Новый роман от авторов бестселлера «Веду бой!» Продолжение самого масштабного фантастического боевика о «попаданцах» — здесь в 1941 год «проваливается» уже не одиночка и даже не воинская часть, а вся Россия. РФ XXI века против Третьего Рейха! Триколор против свастики. Двуглавый орел против гитлеровского стервятника. Российская армия против «непобедимого Вермахта».
«Бой идет святой и правый.
Смертный бой не ради славы,
Ради жизни на земле…»
Сможем ли мы вновь дойти до Берлина — и какой ценой? Способны ли повторить подвиг СССР? Достойны ли бессмертной дедовской славы? Если да — русский мальчишка с автоматом Калашникова снова напишет на развалинах Рейхстага «Ни хрена! Дошли» — и чуть ниже добавит «Превед!»
1.0 — создание файла Kortes_10.
«Война окончена, забудьте…»
Сколько раз нам приходилось слышать и читать эти простые слова, сказанные и написанные неглупыми людьми. Призывающими к следованию «общечеловеческому взгляду на историю», «гуманистическим ценностям», говорящими и пишущими об «обманутых диктаторскими режимами простых людях», подменяющими смысл великого подвига и трагедии всего советского народа рассуждениями о «бессмысленных жертвах» и «маршалах-мясниках».
Ревизия взглядов на Великую войну — лучший способ заставить народ забыть ее. Превратить героизм солдат в «оболваненность сталинской пропагандой», подвиг тружеников тыла — в «страх перед неотвратимыми репрессиями». Какому народу понравится осознать себя жертвой злой воли тирана, а не творцом Победы?
Разрушая память народа в угоду чужим интересам, подменяя жестокую логику борьбы с нацизмом обывательскими представлениями, ревизионисты тем самым готовят благодатную почву для возрождения человеконенавистнической идеологии и практики, побежденной в середине двадцатого века усилиями наших дедов и прадедов.
И вот уже на стенах русских домов появляются свастики, а по улицам русских городов маршируют люди с нацистскими приветствиями. А это означает, что война не окончена, если духовные наследники Третьего рейха поднимают голову в стране, вынесшей всю тяжесть борьбы с коричневой чумой. И победившей ее.
Своей книгой мы хотим ответить всем фальсификаторам истории Великой Отечественной войны: «Нет, война не окончена. Пока живы те, кто помнит ее. Пока не похоронены погибшие солдаты Великой Отечественной, лежащие в земле почти семь десятков лет. Пока есть опасность возрождения нацизма».
Пусть для того, чтобы показать без преувеличения всенародный характер борьбы, нам потребовалось фантастическое допущение. Пусть наша книга ориентирована в первую очередь на подрастающее поколение. Главное — в том, что мы постарались ответить на вопрос: «Не утрачен ли нами, потомками поколения победителей, тот внутренний стержень, что стал главным залогом победы советских людей над жестоким и сильным врагом?»
Авторский коллектив — постоянные участники литературного форума «В Вихре Времен» (http:// forum.amahrov.ru), выступающие под общим псевдонимом Федор Вихрев:
Музыка, музыка, музыка… Вечная музыка, музыка, музыка…
Сапогами по асфальту — шершавая музыка, музыка, музыка дорог.
Мальчики идут на смерть.
Отцы, мужья, сыновья идут по улице к вокзалу.
Где-то там, впереди, стоит под парами эшелон. Музыка играет духовым оркестром на обочине. Мальчики идут на войну.
Там, впереди, будут окопные вши, трехлинейки, минометные обстрелы. Но об этом еще никто не знает. Они просто идут под музыку, музыку, музыку…
Колонна мальчиков, ощетинившись сталью штыков, бряцает консервами в вещмешках. Метр за метром — они уходят от дома в неизвестность.
Вот они подходят к вагонам. Вот они уже в самих вагонах. Они оглядываются на своих девочек, зная, что оглядываться нельзя. Они знают, но смотрят. И взгляды ищут друг друга. Безмолвный крик над заплаканными перронами. Мальчики стоят в вагонах. Девочки молчат вдоль эшелона. Жизнь разорвана. Лишь тонкие ниточки взглядов между ними. Нельзя смотреть, нельзя не смотреть.
Нервы стянуты. Сердца разломлены горбушкой хлеба. И музыка, музыка, музыка…
Мальчики… Девочки…
Крик взлетает к небесам, когда поезд трогается.
И девочки нестройной толпой бредут по домам, стараясь ступать на невидимые следы своих мальчиков.
Музыка стихла вдали. Недоплакавшие окна рыдают по ночам.
Но от танков слезы не спасают.
Кому-то повезет. Кого-то привезут.
Мальчики лежат в школьных классах. Девочки выносят заскорузлые бинты.
На рваной линии разреза, между миром и войной — бинты, мальчики, пули и девочки. И музыка, музыка, музыка… Прощай, славянка, прощай. Прощай меня за то, что я не смог. Вечно меня прощай.
Когда посадишь березку рядом с моей могилой — прощай меня.
Когда повесишь мемориальную доску на бывший госпиталь — прощай меня.
Когда принесешь мне цветы — прощай меня. До смерти меня прощай и после нее тоже.
Прости, что вместо тебя дорога под меня ложилась. Прости, что я сам пророс в земле, а не в тебе.
Давай поверим, что это не нас убили. Я еще жив, и ты еще ждешь. И звездочки не на погонах, а на небе. И пыль не от взрывов, а от пашни. Давай?
Увы… Не обмануть судьбу. Музыку не обмануть.
Я помню тебя на том перроне.
Помнишь ли ты меня?
— Вячеслав Юрьевич, и что мне делать с этими письмами? Проигнорировать? Или поручить вам поблагодарить за проявленную активную гражданскую позицию и тех и других? В процессе личной встречи?
Голос президента буквально сочился ядом. Еще бы! С утра пораньше заместитель главы администрации принес «в клювике» два письма от «представителей творческой интеллигенции и деятелей культуры». Одно в поддержку идеи отмены моратория на применение смертной казни как средства наказания, а второе — конечно же, против! Чума на оба их дома… Бубонная…
— Я могу устроить вам такой праздник. Сами принесли — сами и расхлебывайте с подписантами. И вообще — вы чем думали, когда эти коллективные доносы мне на стол клали? И о чем?
— В своих действиях я руководствовался, в первую очередь, высшими соображениями. Сейчас, как никогда, важно обозначить единство общества. — Голос главного, согласно неофициальной «табели о рангах», идеолога государственного курса был как обычно ровен. Человек, ославленный на весь мир «серым кардиналом Кремля», мог позволить себе многое, но только не страстность. «Если ты волнуешься, значит, ты уже проиграл» — следование этому принципу, усвоенному им еще в студенческие годы, никогда не подводило.
— Если нам до сих пор не удавалось нащупать точки соприкосновения для разных по идеологическим предпочтениям групп, то сейчас, как мне представляется, настал именно такой момент.
— Какой момент? Вы что, так и не поняли ничего? Идет война, и как всегда не та, к которой мы худо-бедно готовились. Нынешний наш противник многими поколениями воспринимался как абсолютное зло. Даже последние десятилетия не смогли стереть из народной памяти старый образ врага. — Глава государства резко отмахнулся от попытки собеседника что-то объяснить или возразить… Уже неважно.
— И не пытайтесь мне доказать, что уже произошло и закрепилось какое-то смещение акцентов или изменение в восприятии. Все равно у вас адекватных аргументов не найдется. Подумайте лучше о том, что в современном массовом сознании чертами того самого «абсолютного врага», каким для нашего народа были нацисты, наделяется любой, даже мало-мальски заметный противник. Для наших людей фашизм очень долго был, пожалуй, самым значимым мерилом добра и зла. И не надо мне приводить в пример несколько сотен, да пусть даже и две-три тысячи зигующих недоумков! Они находятся в пределах статистической погрешности.
— Простите, Дмитрий Анатольевич, но я вас не понимаю. Мы вроде бы говорили об отношении к смертной казни? — Недоумение заместителя главы президентской администрации было столь убедительным, что ему хотелось верить. Здесь и сейчас. Но президент прекрасно знал своих ближайших помощников, чтобы испытывать в отношении их хоть какие-то иллюзии.
— Хоть передо мной-то ваньку не валяйте, Вячеслав Юрьевич! И не надо обиженное удивление изображать, все вы прекрасно поняли. В общем, жду ваших соображений по формированию смешанных групп из числа подписавших обе эти, — президент брезгливо приподнял титульные листы двух писем за уголки, — бумажки. Согласуете с министерствами обороны, внутренних дел, чекистами технические вопросы пребывания представителей «общественности» в районах, освобожденных от гитлеровцев. Дня через три-четыре их будет достаточно. И запомните — Бог ли, Судьба ли предоставили нам уникальный шанс — сохранить образ «абсолютного врага» в массовом сознании практически нетронутым еще лет на пятьдесят, как минимум. Грех этим не воспользоваться. Тем более что большую часть работы за нас сделают сами немцы, да еще и «деятели российской культуры» поспособствуют. А то кандидатов на место нацистов в последние двадцать лет развелось — отбоя нет!
«Вечером 24 июня погода, наконец-то, наладилась, и наша эскадра в полном составе перелетела на аэродром Бяла Подляска. Я зарулил свой самолет на стоянку и, пока его готовили к вылету и подвешивали бомбы, вместе со своим заместителем, гауптманом Александером Глэзером, сел в машину и направился в штаб, чтобы обсудить план бомбовых ударов по частям русских в районе Белостока и Бреста. Высоко в небе пели моторы „стодевятых“ 51-й истребительной эскадры Вернера Мельдерса, у края летного поля уставили в небо тонкие стволы 37-сантиметровые зенитки, и мы чувствовали себя в полной безопасности. Неожиданно я услышал странный, на грани восприятия, шелестящий звук. Он быстро нарастал, делаясь все ближе и ближе, я приказал остановить машину и вышел, чтобы увидеть его источник. Он не заставил себя ждать: шелест превратился в оглушительный грохот, заставивший все мое существо сжаться в комочек. Из-за деревьев, на высоте в несколько сот метров, выскочил летательный аппарат со скошенными, прижатыми к корпусу крыльями, с хищным острым носом, похожий на наконечник огромной стрелы. С невероятной скоростью он промелькнул над моей головой и прошел вдоль взлетной полосы в сторону позиций зенитчиков. Я увидел, как от него один за другим отделилось несколько продолговатых предметов, которые лопнули в воздухе, разбрасывая множество темных точек. Еще секунда — и не успевшие сделать ни одного выстрела зенитные орудия исчезли в облаках сотен разрывов, а в атаку уже заходила следующая адская стрела. Сброшенные ею бомбы с нечеловеческой точностью легли в склад боеприпасов, и земля подо мной начала содрогаться. Я стоял как парализованный, не в силах сдвинуться с места и не понимая, что буквально в ухо кричит мне мой заместитель. Потом выяснилось, что он пытался заставить меня лечь на землю… Шелестящий гром накатился еще дважды. На этот раз удар пришелся на стоянки самолетов, превратившиеся в море огня и дыма. Между тем стреловидные самолеты невиданно быстро набрали высоту, превратившись в еле видные точки, описали дугу и в пологом пикировании пошли на второй заход. Отважные „ягеры“ воздушного патруля попытались сблизиться с ними, но куда там… Разница в скорости была просто чудовищной. Один из пилотов Bf.109 отчаянно бросил свою машину в пикирование, надеясь перехватить атакующий самолет противника. На мгновение мне показалось, что ему это удастся…
Но пилот следующей „стрелы“ чуть довернул острый нос своего дьявольского аппарата, я услышал пульсирующий звук, и струя огня уткнулась в нашу машину. Bf.109 сложился в воздухе, как комок бумаги, затем вспыхнул и бесформенным клубком огня упал на окраину деревни. Такая же судьба постигла и его ведомого. Почему-то в этот момент перед моими глазами на секунду встала совершенно другая картина: шесть двухмоторных самолетов с красными звездами один за другим падают на землю. Я моргнул и вновь увидел то, что происходит на самом деле: адские стрелы по очереди прошлись над тем, что еще недавно было аэродромом, поливая его огненными трассами. Затем две „стрелы“ улетели, а две сделали еще один заход. Первая сбросила еще несколько бомб, которые лопнули в воздухе, но новых разрывов на земле не последовало. А затем произошло то, что окончательно повергло меня в ступор: я увидел, как прижатые к фюзеляжу крылья прямо в воздухе повернулись, и невероятная машина стала похожа на обычный самолет, только без винта. Он с громом пролетел над сотворенным им адом — видимо, вражеские пилоты фотографировали результаты своего удара, и прошел от меня совсем близко. Я отчетливо увидел скошенный назад киль, нанесенные на него красные звезды с бело-синей окантовкой, синие цифры „38“ на фюзеляже и крохотную голову пилота в белом шлеме за стеклом кабины. Только тут я понял, что этот аппарат, только что совершавший маневры, которые не сможет повторить не только „Штука“, но и ни один, даже самый совершенный, истребитель, на самом деле размерами не уступает четырехмоторному бомбардировщику FW.200 „Кондор“!
Настало время подсчитывать потери… Большая часть наших Ju.87, наших великолепных „Штука“, которые мне так нравились и которыми мы все так гордились, превратились в груду догорающих на земле бесформенных обломков. Под бомбами погибло множество отличных пилотов, заработавших славу и ордена в небе Британии и Балкан, таких, как оберст-лейтенант Хельмут Брук, гауптман Альфонс Ортхофер и гауптман Хельмут Боде. Но это был еще не конец трагедии… Как оказалось, русские (а теперь уже никто не сомневался, что чудовищные машины, всего за два захода уничтожившие нашу эскадру, были именно русскими) буквально засеяли всю территорию аэродрома мелкими, размером с мячик для лаун-тенниса, минами, от каждой из которых тянулось несколько тонких нитей, образующих смертельную паутину. Стоило коснуться хотя бы одной такой, совершенно незаметной в траве ниточки, как мина взрывалась, буквально нашпиговывая несчастную жертву сотней мелких осколков. На одной из таких мин и подорвался командир эскадры граф Клеменс фон Шенборн-Визентхайд, который попытался организовать тушение пожаров, вынос раненых и спасение того, что еще можно спасти. Какая печальная ирония: выжить в небе над Англией и Ла-Маншем, заслужить Рыцарский крест и погибнуть на земле от противопехотной мины… Хуже того: оказалось, что эти чертовы шарики совершенно невозможно обезвредить, и во время попыток разминирования погибло несколько саперов из дислоцированного неподалеку инженерного батальона. Солдаты из аэродромного обслуживания попытались просто обозначить вешками опасные предметы, но буквально через час мины сами начали взрываться, иногда поодиночке, иногда — целыми группами, причем в совершенно непредсказуемом порядке, так что окончательно приступить к спасательным работам мы смогли только через двое суток. Естественно, за это время большинство раненых, сумевших выжить непосредственно во время налета, умерли. В общем, 77-я эскадра прекратила свое существование как боевая единица. Я с ужасом смотрел на разрушения, которые нанесли аэродрому всего лишь четыре вражеских самолета за два захода, и все яснее понимал, что, начиная эту войну, мы совершили смертельную ошибку, которая будет иметь для Германии самые роковые последствия».
Вечером того же дня, на аэродроме в Белоруссии начальник оперативного отдела 455-го бомбардировочного с удовольствием просматривал аэрофотоснимки, запечатлевшие результаты дневной работы летчиков его полка. На снимках из Бяла Подляска он задержался особенно надолго… Затем вытащил из-под стопки рапортов потертую книжку, на обложке которой значилось «Хазанов Д. Б. 1941. Горькие уроки: Война в воздухе», открыл заложенную полоской бумаги страницу и негромко произнес: «Интересно, этот Пабст выжил? А то так уж он вкусно расписывал, как „мессеры“ пачками СБ валили… Если выжил — теперь другое писать будет!»
Несмотря на ударную дозу алкоголя, Макс так и не смог сразу уснуть.
Еще бы. Вот она — «мародерочка» во всей красе. Все оказалось не так, как они рисовали на форуме.
Автолавка должна была пройти по той самой «кэмэлтрофитрассе», на которой застряла их «газелька».
Они успели соорудить засаду буквально в паре километров от деревни. Принесли сваленную старостью сухостоину, положили ее поперек дороги и улеглись в кустах. Ольга — с левой стороны, Макс — с правой. Рустэм, время от времени, переползал с одной стороны дороги на другую. Лишь около четырех часов дня они услышали натужный рев мотора. К тому времени Макс уже замучился бить комаров, радостно оживших под солнцем. Рустэм же вышел на саму дорогу. Камуфляж, болотники, «Сайга» за спиной, рюкзачок за спиной — типичный охотник, коих немало ползает осенью по просторам России.
Автолавкой оказался типичный лупоглазый «газик-фургон». Полсотни третий, который.
Рустэм махнул рукой. Машина остановилась, фыркая двигателем. Из кабины высунулся пожилой водитель. Потом они пошли к бревну. Макс старательно держал мужика на мушке своего «Наганыча». Когда мужик нагнулся к бревну…
Рустэм резко ударил прикладом по затылку. Мужик кулем свалился в подсыхающую грязь. Из кабины выскочила какая-то жирная баба и заорала на весь лес. Внезапно, сам для себя Макс выстрелил. Выстрел оглушил его, и он зажмурил глаза, продолжая жать и жать на спусковой крючок. Поэтому он не увидел, как Рустэм плюхнулся в ту же дорожную грязь, по которой маслянисто расплывались ручейки крови из проломленного черепа водителя. Не увидел и того, как Ольга спокойно вышла из своих кустов. Подошла к визжавшей бабе-продавщице и всадила в упор две пули из своего травматического пистолета.
Потом Рустэм долго орал на Макса. И когда подгоняли «Ниву», чтобы перегрузить продукты в нее. И когда отгоняли «газик» в лес. И когда закапывали трупы водителя и продавщицы.
Правда, к вечеру Рус помягчел. Выдал бутылку водки из новоприобретенного ящика, «полторашку» ядовито-желтого лимонада и отправил вон из бункера. Продышаться, пропиться и проблеваться.
Макс все это как-то не так представлял.
Нет, ну понятно — бой есть бой. Напали — отвечай. А этих за что? Когда они отыгрывали варианты выживания — такого не было. Однако случилось. Ольга вообще с презрением смотрела, когда он, отворачиваясь, тащил тело водителя к наспех вырытой яме.
Когда уже стало светать, к Максу, сидевшему на небольшом пригорке, подошел Рустэм.
— Переживаешь все? — дружелюбно спросил командир.
Макс промолчал в ответ, уставившись тупым взором в горизонт.
— Дай-ка… — отобрал он из рук Макса полупустую бутылку и сделал большой глоток. Потом шумно выдохнул.
— Слушай меня, хлюпик. Время — пришло. Если мы не выживем, то кто? Цены больше нет. Стоять за нее — не надо. И переживать бесполезно. Цена сегодня — не жизнь, а патроны и водка. Понял? У тебя, кстати, сколько патронов осталось?
Макс молча пожал плечами.
— Сегодня на настоящее дело пойдем. Так что много не пей. Мне нужны твердые руки.
— Рус… — выдавил Макс.
— Что?
— А бабу Дусю сможешь?
— Надо будет — смогу! Ради тебя, ради всех нас. Понимаешь? А так… да на хрен она нужна? Пусть свой век дошпиливает как может.
— А если менты приедут?
— Мы с тобой уже это обсуждали. Помнишь? — ухмыльнулся Рустэм.
Макс кивнул. И опять молча.
Да. Они это уже обсуждали. Примерно на третий-четвертый день после Большого Песца власть должна рухнуть. Менты, эфэсбэшники, армия должны озаботиться выживанием своих родных, а не своей Родины. И сбежать с постов. Вместе с оружием. Уиновцы — те вообще всегда отморозками были. Должны организовать банды вместе с зэками.
— Так что, милый мой, сейчас всем не до нас и не до автолавки убогой. Понял?
Макс понял. Умом-то он понимал, а вот на душе было погано. Но об этом он не решился сказать. Просто снова кивнул. И снова молча.
— Вот и молодец. На. Глотни еще!
Макс послушно глотнул.
— А теперь — спать. Скоро на дело.
«А все-таки Рустэм молодец. Настоящий командир… — вяло думал Макс, забираясь в свой спальник. — Настоящий, да…»
И уснул, так и не обратив внимания, что Ольги рядом не было…
Понял, только когда они выбирались, вчетвером, на шоссе. Девки остались, как обычно, на Базе. Кроме Ольги. Та сидела рядом с Рустэмом, отчаянно крутившим баранку на скользкой лесной дороге.
Рядом с Максом сидел Пашка. И, как обычно, играл в «Сталкера». Впрочем, нет. Иногда он пытался поискать мобильный Интернет. Но связи так и не было… Рустэм удивился в первый раз, когда они вышли на трассу. Та была просто забита транспортом. Фуры, грузопассажирки, фургоны, просто легковушки и даже бэтээры неслись сплошным потоком в сторону Нижнего.
— Рус, ты говорил… — начала было Ольга.
Паша индифферентно оглядел шоссе и снова уткнулся в ноут.
А Макс тихонько прислонился лбом к стеклу и молча смотрел в… Горизонт? Вместо горизонта была темно-зеленая стена елей.
— Сам знаю, что и когда я говорил! — зло огрызнулся Рустэм, вертя головой и пытаясь вклиниться в поток машин. — Видишь? Паника это! Паника! Снуют туда-сюда без дела…
Наконец какой-то большегруз тормознул, мигнув фарами и выпуская на асфальт грязную «Ниву», вынырнувшую из леса.
Рустэм махнул водиле рукой и лихо вывернул на асфальт. Впереди шел тентованный «Урал», в котором рядком сидели солдатики с автоматами в руках, пялившиеся от скуки на ребят.
— Странно все это… — сказал Макс. — Как-то все не по плану идет.
Рустэм промолчал, только сильнее сжал руль. Так, что даже костяшки побелели.
— Странно, — снова сказал Макс. — А встречка пуста…
— Заткнись, — ответил Рус и зло посмотрел в зеркало заднего вида. — Паша, что со связью?
— А? — встрепенулся тот, как обычно, погруженный в свои программистские мысли.
— Со связью, говорю, что?
— Да тут и до БП связи никогда не было. Ближе к городу подойдем — будем посмотреть.
И снова уткнулся в ноут.
Внезапно машины начали притормаживать, потом и вовсе остановились. Стояли минут пять. Потом Рустэм не выдержал и вышел из машины. Сначала он выглянул на встречку. Потом подошел к «Уралу». Что-то спросил у солдатиков. Те только ржали в ответ. Макс не выдержал и тоже вышел.
Только он подошел к Рустэму, как за спиной раздался громкий голос:
— Кто такие? Отошли от машины, быстро!
Макс оглянулся — перед ним стоял какой-то офицер. По три маленькие звездочки на погонах — капитан или старший лейтенант? — Макс все время путался в званиях.
— Командир, да мы спросить хотели, что происходит-то? — широко улыбнулся обаятельный Рустэм.
— Кто такие, я спрашиваю? — офицер смотрел на них… Нехорошо смотрел. Словно сквозь прицел.
— Да туристы мы, товарищ старший лейтенант, — сделал шаг назад Рустэм. — Вот, в Нижний возвращаемся, а тут такая фигня нездоровая!
— Что, и про войну не слышали? — удивился старлей.
— Да я ж говорю, мы десять дней по лесам бродили!
— Документы есть?
— А как же… — Макс и Рустэм вытащили свои паспорта и протянули офицеру. Тот быстро пролистал их, потом вернул обратно.
— А с кем война-то? — не выдержал Макс.
— В город вернетесь — узнаете. Все в военкомате расскажут. Всеобщая мобилизация и военное положение в стране. Так что сели обратно в тачку и сидите там как мыши.
— Опа! — удивился Рустэм. Или сделал вид, что удивился. — А что тогда стоим?
— Блокпост впереди. Все. Брысь отсюда.
Когда они сели, громко хлопнув дверьми, Рустэм нервно забарабанил пальцами по рулю.
— Рус, что делать-то будем? Нас же загребут на блокпосте!
— Макс, заткнись!
Ольга же, сухо и бесстрастно, сказала:
— Разворачивайся, и уходим обратно.
— Мля! Оль! Нас же эти вон… — Рустэм кивнул на «Урал». — В момент положат.
— Я лучше сдамся! — просипел Макс, в горле которого мгновенно пересохло, и попытался было открыть дверь.
— Сидеть! — рявкнул Рустэм. — Вышак захотел? Тебя по законам военного времени прямо тут шлепнут, а потом за ноги подвесят вон на той березе.
— Это осина, — флегматично поправил Паша.
— Тем более!
— И они не будут стрелять, — добавил программист. — У них приказа нет — это раз. Два — может быть, мы решили колонну обойти по проселкам. Наконец…
Договорить он не успел. Стоящий «Урал» медленно двинулся вперед. Рус моментально завел свой «вездеезд» и, резко вывернув руль, выскочил на встречку и втопил педаль в пол.
«Нива» взвизгнула покрышками, взметнула грязь с обочины и понеслась по пустой полосе. Мимо мелькали фургоны, фуры, «опели» и прочие «девятки». Люди стремились в город. А Макс, Паша и Ольга, обернувшись, смотрели в заднее окно. Вояки не отреагировали на побег «Нивы».
— Номера, млять. Номера! Они нас по номерам пробьют! — вдруг крикнул Макс.
— Не пробьют! — заорал Рустэм. — У нас вторая машина не засвечена!
Колонна застывших машин мелькала вереницей красок. Лес слился в сплошную коричневую стену. На восток, на восток!
Когда они проскочили поворот к Базе, Рустэм прибавил еще.
Рано или поздно — заканчивается все. Закончилась и пробка. Они проскочили через холм, спустились с него. Потом пронеслись через мостик какой-то речки, снова вынеслись на вершину холма и снова спустились с него…
И только там Рустэм затормозил, лихо перегородив машиной трассу.
— Паш! Что ты там говорил про «наконец»?
— Эм… За двойную сплошную еще никого не расстреливали!
Рустэм нервно кивнул и схватился за рычаг переключения скоростей. Немного не успел…
— Ник, я уже устала, ну сколько можно?
— Маш, помолчи, а?
— Коть, я не понимаю — мы что, не могли хотя бы поездом уехать?
— Мля… Маша! Я сейчас за твою тупизну выпиздну тебя на хер и буду прав!
— Ник! Я не понимаю!
— Я тебе третий раз объясняю! Это — война! Любые полеты — запрещены. Железка — забита напрочь войсками.
— Ну, у тебя же связи… Мог бы договориться с… Нам бы вагон дали до Москвы. Вообще, что нам там делать?
— Манюня! Ты — дура! Это шанс. Как ты не понимаешь? Это тебе не с плакатиками на Петровке стоять!
— Ну, Кит! Я, между прочим, отгул брала… Ты мне сам его подписал!
— Ты можешь помолчать?
— Объясни мне — что происходит?
— Шанс, Маша! Шанс происходит. Один — на всю жизнь. В Москве сейчас все решается. А не в этой убогой Вятке. Будем в Москве — все решим. Главное — быть первым.
— А зачем ты меня потащил? Я кофе хочу! Тут даже «Старбакса» нет!
— Зачем? Да у тебя рот закрываться не умеет! Поэтому и потащил.
— НИКИТААААААААААААААА!
Черный «Гелендваген» завизжал тормозами. Водитель «Геленда» в последний момент попытался уйти от столкновения, но, зацепив «Ниву-Шевроле» своим правым крылом, не смог удержать машину в руках. Подушки безопасности сработали быстро и эффективно. Водителя оглушило их ударом, и «Геленд» выкинуло в кювет, где он нелепо воткнулся широкой мордой в землю. «Нива» же подпрыгнула от удара, ее нелепо приподняло правым боком, крутануло тяжелым волчком… Потом она замерла на мгновение и рухнула на левую сторону.
Лес слегка шумел полуголыми ветвями. Что-то где-то шипело. Первым вышел из ступора Макс. Именно по его стороне пришелся удар. Хорошо, что не в дверь, а в заднее крыло, иначе мог бы и не очнуться. Лежал он на чем-то твердом и почему-то трясущемся.
— Пашка, ты как?
Пашка молчал.
— Что это было? — пробормотал Макс и попытался открыть дверь, внезапно ставшую верхней. Увы. Дверь заклинило.
— Стволы доставай! — одновременно заорали вдруг Рустэм и Ольга.
Стволы были упрятаны под заднее сиденье, поэтому Макс, хотя и задергался, но не смог достать оружие. Он попытался упереться рукой, но попал ею во что-то липкое за спиной и машинально отдернул.
Ольга и Рустэм тем временем выбрались через окно, со стороны водительской двери. Затем, обежав машину, крикнули в разбитое заднее окно:
— Здесь! Вылазь! Бегом!
Рус схватил Макса за воротник куртки и стал вытягивать на дорогу.
— Цел?
Макс с недоумением посмотрел на окровавленную ладонь и пожал плечами.
Ольга тем временем обошла машину.
— Рус, он еще живой!
Макс двинулся за Командиром.
После удара Пашку выкинуло через открытое окно. Но не полностью. Рухнувшая на бок «Нива» буквально передавила его пополам. Ноги в салоне. Все, что выше живота, — на асфальте. Он был еще жив — руки царапали асфальт, губы дрожали, а глаза были полны мутной болью.
— Макс! Помоги ему! — Рустэм протянул Максу нож. Хороший такой. С пилой и кровостоком. Рус его когда-то сам сделал.
— К-как… — не понял парень, с ужасом смотря на расплющенное тело Пашки.
— Мизерикорд,[1] дурак! — прошипел Рус. — Оля! За мной!
Они метнулись к багажнику перевернутой машины.
А Макс на ватных ногах подошел к Пашке. Рядом валялся разбитый ноутбук.
Пашка вдруг чуть повернул голову. И протянул скрюченную руку. Губы что-то шептали. Макс сглотнул склизкий ком, взявшийся откуда-то во рту, отчего резко затошнило, и сделал шаг назад. Споткнулся и упал.
— Да что же ты, размазня какая! Бегом! — Рустэм пнул ему между спиной и ногами, когда Макс встал на четвереньки. После этого раздался выстрел. Макс не видел, в кого стрелял Рус. Но понял. Стараясь не смотреть в сторону погибшего товарища, он, пошатываясь, пошел за Командиром.
Тот уже стоял около «Гелендвагена» вместе с Ольгой.
Здоровущий джип, непристойно задрав задницу, торчавшую из кювета, парил пробитым радиатором. Из полуоткрытого тонированного окна слышались женские стоны. На крыше продолжала сверкать синяя мигалка.
Ольга рывком распахнула переднюю дверь и заглянула внутрь.
— Тут мужик какой-то, — сказала она, целясь стволом «Сайги» в трясущееся окровавленное тело.
— Вали его на хер!
— Харя у него знакомая!
— Тем более — вали!
— Может, помочь как-то? — хрипло спросил Макс.
— Не, — ответила Ольга. — Он — толстый. Хрен вытащишь.
— Сильно толстый? — поинтересовался Рустэм и заглянул в разбитое окно машины. — О! Я его знаю! Вали его! Это же…
Последние слова заглушил звук выстрела «Сайги».
— Там еще девка на заднем сиденье, — спокойно сказала Ольга, когда эхо выстрела прокатилось по лесу. — Тоже без сознания.
— Вали и ее, — жестко сказал Рустэм, роясь в бардачке.
Ольга прицелилась, но тут Рус остановил ее.
— Погоди, Оль. Дай ствол Максу. Пусть, наконец, почует кровь.
Макс оторопело взял из рук девушки карабин.
— Чего мнешься? Стреляй!
Макс замотал головой и, бросив оружие на землю, сделал шаг назад:
— Я… Я не могу! Я не буду! Я не хочу!
Рустэм мягко шагнул в его сторону. Поднял «Сайгу». Нехорошо ощерился…
И мир внезапно исчез.
Ташкент… В нем мы против плана застряли на пару дней. Дорога до столицы солнечного Узбекистана была спокойной. Казахстан, казалось, замер. Но впечатление это было обманчивым — проезжая мимо Байконура, мы видели активность, которой этот край не знал, наверное, с первых космических запусков. Степная ночь светилась от множества огней, и шум техники разносился на десятки километров. Видели мы это великолепие, правда, издалека, и слава Богу — встречи с украинскими гаишниками мне хватит надолго. А потом был Ташкент.
Ташкент. Даже офонарев после многодневного автопутешествия, я впечатлился красотой этого города. Старейший, пожалуй, город Средней Азии, он также был и одним из самых молодых, практически выстроенным заново после революции и жуткого землетрясения в прошлом веке и вновь обновленным после развала СССР. Ирина с трудом узнавала город своего детства, а я просто таращился на непривычное сочетание вполне западных новостроек и мечетей. Еще больше меня поразило обилие зелени — я ведь подсознательно ожидал, что Ташкент будет пыльным коричневатым кошмаром, наподобие разбомбленного Багдада.
Поначалу мы хотели проехать через город, останавливаясь только для пополнения запасов бензина и пищи (пока сие возможно), но встреча с родственником Иры заставила сменить планы. Вообще-то, встреча сия неудивительна, достаточно вспомнить свадьбу ее двоюродного брата, где одних родственников набралось человек сто пятьдесят. Бухарские семьи — «брутальны», и на любой заправке чуть ли не любого города планеты есть риск встретить дальнего или не совсем родича. Что с нами и произошло. Так вот, родственник ее, Слава, делал свой гешефт на Алайском рынке (и не только).
Что есть Алайский рынок? Это один из легендарных, не побоюсь этого слова, базаров Востока. Там торгуют всем, начиная от еды и заканчивая рабами (если, конечно, знать места). Рабы нам были не нужны, нас интересовал автотранспорт времен Великой Отечественной. Можно, конечно, ездить по Индии на «Тойоте РАВ 4» из двадцать первого века, но… Будет привлекать излишнее внимание. Подходящий транспорт нашелся — чуть ли не ленд-лизовский джип старой постройки, но с более современными внутренностями. Макс детально проинспектировал драндулет и аттестовал его годным под наши цели. Дело было за малым — сторговать приемлемый обмен на наш «тарантас», так как доплачивать мы могли бы только оружием, а оно нам самим нужно.
Не успел я открыть рот, как Ира вручила мне на руки Майю и отодвинула нас с Максом в сторону. Как она торговалась… Ее еврейско-восточные бухарские корни встали в полный рост и беспощадно били продавца-узбека. Бывает же так, живешь десять лет с женой, и вдруг открывается тебе совершенно новая ее сторона… Хм, вспомнился момент из шоу «Светлячок», когда один злодей выдает цитату «проживи с человеком двадцать лет, потом отправь его на пыточный стол, и ты наконец-то встретишь его». Песец… а ведь у нас дома она никогда ни с кем не торговалась… всегда этим занимался я или тащил в помощь свою подругу. Где-то после получаса яростной словесной баталии узбек капитулировал и мы стали владельцами означенного джипа, прицепа к нему, а также приличного количества денежных средств, которые были тут же, на рынке, конвертированы в продукты, «ширпотреб» и топливо. А вечером, когда мы уже думали выдвигаться, Слава подошел к нам с интересным предложением.
— Леша, тут такое дело, завтра караван наших на Афган идет. Если постараться, можно… устроить вас туда.
— И сколько нам это будет стоить? — скептически поинтересовался я.
— Совсем немного, но охрана…
— Мы и сами охраной поработать можем, — перебил я его.
— Тогда вообще за бесценок — повезете моего человека и немного товара. Место у вас есть в прицепе. Горючка будет бесплатная на дорогу — с колонной бензовоз пойдет.
— Такой расклад устраивает. А что за караван? Дурь у душманов закупать?
— Слушай, а тебе какая разница, ты идейный? — Глаза родственника неодобрительно сощурились, и в голосе прорезался легкий акцент.
— Мне лично пох. Просто, чем оттуда везти, лучше наоборот, завезти туда.
— А смысл где? У нас куда меньше опиума растет.
— Слава, какой опиум? Синтетику. ЛСД, ангельская пыль, метамфетамины. Товар малогабаритный, технологии повторить его еще лет десять-двадцать не будет. Можно хорошо подоить тех же англичан. Тем более что риск нарваться куда меньше, чем если везти дурь в СНГ — наоборот, по головке погладят за разложение геополитического врага.
— Ну и мысли у тебя, — удивился Слава и задумался.
— Так американец же. Деловой подход плюс другая инерция мышления.
— «Американец»… — так же задумчиво повторил он.
Затем родственник распрощался с нами до следующего утра, оставив нас ночевать в недорогом мотеле близ рынка. Наутро мы перегнали наш джип к месту сбора и погрузки каравана и продолжили вчерашний разговор.
— Слушай, твоя идея таки нашла понимание. Не хочешь стать у нас более… постоянным сотрудником? — Приехали. Славик, получается, с мафией завязан, а я теперь мало того, что убийца, так еще и заочный наркоторговец. А, хрен с ним — снявши голову, по волосам не плачут.
— На правах внешнего консультанта — с удовольствием. Особенно, когда обоснуюсь в Таиланде. А «на зарплату», пожалуй, не стоит — ни мне, ни вам это не нужно.
Слава понимающе хмыкнул в ответ, и разговор перешел к делам более насущным — организации каравана, маршруту и нашей роли в нем.
Кто рано встает — тому Бог дает! Я даже знаю чем и куда. Всего пять утра, а сна ни в одном глазу! Вчера приехал домой перед самым комендантским часом. Умылся, поел и отрубился. А сейчас спину тянет, хоть на карачках с кровати сползай. Целый день в сидячем положении и плотный ужин без последствий не проходят! Что ж, самое время заняться своим здоровьем. А то тушку раскормил, не разведчик, а передвижная мишень для слепошарых снайперов! Захотят же суки — и то не промажут.
Встаю рывком и босой выхожу во двор. «Нас утро встречает прохладой…», туманно алеет восток… Эх, лепота. Лето. Но почва еще не совсем прогрелась, и я обегаю двор, обжигая стопы холодом перекопанной мною второго дня земли. Так, теперь наклоны, приседания, повороты… Посланная известным адресатом и загруженная по самое «нехочу» спина отходит. Делаю очищающее дыхание, затем полное… Тепло расходится по телу волной, даже пятки уже не чувствуют холода земли. Сколько же я зарядку не делал? Не помню. Склероз? Нет, Лень Матушка! Русский же я — пока жареный петух в попу не клюнет… Обтираю ноги, иду в дом. Душ, бритье, в общем, привычные утренние процедуры. Разбудить жену? Нет — я вчера пил. Да и не буду я теперь отъезжать из дома надолго. Ставлю электрочайник, думаю уже резать бутерброды. Стоп. Газ же должны дать. Открываю, поджигаю — горит! Что ж, одной проблемой в районе меньше!
Без пяти семь приезжает Петрович. Вот склеротик — вчера забыл его имя спросить.
— Петрович, зовут-то тебя как?
— Иваном.
— Это правильно.
Подъезжаем к администрации. Начинается новый рабочий день.
Начинаю рабочий день с разбора почты. Обычная, конечно, к 7 не успевает, но электронка от комендантского часа не зависит. Так, пакет указов об организации власти при военном положении, указы о назначениях, ссылки на порталы органов власти, ссылка на портал Штаба ОДКБ… Смотрим. Спутниковая карта! А вот интерактивная. На 4 утра московского времени. Север: наши вошли в Норвегию, взят Киркенес. В Литве фашисты остановлены на линии Вильнюс — Каунас, в Калининградской области в районе Мамонова и Гусева. В Белоруссии держится Гродно, но Десятая армия РККА отрезана объединившимися в районе Волковыска частями Восьмого и Сорок седьмого армейских корпусов Вермахта. Далее до Украины слоеный пирог, группировки немцев под Березой и Ружанами окружены, то же с наступавшими вчера немецкими частями у Шепетовки, освобождено Ровно, наши войска продвинулись под Тарнополь, наши Черновцы, в Закарпатье Ужгород под венграми, а Мукачево и Карпаты держат русины. Не сдались, как галичане! Держитесь, братки, русские уже близко! В Молдавии почти без изменений, но между румынами и украинскими войсками явный разрыв. Антонеску отвел войска до границ Приднестровья и Украины? Так, Дальний Восток. Без изменений, отмечены только линии соприкосновения под Хабаровском, Благовещенском, Ханко и Забайкальском, красная полоса в районе Южных Курил. Похоже, продвижение фашистов остановлено. Впрочем, у них не было шансов.
Заходят назначенные мною замы, заслушиваю доклады, в 7.30 начинаю общую планерку. Еще дня три потребуется на инвентаризацию дел и осмысление — как раз к 1 июля и успеем. К июлю — уже свыкаюсь с датами переноса. Какой, кстати, сейчас, день недели? Среда или пятница? Надо уточнить в области. Ладно, администрация — надо будет, и в воскресенье поработает, а школы когда на каникулы отпускать?
С хлебом на самом пределе, но вроде райцентр закрыли. Хлебозавод пустим не раньше понедельника — санитарные нормы ускориться не позволяют. В восемь общеобластной видеоселектор. Есть что шефу доложить.
Видеосовещание прошло по вчерашнему сценарию. Только без федеральной части. За прошедшие сутки обладминистрация была крепко перетряхнута. Ушли видных едросов: бывшего второго зама Ефимова, министра сельского хозяйства Соловченко. Впрочем, сменившие их были тоже из «ЕДРА». Вторым замом — руководителем аппарата Валерий Анатольевич поставил своего зама по Бузулуку Фогеля. Место первого зама занял возглавлявший до выборов Оренбургский район Палычев, его место зама по военно-патриотической работе и казачеству досталось моему старому приятелю — Сергею Головину, председателю Областной организации Российского Союза Молодежи. Минсельхоз возглавил бывший глава Адамовского района — Тейхриб. Шеф явно устраняет своих противников от реальной власти, при этом баланс между представителями востока, запада и центра области сохраняется. Похоже, и запрета на профессии для немцев не будет. Информация о назначении Юрия Берта спецпредставителем Президента России по Эстонии (именно «ПО Эстонии»!) только подтверждает это. Что ж, и мне с первым замом колебаться нечего.
Отчитался хорошо, орчане обещали в течение недели поддержать хлебом. В четверг, то есть завтра, к часу глав районов пригласили на расширенное Правительство области в Оренбург. В пятницу в Оренбурге будут собирать руководителей сельхозотделов. Вот, собственно, и разрешился казус с днями недели, при этом даты в документах указано ставить двойные. На вопросы по каникулам областной минобраз высказал рекомендацию учиться до пятницы, двадцать седьмого июня, а там распустить детей на каникулы до особого распоряжения.
До обеда я изучал документы по своей компетенции. Законодательство за последние дни сильно изменилось. Хроноперенос — та еще коллизия! Как теперь быть с международными договорами? Что делать с советскими гражданами из сорок первого? Где-то я об этом писал на форуме. Поищу на досуге. В одиннадцать пришли силовики. Представитель ФСБ вручил мне удостоверение Главы районной госадминистрации и подлинник Указа губернатора о моем назначении и присвоении классного чина. Симптоматично. Впрочем, после вручения корочек разговор с господами офицерами пошел быстрее. Военные твердо усваивают субординацию, а выше меня, Советника государственной гражданской службы первого класса, был только полковник Максимов от комендатуры РВСН.
Перед обедом спустился вниз, в буфете купил буханку хлеба. Утром сам ограничил выдачу хлеба в одни руки. Мера вынужденная. Обедать поехал домой. Сын сегодня был в садике. И у меня было полчаса на общение с мамой. Страх перед войной у нее сменила радость за меня, но оба этих сильных чувства сжигали ее здоровье. Решили, что в понедельник она ляжет в больницу.
Вторую половину дня я объезжал район. Говорил с людьми, знакомился с руководителями предприятий, осматривал хозяйства, магазины, школы. Шок первых дней прошел, патриотический порыв стал спадать, и бытовые проблемы снова начинали волновать сельских обывателей. Вечером записал на местном ТВ телеобращение: кадровые перестановки в районе и ситуация с хлебом давно требовали разъяснений. В девять вернулся домой. И после ужина засел за поиски своих максим по хроноинверсионному праву. На форуме ничего не нашел — по-видимому, хроноклазм — «вихрь времен» уничтожил-таки часть архивов на «В Вихре времен». Откопал часть черновиков в компе, скинул их на флешку и лег спать. Утром в 6 мне уже выезжать в область.
