овец, не спеша и будто не замечая машин. На ней была длинная в складку юбка, цветная блузка и несколько украшений из бирюзы, кожи и перьев.

Мы подъехали к небольшому поселку: несколько стандартных домиков, разбросанных на близком расстоянии друг от друга, и глиняные жилища-хоганы, похожие на перевернутые чаши, стояли на пустынной территории. О материальной обеспеченности хозяев можно было судить по количеству машин во дворе.

Машина свернула на каменистую дорогу, ведущую к крайним домам поселка. Поднялись тучи красной пыли, откуда-то выскочили собаки и с лаем побежали за машиной. Проехав два хогана, мы остановились у какого-то свежевыкрашенного фургона. Белые занавески на окнах были плотно задернуты, дверь закрыта, а на бельевой веревке висела сохнущая одежда. У соседнего дома плохо одетые индейские дети гоняли в пыли мяч, не обращая на нас внимания.

Майкл постучал в дверь фургона. Открылось окно, и на вежливый вопрос Майкла: «В какой из хоганов можно пройти иностранным гостям?» чья-то смуглая рука указала на дальнее строение. Окно захлопнулось до того, как мы успели поблагодарить за помощь.

Из этого хогана в тот момент выходили трое мужчин с длинными волосами, завязанными в хвосты, в широкополых шляпах и современной одежде. За ними появилась не очень молодая, полноватая женщина в очках, одетая в национальную цветную блузу и брюки.

— Здравствуйте, это наши гости из России... — начал Майкл.

Она, словно не понимая, смотрела на нас и испуганно улыбалась.

— Можно войти?

— Да, можно, конечно. Входите пожалуйста, — тихо сказала хозяйка, показывая рукой на дверь глиняного жилища.

Войдя, мы убедились, что сделано оно не из глины. Стены были сложены из бревен так, что у дома не было углов. Пол земляной, посередине — небольшая печка, похожая на нашу буржуйку, труба которой выходила на улицу через отверстие в крыше.

У стены напротив двери стояло какое-то деревянное сооружение.

— Это ткацкий станок. Настоящие наши ковры ткут вручную. Если моя мать придет сюда, она покажет, как навахо работают на станке, — говорила индеанка, выговаривая английские слова как бы по слогам.

Сразу как мы вошли, индеанка и Майкл с семьей направились влево, а я вправо — чтобы не толпиться.

— Стойте, — вежливо сказала индеанка. — В хогане нужно ходить вот так. — Она прошла от двери слева направо, по часовой стрелке. — Как солнце: с востока на запад, — добавила она и указала рукой на луч солнца, проникавший через отверстие в крыше.

Я спросила:

— А откуда вы знаете, где восток и где запад? И почему так странно уложены бревна? Словно переплетены...

Индеанка улыбнулась, простив, видимо, мое незнание, и ответила:

— Вход в хоган всегда направлен на восток. А бревна... Так мать носит и оберегает ребенка, — и сложив пальцы рук, индеанка покачала ими перед собой.

Дверь тихо отворилась, и вошла старая женщина. Это была мать хозяйки. Дочь тихо сказала ей что-то на языке навахо и показала на нас. Старушка достала невзрачный коврик и, сложив его пополам, постелила на землю и села перед станком.

Соблазн сфотографировать старую индеанку за станком был велик, и мы попросили ее об этом. Тихим голосом, не поворачивая головы, она ответила, что можно. Стараясь не делать резких движений, я щелкнула фотоаппаратом и присела на корточки рядом со станком, чтобы наблюдать за тем, как она своими быстрыми пальцами продевает между планками нить за нитью и укладывает их гребешком. На наших глазах появлялись первые сантиметры навахского ковра с геометрическими узорами, значение которых индейцы не раскрывают.

Все люди в хогане притихли, словно боясь спугнуть дикого зверя...

Вдруг старая индеанка, видимо, привыкнув к нашему присутствию, отложила работу, достала из коробки пучок сухой травы, моток коричневых шерстяных ниток и попросила Майкла отрезать нить нужной длины. Взяв отрезанную нить, индеанка подозвала меня. Я не без робости подошла; старушка внушала мне доверие и симпатию. Она усадила меня перед собой и распустила мне волосы. Затем начала аккуратно расчесывать их твердым пучком сухой травы.

— Это традиционная расческа навахо из специальной травы. Она мягко расчесывает волосы, не давая им сечься и выпадать, делая их здоровыми, — сказала дочь индеанки, и мне это напомнило родную рекламу шампуня. — Моя мать собирается сделать вам национальную прическу навахо. Это большая честь, если в доме навахо хозяева сами делают гостю нашу прическу.

В хогане стояла тишина, только старая индейская женщина тихо напевала что-то на языке навахо, медленно раскачиваясь и расчесывая меня. Меня овевал дух таинственной древности. И я чуть не уснула под убаюкивающие звуки навахской песни. Индеанка завязала мои волосы в хвост, затем сложила в несколько раз, насколько позволяла длина, и получившийся пучок перевязала посередине. Получилось нечто вроде вертикального банта. Когда индеанка закончила работу, она дотронулась до моих волос и, улыбаясь, что-то сказала.

— Она говорит, что сейчас редко кто из подростков отращивает волосы, — перевела дочь.

Мы поблагодарили за гостеприимство. Майкл незаметно положил несколько долларов в какую-то коробку. Добровольная плата за посещение хогана...

Сны и Великий дух

Пыльная грунтовая дорога привела нас к здешней достопримечательности — «Памятнику четырех углов» — каменному помосту с флагами четырех штатов и нации навахо: здесь сходятся границы Аризоны, Нью-Мексико, Юты и Колорадо. Памятник был поставлен американскими геодезистами в 1868 году.

Мы взошли на гранитный помост, чтобы походить по бронзовым пластинам с названиями и печатями штатов. В камне была вытесана надпись: «Здесь на свободе под Богом сходятся четыре штата».

Рядом располагались лавочки с сувенирами. В одной висели странные круги, внутри которых была паутина из лески и бисера, к кружкам были прикреплены кожаные ремешки с бусинками и перьями.

Я вопросительно посмотрела на хозяйку лавки, грузную индеанку.

— Это ловушка для снов, — сказала индеанка. — Ее нужно повесить у окна или в изголовье кровати. Плохие сны попадутся в паутину, а молитвенные бусинки сожгут их. Хорошие же сны будут проходить через центральное отверстие, и их остатки осядут на перьях, как капли росы, которые утром испарятся, уйдя к Великому духу, — объясняла она воодушевленно, и я, заинтригованная этой сложной системой, купила такую штуку. И теперь мой покой оберегает индейская лопушка для снов.

Бобби из клана Чи

В Монтиселло мы познакомились с одной белой женщиной, отец которой был когда-то связан со старыми навахо. Бобби Сатлемар, бывшая учительница, живет на границе штата Юта и Колорадо. Там расположено несколько акров ее земли — ферма, где се муж пестует скаковых лошадей.

Мы побывали у Бобби в гостях. И после долгой прогулки верхом попросили рассказать про ее отца и обычаи индейцев навахо, которые она знает.

— Мой отец прошел церемонию усыновления и был принят в племя навахо. Племя делится на кланы, и его приняли в клан Чи.

Члены клана не могли сочетаться браком с людьми своего же клана. И когда девушка выходила замуж, ее мать обязательно привязывала к платью колокольчики: их звон предупреждал зятя о ее появлении — им нельзя было разговаривать друг с другом никогда. Этот обычай сейчас, правда, ушел. Мужчины-навахо очень уважали моего отца и потому удостоили его чести быть принятым в клан. Отец руководил ими, когда случались лесные пожары, он уважал их и обращался с ними очень хорошо. Он говорил, что навахо храбрые люди и хорошие работники. И еще отец говорил, что 50 лет назад навахо были очень стойкими и никогда не жаловались на холод, зной или тяжелую работу. Сегодня они, к сожалению, стали очень похожими на нас, «осовременились», да к тому же страдают алкоголизмом.

И ныне некоторые придерживаются старых традиций, например — расчесывание волос друг другу; женщины до сих пор стригут волосы, только когда кто-нибудь из родных умирает. У навахо по обычаю финансовыми вопросами семьи занимаются женщины, они же ведут дела семьи, распоряжаются овцами. Самая старшая женщина в семье носит больше всего драгоценностей — это подчеркивает ее авторитет.

На особых церемониях детей нарекают именами, известными только в семье. Затем уже дается имя, которым человек пользуется в обычной жизни.

А знаете, кто такие шифровальщики навахо, о которых стало известно после второй мировой войны? Мы ими восхищаемся и очень их уважаем. В войну на Тихоокеанском фронте японцы часто перехватывали странные сообщения — и на суше и на море. Эти сообщения понимала только специальная группа американских войск — Navajo Code Talkers» — группа солдат-навахо, общающихся на своем языке. А уж в Японии и в Германии никто его не знал. Этот язык трудно выучить, так как он очень сложный, шифр оказался непробиваемым. Никто, кроме солдат-навахо из морской пехоты, не мог посылать или получать такие сообщения. Это во многом приблизило победу: ведь перехватить чужие переговоры иной раз важнее, чем разгромить целую дивизию.

Школьный хоган

В один из дней до нас дошли сведения, что в школе поселка Монью-мент-Велли состоятся танцы. За нами заехал Клайтон Лонг, который встречал нас в аэропорту, и повез по уже знакомым шоссе.

Индейская школа находилась в Долине статуй. То, что нас пустили туда, было редчайшим событием: про это место, наверное, можно было сказать, что сюда не ступала нога белого человека. Нас окружали только навахо, взрослые и дети.

Сначала провели в школьный хоган, где я, умудренная опытом, ходила только по часовой стрелке. Хоган строили сами ученики под руководством опытных учителей, но так как его предполагалось использовать как класс, где должно было поместиться человек пятнадцать, пришлось отступить от традиций и сделать жилище пошире. Здесь проходят уроки ткацкого и гончарного искусства, а также национальные церемониальные танцы и пение.

— Наше традиционное жилище, — рассказывал индеец Дан Моус, — олицетворяет мир и гармоничную связь навахо с природой. Все сделано из натуральной  древесины   и   глины,   без единого гвоздя. Пол всегда земляной, его  не  застилают  полностью  —  он символизирует   Мать-Землю,   стены плавно переходят в крышу — она символизирует Отца-Небо, а отверстия в крыше нужны для того, чтобы лучи солнца проникали внутрь и хоган вбирал в себя тепло,  необходимое для жизни.  Столб-опора слева от двери олицетворяет женское начало, столб справа — мужское, а остальные — потомство...

Когда мы вышли из хогана, меня поразило одно несоответствие: насколько нелепо и ярко блестела новая металлическая ручка деревянной двери хогана...

Дан повел нас к открытому загону, где скучилось небольшое стадо овец.

— Этих овец с самого рождения выращивают сами ребята, они ухаживают за ними, стригут их, прядут шерсть, а затем ткут декоративные ковры, узоры которых дети разрабатывают в школе на компьютерах, — объяснил Дан.

Недалеко от загона находилось ухоженное и огороженное поле.

— На этом поле ученики выращивают различные растения, как это в старину делали наши предки. А вот эта площадка для проведения летних национальных церемоний, которые тоже устраивают ребята нашей школы, индеец указал на просторную грунтовую площадку. С одной стороны площадки поднимались амфитеатром скамьи для зрителей.

Затем нам показали музей и библиотеку школы. Они располагаются в современном здании. В музее выставлены осколки древней узорчатой керамики навахо, глиняная посуда и национальные ковры с геометрическими узорами; образцы разнообразных бус из бирюзы и белого ракушечника с большими бисерными кулонами, браслеты и серьги из серебра и бирюзы, изготовленные руками ребят. Посередине помещения стоит чучело огромной черной птицы, похожей на орла.

Дан пояснил:

— Это золотой орел. Его золотистые перья на шее можно разглядеть только на очень близком расстоянии. Эта птица священна для нашего народа. Мы используем его перья во многих церемониях.

Я поняла, что у людей навахо нельзя добиться точного истолкования того или иного символа их культуры. По какой-то причине они не раскрывают смысла, который стоит для них за узорами, камнями, цветами, растениями, церемониями, знаками. На некоторых работах из бисера, камней и песка были изображены горы и солнце. Мы спросили, что это символизирует.

— Просто горы и солнце, — коротко ответил Дан, и больше подобных вопросов мы не задавали.

«История навахо» — популярная среди индейцев книга. Но читать ее удобнее по-английски.

— А это традиционная люлька ханты-манси, — указал Дан на что-то похожее на большой кожаный зашнурованный кулек с орнаментом. — Мы считаем, что навахо близки народам ханты и манси, хоть наши языки и традиции различны. Несколько лет назад группа наших учеников побывала в России в Ханты-Мансийском округе, и там им на память подарили эту люльку.

До танцев было еще много времени, и нас повели в школьную столовую. Там мы встретили девочек навахо лет шестнадцати в национальных костюмах — длинных разноцветных юбках и бархатных блузах; на некоторых были платья с узорами, изображающими красные горы. Эти девушки и должны были сегодня танцевать. Оказалось, что одна из них ездила в Ханты-Мансийск и знает много русских слов: «Э-э-м... Здравствуйте. Я понимаю. Как дела у вас. Нет», — перечислила она, вопросительно глядя на нас и смущенно улыбаясь.

— Здорово! — оценили мы. — Почему  все   ученики   говорят между собой на английском? Это же школа навахо, — спросила я у Клайтона, когда мы выходили из школьного здания.

— Понимаете, и тот и другой нужны. Основная проблема в том, чтобы научить каждого ребенка нашего племени обоим языкам так, чтобы дети понимали разницу: навахо — язык их предков, их родной язык, а английский — дополнительный, без которого трудно будет устраиваться в современной жизни.

Мы сами не заметили, как наш разговор перешел на обсуждение проблем сохранения культурного наследия навахо.

Клайтон Лонг курирует двуязычные и поликультурные программы, работает в Управлении образования округа Сан-Хуан и потому многое знает об этом.

— Сейчас, — говорил он, — почти все старые навахо умерли, остались только дети и внуки, многие из которых не могут, как это подобает каждому истинному навахо, думать и говорить на нашем языке. Некоторые не хотят быть навахо, а потому отказываются от своего происхождения, веры и культуры, уходят из резервации и становятся просто американцами. Но, к счастью, остались такие индейцы, которые говорят: «Да, мы навахо, мы думаем и говорим на родном языке и хотим, чтобы наши дети не забывали свои традиции и язык и жили самостоятельно, никому не подчиняясь». И группа взрослых навахо сейчас пытается поддерживать наших детей и в резервации, и вне ее, в их стремлении познать, кто они, и потому мы занимаемся созданием традиционного навахского образования и проблемами столкновения национальной культуры и современных нововведений. К примеру, работы с компьютером.

Настоящие навахо должны уметь работать своими руками: ухаживать за овцами, строить хоганы, лепить глиняную посуду, ткать ковры, обеспечивать жизнь себе и своей семье. Они должны понимать, кто они есть. Но наша нация — открытая, и мы заимствуем все лучшее из других культур...

США, штат Юта

Кристина Золотова, ученица школы 1314, Москва

Ипсвич — небольшой город на восточном побережье Англии. Быстрый поезд доходит из Лондона за час с небольшим, и еле успевшая прочитать толстые утренние газеты публика спешит кто куда. Я иду к автобусной остановке, и вскоре за окном уже типичный сельский пейзаж, и автобус катит по узким дорогам, так что ветви деревьев бьют по окнам и крыше. Частые чистые деревеньки сменяют друг друга, забирая из автобуса пожилых в основном людей с пакетами покупок. Каким-то фантастическим видением проплыло поле, где паслись сотни две свиней, причем каждая около своего собственного домика-укрытия. Очередное технологическое новшество, пожалуй.

Как-то враз из-за поворота открылось море с щетинкой мачт у причала, и дорога закончилась.

— Бодси, — сказал водитель. — Приехали.

Замок Бодси Манор стоит у моря. Его красный камень обдувают ветры, иногда штормовые, а чаше ласковые — такой уж здесь климат, в восточной части графства Саффолк. Когда-то им владел сэр Касберт Квилетт, и много окрестной земли принадлежало ему. Собственно так и выглядит типовая английская помещичья усадьба, и главное строение — Манор — традиционно напоминает о временах рыцарских поединков. Замок не столь уж стар — ему чуть больше ста лет, но он обладает всеми необходимыми атрибутами: башни, причудливые переходы, из благородного дерева лестницы и, конечно, привидение — как же без него. Дух солдата, бросившегося из окна во времена первой мировой, живет в боковой башне, не причиняя никому вреда. Зовут его Бедный Артур.