Утром я уже по привычке встал с первыми лучами летнего солнца. Повторив вчерашние экзекуции, я позавтракал, надел поглаженный и почищенный с вечера мамой вицмундир, поцеловал маму и спавших еще жену с сыном, и вышел к калитке. Иван уже ждал меня у машины. Это была не «внутрирайонная» «Шнива», а представительская седьмая «бэха» — BMW 750! Да, умел Шульц машины подбирать. При дотационном-то бюджете! Впрочем, теперь таких долго будет не купить.
В салоне было комфортно, удобное кожаное кресло, климат-контроль, мягкая музыка невольно расслабляли, отвлекая от тревожных и суетных мыслей последних дней. Сотку до орского поста ДПС пролетели минут за сорок. Внутрирайонные посты нас не остановили, на орском притормозили, но, увидев спецпропуск на лобовом стекле и номера с тремя буквами «О», постовой козырнул и пропустил нас. Пошли через Орск, объездная в последние дни была забита военными и полувоенными грузами, а движение в городе еще и не проснулось. На выходе из города нас снова притормозили, потом, уже на «гайском» посту, остановили, но ограничились проверкой документов водителя — «трехяйцовые номера» по-прежнему оставались по области тарханной грамотой. Интересно, а в столицах все так же борзеют с мигалками?
Разбуженную внезапным летом степь за окном сменили зеленеющие уже горы с голыми перелесками. В паре мест в поле уже работали трактора, встречались и рыбаки, спешащие поудить после комендантского часа. Поток машин практически не отличался от довоенного, только постов на дорогах стало вдвое больше да камуфлированный транспорт попадался пусть не часто, но регулярно. До Оренбурга дошли за четыре часа, еще полчаса потеряли на КПП у въезда в город. Он встретил нас обычной суетой: снующими «газелями», открытыми магазинами, спешащими по своим делам горожанами… Только рекламные щиты кое-где зияли кляксами и подпалинами: «Das Auto» и «ELENBERG» явно поменяли свой вектор популярности…
К областной администрации мы прибыли за час до начала, проезд по периметру был для граждан закрыт, нас дважды проверили, прежде чем пустить на стоянку. У входа стоял вооруженный караул, за ним пост и еще один пост уже внутри здания. По-моему, власть слишком опасалась за собственную безопасность.
Ближайший час прошел в рукопожатиях и беседах. Пятую часть собравшихся я, так или иначе, «вел» на выборах. С кем-то учился, кого-то знал по партийной линии, но с большинством был знаком заочно. За этот час заочное знакомство успело стать очным.
Без пяти двенадцать Губернатор, его замы и командующий Оренбургской ракетной армией заняли свои места в президиуме. Мы заняли свои места в зале, согласно расставленным табличкам.
Берлин встретил меня неприветливо и хмуро. За два года войны он не изменился так, как за эти три дня. На улицах практически не было автомобилей, люди ехали на велосипедах или шли пешком, толкая впереди себя маленькие тележки. Те, у кого не было тележек, несли мешки за спиной или ведра.
Прохожие, а в основном это были женщины, медленно шли по тротуарам. При виде нашей машины они останавливались и пустым, безвольным взглядом провожали ее. У лавок с заколоченными досками витринами выстроились длинные очереди. Стекла на уцелевших окнах были заклеены крест-накрест полосками бумаги, но многие окна белели свежими фанерными щитами. Проезжая по городу, я не заметил ни одного трамвая, автобусов тоже не было видно.
Перед закрытым магазином одинокий дворник подметал тротуар. Это был жалкий осколок прежней жизни, которая рухнула три дня назад.
Я попросил остановить машину рядом с кафе «Рейман». Взял свой чемодан и зашел в знакомое мне уютное помещение. Признаки войны появились и здесь. Стекла были заклеены бумагой, а вместо электрических горели керосиновые лампы. Посетители быстро подымали глаза на вошедшего и снова утыкались в маленькие ротапринтные листки. Так вот как выглядит «Панцер Бэр», объединенная берлинская газета, которую Геббельс стал печатать после отключения электричества во всех городских типографиях. Я огляделся в поисках знакомых и увидел Курта Вагнера из «Берлинер тагерблатт», тщетно укрывавшегося от моего взгляда «бронемедведем». Усевшись рядом с ним за столик, я спросил:
— С каких пор я стал таким страшным?
— С утра понедельника, когда тебя весь день разыскивало гестапо, а вчера было официально сообщено, что претензий к тебе нет.
— Да не смотри ты на меня так, под шляпой у меня нет рогов, — обратился я к репортеру. — Всего два дня за городом, и я не узнаю Берлина, что произошло?
— Война с русскими, — хмуро ответил Курт.
— А что случилось, ведь войска наступают. Взят Вильно, Клейст приближается к Киеву.
— Да, фантастическое наступление! Наши доблестные солдаты отбросили превосходящего противника и под напором большевистских орд заняли оборону под Хайлигенбейлем. На второй день войны большевики захватили треть Восточной Пруссии. Ты думаешь, я дурак, и не понимаю, куда делись все автобусы? — горячился он. — Их забрали, чтобы переправить подкрепления.
Похоже, населению так и не сообщили, с кем воюет Рейх.
К нашему столику подошел кельнер: — Вы будете заказывать кофе?
— Да, со сливками, пожалуйста.
— Сливки кончились вчера.
— Тогда две чашки, — удивленно ответил я.
Мой товарищ с видимым интересом наблюдал за мной.
— С вас двадцать пять рейхсмарок, — произнес кельнер.
— Сколько?
— А что вы удивляетесь, электричества и воды нет со вчерашнего дня, газ исчез сегодня утром. Мы топим углем, а воду приносят из Шпрее.
— Тогда одну чашку. — Я вытащил из кармана купюру в двадцать рейхсмарок.
Похоже, подарок обергруппенфюрера был не таким уж и щедрым, как я думал.
Курт продолжил:
— Вот еще один признак войны — дороговизна и нехватка продуктов. Когда русские стали бомбить железную дорогу, в город резко сократилось поступление продуктов, по карточкам хлеб дают только за вчерашний день, да и то не везде. Проклятый Ганс Майер клялся, что ни одна бомба не упадет на Рейх, и где он сейчас? Эти проклятые русские самолеты, они постоянно летают над головой, днем и ночью, они грохочут так, что стекла вылетают из оконных рам. Я не могу спать от этого грохота и воя сирен воздушной тревоги. А бомбардировки? Они прилетают после полуночи и после обеда, но всегда в разное время, варвары. Когда русские разбомбили все правительственные учреждения, они взялись за подземку. Сейчас самое удобное средство передвижения по Берлину — велосипед.
Принесли на удивление вкусный кофе, и я почти смирился с нытьем Вагнера.
— Послушай, — снова обратился он ко мне, — у тебя нет знакомых в генштабе? Мой брат служил у Манштейна, и я ничего не могу узнать о нем. Слушал списки погибших и пленных, но там нет никого из четвертой танковой группы.
— Ты слушаешь запрещенное русское радио?
— Нет, но списки начали повторять по Радио Ватикана и из Стокгольма.
Вагнер был неплохим человеком, и я решил помочь ему.
— Курт, — обратился я к нему шепотом. — Только между нами, их больше нет.
В его глазах отразился ужас:
— Как нет?
— Они все исчезли, кроме нескольких тыловых частей. Скоро об этом объявят, и ты все узнаешь.
Курт мгновенно постарел на несколько лет. Он встал и, не прощаясь, пошел к выходу.
Я уже допивал кофе, раздумывая, как обрадуется фрау Марта моему возвращению, когда в кафе зашла Урсула фон Кардоф.
— Бог мой, Петр, с вами все в порядке? — взволнованно спросила она.
— Со мной все в порядке, чего нельзя сказать о ценах в этом кафе, — с улыбкой ответил я и пригласил даму к себе за столик.
— Когда сообщили, что гестапо ищет тебя, я хотела убить Мисси, но вчера все успокоилось, оказалось, что это была ошибка. Ты знаешь, та вечеринка просто прогремела по всему Берлину. Петр, почему ты раньше не говорил о том, что пишешь стихи?
— Это не мои стихи, я просто посредственно спел чужую песню, — ответил я.
— Что случилось с Вагнером? — спросила Урсула. — Я еще никогда не видела его таким подавленным.
— Я ему сказал, что его брата больше нет, — ответил я.
В глазах Урсулы загорелся хищный огонек профессионального репортера:
— Ты что-то знаешь о том, что произошло в Восточной Пруссии?
— Мне нельзя здесь говорить об этом, но у меня дома я смогу тебе кое-что рассказать, — с улыбкой произнес я.
— Вы наконец-то приглашаете меня к себе? — улыбнулась в ответ она. — Квартиры молодых холостяков очень опасны для порядочных девушек, но я готова рискнуть.
— О, вам нечего бояться, хозяйка моего пансиона фрау Марта как часовой стережет мою нравственность.
Мы шли по Берлину, и я слушал, как Урсула рассказывала последние новости.
— Ты просто не представляешь, как трудно жить в городе, когда нет воды и газа. Полицейские и гестаповцы сбились с ног, пытаясь следить за ценами в лавках и магазинах, но у них это получается очень плохо. Люди боятся повторения ужасов восемнадцатого года. Вчера выступал Геббельс, он обещал, что голода не будет, а за повышение цен торговцев будут расстреливать, но ему, как и Герингу, уже никто не верит.
Сообщения с фронта в сводках очень туманны, сплошные истории про фельдфебелей, гранатами уничтоживших пару русских танков, было еще про подвиг пулеметчика, сбившего русский самолет, а про люфтваффе ни слова.
Вчера сообщили про гибель «Принца Ойгена» в неравном бою с большевистской эскадрой, но ведь у комиссаров только два устаревших линкора?
Мы подошли к дому, где я снимал комнату.
— Одну минуту, — сказал я своей спутнице и зашел в дом.
Фрау Марта с ужасом и удивлением смотрела на меня.
— Я надеюсь, вы прибрались в моей комнате?
— Д-да, но я не ждала вас так скоро, — заикаясь, произнесла хозяйка.
— Госпожа Коль, мне пришлось отбыть на два дня по служебной необходимости, прошу вычесть их из оплаты за пансион. — Я сунул хозяйке под нос удостоверение СД.
Лицо фрау Марты посуровело, она поднялась со стула:
— Слушаю ваших указаний, господин штурмбаннфюрер.
Я не ожидал такой реакции, забыв, что покойный муж хозяйки работал чиновником полиции.
— Приготовьте мне хороший ужин, — сказал я, доставая из чемодана продукты, купленные в Боргсдорфе, — и, пожалуйста, не беспокойте меня.
Я вышел на улицу и предложил Урсуле пройти в мою комнату.
— Что ты сказал этой старушке? — поднимаясь по лестнице, спросила она.
— Рассказал о своем новом месте работы, — ухмыльнулся я.
Наверное, слова «А у тебя здесь очень мило» миллионы раз звучали из уст девушек, пришедших в гости к молодым мужчинам, и слышать это от Урсулы мне было очень приятно.
— Почему ты раньше был со мной таким холодным и надменным?
— Я очень стеснялся и боялся показать, что вы мне нравитесь, — смущаясь, ответил я.
Хозяйка не успела упаковать мои вещи, но прибралась на славу.
Шнапса, как и бутылки из-под него, не было, однако запас вкуснятины не ограничился выложенными фрау Марте продуктами. Я начал, как иллюзионист из шляпы, вытаскивать из чемодана деликатесы под восторженные аплодисменты Урсулы.
Когда представление закончилось, она спросила меня, удивленно глядя на гору продуктов:
— Петр, откуда у тебя все эти продукты?
— Урсула, все, что я тебе скажу сейчас, должно остаться в тайне, — сказал я, открывая бутылку неизвестного мне французского вина. — Ты не должна говорить о том, что услышишь, неделю, потом все эти тайны перестанут иметь какое-либо значение.
Я налил вино в фужер и передал Урсуле: — Выпей.
Она взяла вино и, внимательно глядя на меня, начала пить.
Я налил себе и продолжил разговор:
— За то, что я тебе сейчас расскажу, меня не будут расстреливать, меня упекут в сумасшедший дом, но это правда. Когда 22 июня без предупреждения напали на Советский Союз, произошло нечто невероятное. Я не знаю, делом чьих рук, Господа или Люцифера, было свершившееся событие, но современная наука не в состоянии объяснить происшедшее. Я даже могу с уверенностью сказать, что и через семьдесят лет ученым не будет ничего известно. В три часа ночи на место, которое занимали Советы, переместилась территория из будущего, вместе с людьми, городами и даже аэропланами. Часть этой территории появилась на месте Кёнигсберга, а все, кто там был до перемещения, исчезли. Гитлер крепко вляпался с этой войной.
— Как из будущего, из нашего будущего? — удивленно раскрыв глаза, спросила Урсула.
— Да, конкретно из 2010 года, — ответил я.
— И какое оно, это будущее?
— Нормальное будущее, много супероружия, аэропланы над Берлином ты уже видела, есть танки, одним выстрелом пробивающие четыре немецких насквозь, а еще они побывали на Луне. Все германские войска на Восточном фронте воюют с пограничными и полицейскими частями, Федеральная Россия только начала мобилизацию армии.
— Они побывали на Луне, — как зачарованная, повторила Урсула.
Она сразу поверила моим словам.
— А чем закончилась война? — Профессиональное любопытство не оставляло ее.
— Тем же, чем закончится и сейчас, русские победят.
— Петр, а откуда ты все это знаешь?
— Ты помнишь Оскара Штайна, рапириста из Берлинского студенческого общества?
— Да, но ведь он сейчас служит в гестапо.
— Нет, он служит в СД, у Гейдриха. — Я рассказал ей об утреннем визите Штайна и работе с радиоперехватом.
Урсула внимательно рассматривала мое удостоверение штурмбаннфюрера.
— Никогда бы не подумала, что буду пить вино в компании с майором СС.
— Ты должна уехать из Берлина на месяц, — после некоторого раздумья сказал я.
— Почему?
— Когда войска Федеральной России подойдут к Берлину, тут могут начаться ожесточенные бои, гражданским будет очень плохо. Я видел, чем закончился штурм города в сорок пятом, тогда от Берлина остались только обугленные развалины. Гитлер знает о переносе и своей судьбе. В первый раз он отравился, сейчас он решил взять с собой в могилу весь немецкий народ.
— Но я не могу бросить своего отца.
— Попроси в газете командировку, ведь тебе не откажут. Связи в Шведском посольстве у тебя есть, так что проблем с визой у тебя с отцом не будет. — Я вытащил из конверта десяток купюр: — Здесь тысяча долларов, на два месяца должно хватить.
— А как же ты?
— За меня не беспокойся, я выкручусь, а теперь тебе срочно надо идти в редакцию.
— Петр, мы никогда больше не увидимся? — в уголках ее глаз появились слезы.
— Урсула, мы обязательно с тобой встретимся, после войны. Я обещаю! — Я обнял ее и поцеловал, она ответила мне.
Через пять минут я стоял у окна и смотрел на удаляющуюся фигурку Урсулы.
Все во мне протестовало против ее ухода, мне хотелось быть с ней, наплевав на Гейдриха, Рейх и таинственную Федеральную Россию, но я не мог этого позволить.
Машина ждала меня точно в назначенном месте. Из автомобиля вышел лейтенант и открыл мне заднюю дверцу. Я сел рядом с худощавым седым оберстом, на мое приветствие он холодно кивнул. Мы ехали молча всю дорогу, но когда машина остановилась, оберст повернулся ко мне и заговорил:
— Я был против этой встречи, однако Людвиг попросил меня, и я не мог ему отказать.
Мы вышли во дворик небольшой усадьбы, и я в сопровождении оберста поднялся в дом. В гостиной меня ждал сухощавый генерал.
— Добрый день, господин Бек.
— Добрый день, — поздоровался со мной генерал-полковник. — Спасибо, Карл, не буду тебя больше задерживать.
Оберст отдал честь и вышел.
— Итак, господин Михайлов, о чем вы хотели со мной побеседовать?
— Господин Бек, Гитлер не предлагал вам возглавить генеральный штаб?
— Мне? Никогда. Хотя то, с какой скоростью гибнут его штабисты, наводит на невеселые мысли.
— Один аналитик СД предположил, что русские находят штабы, пеленгуя золотое шитье в генеральских погонах. После того как его доклад попал наверх, его самого лишили погон, — пошутил я.
— Возможно, в этом что-то есть, — серьезно ответил Бек. — Русские меня просто поразили.
— Тут нечему удивляться, все-таки техника двадцать первого века, — сказал я.
— Значит, все эти фантастические слухи правдивы?
— Да, Германия напала на Федеративную Россию из двадцать первого века. Генерал, проблема в том, что они знают все, что происходило в их истории, знают про ваши контакты с Остером, Ольбрехтом и профессором Йессеном. Сейчас в России республика, у коммунистов десять процентов в парламенте, а у власти очень популярный премьер левоконсервативных взглядов.
— Что вы хотите от меня? — сухо спросил собеседник.
— Я хочу знать, что предпримет армия в ситуации, заметьте, абсолютно гипотетической ситуации, когда исчезнет правительство Рейха.
Генерал задумался, подошел к горевшему камину, постоял и начал отвечать: — В данной гипотетической ситуации армия могла бы прислушаться к авторитетному лицу и поддержать вновь организованное правительство, созданное здоровыми силами Германии. Но я никогда не пойду против интересов Германии и ее армии, ведь русские требуют полной и безоговорочной капитуляции.
— Знаете, генерал, не все так плохо, как кажется. В другом прошлом Германия полностью капитулировала, но страна сохранилась, хотя Вермахт убил около тридцати миллионов русских, украинцев и белорусов.
— Сколько миллионов? — ошарашенно спросил Бек.
— Война длилась еще четыре года, погибло десять миллионов немцев, американцы разбомбили все города, и девятого мая подписан акт о безоговорочной капитуляции. Гитлер уже знает об этом, он решил подстраховаться. Вам известно о приказе расстреливать военнопленных?
Бек молча смотрел на языки пламени в камине.
— Господин генерал-полковник, как я могу связаться с вами?
Он взял с каминной полки ручку и на листе бумаги написал номер.
— Позвоните по этому номеру и спросите господина Штрайбаха.
Через минуту смятый листок полетел в камин.
Прощаясь со мной, генерал был гораздо более приветлив, чем при встрече.
Лейтенант ждал меня в машине. Я открыл дверцу и сел рядом с ним.
— Вы не могли бы подвезти меня к главному филиалу Дрезднербанка? — спросил я.
Лейтенант кивнул и завел машину.
Мне порядком надоела эта конспирация, затеянная Гейдрихом. Я прекрасно понял, что мне он отвел роль живца, на которого будут клевать все недовольные режимом. При малейшей опасности он меня сдаст, но сейчас я ему был очень нужен.
Операционный зал банка был практически пустым, после начала войны с Россией финансовая жизнь Берлина практически замерла. Я подошел к клерку, сидящему за столом в дальнем конце зала.
— Могу я узнать о состоянии счета две тысячи десять? — произнес я.
— Одну минуту, — он посмотрел в свои бумаги, — вам нужно в кабинет двести двадцать, я провожу вас.
Мы вышли через неприметную дверь из операционного зала и по узким лестницам стали подниматься наверх. Двести двадцатый кабинет оказался на пятом этаже. В кабинете за столом сидели трое солидных пожилых мужчин. Они смотрели на меня недоверчиво-презрительным взглядом профессиональных банкиров.
Самый старший из них начал беседу.
— Встретиться с вами нас попросил один очень уважаемый нами господин, и только из уважения к нему мы будем вас слушать.
Начало было очень многообещающим.
— Господа, мне известно, что вам известны проблемы, с которыми столкнулся Рейх, начав войну против Советской России, — произнес я.
Банкиры озабоченно переглянулись.
Я продолжал:
— Все перспективы получения доходов от войны для финансовых и промышленных групп рухнули, когда выяснилось, кто в действительности противостоит Рейху.
— Господин Михайлов, вы ошибаетесь, наша армия наступает в Белоруссии и на Украине, а что до Восточной Пруссии, — он пожал плечами, — это слаборазвитый аграрный район, потеря которого совершенно не влияет на экономику Рейха.
— Нет, это вы ошибаетесь, спрятав головы в бумаги, как страусы в песок. После начала войны железнодорожные перевозки упали на две трети, Рур залит водой и обесточен, в Верхней Силезии большинство шахт остановлено, а с тех, что работают, не могут вывезти уголь.
Собеседники слушали меня, не перебивая.
Я продолжил:
— Потеряны шведская и норвежская руда, румынская нефть, а к сегодняшнему дню в стране не осталось ни одного крупного завода по производству синтетического горючего. Есть большая вероятность, что швейцарские банки закроют германские счета, в Швеции уже закрыты все счета в рейхсмарках.
— Хорошо, ваша информация только дополняет известную нам картину, но что вы хотите от нас? — спросил старый банкир.
— Ничего, меня только попросили обрисовать текущую картину, — ответил я. — Единственное, что хочу добавить, в Федеральной России есть много банков и промышленных групп, имевших тесные и взаимовыгодные связи с немецкими концернами и банками.
Из финансового лабиринта меня выведет все тот же клерк. Приближался вечер, и я спешил домой, чтобы успеть поужинать до того, как за мной придет автомобиль.
Вспоминая выступление перед банкирами, я сам удивлялся своему красноречию. Данные по экономике мне передали из экономического отдела СД, как и сам текст. Разведка поработала на славу, информация о счетах в Швеции была новостью для банкиров.
Какой я молодец, что дал Урсуле не рейхсмарки, а доллары.
Так я шел домой, мысленно поглаживая себя по голове за хорошо выполненную работу.
Подойдя к дому, я понял, что не попробую ужин, приготовленный для меня фрау Мартой.
Рядом с автомобилем стоял Оскар и нервно поглядывал на часы.
— Быстрее, Петр, нам срочно нужно быть в Боргсдорфе.
— Что случилось? — уже в машине спросил я.
— У нас нет самолета, — прорычал Штайн. — Толстозадая душка Геринг не придумал ничего лучше, чем собрать все, что летает, и послать бомбить Кёнигсберг. Он хотел оправдаться перед Фюрером за «Вольфшанце» и Рейхсканцелярию. Русские сбили все, что послал на них этот урод, а вечером начали утюжить все аэродромы на северо-востоке Рейха. У нас больше нет люфтваффе.
Не отрываясь от управления автомобилем, он вытащил сигарету и закурил.
— Планы меняются, Шелленберг приказал возвращаться в Боргсдорф.
Мне стало очень неуютно на мягком сиденье, за спиной отчетливо ощущалась старуха в черном плаще, с косой.
Увидев мое состояние, Оскар улыбнулся:
— Не бойся, операцию не отменяют.
Я слишком глубоко вляпался, чтобы попытаться выйти из игры. Мне надо было попросить Оскара вывезти меня из Берлина, но, возможно, и это предложение было ловушкой, ведь он был не один. Ну и ладно, пускай все идет, как идет, я откинулся на сиденье и задремал.
В кабинете Шелленберга нас ждал Гейдрих.
— Господа, — начал он. — Ваш вылет назначен на час ночи, сейчас вы получите мои письменные инструкции. После прочтения их необходимо уничтожить. К полуночи вы должны быть полностью готовы.
Я и Штайн получили плотные бумажные конверты и прошли в отведенные для нас кабинеты.
В инструкции Гейдрих повторял все то, о чем он мне говорил день назад.
В кабинет вошел Шелленберг, он выхватил из моих рук бумагу, на обратной стороне написал пару строк заранее приготовленной ручкой. Он повернул листок так, чтобы я прочитал: «Согласен на все при гарантии сохранения жизни и свободы».
Затем Шелленберг скомкал бумагу, и, бросив ее в пепельницу, поджег. Когда огонь потух, он тщательно растер пепел и произнес, глядя на меня:
— Михайлов, вы должны понимать всю сложность нашего положения, поэтому вам необходимо в точности исполнить все полученные инструкции. Для гарантии вам и Оскару будут переданы контейнеры с микропленкой для последующей передачи соответствующим органам в Москве, при малейшей вероятности попадания контейнера в немецкие руки он должен быть уничтожен. В нем доказательства искренности намерений обергруппенфюрера.
К полуночи я выглядел как настоящий турист: замшевый пиджак, джемпер, широкие брюки с гольфами на выпуск и ботинки на широкой подошве, ансамбль венчала клетчатая кепка. Рядом стоял Штайн точно в таком же наряде.
— Господа, пилоту вы можете доверять, он доставит вас по месту назначения, — сказал Шелленберг и передал нам контейнеры, больше похожие на крупные портсигары. К моему контейнеру пластырем была прилеплена маленькая коробочка.
Самолет уже ждал нас, это был выкрашенный в черный цвет «Шторьх». Летчик поздоровался с нами, и мы влезли в тесную кабину. Мотор завелся сразу, и мы после небольшой тряски взлетели.
Питер встретил нас нормально — бардак уже начал упорядочиваться, а потому на взлетном поле мы сидели от силы часа полтора, пока высокое начальство решало, что с нами делать. Мы были не в обиде — слушали большую новостную программу имени тандема об обстановке на фронтах.
Японцы своего посла слушать не стали — ну кто бы сомневался, ага — а потому останавливать наступление и не подумали. И сейчас веселье в районе Хабаровска стоит такое, что мама не горюй. Если внимательно подумать над недоговорками, наверху уже на полном серьезе рассматривали необходимость профилактического применения ядерных аргументов. Хотя это вряд ли. Скорее всего, закончится чем-то вроде Халхин-Гола — разве что масштабы побольше. Учитывая, что китайские погранцы перед своим интернированием успели навешать Императорской Армии люлей — запала у самураев надолго не хватит. Да и «папы» у нас наверняка еще есть.
На западе Вермахт окончательно встал. Судя по всему, в их войсках начала с пожарной скоростью распространяться эпидемия гриппа. Плюс переброшенные на помощь белорусам войска вступили в бой.
Видимо, для поднятия настроения и морального духа населения по радио даже допрос какого-то пленного прокрутили, одного из выживших после применения «Смерчей» в районе Гродно. Молодой парень (что было отлично слышно по голосу) едва ли не заикался.
Неудивительно. Говорят, после «катюш» люди с ума сходили, а тут…
— Санек! Сча комроты подтянется, он транспорт выбил.
— Ништяки. Только это, Леш, я сейчас уже не Санек, а товарищ сержант, помнишь?
— Так точно, товарищ сержант!
Интересно, что это будет. «Шишига» или что-нибудь вроде… «Газели», мать ее за ногу. Офигеть. «Рота едет на „Газелях“, роте теперь по фигу». Мда. Надеюсь, что хоть к фронту мы не на этом попрем.
— Любцов!
— Товарищ капитан! — вытягиваюсь в струнку. Надо же, не забыл еще.
— Чего так на транспорт смотришь? — комроты у нас мужик нормальный, успел я это понять за недолгие часы полета и ожидания. Тем более что кроме него офицеров больше не было. Было семь сержантов и один бывший прапорщик. Ничего, прорвемся.
— Да вот, товарищ капитан, надеюсь, что не придется на этом к месту боевых действий ехать.
— Не боись, сержант, это только до складов. Там оружие выдадут, бэтээры и даже БМП. Просто не ждали нас так скоро, вот там и выписывают теперь кучу бумажек. А не пешкодралом же вам через весь город переть.
— Понял, товарищ капитан.
Пока десяток маршруток с бывшими-будущими солдатами внутри ехал к месту получения оружия, попытался посмотреть город. Ясное дело, ничего особого из окна не увидишь, но то, что здесь война уже чувствуется, было очевидно. И в лицах людей, и в блокпостах, и в многочисленных патрулях…
— Сделай погромче, давай-давай, — чей-то голос отвлек меня от грустных размышлений.
— …вступление союзных войск на территорию Гитлеровской Германии ожидается в течение двух-трех дней. К огромному сожалению, мы вынуждены констатировать, что фашистские войска ведут себя на захваченных территориях ничуть не лучше, чем в прошлый раз. Большие жертвы среди мирного населения вынуждают нас действовать быстро и решительно. К сожалению, выдвинутый Российским руководством ультиматум был отвергнут. Это не оставляет другого выбора, кроме как нанесения масштабных авиа- и ракетных ударов по объектам военной промышленности и инфраструктуры Германии. Для этих ударов будут задействованы силы стратегической авиации ВВС РФ.
Представитель Генерального Штаба России Анатолий Ноговицын заявил, что использование РВСН не исключается.
— Народ, вылезай, приехали.
Что ж, хотят немцы того или нет, но им придется остановиться.
Весь день 25 июня (теперь придется привыкать к этому календарю) над городом было спокойно. В переданной по телевидению сводке сообщалось о результатах ответного удара. Были показаны и документальные кадры — с высоты было видно, как на земле что-то горит и взрывается. Но особенно эффектно смотрелись кадры пуска корабельных ракет, и вслед за ними — большие клубы дыма над Данцигским портом. Противопоставить современным реактивным самолетам и самонаводящимся ракетам наших ВВС люфтваффе было нечего. А кригсмарине ничего не смогло поделать с ракетным ударом Балтийского флота по кораблям и портовым сооружениям. Так что, независимо от того, насколько прихвастнули в сводке, врезали фрицам, должно быть, изрядно.
Из той же сводки стало известно, что накануне ночью люфты пытались устроить символический налет на Балтийск всего несколькими тяжелыми истребителями Ме-110, но там им тоже не повезло. Несколько бомб они все же сумели сбросить где-то в районе поселка на оконечности Балтийской косы, прежде чем все были сбиты, но ни город, ни порт, ни корабли Балтфлота повреждений не имели.
Передавали по программе новостей и официальные сообщения пресс-службы Министерства обороны. Толком понять было мало что возможно. Но, во всяком случае, далее 70-100 километров от границы фрицы не прошли. Каунас не взят, соединения из группы Гота, успевшие с ходу проскочить в Вильнюс, находятся под угрозой полного окружения. Установлено боевое взаимодействие с частями РККА, сражающимися в Белостокском выступе (надо так понимать, организовали коридоры для отступающих…), а соединения Вооруженных сил Республики Беларусь в районе Полесья вклинились в оборону Вермахта на сорок километров. Украинцы тоже вроде не драпают, а крепко дерутся у границы, хотя и отошли немного.
Сообщалось и о зверствах фашистов на временно оккупированной территории. Расстрелы, грабежи, изнасилования… Гадский папа! Давить их надо! А я тут валяюсь!
Вспоминал я и про нашу «партизанскую» роту. Как они там поживают? И выяснить негде и не у кого. Однако… Я вспомнил, что обменялся номерами мобильников со своим комвзвода, и решил проверить — а вдруг дозвонюсь? Облом-с. «Вне зоны приема». Ну да, они же проскочили километров на пятнадцать — двадцать от ближайшей антенны сотовой связи, и еще не факт, что эта ближайшая антенна уцелела после боев у Мамоново.
А после ужина, отдохнув хорошенько, я первый раз встал. И в голову отдавало, и подташнивало, но, героически держась за стенку, я доплелся кое-как до туалета. Блин! За сутки уже достало уткой пользоваться! Наши там фрицев на капусту шинкуют, жизни кладут — и за меня, между прочим! — а я тут без толку больничное белье протираю. Обидно! Если бы сам хоть одного успел завалить, а так…
Я уже собирался заснуть, как мой мобильник вдруг ожил. Тюрин! Сам дозвонился, чертушка! Вот надо же, всего два дня, как знаком с человеком, а разволновался при звуках его голоса, как будто меня девушка на первое свидание пригласила. Комвзвода первым делом поинтересовался самочувствием раненых.
— Ну, со мной практически все в порядке. Ночь еще здесь переночую и буду проситься на выписку, — сообщил ему я. — А вот с Васей Турчаниновым сложнее. Хотя он чувствует себя явно лучше, чем я, но вряд ли его отсюда выпустят, пока рана на руке не затянется. Вы-то там как? — в свою очередь поинтересовался я.
— Отлично! — отозвался Тюрин. — Шороху мы на фрицев вчера навели! В городках, что мы проскакивали, — форменная паника. На наших глазах «миги» аэродром под Эльблонгом расковыряли. Дым стоял столбом! Над портом тоже зарево было впечатляющее, когда его с залива катера ракетами накрыли. Эх, нам бы еще силенок чуть-чуть, мы бы не только Эльблонг заняли, мы бы до самого Гданьска дошли!
— Эй, чего это вы там размахались? На мою долю что-нибудь оставьте! — шутливо осадил я его. — А если серьезно, то зарываться не стоит. Если переть на рожон, то фрицы и с одними маузеровскими карабинами могут немало крови попортить.
Засыпал я с твердым намерением завтра — кровь из носу! — воссоединиться со своими «партизанами».
Утро проходит без сюрпризов. Постепенно готовим технику, я еще успеваю зайти в штаб и по телефону связаться с женой. Слава Богу, у нее все спокойно, у сына — тоже. Жалуется на перебои с продуктами и высокие цены. Особенно плохо с сахаром, мукой и чаем. Ну да, все же мясо и овощи у нас в городке по преимуществу местные, с соседних деревень, только теперь в Москву больший процент уходит. Ну и всякие экзотические фрукты вообще исчезли вместе с окружающими странами из будущего. Жена успевает еще рассказать, что всякие перекупщики с кавказским акцентом и гастарбайтеры пропали, как по волшебству. Похоже, наши власти заодно и тылы почистили? Не ожидал от них такой прыти. Хотя Громов все же генерал боевой, да и областью уже давно командует, сообразил, чем в военное время игрушки с ценами на рынках и безработными иностранцами закончиться могут, и среагировал, как положено, а наверху разрешили. Удивительно, что разрешили. Я все думал, что ни за что не согласятся на такое «попрание общечеловеческих ценностей».
Впрочем, это все лирика. Пока наземный эшелон сворачивается, контролирую, чтобы мои взяли все необходимое на новом месте, и накачиваю лейтенанта. Ну, а потом, несколько успокоившись, иду к взлетной площадке. Сержант Воробьев докладывает о выполнении предполетной подготовки. Что же, остается только ждать разрешения на вылет. Долго ждать не приходится, точно в одиннадцать пятьдесят один за другим запускаются двигатели наших «вертушек», и ровно в полдень первый борт отрывается от земли. Вертолет, на котором я лечу борттехником, взлетает крайним и пристраивается в конце летящим колонной пар остальным машинам.
Перелет идет совершенно буднично, даже, я бы сказал, скучно. Хорошо, что я прихватил с собой «наладонник», перечитываю залитые в него книги. Пассажиры убивают время сном или болтовней, лишь один, невысокий, но крепкий сержант, похожий на уменьшенную копию Рэмбо, только без его тупости на лице, читает книгу. Проходя по салону и осматривая вертолет, успеваю подглядеть, какую. Ха, наш человек, читает о советских десантниках во время ТОЙ войны. Очень страшная книга…
Возвратившись на свое место, открываю тоже книгу о войне. Правда, не о той, которая одна в народе называется просто войной, а о другой, которая не состоялась и теперь уже точно не состоится. Читаю о гражданской войне на Украине. Нет, все-таки непричесанный электронный вариант мне нравится больше, чем отредактированный бумажный. Вся экспрессия книги после вроде бы незначительных поправок ушла. Конечно, в неотредактированном варианте мата вроде бы слишком много было. Так ведь на войне в армии матом не ругаются, на нем разговаривают. А книга действительно жизненная, не зря говорят, что автор в процессе ее написания заработал инфаркт. Дочитываю, плохая привычка — быстрочтение. Если другим на неделю и одной книги много, то мне в сутки до двух мало. Смотрю в иллюминатор, а то память КПК не резиновая — надолго книг не хватит. Интересно, что в воздухе практически пустынно. За время полета до Смоленска нам попадаются лишь несколько летящих в стратосфере самолетов, судя по скорости изменения следа, истребителей, и все.
Садимся в Смоленске. Вот тут, контрастом к пустынному до того небу, военный аэродром кишит жизнью. С ревом взлетают пары «мигов», на стоянке среди капониров мельтешат люди и автомобили. С удивлением замечаю примерно два десятка «двадцать седьмых» «мигов», которые стоят на ЦЗТ и явно планируются к перелету, потому что около них разъезжает несколько топливозаправщиков и АПА. Неужто и такие машины откуда-то с хранения сняли? Хотя, почему и нет, штурмовик из этого самолета, благодаря изменяемой стреловидности крыла, куда лучше, чем истребитель. А уж его шестиствольная тридцатимиллиметровка — это вообще нечто бесподобное. Помню, на полигоне видел, как во время очереди самолет в воздухе застывает, а внизу встает стена разрывов. Для немецких танков сорокового, а тем более для автомобилей и паровозов — полный кирдык. Интересно, откуда такие раритеты выкопали, вроде все попытки поставить их на хранение в России кончились неудачей? Впрочем, помнится, их еще в советские времена в Казахстане много складировали, да и в Белоруссии с Украиной их немало было. Хотя, если вспомнить, в каком виде мы Ту-160 от украинцев получали, я в белорусские поверю быстрее. Ага, успел заметить опознавательные знаки — в звезде желтый круг и внизу что-то вроде венка. Если не ошибаюсь, ВВС Казахстана. Он же тоже в ОДКБ входит, вот, наверное, и прислали пару эскадрилий.
Вертолет выруливает на стоянку, открываю дверцу и ставлю трап, поднимаю глаза и присвистываю от удивления. В соседних капонирах, выставив вперед характерно сплюснутые носы, стоят две «сушки», «тридцать четвертые». Да уж, это штука посильнее «Фауста» Гете, хе-хе.
На каждой машине висит, как я понимаю, полный возможный для дальних перелетов боекомплект — ракеты, несколько разных бомб калибров от двухсот пятидесяти до пятисот кило, причем две — КАБ, то есть управляемые. Не завидую я фрицам, такой самолетик их способен накрошить не меньше, чем артиллерийская дивизия времен прошлой войны. Еще бы, более восьми тонн бомб и дальность полета до шести с половиной тысяч километров…
Печально вздыхаю, вспомнив, что в свое время переучивался на «Сухие», вот только служить на них так и не довелось. Но огорчаться особо некогда, дозаправляемся и готовим машины к следующему перелету. Пробегаю, контролируя выполнение работ и расписываясь в журналах, весь строй наших вертолетов и у крайнего натыкаюсь на смутно знакомого незнакомца, пытающегося «украсть» выделенный нам АПА. Окликаю его и тут же узнаю. Он меня тоже. Радостно жмем друг другу руки и от души хлопаем друг друга по плечам. Еще бы, не виделись лет десять как минимум, переписка в «одноклассниках» не в счет. Дима Телепнев, сослуживец, техник самолета. Несколько минут обмениваемся последними новостями, пытаясь впрессовать в несколько предложений происшедшее за все это время. Естественно, не успеваем, к вертолетам уже идут экипажи. Быстро прощаемся, и он огорченно топает к КДП, надеясь выбить АПА для своих самолетов там.
В полете обдумываю услышанное. Интересно, какую же сверхважную цель собираются бомбить? Вольфшанце, Пенемюнде, Цоссен? Хотя, пожалуй, для укрытий в Цоссене эти бомбы маловаты, если только ОДАБы применить. Видел я эти бомбоубежища вживую, когда предписание в штабе Группы Советских Войск в Германии получал. Их даже изнутри взорвать не смогли, только повредили слегка. Так и стояли эти покрытые трещинами горы бетона около здания штаба.
Ладно, чего гадать впустую, рано или поздно обо всем сообщат.
Осматриваюсь и замечаю, что нас сопровождают. Смешно, вместо боевых истребителей с нами звено «Элок» послали. Как ни удивительно — боевых, «тридцать девять зет». На каждом две ракеты висят, старые К-13М, точно, по силуэту видно, и пушка встроенная торчит. Ну и ну, откуда такие нашли, нам их вроде чехи не поставляли, только учебные. Да только истребители из них, хотя и боевых… Впрочем, для защиты от немецких, устаревших по факту, истребителей вполне сгодятся, особенно если летчики в них подготовленные сидят. Правда, где их взять, подготовленных-то, после стольких лет развала? Летят и ладно, надеюсь, на немцев не наткнемся, да и отпугнут в случае чего.
Вот, наконец, и Береза. На аэродроме такая же, обычная, внешне не отличимая от беспорядка, авиационная суета, что и в Смоленске. Взлетают и садятся звенья истребителей и бомбардировщиков, натужно гудя моторами, приземляются тяжелые транспортники, по дорожкам в разные стороны движутся специальные и прочие автомобили, в том числе и обычные гражданские «повышенной проходимости» легковушки. Видимо, «батько» уже и транспорт мобилизовал.
Молодцы белорусы, несмотря на все пертурбации, бардак у них под контролем. Для нас выделили отдельную стоянку, покормили и даже отвели в специально приготовленные сборно-щитовые домики. Даже не палатки, представляете? Не, молодцы, однозначно. У нас беспорядка точно больше.
Да и из разговоров понятно, что у них и отказников поменьше, а уж нациков всяких вообще нет. Белорусы ту войну точно лучше помнят, а у нас вон до сих пор идиоты встречаются, готовые с нацистами подружиться, а уж патриотизма у многих хватает лишь на то, чтобы в Интернете против «рашки-федерашки» выступать.
Едва мы успели устроиться, как начали приземляться транспортники со вторым эшелоном, а после их встречи командование собрали на совещание. Задачу нашей части довели. Оказалось, что все не так хорошо, как нам по новостям втирали. Превосходство живой силы у немцев такое, что наши в ту же ситуацию, что и американцы в Корее, попали — фрицы за счет этого преимущества довольно далеко продвинулись. Так что задача одна — удержать их на этих позициях до полной мобилизации и сколачивания резервных частей. Авиация, конечно, свою долю вносит, но и спецназу придется поработать. Разведка, обнаружение и подсветка целей для авиации, диверсии, в общем — полный набор. Да, и действовать будем по ночам, с временных площадок у линии фронта. Мой вертолет — запасной, остальные борта уходят на задание уже ночью. Так что работы море.
Утром я присутствовал на допросе пленных немцев. Начальник разведки их потрошил еще вчера, что называется, «тепленькими». Теперь же допрос проходил в присутствии нескольких офицеров из разных служб. Скорее всего, генерал хотел, чтобы офицеры получили лучшее представление о противнике.
Первым пред наши очи предстал старший из уцелевших немцев фельдфебель Шнитке (уж не родственник ли композитора?). Вчера пленные имели вид откровенно жалкий, однако этот фрукт оказался с крепкими нервами. За ночь он пришел в себя и сейчас постарался вести себя с нами со всей надменностью высшей расы. Удивил, если честно. Я думал, что после встречи с боевым вертолетом потрясение окажется посильнее.
Переводил один из офицеров штаба группы, незнакомый мне старший лейтенант, вполне сносно говорящий по-немецки. По крайней мере, я ни разу не заметил, чтобы у него возникали проблемы с переводом. Сам я на языке Дюрера и фюрера знаю только «гитлер капут» и «хенде хох», ну, может, еще несколько слов, по крайней мере, тех, которые в ходу при пародиях на немецкие фильмы. Поэтому чистоту языка нашего офицера оценить не мог.
Вопросы задавал помощник начальника штаба подполковник Симоняк. С ним я тоже не был знаком, со штабистами я пересекался мало.
— Ваша фамилия, воинское звание, часть?
— Фельдфебель Отто Шнитке, разведка одиннадцатой танковой дивизии! — четко ответил немец.
— Каким образом оказались в месте пленения?
И тут фельдфебель отмочил номер. Я не сразу понял, почему переводчик, услышав ответ на вопрос, перевести его смог не сразу.
— Господа офицеры, устав запрещает мне отвечать на иные вопросы, кроме звания и части. Однако если вы позволите мне связаться со своим командованием, я могу выступить посредником в переговорах.
Все присутствующие буквально выпали в осадок. Вот это мания величия! Немец что, решил Рейх с Россией помирить? Но, как оказалось, мы его поняли неправильно.
— Переговорах о чем?
— О почетной капитуляции вашей части! Вы же наверняка понимаете, что война вами проиграна. Немецкие войска успешно наступают. Вы смогли победить в одном бою, но танковые дивизии Клейста вам не остановить. Вам только надо выдать евреев и комиссаров.
Мы с трудом дослушали еле сдерживающегося переводчика до конца фразы, следующие пару минут немец был предоставлен сам себе, задавать вопросы ему было некому. Нет, мы не смеялись, мы просто ржали. Наверное, я в жизни не смеялся так сильно. По всей видимости, фельдфебелю не приходилось встречаться с современной техникой до боя с нами, иначе он не был бы столь самоуверен.