В 1935 году военное министерство выкупило Манор и основало здесь секретную лабораторию по совершенствованию радаров. Радарная станция была создана, и перед лицом растущей угрозы войны более двух десятков станций были построены на востоке и юге страны. Эта сеть была неожиданностью для немецких летчиков и сыграла большую роль в воздушных битвах лета и осени 1940 года. Радарная станция и тренировочная школа оставались здесь до середины восьмидесятых. Теперь об этих временах напоминает одна из стометровых передающих мачт, сиротливо торчащая без дела.

Новые владельцы Манора — семья Тоетчер — с радарами и сельским хозяйством ничего общего не имеют. Купили они это поместье за сравнительно небольшие деньги, спустя четыре года после того, как военные его покинули. Долго приводили в порядок и теперь открыли здесь международный языковый колледж. Надо сказать, идея оказалась удачной — сюда охотно приезжают группы не только из европейских стран, но даже из Аргентины. Нильс, глава семьи, по образованию лингвист и философ, рассказывает, что увлечение языками у него с детства. Родители еще во время войны держали сеть дешевых гостиниц для молодежи и, естественно, наслушались интересных историй, которыми так богаты были туристские вечера. После школы Нильс шесть лет жил в западноевропейских странах — учил английскому и сам учил другие языки. Потом университеты — Гейдельберг, Гранада и Лондон — языки, филология, философия. Жена Анна и брат Джон тоже имеют лингвистическое образование, и вот вместе и открыли школу английского в Лондоне в 1965. Дважды расширялись, и все места не хватало. Продали все и купили Манор. Здесь просторно.

 — Хлопот, конечно, хватает — много земли и десяток строении, — говорит Нильс, — крутимся, чтобы выжить. Школу назвали Александр-колледж — это ведь целое предприятие — приходится нанимать сорок-пятьдесят человек.

Он сидит за огромным столом, заваленным бумагами, счетами, папками — всеми приметами кипучей административной жизни. И как бы заметив ход моих мыслей, говорит, что его первый опыт самостоятельной деятельности состоялся еще в детстве. В молодежной гостинице он открыл лавочку, где продавал шоколадки и сушеные бананы. Дело пошло хорошо, и он очень этим гордился. К тому же шоколад и самому перепадал, а он очень его любил.

А рассуждая философски, говорил он, самое главное быть ответственным на любом месте и, кстати, менеджмент — занятие вовсе не скучное. Да и некогда скучать: целый день звонки, посетители, дела. Все нужно организовать так, чтобы дело постоянно развивалось и детям чтобы интересно было. Большинство учащихся Александр-колледжа все же дети.

Нильс встал, подошел к окну и долго смотрел на море, такое широкое отсюда, с высоты...

Англия

Александр Беркович

На воде играла легкая золотистая зыбь. По самому краю ее застыли редкие фарватерные буи. Вписываясь в небольшой поворот, они уходили вдаль, где на клубящихся темной зеленью берегах раскинулся древний город... Соседи в подрагивающем салоне подхваченного волжской волной «метеора» — молодой иностранец с такой же молодой попутчицей обсуждают на полурусском-полуанглийском языке какую-то научную тему. Вдруг замолчали. Взгляд в оконный проем... И вот уж бежит, выхватив из сумки фотоаппарат, иностранец на открытую бортовую площадку. Врезавшись в кучку тамошних завсегдатаев-ребятишек, с блестящими от возбуждения глазами он запечатлевает раскрывающийся пейзаж. Горят на вечернем солнце золоченые кресты высящихся на холмах церквей. Утопают в зарослях вековых деревьев старые дома. Слегка туманятся разрезы оврагов, словно бы из былины вышедшего города... Таким, или приблизительно таким, видят волжский город Тутаев прибывающие сюда пассажиры.

В старом городском скверике, среди частых деревьев — небольшой, почти незаметный памятник. У подножия постамента, на котором бюст юноши, перехваченного пулеметной лентой, часто лежит букетик цветов. Это памятник красногвардейцу Илье Павловичу Тутаеву, который ушел из этого города добровольцем на подавление ярославского контрреволюционного мятежа и погиб в 1918 году в бою под Ярославлем...

В тот же год было решено переименовать город Романов-Борисоглебск (старое название напоминало новой власти фамилию низвергнутой царской династии, хотя не ее увековечил город в своем имени). Из многих предлагавшихся тогда имен (Разлив, Тутаевск, Спартак, Коммунар, Луначарск) было выбрано название Тутаев-Луначарск. Но затем, знать по просьбе самого Луначарского, оставили лишь первую его часть — Тутаев. С тех пор город и носит имя погибшего красного бойца.

В недавнем прошлом были настойчивые попытки историческое название вернуть.

«Буду просить Бога, чтобы тот возвратил городу имя, которое придавало ему гордость и авторитет», — сказал прибывший в ту пору в Тутаев глава русской православной церкви патриарх Алексий.

Дискуссии по этому поводу продолжаются. «Романов-Борисоглебск — наша история», — говорят одни. «Но Тутаев — тоже наша история», — возражают другие. А третьи, если спросить их, скажут: «Сейчас на переименование деньги только ухлопают, а мы и так без зарплаты сидим; вот если жизнь получше наступит — тогда другой разговор». Наверное, по-своему все правы.

И только время сможет ответить на вопрос: какое имя носить этому городу.

В северной части правобережья новые дома подступили к Волге довольно близко. Выстроившись над глубоким оврагом, на дне которого, туманясь на заре, а днем отражая берега и небо, несет воды свои к Волге речка Рыкуша, они упираются в старые жилые кварталы при старейшем здешнем предприятии — тутаевской льняной мануфактуре «Тульма». Неподалеку от нее, в месте слияния рек, у образовавшегося мыса, стоят лодки любящих воду и рыбалку горожан...

Вероятно, на этом участке и обосновывались первые здешние поселенцы. В древние времена люди часто выбирали для своих стоянок такие, удобные для рыболовства и защиты от врага, мысы.

Этот мыс и высокий берег Рыкуши позднее спасли бежавших от батыева погрома ярославцев. Укрытые лесом холмы стали отличным местом для поселения беженцев. Был заложен храм во имя святых Бориса и Глеба. Так возникла Борисоглебская слобода.

Узнаешь о том из работ местного краеведа Капитона Владимировича Конюшева и других, современных и старых исследователей. Но полного единства в их взглядах нет. Это касается следующего факта: спустя некоторое время после основания Борисоглебской слободы угличский князь Роман «собрал бояр и духовенство, долго с ними рассуждал и советовался, потом, призвавши мастеров и рабочих, отправился с ними к слободе Борисоглебской и напротив ея, на высоком берегу реки Волги, заложил соборную церковь во имя Воздвижения Креста, распределил, где быть крепости, потом собрал множество рабочих тамошнего края; распорядясь рабочими, возвратился в Углич. Через три года донесли князю, что город кончен. Князь поехал туда и удивился, видя город цветущим и преизрядне...»

Так писал в 1913 году Н. В. Теляковский, ссылаясь на работу Ф. Кисселя «История города Углича», а также на Серебряниковскую и Супоневскую летописи. По мнению этого и других старых авторов, город основал угличский князь Роман Васильевич в 1345 году. Это мнение перебралось и на страницы нынешней центральной печати. Современные краеведы Л. Беляков и К. Конюшсв считают, что город основал угличский князь Роман Владимирович Святой около 1285 года. Эти авторы также ссылаются на Ф. Кисселя и на вышеупомянутые летописи.

Посередине  основанного русскими в конце прошлого века нового города Термеза в последние годы открыт памятник Хакиму аль-Термизи, знаменитому мусульманскому богослову.  Более тысячи лет его мавзолей стоит на берегу Амударьи, среди развалин старого городища.   И  вот  появился  памятник, напоминающий о тысячелетних  корнях среднеазиатского ислама.

Однако арабские хронисты и авторы более ранних источников повествуют и о других верованиях — языческих святилищах, храмах огнепоклонников, — существовавших здесь задолго до пророка Мухаммеда. Были распространены и иные религии, о которых рассказывают находки археологов. Так, древний Термез, Тарамита, считался одним из центров распространения буддизма и был известен даже в Китае и на Тибете. Подтверждением тому служат остатки большого буддийского комплекса на холме Кара-Тепе в Старом Термезе. Он включал в себя и наземные монастыри-вихары, и пещерные святилища, не говоря о том, что еще несколько меньших монастырей и ступ было разбросано в округе городища. Нашел Кара-Тепе семьдесят лет назад сотрудник экспедиции московского Музея Востока Александр Семенович Стрелков. А в последнее время — более трех десятилетий — его раскапывает московский археолог и искусствовед Борис Яковлевич Ставиский.

Мне повезло: в Старый Термез я отправился вместе со Стависким. До Кара-Тепе было километров десять, и за эту короткую дорогу археолог успел рассказать, как появился буддизм в Средней Азии.

...Древняя Бактрия включала в себя территории Северного Афганистана и юга Средней Азии, в том числе Термезский оазис. Около 130 года до н. э. исчезают имена последних эллинистических царей, владевших страной со времен Александра Македонского. Вместо них упоминаются захватившие ее кочевые племена юэчжи, вытесненных гуннами откуда-то из центральноазиатских степей. Мрак варварства на последующие полтора века укрывает раздробленную Бактрию от взоров историков…

Затем одному из юэчжийских правителей, Кудзуле Кадфизу, удалось подчинить другие области. Он создает Кушанское государство и ведет завоевания на юге, достигнув рубежей Индии. Именно из Северо-Западной Индии появляются в Бактрии те образцы искусства и архитектуры, которые археологи безошибочно связывают с буддизмом. Общее культурное наследие помогает им быстро укорениться в долине Амударьи, хотя прежде учение Будды не было тут распространено.

Четвертый из кушанских царей — Канишка (I век — начало II), известный своими завоеваниями в Северной Индии (куда он перенес и одну из своих столиц), принял буддийское учение и всячески ему покровительствовал...

— В какое время возник Кара-Тепинский комплекс? — спросил я Ставиского.

— Вероятно, первые строения появились в начале I века, — ответил он. — Но в одной из пещер мы нашли черепки более позднего времени с надписью «Кхадевакавмхара» — «Государев монастырь», по-видимому, обозначающий самый крупный пещерный комплекс. Царь Канишка известен постройкой огромного буддийского монастырского комплекса близ нынешнего Пешавара в Пакистане. Логично было связать с его именем и найденный. Тем более, что именно в результате завоеваний Канишки в Кашгарской котловине среднеазиатские монахи стали одними из главных распространителей идей буддизма в глубь Центральной Азии, вдоль Шелкового пути, в Китай...

Еще на подъезде к Кара-Тепе, проезжая мимо обгорелых «коробок» бронетранспортеров на пограничном стрельбище, я заметил входы в пещеры.

...Древние паломники, приближаясь, конечно, видели иное; скопление высоких зданий на трехглавом холме, украшенных позолоченными ступами со шпилями и развевающимися под порывами речного ветра знаменами и полотнищами. Волнующее зрелище, должно быть, оказывало магическое действие на чувства верующих. Увы, от всех ярких красок буддийских святынь уцелела лишь всепоглощающая желтизна пустыни, обнажившая, точно впадины древнего черепа, отверстия пещер. Тайна на протяжении десятков веков окутывала этот холм, его древние руины и провалы...

С южной вершины холма, откуда открывался вид на сероватые воды Амударьи, мы спустились к сохранившимся на высоту более человеческого роста развалинам стен. Некогда арки внутренних двориков вели в глубину загадочных пещер. Теперь лишь шорох струящегося под ногами, покрывающего все текучего песка сопровождал нас при нисхождении в безмолвную тьму и вечную прохладу.

В самих ходах, вырубленных в мягком песчанике и достигающих трехметровой высоты, песка почти нет. Ибо их начали расчищать лишь в 30-е годы, а в основном они освобождены за последнюю треть века — ничтожно мало прошло времени по сравнению с долгими веками, в течение которых песок заполнял их...

Летучая мышь с блестящими бусинками глаз, затаившаяся в трещине на потолке, пробуждает вдруг воспоминание о фильме Д. Эттенборо «Эхо пещер Малибара», где действие происходило в индийских храмовых пещерах, известных своей необычной акустикой. И вправду, использование рукотворных пещер для культовых целей — индийский прием! На севере Индии они возникли в том веке, что дал Александра Великого, затем попали в Афганистан, а в начале нашей эры — в Бактрию. Во времена нашествия гуннов на Европу были созданы первые из знаменитых пещер Тысячи Будд Дунхуана (Синцзян), и только в VIII веке пещерные монастыри были кропотливо вырублены во внутреннем Китае, по ту сторону Великой Китайской стены... Так неспешно укоренялся буддизм.

— Мы расчистили восемь или девять комплексов святилищ, охватывающих дугой с северо-востока южную вершину холма, — голос Ставиского звучит под сводами гулко. — Но не меньше их засыпано и поныне, ибо близкое стрельбище делает раскопки невозможными...

Коридор, где в темных недрах келий скрывались буддийские реликвии, изгибается в виде буквы «П» и снова выводит к свету — это относительно поздний комплекс. Пещерные галереи вместе с двором образовывали как бы кольцо вокруг вырубленной в холме целлы — святилища со статуей Будды, использовавшееся для ритуального обхода. Такая планировка свойственна всем комплексам, кроме самого древнего, где галереи не сомкнуты. Галерейное устройство характерно, однако, вовсе не для буддийской архитектуры — такова планировка иранских храмов огня! Это — вклад среднеазиатских буддистов в архитектурную сокровищницу их веры и вклад не случайный, ибо в их рядах было немало выходцев из среды огнепоклонников, что подтверждено находками археологов.

И только здесь, на соприкосновении миров поклонения Священному Огню и буддизма, мог родиться мятежный образ Огненного Будды, выходящего из пламени, — он был запечатлен выцветшими за тысячелетия красками на стене святилища. (Эту роспись я видел на выставке реставраторов в Москве.) Отсюда Огненный Будда начал свое шествие на восток, в иконографию Центральной Азии, Китая...

Двор комплекса окружала крытая галерея-айван, в которой найдены остатки росписей с Буддой и монахами под деревьями. Во дворе стояла квадратная ступа, в древнейшем из комплексов она имела архаичную полусферическую форму.

Мы вошли в новый коридор, и фонарь выхватил на штукатурке древние надписи и квадратные выемки — там, где были вырезаны и увезены для сохранения наиболее ценные из них. Археологи нашли здесь надписи на древнебактрийском языке, древнеиндийские письмена (которыми пользовался буддийский мир), среднеперсидские автографы — их оставили солдаты иранской империи Сасанидов, захватившие Термез в IV веке. А когда, после гибели древнего города, в раннем средневековье, пещеры были уже полузасыпаны, через проломы потолка сюда проникали мусульманские отшельники — они селились у развалин буддийских святилищ и писали по-арабски, отсчитывая дни одиночества черточками на стенах...

Янис Скирианидис позвонил с утра:

 — Едем в Троодос. Возьмите платок на голову... И, пожалуйста, не забудьте зонт.

Я знала, что будем заходить в церкви, в монастыри. Но зачем зонт? Ярко светило солнце, море за окном было спокойным и синим, ничто не предвещало непогоды.

Однако даже за короткое время пребывания на Кипрея убедилась: Янису надо верить. Он человек местный и знает, что к чему. Историк по образованию (мы познакомились случайно в Византийском музее Пафоса), он стал моим добровольным гидом — пожалуй, по одной причине: ему очень хотелось, чтобы о его родном острове Кипр узнали как можно больше в России, где он учился и провел несколько лет.

И конечно, Янис не мог не показать мне Троодос. Потому что Троодос — это... Впрочем, я забегаю вперед.

Итак, едем в Троодос. Едем из города Лимасол, хотя можно было добраться до этого горного района (он расположен в западной части острова) и из Пафоса, и из Никосии — отовсюду здесь недалеко, каких-то пару часов езды на машине.