— Переведи ему, — отсмеявшись, сказал Симоняк, — что сдаваться нам нет резона. Это ему крупно повезло, что он попал в плен, значит, останется жив. А что касается танков, то пять танковых дивизий Клейста, я даже могу их перечислить: девятая, одиннадцатая, тринадцатая, четырнадцатая и шестнадцатая сейчас никак не могут справиться с тремя танковыми батальонами нашей армии. Когда к ним подойдут подкрепления, Клейсту придется удирать!
Фельдфебель вскинулся:
— Это большевистская пропаганда! Три батальона никак не могут остановить танковую группу! Вы еще пожалеете, что не согласились на мое предложение!
Последовал новый приступ хохота. Он был не так силен, как в прошлый, но и в этот раз посмеялись мы от души.
— Фельдфебель, вы можете мне не верить, но группа армий «Север» уничтожена полностью, Восточная Пруссия занята нашими войсками, а танковая группа Гота окружена, — то, что говорил сейчас Симоняк, было новым не только для немца, я вчера не следил за сводками. — В Белоруссии немецкое наступление остановлено повсеместно. Лишь Клейст еще продвигается, но и это ненадолго. Вы еще не поняли, фельдфебель, что русская техника намного лучше немецкой!
— Я не верю ни единому вашему слову! Только высшая раса под руководством великого фюрера… — когда переводчик начал переводить этот бред, Симоняк поморщился, махнул рукой и приказал:
— Уберите этого недоумка! Давайте кого-нибудь более адекватного! — И добавил, обращаясь уже к нам: — А ведь вчера соловьем пел. Шок, это по-нашему!
Фельдфебеля увели, а на смену ему вывели солдата попроще. Тот явно робел и готов был отвечать на любые вопросы.
— Ефрейтор Макс Шулле, одиннадцатая танковая дивизия, — ответил он на вопрос переводчика и тут же затараторил: — Господа офицеры, я не национал-социалист, на выборах я голосовал за коммунистов!
— Отвечайте по существу!
Резкий тон взбодрил немца. Все-таки порядок для этой нации — святое. Ефрейтор вытянулся и четко ответил:
— Так точно, господин офицер!
— Каким образом вы попали в место пленения? — Симоняк старательно избегал упоминания аэродрома, как будто немцы не слышали гула двигателей и не видели, откуда взлетел атаковавший их вертолет. Но, вообще, он прав. В данном случае лучше перебдеть, чем недобдеть.
— Двадцать второго июня нас послали на разведку. Так получилось, что мы без сопротивления проехали на несколько десятков километров в глубь русской территории, а следовавшие за нами части дивизии были остановлены русскими танками. Наш командир, гауптман Клонге, решил направить навстречу главным силам половину разведывательного отряда, а со второй половиной продолжать разведку. Генерал по радио одобрил его план.
— Откуда вам это известно?
— Радист нашего отряда мой хороший знакомый, — ответил немец и добавил: — Был.
— Продолжайте!
— Три броневика и половину мотоциклистов гауптман направил обратно под командованием обер-лейтенанта. Больше я их не видел.
— Этот отряд пытался атаковать украинских танкистов с тыла, но напоролся на танк и был рассеян, броневики наши сожгли. — Прокомментировал нам Симоняк. И на всякий случай предупредил переводчика: — Это переводить не нужно. Танкисты намеренно пропустили разведотряд и вмазали по панцерам. Они не поняли только, что вернулись не все разведчики, а лишь половина.
— Мы продолжили движение по русским тылам. Но на всех дорогах обнаруживали русские посты с легкими танками, колесными или гусеничными. Вступать с ними в бой гауптман не решился и приказал нам свернуть на грунтовую дорогу. Правда, наша карта оказалась не точной, наверное, слишком старой, — немец даже не понял, насколько был прав. — Некоторые грунтовки превратились в дороги с покрытием. Но, в конце концов, нам удалось уйти с шоссе в лес. Вот так по лесным дорогам мы и перемещались два дня, укрываясь от ваших танков. А потом натолкнулись на вас.
Немец замолчал.
— А почему ваш капитан решил атаковать наши позиции?
— Я не могу сказать наверняка. Но, скорее всего, он считал, что тыловые подразделения не окажут серьезного сопротивления. Танков он не видел, а о том, что в таком месте может располагаться аэродром, догадаться было сложно. Вы прекрасно замаскировались.
— Где сейчас ваш капитан?
— Не знаю. Он находился в первом броневике. Что с ним случилось потом, я не видел. Среди пленных его нет.
Когда допрос закончился, Симоняк зачитал нам сводки с фронтов. Дела шли неплохо. В Прибалтике наши войска заняли почти всю территорию местных республик, попутно отрезав в Вильнюсе танковую группу Гота. Я удивился, чего это его туда занесло, вроде в прошлый раз он прошел мимо. Из Калининградской области наши наступают на запад, пока не быстро, сил еще мало. В Белоруссии немцев практически остановили, и лишь южнее Бреста они еще пытаются продвигаться. И лишь «наш неугомонный» Клейст никак не оставлял попыток прорваться и с ходу взять Киев.
В прошлый раз все было наоборот: в Прибалтике и Белоруссии советские фронты в первые дни войны фактически прекратили свое существование, а на Украине прорыв Клейста удалось в итоге локализовать. Лишь через несколько недель под Уманью немцам впервые удалось окружить крупные силы «украинцев». У нас почему-то получилось не так.
Потом Симоняк огласил результаты вчерашней боевой деятельности групп. Сколько было сделано вылетов каждым пилотом, сколько проведено штурмовок. Я с удивлением узнал, что сбили даже два «мессера». Люфтваффе после шоковых потерь первого дня войны не проявляло большой активности. А тут вдруг два «мессера» решили подловить пролетавший мимо них «крокодил». Сделали они все правильно, подкрались на малой высоте, зашли со стороны солнца, набрали высоту, чтобы атаковать сверху, и… попали в лучи сразу трех наземных локаторов. Пэвэошники стрелять по ним не стали, от греха подальше район, где летали вертолеты, был для них закрыт, но предупреждение через наш штаб мгновенно отправилось вертолетчикам. Правда, майор Кудинов был «тертым калачом» и головой крутил постоянно. Заметив две приближающиеся точки за несколько секунд до получения предупреждения, он не растерялся, развернул вертолет навстречу и угостил нападавших ракетами с пары километров. Немцы явно не ожидали, что странная летающая мельница может стрелять на такие дальности. Во Второй мировой войне такие дистанции для воздушного боя считались запредельными.
Выйдя из палатки, я увидел, что аэродром закрыл плотный слой тумана. Видимость упала до нескольких десятков метров. Перед допросом туман только наползал отдельными языками с запада, а сейчас захватил полное господство в воздухе.
Тяжело нашим придется по такой погоде. Авиация эффективно действовать не сможет, артиллерия тоже, целей не видно. А ПНВ на танках будут эффективны только на небольших дистанциях. У немцев появляются все шансы незаметно просочиться. Линия фронта все еще неплотная, дыр много. Да и там, где эта линия есть, преимущество современной техники в дальности поражения чаще всего сойдет на нет.
Вертолеты наши в этот день летали меньше. В тумане искать цели куда сложнее. А канонада с запада приближалась и становилась все слышнее. Видать, украинцы постепенно отходят. Под вечер меня вызвал Кузьменко. У него в палатке я застал незнакомого майора.
— Знакомьтесь, майор Истомин, старший лейтенант Маслов, из мобилизованных инженеров.
Мы с майором пожали друг другу руки.
— Товарищи офицеры, слушайте боевой приказ. Завтра с утра вы должны выдвинуться вот в этот район, — подполковник показал на карте, куда именно, — и провести рекогносцировку местности на предмет поиска подходящей площадки для нового аэродрома. Ну, ты, майор, в таких делах ас, пусть Александр у тебя поучится. Война закончится не завтра, аэродромов нам понадобится еще много. Старший группы — Истомин, заместитель — Маслов. Возьмите бойцов, три машины, полное вооружение. Не забудьте РПГ! В тылу неспокойно. Мало того, что немцы постоянно прорываются, так еще и местные бандиты оживились. В общем, держите ухо востро, в бой не вступайте! И аэродром найдите! А то на этот немецкие танки скоро выехать могут!
Выйдя от Кузьменко, мы познакомились с майором поближе. Он представился Олегом и сразу предложил перейти на «ты». Возрастом мы были схожи, ему слегка за тридцатник, мне в январе стукнуло тридцать. Общий язык нашли легко. Олег в центре был чуть ли не штатным «квартирьером», поиски площадок для посадки винтокрылов для него рутинная работа. Общую подготовку к экспедиции он взял на себя и сразу же побежал осматривать выделяемые нам машины и отбирать бойцов. Мне же пришлось снова бежать к вертолетам, от работы с техникой меня пока никто не освобождал.
Переночевали на вокзале. Утром вышли в город и обомлели. Столько вояк я только по телевизору видел. Танкисты, самоходчики, мотострелки… Ни одного гражданского. Город стал зелено-пятнистого цвета. И вся эта масса никуда не двигалась.
— Все люди как люди, а мы — какашки в проруби, — ворчал Фил. И его можно было понять. Два провинциальных журналиста, которых отправили в командировку с местными частями, оказались совершенно никому не нужными в этой суете.
Каждый офицер норовил нас послать на короткое емкое слово, когда мы пытались хоть что-то узнать. Никакой официальной информации, никаких пресс-релизов от командования. Мы с Филом опустились до того, что пошли смотреть телевизор в зале ожидания. И толку? Старые патриотические фильмы, перемежаемые скупыми сводками: «Наши войска, верные союзническому долгу, вступили на территорию Украины и Белоруссии». Политику России поддержал Казахстан, однако в союз вступать не решился пока. Хитрые казахи объявили о формировании «добровольческого тумена». Агрессию осудили все, кроме Грузии. Батоно Мишико затаился, как нашкодивший кот. Киргизы тоже молчат. Ну, эти понятно. Они друг друга увлеченно режут. Им не до пустяков. А прибалты что? Калинин нам сказал, что гордые сыны Евросоюза вроде как присоединились к агрессорам. Однако на границе тихо. Ни стрельбы, ни ревущих бомберов над головой… Что же происходит за кордоном бывшего СССР — неизвестно вообще. Как будто другого мира вообще нет. Словно провалился куда-то.
Я был полностью уверен, что власти чего-то недоговаривают.
— Смотри! — толкнул меня Фил.
По первому пошел анонс вечернего праздничного концерта в поддержку российских, украинских и белорусских солдат. На экране замелькали отрывки военных песен, исполняемых попсовыми звездами, натянувшими военную форму. И если «Виагра» в камуфляжных лифчиках смотрелась еще прилично, то вот от Пенкина, Моисеева и Баскова, затянувших «Три танкиста», едва не стошнило. Причем Пенкин был почему-то в тельняшке. Пидарасы… Чтоб их параличом разбило!
Омерзительное зрелище. Вся эта пестобратия собралась ехать в благотворительный тур по стране с целью сбора средств в Фонд обороны. Причем начинать собираются с Урала. Стоп. Фонд обороны? Это что-то новенькое… Но лучше бы олигархов тряханули, честное слово.
— Пойдем-ка, солдатиков попинаем. Солдатское ухо — оно чуткое.
Мы долго бродили по Ивангороду, приставая то к одним группкам солдатиков, то к другим.
— Здорово, мужики! Вятские есть?
— Здравжла, тащ лейтенанты! Не, нету.
— Понятно, а вы тут чего ждете?
— Приказа!
— Какого?
— Да сами не знаем!
Наконец из одной БМП высунулся чумазый мехвод.
— Ну, я вятский, ачоа?
Пообещав ему, что фотографии и приветы обязательно передадим родным, мы угостили бойца остатками кофе из термоса.
Паренька звали Лешкой Глушковым. Вот-вот должен был уйти на дембель, а тут вот такая заваруха. Их часть неожиданно подняли по тревоге, потом перекинули сюда, и вот уже вторые сутки они тут торчат и ни черта не делают. Сначала говорили, что эстонцы, типа, войну объявили. Но этому никто не поверил. Они хоть и тормоза, но не до такой же степени?
— А вообще… — Глушков хитровато прищурился, оглянулся и понизил голос: — Слухи ходят, что не с НАТОй воевать будем. А с немцами.
— Тоже мне новость, — хмыкнул я. — Об этом еще в первый день Медвед сказал.
— С фашистскими немцами, — почти шепнул Глушков. — Они из прошлого, трындят, появились и прут сейчас на хохлов с бульбашами. А сидим мы тут, чтобы дождаться, когда фрицы прибалтов защемят. И мы их тогда опять освободим. А там уже дело техники, — любовно пошлепал свою машинку Глушков.
— Мда… — хмыкнул Фил, когда мы попрощались с мехводом. — Секретная информация от ФСБ, ага…
— Блин… — ругнулся я. — Вот же идиотская секретность. По телику вовсю о немцах трындят, а до личного состава инфу не доводят. Бардак!
— Бардак! — согласился со мной Фил.
Потом я быстро набросал очерк «Вятские на войне» и отправил его заказным срочным письмом. Только вот думаю, что война быстрее закончится, чем письмо дойдет. А Фил пытался распечатать несколько самых удачных фоток для газеты. Сбегал в пару салонов и вернулся изумленным:
— Представляешь, гебня твоя кровавая все ксероксы и принтеры арестовала.
— Военное положение, — развел я руками. Фотки быстро скинули на бук. Снова вышли с вокзала. Тут-то нас едва не арестовали ушлые комендачи. Молва уже донесла до них, что ходят два каких-то странных лейтенанта, всех фотографируют и выпытывают секретную информацию. Спасла, естественно, аккредитация. Отвели нас в штаб, и там нам, наконец, повезло. Встретились неожиданно с Калининым.
— Опять вы? — буркнул он, когда мы столкнулись с ним в коридоре бывшей школы.
— А как же война с прибалтами, товарищ полковник? — ехидно поинтересовался я.
— Не сцы, будет еще, — отрезал Калинин и снова широко зашагал.
— Товарищ полковник… Да Саня, твою мать! Подожди секунду! — увязались мы за ним.
Долго мы его убалтывали взять с собой. Целых две минуты. Не уболтали.
Калинин посоветовал нам идти к тем самым мотострелкам и ждать у них.
— Вот-вот все начнется…
— Саш, что начнется-то?
— Встретимся в Таллине, — загадочно ответил он и исчез.
Пришлось последовать его совету. Пехотный комбриг, тоже полковник по фамилии Астахов, долго морщился от слова «журналисты». Но остаться с ними разрешил. И вовремя.
Мы даже не успели поразлагать личный состав свежими похабными анекдотами, как войска вдруг пришли в движение.
Мы устроились в той самой БМП мехвода Глушкова. На нас напялили бронежилеты и каски. Блин, я уже и забыл, какие они тяжелые! Пистолеты комбриг велел запихать в… В дупла, в общем. Зато получили по «калашу».
Когда ехали по мосту через Нарву, я не удержался и плюнул вниз. Традиция у меня такая — пометить новую реку, через которую переезжаю. Фил же щелкал и щелкал прекрасные пейзажи — саму Нарву, могучие крепостные стены, кружащих в небе чаек…
Здание эстонского погранконтроля было разнесено в клочья. Нет, не снарядом. Неаккуратный водила головного танка не удержал машину на ровной дороге и нечаянно — совершенно нечаянно! — зацепил бортом строение.
Эстонские погранцы, несмотря на пресловутую тормознутость, оттуда выскочили очень быстро. И теперь растерянно смотрели на грохочущую металлом колонну российской бронетехники.
И с каждой машины наша бравая пехота что-то орала, улюлюкала и свистела погранцам. Те даже и не думали отвечать.
Внезапно что-то в душе вдруг произошло, словно теплая волна какой-то гордости. И я тоже не удержался и крикнул:
— А до Таллина далеко?
Сидевшие рядом бойцы дружно заржали.
Водилы же продолжали хулиганить.
Дорожные знаки не трогали. А вот указатели с надписями на эстонском непременно роняли.
Ну, ничего. Наши ваишники новые поставят. На русском теперь.
Самое смешное, когда мы шли по трассе А-20 и проходили населенные пункты различного калибра, эстонцы выходили к обочинам и молчали. С какой-то обреченностью на лицах стояли и разглядывали несущиеся мимо танки, БМП, БТР, грузовики…
Вот так вот едешь — а на обочинах манекены стоят. Не злятся. Не радуются. Просто стоят и смотрят. Как суслики, честное слово!
На первой машине мужики подняли трехцветный российский флаг. А вот наш мехвод номер отколол…
Где-то под Кохтла-Ярве бойцы вдруг закопошились. Вытащили палку, сноровисто натянули на нее…
Красный флаг с серпом и молотом яростно заколыхался на балтийском ветру!
Веселуха началась, когда мы в Таллин вошли. Ох, и мат висел, когда колонна попыталась в Старый Город выползти. Улицы узкие, кривые. Немцы, блин, понастроили в свое время. Или это датчане были? Хотя… Какая разница? Технику пришлось оставить, и пехом, пехом.
Выползли на Ратушную площадь. Вот тебе и Старый Томас, вот тебе и сама Ратуша.
Из окон, из подворотен — да отовсюду! — торчали любопытствующие морды эстонцев.
Фил окликнул меня:
— Смотри! Гостиница какая-то! «Scandic Palace» вроде…
— Ага. Скандинавский палас. И как они тут живут? Все не по-человечьи называют! Надо же, гостиницу в честь ковра назвали, — откликнулся кто-то из бойцов.
— Лех! Пойдем, позырим! Может, там Интернет есть?
Браво перекинув «калаши» через плечо, мы потопали по брусчатке к этому самому «скандинавскому паласу». Бойцы наши усаживались вдоль стен, пугая автоматами местных, высыпавших на улицы, ротозеев.
Но дойти мы не успели.
С одной из улочек на площадь внезапно вышла колонна. Шли какие-то старичеллы в мундирах под красно-бело-красными знаменами и орали:
Фил тут же начал щелкать своим фотиком, а я машинально снял с предохранителя свой «калаш».
Бойцы наши отреагировали так же. В смысле, «передернули затворы».
Передние ряды демонстрантов внезапно остановились. Задние продолжали напирать, не сразу сообразив — что происходит. Эстонцы, че!
И песня медленно затихла. На площади воцарилось молчание. Гражданские куда-то внезапно рассосались.
«Сейчас прольется чья-то кровь…» — мелькнула у меня в голове какая-то цитата из какого-то фильма.
И тут Фил внезапно заорал:
— «Расцветали яблони и груши. Поплыли туманы над рекой. Выходила на берег Катюша, на высокий берег, на крутой…»
И, закинув на спину автомат, пошел навстречу старым эстонским придуркам, продолжая щелкать своей «фаллической дурой».
На какой-то миг мне показалось, что вся площадь, весь город, да что там, весь мир — просто вымерли все.
И что-то тут и меня подкинуло, и я пошел вслед за Филом:
Этот куплет мне дед пел. Его нет в официальной версии. А вот у меня есть.
Внезапно за спиной загрохотал КПВТ. Очередь прошла поверх голов нацистских ветеранов, выбивая кирпичную пыль из старинных домов Таллина.
А потом бойцы наши вдруг заорали «УРА-А-А-А!!!» и бросились на эсэсовских стариков. Впереди бежал наш мехвод Лешка Глушков с тем самым красным знаменем. И вот честное слово даю. Никто не хотел инвалидов фашистских бить прикладами. Русские солдаты — люди добродушные и отходчивые. Мы их просто попугать хотели. Мы же не рассчитывали, что половина бывших вояк из двадцатой гренадерской дивизии СС страдает на старости лет недержанием кишечника? Ну, парочка еще копыта откинула от инфаркта. Мы-то тут при чем?
И никого мы танками не давили. Танки и прочие БМП в город не вошли. Больно надо еще на них моторесурс тратить…
— Мехвод! — крикнул Глушкову довольно хохочущий Фил. — А ты почему свою лошадку бросил?
Тот тем временем сунул свой красный флаг наиболее гордому эсэсовцу и заставил его маршировать по площади, распевая гимн Советского Союза. «Союз нерушимый республик свободных…» От страха у эстонца даже акцент пропал.
— Товарищ лейтенант! Я первый раз за границей! Попросил ребят присмотреть! Когда я еще в Таллине побываю?
Хочешь посмотреть мир? Совершенно бесплатно? Программа «Все включено!». Генеральный спонсор — Министерство обороны Российской Федерации.
Вечером этого же дня полковник Российской армии Виктор Сенников, комендант города Таллина, столицы новоявленной Эстонской области, отдал первый свой приказ:
«Перенести Бронзового солдата на прежнее место. Все расходы возлагаются на принимающую сторону».
Долго мы задерживаться в столице Эстляндии не стали. Командование оставило небольшой гарнизон и отправило нашу колонну дальше. Единственное, что успели мы — распечатать-таки несколько фоток в той самой гостинице. Фил умница. Когда побежал на престарелых нацистов — щелкал на бегу. Исторические кадры должны получиться.
Особенно меня впечатлил один — перекошенное лицо какого-то старика. В глазах эсэсмана плескался дикий ужас, а из искривленного рта стекала струйка слюны. Ну и кающийся хрен с красным флагом в руках, покорно поглядывающий на чумазого мехвода, — тоже хорош.
Сволота, блин.
А потом колонна двинулась дальше на запад. Что-то там происходило, раз нас так гнали. Очень мне это все напомнило знаменитый бросок десантников на косовский аэродром. Помните, в Сербии тогда? Как мы тогда гордились за нашу армию… А теперь вот сами!
Шли без остановок. Физиология, однако, давала о себе знать. Вы не поверите, но орошение придорожной травы мы производили прямо с брони. Само по себе сидеть на несущейся БМП — довольно сложная штука. Ну а сам процесс слива солдатского радиатора превращался в акробатический этюд. Впрочем, чего-то я увлекся…
Эстонцы по-прежнему бесстрастно стояли вдоль дорог, когда мы проезжали населенные пункты. Стояли и взирали исподлобья.
В русских же хуторах и деревнях нас забрасывали цветами! Честное слово — такое чувство, как будто снимаюсь во фронтовой хронике сорок пятого года. Мурашки по коже! А в одном селе мне разбередил сердце какой-то старик.
Он стоял около своего дома, вытянувшись по стойке «смирно». На старом, еще советском, мундире, блестело несколько медалек — какие точно? — я толком не разглядел. Одну только узнал. «Отважную».
Старик стоял, и рука его дрожала, приложенная к такой же старой пилотке. Левая. Потому как пустой правый рукав был заткнут за поясной ремень. А за низким заборчиком стояла его бабка. Крестилась и кланялась в пояс. Кланялась и крестилась. Старика обдували могучие и вонючие клубы сиреневого дыма от наших машин. Но он не морщился, а даже с каким-то наслаждением вдыхал запах сгоревшего дизтоплива. По морщинистому лицу его стекали слезы.
Следующая за нами «бээмпэшка» вдруг тормознула. Оттуда выскочил какой-то летеха и положил к ногам старика туго набитый солдатский сидор. Потом крепко обнял его и лихо запрыгнул обратно.
Первый раз нас обстреляли на подходе к эстонско-латвийской границе. Из небольшого леска вдруг ударила пулеметная очередь. Слава Богу, пулеметчик оказался неопытным. Очередь прошла выше — слишком ствол задрал. Останавливаться мы не стали. Колонна ощетинилась такой стеной огня, что лесок просто исчез. КПВТ перерезает стволы деревьев не хуже «Хускварны». Гринписа на нас нет… А танки даже не соизволили башни повернуть.
Смелый был эстонец. Смелый, но глупый. Хотя… С другой стороны, разве не так поступали наши деды в сорок первом?
Впрочем, наши деды не сжигали деревни вместе с людьми.
Господи… Какая была вонь! Она перебивала все на свете, когда мы вошли в выгоревшую деревеньку.
Живых там не было.
Это была первая остановка нашей колонны. В вечернем свете мирно заходящего солнца дотлевали остатки домов, сожженных вместе с их жителями.
Пока солдаты проверяли развалины, мы с Филом мотались по этой бывшей деревеньке. Он снимал. Я запоминал. Какая же сволочная работа — быть журналистом. У меня мутилось в голове от увиденного. Фил был бледный как смерть. Солдатики наши по очереди блевали.
Всякого я навидался. Делал репортажи с пожаров, с аварий. Было дело, три машины столкнулись на Казанском тракте. Девять погибших. Из них два ребенка. Да. И там мне было плохо. Очень плохо. Но тут… Как же я не хочу об этом рассказывать. Но надо. Надо написать статью. Потому как журналисты — это тоже солдаты. Солдаты информационной войны.
Пока наши мотострелки стаскивали обугленные трупы в одну кучу, время от времени падая в обморок, пока наш командир связывался с командованием, объясняя ситуацию, я сидел и долбил заметку на своем нетбуке. Долбил, пытаясь не потерять сознание. «Терпи, сволочь! Терпи!» — приказывал я себе. Я ее тут приведу, эту статейку. Хорошо?
Колонна российских миротворческих войск под командованием полковника Астахова шла ускоренным маршем через Эстонию в район сосредоточения.
В одной из деревень наши солдаты столкнулись с ужасающим возвратом средневекового нацизма в эстонском исполнении.
Эта деревня была населена «гражданами второго сорта». То есть — русскими. Если до войны их преследовали морально и экономически, то сейчас эстонские фашисты прибегли к физическому уничтожению.
Семьи «унтерменшей» были заперты в своих домах. Старики, женщины, дети — обычные мирные жители. А потом их подожгли. Лучше любых слов об этом расскажут фотографии военного корреспондента Н. Филимонова. По этическим причинам мы не можем опубликовать все фотографии. Полный архив вы можете скачать на сайте нашей газеты. Будьте осторожны при просмотре. Женщинам и детям смотреть… НЕЛЬЗЯ!
Ситуацию прокомментировал полковник Астахов:
— Как вы считаете, кто был способен на такое?
— Войск противника здесь просто нет и быть не может. Выводы, конечно, сделает следствие. Однако можно утверждать, зная национальную политику бывших властей Эстонии, что это сделали так называемые «силы национальной самообороны» либо политические организации националистического, простите, нацистского толка.
— Какова будет реакция миротворческих сил России?
— На этот вопрос я ответить не могу, так как не хватает компетенции.
— И все же?
— При столкновении с бандитами мы будем вынуждены применить оружие в целях защиты мирных граждан.
Единственный вывод, который можно сделать, видя такие зверства, что подобное могут делать те, кто потерял человеческий облик. А значит, они не подлежат суду и должны расстреливаться на месте как дикие звери. Женевская, Гаагская и прочие конвенции не должны распространяться на нелюдей.
На самом деле разговор проходил совершенно не так.
С полковником я столкнулся, когда осматривал очередные дымящиеся развалины.
— Что …ть, журналист х…ев, пишешь? Ты …ть, ты нах…, ты напиши от меня лично! Я …ть, каждого е…ого эстонца лично е…ну, если му…чье это злое…чее мне с оружием попадется. X… я клал на всю эту пи…братию со всеми б…дскими правами человека и пе…растичной толерантностью. Я в горло столько х… в им натолкаю, что сс…ться будут кровью триста лет подряд! Понял, козел? И попробуй хоть слово изменить, раком поставлю!
Увы. Пришлось изменить. Иначе цензура не пропустит.
После этого полковник лично застрелил единственного человека, оставшегося в живых из этой деревни.
Я не могу сказать — мужчина это был или женщина. Тело обгорело так, что, казалось, дышит какое-то обугленное бревно. Но оно дышало. Меня до конца жизни, наверное, будут преследовать эти кошмары. Хриплое дыхание. Красные трещинки, разрывающие при каждом вздохе обугленную плоть. Твою мать… Стопроцентные ожоги четвертой степени. Полностью сгоревшие конечности. А тело еще дышит. И без сознания. Мы ничем ему не могли помочь, этому человеку. Ничем. Наши полевые медики только развели руками. Полковник лично выстрелил в обугленную голову, целясь между лопнувшими от дикого жара глазами.
Может быть, я зря все это помню?
Ночь. Да… «Встреча на Эльбе» прошла удачно — раненых американцы отправили в госпиталь белорусской армии, а эскадрилью попросили работать по профилю в интересах армии РБ. До вечера сделали два вылета, потом небольшой отдых — натовцев накормили в столовой на авиабазе — впервые за три дня поели горячего и вспомнили, что такое чай. А затем все снова — вылеты за ранеными. Когда стемнело, прибавилось работы — большинство вертолетов Ми-8 не было готово к ночным полетам и тем более — посадкам на необорудованные площадки.
— Это «медэвак», прошу обозначить свое местонахождение и посадочную площадку!
Вертолет наворачивал круги, ища вызывавшее медиков подразделение. Внизу шла перестрелка — белорусские позиции были очень хорошо заметны — союзники буквально подавляли «колбасников» шквалом огня.
И тут под бортом вспыхнули две зеленые ракеты. Кшетуского аж ослепило.
— Черт, идиоты! Да вижу я вас! Черт! Заходим на второй! — Белорусы обозначили себя ракетами, ослепив и пилота, который их в ПНВ превосходно видел. Пришлось отложить посадку.
Сопровождавший нас офицер из ВВС Белоруссии тут же обматерил тех, кто был на земле, и попросил больше не слепить пилота — в американской армии места посадки было принято обозначать по-другому.
Пока Кшетуский пытался выгнать зеленых зайчиков из глаз, «вертушка» коршуном рухнула на посадочную площадку. К ним тут же потащили раненых.
— Сюда, — первый сержант и офицер-белорус помогали разместить их в отсеке. Раненые в большинстве были молодыми ребятами, зачастую казалось, что это были подростки, которых облачили в камуфляж на пару размеров больше, чем надо. Грязные, окровавленные, они были или в шоке, или без сознания.
И в таком же духе весь день. Жара… Кровь, кажется, впиталась в пол отсека. Ее запах не выветривался ничем.
Поехал на старую работу.
Самвел был на совещании у начальника управления. Зашел в свой бывший отдел, девчата обрадовались, нарассказывали, что меняется у них с началом войны. Оказывается, по десятку офицеров от каждого учреждения срочно переводят во вновь создающиеся лагеря для военнопленных. Первые сотни пленных уже появились, а ожидаются десятки тысяч. Вот для них и планируют создавать лагеря — пусть отстраивают разрушенное. А на вакантные должности решено привлечь пенсионеров. Девушки выдвинули мою кандидатуру — пять лет работали дружно и еще могли потрудиться, да по возрасту меня попросили уйти.
Слегка офонарел: война еще только началась, а начальство уже так далеко в будущее заглядывает! С другой стороны, хорошо — значит, сомнений в нашей победе нет.
Дождался Самвела, переговорили. Он подтвердил уже известную мне информацию и официально предложил вернуться на службу в качестве вольнонаемного. Выпросил день на размышления — и не против вроде, но и что-то смущает…
Поехал домой. Город выглядит непривычно — окна заклеены полосками бумаги и скотча крест-накрест, реклама выключена. В трамвае говорят, что ночью уличное освещение отключают. Постановлением городской власти объявлен режим светомаскировки — могут, мол, быть бомбежки. Откуда? Румыны боевые действия прекратили, а немцам не до Одессы — им и на фронте забот хватает. Как всегда, власть принимает меры с запозданием. Проще при обнаружении неизвестных самолетов отключать свет централизованно. На предприятиях, связанных с выпуском оборонной продукции, набирают рабочих, да и остальные заводы оживились — по радио и телевидению то и дело объявления: требуются токаря, слесари, сварщики, прессовщики и т. д. Где их сейчас взять? Почти двадцать лет рабочие кадры в стране практически не готовили, а теперь они вдруг понадобились. Еще одна проблема — торговцев больше, чем рабочих. И однозначного решения не видно.
Да, война — это безоговорочно плохо. Но она ставит такие вопросы, которые замалчивались годами, задвигались в тень, забалтывались, а теперь их придется решать, и решать срочно.
Дома — опять к телевизору. Показывают кадры бомбежки Берлина дальней авиацией. Ту-22М3, Ту-95 и Ту-160, идя на высотах десять-двенадцать километров, сбрасывают ОДАБ большой мощности. Внизу — море пожаров, весь город затянут дымом. Подобные удары нанесены и по ряду других крупных промышленных центров — Мюнхену, Руру, Гамбургу, Данцигу. Даже становится жалко немцев — от бомб объемного взрыва укрытия не спасают…
Время для нас с Андреем тянулось очень медленно. Все-таки было как-то не по себе оттого, что опера, Саня и даже его малолетние охламоны поехали туда, откуда кто-то из них может не вернуться, а мы — два взрослых мужика — остались на базе, в тепле, уюте и полной безопасности. Пытались себя заставить пойти пообщаться с Отто, но душа почему-то не лежала. Пытались заняться делом — нас хватило на то, чтобы вернуть на место звездочки, выдранные еще перед Крысаничами, и пришпандорить шевроны при помощи клея «Момент», обнаруженного в ящике стола вместе с другими канцелярскими принадлежностями — офицерской линейкой, курвиметром (извиняюсь, не я такое название придумал), набором цветных карандашей и блокнотами. То ли кто-то забыл, то ли спецом для «крючков» держат. Покурили. Выпили кофе. Еще покурили. В конце концов, утомившись выкуривать одну сигарету за другой и поглощать растворимый кофе чашку за чашкой, мы разбрелись по комнатам. Я лег на диван, включил телевизор и… уснул. Да, банально уснул. Особенность организма такая — кофе, а тем более — растворимый кофе, на меня почему-то действует похлеще любого снотворного. Проснулся внезапно — снился какой-то дикий кошмар, и в течение пары минут не мог понять, кто я, где я и зачем этот гад поливает на меня из чайника.
— Ну, ты и спать! — Андрей кинул мне полотенце, висевшее на спинке кровати. — Вставайте, граф, вас ждут великие дела. Дежурный звонил, наши вернулись.
— Фррр, — только и смог сказать я в ответ, вытирая с лица остатки воды. Мало того, что майка — хоть выжимай, так еще и покрывало, на которое я улегся, не раздеваясь, только сняв куртку, было мокрым насквозь. — Ты соображаешь вообще, что делаешь?
— А по-другому не получалось. Я тебе и кричал, и уши тер, и за ногу дергал — ты что-то буркнешь в ответ, на другой бок повернешься и дальше массу давишь.
— Садист. Что у наших?
— Пока не знаю, дежурный тоже не в курсе был, так что поднимайся, одевайся и потопали — они у КПП разгружаются.
Дойти до КПП мы не успели. Навстречу нам уже двигала сладкая парочка — Вова и Игорь. Как-то они за последние дни спелись, к чему бы это?
— Ну что?
— Все в норме, как доктор прописал. Немцев захомутали, девочка — цела, папа ее — не совсем цел, конечно, но жить будет, его уже перевязывают.
— Наши все целы?
— Наши-то? Почти. Не считая того, что Грине, похоже, нос сломали. А «не наши» — не все. Перетренировал Саня своих, перетренировал. Они немецкую группу прикрытия к себе метров на 15 подпустили — и с десяти стволов в упор. Мясо.
— А кто Гришу-то так сумел?
— О! Ключевой вопрос! Это их бугор его приласкал — он чуть дальше в лесу сел, и когда наш «фейерверк» сработал, ему не сильно досталось, короче, когда стали немцев собирать и укладывать, он очухался. Гриша как раз над ним наклонился, ну и получил — тот ему головой прямо по сопатке. Гриша, конечно, его повязал, но как приехали — сразу в санчасть, лед прикладывать.
— А с радистом как прошло?
— Середина на половину. Алекс с ним по-немецки минут десять разговаривал, а потом — бац — выстрел. Мы ломанулись, а он уже готов. Застрелился, короче. Из «ТТ» прямо в висок. Алекс переживает сильно — не смог убедить. Но этот-то, который командир их — ну фрукт, чистый фрукт. Сейчас такой концерт на КПП закатил — любо-дорого посмотреть, — ответил уже Игорь.
— Какой концерт?
— Он, пока мы обратно ехали, ругался на чем свет — «быдло большевистское, твари, хамы» и так далее. Остальные — приличные люди, лежат в отключке в кунге на полу, а этот — ну не замолкает. Саню это достало, он ему пинка отвесил — заткнись, говорит, надоел. А тот — еще больше разоряется, матом — да так, знаешь, виртуозно, что студенты ржать стали. Тут у Старого терпение лопнуло, он ему слегка двинул — тот вырубился. Приехали, из машины стали вытаскивать — здесь уже, на КПП, он очухался, флаг трехцветный увидел, в осадок выпал, глаза таращит, что-то сказать силится, а тут к КПП, как на грех, дежурный по части подвалил — в погонах. Этот демон от нас вырвался, к дежурному бросился — пытается с ним в десны жахаться, орет «я знал, я знал». Дежурный от него шарахнулся — видать, решил, что педерасты атакуют, а тот — за ним, так и пытается ему засос поставить. Неудобно, конечно, в наручниках-то, но — пытается. Потом остановился и этак властно, дежурному: «Господин штабс-капитан, извольте приказать вашим нижним чинам меня немедленно освободить». А дежурный капитан услышал, что его в «штабные» записали, стоит — слова сказать не может. Видимо, думает, что мы каких-то психов из лесу притаранили. Словом, взяли мы этого клоуна — и в любимый каземат. Сейчас его там прикуют, как следует, чтобы не быковал — и он в вашем распоряжении. А мы — спать, сил больше нету.
Пообщавшись с остальными ребятами, в красках повторившими нам уже услышанный от Вовы рассказ, мы пожелали им приятных сновидений и первым делом направились в санчасть — проведать Гришу. Но опоздали: дверь в санчасть оказалась закрытой изнутри, а из-за двери доносилось какое-то подозрительное сопение. Клювик, говорите, Грише ремонтируют? Ну-ну. Клювик-то у него, похоже, вполне гмм… работоспособен.
Потоптавшись немного перед закрытой дверью, подергав ее за ручку, постучав, позвонив в звонок, мы плюнули на это дело и отправились к «клиенту», который с нетерпением ожидал нас в допросной. С ним в комнате находились два студента и Саня — он, несмотря на усталость, все-таки решил продолжить общение с таким любопытным экземпляром.
Увидев нас — в форме, хоть это и был камуфляж, с трехцветными шевронами на рукавах (погоны ему, сидя на стуле, разглядеть было сложно, точнее — просто невозможно), он завопил:
— Господа! Это какое-то недоразумение — я же свой. Позвольте представиться: генерального штаба подполковник Суховеев! Прикажите же, наконец, меня освободить!
25 июня 1941 года, гор. Ганцевичи Брестская обл. респ. Беларусь
Допрос начат: 06 ч. 00 мин.
Допрос окончен: 08 час. 15 мин.
Старший следователь по особо важным делам ОРОВД СУ СК при Прокуратуре РФ по г. Санкт-Петербургу старший советник юстиции ……
В помещении в/ч 03522
в соответствии с частью второй ст. 46, ст. 189, 190, частью первой ст. 223-1 УПК РФ допросил по уголовному делу № 02–41 в качестве подозреваемого:
1. Фамилия, имя, отчество: Суховеев Роман Аркадьевич
2. Дата рождения: 18.04.1884 г.
3. Место рождения: г. Клин Московской губернии
4. Место жительства, регистрации: г. Берлин, Потсдамская улица, д. 22, кв. 4
5. Гражданство: подданный Российской Империи, Германской Империи.
6. Образование: высшее военное, в 1913 г. окончил Императорскую Николаевскую Военную Академию.
7. Семейное положение, состав семьи: женат…
8. Место работы или учебы: 800-й учебный полк особого назначения «Бранденбург» (Lehrregiment Brandenburg z. b. V. 800)
9. Отношение к воинской обязанности: военнообязанный.
10. Наличие судимости: не судим.
11. Паспорт или иной документ, удостоверяющий личность подозреваемого: отсутствует.
12. Иные данные о личности подозреваемого: подполковник Русской императорской армии, воинское звание в Вермахте — гауптман.
Подозреваемый: Суховеев.
с участием заместителя прокурора …… района г. Санкт-Петербурга старшего советника юстиции ……
Участвующим лицам объявлено о применении технических средств: диктофон (модель), видеокамера (модель).
Мне разъяснено, что совместными Указами Президента РФ № 123-41, Указом Президента РБ № 213-41 от 24.06.1941 г. действие ч. 4 ст. 46 УПК РФ, ч. 3 ст. 49 УПК РФ, Главы 16 УПК РФ и соответствующих статей УПК РБ на территории Брестской области респ. Беларусь приостановлено.
Мне разъяснено, что в соответствии со ст. 51 Конституции Российской Федерации я не обязан:
свидетельствовать против самого себя, своего супруга (своей супруги) и других близких родственников, круг которых определен п. 4 ст. 5 УПК РФ.
Подозреваемый: Суховеев.
Подозреваемому объявлено, что он подозревается в совершении преступления:
Не позднее 23 часов 30 минут 22.06.1941 г. Суховеев Р. А., не отказавшийся в установленном порядке от подданства Российской Империи (гражданства Российской Федерации, Республики Беларусь), имея умысел на совершение государственной измены, был заброшен в составе разведывательно-диверсионного подразделения 800-го учебного полка особого назначения «Бранденбург» на территорию Брестской области респ. Беларусь с целью шпионажа, выдачи государственной тайны либо иного оказания помощи иностранному государству, иностранной организации или их представителям в проведении враждебной деятельности в ущерб внешней безопасности Российской Федерации. Не позднее 02 часов 30 минут 24.06. 1941 г. Суховеев Р. А., действуя в составе организованной группы — разведывательно-диверсионного подразделения 800-го учебного полка особого назначения «Бранденбург» Вооруженных сил Германии, по адресу: Ганцевичский район Брестской области респ. Беларусь, 15-й километр автодороги Ганцевичи — Хотынычи (трасса Р-105) — совершил захват заложника — несовершеннолетней гражданки РБ Силаевой О. С., с целью понуждения ее матери — Силаевой С. Б. — совершить действия, направленные на передачу противнику сведений о перемещении воинских контингентов ВС РФ, ВС РБ, в целях последующего совершения им (Суховеевым Р. А.) диверсии — то есть взрыва, поджога или иных действий, направленных на разрушение или повреждение предприятий, сооружений, объектов транспортной инфраструктуры и транспортных средств, средств связи, объектов жизнеобеспечения населения в целях подрыва экономической безопасности и обороноспособности Российской Федерации, то есть в совершении преступлений, предусмотренных ст. 275, 281 ч. 2, 206 ч. 3 УК РФ (аналогичными статьями УК РБ).
Подозреваемый: Суховеев.
По существу подозрения могу показать следующее:
В полку «Бранденбург» служу с момента создания подразделения. 10 января 1940 года был сформирован 800-й строительно-учебный батальон особого назначения (нем. Baulehrbataillon z. b. V. 800), состоящий из четырех рот. Роты дислоцировались в четырех пунктах, впоследствии место дислокации одной из рот — город Бранденбург-на-Хафеле — дало название всему подразделению («Бранденбург»), Наименование «строительно-учебный» было присвоено для конспирации. 1 июня 1940 года батальон был развернут в 800-й учебный полк особого назначения «Бранденбург» (нем. Lehrregiment Brandenburg z. b. V. 800), наименование «учебный» — по-прежнему для конспирации. Полк состоял из трех батальонов, дислоцировавшихся раздельно — в Бранденбурге, Вене, Дюрене. Первым командиром полка «Бранденбург» был майор Кевиш, затем (с октября 1940) — майор фон Аулок, с 30 ноября 1940 — подполковник Пауль Хелинг фон Ланценауер. Полк «Бранденбург» непосредственно подчинен управлению внешней разведки (нем. Amt Ausland/Abwehr II) Верховного командования Вермахта. В отряды набираются помимо лиц немецкой национальности, соответствующих всем (весьма жестким) физическим требованиям, фольксдойче других стран, владеющие соответственно двумя языками, а также лица всех прочих национальностей, одобрявших политику Рейха. Их задачи — использование в тылу противника в диверсионных целях, переодетыми в форму врага и знающими язык — для его дезориентирования. В подразделении «Бранденбург» солдаты помимо постоянной лингвистической практики, осваивают: рукопашный бой, работу с картой, взрывное дело, маскировку на местности, тактику боя в одиночку и малыми группами, навыки изготовления фальшивых документов, тактику засад, борьбу с танками, доскональное изучение своего и трофейного стрелкового оружия. Принципом работы «Бранденбурга» является отказ от ограничений в законах ведения войны. Можно все, что ведет к результату, даже если это противоречит морали. Допускается: применение любых видов оружия, пытки при допросе пленных, захват заложников, убийство женщин и детей, террор против некомбатантов и ряд других мер. Принципом ведения боя является тактика работы в «боевой двойке» или «работа в паре». Двойки тренируются во взаимодействии в составе подразделения из 12 человек (условно-боевое отделение). Эти отделения формируются в тактическое боевое подразделение из 300 человек — батальон. Главные задачи «Бранденбурга» в условиях военных действий: диверсии в тылу противника, глубокая разведка, уничтожение коммуникаций, захват мостов, аэродромов, бункеров, стратегических объектов любого уровня охраны, уничтожение узлов связи, ликвидация офицерского состава высокого ранга, террор против гражданского населения — для создания панических настроений и усиления хаоса, подрывы железнодорожных путей, уничтожение складов с амуницией, продовольствием, боеприпасами, добыча «языков».