Дорога круто забирает на север, в глубь острова, и на смену безбрежной синеве моря приходят зеленые холмы, которые становятся все выше — и вот уже проступают белые, известняковые бока гор, затянутые кустарником, а ветер доносит свежий запах сосен...

На вершине скалы среди темных елей промелькнули купола церкви, и Янис, словно уловив мое желание подняться на эту высокую скалу и одним взглядом охватить и море, и горы Троодоса, замечает:

— В этот монастырь женщин пускают только по воскресеньям. Но не огорчайтесь, это лишь начало Троодоса...

Янис говорит, что монастырь сей — монастырь Ставровуниу — был основан в 327 году святой Еленой, которая, как гласит легенда, привезла с собой кусок Святого креста Господня. Потом монастырь много раз разрушали, и сегодняшнее здание относится уже к XVII веку...

Наш разговор незаметно уходит в даль столетий — к I веку, когда святой Павел и святой Варнава принесли на остров учение Христа и Кипр стал первой римской провинцией, принявшей христианство. От этой религии он уже не отступал и в тяжелые годы борьбы с иноземными захватчиками (а их на протяжении долгой истории Кипра было ох как много) прежде всего спасал свою веру. Так было и в средневековье, когда монастыри и церкви грабили морские разбойники, когда давила католическая вера, когда Кипр захватили турки — Османская Порта.

Монахи, отшельники, проповедники бежали в труднодоступные горы Троодоса. Почти всем им, как рассказывают легенды, являлась во сне Панагия — Богоматерь — или они находили в пещере ее икону, и это был знак: здесь надо строить церковь. И они возводили церкви, глубоко спрятав их в лесах и ущельях. Возводили из местного камня, скромные, одноэтажные, с деревянными или черепичными крышами, без внешних украшений. Горы Троодоса были надежной защитой: церкви, многие из которых построены в XI и XII веках, стоят и сейчас. Хотя, конечно, столетия изменяли их облик. И все-таки тот первоначальный отшельнический, аскетический дух их создателей, стремление быть незаметными, чтобы сохранить свою веру, чувствуются в облике этих церквей, во всем их окружении и по сей день.

Девять старинных церквей Троодоса — в деревнях Педулас, Какопетрия, Галата, Никитари, Лагудера и других — включены ЮНЕСКО в список памятников Всемирного наследия. И не только за возраст: внутри эти церкви расписаны. До нас дошли фрески XI-XII веков и более позднего времени...

Дорога поднимается в горы все выше и выше. Кругом — камень. На склонах — террасы, очерченные камнем, с еще черными виноградниками. Родник у дороги, обложенный камнем. Заборы из камней — за ними цветущий миндаль, яркие апельсины в листве...

Омодос. Одна из горных деревень Троодоса. Правда, слово «деревня» (в нашем понимании) с трудом приложимо к ее чистым, выложенным камнем улицам и мощеной центральной площади, на которую выходит стена монастыря Креста. Ключ от этой монастырской двери, как сказал Янис, считается самым большим ключом Кипра. У стены бюст настоятеля монастыря, погибшего в 1821 году от рук турок.

Мир горной деревни в Троодосе — особый мир, и на него стоит взглянуть попристальней, чтобы почувствовать ту атмосферу, в которой смогли появиться и сохраниться такие бесценные памятники культуры, как древние расписанные церкви.

... На белой каменной мостовой выстроились — чуть не на всю длину улочки — огромные желтые глиняные сосуды. Я уже видела подобные: круглые, конические, они лежали прямо на городских улицах, почему-то на боку, поодиночке, и из них свешивались цветущие растения. Этакие гигантские вазоны. Но здесь, в деревне, их было так много...

Янис высказал свое предположение:

— Это классические сосуды для хранения вина. В прошлом их производством занимались две деревни — Корнос и Лаписос. Сосуды обрабатывали смоляным факелом, хранили в земле. А Омодос издавна славился своими виноградниками и вином. Может, это для фестиваля вина, что каждый год проходит в Омодосе, приготовили? А еще Омодос славится... Смотрите!

Возле домика сидит на табуретке женщина в черном и вяжет. Открытые двери дома сплошь увешаны кружевными салфетками, скатертями, блузками. Даже зонтик кружевной есть. Заходи, покупай.

А у дверей соседнего дома молодой русобородый мужчина выставляет на столик синие сосуды из непрозрачного стекла. Они так красиво смотрятся на белом фоне стены, что мы невольно замедляем шаг. Я прошу Яниса спросить хозяина, его ли это работы. Знакомимся. Да, работы его, Димитриоса Псилогеноса. Стеклом занимается уже четверть века — сначала промышленным, теперь вот «артистическим». Когда-то на Кипре это мастерство было широко распространено, песок, правда, был привозной, как и сегодня, но теперь, говорит Псилогенос, он — единственный мастер-стеклодув на острове. Его дом и мастерская в соседней деревне, а здесь — лавочка: в Омодосе много приезжих.

Переступаем порог — и сине-зеленая, пронизанная солнцем волна обрушивается на нас: висят, покачиваясь, ожерелья; выстроились в ряд стройные светильники; на полках — чаши, кувшины. Мы словно погружаемся в прохладу далекого моря...

Медленно спускаемся по улице, а нас уже зазывают следующие хозяева. Они вводят в дом, и я вижу обстановку, наверно, начала столетия: качается деревянная люлька, на деревянной полке стоит медная и глиняная посуда; в углу комнаты — икона в серебряном окладе. А во дворе — каменный стол, давильня, конические сосуды...

Оказывается, хозяева дома — Сократ и Деспуля — превратили свой дом, ну, скажем, в музей быта. Сами живут в другом месте, гостям же охотно показывают, как жили в горных деревнях раньше. А в подвале еще и вином своим угощают — «Сократ» называется, по имени хозяина. И каждый гость, конечно, прихватит с собой бутылку — другую...

Вот так и живут в горной деревне Омодос: дом — он же мастерская, он же лавочка...

И снова дорога. Мы забираемся в глубь горного массива, и розово-лиловые от цветущего миндаля долины остаются глубоко внизу. Проезжаем курортное местечко Платрее, утонувшее в сосновых лесах.

— Здесь неподалеку знаменитые водопады Каледония, — подсказывает Янис. — Вскоре увидим Олимп...

Я уже знаю, что эта гора, высотой в 1951 метр, самая высокая на Кипре и что Троодос был первой сушей острова, поднявшейся из моря много миллионов лет назад. Бог не поскупился, обустраивая Троодос: здесь есть знаменитая Долина кедров в 40 тысяч деревьев, строго охраняемая, и во множестве растет целебная для человека кипрская сосна; а в Пафосском лесу водится особый кипрский островной подвид муфлона, который тоже находится под охраной. Вот только рек, не пересыхающих круглый год, мало. Когда в Платресе я увидела речку, сразу поняла, чего мне не хватало в панораме Троодоса...

Мы приехали в деревню Никитари, чтобы взглянуть на самую известную из всех древних церквей Кипра. Полное ее название — церковь Панагии Форвиотиссы в Асину, но сейчас говорят короче — церковь Асину, по названию ближайшего местечка. Она одиноко стояла среди рыжевато-серых холмов, такая же серо-желтая, с выщербленными от времени каменными стенами. Церковь была построена в начале XII века и тогда же расписана фресками, к которым в XIV веке добавились новые.

В деревне мы нашли священника. Он открыл дверь — и на нас глянули из прохлады XII века горячие, живые глаза... Вот портрет основателя церкви, изображение 40 мучеников Себасты, тайная вечеря, омовение ног и воскрешение Лазаря — древние говорили с нами на языке веры, и мы их понимали...

— Это самая великолепная коллекция настенной живописи Кипра, — слышу взволнованный голос Яниса. — Фрески реставрировали в 60-70-х годах с участием Центра византийских исследований Гарвардского университета... И вообще традиции византийской иконописи на Кипре не умирают. Вы, конечно, слышали о монастыре Киккос, самом знаменитом и в Троодосе, и на Кипре. Так вот, его еще называют «Золотым монастырем», потому что там очень много фресок и мозаик, выполненных по золотому полю. И что любопытно: их создали в 80-х годах, да-да, — нашего столетия!

— Вот бы взглянуть, — говорю я, и Янис отвечает:

—  Если гроза не помешает... Троодос переменчив, он притягивает все тучи, и что будет через час — не знаю.

Гроза-таки настигла нас на обратном пути, в Платресе. И какая! Ледяные градины лупили по капоту машины с такой силой, что, казалось, прошьют его насквозь. Сосны зловеще шумели. Ущелья затянуло черным туманом. Я увидела не солнечно-курортный, а другой, недоступный Троодос...

— Приехали, — сказал Янис. — Придется переждать.

И мы отправились обедать в отель «Forest Park», построенный когда-то англичанами. За долгой переменой блюд («мезе» называют греки набор блюд, которые подаются в определенной последовательности) и за разговорами прошел час-другой. Гроза стихла, но дождь еще шел. Начало темнеть. Надо было ехать по мокрой горной дороге, вниз, ощупью, с зажженными фарами...

Остановились только у стен монастыря Троодитисса — передохнуть. Ворота были открыты. Мы потоптались на чистом, выложенном плитами дворе — кругом ни души. Вдруг отворилась дверь, и к нам подошел пожилой мужчина в рясе. Звали его отец Варнава. Он показал монастырские здания, построенные в начале XVIII века (лесные пожары уничтожили первые монастырские постройки XIII века), открыл церковь, и мы увидели иконы в серебряных окладах, ожившие в пламени свечей, зажженных отцом Варнавой. Была при церкви и книжная лавочка, где почему-то пахло яблоками. Но главное сокровище монастыря отец Варнава нам не показал, только рассказал о нем — о чудодейственном поясе из серебра и бронзы; он помогает бесплодной женщине родить, если она опояшет им талию и посидит на священном камне...

Мы хотели сфотографировать на прощанье отца Варнаву, но он прикрыл лицо руками и растворился в проеме двери...

Потом, уже в дороге, мы с Янисом рассуждали о том, что у каждого монастыря есть своя легенда, которую свято берегут. Вот, например, в монастыре Киккос почитается икона Пресвятой Богородицы, писанная, как говорят, самим апостолом Лукой. Икона исцеляет, помогает, но смотреть на нее нельзя — ослепнешь. Потому ли или чтобы спасти икону при пожаре, ее — давно уже закрыли наглухо серебряным окладом. Только в годы великих засух с нею поднимаются на вершину горы Трони и осторожно, отвернувшись, снимают оклад, прося Богородицу о дожде. Последний раз, говорят, это было в 1990 году. И помогло.

Не зря люди Троодоса спасали веру…

Троодос, о. Кипр

Лидия Чешкова

Отплывая на байдарке в Мстинскую пойму, я собирался заниматься описанием земель обетованных с целью завлечь в эти места бездомных и всяких других желающих людей, хотя бы с весны по осень, где бы можно было и огород разбить, и пробавляться рыбою, построить не только сенной домик или шалаш, но и менять все лето по бартеру накошенные копешки на молоко и хлеб в соседних деревнях, козу взять в аренду. А то — сторожем работать у браконьеров или на колхозных сенных станах, что я неоднократно делал и в прошлые годы, и нынче.

Мстинская пойма — это Мста, расходящаяся на десятки рукавов перед впадением ее в озеро Ильмень, площадью почти в двести квадратных километров, в верхних своих землях вся в дубах, в нижних — в сплошном, в основном не кошенном, не чесанном с незапамятных времен травостое.

Но прежде чем отправиться, показал стишок, по случаю, мудрой и практичной Тамаре Егоровне (жене), заканчивающийся словами: «Прыгну в лодку с обрыва и не станет меня!" Раньше она была главным агитатором на заводе, а теперь верующая, причем от души верующая (крестится справа налево). Она и говорит: «Как это «не станет меня», как же я без тебя? Да не гневи ты Бога, опасно вступать в споры с судьбою — еще ногу сломаешь!»

Я же ее не послушался. Сел в ковыркучую байдарочку «Таймень» и поплыл себе прочь из пригородного фарфорового поселка Бронницы. Правда, на всякий случай залил иконку Николая-Угодника, покровителя рыбаков и бродяг, в мою любимую эпоксидную смолу, чтоб он, если что случится со мною, не промок. Ее приказала мне взять с собою супруга, иначе и не отпускала меня.

Странности начались с самого начала на острове Дед (ниже по течению Мсты есть еще «Старуха» — по преданию, супруги рассорились из-за все той же «золотой рыбки» и разъехались на разное житие). Но я не придал тогда им значения.

Развел себе огромный костер под древнейшей ивой, чтоб прогреть землю — начало мая белоснежным цветом черемухи опоясывало остров. И невдомек мне было, что жгу я огнем корни дерева, которое, судя по периметру его ствола в восемь метров, видело много чего на своем веку...

Повторяю — не придал значения странностям. Ну исчезли висевшие на шее на крепкой бечевке очки, с помощью которых я боролся с астигматизмом и аберрацией (то есть с раздвоением одушевленных и неодушевленных предметов, попавших в поле зрения). В конце концов Вадим, молодой читатель из Торжковского района, что плавал со мною около месяца, нашел оправу, лежащую совсем в стороне от нашего становища, куда мы даже не заходили за топливом. Не обратил внимания и на другой случай, когда новым кострищем нанес уже другой старинной иве на речке Малый Грибок урон — тоже бездумно. Прежде чем ставить палатку на горячую землю, вырубил одно корневище, чтобы оно не торкалось мне под бока, а ночью проснулся от крика: «Марк Леонидович, пал идет на нас!» — кричал Вадим. «Да ладно, Вадик!» — я только что разоспался, во сне ко мне приехала женушка, а потому хотелось сновидение досмотреть до конца. «Марк Леонидович, уже сто метров до палатки! Пятьдесят!» Но сон не отпускал меня. И вдруг пошел ливень, и все окончилось благополучно. Точнее, не совсем благополучно — сгорел висевший на сучьях парус.

И опять я не внял предостережениям Природы. Не внял и еще много раз: можно сказать «надцатому» серьезному предупреждению ее, когда после моих неосторожных поступков — ободрал на растопку кору березы, то есть обрек ее на гибель, обрубил мешавшую мне ходить красоту — кружевные сучья дубов. На очередном привале оставлял грязь и уголья после себя на выжженном, вытоптанном кострище — тут же наступало возмездие. Я просто не связывал их воедино. Уже позже, когда случилась беда (и то судьба тогда поступила со мною благородно, а могло бы все кончиться летальным исходом), появилось время подумать, качнуться даже в язычество. А ведь любопытные были пропажи — умей я обращать на них внимание: пошел за два километра в лес за шиповниковым цветом и смородиновым листом на чай, вернулся без моего исторического топора, на котором сделала отметку шаровая молния (читай мою книгу «Большие Свороты»), и только на другой день нашел его забытым под кустом. В другой раз исчез бинокль — вот только что рассматривал дали, и вдруг не стало его. Отыскался он после многочасовых поисков под сухой травой.

Ну а дальше, когда стал плавать в одиночестве (мой спутник выдержал всего двадцать пять дней), я через Банные речки, где на дорожку и на малька отлично ловился крупный окунь, через Воскресенское озеро, очень рыбное осенью, через Красную Рель, куда я — до их старости — каждое лето вывозил своих детей, Большой Аркадский залив и, наконец, Быстрицу прибыл в начале августа на речку Кармяную. По берегам ее под могучими дубами свили себе гнезда белые грузди, и в одиночку, важно в коричневых шляпах стояли боровики. Ловились в изобилии плотва, язи, окуни, за рекой блестели свободными лужами озера Арелец, Ужины, Хрены, последнее название не помешало озеру быть заселенным серебристыми карасями. Эти стояли в очередь, чтобы пролезть в горло моих мереж, так как я не забывал в их нутро набросать несколько гуманитарных хлебных корок, на которые они и клевали. И главное: было очень много под деревьями нетронутого валежника — основы основ горячих костров в это дождливое лето. И я решил здесь остаться до осени, а если бы не семья — навсегда. Первое, что сделал, — это пересадил червей из двухлитрового бидона в найденное просторное ведро, чтобы они разводились. И они незамедлительно стали разводиться, так как я их подкармливал спитым чаем и перегнившей землей с добавкой бумажных обрывков из моих неудавшихся литпассажей. Только имейте в виду, если пойдете по моему пути, соблюдая экологичность в неудавшейся писанине, создавайте ее не с помощью химических чернил и паст, а карандашом. И тогда новые поколения червивой молодежи уже через полмесяца повторятся.