Допрос подозреваемого прерван в связи с необходимостью приема пищи.
Подозреваемый: Суховеев Р. А.
Перед началом, в ходе либо по окончании допроса подозреваемого от участвующих лиц заявлений не поступало. Протокол прочитан лично. Замечаний к протоколу не имею.
— Господа! Это какое-то недоразумение — я же свой. Позвольте представиться: генерального штаба подполковник Суховеев! Прикажите же, наконец, меня освободить!
— Ребятки, дайте нам с дядей поговорить, — Андрей кивком головы предложил охранявшим Суховеева бойцам выйти, — за дверью подождите, пожалуйста. Один — на месте, а второй — на полчаса свободен, потом поменяетесь.
Студенты, козырнув (ишь ты, уже настропалились), вышли из помещения, наградив подполковника «добрыми» взглядами — судя по всему, за время совместного пребывания с Суховеевым в «каземате» они узнали о себе много нового, и вряд ли это новое было добрым и светлым.
— Господа, а как же я?
— Во-первых, гражданин Суховеев, при обращении к любому из нас вы должны употреблять обращение «гражданин следователь». Во-вторых, а почему вы решили, что мы испытываем хоть какое-то желание вас освободить?
— Но как же… Я же сам видел трехцветный флаг… Да и на шевронах у вас — тоже он. Пусть не треугольный, как у нас, в Добровольческой, был, но ведь трехцветный, не большевистский! Я так понимаю, что вторжение Рейха привело к тому, к чему и должно было привести — Советы рухнули, только так я могу объяснить и флаг, и шевроны.
— О «советах» мы с вами поговорим позднее. Я хочу сразу объяснить вам сложившуюся ситуацию: вне зависимости от существующего в России (искорка надежды в глазах диверсанта), да, именно в России, режима, гитлеровская Германия воспринимается гражданами страны, вне зависимости от их политических пристрастий, в качестве врага, а вы… вы встали на сторону этого врага для того, чтобы участвовать в нападении на страну, которая является вашей Родиной. — Избранную мною линию поведения продолжил Андрей. В «злого» и «доброго» играть не будем — смысла нет, к таким трюкам его готовили, возможно, не только в Абвере, но и эээ… пораньше, все-таки генштабистом представляется.
— Но позвольте! Как вы можете видеть врага во мне — человеке, который уже двадцать лет прилагал и прилагает все усилия к тому, чтобы ликвидировать большевизм? Если у вас это получилось сделать внутри страны, не нужно забывать о тех, кто потратил свою жизнь на то, чтобы создать вам внешние условия для достижения цели. Мы, пусть разными путями, делали одно и то же дело. Может быть, вы мне не доверяете? У вас тут есть хотя бы один комиссар? Освободите меня, дайте мне пистолет, и я вам докажу, что заслуживаю полного доверия новых российских властей. Раз большевизм свергнут, между Германией и Россией не может быть каких-либо разногласий, настолько значимых, чтобы был смысл продолжать войну, а мое звание в германской армии только поможет установить контакт с властями Рейха. Пусть я всего лишь гауптман, но меня лично знает адмирал, и не только адмирал — я знаком со многими деятелями партии. Поймите же, наконец, что, удерживая меня, вы тратите драгоценное время.
— Комиссар, говорите? Есть, как не быть. Называется, правда, по-другому — заместитель командира части по работе с личным составом, но — есть.
— Что?! Вы хотите сказать, что в вашем полку среди офицеров есть правоверный большевик и он еще жив?
— Андрей, ты не в курсе политических предпочтений местного замполита?
— Абсолютно нет, меня они как-то не интересуют. Кстати, я на последних выборах голосовал за коммунистов — «ЕдРо» или эсэры меня как-то не вдохновили, а Жирика я после известной тебе истории терпеть не могу.
— Объясните, что здесь происходит? Кто вы такие? О чем, черт возьми, вы вообще тут говорите? Как может быть, чтобы большевики терпели трехцветный флаг?
— Да они не только трехцветный флаг терпят, у нас и орлы (хихикнув про себя — все равно вилки для снимания с ушей лапши у него нет и не предвидится) вместо звезд — в Кремле на башнях стоят. А коммунисты — коммунисты заседают в парламенте на Охотном ряду вместе с теми, кого вы бы назвали кадетами или, скажем, обновленцами. Часть коммунистов, кстати, исповедует взгляды, близкие к взглядам Союза Михаила Архангела.
— Слава тебе, господи, — были бы у Суховеева свободны руки — наверное, он бы истово перекрестился, — почему же тогда вы обращаетесь со мной, как с врагом?
— Видите ли, в чем дело, гражданин Суховеев. Мы обращаемся с вами в полном соответствии с вашим статусом — вы и есть для нас враг.
— Но почему?
— Смотри, Андрей, — он еще спрашивает. Неужели не доходит?
— Гражданин Суховеев, мы морально осуждаем тех же большевиков за то, что в борьбе с существовавшим режимом они не брезговали пользоваться помощью внешнего врага. Следовательно, с таким же основанием мы осуждаем и вас — тех, кто считал, что использует внешнего врага для свержения большевизма, хотя на самом деле это внешний враг использует вас.
— Простите, госп… гражданин следователь, не соблаговолите ли разъяснить мне, что означают эти звезды, — Суховеев кивнул в сторону полковничьих погон. — Признаться, я подумал было, что принятые у вас чины соответствуют тому, что было в мое время, однако сейчас вижу, что я несколько ошибся в своих предположениях.
— Эти звезды говорят о моем классном чине в прокуратуре, гражданин Суховеев. Этот чин — «старший советник юстиции» — эквивалентен званию полковника в армии.
— Вы из прокуратуры? Удивительно. Я полагал, что буду иметь удовольствие общаться с офицерами контрразведки.
— Офицеры контрразведки, хотя по аналогии они скорее являются офицерами известного вам корпуса жандармов, возглавляли группу, которая задержала вас и частично ликвидировала ваших подчиненных.
— Группу? А, вы о нижних чинах…
— Между прочим, каждый из этих, как вы выразились, «нижних чинов» — студент не менее чем третьего курса университета, добровольно вступивший в армию после нападения Германии.
— Студенты? Добровольно? Да вы смеетесь надо мной, господа, положительно — просто смеетесь. Такое было возможно в Германии периода Великой войны, но уж никак не в России. Наши студиозы от века были озабочены тем, чтобы гадить существующей власти любыми доступными им способами.
— Не «господа», а «граждане следователи», не забывайтесь. Боец! — Андрей позвал стоявшего снаружи «старослужащего» — кто-то из нас придумал студентам это погоняло, обыграв личность их командира. Старый, когда услышал, чуть от смеха не загнулся — хорошо, говорит, что кульками или пакетами не назвали.
— Боец, какой курс и факультет?
— Третий курс, филологический факультет, товарищ полковник. — При слове «товарищ» лицо Суховеева исказила брезгливая гримаса.
— Филологический? Какими же языками владеешь?
Боец посмотрел на нас — отвечать? Андрей кивнул головой, после чего студент выдал несколько фраз на французском и испанском языках, причем французский подполковник явно понял.
— Да как ты смеешь? Господа, извольте приказать ему… — и замолчал, видимо, поняв неуместность вспышки своего гнева.
— А сменщик твой, он откуда? — продолжал выяснять Андрей. Ну, правильно, надо же и с личным составом поближе познакомиться, совместить, так сказать, приятное с полезным.
— С мехмата, товарищ полковник, на курс старше. У нас вообще гуманитариев мало — я и Серега, остальные — все технари.
— Хорошо. Спасибо, свободен.
— Есть! — Боец, отдав честь, четко повернулся и строевым шагом вышел. А к пареньку-то коллегам надо присмотреться — ишь, как с ходу вник в ситуацию и сыграл все красиво. Есть задатки-то, есть… Нечего такому красавчику в филологах делать, тем более что сейчас много людей для загранки понадобится — как «те, кто был» себя поведут — неизвестно, а те, кто просто «был» — все канули неизвестно куда. Так, что-то мы отвлеклись.
— Ну что, Суховеев, убедились?
— Убедился. Хочу только заметить, что хам, даже знающий французский, не перестает от этого быть хамом.
— Вы получили с его стороны ровно тот ответ, которого заслуживали. — Андрей худо-бедно понимал французский язык — сказывались многочисленные поездки на выездные матчи «Зенита» в УЕФА и общение с приобретенными во Франции и Бельгии друзьями, школьный курс иностранного языка, опять же.
— Так почему же со мной беседует прокуратура, а не контрразведка? Особой разницы, правда, нет — я все равно ничего не скажу из того, что знаю, ни вам, ни вашему НКВД, или как оно у вас там называется.
Мы с Андреем, не сговариваясь, захохотали. Что он нам может рассказать? Группы, выброшенные до двадцать второго июня, пропали. Задачи групп, которые выбрасывались двадцать второго числа, где-то до вечера, известны назубок — «Гугл», то есть теперь — «Яндекс», в помощь. Задач групп, которые немцы выбрасывали после него, он знать не мог — с учетом того, что обстановка стала складываться совсем по-другому, задачи в любом случае изменились. А две группы, руководителем одной из которых был он, уже обезврежены. Так что…
— Что вызвало у вас столь бурную реакцию, господа? Я сказал что-то смешное? Или вы сомневаетесь в моей способности выдержать пытки? — На «беспонтовое» обращение «фраера», а он им сейчас и был, «фраером ушастым» — уши-то вон какие, почти как у генерала Власова (интересная аналогия, кстати, надо бы запросить статистику в ИЦ), — мы уже не отреагировали.
— Андрюха… ха-ха… микроволновка… ха-ха…
Ничто так не действует на допрашиваемого, как искренний смех следователя. Это гораздо хуже, чем разговор на повышенных тонах, топанье ногами и прочие безобразия, типа пресловутой лампы, светящей в глаза — конечно, при условии, что целью допроса является не получение информации, а закрепление доказательств. А уж если смеются, не сговариваясь, двое…
Отсмеявшись, Андрей ответил:
— Видите ли, в чем дело, Суховеев. Ни нас, ни контрразведку абсолютно не интересуют сведения, которыми вы обладаете, — мы знаем о вас все. Понимаете — все, до последней запятой. Давайте сделаем так: я сейчас расскажу вам историю вашего полка — «Бранденбург», а вы, если сочтете нужным, меня поправите.
Опа! В Андрюхином ноутбуке, который он во время нашего разговора подготовил к работе, открылся «вордовский» файл. Я-то стоял у него за спиной — он сел за стол напротив Суховеева — и видел, как этот черт собирается пересказать диверсанту содержание скопированной в «ворд» статьи с сайта «Братишки». Когда это он успел подготовиться?
— Андрюха, ну-ка объясни?
— А что объяснять-то? Пока ты дрых, позвонил дежурный и сказал, что беспроводной инет включили, ну, я и прошелся по десятку сайтов на всякий случай.
— Блин, мог бы предупредить, я бы тоже слазил, почту проверил хотя бы.
— Без толку. Похоже, почтовые серваки еще висят, я смотрел свое «мыло» — пусто, даже спама нету.
Суховеев смотрел на нас, как на идиотов. Куда можно лазить, чтобы проверять почту? Как «мыло» может быть пустым? Что за бред несут эти… эти…
Выражение морды его лица опять сподвигло нас на истерический смех.
— Итак, господин Суховеев, слушайте меня внимательно: 10 января 1940 года был сформирован 800-й строительно-учебный батальон особого назначения (нем. Baulehrbataillon z. b. V. 800), состоявший из четырех рот. Роты дислоцировались в четырех пунктах, впоследствии место дислокации одной из рот — город Бранденбург-на-Хафеле — дало название всему подразделению («Бранденбург»), Наименование «строительно-учебный» было присвоено для конспирации. 1 июня 1940 года батальон был развернут в 800-й учебный полк особого назначения «Бранденбург» (нем. Lehrregiment Brandenburg z. b. V. 800), наименование…
Когда Андрей закончил чтение, красный, тяжело дышащий Суховеев был, по-моему, близок к обмороку.
— Господа… Этого же просто не может быть… Вам известно все — абсолютно все…
Естественно. В статье была масса подробностей — таких, о которых, по мнению диверсанта, могли знать только участники описывавшихся событий. Нас, правда, эти подробности не интересовали — безобразия, учиненные «Бранденбургом» в той же Франции, предметом нашего ведения не являлись. Пока не являлись.
— Господа… Прикажите все-таки расстегнуть наручники — слишком давят, затекли руки — и дайте, бога ради, платок и стакан воды, если можно.
— Отчего же только воды? Если вы намерены сотрудничать со следствием, то мы можем предложить вам даже стакан виски или коньяка. — А вот это правильно. В такой ситуации «клиента» пора «размягчать». Не очень этично, правда, зато надежно и практично. В связи с отсутствием оперов наливать виски придется самим. Или…
— Боец!
В комнату вошел на этот раз уже «математик».
— Слушаю, товарищ полковник!
— Боец, перестегни задержанного, ну вот хотя бы сюда…
У стола были достаточно толстые металлические ножки, к одной из которых боец пристегнул правую руку Суховеева.
— Так. А теперь, будь любезен, дождись сменщика и сгоняй к нам в домик — знаешь, где мы остановились? Там в холодильнике стоит «Блэк», принеси сюда бутылочку, если не сложно.
— Хорошо, товарищ полковник, сделаю, — студент вышел.
— А дисциплинка-то у вас хромает, — не преминул подметить Суховеев.
— Что вы хотите? Ребята в армии четвертый день.
— Четвертый день? На четвертый день они ухитрились ночью расстрелять подготовленных диверсантов?
— Они с третьего курса проходят военную подготовку во время обучения (об использовании ПНВ говорить, пожалуй, не стоило).
— Даже так? Наверное, в этом есть смысл, раз эта подготовка приносит такие плоды. Дайте же платок, господа.
Платка у нас не нашлось, поэтому Суховееву была предложена гигиеническая салфетка, вызвавшая новую порцию удивления.
— А…
— Перейдем все-таки к сути разговора. Несмотря на то, что мы сочли возможным удовлетворить некоторые ваши просьбы, советую вам не забывать о том, что наше отношение к вам, как к человеку, ставшему на сторону врага в борьбе против своей Родины, абсолютно не изменилось. Так что советую помнить, что все, что вы будете говорить, обязательно будет использовано против вас в скором, но справедливом суде.
— Не вижу смысла запираться. Раз вы знаете то, что знаете, — молчать мне никакого резона нет. Я готов.
— Фамилия, имя, отчество, дата и место рождения?
Андрей уже успел заполнить шапку протокола допроса подозреваемого — поставил дату, время, место проведения допроса, указал свою должность и классный чин. Постановление, наверное, позже накатает — интересно, правда, где номер дела возьмет — канцелярии-то здесь нет, в учетную группу местного УВД разве что обратиться… Нет, номер дела тоже вписан — 02–41.
— Откуда? — спросил я, показав пальцем на номер.
— А на сайте нашем «разблюдовку» повесили, оказывается, кроме нашей, еще пять групп сформировали, каждой — по десять номеров пока что выделили. Ну а так как мы первые, то номера с 1-го по 10-й — наши.
Странно. А куда он первый номер дел? Ладно, об этом потом.
— Вы готовы записывать? Я Суховеев Роман Аркадьевич, родился 18 апреля 1884 года в городе Клин Московской губернии…
После перерыва на завтрак мы продолжили допрос Суховеева. В его группе часть диверсантов русским языком владела плохо, поэтому по нашей просьбе из Минска приехал (своим ходом, надо отметить) переводчик — очередной студент-филолог, на этот раз — типичный «белобилетник», судя по стеклам его очков. Подполковник ничего особо нового для нас не сказал — находясь в подавленном состоянии, он абсолютно чистосердечно поведал как о мотивах, подвигнувших его на захват ребенка в заложники, так и о своем нынешнем отношении к своему поступку. Все объяснялось предельно просто — в своей «священной борьбе» с большевизмом он считал подходящими любые средства — тот же ребенок был для него не более чем большевистским отродьем. О своем поступке он абсолютно не жалел — если бы представилась возможность, он поступил бы точно так же. Выяснилось, что в Абвер он пришел еще в 1936 году, политику Гитлера, связанную с ненавистью к «низшим расам», не одобрял, но был полностью уверен, что этой болезнью Германия переболеет. На самом деле до Германии он успел пожить и в Польше, и во Франции — но предпочел им Германию — французов считал безвольными лягушатниками, а поляков — надменными идиотами, которые не относятся так, как следует относиться, к СССР и коммунистическому режиму. Особенно нас потрясла его фраза о том, что если нужно, чтобы для очищения от коммунистической заразы должна погибнуть половина русских — под «русскими» он понимал всех, кто живет в СССР, от евреев до чукчей, — то это вполне приемлемая цена. Когда мы более подробно объяснили ему существующий в России политический расклад, не вдаваясь, впрочем, в подробности о «переносе», тот факт, что коммунистов после смены строя не стали пачками развешивать на фонарях и уж как минимум — ущемлять в правах, вызвал с его стороны поток желчных замечаний, сводившихся к тому, что его соотечественники — жалкие, несостоятельные в духовном плане люди, которые трусливо спят у параши. Я смотрел на него и думал: «Боже, до чего же он мне напоминает кое-кого из современников. Тех, чей звериный антикоммунизм, преподносимый под соусом „демократии“, может сравниться только с таким же первобытным коммунизмом в исполнении персонажей типа Пол Пота или Анпилова. Ведь это — две стороны одной медали. Это люди, готовые предавать свою страну, уничтожать свой народ ради абстрактной идеи — неважно, какой, коммунистической или наоборот — либеральной. Их принцип — „чем хуже, тем лучше“, и любое его проявление они воспримут как руководство к действию.» Потом мне в голову пришло другое — а что, интересно, скажут о показаниях Суховеева и других таких, как он, — с учетом того, что наша группа — не единственная, я не сомневался, что другие найдутся. Наверняка будут рассуждать о том, что признательные показания выбиты, что он хотел воевать не против своей страны, а против преступного сталинского режима, что он — настоящий патриот, в отличие от всяких графов Игнатьевых и примкнувших к ним Толстых. А почему бы и нет? Если у нас умудрялись делать героев из Семенова или Краснова со Шкуро за компанию, то почему бы не попытаться проделать такую же штуку еще раз — навесив ореол мученика на того же Суховеева. А ребенок… Что для таких делателей, героев возможная смерть какого-то ребенка, слезы какой-то никому не известной белорусской женщины? В крайнем случае, всегда можно заявить, что они жертвы вовсе не «суховеевых», а кровавого режима — причем то, что режим того же Лукашенко, Медведева или Путина — отнюдь не сталинский, их абсолютно не смутит. Когда я, вполуха слушая вопросы Андрея и ответы подполковника, думал над этими вещами, то еще не предполагал, насколько точно мои мысли подтвердятся в самом ближайшем будущем — и при каких трагических обстоятельствах.
После того как закончили допрос командира, принялись за его подручных. Там все было просто — никто лично ничего плохого не сделал — нет, нет, не потому, что не успел, а потому, что и в мыслях не было. Приказ об убийстве девочки и ее отца «в случае чего» подполковник-гауптман отдал радисту, а он — Фриц или Ганс, настолько бел и пушист, что заслуживает как минимум дополнительных прогулок и усиленного питания в ходе пребывания в лагере для военнопленных где-нибудь в Крыму или на Кавказе. Собственно, все, что нам от них требовалось, — это подтверждение того, что Суховеев действительно был готов уничтожить девочку. Между прочим, о своем командире немцы за глаза отзывались с нескрываемым пренебрежением, и слова «русская свинья» были одними из самых безобидных. Следом за диверсантами допросили Свету и Сергея, последнего — в помещении санчасти, ему все-таки сильно досталось, сведения из него выбивали «по полной». К счастью, ничего, кроме общих принципов современной радиолокации и того, что непосредственно относилось к его работе — сетям сотовой связи, — он не знал, и то, что ему пришлось рассказать немцам, они, по-видимому, посчитали недостаточным. Одна из офицерских жен, к счастью, оказалась педагогом — «Герцена», кстати, окончила — и это нам здорово помогло в допросе девочки, как в психологическом, так и в процессуальном плане — норм УПК, касающихся допросов несовершеннолетних, никто не отменял. Работали параллельно — большинство немцев допрашивали опера «по поручению», они же осмотрели вещдоки — ППД, ПД, радиостанции, советскую военную форму — одним словом все, что могло служить вещественными доказательствами.
Следовало бы, конечно, предпринять меры по установлению личностей как Суховеева, так и его подчиненных, но по здравом размышлении мы пришли к выводу, что «Форму № 1», или как там она у них называется, на «клиентов» ни Канарис, ни Мюллер нам не предоставят. Андрей уже задумался, как обойти этот вопрос при составлении обвинительного заключения, но вопрос отпал сам собой. Старый, который постоянно был на связи со своими «приятелями» из республиканского ГБ, ближе к обеду обрадовал нас известием о том, что задержанных диверсантов вместе с наработанными материалами нам надлежит передать местным коллегам, которые уже выехали и скоро будут. Я удивился — они же вроде все на фронте? Оказалось — нет. В связи со стабилизацией обстановки, сотрудников белорусской милиции и КГБ, выживших в первых, самых тяжелых и кровопролитных боях (по телевизору уже передали новость об отделе милиции в каком-то маленьком белорусском городке, сотрудники которого в течение нескольких часов отбивали атаки прорвавшегося немецкого разведбатальона и сумели продержаться до подхода помощи, правда, из всего отдела уцелело лишь семь человек), с фронта вчера отозвали и сразу же кинули на работу «по специальности» — по стране все-таки прокатилась волна уголовной преступности. Так что Андрей быстренько накидал сопроводиловку, постановления о заключении под стражу и со спокойной совестью передал Суховеева со товарищи, а также Отто в руки конвоя — конвой, между прочим, был из СИЗО Белорусского КГБ — нормальный такой конвой, я вам скажу.
— Андрюха, а как же Алекс?
— Алекса мы оставляем. Он нам еще пригодится, — вместо Андрея ответил Володя.
— А как отчитываться будем? Тебе-то — хорошо, с опера взятки гладки, а Андрюху-то по головке не погладят.
— Спокойно! Все продумано, — Андрей, видимо, заранее обо всем позаботился, — ты помнишь, что у этого дела номер — второй?
Понятно. Длительная работа по «бандитским» делам даром не проходит.
— «Семерка»,[2] что ли?
— «Семерка». Я взял номер, накропал постановление по «незаконному формированию», Игорь принял явку, короче, все оформили — комар носа не подточит. Ты, как надзорник, закорючку поставишь? На всякий случай?
— Естественно, поставлю. — Я с готовностью поставил подпись на постановлении о прекращении уголовного преследования Алекса с применением статьи 28 УПК, хотя в принципе Андрюха, конечно, не дознаватель, но моя подпись лучше, чем ничего — руководителя-то следственного органа здесь нет. — А скажут, наверное, что мы с него денег взяли.
— Ага. Половину. Старыми советскими рублями. Остальное попросили в Берлине рейхсмарками отдать, — пошутил Игорь.
— Вот посмотри, Вова, я всегда говорил, что менты колются, как дети. Тебе листочек для «чистухи» дать? — С такими традиционными для нашего круга шуточками мы подходили к столовой. Но на пути к месту набивания желудков нас вновь перехватил Саня — на этот раз вместе с командиром части.
— Товарищи офицеры! Получен приказ о передислокации вашего подразделения. В связи с ликвидацией непосредственной угрозы станции принято решение о переброске вас в район Бреста.
— Бреста? Там же немцы! — сказать, что мы были ошарашены, значит не сказать ничего.
— Пока еще немцы — завтра утром части нашей и белорусской армии переходят в контрнаступление, а к нам перебрасывают роту ВэВэ из России — они АЭС где-то в Нечерноземье охраняли, но так как там обилия диверсантов ожидать не приходится — кинули на подмогу нам. А вам надлежит ехать не немедленно, а только завтра, после приема пищи — у вас есть полдня и целая ночь для того, чтобы отдохнуть. Тем более что, как мне тут сказали, у вас и повод отдохнуть найдется.
Повод? Что это он имеет в виду?
— Под Брестом вам дадут в помощь сотрудников местной милиции — будете разбираться в том, что немцы натворили, — объяснил все как всегда раньше всех узнавший Старый. Неплохо однако, иметь личные контакты наверху — впрочем, это для него «наверху», для нас скорее — сбоку. Но тем не менее…
— Нам? А ты куда?
— Да я тоже с вами, но мы-то не разбираться поедем, а вас от недобитков охранять.
— А, ну тогда ладно.
— Не буду вас больше задерживать, товарищи. — Командир, по-моему, что-то перепутал — это скорее мы его задерживали своими разговорами.
— Да, да, конечно, спасибо, товарищ полковник. Приятно было с вами поработать, благодарны за содействие…
— А вот прощаться — не надо, или вы что — решили «повод» зажать?
Опять двадцать пять. О чем это он?
— Ты что, забыл? — Старый тоже смотрел на меня с удивлением.
Что я мог забыть? Ничего не понимаю. Народ вокруг тем временем начал потихоньку посмеиваться.
— Вот что перенос плюс работа с человеком делают, — назидательно поднял палец вверх Володя. — Скажи-ка мне, какое сегодня число?
— Число? Сегодня четвертый день — так что двадцать пятое.
Смех стал приобретать характер хохота. Андрюха изобразил, что плюнул на пальцы, приложил их к моим вискам и сказал «пшшшш…». Они что, издеваются, что ли?
— Так. Перегрелся на июньском солнышке. Поставим вопрос по-другому: какое сегодня число в допереносном календаре?
— Эээ… двадцать шестое — это первый день, значит, сегодня — двадцать девятое? Двадцать девятое! Боже, ну какой же я тупой. Ведь у меня сегодня день рождения — сороковник стукнул!
— Гражданин, предъявите ваши уши, — окружившие меня со всех сторон опера опасно надвигались, изображая руками борьбу профессора Мориарти.
— Ни за что! Только после пьянки и подарков!
— Вот именно, мне за подарком от части идти надо, а я тут с вами рассусоливаю. — Командир, слегка нам кивнув — а что с этими шпаками церемониться, — проследовал в направлении основного здания.
А мы пошли в столовую. Там, в «специально обученном помещении», нас ждал стол. Нет, неправильно. Там нас ждал СТОЛ.
На третий день начала войны и до меня добрались. Вечером раздался телефонный звонок. Мама взяла трубку телефона первой.
— Да… Это квартира Суровых, — она выслушала и с каменным лицом убрала трубку от уха. Я все понял без слов.
— Мам, я рыльняк сам себе соберу. Ты куда мой рейдовый убрала? Мам, и не надо ничего печь — ну, не успеешь ты. Да, я пряники возьму, сколько осталось. Мам, а что это ты с валосердином… Тебе плохо?
— Саша! Но ведь это война… Ой… Что делать… — от нее уже чувствительно пахло лекарствами. Она выглядела растерянной и испуганной… Тревожась за меня. Мне стало стыдно, что я повысил на маму голос. Но я ничего не мог сделать…
— Ты же ведь в мирной армии служил. Почему ты…
Тут звонок в дверь, прибежала такая же потерянная Лидия Геннадьевна, наша соседка, тоже вся в слезах — позвонил ее сын — и его забирали. На флот.
Блин… я потерял почти сорок минут, прежде чем смог закончить сборы.
Будто камень упал на сердце. Война…
Что ж делать? А что делать? Уже вручили предписание. Вот оно: листок белоснежной бумаги с двуглавым орлом и штампом военного комиссара. И с приказом: как можно скорее прибыть в военкомат.
Я все же простился с матерью. Мы обнялись, сев на дорожку. Мои руки разжали объятия первыми, а мама все не отпускала.
— Посиди еще.
Запиликал сотовый, пришла смс: «Санчес! Мы только тебя ждем».
— Мама, — я встал. — Я вернусь.
Теперь не оборачивайся… Только не оборачивайся…
— Саня! Давай быстрее, — я на ходу запрыгиваю в битком набитый салон микроавтобуса. Он тут же срывается с места в карьер. Сидим друг на дружке, пьем пиво и водку прямо из горла, динамики орут песни о службе в армии, мы обнимаем своих подружек. У кого есть, а у кого нет — те тоже не грустят — дым в салоне — топор можно повесить, и пахнет не только табаком. Доезжаем до центра поселка — там уже стоят остальные машины наших пацанов. И народ еще подходит — кто поодиночке, кто парочками, кто пешком, кто на машинах — «Жигули», «Нивы», «Тойоты», «Мазды» и другие «японки», микроавтобусы, японские грузовички — вскоре собирается уже приличная толпа. Выбираемся к остальным, чтобы обняться и выпить на прощание. Кто-то уже влез в дембельскую форму с оборванными украшениями и с наспех прикрепленными лычками и значками классности. Если у кого-то есть берет, то он уже лихо заломлен на затылке — погранцы, морпехи, десантура, а нас ротный отучал выделяться. И правильно.
— Саня… — тут я пропущу, ибо нынешняя мова у молодежи нецензурна, если кратко — то «мы им, агрессорам, натянем половые признаки на глаза и заставим моргать».
— Держи, — ребята протягивают мне белый пластиковый стаканчик, до краев наполненный водкой. — Жди… Щас вот… Скажем!
— Пацаны! На нас напали колбасники! Ну (цензура) и что… Наши деды их били?
— Да… Да! — невпопад гудит толпа, тут Белый, вэдэвэшник и мой друг, вдруг резко срывается на крик. — А! Били?! Не слышу (цензура)!
— ДАААААААА! — Огненная вода обжигает глотку, прохожие разбегаются от греха подальше…
Моей спины касается чья-то рука. Чье-то знакомое дыхание и запах хороших духов. Повернув голову, я вижу, что не ошибся — передо мной стоит Женя… Ого, это же наша «мисс надменность», только вот сейчас никакой напускной надменности в ее глазах нет. Читаю по глазам, что она сейчас «ой как жалеет!», что тогда, на днюхе у общей знакомой, отшила меня.
— Саш, а тебя что… тоже? — голосок-то выдает.
— Да, — моя рука ложится на ее плечо. Она вздрагивает как от удара током, краснеет и все-таки тоже обнимает меня.
— Дай, — я отбираю бутылку у уже нетрезвого к этому моменту Белого и доливаю в свой стакан. — Держи, — протягиваю Жене нехитрую закуску: кусок черного хлеба с колбасой, купленной в ближайшем магазине.
От спиртного ее щеки краснеют еще сильней. А когда мы обнимаемся и целуемся, я чувствую, что наши сердца бьются в унисон. И бились они еще издавна, просто одна ждала, а другой не решался.
Спустя некоторое время появляется патруль милиции в полной боевой выкладке — с автоматами, в брониках и касках, и нас просят свалить в военкомат. Мы рассаживаемся по машинам и срываемся с места, с визгом и воем клаксонов, ревом динамиков и гулом сабвуферов.
Как мы добрались до райцентра, я пропущу, ибо это описание не для слабонервных — колонна, длинная, шла с включенными фарами, заезжая на встречку, лихача и обгоняя всех, кого можно… Кто-то высунулся с флагами ВДВ и России. Со стороны можно было подумать, что стая бабуинов справляет свадьбу.
В райцентре машины пришлось оставить вдалеке от военкомата — все было забито припаркованным или просто оставленным на дороге автотранспортом, а хаос по мере приближения нас к нему возрастал — шли провожать своих родных, близких и дорогих людей на войну. Шли и те, в ком нуждалась наша страна — защитники, молодые и старые, пьяные и трезвые, отцы семейств и прыщавые мальчишки. Стоп… вот прыщавых было мало — в основном народ, призванный из запаса. Да и что эти дрищи могут… Автомат-то в руках не держали, а от танка, когда он на тебя, сидящего в окопе, наползает, оглушая грохотом, а ты должен сначала выстрелить по нему холостыми — типа отсекаешь пехоту или портишь триплексы или прицел. А затем, отлежав и отбоявшись свои секунды на дне осыпающегося от тяжести проходящей сверху машины ровика, поднимаешься и швыряешь в пердящую выхлопом корму гранату. Кто-то орал от страха, а кто-то и терял сознание. Это только в фильмах и на словах все смелые.
Не доходя до военкомата, наша компания столкнулась с такими же бухими в пятую точку парнями и вместо драки стала еще пьянее — встретились старые сослуживцы, и так, обрастая народом, «земами» и знакомыми, мы протолкались к воротам военного комиссариата.
Женя прижалась ко мне, а ее красивые и тоненькие пальчики крепко сжали мою руку — как-никак кандидат в мастера спорта по дзюдо. Наставал этот гребаный момент расставания. Все ближе и ближе с каждым шагом.
Стоять и смотреть друг другу в глаза, что-то говорить… И просить Бога подарить еще пять минут… Две… Одну…
— Саня! Идем! — голоса ребят рвут по живому. Женя успевает что-то сунуть мне в руку. И я вижу слезы на ее лице.
Зачем мы играем в эти брачные игры? Чтобы потом вот так вот стоять, даже не успев стать одним целым?!
За воротами комиссариата нас разбили на мелкие группы и отсеяли от провожающих злые как собаки милиционеры и ОМОН, пропустили во внутренний двор — тот был битком набит народом. На меня начал действовать алкоголь, я это понял, когда отирал от воротника губную помаду… Ой… Ик… Блин.
В тепле приемного кабинета меня почти разморило, но я пытался сохранять трезвость мыслей и координацию движений. Протянул свой «военник», подтвердил номер ВУС и после пары формальностей был отправлен на улицу — ждать отправки. Затем была погрузка на автобусы, и в сопровождении машины ГАИ нас повезли в город, на центральный сборный пункт.
Организм быстро восстанавливался, то есть спал всю дорогу — на меня спиртное действует только так, и к тому моменту, когда мы прибыли на место, я прекрасно выспался.
Нас просто вывалили из автобусов на одной из площадок. Я и еще двое ребят распихали самых бесчувственных в теньке, подстелив куртки и подложив под головы «несчастным» сумки — земля-то была еще холодной, несмотря на летнюю жару. Тут очень помог один лейтенант, что отдал приказ своему подчиненному — и тот прибежал с ведрами холодной воды. Над плацем стоял мат-перемат. Ледяной душ быстро отрезвил всех, и нас погнали на склад — получать нехитрое солдатское имущество.
Затем всех, кто прибыл, согнали в один строй и стали разбивать по командам согласно ВУСам и родам войск.
— Команда Кяхта — правый фланг! Команда Иркутск — левый фланг! — расталкиваю своих соседей и выхожу из строя. Кяхта так Кяхта. Нас всех собирают в колонну и гонят на погрузку в подъехавшие армейские грузовики. Успеваю лишь помахать на прощание оставшимся в строю друзьям и знакомым.
Дальше — полевой аэродром и уже стоящие в ожидании нас транспортные вертолеты.
— К вертолетам, повзводно, на погрузку! Бегом… Марш! — Мы заученно, словно только что из части, грузимся в «вертушки». Будто бы еще вчера все отрабатывали.
В голове бьется одна удивительная мысль: «Ну, вот мы и дома!»
И даже шум двигателей ничуть не мешает мне снова уснуть.
Во сне я снова держу Женю за руки.
Подъем провели спокойно, но как положено — быстро. Не слишком торопясь подняться, одеться, обуться, оправиться и только потом надевать «РД», набитые металлоломом. Кто научился — успевает всегда и везде. Из одежды только берцы, штаны и майки. Если есть желание — можно надеть кепи или платок.
Это зарядка и первый день раскачки, поэтому щадящие три километра. Ползком.
Брр, какая земля-то холодная. До такой степени, что кажется, если остановишься, то примерзнешь к ней моментально. Но надо ползти… Пока сержанту не надоест.
А ему не только не надоедает, но и нравится. Поэтому ползет наша рота как червяк — извилисто и по грязи.
— Шевелись, парни! — Голос сержанта бодр и весел. — До завтрака уже двадцать минут, а нам еще обратно ползти! Ну, шустрее, тараканы!
Теперь сам прыгаешь активнее, лишь бы хоть как-то согреться — джамп, вприсядку, кувырки, элементы рукопашной — лишь бы потеть, сгоняя с себя появившийся на гражданке жирок.
Рота сборная — некоторые из тех, кто хрипит и сопит позади меня, уволились в запас аж восемь лет назад. Поэтому кто-то уже пыхтит как паровоз… но все равно ползет к цели.
Легкие свистят, как кузнечные мехи, тело как чужое, руки уже не соображают, что делают. Пру вперед только на втором, нет, шестом дыхании. Уже просыпается внутри уснувшая, казалось — навсегда, но разбуженная, оттого и взбешенная, злость армейского разведчика. Вперед, только вперед…
Кто-то орет, подбадривая себя и окружающих, речевку, и хотя бы чуть, но прибавляется сил.
До КПП мы полубежим, полуползем, полупрыгаем. «ЭрДэ» буквально притягивают к земле, каждый прыжок все ниже и ниже, встать каждый раз все труднее и труднее, руки, локти, колени, все, что выпирает — все в синяках и ссадинах. Но строй не сломался, не растянулся от начала и до конца — все ушли, все и пришли.
— Ну, давай! Давай, Дима! — сержант Цыденов склонился над замыкающим наш строй парнем и словами, причем цензурными, помогает ему добраться до финиша. Ползущий по-пластунски парень едва-едва перебирает руками и ногами, но в конце концов тоже добирается до ворот КПП.
Закрытых ворот. Дежурный ухмыляется через стекло будки.
— Че встали! Через десять минут построение на завтрак! Голодными, что ли, хотите остаться!
— Ну?! — сержант улыбается.
Ворота на КПП опутаны колючкой сверху, а снизу пролезет разве что Патрон — старая дворняга, что уже пожилым псом провожал меня на дембель. Наверно, он единственный, кто искренне рад, что мы вернулись в часть. Он задорно, для своих лет, тявкает и подает нам пример — пролезает под воротами. Вот старый засранец!
— Лесенка! — Голова колонны, в том числе и я, кидаемся к воротам и падаем на колени. На наши спины встают другие, и уже по их спинам рота перепрыгивает через ворота. С другой стороны тоже «живая лесенка» — чтобы помочь взобраться нам.
Сержант проходит через вертушку, и остаток пути мы пробегаем в спринтерском темпе.
В таком же темпе пройдет весь наш день. Этот и другие дни.
Рота, ввалившись стадом грязных антилоп в расположение, уже через десять минут стоит, построившись, — чистая и свежая. Разве что мокрая, но все равно — чистая.
— Уложились, — сержант разочарованно смотрит на часы, и мы спускаемся вниз, чтобы отправиться в столовую на завтрак. — Хе, всем разрешаю перекурить.
«Чую подъ…ку». Так подумали все. Так что «сержик» на улице снова разочарованно крякнул.
— Ладно, — протянул он. — С песней, шагом марш!
Затем еще пару речевок, и, как запевала, я хотел было затянуть нецензурный вариант «У солдата выходной», но тут стали попадаться офицеры и пришлось отвлекаться на всякие там «Рота! Равнение налево, направо, на х…й!» И так далее.
Завтрак.
Космический.
И снова на улицу. Солнышко уже высоко. Хм… Точно, что-то тут не то. Чует моя… «Смирно! Равнение налево!» Развелось офицеров… По виду — их тоже мобилизовали с гражданки. Это ж когда они успели повоевать-то… в Афгане? Или в Первую Чеченскую?
В казарму мы не заходили — проторчали минут пять у курилки, по-нормальному перекурили и привели обувь в порядок.
Построение. Плац забит народом — несмотря на то что все одеты одинаково, опытный глаз мигом вычисляет «ху из ху». Выгоревший камуфляж и загоревшие рожи — нынешние срочники и контрактники. Молодые как всегда — с юбочками, прямыми козырьками.
Рядом уже, и их намного больше, солдаты и сержанты, призванные из запаса — форма уже подшита и местами потерта, несмотря на то что еще сохранила запах армейского склада.
Офицеры, что есть, стоят вместе с кадровыми. Наши — пока отдельной группой. Некоторые еще с сумками — только что прибыли.
Подъем флага, торжественный марш под звуки гимна и обращение командира части к личному составу. Полковник строг и суров, но оригинален.
От него мы и узнаем подробности происходящего в стране.
Так. Мы в 41-м. На нас напали немцы. Нас отправляют стабилизировать обстановку на Западном фронте.
Хм… Хоть стой, хоть падай, но, похоже, это все не сон и я вчера не въехал в фонарный столб. Значит, времени у нас мало. Надеюсь, личное оружие и радиостанцию мне дадут пристрелять, настроить и привести в порядок.
Ну а так, конечно, нормально…
Вспомнить работу на радиостанции дело недолгое. А вот заново привыкнуть к ней как к части своего тела — это труднее.
Хорошо, хоть снарягу выдали новую, но легче от этого не стало — рация, автомат, батареи, еще одна рация — связь внутри группы и прочие вещи. Кроме своих, я отвечал за рации остальных ребят в группе — чтобы они все были исправны, настроены и заряжены. С запасными батареями пришлось побегать и повозиться, зарядку — вообще делать на коленке. И слушать вопли старшины с нижнего этажа: «Какая сука спионерила блок пожарной сигнализации?!!» А что, выход на питание датчиков — как раз двенадцать вольт! Не я же виноват, что зарядка у нас всего одна, а зарядить нужно много и сразу.
Своего групника — командира группы — мы еще не знали. По идее, им должен был быть наш групник по срочке. Но «ВС» могло и поменяться, поэтому голову я особо этим и не забивал, разобрал свой АК-74С и счищал ветошью старую смазку, перед тем как наносить новую. Несмотря на все прилагаемые мною усилия, пальцы, словно с неохотой, вспоминали, чему их учили в течение двух лет.
Этот оружейный стол и соседний оккупировал наш разведвзвод. Кому-то все же не хватило места, и он разбирал, чистил и собирал свое оружие на табурете, сидя на корточках или на кровати.
Моим соседом оказался служивший со мной, но на полгода позже пришедший Женя У., или Ухо, или Кот в сапогах. За два года после дембеля он успел подняться — создал дело, фирму, хотел жениться. Повзрослел, короче. Трудно видеть сейчас в этом парне того ошалелого бойца, что испуганно «летал» по «располаге», а затем на первом же учебном занятии чуть было не утонул. Гм… собственно, он не утонул, просто вышел на берег — как один из тридцати трех витязей дядьки Черномора — плохо надул спасжилет, и снаряга утащила его на дно. Хорошо, что у самого берега, встав ровно на грунт, он вышел пешком. Тогда мы все перепугались не на шутку — выяснилось, что он соврал в военкомате, что умел плавать — корочки разрядника оказались липовыми.
Когда взбешенный обманом командир отряда загнал его в свою канцелярию и, сломав его тушкой шкаф, стенку и два стула — к счастью, деревянных, потребовал объяснить причину обмана, он честно ответил, что с детства хотел служить в спецназе.
Видимо, ответ был искренним.
По прибытии в роту Ухо тут же стал объектом насмешек со стороны сослуживцев — тогда в клубе части как раз показывали «Шрека», где Кот в сапогах сделал такую милую мордашку перед лицом грозных врагов, что те оттаяли и забыли, зачем они хотели его отлупить.
Так что наш старший сержант, когда хотел поприкалываться, требовал от него именно такую — невинную мордочку, а не «взгляд убийцы», как с остальных.
Женя весело скалился, вспоминая те деньки, и рассказывал всем, как я с еще одним парнем, будучи уже «дедушками», спалился с одеколоном.
Если вкратце, то сцена была точь-в-точь из «Джентльменов удачи» — «О! Одеколончик!»
В ответ я собрал автомат и ушел проверять в каптерку к старшине, зарядились ли батареи. После оружия мы взялись за снарягу — надо было все «обжить» и подогнать. Видимо, начальник тыла решил, что пора доставать заначки со складов, и вытащил новую экипировку. Получение имущества, подгонка под себя, поиск недостающего — подразумеваются активные действия в ближнем тылу противника и оборона своего, затянулись до самого вечера, с перерывом на обед.
Вечером к нам прибыл недостающий штат — как рядовые разведчики, так и командиры.
Надо сказать, что к этому моменту нас вытурили из казармы связисты, и мы переехали в палаточный городок. Но так было даже лучше — меньше суеты. Все же одно дело — палатка на взвод, другое — шумная «располага». Все свое на виду и под охраной.
Конечно, двухъярусные кровати на земле — это не есть хорошо, но лежать на них было некогда, разве что в мечтах. Нас уже раскачивали так, что мама не горюй. До ужина успели сбегать до ближайшей речки, переплыть в обе стороны и прибежать обратно.
Когда мы, мокрые и злые, вернулись обратно, то перед тем как забрести в палатку, я заметил, что пробежавший мимо нас на рысях ротный, видимо, торопившийся к штабу, говорил со своим замом, что надо успеть перехватить каких-то кавказцев.
— Слышь, — я обратился к остальным, — по ходу групники будут из ветеранов.
Ребята отнеслись к новости по-разному — кто эмоционально, что нам хана, кто наоборот, я, например, что это хорошо — с опытом будут, а значит, наши шансы на грамотного командира выше. Но тема не получила развития — все просто вымотались и мечтали лишь об одном — переодеться в сухое.
Пристроив автомат в пирамиду, я еще раз, почти любовно, проверил радиостанцию и пошел за кепи, чтобы идти собираться на ужин, но тут прозвучала команда взводу строиться внутри палатки.
Появился наш ротный, а в тени его шкафоподобной спины — кто-то высокий, с большим рейдовым рюкзаком. И за ним — еще кто-то, такой большой, что мысли в страхе замерли в голове.
— Смирно! — временно исполняющий должность командира взвода сделал доклад, ротный кивнул и сделал шаг в сторону…
«Епаный покос! Только не ЭТОТ!!!» Замершие было мысли заметались, ощутимо стучась в стенки черепа, когда я увидел второго.
Это был мой дядя Сережа. Или Серьга.
Три контракта в Чечне — первый он подписал после срочной и поехал в 2001 году в Чечню, второй — после первого — там же. Третий — после второго. Дома за эти девять лет он был только три месяца. Я, даже придя из армии — не спрашивал, где он служил, — от него пахло войной. А в глаза я ему и сейчас боюсь смотреть.
Взгляд убийцы.
На гражданке он пил. Когда он пил — вся улица в деревне ходила на цыпочках.
Но обошлось. Пропившись — он устроился на железную дорогу помощником машиниста, затем сам стал машинистом и зажил нормальной жизнью. Разве что начал прятать глаза.
А теперь он заместитель моего групника.
Просто опупеть — сколько всего навалилось. А ведь только сутки прошли с момента призыва…
«…Наша 26-я пд спешно оборудовала оборонительные позиции вокруг Голдапа и восточнее. Расположение дивизии, как и все тылы ГрА „Центр“, подвергались систематическим налетам авиации русских и обстрелу из крупнокалиберных многоствольных минометов. Потери в живой силе были не настолько велики, чтобы нарушить нашу оборону, но налеты авиации серьезно подрывали доставку в войска всего необходимого. Железная дорога в тылу 26 пд была почти парализована. Многие склады оказались уничтожены ударами с воздуха, несмотря на принятие всех мер по маскировке и отчаянные, но бесполезные усилия зенитчиков. Велико было выбытие автотранспорта. Горючее и боеприпасы приходилось строжайше экономить.
Большой проблемой стала паника, постепенно охватывающая все более широкие круги гражданского населения Восточной Пруссии. Начали распространяться нелепые слухи о захвате Эльбинга большевиками, о том, что Данциг полностью выгорел после применения русскими какого-то невероятно мощного оружия, о бомбардировках, разрушивших центр Берлина. Гестапо решительно пресекало эти разговоры, пока они не перекинулись на неустойчивую часть воинских контингентов. Пришлось даже публично расстрелять троих человек — двух немцев и одного мазура — за распространение враждебных слухов.
Тем не менее приходится считаться с тем фактом, что передовые отряды русских действительно выдвинулись на подступы к Эльбингу, а силы кригсмарине не смогли сорвать обстрел Данцига русскими боевыми кораблями.
С серьезными осложнениями столкнулась и наша 6-я пд. Довольно быстро дойдя почти до самого Каунаса, дивизия оказалась втянута в ожесточенные бои, не приносящие ей успеха. Следовало бы подумать о ее отводе в район примерно южнее линии Казлу-Руда — Вилкавишкис, с тем чтобы ликвидировать образовавшийся разрыв между 26-й пд и 6-й пд и уплотнить фронт. Однако в штабе ОКХ и слышать не хотели о том, чтобы отвести войска. „Темпы продвижения вперед и так недостаточны, — заявляли там, — мы серьезно отстаем от намеченного по плану „Барбаросса“. Да фюрер нам голову оторвет, если мы заикнемся об отходе!“. Штаб ОКХ, на короткое время вышедший на связь и сообщивший нам эти сведения, вскоре вновь пропал из эфира. (Тщательно зачеркнуто в рукописи: „Мне почему-то кажется, что первые правильные выводы из происходящего фюрер уже сделал, когда покинул свою ставку „Вольфшанце““.)
Впрочем, у соседей справа положение было не лучше. У Гота намечались большие неприятности в районе Вильнюса, но и ему не удавалось настоять на отходе к Алитусу, несмотря на яростные споры с ОКХ. Значительные силы связаны задачами по ликвидации соединений большевиков, окруженных в Белостокском выступе, поскольку постоянно предпринимаются довольно организованные попытки прорыва из окружения. Наступление в направлении Барановичи не получило развития, потери в танках и артиллерии оказались чересчур велики, чтобы надеяться на быстрое продолжение этого наступления. К счастью, положение облегчалось тем, что в данном районе правый фланг наших наступающих войск был прикрыт болотами Полесья.
Господство в воздухе авиации противника делало усилия люфтваффе бесполезными, ведущими лишь к утрате материальной части и подготовленных экипажей. Многие аэродромы и полевые площадки были серьезно повреждены или вовсе разрушены. И повсюду ощущалась нарастающая дезорганизация снабжения.
Из-за того, что русские с высокой точностью пеленговали расположение наших радиостанций и наносили по ним бомбовые удары, приходилось вести себя как разведгруппы в тылу врага — располагать немногие уцелевшие радиостанции в стороне от командных пунктов, выходить на связь не больше чем на 15–20 минут и тут же переносить радиостанции в другое место. Это оказалось действенным средством, но сильно осложняло управление войсками.
Самому себе я могу честно признаться — неожиданный феномен, с которым мы столкнулись, требует оперативного принятия неотложных политических решений. Иначе будет невозможно поручиться за судьбу этой кампании. Найдется ли у нашего руководства достаточная воля для таких решений?»
На столе президента лежал очередной требующий срочного внимания документ — совместная аналитическая записка двух администраций, собственной и премьерской, «Об оптимизации структур исполнительной власти в период военного положения на примере Правительства Российской Федерации». Составленный с учетом советского и зарубежного опыта, накопленного за последние семь десятков лет, он, как всегда, блистал плавностью отточенных формулировок, осторожностью выводов и еще массой других достоинств, присущих подобным документам мирного времени.
«Похоже, до сих пор до кого-то не дошло, что кончилась относительно спокойная жизнь. Совсем. На ближайшие… десять? Или двадцать? А может быть, на все тридцать лет. И не в одной войне дело. — Глава государства задумчиво барабанил пальцами по столу. — Хорошо, что Светлана не видит, — подумал он, — а то получил бы легкий нагоняй за мальчишескую привычку выражать свое нетерпение или иное сильное чувство невольной моторикой».
Мысли о супруге вызвали улыбку, а взгляд президента, устремленный поверх окружающих его вещей, вдруг стал расфокусированным и слегка затуманенным. Все это продолжалось лишь несколько секунд. Если бы сейчас в кабинет вошел кто-то посторонний, то он увидел бы главу государства не просто сосредоточенно работающим, а явно чем-то сильно недовольным. Еще бы! К концу дня негативную реакцию могло вызвать все, что угодно. Даже самая банальная мелочь, такая, как датировка аналитической записки — 29.10.2010/25.06.1941.
Написание двух дат через косую черту безумно раздражало. А что делать, если с одной стороны сегодня — двадцать девятое октября две тысячи десятого года, а с другой — двадцать пятое июня сорок первого, будь оно неладно! С позавчерашнего дня явочным порядком во всех документах стала ставиться двойная дата. Вышедшее задним числом постановление Правительства закрепило этот бардак «на время переходного периода», который продлится еще черт знает сколько!
«Никогда всерьез не интересовался вопросами времени, а сейчас хочешь не хочешь, но приходится. Кто бы мне сказал еще месяц назад, что в России есть отдельные службы, занимающиеся вопросами параметров вращения Земли или, например, физическими константами и свойствами веществ и материалов. Вспомнил бы, что действительно такие существуют, и посмеялся. И ведь здания у них и штатные расписания утверждены вместе с отдельной строкой в госбюджете! — Удивление президента, несколько наигранное, по сути, стало проявлением старого, еще „довоенного“ недовольства излишне раздутой чиновничьей структурой. — И что случится, если все эти конторки под крылышком Ростехрегулирования, подчиненного, в свою очередь, Минпромторгу, лишатся статуса автономных организаций? Час станет короче или ускорение свободного падения изменит свое значение? Ага, а кубический метр превратится в квадратный литр!
Именно их и им подобных придется оптимизировать в первую очередь. Ну, и штат подсократить заодно, а то сидят чуть ли не в центре столицы умненькие мальчики и девочки и контролируют издание справочной литературы или правильность применения какой-нибудь единицы СИ, о которой на всю страну помнят две-три сотни человек, и то — по большим праздникам! Праздникам…»
Склонившись над столом и оперев подбородок на сложенные лодочкой ладони, глава государства думал о том, что в этом, одна тысяча девятьсот сорок первом году, скоро придется снова отмечать день рождения сына, а там уже и до своего недалеко. И никуда от этого проклятого времени не сбежать…
«Вот и все. Первый Указ „О награждении государственными наградами Российской Федерации военнослужащих Вооруженных Сил Российской Федерации“ подписан. Почти полсотни фамилий, из них восемь — посмертно. К вечеру обещали подготовить проекты по Министерству внутренних дел и ФСБ. А ведь кто-то пытался возразить, мол, рано еще! Вот закончим войну, тогда и будем награждать… Хорошо, что я этого не слышал. Как и то, что Анатолий Эдуардович ему ответил. Говорят, за Сердюковым даже записывали некоторые выражения, особо впечатляющие. — Глава государства грустно усмехнулся. Постоянные попытки подкопаться под наводящего порядок в коррумпированном и спаянном круговой порукой военном ведомстве „варяга-мебельщика“ уже не удивляли и не раздражали. Скорее они служили самым ярким показателем эффективности работы управленца, разгребавшего эти авгиевы конюшни. — Ну, значит, скоро жаловаться прибегут, как месяц назад. После Сельцовского разгона. Пусть жалуются. Другого министра для них у меня еще долго не будет».
Занимая себя мыслями о рутинных, в общем-то, мероприятиях, президент старался оттянуть решение вопроса, который постепенно становился все более и более насущным: «Что делать с теми, кто останется в живых в Белостокском выступе?»
«Сколько их? Полмиллиона? Больше? Советских людей сорок первого года, за спиной которых внезапно не оказалось Родины? Положим, страна-то осталась. Пусть и раздробленная, она никуда не делась. Территория, люди, города. Природа, наконец! А Родины — нет. Вместо первого в мире государства рабочих и крестьян — несколько непонятных республик разной степени буржуазности. Вместо пролетарского интернационализма… А что, кстати, вместо него? — Попытка поставить себя на место тех, кто бьет сейчас фашистов, как может, и умирает, как умеет, на подступах к Гродно, не удавалась. Хоть ты тресни! — Изменилось все. Даже наградить тех, кто сейчас там… и то практически нечем. Старая советская система государственных наград ушла в прошлое, оставив после себя только медаль „За отвагу“. И вот ведь гримаса судьбы, полутора месяцев не прошло, как указ об этом сам подписал. Ну, не знак же отличия — Георгиевский крест им давать? Угу, четвертой степени, в серебре… И так каждый день докладывают, что периодически чуть до стрельбы „по своим“ дело не доходит. Каким „своим“? Мы для многих из них — чужие, непонятные, едва ли не предатели. Зря, что ли, сообщают, что кое-кого из тамошних командиров, а особенно — политработников, даже пришлось под стражу взять, во избежание, так сказать…»
Помочь президенту в его размышлениях не могли ни данные разведки, ни аналитические записки с соображениями лучших психологов, профессоров и докторов, специалистов по посттравматическим и иным связанным с чрезвычайными ситуациями расстройствам. Они не были способны дать ответ на самый простой вопрос: «Куда возвращаться этим людям?»
«А я тем более не знаю! И нет никакой генетической памяти, и пресловутые „рассказы дедов“ тут ни при чем. И, пытаясь адаптировать этих людей к новой, непонятной, а может быть — и попросту враждебной им по духу жизни, мы взваливаем на себя неподъемную ношу. Пусть так. Потому что мы им задолжали. Погибшим в бою и умершим в концлагерях, выжившим в нечеловеческих условиях оккупации и немногим лучших — в тылу. Всем. Все равно должны. А долги надо отдавать. Всегда. — Немного подумав, президент нажал на селекторе кнопку вызова секретаря. — Пригласите ко мне Вячеслава Юрьевича, пожалуйста. Скажите, что будем работать над текстом нового выступления. Нет, из пресс-службы никого не надо».
Само совещание прошло в целом буднично, только четкость вопросов и ответов да краткий доклад генерала вначале говорили о том, что мы теперь не просто глухая провинция, а глубокий тыл воюющей державы. Обстановка на фронтах в целом радовала. Гитлеровцев удалось остановить. Ядерные станции в зоне оккупации Вермахту тоже оказались не по зубам. Люфтваффе практически уничтожено. Бункеры Гитлера, центр Берлина, остров Пенемюнде, крупнейшие военно-морские базы и транспортные узлы немцев превращены в щебень нашей дальней авиацией. Но то, что немцы, захватив образцы нашей боевой техники, уже начали ее применять, беспокоило не только военных. На западенщине и в Литве явно нашлось немало желающих повоевать на стороне фашистов. Еще более печально, что остановить гитлеровцев удалось только большой кровью, мужеством наших солдат и гражданских русинов, молдаван, белорусов. Как всегда.
Согласно реляциям генерала, генштаб ОДКБ планирует до конца лета разгромить силы Вермахта, а к декабрю освободить всю Европу, взяв Берлин не позднее 9 августа. Опять под даты норовят победы подогнать! Нет, чтоб о людях думать! Торопиться-то нам сейчас некуда!
До конца года предполагалось сохранить и «особый порядок управления». Руководителям местных администраций передавалось право назначать в случае выбытия глав сельских и поселковых муниципалитетов, прерогатива назначения городских чиновников оставалась за областью. Теперь я смогу законно решить вопрос с райцентром.
Но, похоже, наша власть уже стала глядеться в зеркало истории. Выборы отменены не были. Просто было решено, что они пройдут в определенные законом сроки: в единый день голосования 8 марта 1942 года…
Основными вопросами совещания были все же гражданские: запуск импортозамещающей промышленности, обеспечение населения, недопущение в ближайшую зиму продовольственного кризиса. По последнему вопросу специалисты будут еще говорить завтра, но пока дано указание мобилизовать все ресурсы на обработку земли, сохранение и прирост поголовья скота… Сделаем, но природу не обманешь, год, похоже, будет трудный.
После совещания я зашел в отдел кадров обладминистрации, а затем в областной Минфин. В 17 часов, после краткого разговора с шефом, отправился в обратный путь. Хотел еще заскочить к другу моему Лехе, но, созвонившись с ним, узнал, что он мобилизован. Причем не его навыки мотострелка, полученные в ЗГВ, ни инструкторство по полетам на дельта- и парапланах не были востребованы. Его призвали валторнистом в наш гарнизонный оркестр. Военные уже вовсю готовились к парадам!
Так, без больших задержек, обгоняя грозовой фронт, мы, с порывами ветра и дождем, влетели в свой райцентр, уложившись в аккурат за десять минут до комендантского часа. Вымотанный хмурой дорогой, придя домой, я заснул, даже не ужиная.
Я никогда раньше не летал на аэропланах и с интересом разглядывал окружающую меня обстановку. В кабине очень сильно сквозило. За стеклом кабины чернела непроглядная тьма.
— Скажите, а как мы долетим до цели, ведь ничего не видно, — обратился я к пилоту, пытаясь перекричать шум мотора.
— Не беспокойтесь, я иду по приборам, к утру мы будем на месте, — прокричал мне летчик.
Оскара не волновали такие тонкости полета, он уже спал, привалившись к стенке кабины.
Солнце встретило нас в воздухе, его лучи осветили проплывающую под нами землю.
Пилот озабоченно стал вертеть головой из одной стороны в другую, затем начал поднимать аэроплан вверх.
— Я не могу определить, где мы летим, здесь должна быть железная дорога, но я ее не вижу. Попробую подняться выше, хотя это опасно, — прокричал нам пилот.
Увидев справа береговую линию, он кивнул нам и, повернув аппарат на восток, крикнул:
— Вижу Хайлигенбайль! Но близко подходить не будем, иначе русская авиация и зенитки не оставят нам шансов!
С этими словами он бросил самолетик вниз и стал выписывать круги в поисках подходящей площадки.
Сели мы через двадцать минут на поле у небольшой рощицы, едва перелетев узенькую речушку. Когда аэроплан уже катился по земле, двигатель чихнул пару раз и заглох.
— Долетели, — пилот улыбнулся. — Это был рейс в один конец.
Мы забросали аппарат ветками и пошли к видневшейся вдали дороге, оказавшейся обычным проселком. Идти вдоль дороги пришлось довольно долго. Наконец, мы увидели выстроившиеся в ряд старые деревья и, как и надеялись, вышли к неширокому асфальтированному шоссе. Когда дорога за очередным поворотом открыла нам вид на железнодорожные пути, за которыми высились городские строения, у переезда показалось странное сооружение, напоминающее редут, собранный из бетонных блоков. Над укреплением был поднят трехцветный российский флаг. Мы вышли на дорогу и, подняв руки над головой, пошли вперед.
— Не стреляйте, у нас нет оружия, — закричал я.
Бетонное укрепление не подавало признаков жизни.
Подойдя на пятьдесят метров, мы услышали:
— Стоять!
Мы остановились.
— Лицом на землю, руки в стороны.
Я с неохотой лег на пыльный асфальт. К нам приближались четверо военных в зеленоватой пятнистой форме. В руках они держали автоматические карабины с длинными, закругленными магазинами, уже виденные мной в Боргсдорфе. Один из подошедших грубым ударом ноги заставил меня шире раскинуть ноги. Все это время они держали нас под прицелом своего оружия.
— Не стреляйте, мы представители руководства Германии и просим встречи с вашим командованием, — сказал я, поднимая голову над асфальтом.
— Смотри, русский, — произнес один из солдат. — Ты что, власовец?
— Нет, я не власовец, я не знаю, что такое власовец, — ответил я его ботинкам.
Пока длилась эта беседа, нас очень профессионально обыскали.
— Димон, они чистые.
Нас подняли на ноги, и я смог вблизи рассмотреть своих пленителей.
Здоровенные парни в свободных зеленовато-расплывчатых блузах, они были все увешаны какими-то сумочками и коробочками, прикрепленными к странного вида жилетам.
Я повторил свое сообщение:
— Мы требуем встречи с вашим командованием, это важно!
— Опа, а это что? — солдат ловко выхватил из кармана моего пиджака контейнер.
— Не открывайте его, там камуфлет, он может взорваться, — закричал я.
— Бомба! — закричал солдат и отпрыгнул от меня.
На нас уставились четыре карабина. Я понимал, что любое движение может вызвать стрельбу. Необходимо было срочно найти слова, понятные российским солдатам.
Вдруг я осознал, что мне надо сказать, чтобы меня поняли.
— Мы, как Макс фон Штирлиц, из разведки, — я не стал уточнять, из какой. — У нас секретное сообщение для премьер-министра Путина.
Солдаты продолжали внимательно смотреть на нас, но карабины опустили.
— Вы что, из Берлина? — спросил один из них.
— Да, вчера мы были в Берлине.
— И как там?
— Плохо, — вздохнул я.
— Это — хорошо, — ухмыльнулся один из русских.
Оскар понимал наш разговор и сохранял спокойствие. Крепости нервной системы летчика мне оставалось только завидовать.
Мы подошли к редуту.
— Лейтенант, это разведчики из Берлина, их надо срочно доставить в штаб.
Приглядевшись к форме гостей из будущего, я заметил у всех маленькие тряпичные погончики. У лейтенанта погоны отличались наличием двух неприметных звездочек.
По-видимому, в будущем маскировке придают очень большое значение.
Подошедший офицер поднес руку к кепи:
— Здравия желаю, лейтенант Звягинцев.
— Доброе утро, меня зовут Петр Михайлов, рядом со мной, — я, запнувшись, продолжил: — Оберштурмбаннфюрер Оскар Штайн, а это пилот самолета, на котором мы прилетели, Пауль Ленски.
— Хорошо, господа, присаживайтесь здесь, сейчас я свяжусь со штабом.
— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться, — к нам подошел мешковато одетый молоденький солдат.
— Разрешаю, рядовой Олейник, — улыбаясь, сказал офицер.
Солдаты вокруг нас замерли, внимательно глядя на Олейника.
— Товарищ лейтенант, а вдруг это ниндзя? Мы их впустили, а они на стенки заскочат и нам всем горло перережут?
Окружившие нас солдаты захохотали, это был настолько заразительный смех, что засмеялись и мы с Оскаром, а затем к всеобщему хохоту присоединился ничего не понимающий Ленски.
Первым смеяться прекратил офицер.
— Сейчас мы их накормим, а сытые по стенам скакать не смогут.
Я смотрел на окружающих меня веселых молодых мужчин и пытался понять их.
Для людей, употребляющих слова «господин» и «товарищ» одновременно, гражданская война всего лишь несколько строчек в учебнике истории.
Распотрошив большим охотничьим ножом зеленую целлулоидную упаковку, обыскивавший меня солдат, как оказалось, мой тезка, выложил перед нами кучу консервных банок и упаковок. Как и все в армии, продукты оказались сытными, но невкусными.
Сев рядом с нами, местный Петр спросил:
— Оскар, а ты Гиммлера видел?
Штайн, выловив из каши кусок тушенки, невозмутимо ответил:
— Я не только Гиммлера, я и Гитлера видел, правда, все больше сзади. Меня все время в оцепление ставили.
Я мог гордиться своим учеником, его русский был практически идеален.
— Сейчас за вами приедут, — сообщил лейтенант.
— У вас больше нет таких контейнеров? — обратился он ко мне.
— Нет, — соврал я.
Второй контейнер мы закопали недалеко от места приземления.
Присланный за нами конвой впечатлял. Танк с заостренной носовой частью и маленькой приплюснутой башней, две восьмиколесные бронированные машины с такими же башнями, как у танка. Нас посадили в небольшой фургон синего цвета. Больше всего в нем меня удивила сдвигающаяся вбок дверь. Приехавшие за нами были одеты тоже в пятнистую форму, но других оттенков. У них были еще более короткоствольные версии карабинов, смотревшиеся несколько несерьезно. В этих ребятах за версту чувствовался дух спецслужбы. Внимательно осмотрев и еще раз тщательно обыскав, нас вежливо засунули в фургон. Фургон был закрыт, и определить, с какой скоростью мы едем, было невозможно. Через час машина начала тормозить, затем, судя по участившимся поворотам, мы въехали в город. Остановились мы в крытом гараже, из которого нас по одному начали выводить наверх.
Происходящее со мной очень напоминало то, что я видел два дня назад. Стол, стоящий в центре большого кабинета и стоящий перед ним стул с арестантом. К чести потомков, сковывать руки они мне не стали.
— Итак, вы утверждаете, что Гейдрих послал вас для ведения сепаратных переговоров?
— Да, обергруппенфюрер хочет начать переговоры с Москвой о капитуляции, — в четвертый раз повторил я на вновь и вновь задаваемый вопрос.
— В июне 1941 года у Гейдриха было звание группенфюрер, зачем вы нас обманываете?
— Звание обергруппенфюрера Гейдрих получил во вторник, на совещании у Гитлера, когда ему удалось добиться отставки Гиммлера.
— Мы не имеем сведений об отставке Гиммлера.
— Официально об этом не объявлено, он вышел в отставку по состоянию здоровья. После провала налета на Кёнигсберг Геринг тоже в отставке, сейчас он под домашним арестом в «Каринхалле».
— Где сейчас Гиммлер?
— Я не знаю.
— Кто сейчас командует войсками СС?
— Руководство СС взял на себя Гитлер.
— Вы сказали, что адмирал Канарис арестован. За что его арестовали?
— Канариса арестовали за покушение на Гитлера в 1944 году.
— Кто сейчас руководит Абвером?
На секунду мне пришла в голову мысль, что я поменялся местами с господином Караваевым.
— Руководство военной разведкой передано Шестому управлению РСХА Вальтера Шелленберга.
— Вы снова пытаетесь нас обмануть, в июне Шелленберг еще не руководил шестым управлением.
— Его назначил Гейдрих, когда началась реорганизация, после уничтожения штаба СД.
— Какую должность вы занимали в СД?
— С двадцать третьего по двадцать четвертое июня я работал переводчиком в непосредственном подчинении руководителя шестого управления РСХА Вальтера Шелленберга.
— Вы сказали, что у вас была встреча с генерал-полковником Людвигом Беком. Зачем отставному генералу встречаться с простым эмигрантом?
— Встречу организовал Гейдрих. Я лишь передал подготовленную для Бека информацию. — Я взорвался: — Вы же сами растрезвонили по радио все подробности покушения!
— Ну, сейчас информационная политика каналов несколько корректируется, но мы с вами говорим не об этом. Какую еще информацию просил передать Гейдрих?
— Беку я сказал, что требование безоговорочной капитуляции не является катастрофой, а прецедент ННА ГДР гарантирует будущее германской армии.
— Почему Гейдрих использовал вас, мелкую сошку, для таких важных переговоров?
— Он использовал меня именно потому, что я мелкая сошка. При малейшей опасности он мог меня уничтожить. К тому же никаких переговоров не было, я лишь повторял заранее подготовленную информацию.
— Все, что вы нам рассказали, очень неправдоподобно. Заговор не мог созреть в течение одного дня. Особенное недоверие у нас вызывает фигура Гейдриха, все факты говорят, что он поддерживает власть Гитлера.
— Больше всего Гейдрих хочет поддержать собственную жизнь. Он узнал о том, кто будет покушаться на него и кому он обязан своей смертью. Ради жизни и маленького кусочка власти он готов сотрудничать с кем угодно и делать все, что угодно. Не скажу, лжет он или нет, я не специалист по психологии вождей Рейха.
Я рассказал все, что знаю, правдивость моих слов вы могли проверить микропленками с оперативной картой фронта в Восточной Пруссии и графиком движения резервов.
— Петр Алексеевич, успокойтесь. Мы проверили ваши данные, и если бы они не подтвердились, с вами разговаривали бы другие люди в другом месте.
Следователь откинулся на мягкую спинку кресла:
— Наша беседа, а это именно беседа, важна для нас, так же как и для вас. Информация, переданная вами, имеет огромное значение, и от того, насколько она правдива, будет зависеть жизнь сотен тысяч людей.
— Петр Алексеевич, а как вы лично рассматриваете произошедшее с вами? — снова обратился ко мне следователь.
— Я просто жертва непредвиденного стечения обстоятельств. Конечно, визит Штайна не был случайностью, но вряд ли он вспомнил бы про меня, не наткнись на мою фамилию в сводке гестапо. А в беседе с Шелленбергом мне стало страшно, сообразив, что меня не оставят в живых, я от отчаянья предложил ему вариант действий.
— Какой вариант? — с интересом спросил следователь?
— Я предложил ему работать на вас, на Федеральную Россию.
— Интересно, — задумчиво произнес он. — А как отнесся к этой идее Шелленберг?
— Как видите, я здесь, — пожав плечами, ответил я.
— Хорошо, а Гейдрих, как он воспринял это предложение?
— Я не знаю, о чем говорили Гейдрих с Шелленбергом, но днем он дал понять, что воспользовался нашими данными для организации отставки Канариса. О своей готовности к сепаратным переговорам он мне сказал только вечером. Возможно, во вторник он хотел использовать меня как провокатора в кругах оппозиции, но в среду вечером что-то изменилось, и операция была форсирована. Данные о войсках передал мне Шелленберг перед вылетом, скорее всего без санкции Гейдриха.
— А вот это интересно. Как вы думаете, чем вызваны его действия?
— Из допросов Караваева, о них я уже рассказывал, Шелленберг понял, что благодаря игровым фильмам у вас в Федеральной России он не считается нацистским преступником. Сейчас англичане имеют к нему гораздо больше претензий, чем вы.
— Спасибо, сейчас вы пообедаете, а затем я попрошу вас изложить на бумаге все происходившее с вами за эти четыре дня, — сказал он и нажал неприметную кнопку на столе. Я встал и в сопровождении охранника вышел из кабинета.
Обед был очень неплохим, борщ напомнил мне эмигрантский ресторан в Берлине, а огромное хорошо прожаренное куриное бедро было просто великолепно. Но все это не могло сравниться с чаем, настоящим черным чаем, таким же вкусным, как тот, что заваривала моя мама.
Со вторым номером программы все обстояло намного хуже. После часа мучений над бумагой я понял, что во мне нет таланта прозаика. Корявые, косноязычные строки чередовались со стишками: «Попался Петька на крючок, пусть будет всем другим урок». Радовало только то, что ручка из будущего стойко вынесла все выпавшие на ее долю испытания. Это удивительное изделие напоминало карандаш, но было настолько гибким, что я завязал его в узел. Удивительно, но после этого ручка продолжила писать.
От мучительных занятий литературой меня оторвал звук открывающейся двери.
В комнату вошел беседовавший со мной следователь.
— Петр Алексеевич, вы летите в Москву.
Когда я спустился в уже знакомый мне гараж, нас ждал не синий, а белый фургон с большими прозрачными окнами. Через минуту ко мне присоединились Штайн с Ленски, и мы вместе с охранниками сели в фургон. На этот раз салон не был отделен от кабины, и я увидел приборную доску автомобиля. По своей сложности она превосходила виденную мной в аэроплане. Особенно меня поразил небольшой прямоугольный прибор, установленный в середине кабины. Он весь был усыпан кнопками различной формы, а на экране появлялись надписи и цифры, сменявшиеся странными цветовыми комбинациями. Пока я разгадывал назначение таинственного прибора, наш фургон уже выехал в город. Если это был Кёнигсберг, то я не узнавал его, с обеих сторон улиц стояли однообразные пятиэтажные дома. Впрочем, через некоторое время я стал замечать отдельные дома явно нашей постройки, а потом мы миновали старые городские ворота, украшенные какими-то яркими вывесками. Затем мы снова въехали на широкий проспект со стандартными домами. Все улицы, по которым мы ехали, были буквально забиты автомобилями самых фантастических цветов и форм. Мои спутники, как и я, с удивлением смотрели на это буйство технической мысли.
Только сейчас я окончательно поверил в реальность переноса из будущего.
Аэропорт встретил нас непривычным гулом и суетой. Фургон миновал проволочное заграждение и остановился рядом с большим самолетом. Я не любил это искусственное слово, но стоящий нависший над нами аппарат нельзя было назвать иначе. Рядом с остеклением кабины пилотов было написано: «Як 40». То, что этот самолет большой, я думал ровно до того момента, когда мимо нас проехал огромный аппарат. Когда он остановился, в хвостовой части раскрылись дверцы и начал опускаться пандус.
— А где у них двигатели? — спросил у меня Ленски.
Я перевел вопрос сопровождающему.
— У этих самолетов нет винтов, они реактивные, — снисходительно ответил он.
Я хотел перевести ответ Ленски, но он не слушал меня, он смотрел, как из чрева самолета выходили взвод за взводом обвешанные оружием солдаты.
— Господа, прошу проходить, — произнес сопровождающий, указав на лестницу-пандус в хвосте нашего самолета, подобную трапу виденного нами гиганта. Поднявшись, я увидел небольшой салон с восемью креслами, нас посадили с одной стороны прохода, с другой сели охранники. Сопровождающий ожесточенно спорил с кем-то у трапа. Наконец он зашел в салон. Закрылся трап, загудели двигатели, и наша машина стала медленно двигаться по бетонной полосе. Вдруг скорость начала возрастать, и незаметно для меня самолет поднялся в воздух. В течение всего полета я не мог оторваться от иллюминатора.
Москва встретила нас хмурым небом и мелким моросящим дождем.
Нас встретили прямо у трапа самолета и проводили к странному аппарату с огромным воздушным винтом над фюзеляжем. Я слышал о геликоптерах, но вживую такое чудо видел впервые. В полете геликоптер был гораздо шумнее самолета, но пытка новой техникой продолжалась недолго.
Наше путешествие закончилось в расположенном среди леса уютном двухэтажном особняке. Не успел я осмотреть отведенную мне комнату, как в дверь постучали.
— Добрый вечер! Меня зовут Нелюбин Анатолий Иванович, — представительный седой мужчина протянул мне руку.
— Очень приятно. Михайлов Петр Алексеевич, — отвечая на рукопожатие, произнес я.
— Петр Алексеевич, собирайтесь, нам надо срочно ехать.
— А как же Оскар?
— Не беспокойтесь, господин Штайн сейчас будет беседовать с нашими техническими специалистами.
Я надел пиджак и вышел в коридор вслед за Нелюбиным.
Пожалуй, сегодня у меня был самый безумный день в моей жизни. В час ночи я вылетел из окрестностей Берлина сорок первого года, а в девять вечера шел на встречу с премьер-министром Российской Федерации две тысячи десятого года.
Премьер встал из-за стола и пошел мне навстречу. Мы поздоровались, и он предложил мне присесть.
— Господин Михайлов, я хочу извиниться перед вами за то, что не смог принять вас сразу, но у нас возникла небольшая дискуссия о морально-этических принципах.
Он немного помолчал, а затем продолжил:
— Почему Гейдрих настаивает, чтобы посредником на переговорах были именно вы?
— Мне кажется, он считает, что по моему поведению сможет определить, не обманываете ли вы его, — ответил я. — Он хочет иметь твердые гарантии жизни и безопасности. И считает, что только вы можете их обеспечить.
Премьер продолжил:
— Наше условие — это полная и безоговорочная капитуляция Германии с последующей денацификацией, и это обсуждению не подлежит.
— Господин премьер-министр, он согласен на полную капитуляцию.
— Петр Алексеевич, я верю вам, но могу ли я верить Гейдриху?
Всю оставшуюся ночь я отвечал на вопросы экспертов. И только к утру, ошалевший от огромного количества выпитого кофе, я вернулся в свою комнату.
Сегодня я впервые в жизни поучаствовал в настоящем бою. И хотя внешне это весьма напоминало учения — тот же дым повсюду, тот же грохот, тот же мат комроты, привычная тяжесть АК в руках — кое-что серьезно отличалось.
Это было по-настоящему.
Черт, несмотря на то, что я в стоящей столбом пылище и этом жутком дыму и не видел-то толком никого, стреляя «куда-то туда», было страшно. Вот так вот — и в армии отслужил, и в хардбол играл уже лет пять, а все равно первый бой — он первый. То бишь руки трясутся, голову из укрытия не высунуть… но я справился.
В этот городок размером с Центральный район моего родного Волгограда мы влетели рано утром после многочасового марша. Влетели — и едва ли не нос к носу столкнулись с немчурой. Даже не знаю, кто был сильнее удивлен — мы или они. Ибо нам сказали, что наци здесь нет и нам как раз до их подхода надо успеть закрепиться. А те, по ходу, нас тоже как-то не ждали.
Результатом этого неожиданного знакомства стала пальба. И как все-таки хорошо, что впереди у нас была рота, в которую набрали парней с реальным опытом. Они быстро среагировали и угостили фашистов отличным блюдом из свинца и стали.
Для меня бой начался через несколько минут после этой первой стычки. Спешившись с «моего» «бэтээра» (вытащенный со склада БТР-70, оказавшийся, на удивление, в неплохом состоянии), я со своим отделением занял позицию в небольшом кирпичном домике, одной стеной выходящем на площадь, образованную пересечением трех улиц.
Я как раз поднимался на третий этаж, когда моих ушей достигли тарахтящие звуки немецких танков. Т-3, мать его за ногу. Думается мне, это урчание будет мне еще сниться.
— Леха, вали жестянки! — танк-то этот не фонтан, особенно в сравнении с нашими Т-90 или даже Т-62, но если вдарит своими пятьюдесятью «мэмэ» — мало не покажется.
Вслед за коробочками «панцеров» на площади показались и грузовики, из которых сноровисто выпрыгивали фигурки пехотинцев в серой форме.
— Ну, предки, постараемся вас не посрамить, — честно говоря, этот шепот вырвался сам собой, словно ушедшие уже в лучший мир деды и бабушки, все как один воевавшие против гитлеровцев много лет назад, грозно спросили: «Сдюжишь?»
Запихав гранату в подствольник, я с коротким напутствием (в виде не слишком-то и цензурного пожелания) отправил ее в сторону разбегающихся фашистов. Грузовик — к сожалению, уже почти пустой — рванул.
Самого взрыва я не видел — к моменту, когда ваш покорный слуга соизволил открыть огонь, один из немецких танков уже горел, а второй замер искореженной грудой железа. Кроме того, кто-то из соседнего отделения явно использовал «Шмель» — стекла вылетели капитально, чудом не зацепив меня осколками. Поэтому моя граната исчезла в дыму и пыли, известив о попадании лишь грохотом взлетевшего на воздух грузовика.
После этого все слилось в какой-то калейдоскоп картинок. Вот я, прижимая к плечу АКМ, короткими очередями стреляю по противоположной стороне площади, ориентируясь по мелькающим в окнах силуэтам.
Вот я судорожно набиваю магазин после очередной атаки этих сволочей и молюсь, чтобы подмога уже, наконец, подошла.
Вот я и какой-то незнакомый солдат тащим раненого Витьку Соломахина — моего земляка, весельчака и остряка, протащившего на борт самолета фляжку с коньяком и раненного куда-то в грудь одним из расторопных ублюдков в «фельдграу». Черт, стоит опустить веки, как я начинаю видеть его залитое кровью лицо и слышать жуткий посвистывающий хрип. И глаза… выражение его глаз, молящих о помощи.
Потом мы оборонялись в каком-то парке, где я с остервенением садил в дым из подобранного РПК, поддерживаемый грохочущим где-то сбоку АГС, не дающим нацистам прорвать эту маленькую «линию фронта».
Помню сгоревший БТР — мой БТР, прикрывший наш отход и из КПВТ срезавший три немецких танка, прежде чем его накрыли чем-то артиллерийским.
Помню вой самолетов, бомбящих кого-то на окраинах, и помню вызванную этим надежду, что мы продержимся, что навешаем еще люлей ненавистным выродкам.
Помню жуткий вой падающих мин — привет от фашистских минометов. Помню, как в обороняемый дом — то ли третий, то ли четвертый уже (ибо фашистов оказалось не просто много — а охренительно много, и нас просто не хватало, а они все лезли, и лезли, и лезли), влетела граната и наш взводный — которого, кстати, Иваном кличут — в невероятном прыжке подхватил ее и швырнул обратно.
И последняя картинка. У меня кончились патроны, и я наклоняюсь за магазином убитого осколком снаряда бойца. В этот момент в дверь влетает оскаленный немец, с перекошенной каской и ненавистным «Маузером». И я, на каких-то рефлексах, бью его в голову прикладом. А потом еще раз. И еще. И еще. Остановил меня какой-то офицер, блин, не помню, как его зовут. Мужик из прибывшей нам на подмогу бригады, вынесшей немцев из городка к чертовой матери. И к тому моменту вместо головы у нациста была уже кровавая каша, месиво из крови, костей и мозгов. И эту картину я не смогу забыть никогда.
Долбаная война.
Желая как можно скорее завершить бездарное убиение времени в госпитале, я с самого утра, вместе еще с несколькими такими же нетерпеливыми «ранбольными», осаждал заведующего отделением с требованием немедленной выписки. Тот свирепо отбивался, но еще до полудня некоторым из нас все же удалось добиться своего, и я оказался в числе этих счастливчиков. Кроме меня, еще двое выписанных оказались из нашего батальона. Среди них был башенный стрелок БТР, получивший ожоги в самой первой стычке под Мамоново, к счастью, не слишком серьезные, которые, конечно, еще не зажили, но ему удалось добиться разрешения делать перевязки в своем батальонном медпункте. Вторым был лейтенант, командир взвода из 1-й (можно сказать, насквозь «кадровой») роты, которого при штурме Мамоново слегка привалило обломками стены, и пока он пытался из-под них выбраться, надышался газа из перебитой газовой магистрали. По счастливой случайности, бойцы успели вытащить своего командира из-под завала буквально за минуту до того, как газ полыхнул. Помимо отравления газом, у него были многочисленные ушибы, но в целом он еще легко отделался.
Само собой, мы тут же скооперировались и все вместе рванули в ППД нашего 7-го омсп, на улицу Емельянова. На Герцена, где стоял госпиталь, движение было довольно редкое, поэтому мы пробежали до улицы Тельмана, где и сумели поймать машину. Несмотря на войну, рубли были вполне себе в ходу, и даже цены подскочили еще не слишком заметно.
В расположении полка нас ждало разочарование — колонна машин ушла на юг, к месту дислокации 1-го мсб, еще с утра, а ради троих доходяг, как заявил дежурный офицер, никто транспорт специально гонять не будет. «И встали мы под стягом, и думаем — как быть…»
Первая мысль была — снова поймать машину, заплатить, сколько скажет, и прорываться в родной батальон. Автобусы-то наверняка в Мамоново не ходят, а электрички, может быть, до какой-нибудь промежуточной станции и пускают, но даже до Мамоново — это вряд ли. А нам-то надо было еще дальше!
— Э-э, мужики, погодите, — мне в голову пришел вполне логичный вопрос. — Там же наверняка патрули. Как через них проходить будем? Наверняка какие-то пропуска нужны.
Лейтенант тут же подхватил эту мысль:
— Верно! Вот пусть дежурный нам пропуска и выпишет. Пошли!
И мы пошли. После недолгих препирательств и хождений по кабинетам мы обзавелись бумагами с печатью войсковой части и подписью замначштаба. Но на улице, где мы пытались поймать машину, нас ждал облом — никто из водил не соглашался не то что ехать на польскую территорию или хотя бы до Мамоново, но они не горели желанием даже выезжать за окраины Калининграда. Что же делать? Никто из нас не был калининградцем — башнер был родом из Гусева, лейтенант — вообще из Смоленска, а я покинул родной город, перебравшись в Москву почти сорок лет назад. Соответственно, ни родни, ни хороших друзей, которые могли бы подсобить с транспортом, ни у кого из нас не было. Не было? И тут я вспомнил, что с одним из бывших моих одноклассников я все-таки время от времени перезванивался. Раз-другой в год, не чаще. Работал он коммерческим директором крупной фирмы, объединявшей несколько фабрик — мебельных, по производству строительной столярки и еще что-то в этом роде, плюс сеть из собственных магазинов и дистрибьюторских фирм, этим добром торговавших. Кроме того, у него была доля в нескольких бензозаправках и автосервисах, да и другая какая-то мелочь. В общем, человек не бедный. Как-то раз он даже выручал меня с машиной. Может, и на этот раз?
— Так, мужики, — я решил немного успокоить товарищей. — Не впадаем в отчаяние. Я тут одну мысль собираюсь проверить… — и с этими словами я достал свой мобильник.
Записной книжки у меня с собой не было, на память я этот телефон не помнил, но я же звонил ему после приезда сюда. Значит, в памяти моего мобильника он должен быть. Открыв позицию «Список звонков» и откинув хорошо знакомые мне номера — так, это Москва, это тоже, это… это фирма по прокату велосипедов, а вот это, кажется, то, что надо.
Набрав номер и слушая длинные гудки, я заметно нервничал. Ну вот, дожил, можно сказать, до седых волос, а все равно — как нестандартная ситуация, так меня в жар кидает, и спина мокрая. Лишь бы он ответил… Но мои опасения оказались напрасны, и в трубке раздался знакомый голос.