Дело в том, дорогой читатель, что в этом году я в основном кормил себя удочкой, так как смазка в моих локтях последние годы стала быстро иссякать, и я уже не мог бесконечно бросать спиннинг. Поступал следующим образом: что бы ни делал — варил ли обед, чинил прохудившееся платье, писал или читал книги Аксакова или Карамзина, собирал топливо для костра — все время посматривал на поплавок. И если он скрывался под водою, извлекал из Кармяной одну или две рыбки. Разведи пальцы одной руки, и ты поймешь, что крохотной плотвицы на две тарелки ухи надо было поймать дюжину. А что делать с боровиками — вам известно. Про грузди же хочу сказать, что в этот раз я их не только солил в ямке с пленочной основой, чтобы рассол не протекал, но и стал их добавлять в перловый навар. Суп получался хрустящий, крепкий, а редких червячков я снимал вместе с пеной ложкой. А попозже уже привык к ним и не снимал. Но вот грузди кончились, и я тогда использовал пленочную емкость для тех же червей, их, под моим неусыпным надзором, становилось все больше и больше. Дошло даже до того, что они стали выползать из ямы на просторы — пришлось края резервации пересыпать солью. Но они все равно упрямо выползали по телам своих товарищей. И думаю, постепенно заселят эту местность. Ведь они, как вороны, подорожники, крысы обитают в больших количествах при людях. Так что если будете жить на Кармяной после меня, можете червей с собою не брать.

Еще, так как лили бесконечные, но незлые в те дни дожди, стал ладить обогрев в палатке. Можете недалеко от Быстрицкого мыса увидеть мой привал с расчищенной от сушняка поляной и там взять для постройки жилища оставленные трубы из связанных между собою проволокой консервных банок. Одна труба прокладывалась, как каны у корейцев, — под днищем палатки с топкой на улице, вторая, растянутая тремя веревками, чтоб не упала, торчала с другого бока брезентового жилья, а потому угореть в нем было невозможно. И вы не представляете, какое наслаждение было после дневных трудов праведных забраться на ночь в палатку и спать, нежась, на мягкой от жары земле. Мягче, чем на голых кирпичах русской печки, — это я вам уж точно говорю. Ты сладко спишь, обняв руками свой кусочек земного шара, чтоб утром с восходом солнца, покормив червей, вновь закинуть двухкрючковую удочку.

И день, и два, и три никто не тревожил меня на Кармяной — такое укромное место подарила судьба... Только сквозная тишина стояла вокруг жилья, но едва делалось тоскливо без людей, как некто дергал за пусковой шнур мотора «Вихрь», и вот уже трое парней мчатся к моей стоянке, а у меня как раз поспевает крепкий чаек. Любопытно в глубинах Мстинской поймы узнать, что делается на материке (я плаваю по ней без радио, без часов), кто у нас президент нынче и есть ли еще в России краснодарский чай. Мужики жалеют меня, оставляют на прощание две банки французского паштета и разной домашней снеди. Я ответно дарю им инструкцию по изготовлению вечных лампочек и пару диодов к ней, с помощью которых можно увеличить яйценоскость кур вдвое; они не хотят оставаться в долгу и рассказывают мне про тайный от других вагончик, спрятанный в дебрях Быстрицы-реки. Но предупреждают меня, что вагончик с секретом, со странностями, если ты ему не понравился, то он может тебе отомстить.

Я не придал этому значения. За время жития в советской системе я оформился законченным атеистом, поэтому не верю ни в черта, ни в Бога, ну, может быть, немного стал последние годы к нему прислушиваться. На другой день пешком иду в те края и нахожу вагон. А потом перегоняю до нового жилья свой челнок. Удивленный читатель может спросить: чегой-то Костров говорил об упрощении жизни, о пещерах, об уютном палаточном житии и вдруг, нате вам, сразу же согласился поменять свои идеи на тарелку похлебки. Когда я вошел в вагончик, то сердце у меня радостно забилось: стол был завален объедками хлебных корок, кусками сала, две банки с сахарным песком стояли на полках, а в углу «квартиры» громоздилась вперемежку с непроросшими луковицами целая гора проросшей картошки. Ну и что? Я тут же растопил оборудованную из половины бочки печку, задымив помещение. Ликвидировал гнездо огромных ос, бросив их с помощью шляпы в огонь, сварил на свиных шкварках картофельный суп, наносил воды, наколол дров. И только после этого провалился в сенцах вместе с прогнившим полом на мою недавно обласканную землю. А потом три дня ползал на коленях, приспособив под калеченную левую ногу алюминиевый ящик из-под рукописей и книг. Позже на двух палках стал выползать на улицу...

А главное, около месяца никто не посещал меня, и было время подумать о бренности земного существования на этой бездорожной части региона.

Я полеживал на откидном топчане, слушал, как стучали в окно носиками пичужки-зеленушки. Окна вагончика до моего прихода кто-то оставил открытыми, птахи на полке под осиным гнездом свили себе гнездо и мирно уживались до меня с гудящим роем. Я читал Аксакова, Ветхий завет, иногда допрыгивал на одной ноге до стола, чтобы поместить в записную книжку полюбившиеся мне цитаты. А ночью слушал ночь.

Тогда вагончик оживал: тяжело вздыхал, железная двойная обшивка, капустными листьями свисающая с его стен, остывая, стонала. Кто-то (может, сороки, а может, какие-нибудь полтергейстовые барабашки) барабанил в дверь, я ее на ночь подпирал жердиной. Наблюдающим за всякими странными явлениями, изучающим их предлагаю пожить со мною в будущем на Быстрице, а можно и самостоятельно, без меня. В вагончике мне казалось порою, что кто-то из прошлого, из покойников, ненавязчиво следит за мною, как бы охраняет меня от врагов, что мне не надо думать, что кто-то другой мыслит за меня. Позже кое-что прояснится, но не до конца, а пока я выставил на кочерге ведро (так сказать, надейся на Бога, а сам не плошай) и, дергая изнутри жилья за веревку, старался колоколом громкого боя привлечь к моим проблемам хоть какое-нибудь живое существо-Уже позже, в Новгороде, узнаю, что за Наволоком, на озере Ямно поселился некий монах, построил часовню и целыми днями звонил в колокол, а потом умолк, и это, наверное, к беде.

...Никто не приходил, и я начал впадать в некий полулетаргический сон: проснешься на миг, чтоб пожевать поджаренную на плите лепешку, составленную из намоченных корок и остатков геркулеса, глотнешь водицы и снова впадаешь в прострацию, снова полудремлешь, полудумаешь о нужности царя природы на этой земле или, пока не погасла заря, читаешь «Жизнь в лесу» Генри Торо: «В глубины духа взор свой обрати. Нехоженные там найдешь пути». Порою даже казалось, что я проживаю не в фанерной будке современности, а в качестве безмозглого микроба внутри какого-то живого существа.

И вот однажды под вечер, когда страшная черная туча затянула все небо и сделалось темно, как в полночь, загрохотало так, словно произошел какой-то атомный взрыв, в слившемся сверкании нескольких молний я увидел сидящую на пне женщину в белом.

Я ничуть не испугался, как бывало при подобных случаях в прошлые годы (вероятно, и возраст, и привычки действовали), не удивился, а сказал себе, что это, может быть, сова. После весенних палов погибли все дикие бабочки (кроме деревенских капустниц), не вылетала метельная поденка, не стрекотали кузнечики, не скрипел дергач, утки, согнанные со своих гнезд, не дали потомства, но вот совы, гнездящиеся на деревьях попарно, и, вероятно, вместе с ними привидения, выжили и теперь повсюду, изнемогая от голода, на бреющих полетах высматривали на бесперспективных на время лугах мышей. А те, спасаясь от пожаров, их покинули: перекочевали в сохранившие девственность, необгоревшие кулисы лесов вдоль рек и озер поймы.

Еще, когда я впервые поднялся в вагончик, меня неприятно поразило множество рыжеватых полевых мышек, шмыгающих бесшумно по полу. Потом я к ним привык — они не приватизировали объедки на столешнице, а только пользовались, согласно своему менталитету, нижним этажом. Но что интересно, когда я перестал на них замахиваться веником, они уже начали кататься шариками и по топчану, подбирая крошки прямо около меня. Правда, ночью по мне не бегали, не вили в спальном мешке гнезд— до этого так и не дошло...