— Привет, Жорик! — радостно произнес я. Вообще-то он уже давным-давно как Георгий Львович, но для меня как был, так и остался Жориком. — Это Леха Кулагин тебя беспокоит.
— Ты куда пропал? — заволновался он.
— А куда я мог пропасть? — ответом на ответ удивился я. — Служу. В седьмой омсп записался.
— Ты че? — изумился Жорик. — Я думал, в твои годы ты уже поумнее стал. Это ж надо придумать — самому на фронт лезть!
— Я свой выбор сделал! — немного жесткости в голосе не помешает. — Ты скажи лучше, ты мне поможешь или нет?
— А чем помочь-то? — немного прогнулся под моим напором Жорик.
— Да мы тут с мужиками застряли в городе, а нам надо срочно хотя бы до Мамоново добраться, в свои подразделения, — повесил я на него наши проблемы.
Жорик замолчал. Надолго. Секунд 30 молчал. Потом проговорил неуверенно:
— Машину вам дать — не проблема. Только вот туда без пропуска не пустят…
— Пропуска у нас есть! — обрадованно воскликнул я.
— Ладно, — Жорик опять задумался на несколько секунд, затем спросил: — Вы сейчас где?
— На Емельянова, у ворот части торчим.
— Тогда так, — принял решение Жора. — Ждите. Самое позднее через полчаса к вам подъедет моя служебная машина — черная «Шкода Октавия». Водителя зовут Мишей. Если патрули не тормознут, то до Мамоново он вас довезет, но никак не дальше.
— Спасибо, Жорик, — почти заорал я в трубку. — С меня причитается!
— Ладно, ладно! Ты хотя бы живой вернись!
На том мы и распрощались.
Примерно через двадцать пять минут к тротуару рядом с нами подрулила черная машина. Через опущенное стекло передней двери был виден молодой парень, сидящий за рулем.
— Миша? — полувопросительно-полуутвердительно произнес я.
— Ага! — с готовностью откликнулся парень.
— Мужики, загружаемся! — и я широким жестом пригласил своих товарищей занимать места.
Когда Миша, толкнув ручку АКПП, тронул машину с места, я поинтересовался:
— Слушай, Миша, а тебе не в напряг в Мамоново пилить?
— Нее… — он мотнул головой. — Самому интересно, что там делается. А то сидишь тут, начальство из офиса в офис, из офиса на дачу, с дачи в офис возишь… Скука!
Машина быстро вырулила на окружное шоссе, проехала над железнодорожными путями, набрала скорость, затем, через несколько минут, свернула на развязке под путепровод и покатила по трассе, по которой раньше шел основной поток машин, направлявшихся в Польшу и в Германию. Сейчас автомагистраль тоже не выглядела пустынной, но прежней интенсивности движения явно не наблюдалось. Туристические, да и рейсовые автобусы совершенно не показывались, а большущих трейлеров стало в разы меньше. Впрочем, и легковушек, и легких грузовичков тоже стало не так много, как бывало прежде.
Проезжая Прибрежное, Миша вынужден был резко сбавить скорость — шоссе было изрыто ямами, засыпанными наскоро утрамбованным щебнем. С трудом лавируя между воронками, наш водитель удивился:
— Когда это успели так дорогу раздолбать?
— А два дня назад всего, — охотно пояснил я. — Фрицы тут десант рядом высадили, хотели дорогу перерезать. Хорошо, они в поселок не полезли, окопались у самого шоссе. Тут по ним с БДК «Минск» и долбанули из РСЗО несколько раз, а по оставшимся целям отстрелялись с эсминца и сторожевиков. Потом только разрозненные группы зачищать пришлось — с этим даже «вованы» сумели справиться. Вот только шоссе попортили.
Не успел я разъяснить Мише происхождение воронок на шоссе, как нас первый раз тормознул патруль — как раз те самые «вованы». После недолгого выяснения отношений и проверки наших бумажек нас все же пропустили, но напутствовали со словами:
— Вас ведь даже в Мамоново не пустят. А скорее всего, уже в Ладушкине тормознут. Дальше штатские машины не пропускают.
— И что, даже продукты по магазинам военные теперь развозят? — удивился я.
— На машины с продуктами, ремонтные летучки и на «Скорую помощь» спецпропуска выдают, — внес ясность тормознувший нас сержант.
Ладушкин (в девичестве — Ludwigsort) нам таки удалось проскочить, хотя пререкались мы с патрулем не меньше получаса. Этот патруль был не вованский, тут пост держала военная автоинспекция.
Сначала взводный, ехавший с нами, пытался договориться с ВАИ так, как обычно договариваются с любой автоинспекцией. Но эти на взаимовыгодное соглашение не пошли:
— Мы вас пропустим, а нам за это начальство звиздюлей отвесит, — отнекивались патрульные.
Отвязаться от них удалось только тогда, когда я, не выдержав, — обычно у меня просто не получается давить на людей, — наехал на них на повышенных тонах:
— Мы что, в тыл бежим? Нам в свою часть попасть надо! — начал распаляться я, злясь на упертых патрульных. — Вы нас, что ли, транспортом обеспечивать будете? Нет? Так не мешайте хотя бы людям выполнять свой воинский долг!
— Ладно, вали! — озлясь, буркнул возглавлявший патруль летеха. — Посмотрим, что будет, когда вас у Мамонова тормознут. Как бы вам не загреметь тогда по-крупному…
— А это уже не твоя беда будет. Скажем — ничего не знаем, ничего не видели, проселками ехали! — отрезал я, когда машина уже брала с места.
Естественно, перед Мамоново нас тоже тормознули. Не патруль, а целый заградотряд: две тройки у шоссе, каждая контролировавшая свое направление, немного поодаль, с обеих сторон от дороги, — по БТРу с пулеметами, нацеленными в разные стороны, рядом с ними и за ними — еще несколько солдат, метрах в двухстах просматривалась башня БМП с пушкой, выглядывавшей из-за кустов.
— Куда прете! — с ходу заорала на нас фигура в камуфляже с РПК наперевес, метнувшаяся к притормозившей машине.
— Не «прем», а едем, и не «куда», а возвращаемся в свой батальон из госпиталя, — подал голос с заднего сиденья взводный, постаравшись перевести ситуацию в более спокойное русло.
Фигура в камуфляже немного сбавила тон:
— Машину, по любому, заворачивайте обратно!
— А нам как быть? — с просительными интонациями в голосе поинтересовался взводный, протягивая патрульному свой пропуск. Вслед за ним вынули свои бумажки и остальные.
Фигура в камуфляже, внимательно рассмотрев наши документы, пожала плечами:
— Как хотите.
— Слушай, браток, — вмешался я. — Войсковые колонны в сторону Эльблонга ведь ходят?
— Ну, ходят, — отозвался он. — Только, если думаете подсесть, то не выйдет ничего — запрещено.
Мы вылезли из машины, поблагодарили водителя Мишу. Я отзвонился Жорику, обрадовал его, что и с нами, и с машиной все в порядке. Мы же пристроились на обочине возле поста и принялись ждать. И действительно, как и предупредил нас патрульный, когда через этот пост через два часа прошла колонна, пристроиться к ней не удалось. На нашу беду, в этой колонне были сплошь морячки — какие-то связисты со своей мудреной техникой, несколько бензозаправщиков и грузовиков, судя по форме водителей, взятых опять-таки из каких-то флотских частей, и сопровождавшая колонну рота охраны с флотской же базы снабжения.
Между тем взводный куда-то отлучился и вернулся к нам только минут через сорок.
— Так, мужики, поднимаемся и топаем отсюда! — безапелляционно заявил он. — Во-первых, жрать охота, надо пойти поискать, где тут чего-нибудь перехватить можно. А во-вторых, я разузнал, что если из нашего батальона здесь до вечера кто и появится, то в любом случае не на этом посту. Шанс перехватить наших будет только на южном выезде из города.
Да, и к тому, и к другому соображению стоило прислушаться. Мы потопали через Мамоново на южную окраину, попутно осматриваясь — нет ли поблизости какого-нибудь работающего кафе, закусочной или хотя бы магазинчика с продуктами. Несмотря на то, что в Мамоново примерно сутки хозяйничали немцы, и, несмотря на бои, которые сначала велись за удержание города, а потом за его освобождение, в целом он пострадал несильно. Конечно, дома на главной улице были с практически полностью выбитыми стеклами на фасаде и с выщербинами от пуль. Временами попадались здания с явственными следами пожаров или с разбитыми артиллерией стенами. Все магазины и киоски стояли с разбитыми витринами и были полностью выпотрошены. Однако город не вымер — на улицах встречались горожане, и среди разбитых или кое-как заколоченных досками или фанерой витрин мелькнул все же в переулке магазинчик, двери которого не были заперты — туда входили и оттуда выходили люди, причем не с пустыми руками.
Не сговариваясь, мы все втроем рванули в этот переулок, нырнули в заветную дверь и через несколько секунд уже созерцали витрину с сыром, колбасой, маслом, пакетами молока и полки с консервами, печеньем, конфетами, крупами и макаронами. Ну, макароны нам были без надобности, а вот молоко, сыр, колбасу и даже хлеб для сэндвичей в красивых пакетах, который мог храниться довольно долго, мы тут же приобрели, даже несмотря на подскочившие больше чем вдвое против обычного цены.
Задерживаться мы не стали, и лишь выйдя через полчаса к посту на южной окраине города, остановились и расположились перекусить.
Мы с взводным после трапезы прилегли прямо на пожухлую траву передохнуть, а наш стрелок, как молодой, отправился осмотреться вокруг. Но не успел он удалиться от нас и на два десятка шагов, как мы услыхали его голос:
— Э! Смотрите-ка! Что это здесь?
Мы нехотя поднялись и принялись крутить головами, не сразу поняв, что так взволновало молодого. Его закрывала от нас группа кустов, росших у обочины, поэтому волей-неволей нам пришлось встать и тоже сделать несколько шагов. Обогнув кусты, мы практически сразу поняли, в чем дело — в полусотне метров, не так далеко от дороги, возвышалось несколько свеженасыпанных земляных холмиков с водруженным над ними грубо сколоченным большим крестом.
Прояснить ситуацию можно было только у маячивших на шоссе патрульных, и мы дружно потопали к ним. На наш вопрос — «Это что тут, братская могила, что ли?» — один из патрульных, сняв с головы каску и взлохматив мокрые от пота коротко стриженные волосы, ответил:
— Можно и так сказать. Только это не военное захоронение, тут местных схоронили. Наши в другом месте лежат, — и пояснил: — Тут эсэсманы в основном порезвились. Кого за еврея приняли, кого за косой взгляд… Да и Вермахт тоже отметился — нескольких девчонок местных изнасиловали, а потом застрелили. Правда, говорят, это не пехота постаралась, а люфты. Пехота в основном грабежом магазинов ограничивалась.
Мы, не сговариваясь, сдернули с головы кепи и, повернувшись к могиле, с минуту постояли молча.
Вот же засада! Когда же мы доберемся, наконец, до своих, чтобы вломить этим гадам и вбить им в черепушки правила хорошего поведения раз и навсегда?
После долгого бесполезного ожидания нам все-таки повезло. На дороге со стороны Польши показались два тентованных «Урала» в сопровождении БТР-70. Я тут же сорвался с места и бросился к посту. Когда там тормознули колонну для проверки документов, я заорал издали (ближе не подпустил один из шибко бдительных патрульных): «Братки, в первый мотострелковый батальон не подбросите? Мы из госпиталя возвращаемся!»
Из головного «Урала» выпрыгнул сопровождающий в рабочем комбинезоне и направился ко мне. На подходе он лихо козырнул и представился:
— Лейтенант Магницкий, двести двадцать четвертая артиллерийская бригада.
— Старший лейтенант Кулагин, первый батальон седьмого омсп, — представился в ответ я. — Вот наши документы. Весь день не можем поймать попутный транспорт до своего батальона.
Внимательно рассмотрев мою бумажку с полковой печатью, лейтенант сразу взял быка за рога:
— Так, сейчас шестнадцать пятнадцать… Запчасти получить… Туда-сюда… Не позднее семнадцати тридцати мы пойдем обратно через этот пост. Можем подобрать вас с собой — мы как раз вместе с вашим батальоном стоим.
— Вот спасибо! — искренне обрадовался я.
— Ладно, — бросил лейтенант. — Некогда нам сейчас.
И с этими словами он поспешил к своему грузовику.
Конечно, в назначенное время никто не появился. И лишь через несколько минут после шести вечера, когда мы стали уже чуть ли не подпрыгивать от беспокойства, показались долгожданные «Уралы». Пройдя КПП, грузовики тормознули, и лейтенант Магницкий призывно замахал нам рукой. Когда мы по очереди лезли через задний борт в кузов его грузовика, я поинтересовался на всякий случай:
— А не влетит тебе, что ты нас подсаживаешь? Запрещено ведь.
— Да плевать! — беспечно махнул он рукой. — Там дальше только наши посты. Не съедят. Только вы в кузове заныкайтесь и не высовывайтесь. А лучше вообще на пол лечь. И на постах не разглядят, да и вам спокойней будет — тут, бывает, по нашим машинам постреливают.
Но нам счастливо удалось разминуться с чересчур храбрыми фрицами, и никто нас не обстрелял. Через час мы уже представлялись нашему комбату. Вскоре я обнимался с Баскаковым, а потом и со своим комвзвода Тюриным (бывшим своим, конечно, поскольку теперь я числился в управлении роты — но как-то так сложилось, что предпочитал отираться именно у него во взводе). Получил автомат, каску и прочие причиндалы и снова стал бойцом.
Наш батальон, не дойдя до Эльблонга километров 7–8 (чтобы особо не подставляться под огонь фрицевской артиллерии), пока зарывался в землю и оборудовал позиции, рассылая вокруг разведывательно-диверсионные группы. Местное немецкое население вовсе не было радо нашему приходу, так что надо было держать ухо востро. Радовало то, что батальон был серьезно усилен — помимо всяких сборных флотских частей нас поддерживала вся 224-я артиллерийская бригада. Гвардейская бригада морпехов, прошедшая по Вислинской косе, подтянула средства усиления, развернулась, форсировала два боковых рукава Вислы и теперь нависала над Эльблонгом с северо-запада. Сам батальон был серьезно пополнен: на замену выбывшим сегодня утром прибыли две роты, состоявшие из призванных «запасников», и пришли аж два танка и четыре самоходные гаубицы с базы хранения военной техники в Мамоново (сильно раскатать губу не получилось — база, хотя и не была занята фрицами, сильно пострадала от артиллерийского обстрела). Новобранцев пока оставляли в ППД.
На резонный вопрос — «Зачем усиливается наша группировка — ведь все равно с этими силами дальше идти стремно?» — Тюрин не ответил, а только отнекивался. Я, мол, и сам ничего не понимаю. Тогда я пошел доставать своими вопросами Баскакова.
— Сил, конечно, мало, — признал тот. — Но, судя по намекам командования батальона, вперед все-таки пойти придется. Возможно, даже завтра. Я так подозреваю, высокие чины хотят воспользоваться тем, что у фрицев здесь, в тылу, войск — кот наплакал, и здорово их попугать хотя бы и нашими невеликими силами. А потому крепко я опасаюсь, как бы нам для исполнения этого стратегического замысла не пришлось Эльблонг штурмовать! Так что ко всему надо быть готовым.
Ну что же, штурмовать, так штурмовать. По-любому, фрицам спуску давать нельзя, а с матерью Кузьмы их познакомить очень даже нужно. Ладно, не съедим, так хоть понадкусаем.
И в довершение всех радостей удалось, наконец, вкусить на ужин нормальной горячей пищи из походной кухни. А вот заснуть спокойно мне не удалось. Где-то около девяти вечера Баскакова вызвали в батальон, а когда он через полтора часа вернулся, стал собирать взводных. Ну, и я решил присоединиться к совещанию, исповедуя суворовский принцип — «каждый солдат должен знать свой маневр». А лучше — и не только свой.
Как и предполагал накануне Баскаков, был получен приказ штурмовать Эльблонг. Наша «партизанская» рота должна была оседлать шоссейную и железную дороги, отходящие на юго-восток от города, и демонстрировать противнику жиденькое прикрытие этого направления. Замысел командования состоял в том, чтобы не увлекаться уличными боями, а соблазнить немцев возможностью прорвать кольцо и уйти на юго-восток, чтобы выманить их на открытое пространство и там без помех накрыть огнем артиллерии. Во всяком случае, я так понял, когда на нашу роту отвели участок аж в 3 километра, из средств усиления не дали практически ничего, а позиции указали примерно в двух километрах от городских окраин.
В батальон из полка пригнали всего одну БТМ, к тому же оказавшуюся неисправной. Впрочем, наш батальонный разыскал и конфисковал два небольших гражданских экскаватора, но нам на них рассчитывать не приходилось — нельзя было демонстрировать фрицам подготовку солидных оборонительных рубежей. В 4 часа утра нам предстояло сняться с занимаемых сейчас позиций и занять указанные в боевом приказе, к 8.00 оборудовать их и быть готовыми встретить противника. Да, выспаться нам явно не удастся.
Если вам скажут, что война — это подвиги, не верьте. Война — это, прежде всего, грязь, пот и кровь и очень много непрерывной работы. Правда, крови кто-то проливает больше, а кто-то вообще ее почти не видит, а вот работы хватает на всех — от простого рытья окопов до ремонтов электронных блоков. И еще война — это один сплошной невыразимый нервный стресс. Не зря ветераны так много пьют и не зря они не любят вспоминать прошлое.
Да, технический состав авиации крови проливает, наверное, не больше всех остальных служб, зато нервов — непредставимо больше. Не зря в песне технарей, придуманной в семьдесят третьем гвардейском истребительном полку, поется:
Вот и мы сейчас ждем. Сидим среди каких-то рощ или в лесу каком-то, насколько я рассмотрел, и ждем вылетевшие на задания пары.
Вначале вообще «сапоги» хотели все вертолеты поодиночке на задание посылать, но тут уж и я, и командир звена встали на дыбы — ну, а случись что? Техника есть техника, да и немцы не такие уж недоумки. И что? Кто будет эвакуировать экипаж неисправного (тьфу, тьфу, тьфу, через левое плечо) или подбитого вертолета? Да и, не дай бог, машина немцам достанется. Оно нам надо? Короче, уговорили. Теперь борта будут уходить на дело парами, в каждом всего треть от возможного десанта, чтобы в случае чего можно было со второго всех в один вертолет пересадить. И обязательно на каждом полная подвеска из четырех блоков «эс-восьмых». Вместе с двумя ПКТ, смонтированными по бортам по афганскому образцу, и ПК у борттехника — нехилая такая огневая мощь получается. Хотя, конечно, главная задача наших летунов абсолютно другая — тихо и незаметно, прикрываясь темнотой, долететь в тыл и высадить группу спецназовцев в заданном квадрате, а потом так же незаметно вернуться, не оставив у немцев никаких подозрений, что здесь кто-то был. Тихо, как говорится «на кошачьих лапках», благо вертолеты у нас для этого оборудованы, всякие там эжекторы, «глушилки», глушители и тому подобное, даже РЛС «Арбалет», который вроде бы на новые Ка-60 должны ставить, есть.
Это меня от волнения на всякие технические подробности тянет, точно. Все-таки первый боевой выход, не каждый день такое случается. А немцы, они, млять, противник серьезный, палец в рот не клади, руку откусят. Не хотелось бы терять сослуживцев, с которыми за эти несколько дней уже сжился. И вообще, задача нормального военного не погибнуть самому, а заставить погибать врага. Так вот посидишь и точно начнешь подумывать, что уж лучше бы «эйч-бамб» по немцам долбанули. Потому что иначе кровь проливать этим вот восемнадцатилетним пацанам, что сейчас на посту стоят вокруг площадки…
Стоят и курят, б… гадство такое. Огонек сигареты явно вижу. Развиздяи, сейчас я вам покажу!
Пока иду, сигарета гаснет. Итак, кто это у меня тут такой умный? Как я и думал, рядовой Бабенко.
Обмениваемся ритуальными фразами и паролем, сегодня, кстати, мое любимое число, чертова дюжина, а потом, подменив его разводящим, я отвожу его в сторону и спрашиваю в лоб:
— Ростислав, а тебе жить хочется?
— Не понял, тарщ майор, это вы о чем? Кому же не хочется жить, интересно?
— Знаешь, товарищ боец, откуда поверье появилось, что третьим прикуривать нельзя, а то помрешь?
— Как-то не интересовался, товарищ майор, а что?
— Так вот, дорогой ты мой развиздяй, курящий на посту. Огонек спички ночью на три километра виден, знаешь ли. А в начале прошлого, тьфу, опять уже нынешнего века англичане в Южной Африке независимые республики буров решили завоевать. Больно уж им местные алмазы и золото понравились. А буры в основном охотниками были и стреляли, я тебе скажу, не хуже наших снайперов. И вот сидит ночью бур в засаде, огонек на позициях заметит, приготовится. Тут второй курильщик прикуривать начнет — бур дистанцию до цели прикинет. И только третий раскуривать начнет, ему пуля из темноты прямо в лоб и прилетает. Понял?
— Так, тарщ майор, мы же у себя в тылу. Да и один я.
— В тылу? — от злости даже не сразу нахожу, что сказать, и лишь показываю рукой в сторону недалеких вспышек и гула, в который сливаются звуки недалекого фронта, доносящиеся до нашей поляны. — Охренел, товарищ солдат? Думать разучился? Голова у тебя для того, чтобы в нее есть? Сколько тут до фронта, прикинуть, бляха, можешь? Ты думаешь, немцы хуже нашего спецназа в тылу воевать умеют? Про «Бранденбург-восемьсот» не читал?
— Нет, тарщ майор.
— Ну, а про Скорцени?
— А-а-а, слышал что-то. Это такой знаменитый у фрицев спецназовец был, со шрамом на роже. Главный диверсант Гитлера, точно. Он еще кого-то в Италии прямо из тюрьмы украл и американцам в тылу такой тарарам устроил, что они чуть назад из Франции не побежали.
— Хоть что-то знаешь, «студент прохладной жизни». Хотя и переврано, но и так ладно. И как ты думаешь, где сейчас Скорцени со своими диверсами бродит, если война только на нашем фронте?
— Неужели у нас в тылу, тарщ майор?
— Может, у нас, а может, у соседей. Но вполне может и у нас оказаться, а мне, как ни странно, тоже жить охота. Так что оружие разрядить, в землянку. С сегодняшнего дня — постоянный дневальный по кухне в МПД. Буду ходатайствовать о переводе тебя в пехоту. Там тебя мигом научат Родину и автомат Калашникова любить. Понял, боец?
— Так точно, тарщ майор! Разрешите вопрос?
— Разрешаю. Крайний.
— Разрешите остаться в части? Осознал я, товарищ майор, больше такого не повторится.
— Прямо сейчас и осознал? Что-то быстро. Ладно, подумаю. А сейчас марш к рации, вместе с радистом дежурить будешь, а то он что-то засыпает на ходу. Днем, похоже, не выспался. А вместо тебя придется Артюхину на посту стоять. Понял?
Бабенко заметно приуныл, Артюхин, немолодой, призванный из запаса бывший мотострелок, по сравнению с ним выглядит настоящим геркулесом и, по моим сведениям, не стесняется «воспитывать» молодежь даже с помощью мер, хм, не предусмотренных уставом. До дедовщины не доходит, тут я сразу предупредил, что приму все меры. Но пара затрещин, пока я не вижу, вполне может Ростиславу прилететь. И пусть найдутся штатские «правоотщипники», которые меня за это осудят. Да, армия иногда требует крайних мер воспитания. Некогда тут всех и каждого уговаривать, воевать надо. А есть, увы, люди, до которых все доходит только после трепки. А для «тех, кто в танке», напомню, что ветераны и дедовщина еще в армии Рима процветали вовсю. Что не мешало этой самой армии быть первой в мире. Просто нельзя доводить до крайностей и вовремя давить все криминальные проявления, типа «молодые работают, а деды отдыхают», избиения и издевательства, и все. Сложно, но можно. Главное, чтобы и сержанты и офицеры заодно действовали.
Опять я от волнения не о том задумался. Блин, а ведь точно, пора бы нашим и появиться. Впрочем, что-то такое слышно на фоне фронтового гула. Точно, вот он, характерный посвист вращающихся винтов и чуть слышный рокот турбин. Летят, бляха, оба летят!
Борта заходят на посадку и осторожно один за другим приземляются почти в центре поляны. Черт, показалось или действительно в борту «тридцать третьего» какие-то дыры? Ну-ка, бегом.
Точно, как минимум три или четыре пробоины вижу. Похоже на мелкие осколки. А вон и бортач вылезает, рука перевязана, блин. Наткнулись на истребители или зенитки поработали?
— Серега, ты что?
— Да, иху мать, никакого взаимодействия, блин, нету. Понимаешь, на обратном пути как раз за пару минут перед нами по немцам ночной БШУ белорусы нанесли. Вот эти гады и стреляли по любому силуэту в небе, мля! Мой борт, видишь, мля, осколками посекло. Хорошо, зенитка слабая, вроде нашей ЗУ-23, только и этого хватило. «Арбалет» в жопу, ПВД посекло, ДИСС, млять, не работает. Хорошо за ведущим дотянулись. Так что вашим парням работы, млять, привалило. Да и оружейников зови срочно, один НАР не вышел, млять, когда мы эту зенитку и все вокруг обрабатывали.
— Понял, Серега. Ты вон к медикам давай, а мы сейчас все сделаем. Так, всем от машины! Тягач убрать! Питание выключить! Смирнов, Васильев со своими, сюда! С правого пилона — невыход ракеты. Работайте!
Быстро оттаскиваем и маскируем первый вертолет. На нем почти никаких повреждений, осколки немного в районе хвоста обшивку посекли, и все. Хм. Интересно, насколько я помню, у немецких зениток малокалиберные снаряды только контактные, а тут осколочки. Интересно, самоликвидаторы сработали? Впрочем, я не оружейник, всего-то любитель, могу и ошибаться.
Ладно, будем делать ремонт. Черт, а ведь на следующее задание мне лететь, «тридцать третий» точно на сутки, а то и больше выбыл. Н-да, чего-то я не учел. Замучаюсь ведь не спавши. Днем ремонт и обслуживание, ночью — полеты. Надолго меня хватит?
Эх, уже светает скоро, на МПД лететь, а оружейники все возятся. Ага, наконец-то.
— Тарщ майор, все. Блок придется заново проверять, а НАР мы местным саперам отдали, они ее разоружат.
— Понял, Андрей. Молодцы. Так, все грузимся, сейчас на МПД эвакуируемся, а сюда белорусы прилетят. Так что не задерживаем, срочно, в темпе!
Улетаем, в иллюминатор успеваю заметить подлетающие белорусские «крокодилы», увешанные блоками и ракетами «по самое не могу», заходящие на посадку. Днем они отсюда работать будут, а мы сейчас домой, на место постоянной дислокации, ремонтироваться и отдыхать. Две группы заброшены, судя по довольному виду «бати» — успешно. Не завидую немцам, ха! Впрочем, и мне мало кто позавидует — впереди после практически бессонной ночи такой же день. Надо готовиться к завтрашнему «делу».
Да, забыл совсем сказать, что война — это когда очень хочется спать…
Выехали мы рано утром. Народ Истомин отобрал тщательно. Старшим в головной машине должен был идти прапорщик Прокопенко, мой соокопник по вчерашнему бою. В средней машине будет командовать сам Истомин, мне досталась замыкающая. Каждый солдат получил полный боекомплект, помимо штатных РПГ в каждую машину загрузили по несколько «мух», в каждый грузовик выдали по два ручных пулемета. Всего нас набралось человек сорок. Прокопенко даже пристегнул мне на автомат подствольник. Где он его взял — я не представляю, но на его «калаше» висел такой же. Я попробовал было отказаться, мотивируя тем, что видел такой девайс только издалека и не умею с ним обращаться, но прапорщик резонно возразил:
— А кому дать? Пацанам? Они тоже из него не стреляли. Бери, лейтенант, надеюсь, что не пригодится, — и провел со мной небольшой ликбез по пользованию подствольником.
Сами машины техники «оттюнинговали». Кузова и кабины прикрыли дополнительными листами металла. Пулю крупняка они, конечно, не удержат, но от «Калашникова» спасут. Бронетехники у нас не было, поэтому и пришлось придумать такой эрзац. Вчера эти недоброневики сопровождали бензовозы, гонявшие за топливом, и грузовики с новой порцией боеприпасов. Вертолеты тратили и то и другое с ужасающей скоростью. Зато теперь нашим летчикам будет попроще. Нам подвезли запас ПТУРов. Правда, не новые «Атака-В», которыми обычно загружались современные вертолеты, а более традиционные для нашей армии «Штурмы». По всей видимости, с украинских складов. Слава богу, что на новых машинах сохранилась обратная унификация со старыми боеприпасами. Теперь управляемые ракеты можно расходовать куда активнее.
Поначалу шли на приличной скорости, километров под сорок. Высылать вперед дозор смысла не было, маловато нас для этого. Поэтому просто шли с увеличенными интервалами на расстоянии прямой видимости.
На этот раз я устроился в кузове. Одно дело ехать в большой колонне в сопровождении бронетехники, а другое — когда от тебя и твоих солдат зависит, кто в колонне останется жив, а кто нет. Тут уж лучше не в кабине с комфортом сидеть, а там, где обзор получше.
Ехали на юго-восток. Новый аэродром, по замыслу командования, должен был быть не только удаленней от линии фронта, но и находиться в стороне от направления удара Клейста. Благодаря туману вчера упрямый немец сумел продвинуться достаточно сильно. Теперь наш старый аэродром оказался слишком близко к переднему краю. Сегодня синоптики, поколдовав в своих миллибарах-изобарах, обещали погоду миллион на миллион, так что темпы продвижения Клейста должны снизиться. Да и долгожданные резервы, как нам сказали в штабе, уже подтягиваются. Даже свежая танковая дивизия идет. Большая война вынудила наших генералов частично вернуться к дивизионным структурам.
Дороги вокруг словно вымерли. Нам не встретилось ни одной машины. Два дня назад, когда мы колонной шли на нынешний аэродром, движение было куда активней. Безлюдными выглядели и те деревни, через которые мы проезжали. Жители то ли эвакуировались, то ли попрятались. Ни одного человека в населенных пунктах мы так и не увидели.
Встречались нам только посты украинской армии. Обычно один или два БТР и кучка настороженных солдат. Службу они сейчас несли не чисто формально, а четко по уставу. Каждый подходящий к посту немедленно оказывался под прицелом нескольких автоматов, и до окончания проверки документов стволы не опускались. Правда, постов было немного, военных с трудом хватало, чтобы удержать фронт, поэтому в тылу организовать нормальную комендантскую службу еще не успели.
«Дорога хорошая, едем быстро, врага не видно. Так бы всегда воевать!» — только мелькнула эта мысль, а головная машина начала плавно притормаживать.
Наш водитель тоже начал сбрасывать скорость. Он не должен был допускать слишком сильного сокращения дистанции. Это резко увеличит уязвимость нашего маленького отряда. Передние машины остановились. Средняя, на которой ехал Истомин, припарковалась у стоящего на обочине автобуса. Что интересного мог увидеть майор в обычном автобусе, я не представлял. Над средней машиной замотали по кругу флажками. Обычный сигнал: «командиры ко мне».
— Бейбулатов, за старшего! — скомандовал я сержанту-контрактнику и помчался к командирской машине. Да, бегать в бронежилете и полном снаряжении — дело непростое.
Майор стоял у двери автобуса. Абсолютно обычный междугородный «Икарус» поначалу меня не заинтересовал. Потом я увидел в его бортах пулевые отверстия, а потом… Можно я не буду описывать всего, что я увидел?
Скажу лишь, что в этом автобусе ехало человек двадцать молодых девушек. Откуда и куда, мы не знали. Кто их убивал и за что над ними измывался, рассказать было некому. Но этой картины мне не забыть никогда. Это было самое страшное из всего, что я видел на войне. Если бы мне в тот момент попался хоть кто-нибудь из участвовавших в этом, я убил бы его без раздумий.
Но стоявший вокруг лес надежно хранил свои тайны. Кто совершил это страшное преступление, мы так и не узнали. Немцев, по идее, в этом районе быть еще не должно, поэтому нападение скорее дело рук местных бандитов: либо националистов, либо обычных уголовников.
Автобус мы оставили в том виде, в котором нашли. Лишь убедились, что живых не осталось.
— Товарищ майор, а может, похороним? — спросил сержант у Истомина.
— Во-первых, товарищ сержант, нам поставлена боевая задача, а во-вторых, улики на месте преступления надо сохранить до прибытия следователей, а не уничтожать.
— Каких следователей?
— Ты что, Будаков, с Луны свалился?
— Так ведь война, товарищ майор, какие следователи?
— Сержант, запомни! Если во время войны убивают мирных жителей, это преступление и виновного выявляют! На первом же посту сообщим, пусть вызывают милиционеров. Нам же надо нагонять график, аэродром вместо нас никто не выберет!
Он повернулся к автобусу:
— Простите нас, девчонки! — и, обращаясь уже к нам, добавил: — По машинам!
На первом же посту мы действительно сообщили о страшной находке. Постовые пообещали выслать туда местную милицию.
Позже, вспоминая этот эпизод, я удивлялся. Во всех фильмах, виденных мной ранее, в подобной ситуации героя должно было как минимум стошнить. У меня даже мысли такой не мелькнуло. Только злость, даже ярость, на тех, кто это сделал.
С такими мыслями я и въехал на поле, которое должно было стать нашим новым аэродромом. Истомину предстояло оценить, подойдет ли это поле для наших вертолетов. Мы с Прокопенко должны были обеспечить наблюдение и прикрытие с флангов. Взяв по паре бойцов с пулеметом, мы двинулись в разные стороны вдоль опушек. Поле, на первый взгляд, было не хуже нашего нынешнего аэродрома. По крайней мере, размерами не уступало. Другое дело, нет ли здесь ям или не обозначенного на карте болота? Это можно выяснить, только обойдя выбранный участок. Этим и должен был заняться Истомин.
Я с двумя бойцами отбежал метров на триста и занял позицию в кустах, плавно переходящих в настоящий лес.
Не успели мы отдышаться, а события понеслись с бешеной скоростью. Над полем вдруг пронеслась длинная пулеметная очередь. Я стал осматриваться и увидел, что с запада из леса выползает колонна танков. Даже отсюда были видны их прямоугольные приземистые формы, совершенно непохожие на округлые черты поздних советских танков.
— Немцы!
Стрелял Прокопенко, стрелял неприцельно, до немцев было слишком далеко, просто хотел предупредить остальных. Бойцы, увидев опасность, быстро запрыгивали в машины, Истомина я увидел в кузове одного из «ЗиЛов». Он командовал и подгонял солдат. Машинам нужно было срочно уходить, это из автомата немцев не достать, а танковые пушки могут и накрыть машины.
Ушли машины благополучно. Немцы их обстрелять не успели.
Теперь пришел и наш черед. Нам бежать к машинам не было никакого смысла. Мужикам нужно было срочно рвать когти, ждать нас означало угробить весь отряд. Нам же непосредственная опасность не угрожала. Немцы нас не видели, да и других забот у них хватит, одиночек вылавливать начнут, только когда займут территорию. Так что надо по-тихому уходить, не привлекая к себе внимание.
— Уходим тихо через кусты. Пригибайтесь ниже, не высовываться!
За нашими спинами стеной стоял дремучий лес. Тут можно спрятать не то что трех человек, а целую дивизию. Еще повоюем!
Полковник нас заставил утром вести политинформацию.
Хотя к чему тут политинформация? То, что видели бойцы вчера, лучше любых слов. Однако приказ есть приказ.
Я практически к ней не готовился. Но я же по первой специальности историк. Вот и рассказал, что знаю. Рассказал об эстонских эсэсманах, о латвийских. О литовских шуцманшафтбатальонах. О том, что они творили в Белоруссии и в России. В памяти вдруг всплывали страницы из книги Саши Дюкова «За что сражались русские люди?». Конечно, кое-что я просто не вспомнил. Надо было еще рассказать о том, что немцы сами порой ужасались действиям прибалтов на оккупированной территории. Потом плавно перешел к их недавней современной политике.
Однако бойцы были впечатлены. Многие из них просто не знали об этом раньше. В школах у нас об этом не рассказывают почему-то. В конце моей пламенной лекции встал какой-то сержант:
— Товарищ лейтенант, можно вопрос?
— Конечно, сержант, спрашивайте!
— Так что, получается, что у прибалтов это в крови — нас, русских, резать и унижать?
— Как фамилия, сержант?
Тот почему-то смутился:
— Сержант Штайнер!
— Немец, что ли? — улыбнулся я.
Тот набычился:
— Русский я по маме!
— Да я тоже ни разу не славянин, — улыбнулся я ему. — Хотя фамилия русская. Говорим мы с тобой по-русски, думаем по-русски, сны смотрим по-русски — значит, мы с тобой русские. Раньше нас советскими называли. А на вопрос я твой отвечу так. Национальная традиция у прибалтов — резать тех, кто слабее. Заметь, кроме той бестолковой очереди по колонне, они нам никакого сопротивления не оказали. Боятся они силы. Они, конечно, будут потом оправдываться. Месть за советскую оккупацию и все такое. Вот только скажи мне, сержант Штайнер, за какую такую оккупацию они армию генерала Юденича в концлагерях уничтожили? Да ты садись, садись…
Сержант сел на траву, но вопрос все же задал:
— А кто это, генерал Юденич? Немец тоже?
— Тоже немец. Русский только. Герой Первой мировой войны. Турок по всему Кавказу гонял. А когда Гражданская война была, то попытался начать наступление на Петроград. Нет, товарищи! Не с Кавказа. Он в Прибалтику попал. Так вот… Когда получил по сусалам от Красной Армии — отступил в Эстонию. Они тогда уже независимость объявили. И интернировали остатки армии генерала Юденича. И уничтожили их в концлагерях, заморив голодом. Вот так вот. Лично я бы тогда выступил на стороне красной власти вместе с народом. Вместе с генералом Брусиловым, полковником Шапошниковым и многими другими царскими офицерами. Но я уважаю и тех белых, кто остался верен своим идеалам. История — сложная штука. Особенно история России. А эстонцы… Они обещали Юденичу помощь. И обманули. И тех, кто заморил голодом русских офицеров, Сталин сослал в Сибирь в сороковом году. Вот такая вот штука — история. Справедливая она.
Хорошая у нас беседа получилась. Правильная.
А потом мы снова тронулись в путь. В Ригу не заходили, спешным маршем двигаясь уже к латвийско-литовской границе.
Хорошо, что больше мы не сталкивались с подобными эксцессами. Оно и немудрено. Латыши быстрее эстонцев сообразили, что все попытки сопротивления будут подавлены с максимальной жестокостью.
Речь премьера Латвии транслировали без остановки. Каждые пятнадцать минут местное радио верещало на двух языках:
«Российские войска вступили на территорию нашего государства для защиты! Прошу вас, граждане Латвии! Оказывать всяческую помощь миротворческим войскам!» И где обещанная война? Ни хрена не понимаю!
Внезапно наша колонна резко приняла вправо и сбросила ход.
Вот же!
Мне показалось, что я попал на съемки фильма.
Мимо нас, вяло шаркая ногами, шли пленные.
В форме мышиного цвета. С орлами над левым карманом. А в начале колонны гордо вышагивали офицеры в фуражках с вертикально задранными тульями и крестами на шеях.
Немцы! Самые настоящие! Самые что ни на есть фашистские немцы!
И что же получается? Правы были Лунтик, Сашка Калинин, телевизор и солдатская молва? А я круглый дурак, что всему этому не верил?
Млять…
А где-то после полудня произошла нечаянная радость.
Наша колонна подползла к Бауске. Это такой «мегаполис» на границе Латвии с Литвой. Может быть, вы спросите, почему мы так медленно шли? Между прочим, от Риги до границы всего час на машине. Легковой. Если пробок нет.
Но, с другой стороны, машинки-то наши — ни разу не легковые — кормить надо. И бензин с автозаправок им не очень-то подходит.
Наливщики шли за нами. Время от времени мы останавливались и заправлялись нормальным таким дизелем.
И под этим самым Бауске нас встретил плотный и мощный огонь…
Гордые, и от того гребаные, латыши захватили под шумок местный пивзавод. То ли с перепою, то ли от бестолковости, увидав нашу колонну — открыли огонь. Этого, честно говоря, мы не ожидали. Привыкли, блин, к тишине и покою. За что и поплатились.
Когда пули цвиркнули по нашей броне, я обнаружил в себе невероятные акробатические способности — кувырок башкой вперед с несущейся БМП-2 в кювет чреват провалом этой самой башки в трусы. Однако вот обошлось же!
Потом откуда-то чего-то шваркнуло и где-то грохнуло. Честное слово, я испугался. Рядом свалилось в канаву несколько человек. И, в отличие от меня, немедленно открыли огонь по зданию пивзавода.
А наша техника, взревев моторами, немедленно развернулась, веером охватывая здание, обнесенное бетонным забором. Это я разглядел, когда набрался храбрости и высунулся из кювета. За что немедленно получил по каске от солдатика, лежавшего рядом:
— Лежи, лейтенант, не твое это дело!
— Пшел нах, — огрызнулся я. Этот шлепок мне почему-то придал смелости. Хотя все еще казалось, что все пули — в меня. Интересно, штаны мне надо будет менять? Или никто не заметит?
А потом загрохотало. Особо усердствовал головной Т-80. Его снаряды просто рвали в клочья и сам забор, и здания за ним. Замыкающий танк рывком дернулся вперед и, не спеша, расстрелял верхний этаж, с которого бил какой-то безумный пулеметчик.
Огонь стал затихать. Бронетехника медленно стала приближаться к опорному пункту противника, беспощадно подавляя любые попытки сопротивления.
Одна бээмпэха немного выдернулась вперед, и тут же в ее бочину вмазало из гранатомета. Млять!
Кто-то где-то чего-то заорал. Внезапно бойцы дернулись вперед и побежали. А я? А я — чо, рыжий, что ли? Куда все, туда и я…
Почему-то БМП и танки тормознули, а пехота вырвалась вперед. Это я уже только после боя узнаю, что такой порядок называется «елочка». Это когда впереди идет пехота, а два танка за ними на разных сторонах улицы. Пехота прикрывает танки от гранатометчиков, танки давят снайперов и пулеметчиков. Но это я потом узнаю. А пока бегу, ору и матерюсь. И стреляю куда-то. Ладно, блин, автомат не первый раз в руках держу. Короткими очередями луплю. Этому меня еще в школе военрук научил. Что-то мелькнуло в развалинах. Очередь туда. Внезапно падает тот самый боец, который мне по каске шлепал. Между каской и бронежилетом пуля вошла. Так он и упал — развороченным лицом в небо. А я нырком плюхнулся на пузо в какую-то лужу. Точно штаны менять придется. Магазин сменить! Да, быстрее! Ух, как руки-то трясутся! Приподнялся на локте. Куда-то херачу. Прямо над головой чего-то бахнуло куда-то. Опять все побежали.
Потом все слилось в сумасшедший калейдоскоп. Ничего толком вспомнить не могу. Отрывки только.
Куда-то прыгаю. Выстрел. Кто-то упал. Кто-то корчится и орет, зажимая сизо-красные кишки, змеями вылезающие из разорванного живота.
Какие-то фигурки в прицеле. Еще рожок! Толчок горячим воздухом. Лечу куда-то. Грохот сменяется однотонным гулом…
Обнаружил я себя сидящим на каком-то бетонном обломке. Одной рукой держусь за торчащие арматурины. Другой рукой стираю чью-то кровь с лица. Чью? Мою, кажется. Из носа кровища хлещет Ниагарой. И гул в башке. Чье-то лицо перед глазами. Чего-то говорит, раззявя рот. Не слышу ни хрена. О! Это же Фил! Я ему робко улыбаюсь. И вдруг начинает трясти. В губы тыкается что-то холодное. Потом это холодное обжигает губы, язык, глотку.
Я хватаю за ремень автомат, валяющийся под ногами. Встаю. Иду куда-то, волоча оружие за собой.
Потом падаю и теряю сознание…
Пришел в себя я быстро. Фил вколол какую-то хрень в бедро, потом облил пивом из ведра. Холодным. Извращенец. А чем еще можно обливать контуженного на территории пивзавода? Рядом с Филом сидел на корточках… Шеф! С фингалом под глазом.
— Марлен Ильич? — прошептал я.
— Не ори! — заорал мне Фил сквозь ватную тишину в ушах.
Я попытался подняться, но меня вдруг резко затошнило. Я встал на четвереньки. Постоял, мотая башкой из стороны в сторону. Из носа свисали кровавые сопли. Чета мне даже смешно стало. Только вместо смеха меня вырвало зачем-то.
Потом меня куда-то понесли, небо закачалось, потом вдруг оно закрылось чем-то темным, и меня понесло сквозь время и пространство…
Последующие сутки вертолеты носились по воздуху как угорелые. «Такого не было даже в Ираке… Господи, сколько же раненых…» — думал Кшетуский, когда у него было время на мысли. Когда через пару вылетов он шлангом смывал кровь из десантного отсека, — то авиатехников, которые обхаживали «птички», выворачивало наизнанку.
Можно сколь угодно смеяться над американцами, но одно достойно уважения — они умеют работать быстро, хорошо и много.
Линия фронта менялась стремительно. Русский Медведь проснулся и впал в бешенство. Теперь его не сдерживали НАТО, США и Китай. Натовцам не хотелось думать о том, что теперь Россия — это единственная сверхдержава в мире.
Хотя если подумать…
— Кшетуский! — из дремы Алекса выдернул пилот, только что вернувшийся с брифинга. — Взводи курок — нас придали русским!
Шел пятый день.
«Медэваки» носились по фронту как угорелые — дырок прибавилось, но самое обидное, что это были дырки от своих — и русские, и белорусы, видя «птички», пару раз обстреляли с земли. На одном из бортов из-за этого был тяжело ранен пилот и стрелок, после этого командование американцев подало официальный протест и хотело отозвать борта, но удалось договориться. Теперь днем впереди натовцев шел Ми-8 или Ми-24, а на бортах янкесы нарисовали красные звезды — рядом с белыми, разумеется.
Внизу, словно ожившая кинохроника Великой Отечественной, перепаханные воронками поля, горящие и уже выгоревшие деревеньки, городки и поселки. На шоссе по обочинам видны остовы сгоревшей техники, и не всегда военной… Куда ни глянь — на горизонте столбы черного дыма от пожаров… Кажется, что даже здесь, на высоте, этот запах гари, крови и пороха… Даже здесь чувствуешь себя по колено в грязи. А в голове творится ад.
Буквально три часа назад на руках Кшетуского умер мальчик… Его, тяжелораненого, нашли русские солдаты — он четыре дня был зажат в расплющенной танком машине. Его родители были на переднем сиденье, и…
Вокруг шел бой, и солдаты укрылись за машиной. Их здорово теснили немцы, которые прорывались из котла, но когда они увидели, что мальчик еще жив — смогли контратаковать и обезопасить место.
А затем вызвали «вертушки» — борт Алекса был ближе всех и сел прямо на шоссе. Бой шел в двухстах метрах от вертолета. Медик сделал все, что мог…
— Алекс! — второй пилот вышел на сержанта. — Сейчас смотри по своей стороне площадку — русские передали, что она где-то в центре городка, там зеленая зона, но сам знаешь — что эти под этим подразумевают.
Это был какой-то уютный городок где-то в Литве.
Был… Пока по нему не прошлись «Фенсеры» с ковровой бомбежкой. Но даже после этого по окрестностям работали минометы…
«Вертушка» промчалась над русскими позициями и залетела на край немецких — по ней немедленно заработали МГ, пилотам пришлось набирать высоту, а Кшетускому стрелять куда-то вниз и одновременно материться по рации с русским — вот мат они хорошо понимают.
Выяснилось, что их оттеснили из центра, они окапываются на окраинах и ждут танки.
— Можете садиться на резервной!
— Где (цензура) эта ваша резервная! По нам лупят.
— Ух ты, русский, что ли?
— Да! Где посадочная площадка! Она прикрыта?
— Да, сейчас обозначим зеленым дымом!
Ну, слава богу — над придорожной поляной вздымается дымок, «медэвак» с виража падает на нее как коршун.
Бегут солдаты с ранеными на руках и носилках. Алекс выскочил из «вертушки» и начал показывать жестами, чтобы те пригнули головы и помогли разместить раненых. Их много — «вертушка» набита до отказа.
— У меня еще трое, — русский офицер в помятой стальной каске и с разбитой скулой запихивает всех своих.
— Сэр! У нас перегруз, — пилот через Кшетуского пытается объяснить что-то ему, но тот срывается на мат:
— Б… вы ни хрена не можете, что ли? Пиндосы вы гребаные!
— Иди нах, факенщит тебе за пазуху! — внезапно сорвало первого сержанта. — Мы в этой заднице с самого начала, в отличие от вас!
Внезапно Алекса осенило, и он повернулся к пилоту:
— Сэр, я остаюсь. Вернетесь за мной. Берите вместо меня раненых.
— Кшетуский, ты с ума сошел!
— Нет, сэр. Я знаю, что говорю — тут раненых еще на пару рейсов, и опытный наводчик с земли вам потребуется.
— Черт… Долбаный ты поляк. Ладно. Твоя рация в порядке?
— Да, сэр. Я русский поляк, сэр!
На место стрелка тут же посадили легкораненого. Кшетуский немедленно замахал ему кулаком, чтобы тот не лез руками куда не надо. Потом первый сержант задвинул дверь отсека:
— ОК! Сэр, можете взлетать!
«Вертушка» отрывается от земли, а Кшетуский побежал за русским офицером.
Почему он с русскими оказался в гуще боя? У колбасников надо спрашивать — они контратаковали: русские завели в город танки, и получилось как в одну новогоднюю ночь — один танк подорвался на фугасе, а загнанные в дома «колотушки» успели перед накрытием подбить две БМП. Затем последовала контратака пехоты с танками — танков было немного, штук пять, зато пехоты было до двух рот с минометами и прочей поддержкой — в городе русские не могли реализовать свое преимущество в вооружении. Выручала тактика.
Но соседей с правого и левого фланга они успешно оттеснили.
Кстати, джерри быстро освоили современное вооружение — часто встречались гранатометы, автоматы и увы — ПТРК и снайперы. Причем последние, как Кшетуский понял со слов русских солдат, не всегда носили фельдграу.
— Астра — Три! Астра — Три! — офицер, командир роты, безуспешно пытался выйти на своего соседа. — Это Гиацинт — Три! Ваши позиции!!! Обозначьте ваши позиции!!!
В этот момент из-за угла выкатился танк — его окурок уже был повернут в сторону «гиацинта». Алекс рывком сбил офицера и связиста с ног. Вовремя, но вот только «пригнись!» проорал-то на английском.
Звон в ушах, из соседней комнаты первого этажа, где офицеры организовали свой НП, тянуло дымом и пороховой гарью. Надо уходить…
— Сваливаем!
Жуткое дело городские бои — могут выстрелить сзади, сверху, сбоку. Приходится постоянно крутиться волчком на все стороны.
Красная точка прицела следует за взглядом. Перебежка к БМП — та тоже выскочила из-за угла и сейчас длинной очередью из автоматической пушки разбирает танк колбасников на запчасти. Офицер трассирующими пулями указывает гранатометчикам и оператору орудия, куда стрелять.
Немцы вызывают минометы, и приходится сваливать под укрытия стен и крыш зданий.
Снова немецкая контратака — две самоходки и орудие в конце улицы. На этот раз эти суки еще везучей — приходится оттаскивать раненых и убитых! Гранатометчика на глазах Алекса срубил снайпер — вот парень на миг выглянул из-за угла и тут же упал, как от удара, на спину — пуля попала прямо в глаз.
Постепенно русских вытеснили, но тут в контратаку пошли соседи.
Грамотно! Заманили немцев в мешок! Танки и самоходки горят, расчеты орудий разнес вместе с половиной здания «Хинд»… Кажется, ракеты двухсотсорокамиллиметровые! Всех в фарш покрошило! Город перепахан — пожары, обвалы, трупы… На земле это выглядит еще грязней, чем с неба.
У немцев появляется меткий гранатометчик, и уже чадит БМП — граната попала прямо в башню. Кшетуский потащил в укрытие раненого мехвода.
— Сейчас, брат… Сейчас! — Парнишка теряет сознание от боли. «Так… срезать бушлат, жгут, промедол…»
Многие боятся крови… Особенно своей. Впадают в ступор или просто не могут смотреть. Кшетуский спокойно переносил вид развороченных ребер. Поэтому и справился. Это потом будет сниться по ночам. Потом… А сейчас — некогда.
Передав парня на руки товарищам, он побежал обратно. Русский офицер куда-то исчез — команды слышно, а его самого нет.
Другой гранатометчик колбасников не успел освоить гранатомет — двое контуженых, но целых. Это отдельная тема — современное трофейное вооружение… Его немцы быстро и довольно умело пустили в дело. Трофейщики они талантливые… Да и местные ублюдки им помогают! Немыслимо…
— Эй, условный противник! Жив? — кто-то хлопнул Кшетуского по шлему. Первый сержант обернулся. Русский офицер радостно щерился белыми зубами, ярко выделяющимися на закопченном лице.
— Жив, сэр!
Очередь вышибает кирпичную крошку из стен. Офицер и первый сержант немедленно пригнулись.
— Сэр? — заорал Кшетуский.
— Чего тебе, янкес? Тебя как звать, кстати?
— Алекс, сэр!
— Леха, значит? Тезки будем! Леха, на хрена вы этих уродов в НАТО приняли?
— Это не мы, сэр, это уроды из Сената! Они только и умеют Сонгми устраивать и драпать!
— Потом, Леха! А ну… За мной!
Перебежав улицу, Кшетуский жестами притормозил офицера — видно было, что у русского это первый бой. Но молодец… Держится хорошо. Первый сержант присел на коленки и выглянул за угол… Вроде чисто. Знаками показал, что можно двигаться.
Вперед пробежало одно отделение, следующее. Теперь Алекс, офицер и два радиста.
Перебегая от укрытия, американец запнулся о чью-то ногу. Упал на руку, а чтобы подняться и свалить с «килл зоны», оперся рукой на чей-то труп — в этот миг по ним заработал пулемет, Кшетуского обдало каменной крошкой, а шедшего рядом с ним радиста отбросило к стенке.
Как назло, кроме как прыгать в разбитое окно не было выхода. Но тут офицеру перебило ноги… Пришлось спасать свое начальство, пусть и временное.
Кто американца хранил в ту минуту, что он тащил за шкирку раненого? Матка боска, Казанская Божья Матерь или статуя Свободы? Но за угол он все же завернул под интенсивным обстрелом.
Вколоть обезболивающее, наложить последние два оставшихся жгута и перевязать раны. Затем снять рюкзак, отцепить от него разборные носилки, собрать и, найдя себе помощника, — тащить раненого офицера в тыл.
А там куча раненых, сложенных прямо на тротуаре под стеной. Суетящиеся вокруг них медики. И по времени — должна уже вернуться «вертушка».
— Медик! Комин! — русские смотрят, как негры на белого, зашедшего на их улицу — с недоумением. — Да (цензура) мать вашу! Помогите мне!
Подбегает какой-то майор. Приходится объяснять, что первый сержант Алекс Кшетуский обеспечивает посадку «медэваков». В смысле «вертушек»! Здесь есть площадка таких-то размеров?
Тот кивает и показывает рукой — спортплощадка. Нужна взрывчатка — снести мешающие предметы.
Тот кивает и говорит, чтобы первый сержант подождал.
Постепенно прибывает техника с тыла, прибывают раненые с линии огня. Кшетуский вдруг понял, что очень хочет пить. Но в «горбе» пусто…
— Эй, парень! Есть вода? — Солдат качает головой. Потом снимает флягу с пояса и показывает, что у него тоже пусто.
— Пошли, поищем в зданиях. Себе и раненым, — все равно саперов нет еще.
Однако тут над головами пронеслись две «птички», и ожила рация — сквозь треск помех пробился Первый. Пришлось бежать к площадке — организовывать посадку.
Первый оказался мастером — снова, как коршун, ювелирно спикировал на пятачок. Оставалось только помогать затаскивать в его отсек раненых. Тезку-офицера американец осторожно занес сам. Тот что-то говорил, но не было слышно.
Второй борт наворачивал круги, контролируя зону высадки. Когда он сел, привезли еще раненых на БМП — продырявленная башня, разбитый и волочащийся фальшборт, а пол десантного отсека буквально залит кровью.
— Подхватывай! — Алекс вытащил носилки. За ручки берутся сразу двое.
— Ты, идиот! Следующие!
«Боже, сколько с ними сутолоки, сколько у них лишних движений и метаний. Почему их не учат этому в мирное время, ведь это же так просто!»
Второй борт поднимается в небо.
Алекс махнул рукой на прощание и развернулся.
Снял очки. Вытер лоб.
«И тут снова как тогда… Как в Ираке…» — последнее, что успел подумать Алекс Кшетуский, первый сержант, русский поляк из Америки.
Удар.
Все.
Гаснущее сознание уловило затухающий крик:
— Снайпер!
— Подъем! — так громко и пронизывающе может орать только дядька. — Встаем, обуваемся и наряжаемся по полной! Три минутыыы, время пошло!
Вот и все, теперь утренний кросс без скидок — девять километров в полной выкладке. С переправой через речку и обратно.
Старшина, таково звание дяди Сережи, бежит как лось — у него это фамильное — громкий голос и железная дыхалка. В остальном — тот же второй день, просто еще больше препятствий, которые надо преодолеть.
А потом все закрутилось и завертелось… Видимо, командиры решили, что нас довели-таки до нужных физических кондиций, и загнали в учебные классы. Там уже началось вбивание в наши головы информации по местному — восточному — и западному ТВД. Запоминали, сколько и где, какие дивизии, полки и батальоны, сколько танков, орудий, самолетов. Запоминали организацию и структуру всего — от отделения до армии, сколько пистолет-пулеметов в роте Вермахта и мечей в «кокутае» императорской армии Японии… Зазубривали штаты и численность, разбирали задачи и карты.
После обеда — на стрельбище. Свое оружие приказали оставить и повезли на грузовиках.
Там уже организовали учебные места: откуда-то притащили форму Вермахта и японской императорской армии, настоящее оружие и боеприпасы к нему: МГ-34, МГ-42, МП-38/40, маузеры — от самой винтовки до карабина, самозарядки, гранаты — «толкушки» и «яйца», форму — от рядового до офицера. Сначала показали, как разобрать, собрать, затем как зарядить и разрядить. После чего если видели, что усвоил, — допускали и пострелять.
Мне, как связисту, дали пострелять из парабеллума и «МП». Из винтовки расстрелял одну обойму, но как-то средне — хоть и точно бьет, но уж больно она громоздка и перезаряжать надо. «МП» неплох. Только за магазин не надо держаться, как в кино показывают. Патроны, оказывается, от этого перекашивает. Держать его надо за ствол и в перчатке. А еще «МГ» удалось подержать… Тяжелый. Ощутимо. Но скорострельный. Надо сказать, что пулеметчики его осваивали довольно плотно — патронов не жалели.
Затем нас учили, как правильно искать у немцев документы, все эти жетоны, корочки и прочее. Для офицеров рядом какой-то пожилой дядечка рассказывал, как правильно надеть форму унтер-офицера, офицера и каковы особенности ее ношения. Нам же просто показали, как одеты военнослужащие противника, и дали примерить форму.
Разумеется, все это мы снимали на камеры сотовых. Вот я — в форме ефрейтора, с закатанными по локоть рукавами и «парабеллумом». Дядька же в форме оберста вышел прямо как «белокурая бестия». Мда… Причем так, что с оригиналом можно было перепутать. Инструктор даже попросил разрешения сфотографировать его. Особист, поправив портупею с кобурой от «Вальтера» и одернув черный китель с рунами «электрика» в петлице, разрешил.
После примерки формы мы вернулись обратно к учебным местам. Там уже были разложены мины, используемые Вермахтом — противопехотные, противотанковые, сигнальные, и разнообразные детонаторы к ним.
Вновь пошла зубрежка и наработка навыков. Немецкие наставления по минно-взрывному делу, уставы и инструкции и прочее — как в Вермахте организовывали охранение стоянки, колонны, сигналы и так далее и тому подобное.
С оружием и всем тем, с чем к нам приперлись немцы, мы провозились до вечера. А после ужина на наши гудящие головы вывалили уже японцев.
Японский городовой!
— Какая сволочь узкоглазая придумала этот механизм подачи патронов! Мне чуть палец не отрубило!
— Цыц! Доорешься сейчас у меня! — инструктор показывает рукой на станковый пулемет Тип 92. — Будешь его таскать в одно рыло.
Когда совсем стемнело, нас завели в классы. Там уже у каждого спрашивали про все то, что показывали и вбивали в голову утром, днем и вечером.
Если была ошибка — я вот, например, запамятовал звания унтер-офицерского состава, то мне вручили томик, с закладкой на нужных страничках, и показали на часы — тридцать минут. Все звания Вермахта и как их различить.
Неудивительно, что ночью во сне я шел во главе роты японских камикадзе в «банзай-атаку» по снежному полю. Причем матерился по-немецки и каждый раз, когда оглядывался назад, то за нашими спинами видел заградотряд с пулеметами, где одним из пулеметчиков был Женька, а командовал ими бравый гауптман, похожий на моего дядю.
Причем снилось мне все это уже в самолете. Почему в самолете? Да потому как перед отбоем нас опять построили.
— Товарищи офицеры, старшины, сержанты и рядовые, — полковник кратко обрисовал ситуацию на Западе. — В двух словах — все держится на соплях и нитках. Кто поедет добровольно — выйти из строя!
М-да. Словить пулю где-то в Польше или Белоруссии… Жаль, хоть в жизни я еще много чего не сделал, но, может быть, я и живу ради этого?
Касаюсь рукой плеча сержанта, чтобы тот посторонился, но тот уже сам выходит из строя… И сзади кто-то начинает двигаться.
Шаг вперед сделало все отделение, весь взвод, вся рота, весь отряд.
В сводный отряд наша группа попала. Кто не попал, тот особо не расстраивался — уже началась переброска на границу с Китаем и Монголией. Нас ждали «вертушки», нас ждал фронт.
В голове все еще вертелось напутствие полковника, чтобы мы достойно показали себя в боях с врагом, как наши предки-сибиряки. А вот перед глазами была та самая фотография, сделанная дедушкой в Харькове — где он навещал воинское захоронение. Там были и две наши фамилии.
Так что я вышел из строя еще и по личным мотивам.
Утром поехал на работу. Полчаса ждал маршрутку, потом еле влез в нее и ехал в неестественной позе еще час. Пассажиры пытались высказать свое недовольство водителю, но в ответ услыхали, что часть шоферов призвана в армию, да и с горючим проблемы, так что пусть радуются, что хоть так едут. Правда, высказано это было не в такой вежливой форме, как я пересказываю…
Добрался. У начальника оперативка начинается в девять — успел заглянуть к нему и дал согласие. На оперативке был представлен начальникам отделов — сколько новых лиц! За семь лет, которые я был на пенсии, поменялись практически все — кто тоже уже на пенсии, кто на повышение пошел в другие учреждения. Всего три-четыре знакомых осталось.
Обсуждалась, как всегда, текучка — усиленный вариант несения службы в условиях некомплекта кадров, возможности производства продукции военного ассортимента из перечня, предложенного городской властью.
Обрадовало, что, по информации из управления, руководители России и Украины договорились о поставках РФ газа и нефти в увеличенных объемах с расчетом после окончания боевых действий. Значит, и транспорт горючим обеспечат, и свет в домах будет. Это легко объяснимо — нефть и газ теперь кроме как в страны бывшего СССР качать некуда и еще долго после войны тоже — пока разберутся с послевоенным переустройством Европы и мира, построят трубопроводы и т. д. и т. п.
По окончании оперативки заскочил в отдел, объявил девчатам, что я опять у них начальник, и пошел в кадры. Подняли мое личное дело из архива и готовили приказ о принятии на службу.
В отделе, как и во всех других, постоянно включен телевизор. Количество развлекательных программ резко сократилось, замененное выпусками новостей. Занимаясь текущей работой, все жадно ловят свежую информацию.
Российские войска заняли территорию Прибалтики. Правительства Эстонии, Латвии и Литвы относятся с пониманием к военной необходимости, призывают своих граждан не оказывать сопротивления и выражают надежду, что после разгрома фашистской коалиции будет восстановлен статус-кво. Что-то сомневаюсь в этом, то есть в том, что сохранятся такие государства. Хватит терпеть у себя под боком полуфашистские режимы, называющие себя «демократическими»!
Да и вообще, и в разговорах людей в транспорте, сослуживцев, да и по телевидению очень часто стало высказываться мнение, что хватит, пожили раздельно, погрызлись между собой, убедились, что национальная элита жаднее, подлее, нахальнее и ничуть не умнее бывшей союзной — пора вновь воссоединяться в единую страну.
Суровая мужская пьянка, разбавленная присутствием Гришиной медички, надолго не затянулась — около полуночи все уже разбрелись по своим комнатам, сказался длительный недосып, сдобренный изрядным количеством алкоголя. Закуски, правда, хватало, и все с удовольствием поели всяческих домашних вкусностей, от которых изрядно отвыкли за последние дни — расстарались командир части и, что удивительно, местный особист — все-таки изрядную головную боль, которую представляли для них немецкие диверсанты, мы сняли. Разговор во время застолья, в перерывах между тостами «за именинника», «за родителей», «за детей» — одним словом, всеми стандартными во время празднования дня варенья спичами — крутился в основном вокруг того, что должно было произойти завтра, то есть вокруг предстоящего наступления. По общему мнению, с учетом подтянувшихся из России войск, развернутых частей, составленных из белорусских резервистов, а также подавляющего качественного превосходства современной армии над Вермахтом, разгром основных немецких сил не должен был затянуться. В атаку на немецкие пулеметы цепями бойцам идти не придется — не то сейчас время. А вот то, что произойдет после того, как начнется прочесывание местности и ликвидация мелких групп, которые обязательно останутся в нашем тылу, может стоить нам немало крови — тут техническое превосходство особого значения иметь не будет, если только ночью. Командир сообщил, что, по его информации, наше наступление должно начаться около 4 часов утра, а Саня — что известно следующее место дислокации нашей группы. Этим местом станет город Кобрин — районный центр в шестидесяти километрах от Бреста. Там создалась любопытная ситуация: немцы 23-го числа заняли юго-западную часть города, но их попытки продвинуться дальше были остановлены частями белорусской армии, оказавшимися в городе, и местным ополчением — бойцам удалось взорвать мосты через речку, делящую город практически пополам, и закрепиться на восточном берегу какого-то канала. В результате немцы, обойдя город с севера и юга, продвинулись еще на несколько километров вперед, а на следующий день продвинуться уже не смогли, встали намертво, натолкнувшись на спешно подготовленную линию обороны, пересекавшую Минское шоссе. В самом Кобрине фрицы, лишенные поддержки бронетехники, не предпринимали особых попыток захватить северную часть города. Им хватило забот с оставшимся у них в тылу зданием районного ОВД. Именно об этом случае рассказывали в новостях — сотрудников милиции, оставшихся в живых после того, как немцы провели несколько атак на здание, сопровождавшихся обстрелом из «колотушек», в ночь на 25 июня вывела из окружения группа белорусского спецназа. Вот туда-то нам и предстояло отправиться. А еще мне преподнесли подарок — один от всех. Он вызвал у меня некоторые сомнения — здесь-то с ним проблем не будет, а вот дома… До дома, правда, надо было еще дожить — поэтому новенький «Вальтер», с выгравированной надписью на присобаченной к рукояти пластине, отправился в мою сумку, упакованный в кожаную кобуру желтого (!) цвета, неизвестно каким боком оказавшуюся в закромах базы. Пистолет, оказывается, в нарушение всех инструкций, таскал с собой Суховеев, а пластинку с надписью изготовили местные умельцы.
Встали рано — около 6 часов утра. На самом деле, где-то начиная с половины четвертого, нам не давали спать самолеты — звук реактивных двигателей «пепелацев», идущих на малой высоте, не способствовал крепкому и здоровому сну. Из кроватей никто не выползал — все равно ночью ничего особо не увидишь. Позавтракав, мы загрузились в наши средства передвижения — БТР и МАЗ. Гриша нежно попрощался с всплакнувшей прапорщицей. Мы — не столь нежно, но уже вполне по-дружески — с командиром и особистом, вышедшими нас проводить. Одна за другой оставались позади белорусские деревеньки — Машуки, Гончары, Миловиды. Через пару часов не очень быстрой езды, у поворота на Добромысль, выехали на трассу М1 Брест — Москва. Вскоре шедший впереди БТР резко затормозил и стал прижиматься к обочине, наш МАЗ последовал за ним. Встали. Отлить, что ли, кто-то захотел? Ага. И это — тоже. Но основная причина была другой — метрах в пятидесяти от дороги из земли торчал хвост самолета со знакомой пока только по фильмам и историческим фотографиям фашистской свастикой. Все, не сговариваясь, бросились к нему. М-да… Интересно, кто его приласкал? Немец, видимо, до последнего момента тянул к своим — судя по тому, что он не взорвался на собственных бомбах, а нос его, ныне ушедший в болотце, был направлен на запад. Значит, успел отбомбиться. Рядом валялось характерно изогнутое крыло — «Штука». Задняя часть фонаря, в том месте, где должен был находиться стрелок, отсутствовала — на этом месте в фюзеляже была здоровенная дырень. Короче, к общему мнению о том, кто приземлил фашиста, мы так и не пришли. Сфотографировав раритет на все имевшиеся с собой мобильные телефоны, мы отправились дальше. Яглевичи, Зеленый Бор, Береза. Первый раз нас остановили в районе Углян. Остановил обыкновенный милицейский пост — «уазик», четверо ментов в бронежилетах. Необычным, пожалуй, было только то, что у одного из них вместо обычного АКСУ был РПК — все-таки несколько нехарактерное для патрульно-постовой службы оружие. Старый предъявил наши документы — еще 22-го числа ему выдали отличную бумагу кагэбэшники. Менты придирчиво изучили наши разнообразные ксивы и, пожелав счастливого пути, посоветовали быть на стреме — до тех мест, где, по их словам, еще утром были бои, осталось совсем недалеко. Через несколько километров — вторая остановка. Тут все уже серьезнее — службу тащат, судя по характерным эмблемам с мифическим зверем, российские ВВ. Нормальный такой блокпост, мешочки с песком, окопчик, бэтээрчик, притаившийся в сторонке, пара зэсэушек в лесочке. Этим мы решили рассказать о сбитом немецком пикировщике — вдруг мужики не в курсе. Мужиков «Штука» не заинтересовала — оказывается, этого добра тут хватает, если по окрестностям побродить. Подвалившие к нам вэвэшные зенитчики даже переживали по этому поводу — сюда их перебросили только накануне, и потренироваться в стрельбе по летающим гансам не пришлось, по причине полного отсутствия последних. Понятно. В бой ребят еще не пускали, поэтому происходящее кажется им игрой. Проверка документов выявила присутствие у нас на борту зайца — по крайней мере, именно толстым зайцем лейтенант, командовавший блокпостом, посчитал Алекса, у которого из документов на руках была только копия постановления о прекращении в отношении него уголовного дела, выданная ему Андреем. После того как мы объяснили, что это за гусь, на живого немецкого диверсанта, вставшего на путь исправления, сбежались смотреть все — матюги летехи о потере бдительности эффекта не возымели. Когда связались с штабом вэвэшной бригады, те, в свою очередь, с белорусскими комитетчиками, которые связались с Минском, и тем же самым, но в обратном порядке, нам разрешили проследовать дальше — но не одним. Нашу колонну замкнул грузовик со спаренной ЗУ в кузове — так, на всякий случай. Шоссе было нормальным до поворота на Пружаны — именно в этом месте окончательно остановили немцев. Было заметно, что за двое суток, которые имелись в распоряжении белорусов с момента переноса, подготовить линию обороны успели хорошо — шоссе пересекал здоровенный ров, наполовину заполненный водой, через который сейчас было перекинуто временное подобие моста — похоже, кто-то уже озаботился тем, чтобы на дороге не возникло пробки, но она все равно возникла. «Мост» смогли сделать только на две полосы, и нам пришлось изрядно постоять. На въезде стоял пост из двух ваишников и двух дэпээсников, которые отдали предпочтение сначала танковой колонне (судя по виду Т-72-х и торчащим из люков башен лицам, и танки и танкисты были из «запаса»), а потом — снявшейся с позиции батарее РСЗО в сопровождении двух «Шилок» и БТРа. Ракетчики, видимо, меняли место дислокации — вскоре после того, как мы, переехав через мост, их нагнали (где-то в районе Кобринской окружной), они повернули в сторону Драгачина, остановились, и личный состав, бодро посыпавшись из МАЗов, стал спешно разворачивать свои установки — похоже, готовились к стрельбе. Дорога от моста до Кобрина оставила гнетущее впечатление — вдоль дороги была масса разбитых грузовиков, танков, бронемашин — естественно, немецких. Водителям пришлось выделывать изрядные кренделя, объезжая образовавшиеся в асфальте воронки. Несколько раз видели и нашу технику — БМП с сорванной башней, сгоревший танк, БРДМ с огромной пробоиной в борту. Немного в стороне от дороги лежал вертолет — Ми-24 с российскими опознавательными знаками на борту, вокруг которого сновали люди. Воздух пропитался дымом и гарью — чадящие останки техники явно не способствовали улучшению экологической обстановки, да и в лесах кое-где поднимались столбы дыма — тушить лесные пожары сейчас было некому. И — трупный запах. Тел убитых вокруг дороги было много. Видимо, в последние дни немцам было уже не до похорон своих покойников, а нашим — еще не до того. Гнетущее впечатление оставила деревня Бухавичи — точнее, то, что когда-то было этой деревней, расположенной справа от съезда с Минского шоссе на трассу Кобрин — Березы. Над деревней стояли столбы дыма — похоже, что там не осталось ни одного целого дома. На въезде в Кобрин нас проверили еще раз — теперь белорусские мотострелки. Судя по деловитости, измазанным лицам и грязному камуфляжу, эти ребята в бою уже побывали. Мы не ошиблись — именно их бригада гнала немцев до Кобрина, а теперь гонят и дальше — в том числе дивизию СС «Рейх». Не одни, конечно, с помощью российских и белорусских танкистов, летчиков, десантников — короче говоря, всех, кто когда-то назывался Советской Армией. В самом Кобрине — в той его части, через которую мы проехали, добираясь до штаба (место его дислокации нам любезно подсказали мотострелки), каких-либо следов недавних боев заметно не было. Собственно, бои до этой части города и не дошли, а немцам было не до такой роскоши, чтобы обстреливать артиллерией или бомбить городские кварталы. Штаб располагался в доме на углу улицы Ленина и Авиационного переулка — и только там, где-то в районе Привокзальной улицы, мы увидели, что Кобрин война не пощадила. Похоже, что немцы бомбили железнодорожную станцию — а досталось городу. На Привокзальной, вдоль железки, часть зданий представляла собой коробки — без крыш, без окон, без дверей — без всего, что делает дом домом. Перекресток Привокзальной и Ленина являл собой здоровую воронку — то ли прямо туда упал самолет, то ли какая-то мощная авиабомба. Жителей видно не было — успели вовремя эвакуировать, вообще, улицы были практически пусты. Метров за сто до штаба нас вновь остановили — хоть никто и не бомбит, но порядок есть порядок, и демаскировать штаб подъехавшей техникой не стоило. Дав команду всем ждать в машинах, я, Володя и Старый отправились знакомиться с теми, в чье распоряжение нас направили.
На входе в штаб бригады у нас вновь проверили документы, подойдя к этому вопросу с максимальной тщательностью. Казалось бы — какой в этом смысл? Однако не все было так просто. Но об этом чуть позже. Спустившийся по вызову часового капитан просмотрел наши ксивы бегло — видимо, оснований не доверять своим бойцам у него не было, да и наши с Володей «звезды» вызывали определенный пиетет.
— Товарищ полковник! Помощник начальника штаба одиннадцатой гвардейской мехбригады, капитан Федосеев! Комбриг будет готов вас принять через десять минут. Прошу подняться наверх!
Поднявшись наверх и пройдя десяток метров по тускло освещенному коридору, мы оказались в приемной какого-то учреждения. За секретарским столом сидел, уставившись в экран ноутбука, лейтенант, при нашем появлении вскочивший, вытянувшийся в струнку и собравшийся докладывать. Порыв лейтенанта был остановлен Федосеевым:
— Не отвлекайся, Сережа, продолжай, комбриг в курсе, докладывать не надо.
Сережа продолжил свое занятие, заключавшееся в распечатывании карт городских кварталов с какого-то сайта — об этом свидетельствовала стопка уже готовых листов, громоздившаяся рядом с принтером. Из-за дверей кабинета с табличкой «Директор» доносились звуки разговора на повышенных тонах, правда, отчетливо разобрать можно было только отдельные окончания отдельных слов — «…опу», «…ать», «…уй» и так далее.
— Комбриг зампотеха дрючит, — смущенно улыбнувшись, прокомментировал Федосеев, не углубляясь в то, за какую провинность оный получает по шапке.
Через пару минут дверь распахнулась, из нее вылетел взмыленный майор, пулей пролетевший мимо нас и галопом, с цоканьем копы… подкованных ботинок пронесшийся по коридору. Федосеев аккуратно просочился в кабинет, через несколько секунд высунулся и сделал рукой приглашающий жест.
В кабинете нас встретил подтянутый полковник. Эффект подтянутости слегка смазывался видом его обмундирования — в отличие от чистенького камуфляжа зампотеха, форма полковника была не только помята, по и изрядно испачкана, причем испачкана кровью. И неудивительно — левая рука выше локтя у него была явно толще правой, похоже, перевязана.
— Командир 11-й гвардейской механизированной бригады полковник Романенко!
Мы представились в ответ — сначала я, потом Володя, последним — Старый.
— Товарищ полковник, давайте так договоримся: мы тут люди, как бы это сказать, полувоенные, со своей спецификой, поэтому предлагаю официоз свести к необходимому минимуму. Меня зовут Константин, это — Володя, а это — Саша.
— Дмитрий, — еще раз представился комбриг и по второму кругу пожал всем руки, — только, чур, когда наедине, Женю, — показал он на Федосеева, — в расчет не берем, он парень свой.
— Дима, скажи, пожалуйста, на кой бес мы вам понадобились? У вас тут, по-моему, до сих пор весело, не до наших тем еще?
— Дело в следующем. В юго-западной части Кобрина, — комбриг показал в склеенную из распечатанных листов карту города, — еще находятся немцы, по нашим расчетам — силами до пары батальонов. Засели, заразы, по домам, придется их выковыривать. Но это не главное. По нашей информации, они там такого успели наворотить… У них, как они только на реке встали, — новое движение пальца на карте, — видать, СС, или каких там еще, в тылу появились, ну и с населением стали… Одним словом, вот здесь, — палец показывает на овал на карте, — устроили натуральный концлагерь, как в войну. Тьфу ты, черт, никак привыкнуть не могу. Короче, концлагерь, как прошлый раз. Но прошлый раз здесь евреев хватало, а сейчас-то с ними негусто, поэтому хватать стали всех — от детей до стариков, всех, кто эвакуироваться не успел или не смог. Ну и… Сами понимаете. Точной информации пока нет, но приказ есть — все нужно, как это мне сказали, «процессуально оформить». А у меня этим заниматься некому, особисты сказали, что они с такими вещами сроду дела не имели, практики нет, да и других дел у них сейчас хватает. Вот, полюбуйтесь, — он продемонстрировал «толстую» руку. — Вышел капитан милицейский, в форме, через реку, вплавь, мол, сведения важные, ведите к главному. Его — ко мне, даже не разоружили. Начал с ним разговаривать, чувствую — темнит что-то. Он, видать, тоже почувствовал, «Макарова» вытащил и саданул. Хорошо, Женя рядом был — по руке ему дать успел, а то бы…
— А где сейчас этот деятель? — заинтересовался Володя.
— Где, где. Где и положено. Женя не рассчитал чуток — когда валить его стал, головой об асфальт приложил, насмерть.
— Жаль. — Старый тоже уже вошел в суть нашей работы.
— Товарищ командир, товарищи, ну я ж не специально…
— Ладно, проехали, — перебил начавшего оправдываться капитана Володя. — Дима, расклад вот какой: мы с коллегой, он в машине остался, из комитета — мы, собственно, в таких делах тоже без опыта, зато остальные — милиция, прокуратура — собаку съели. Так что, может, мы твоим особистам лучше поможем — у нас как-никак опыта побольше, все-таки Кавказ даром не прошел, фильтр организуем, как положено, с пленными работу наладим.
— Добро. Женя, дай команду — особиста ко мне.
— Да не стоит, я сейчас коллегу захвачу, а Женя нас к ним проводит — наверняка ведь уже подвальчик какой присмотрели?
— Само собой. Магазин соседний заняли, там устроились.
— Володя, вы бэхов с собой возьмите — они скорее вам, чем нам, пригодятся.
— Лады, если местные против не будут.
— Не будут. Я их ощипал слегка, так что у них сейчас каждый человек на счету.
— Что, потери большие? — спросил я после того, как Женя и Володя вышли.
— Да как сказать. По меркам той войны — минимальные, конечно. А так… У нас же двадцать лет никаких войн, конфликтов. Не привыкли мы людей терять — вообще. А тут, сразу… Такие вот дела, — достаточно уклончиво ответил комбриг.
— При зачистке будет хуже.
— Зачистку не мы проводить будем. Вечером подходит батальон из 17-й бригады — российской — их из Чечни к нам перебросили.
— А… понятно. Ну, у тех ребят опыт в таких делах имеется. А еще кто будет?
— А то. Вы ж еще не в курсе, наверное?
— «Не в курсе» чего?
— Казахстан в боевые действия включился. Сегодня их десантники в Минск прилетели, сейчас наверху их определяют. Армения с Азербайджаном подключились — тоже какие-то войска присылают, причем совместной боевой группой. Грузия — и та уже две свои бригады направила, на Украину, правда. Короче, «вставай, страна огромная»… Вы что, телевизор вообще не смотрели?
— Смотрели немного, вчера.
— А Интернет?
— Да как-то не до того было.
— Ну, мне проще, у меня компьютерный гений озадачен. Лавринович!
В кабинет быстро вошел лейтенант Сережа.
— Товарищ лейтенант, доложите, что у нас в мире происходит.
— Товарищ полковник. Согласно последним разведданным, полученным на «Интерфаксе» и «РИА Новости», самолеты ВВС Казахстана приступили к выполнению задач по непосредственной поддержке войск Союза на Украинском и Белорусском фронтах. Горной бригадой освобожден Трускавец на Украине, в Калининградской области наши войска перешли в наступление, куда именно — не уточняется, пишут, что наступление развивается успешно. Берлин опять бомбить полетели — ну, про это каждые три часа пишут. Ну, по мелочам много…
— Интересно, кто-то из гансов уже в нете разобрался, как считаешь?
— Думаю, что разобрался кто-нибудь, только толку-то. Пока им сведения наверх поступят, пока они будут думать, пропаганда это или нет. Они же к освещению боевых действий в режиме реального времени не привыкли. А, вот еще. На «Рутьюбе» уже несколько десятков роликов выложено — летуны снимали, со штурмовиков, и истребители. Забавные такие ролики. Ну и бойцы с мобил — тоже. Стоит посмотреть.
— Потом посмотрим, после победы. Вот что, Сергей. Сейчас от моего имени распорядись, чтобы людей на довольствие поставили, разместили — короче, как положено. Условий, товарищи, сами понимаете — минимум. Жилой дом выделим, связь, питание обеспечим — и все. А завтра уж сами — после зачистки ваша работа начнется.
— Товарищ полковник, мои бойцы тоже хотели бы поучаствовать… — начал Саня.
— Товарищ капитан, вы в армии. Так что отставить свои хотелки до демобилизации, а пока — слушай приказ. Вы обеспечиваете безопасность следователей до начала их работы, во время работы и после работы. Приказ ясен?
— Так точно, товарищ полковник.
— Тогда — выполняйте. И бойцам разъясните, чтоб никакой партизанщины.
Выйдя от Романенко, мы направились к нашим машинам. Лейтенант Лавринович на «уазике» возглавил колонну, и мы двинулись обратно, к окраине города, занимать отведенный нам «особняк».
Устроились мы нормально — нам на откуп отдали здание общежития какого-то ПТУ или техникума — так что было, где поспать и сварганить чайку, присутствовала даже комната развлечений с шашками, шахматами и телевизором. Приблизительно через час, после того как мы начали обустройство, подъехала «буханка» с прапором из продслужбы белорусской бригады. Прапор, почему-то слегка нервничая, передал под расписку коробки сухая на 45 человек, пробурчав, что это нам на три дня. Что-то в его поведении насторожило очень вовремя вернувшегося от особистов Михалыча.
— Что хмурый-то такой? Хочешь, анекдот расскажу? Слушай, значит, приходит мужик в кабак, подходит к бармену: налейте, говорит, мне два по сто в один стакан. А бармен ему отвечает — да вы что, стакан только сто пятьдесят вмещает. Да? Ну, тогда налейте два по сто в два стакана. Бармен наливает, мужик в один стакан переливает — ровно по краю. Бармен ему: вы что, кудесник? Мужик: нет, обэхаэсэсник. Контрольная закупка. Намек понял?
— Понял, — ответил прапорщик, у которого анекдот Михалыча почему-то не вызвал никакого прилива бодрости. — Товарищ капитан, — обратился он к Старому, который, как представитель «принимающей стороны», занимался канцелярщиной, связанной с проставлением автографов в графе «получил», — тут у нас писарь что-то напутал, в накладную не внес. Я сейчас запишу и отдам.
Угу. Ну, вот и стала понятна причина недовольства, усугубленного услышанным анекдотом. Откуда-то из-за ветоши появляется ящик с водкой, за ним — еще семь бутылок, в полиэтиленовом пакете. Ну да… По сто грамм на рыло, на три дня, на сорок пять человек… Тринадцать с половиной литров, или двадцать семь полулитровых бутылок. Что там за продукт? Так… Нехило. Эксклюзивное исполнение, стакан внизу, стакан вверху… «Наркомовская норма-люкс» называется. И название в тему.
— Ты что, скрысятничать решил? — завелся с полоборота Старый.
— Сейчас мы тебя за усушку и утруску-то оформим! — поддакнул ему Михалыч, еле сдерживавший улыбку.
— Да что вы, товарищи офицеры, да честное слово…
— Ладно, — подвел я итог. — Все разгрузил?
— Все, как на духу.
— Тогда — свободен.
Прапорщик, с опаской посматривая на Михалыча, немедленно вскочил в «буханку», которая рванула с места, как болид «Формулы-1».
— Михалыч, а ты-то откуда узнал?
— Особисты наводку дали. Не в смысле «на водку», а в смысле «сигнал». Предупредили, короче, что «наркомовские» введены, а прапор этот — тот еще жук. Точно он, зараза, говорят, допросится по законам военного времени. Так что я аллюр три креста — и к вам, чтоб вас тут хулиган местный не обидел.
— Орел! Награждаешься орденом Сутулого, первой степени! Ну, раз уж ты тут — тебе и флаг в руки. Найди место, где жратву разместить, что там, кстати, у нас?
— Нормальный сухпай, — ответил Андрюха, уже успевший вскрыть коробку, — перечисляю: хлебцы армейские, консервы мясные, консервы мясные фаршевые, консервы мясорастительные, повидло фруктовое, концентрат для напитка, чай растворимый, сахар, витаминки, салфетки, ну и разогреватель с вскрывателем. Все, что доктор прописал. Есть что выпить и чем закусить.
— Насчет выпить — отказать, за отсутствием события. Тут еще немцы шляться могут, да и работы завтра до одури будет. Так что прибережем на потом.
— Одобрено. — Сане тоже не улыбалась пьянка среди личного состава. — Так что сухпаи — раздадим, а водку — к нам в номера, до лучших времен.
За обустройством на новом месте — нашли чистое белье, перестелили кровати в десятке четырехместных комнат, прочесали холодильники (электричество не отключалось, и все, что оставили покинувшие свое жилье учащиеся, осталось на месте, не пропадать же добру) — день медленно, но верно приближался к своему логическому концу. Выставив по периметру часовых из состава Саниной команды, около 22 часов решили отбиться. Ага! Щаз! Как только мы заняли люли и прекратили дозволенные речи, началось. Для начала мимо нашей общаги протащилась колонна чего-то гусеничного. Потом — колонна чего-то колесного, но очень тяжелого. Потом — наши часовые стали с кем-то возмущенно ругаться. Старый, как порядочный «отец солдатам», вышел разобраться, его голос, с этаким веселым матерком, включился в разговор подчиненных с кем-то, нам пока неизвестным. Канитель продолжалась еще пару минут, после чего в комнату, где я, Старый, Андрюха и Михалыч успели разместиться, ввалился Саня в подштанниках и наброшенной куртке, а с ним — некто среднеазиатской наружности и с капитанскими звездочками.