И вот все это объяснив себе под скрежет передвигаемых Ильей-пророком надо мною небесных комодов, я преспокойно уснул.

Проснулся от какой-то странной тишины. Кругом не грохотало, не гремело, дом не вздыхал, как он обычно это делал по ночам, по его крыше не бегали маленькие детки-вагонетки и, главное, никто больше не стучался мне в душу, в двери, в сердце. Я глянул в окно: дождь перестал, но теперь уже на другом раздвоенном пне (на нем я приспособился готовить обеды) стояла на задних лапах, в человеческий рост, главная голографическая мышь нашего вагончика (белая мышь, мышь-альбинос, когда она появилась на полу, все другие мышата исчезли). Глаза ее в кромешной тьме строго смотрели на меня двумя стоп-фарами, потом она тонким дребезжащим, но удивительно приятным ностальгическим голоском запела. И я, как и в давние дни, руки по швам, правда, на одной ноге, стал ей подтягивать. Но только мы с ней допели «Разрушим все до основания», она, как недолгая радуга на небе, стала бледнеть, бледнеть и вскоре растворилась, утонула а струящейся темноте.

И хочу вам сказать, дорогие друзья, я ее, как и прошлого видения, почему-то ничуть не испугался, лег на нары и вскоре снова спал крепким спокойным сном. А утром как ни в чем не бывало готовил обеды, правда, не на пнях, а прямо ставил их на печку внутри вагончика, для чего, спасаясь от дыма, должен был некоторое время сидеть на полу.

В окно стучались недосожженные осы, вскоре остатки их выберут своего предводителя и снова слепят гнездо, но уже в сенцах, чтоб жить дальше. На утренних лучах солнца натянули свои тонкие струны дыминки и пылинки, а главное, можно было, наконец, не только вспоминать, лежа, стихи Рубцова «Буду поливать цветы, думать о своей судьбе», но и, правда, с палками, выходить за водой, закидывать удочку в Быстрицу. Да и белые грузди на стометровом пути к реке пошли пластами.

И думал я, что моя авария произошла не только оттого, что я грубо обращался с природой, был равнодушен в лучшем случае к ней, но еще по другой причине: когда-то я ведь этот дом обидел, и он, вероятно, узнав меня, мстил.

Давно это было. Около сорока лет назад. Я работал тогда на механическом заводе в Новгороде, и однажды нам поручили выпускать для Министерства обороны ремонтно-механические мастерские на колесах. Мне же приказали, благо чертежи были присланы из Москвы, быть куратором их, то есть я мог, не вызывая поминутно из столицы авторов проекта, вводить в вагончики временные изменения. Что я и делал, разрешая цеху, их производившему, в конце месяца, чтоб выполнить план, ставить половые доски с большей, чем положено, влажностью, красить стены объекта без грунтовки... Наконец совесть моя взбунтовалась, я отказался это делать, за что вскоре был уволен. Но откуда все это было сегодня знать больному существу, когда оно узнало меня. Да и исправился-то я только после того, как породил эту покалеченную конструкцию.

Уже после выхода из заточения встречу и расспрошу тех парней, наведу справки на том заводе, где я работал, о движении вагончика №8 по жизненным ухабам. Он с помощью военпреда Разина все же будет принят на вооружение армией, потом возвращен из-за гнилого пола обратно на завод, где его дооборудуют паровым отоплением для директора, чтоб он мог спокойно отдыхать в нем в своем саду. Позже ему придется передать вагон главному инженеру. От того жилье перейдет в общество охотников, затем — рыболовов, с каждым разом что-то теряя от своей фурнитуры и оборудования, и в конце концов охрипшее от холода, часто промокаемое существо очутится здесь. Кто-то снимет батарею и использует ее как фундамент для самодельной сварной печки, для увеличения количества жильцов нарастят еще вторые этажи нар, сорвут-сожгут кое-какие лишние деревянные части дома, наружные двери и полки. Зато появятся кочерга и эти два ведра, которые я использовал в дело, да и вагончик, наконец, за десятилетнее стояние на одном месте обретет свою родину. Колеса наполовину уйдут в землю, рессоры проржавеют, и он будет, когда в него забираешься, стонать и раскачиваться, как новгородская сойма на Ильмене. Холстомер да и только Льва Николаевича Толстого. Но в отличие от лошади не смирится и даст мне порядочную, но все же, считаю, полублагородную оплеуху. А ведь он мог превратить меня в ничто. И вот, представляете, дорогой читатель, вы ждете моего очерка, а вместо работающего автора полеживает на нарах скелет, мумия, и птичка свила в его черепе уютное гнездышко...

Да, чуть не забыл, почти через месяц наткнулись на меня в странном вагончике №8 две собаки, потом они привели за собою двух охотников, которые отдали мне все, что у них было — два ломтика хлеба, а позже по их наводке нашел меня сын, и я, постепенно поправляясь, поплыл по озеру Ильмень в сторону многолюдства...

Год спустя, подлечив ступню, с мая месяца снова и с тем же напарником Вадимом Калашниковым поплыли мы в сторону Вагончика №8. Мечта была — с помощью моего молодого плотника отдать должок Существу, отремонтировать, главным образом, его пол. Еще была мечта: причалив лодку к двери Вагончика, я предполагал, что в силу большого половодья вода окружит его и удастся половить удочкой рыбу прямо из двери, поставить сетки на лесных полянах на нерестовую густерку, чтобы избежать встречи с рыбинспекцией... Но, увы, вместо домика на колесах, на разливе горбился остров из железных листьев — кто-то сжег Вагончик №8.

Я так растерялся, что забыл сфотографироваться на фоне разрухи, подобрать плавающий чайник и кастрюлю. «За что? Кто? Зачем?» — клубились вопросы в голове.

Но позже, когда я поселюсь на полгода в верховьях речки Кармяной, один из сельчан скажет с укоризной: «Поменьше надо писать о Вагончиках!» Потом Вадим уедет, а я, вспомнив об эмалированной посуде, поплыву в те края. Теперь уже вокруг листового железа рос малиновый дербенник, я было потянулся за кастрюлей, но тут же обломки расступились, и я, падая, сломал в локте руку, чтобы до осени ходить теперь уже не в ножных, а в ручных лубках.

Как говорится, «из мертвой главы гробовая змия, шипя, между тем выползала».

Бог троицу любит, что-то ждет меня на следующий год. А может отказаться от встречи с «ОТМЩЕНИЕМ АЗ ВОЗДАМ»? Словом, не знаю, как мне быть, — поживем увидим.

Марк Костров

Потрясенный Ханц на секунду почувствовал себя рыцарем, сражающимся на турнире за честь прекрасной дамы. Тихий и застенчивый, он словно переродился. Немыслимая храбрость переполнила его душу, и, гордо расправив плечи, он отважно взглянул в лицо врагу. Тот скорчил жуткую гримасу и с диким воплем занес свою дубину.

Ханц зажмурился, и не в силах сдержаться, громко закричал от ужаса.

Когда он устал кричать, то наступила необычная тишина... Глаз Ханц не разжимал. Неожиданно он услышал, как что-то тяжелое упало перед ним на землю, а затем раздались какие-то странные звуки. Ханц робко приоткрыл один глаз и оцепенел. Его могучий противник лежал в пыли и, рыдая, бил кулаками по земле, словно ребенок, у которого отобрали любимую игрушку.

Это зрелище настолько потрясло Ханца, что до него не сразу дошел смысл речи вождя:

— ...и в честь этой славной победы, наш белокожий гость, прими...

— Какой победы? Разве я победил?

— Конечно! Твой голос был подобен раскату грома.  Наш сильнейший крикун, этот величайший единоборец, был тих пред тобою как рыба, о, громогласный. И хотя ты не успел ударить во время поединка в священный барабан, мы простим тебе это отступление от традиций.   Клянусь,   даже   наши старики  не  слышали  еще столь громкого   единоборства.   Тобою одержана поистине великая победа. Не иначе сам дух Орфинн, установивший обычай состязаться в громкости  крика,  помогает тебе. Так что прими наши скромные дары,   и  приступим же,  наконец,  к свадебке...