— Прошу любить и жаловать. Капитан Байжанов, командир роты, 2-я мотострелковая бригада Вооруженных сил Республики Кыргызстан.
— Жунус меня зовут, — представился капитан нашим полусонным тушкам.
— Саня, нам сегодня спать дадут? — озверевший от невозможности уснуть Андрюха был явно уже готов прикончить Саню, Жунуса, его подчиненных и все проезжающие мимо транспортные средства.
— Не бухтите. Рота капитана Байжанова придана нам для обеспечения охраны и конвоирования будущих военных преступников. Будем вместе работать.
— Ну что, тогда надо знакомиться. Константин! — я встал и, как есть, в трусах и часах, пожал руку смутившемуся капитану. Пока я одевался, процедуру знакомства повторили все присутствующие, включая Андрюху.
— Андрюха! Кончай бухтеть! Тащи закусь! Жунус, ты как, бойцов разместишь сначала, или у тебя есть кому этим заняться?
— Размещу, товарищ полковник. — Я уже успел накинуть куртку, Андрюха — тоже. По-моему, Жунус прикидывал свои шансы метнуться за пивом, ну или за чем пошлют.
— Тогда размещай, и — к нам. Знакомиться будем. Водку пьешь?
— Анисовую! — ответил киргизский капитан. Хмм… Наш человек.
Через полчаса мы сели, через полтора — встали и легли. А ровно в четыре тридцать — проснулись от звуков стрельбы и взрывов. Зачистка юго-западной части Кобрина началась. Стрельба, то разгораясь, то затухая, продолжалась около трех часов, пока совсем не прекратилась. В девять часов, когда и мы, и киргизские мотострелки успели побриться, помыться, оправиться и позавтракать, во двор общаги влетел вчерашний «уазик» с лейтенантом Сережей, который доложил, что зачистка закончена и фронт работ для нас готов. Мы быстро собрались, загрузились в свои машины и двинули в направлении стадиона.
Киргизы приехали — на чем бы вы думали? На трех мазовских автобусах, мягких — аж завидки взяли. Их, оказывается, по воздуху перебросили, без техники — только со стрелковым вооружением. Символический вроде жест — но, черт возьми, какой жест! С их-то проблемами!
Голова раскалывалась. Нос опух так, что дышать было очень трудно и очень больно. Макс попытался приподняться на лежанке, но упал без сил. Так и не открыв глаза, застонал. Чьи-то руки осторожно коснулись его лица и протерли его влажной тканью.
— Где я? — простонал Макс.
— В Караганде! — ответил знакомый злой голос.
— Рустэм? — Макс приоткрыл все же заплывшие глаза. Он сумел разглядеть только заплаканное лицо Маши. Та сидела рядом и с затаенной болью во взгляде смотрела на него.
— Рус… Где я?
— На Базе! — резко ответил Командир и добавил пару непечатных выражений.
Макс снова попытался привстать. Не получилось. Ребра пробила острая боль.
— Лежи, лежи, — ласково сказала Маша. — У тебя ребро сломано.
— А Пашка? Пашка где? — собственный голос показался каким-то чужим.
Девчонка ничего не ответила, только крепко зажмурилась. С ресниц ее закапали теплые слезы.
— Пашка погиб. А ты за него даже не смог отомстить. Сурвайвер хренов… С тобой партизанить, как с монашкой флиртовать, — в устах невидимого Максу Рустэма ранее гордое слово «сурвайвер» почему-то превратилось в ругательство.
Макс осторожно закрыл глаза. Совсем не так он представлял все это, когда торчал на интернет-форумах. Все должно было сложиться по-другому. Раз — гонка из опасного города. Два — обустройство на базе. Три — выжидание момента. Четыре — мародерка бесхозного имущества. Пять — установление контроля на своей территории. Шесть — выход на контакты с другими выжившими. Семь — зачинание новой цивилизации, в которой прав тот, у кого оружие. В которой мужчина — это мужчина, а не придаток к кошельку. А женщина — верная, сильная, красивая и умная подруга и мать Нового Человечества. И почему все пошло не так? Разве Большой Песец не настал?
Разве война — не конец всему? Разве должен вот он, молодой и сильный парень, лежать и умирать на нарах в темном погребе?
Максу так стало жалко себя, что непрошеная слеза нечаянно скатилась по разбитой прикладом щеке. Ссадины немедленно защипало, и он зашипел от боли.
— Больно, Максимка? — ласково сказала Маша, утирая свои слезы. А потом опять протерла лицо раненого.
Максимка… Так называла его мама. Когда-то называла. А сейчас — назовет ли? Жива ли она? Кому он, Макс, нужен, кроме нее?
— Оля где? — шепнул он. Маша спрятала глаза под челкой.
— Давай я тебе промедола уколю, давай? Ты поспишь, и все пройдет.
— Оля где? — сказал он чуть громче.
— Сейчас, Максимка! Сейчас я тебя кольну, и все хорошо будет! — засуетилась почему-то Маша.
— Оля! — хрипло крикнул Макс.
— Она со мной, не ори! Слабак… — рявкнул Рустэм.
Макс попытался опять приподняться, но в этот момент игла кольнула его в предплечье, и мир поплыл, поплыл, поплыл и растворился.
— Присаживайтесь, Сергей Викторович, располагайтесь как дома. Хе-хе, понимаю, что в гостях хорошо, но, сколько дней вы уже у себя не были? — Широкий приглашающий жест президента недвусмысленно указывал в сторону небольшого дивана, расположенного вдоль дальней стены кабинета.
«Ага, значит, пока будем говорить без протокола. Иначе предложил бы сесть за стол». — Министр иностранных дел внешне расслабился, согнав с лица «служебное» выражение, и проследовал в указанном направлении. Внутренне он оставался таким же собранным, поскольку рамки «неформального разговора», более гибкие для непосвященных, подразумевали гораздо больше ответственности за свои слова, нежели ритуально-протокольное общение.
— Четыре, как вся свистопляска эта началась. Хорошо, на рабочем месте всегда минимальный «набор командировочного» существует. Да кое-что помощники перевезли, в первый же день.
— Привыкайте. Теперь, где мы — там дом. Выспаться-то удается? Или как я — по шесть часов в сутки — максимум? — Отрабатывая «обязательную программу», присущую началу подобных, нечастых, кстати сказать, бесед, глава государства был убедителен в своей заботе и почти искренен. Навязанный темп работы напомнил ему о студенческих годах с их неизбежным авралом в «последний день», впрочем, речь сейчас не об этом.
— Иногда дают и по восемь, но нам не привыкать. Было дело, только в самолетах отсыпались, да и то — на пути домой.
— Это хорошо, что вы о перелетах вспомнили. Есть мнение, и вы, Сергей Викторович, вероятно, уже знакомы с ним, что в ближайшие недели или даже дни вам будет необходимо совершить большое турне… — Пауза, нарочно сделанная президентом, давала министру возможность вставить «свои пять копеек», не заходя при этом за границы вежливости в общении начальника и подчиненного.
— И выступление Рузвельта тому причиной…
— Если не сказать «тому виной»! — Прозвучавшие на мгновение в голосе главы государства сварливые нотки уступили место сухому, подчеркнуто-деловому тону. — Полной информационной блокады достичь не удалось, да и невыполнимо это в существующих условиях. Вчера мы представили посольству США возможность связаться с Вашингтоном на частотах дипломатической связи сорок первого года и передать всю свою информацию шифром того же периода. — На невысказанный вопрос министра его собеседник устало, но довольно усмехнулся. — А вот так. У нас ничего просто так не пропадает. Впрочем, вы частично в курсе. Ведь это ваши сотрудники готовили российскую часть пятичасовой передачи? — Дождавшись утвердительного кивка своего визави, президент продолжил: — А вот такого ответа от старины Франклина не ожидал никто. Поражающая скорость реакции — буквально через несколько часов публично выступить с предложением скорейшего созыва трехсторонней конференции в Москве, с перспективой заключения военного союза! Вот что значит государственный ум докомпьютерной эпохи. Не голова, а Дом Советов!
— Несомненно, американский президент — сильный противник. — Парадоксальная, с точки зрения тональности беседы, оценка естественного союзника, прозвучавшая из уст министра иностранных дел, заставила главу государства недоуменно вскинуть брови.
— Не партнер? Вы так считаете?
— Как будто вы считаете иначе… Если я правильно понимаю перспективы, в ближайшие дни мне придется всеми правдами и неправдами ломать об колено Рузвельта и Черчилля.
— Да. Вместе и поодиночке. Доводя до их сведения простую мысль — в радикально изменившихся геополитических условиях мы не испытываем необходимости в равноправных партнерах в борьбе с нацизмом. Мы лишь хотим избежать возможных конфликтов и неизбежно сопутствующих им жертв в послевоенном мире.
«В связи со сложившимся критическим положением фракция КПРФ вносит на рассмотрение Государственной Думы и Правительства Российской Федерации вопрос об увеличении срока военной службы, отмене большинства отсрочек от призыва и ужесточении уголовной и административной ответственности за уклонение от призыва на действительную военную и альтернативную службу.
Срок военной службы по призыву рекомендуется увеличить до…»
В раздражении, причина которого уже некоторое время лежала перед его глазами, президент хлопнул ладонью по столу. Перьевая ручка, подпрыгнув, слетела со столешницы и укатилась под кресло. Поднимать ее он не стал.
«Как все для них просто. Как все четко и правильно сформулировано. Не подкопаешься. — „В интересах защиты государства… Перед лицом смертельной опасности, нависшей над нашей Родиной…“ Почему эти слова, верные по сути, кажутся на бумаге предельно пафосными, потасканными, засаленными до неразличимости? Может, все дело в авторстве документа? „Системные оппозиционеры“, радетели за народное благо — „красные“ банкиры, предприниматели и управленцы. Поднявшие коммунистическую идею на новый уровень… Угу, как цыган, приведший старую больную клячу на рынок. Живот надули, зубы подточили — в общем, как новая.
А может быть, я слишком пристрастен к ним? И они правы?
Если так, то стране снова придется заплатить за победу в войне судьбами мальчишек, едва окончивших школу. Не успевших еще ничего — ни пожить толком, ни полюбить по-настоящему. Не сформировавшихся как личности. Да, сейчас жертв будет меньше. Физически. А количество вчерашних детей, искалеченных психически, кто-нибудь сможет посчитать? Вот то-то и оно».
Президент помнил цифры по уклонистам и уголовным делам по весеннему призыву. Шесть процентов от общего числа призывников, привлеченных к административной ответственности, — много это или мало? И большая часть из них — в столице и крупных городах. Это с одной стороны.
С другой, вяло начавшийся осенний призыв дал всплеск обращений в военкоматы после двадцать шестого октября. Количество добровольцев оказалось таково, что большинство из них пришлось отправлять по домам с просьбой дождаться своей очереди. Сокращенная до минимума система военных комиссариатов не справлялась с наплывом призывников. Практически везде, кроме Москвы и родного Санкт-Петербурга.
«Так что же решать по думским предложениям? Согласиться? Пожалуй, да. Но с оговоркой — только на период действия военного положения. И еще вот что… — Глава государства снял трубку одного из телефонов правительственной связи. — Анатолий Эдуардович, доброе утро! Еще не ложились? Да ладно, пока не свалились, дайте своим орлам задание. Пусть подумают над путями решения следующей проблемы — как бы нам из действующей армии большую часть срочников отправить в тыловые подразделения. Да-да, я весенних, этого года имею в виду. Сколько? Сможем быстро заместить их всех резервистами? Да, желательно в течение пары недель. Считайте, что это моя личная просьба. И еще, подготовьте и представьте мне проект указа о переносе призыва по мобилизации следующего возраста… да, тех, кого должны были призвать весной одиннадцатого года, в соответствии с новым календарем. Да, на весну сорок второго…»
В себя я пришел опять ночью. Один. В теплой нутре нашей «бээмпэшки». Голова немного кружилась. Но уже не так, как днем. Постепенно я выбрался из-под груды бушлатов, накинутых на меня. Потом вылез из машины. Именно что вылез, а не вышел.
У костра сидели люди. Пошатываясь, я подбрел к ним.
— Марлен, привет! — прохрипел я, с наслаждением рухнув на землю. — Ты откуда тут взялся?
Все оказалось просто. Отправив нас, главред настоял и на своей отправке на фронт. Да, на фронт. Именно так уже официально назывались районы боевых действий. Благодаря своим связям в правительстве области он вылетел в Москву на военном самолете. Сейчас в воздухе только вояки. Губеры, говорят, и те только на машинках своих перемещаются. Оттуда Марлен уже добрался до Риги вместе с десантурой из Псковской дивизии. А там встретился с полковником Калининым. Спецназовцы неслись впереди армейцев, обеспечивая порядок и спокойствие в правительственных кругах прибалтов. Оно и понятно. Нацизм почему-то внезапно исчезает, когда за спиной стоят ребята, не понимающие шуток на такие темы. После Марлен попытался выяснить нашу судьбу. В штабе Прибалтийского фронта ему сообщили, что военкоры находятся в передовых частях армии и должны по расчетам выйти к границе Литвы и Латвии в районе Бауски буквально через час.
Шеф пустил в ход все свои документы, все свое обаяние и весь свой коньяк, договариваясь с вертолетчиками. Договорился. Прилетели. Высадили. Улетели. Марлен и отправился в местную мэрию, искать коменданта.
Каково же было его удивление, когда вместо бойцов Российской армии его встретили какие-то отморозки со странными эмблемами на рукавах. Черный щит. А на нем латинские буквы. Большая «L» и маленькая «I».
Отделался фингалом, парой сломанных ребер и конфискованным «Стечкиным». Нарыл где-то хорошую пушку, проныра…
Латышские «Айзсарги» объявили крестовый поход против большевизма в районе пивзавода городишка Бауске. Впрочем, это по мировым меркам — городишка. По латышским — мегаполис! Блин… И большевизма-то давно нет. А они все равно с ним воюют. Охотники, мля, за привидениями. Все же хорошо мы их в прошлом веке напугали!
Заперли его в какой-то каморке, надеясь получить выкуп за русского журналиста. Сами полезли купаться в чанах с созревающим пивом. И совершенно обалдели, когда увидели колонну бронетехники под двумя флагами — российским и советским. Все-таки в сознании нашего народа эти оба символа — едины. В сознании латышей, оказалось, тоже. Поэтому, несмотря на убогий мат их командира, какой-то сильно облившийся свежим темным пивом «лесной брат» все же открыл огонь. Не учли, что это не какой-то военный конфликт, а настоящая полноценная война.
А меня контузили свои же.
Надо же было залезть под ствол Т-80, когда тот ухнул из своего орудия!
Придурок, блин… А Марлена нашел как раз Фил.
— Причем, зараза такая, сначала меня сфотографировал, а потом уже развязывать начал! — засмеялся, кривясь от боли в ребрах, Марлен Ильич. — Я ему потом премию выпишу. После войны. За профессионализм!
Постепенно глухота моя проходила. Я уже перестал напрягаться, пытаясь услышать своих боевых друзей. А потом вдруг услышал канонаду за спиной. Машинально оглянулся. В ночной темноте ярко горел западный небосклон.
— А это что? — спросил я.
— Танковую группу Гота в Вильнюсе дрючат!
— Кого? — недослышал я.
— Генерал такой. Немецко-фашистский.
— Да знаю я, кто такой Гот! А что он тут делает-то? Он же должен в Белоруссии быть!
Марлен развел руками:
— А я знаю? Мне в штабе говорили что-то про оперативную пустоту и прочие военные прибамбасы. Но я честно ничего не понял!
— Кстати, а куда сталинский СССР подевался? — осторожно почесал я больной затылок.
— И тут тоже никто не знает. Предполагаю, что мы махнулись местами. Они сейчас в десятом году, думаю.
— Да-а… Не повезло предкам. Это они, значит, сейчас с «бэтэшками» против НАТО? — покачал головой Фил.
— А что на Дальнем Востоке?
— Не знаю, — пожал плечами Марлен. — Интернет только пару дней как работает. А по телевизору толком ничего не говорят.
— Интернет заработал? — в один голос крикнули мы.
— Ну да, я вон с женой по аське переписываюсь. А вы и не знали? Ну и лошары же вы! Какие же вы журналисты?
Только тут я заметил, что в руках у Марлена телефон, в который он постоянно тыкает пальцами. Мля…
Хлопнув себя по лбу, я помчался, если можно так сказать, искать свою бронированную машинку. Телефон в рюкзаке. Рюкзак в БМП. БМП в лесу… Сказка про Кощея. Только у меня не смерть на игле. А жизнь моя в телефоне. Не обращая внимания на отборный мат разбуженных мной бойцов, я вытащил тщательно упакованную «Нокию» на свет божий. Вернее, во тьму божью, подсвеченную налобным фонариком.
Ага. Есть связь! Звонить не буду. Счета в роуминге хватит на полсекунды. Выбираюсь из БМП и, лихорадочно тыкая в кнопки, усаживаюсь под березку. Два часа ночи. На что я рассчитываю? Спят, наверное, уже. Фиг с ним. Отпишусь, что все нормально. Потом войдет, прочие… Есть! Лиса в сети!
Волк (02:12:05 26/10/2010)
Лис, ты там как?
Лиско (02:12:07 26/10/2010)
Волкоооо.
Лиско (02:12:09 26/10/2010)
Волко в сети.
Волк (02:12:12 26/10/2010)
Да, Лиско, я тут.
Лиско (02:12:14 26/10/2010)
Наконец-то.
Волк (02:12:21 26/10/2010)
Да я всегда рядом. Ты же знаешь.
Волк (02:12:28 26/10/2010)
Рядом. Чертов T9.
Лиско (02:12:29 26/10/2010)
Я знаю, мой хороший. Ты там как?
Волк (02:12:37 26/10/2010)
Нормально, Лис. Берегу себя, как просила. Никуда не лезу. Да меня и не пускают.
Лиско (02:12:41 26/10/2010)
Врешь ведь. Чую.
Волк (02:12:45 26/10/2010)
Это я тебя чую.
Лиско (02:12:49 26/10/2010)
Нет я.
Волк (02:12:50 26/10/2010)
Оба.
Лиско (02:12:57 26/10/2010)
Ты уж совсем-то не лезь куда не надо.
Волк (02:13:05 26/10/2010)
Да не лезу я. Я трусливый у тебя.
Лиско (02:13:07 26/10/2010)
То-то с каждой вахты с новыми шрамами возвращаешься (злой смайлик).
Волк (02:13:10 26/10/2010)
Я нечаянно! (смущенный смайлик)
Лиско (02:13:13 26/10/2010)
Не уехала к маме твоей. Нормально все тут. Работаю тихонечко.
Волк (02:13:18 26/10/2010)
Лис… Любимая моя… Скучаю. Очень. Я скоро. Честное слово я скоро.
Лиско (02:13:38 26/10/2010)
вздохнула
Волк (02:13:42 26/10/2010)
И не надо вздыхать-переживать.
Лиско (02:13:48 26/10/2010)
Дурачок ты мой…
Ну и прочие розовые сопли.
Час пролетел — не заметил. А потом бабло закончилось у меня на телефоне. Я зачем-то сделал несколько безуспешных попыток законнектиться. Мля… И где тут денег бросить?
Обматерил ни в чем не повинную березу и поплелся к костерку возле которого трындели за жизнь Марлен и Фил. Треп ни о чем под фляжку с водкой.
— Ну что, Ромео? Наобщался? — хихикнул Марлен.
— На себя посмотри, — буркнул я в ответ. — И вообще. Мне можно. У меня медовый месяц.
— Который год он уже у тебя? — улыбнулся шеф.
— Четвертый.
— А детенышей чего не заводите? — влез Фил.
— Вернусь — сделаю. И не одного, — ответил я.
Вполне честно и искренне ответил.
И тут до меня доперло.
— Марлен, а почему аська работает? У них же серваки в Израиле! Были…
— Леш… Война закончится — я тебя уволю на фиг. За непрофессионализм. Наши уже давно аську выкупили, и серваки сейчас в Москве. Запустили вот на днях.
Я только вздохнул в ответ:
— Шеф, если мое увольнение поможет войну закончить — увольняй прямо сейчас!
— У меня печати нет! — ответил Марлен и показал мне язык.
Так мы и трындели аж до четырех утра. А потом наше подразделение военных журналистов уселось на броню и понеслось дальше на запад. Только не далеко. Высадили нас около Вильнюсского аэродрома. Полковник Астахов на наше нытье ответил, что не имеет приказа нас тащить на передовую и отвечать за наши драгоценные жизни не собирается. И нытье наше не помогло. Поэтому мы пошлепали в штаб, засевший в здании аэропорта.
Проходя мимо взлетки, Фил не удержался и щелкнул несколько кадров — бульдозеры растаскивали в стороны остатки какого-то сгоревшего самолета. Мы же с Марленом пристали к пробегавшему мимо солдатику.
— Стоять, боец! Это что за самолет?
В ходе непродолжительной беседы выяснилось следующее.
Псковских десантников кинули самолетами в Литву. Но, пока договаривались с литовцами насчет всяко-разных дипломатических условностей, танки Гота, не встречая никакого сопротивления, вышли к самому Вильнюсу. Хрен его знает, где в это время была вся литовская армия. На пикнике, наверное. В итоге, когда первый Ил-76 уже катился по взлетно-посадочной, его в упор расстреляли немецкие танки. Второй, благодаря охрененному мастерству летчика, сесть не успел. Ушел на высоту. Пришлось высаживаться в Риге. И уже оттуда форсированным маршем переться к Вильнюсу, который в этот момент уже атаковали части Калининградского фронта. В конце концов немцы засели в городе, словно под Сталинградом. Вильнюсский котел, ага. Интересненькое дело. А почему на штурм наши не идут? А оно это зачем? Наших бойцов класть — оно нам надо? Хватит с нас Грозного образца девяносто пятого года. Можно, конечно, этот самый Вильнюс раскатать в ровную площадку. Но, во-первых, сей град под защитой ЮНЕСКО. Типа исторический памятник и все такое. Ну, как обидятся юнесковцы да и к немцам присоединятся? Шучу я так нелепо. Извините. Самая главная причина — в Вильнюсе полно людей. Литовцев. И не только литовцев. Немцы ими как щитами прикрываются. Ну и кому хочется стать палачом детей и женщин? Собственно говоря, получили второй Беслан. С единственным отличием. Никаких от немцев требований. Сволочи, млять, эсэсовские… Ну, или вермахтовские. Какая разница между этими двумя сучностями? По факту — никакой. И не надо мне тут исторические лекции рассказывать. Что вижу — то и пою.
Когда подошли к зданию аэропорта, у меня зачем-то разболелась башка.
Пока мужики искали штаб, пошел искать аптечный киоск. К сожалению, аптекаря не было. Поэтому за родимый цитрамон расплатился звоном разбитого стекла витрины. На это мое преступление против чьей-то собственности никто не обратил внимания.
И вы будете смеяться, но в штабе, расположившемся на втором этаже здания, нас приняли буквально с распростертыми объятиями.
— Этого говнища мне еще тут не хватало! — загрохотал жутко знакомый бас.
Это нас так генерал-полковник Шаманов встретил. Да, сам командующий ВДВ. Сердце мое свалилось в пятки, и, наверное, только поэтому я сделал шаг вперед, опережая Марлена.
— Товарищ генерал-полковник! Не узнаете?
Твою мать… Ну и взгляд у него. Таким взглядом можно крепостные стены ронять.
— Кто такой?
— Это… Вы мне часы именные вручали второго августа. Помните, товарищ генерал?
— Часы? Какие еще, в задний бампер, часы???
— Вот… — дрожащей рукой я снял свои «Командирские» и протянул ему. Шаманов недоуменно повертел их. Перевернул. И прочитал надпись. Ту самую. «Лауреату литературного конкурса „ЗА ВДВ!“». Второй раз меня эти часы выручили. Первый раз, когда менты в Москве стопанули, когда я… Впрочем, неважно.
— Иванцов я… Который «Десантуру-42» написал…
— Итить твою кочерыжку, — задумчиво повертел часы Шаманов. — И что?
— Вот… Приехали… То есть прибыли для освещения боевых действий наших десантников…
Генерал поморщился. Подумал. Потом повернулся к офицерам, сгрудившимся вокруг большущего стола.
— Эй! Майор! Подь сюда! Тут тебе подмога пришла…
Майор… Ага… Генерал-майор! Маленький толстенький простывший заместитель по воспитательной работе. Он нам и поставил боевую задачу. Мля… Ну и зачем было переименовывать замполитов в замвоспиты? Кого мы сейчас будем воспитывать? Немцев, что ли?
А задача оказалась проще некуда.
Подготовить пропагандистское обращение к окруженным немцам. Как водится, мы сначала разорались:
— Леха! Ты у нас немец или кто? Вот и пиши своим брателлам!
— Марлен! А ты не это… Не уху ли ел? На себя посмотри, крымский ты татарин!
— Фил! А ты вообще заткнись! — заорали мы с шефом на Фила, который выцеливал своей «дурой» занятные персонажи для фоторепортажа.
Нормальная такая журналистская планерка.
В итоге нас выгнали на фиг. И хорошо, что выгнали. Мы спустились на первый этаж и обнаружили там почти не разграбленный «дьюти-фри». Не, оттуда, конечно, выносили время от времени какие-то ящики бойцы. Святое дело. Но и нам немного досталось от щедрот божьих. Лично я урвал бутылку рома. Марлен честно стыбздил вискарь, а Фил ограничился каким-то ликером.
— Люблю сладкое! — пояснил он, когда мы уселись на пол, среди каких-то раскиданных бумаг. За огромными окнами ревели моторами самолеты.
Я открыл бутылку. Нюхнул. Блин. Люблю я ром… Это я еще в студенчестве мечтал о нем, прочитав Ремарка: «Ром — молоко солдат». Я, конечно, вояка недоделанный, но кто откажется от халявного рома…
— Леха! Хорош пить! — рявкнул шеф. — Поехали.
Ну и поехали, чо думать. И никто из нас не бросал автоматы на бетонный пол. Орали, лаялись, отхлебывали, а пальцы оглаживали предохранители. Автоматы на автомате, да…
Аж два часа рожали идею. Непозволительно долго. Особенно для журналистов. Особенно для «выпимших» журналистов. Особенно для контуженых «выпимших» журналистов. Особенно…
— Дойчен камраден…
— Какие они тебе, ядрену …опу камрады?
— А мне как их называть-то?
— Геноссами, гы-гы-гы!
— Да иди ты!
— He… А если так? Всю правду им рассказать?
— Ты бы поверил?
— Так они уже чего только не увидели!
— Леша! Человеческая психика имеет одну особенность. Объяснять происходящее в знакомых интерпретациях.
— Чо?
— Фил! Заткнись!
— Слушай, а может, надавить на их сентиментальность?
— Это как?
— Ну, типа того, что пока вы тут сидите — наши войска подходят к Берлину и вовсю пользуют ваших фройлян?
— Ты бы после этого сдался?
— Хм… Нет, конечно.
— Надо к фройлянам добавить фрау и киндеров…
— Фил, млять!
— Вообще мыслей нет.
— Никаких?
— Только эренбурговские. Типа — убей немца.
— Не катит.
— Да…
— Мужики! А если вот так?
— Хм… Спорно, Фил, спорно… Но… Пишем, мужики! Хотя бы попробуем…
«Немецкие офицеры и солдаты! С вами разговаривает генерал-полковник Владимир Шаманов. В десять утра завтрашнего дня мои парламентеры выйдут на ваши позиции. Я жду парламентеров с вашей стороны. Я не требую сдачи в плен. Я хочу, чтобы честь немецкого мундира не была замарана кровью мирных жителей. А кровь будет, если вы не выпустите их из города. Генерал-полковник Генрих Гот! Имею честь сразиться с вами. Как солдат с солдатом. Вынужден предупредить, что мы вооружены гораздо лучше, чем вы предполагали. Ваши солдаты прекрасно это знают. У вас есть три варианта. Опозориться, прикрываясь телами детей и женщин. Погибнуть честной солдатской смертью. Сдаться в плен, не потеряв лицо, но сохранив тысячи молодых немцев для процветания будущей Германии».
И вот этот бред Шаманов внезапно утвердил. А еще за ним слава ходила самого жестокого усмирителя Чечни. Просто второй Ермолов. А вот надо же! Более того, по предложению самого командующего ВДВ в текст еще добавили:
«Генерал-полковник Генрих Гот! После одиннадцати утра мы будем вынуждены сбрасывать на город продовольствие и медикаменты для мирных жителей. Я бы на вашем месте забрал бы все для своих солдат. Но я не на вашем месте. И я надеюсь, что вы благороднее меня!»
Да, кстати… В немецком, как и в русском. Вы и вы. Sie und sie. Такие одинаковые по звучанию, но разные по смыслу.
И вот эту хрень мы слушали, валяясь на травке около здания аэропорта и допивая трофейное бухло. А между сообщениями пела несравненная и ледяная Марлен Дитрих. А Фил ей подпевал, размахивая бутылкой:
Ну и сморило нас слегка под жарким июньско-октябрьским солнцем. Совсем чуть-чуть. Буквально на пару часиков. Аж до самого вечера. Проснулся я от ласкового пинка.
— Слушаю, товарищ капитан, — невнятно пробормотал я Марлену и надвинул кепи на лоб, закрывая глаза от бьющего в глаза солнца.
— Подъем, бойцы печатного фронта! — и ласково пнул меня еще раз.
— Марлен, ну ты охренел совсем? — возмутился я.
— Тут какое-то офицерье новое приехало. И суета началась. Идем смотреть — что за дела творятся?
Проклиная все на свете, мы, пошатываясь, поперлись в здание. М-да… Там действительно творилось непонятное. В зал ожидания загнали солдат всех родов войск. Тут были и летчики, и десантура, и махра, и откуда-то взявшиеся вэвэшники, инженеры военные, еще не пойми кто… Ну и три журналиста. А как же без нас-то! Бойцы занимали каждый квадратный сантиметр пространства — они сидели на полу, на уцелевших креслах, на лестницах, высовывались из разбитых окон касс. На одной из стен был натянут огромный экран, непонятно откуда взявшийся. Я глянул наверх. В импровизированной ВИП-ложе, на балконе второго этажа, рассаживались штабисты во главе с самим Шамановым.
— Это еще что за партийное собрание? — удивился я. Но ответить мне никто не успел. Под белый экран вышел какой-то невысокий улыбчивый майор со смутно знакомым лицом. Прическа у него была ни разу не военная. Да и форма на нем сидела… Но держался он уверенно.
— Товарищи солдаты и офицеры… Минуточку внимания… Товарищи! Я прошу вас! Товарищи!
Но перекричать многоголосую толпу ему никак не удавалось. В этот момент сверху раздался рык Шаманова:
— Если какая б… еще раз пернет своей пустоголовой жопой, лично в унитаз спущу!
Вот это я называю — искусство управления массами. Заткнулись сразу все, сразу и даже мы.
— Товарищи! Меня зовут Игорь Угольников. Простите. Майор главного политуправления Угольников. Мы вам привезли фильм, который должен был выйти в прокат только в ноябре месяце этого года. Но вот так получилось, что…
Блин! Точно! Угольников! Его физиономия довольного мартовского кота так контрастировала с камуфляжем, что узнать его было очень трудно. Мозг просто отказывался воспринимать бывшего шоумена в военной форме. Вот и не узнавал. Да еще из Глав-Пура. Стоп! У нас что, уже политическое управление в армии ввели? Нормальный ход! Этак до ресталинизации доживем! И это не может не радовать. Хотя Медведу до Виссарионыча, как мне до Медведа, но как только ангелы не шутят…
Пока я думал, майор Угольников закончил речь.
И на экране пошли титры.
У каждого человека в жизни бывают дни, которые запоминаются навсегда. Иногда это счастливые дни, иногда трагические. Иногда вот такие, простые.
Да, изображение было не таким четким, как в кинотеатрах — солнце все еще отсвечивало своими зайчиками по экрану. И звук порой хрипел. И не было холодного пива и попкорна. Но это странное ощущение…
Грохот боев на экране дополняла канонада с передовой. Запах оружейного масла от рук, стиравших скромные слезы… Тихий мат бойцов, сжимавших свои автоматы… Окно. Окно в сорок первый год. В год, в котором мы все сейчас и, кажется, навсегда.
Когда-нибудь я пересмотрю этот фильм. В уютной домашней обстановке. Но такого дня в моей жизни больше никогда не будет.
На последних кадрах картины бойцы вдруг начали подниматься. Один за другим. Подниматься и снимать кепи, каски, фуражки…
А когда после фильма вышел на сцену сам Угольников вместе с нашим командующим, солдаты взорвали аэропорт аплодисментами и криками «Ура!» Орали минут пять. Хорошо, что не догадались пальбу устроить. А очень хотелось.
Потом Шаманов рявкнул:
— Смир-рна!
Блин, ну почему даже я его боюсь?
— Вот эти люди, — показал пальцем на экран генерал. — Вот эти люди были вооружены куда хуже нас. Но они смогли. У нас есть все. Так сможем же и мы! Я сказал. Товарищ майор!
Шаманов повернулся к Угольникову и набыченно посмотрел на него. Тот автоматически сделал шаг назад и по привычке улыбнулся.
— Часы. От меня. Все, что могу, — Шаманов, вольно или невольно, процитировал генерала из «Горячего снега».
А Фил меня в бок пихнул локтем:
— Леха! — зашипел он. — Теперь ты с Угольниковым брат молочный!
Пока бойцы расходились, ошеломленные фильмом, Марлен убежал в штаб. Мы же было направили стопы в дьюти-фри. Однако на входе в магазин нас встретила охрана. И корочки журналистов не помогли.
Ну и ладно. У меня еще нычка вятской водки осталась. И полбутылки рома. Я его во фляжку перелил.
За этим занятием меня и застал Марлен.
— Идем, бойцы информационного фронта. Шаманов к себе зовет.
Интересно, что опять от нас надо?
Надо… В армии всем начальникам чего-то надо. Оказалось, нам удружил Угольников, посоветовав сменить на ночь «Лили Марлен» на что-нибудь более жесткое. Собственно, он прав. От сладкоголосой Дитрих уже подташнивать начало. А что у нас еще есть на немецком? А у нас на немецком, кроме «Раммштайна», и нет ничего. Так… Открываем нетбук… О! Отлично! Бегу с флешкой к радистам и немедленно натыкаюсь на Шаманова.
— Что это?
— Эмн… Флешка… Вот… Я… Мы… Тут… Пропаганда, товарищ генерал!
Через минуту первые серебряные звуки плывут над ночным Вильнюсом. Шаманов тихо багровеет. Я — тихо бледнею.
— Это что? — бурчит наш командующий.
— Это металл. То есть рок такой. Группа немецкая. Поют про два патрона…
Все, что я слышал до этого — лепет средней группы детского сада. Из тирады Шаманова я узнал, что металла у него столько, что рок обрекает всех немцев, включая фольксдойче, «этями двумями» патронами поочередно застрелиться на… На фиг.
— И чо оно поет? — рявкнул Шаманов.
— Про два патрона. Мол, типа, у тебя только два патрона. Застрелить себя и застрелить товарища. Или наоборот. Но выхода больше нет. Только в плен к русским.
Генерал почесал свой суровый подбородок и кивнул:
— Хорошая песня. Правильная. Ладно. Шагай…
А на дворе уже темнело. И очень хотелось жрать. Хорошо, что сухпаи мы не пропили. В смысле не закусили. Вот ими и разговелись под коктейль — водка плюс виски плюс ром плюс ликер. Потом поставили палатку… А что вы думали? У меня в рюкзачине и палаточка всегда имеется! Вот. Поставили палатку и удрыхли. И снилась нам всем почему-то Брестская крепость, в которой толпами сдавались немцы.
Шестой день войны я встречал в окружении.
Тогда я не знал, как получилось так, что немецкие танки оказались далеко в тылу наших войск. А произошло вот что.
Аномально плотный туман скорее всего стал результатом переноса. Воздушные массы перемешались, и получился целый букет погодных аномалий. Какого-то серьезного катаклизма не вышло, но про исторические сводки погоды пришлось забыть. Лафа послезнания на синоптиков не распространялась.
Вот и туман на четвертый день войны стал для нас большой неожиданностью, которой гадский Клейст сумел воспользоваться. Он несколько раз попытался атаковать так надоевших ему украинских танкистов, но и в тумане ему не удалось добиться успеха. Тепловизоры помогли танкистам отбить атаку, при этом туман мешал скорее немцам. Они не видели, куда стрелять, и не имели поддержки артиллерии. Украинцы отступили еще на несколько километров, но принципиально это ничего не решало.
И все же Клейст нашел выход. Его разведка сумела найти дыры в неплотных боевых порядках украинской армии. Между сдерживающими его танкистами и мотострелковой бригадой, прикрывающей с севера Львов, войск почти не было. И одна из немецких боевых групп прошла на юг, не встречая сопротивления. Туман затруднял действия авиации, поэтому прорыв не был вовремя обнаружен. Клейст не растерялся и развернул туда сразу несколько дивизий. Теперь они несколькими колоннами шли на юго-восток, отрезая Львов, где уже закончилось подавление кровавого мятежа националистов. Против упорных танкистов он оставил лишь заслон. Мотострелки, державшие оборону в львовском выступе, вынуждены были отступать на юг. Немцы неминуемо выходили им в тыл.
Прошлый раз Клейст не сумел добиться больших успехов в приграничном сражении. Зато сейчас он смог сделать то, чего не удалось ни Гудериану, ни Готу, ни Гёпнеру. Он обрушил фронт союзников и вышел на оперативный простор.
Правда, на самом деле победу впору было праздновать не ему, а украинским танкистам. Задержав Клейста на четыре дня, они дали возможность командованию союзных армий ввести в бой резервы организованно, без суеты. Теперь для Клейста уже был организован «загончик» из резервных войск, откуда по возможности эвакуировали местное население. Клейст об этом еще не знал, его танки весело катили вперед. Их экипажи думали, что к славе, а союзное командование точно знало, что в котел.
Ничего этого я, оказавшийся в лесу с двумя бойцами, конечно, не знал.
Первый час окружения главной моей заботой было уйти подальше от поля, где произошла встреча с танками. И не переставал поминать добрым словом Истомина, доставшего мне карту местности. Благодаря ей я хоть мог ориентироваться. Нет, конечно, в коммуникаторе у меня была навигационная программа, без спутников она не показывала точного местоположения, но карта никуда не делась. Но, во-первых, детализация сельской местности, за исключением дорог, там оставляла желать лучшего, а во-вторых, не слишком удобно на бегу просматривать каргу на небольшом экране.
За час мы ушли на пару километров. Скажете немного? А вы попробуйте побегать по хорошему лесу с полным армейским снаряжением! Для меня вообще бег с полной выкладкой был в новинку. Все-таки служил я в ПВО, где к этому виду спорта относились не слишком внимательно. Наверное, вы не слишком удивитесь, если я скажу, что выдохся после такой пробежки капитально. На солдат тоже было больно смотреть. Правда, они не жаловались, жить им тоже хотелось.
— Только сразу много не пить! — предупредил я их. Теперь можно рассмотреть их повнимательнее. Два молодых парня, наверняка первогодки, которых мне для организации поста выделил сержант, командир отделения. Один из них русский, светловолосый, по всей видимости, деревенский. Второй, кавказец, но говорил без акцента.
Оба действительно оказались первогодками. Правда, они совершенно не соответствовали сложившимся стереотипам русского солдата и солдата-кавказца. Кабардинец Руслан Амальчиев призывался из подмосковного Королева. В институт он не поступил, не хватило одного балла, отец-инженер обозвал его разгильдяем и послал служить. Василий Антонов, наоборот, призывался с Кавказа, из Краснодарского края, из маленькой глухой деревеньки, в которой даже мобильник был в диковинку.
Теперь два восемнадцатилетних пацана смотрели на меня, тридцатилетнего дядьку-офицера, круглыми глазами и ждали, как я буду их спасать. Ну не объяснять же им, что я «пиджак», который еще неделю назад на гражданке мотался!
Собственно, это никакой роли не играет. Сейчас я все равно старший и по званию, и по возрасту, да и по жизненному опыту. И решать, что делать, чтобы парни остались живы, тоже предстоит мне. Вот он — груз ответственности!
Первым делом нужно выбрать вариант действий. Пока мне приходили в голову только два. Первый — двинуться на восток вслед за немцами. В то, что Клейст дойдет до Киева, я не верил ни на минуту. Ну, добился он тактического успеха, пройдет, ну будем к нему милосердны, километров сто-двести, а дальше упрется в очередную зарывшуюся в землю русскую или украинскую бригаду. Да и авиации наши к месту прорыва подбросят. Порыпается он ну максимум недельку, и все. Покатится обратно, покатится, как миленький. Значит, можно надеяться за несколько дней выйти к своим. Этот вариант мне откровенно не нравился. Причин было несколько. Во-первых, возле линии фронта слишком велик риск натолкнуться на немцев. Это против нашей техники они пасуют. А в перестрелке даже с отделением немцев у нашей троицы шансов мало. Опыт легко перевесит автоматическое оружие. Мы ведь по сравнению с ними полные салаги.
Второй вариант забраться в лесную гущу и затаиться. У него тоже были свои недостатки. Да, немцы далеко вглубь леса не полезут, остерегутся. И максимум через неделю их отсюда выбьют. Но, во-первых, все же визит немцев в лес полностью не исключен, а во-вторых, эту неделю надо чего-то есть. Перед выездом мы получили сухой паек на весь отряд из расчета трехдневных автономных действий. Никто, конечно, не предполагал, что нас не будет три дня, но Истомин, как опытный человек, решил подстраховаться. Такой сухпай можно было бы растянуть и на неделю, если бы не одно но. Наши порции уехали вместе с машинами. Тащить продукты на пост мы как-то не догадались.
Теперь весь наш продуктовый запас составляли две плитки шоколада и сдобная булка у меня (в армии почему-то всегда хочется сладкого) и пара сухарей у Амальчиева. На неделю не хватит.
В результате я решил выбрать нечто среднее. Остаемся на месте и перемещаемся по лесам, стараясь держаться подальше от крупных дорог. Глядишь, и продуктов найдем, а может, еще кого из окруженцев встретим.
Переночевали мы в глубоком лесном овраге. Дежурили по очереди, через каждые два часа менялись. Первый раз за всю войну мне удалось нормально выспаться. Разбудил меня негромкий гул авиационного двигателя.
— Уже минут пятнадцать гудит, — доложил дежуривший Амальчиев.
Заметив какое-то движение над деревьями, я поднял голову и увидел пролетающий самолет. Челюсть моя непроизвольно отвалилась. Над нами пролетал настоящий «Предатор». Американский беспилотный самолет тонны в три взлетного веса, разведчик, таскающий при необходимости пару ракет, по аэродинамике больше планер, чем обычный самолет, благодаря чему может держаться в воздухе до сорока часов. Весьма неплохая и даже красивая машина. Но откуда ей взяться в сорок первом году?
Первой моей мыслью было: а уж не дело ли рук янкесов весь этот фокус с переносом в сорок первый? Но подумав, я решил, что эта версия все-таки слишком фантастическая.
На самом деле все было гораздо проще. На перенесенной территории, помимо американских войск в Прибалтике, находилась еще и военная база США в Манасе. Если кто не в курсе, это Киргизия. Задачей базы было обслуживание американских и прочих натовских войск в Афганистане. В основном она являлась перевалочным пунктом военно-транспортной авиации. Однако, помимо транспортников, имелась там еще и система радиоэлектронной разведки «Эшелон» и группа беспилотников «Предатор». Как только начались «события», какая-то умная голова в Министерстве обороны, оказывается, есть там еще головы, думающие о деле, решила, что всего этого добра американцам будет многовато.
Базу аккуратно заблокировали, благо буквально под боком находится и российская база Кант, и предложили поделиться беспилотниками и «Эшелоном». «Эшелон» нужен был чисто для того, чтобы не прослушивались российские каналы связи, для слежения за чужими в сорок первом за глаза хватало и российской техники аналогичного назначения. А вот с беспилотниками ситуация сложилась куда более серьезная. К моменту переноса в российской армии их было очень немного: древние «Рейсы» и чуть более новые, но не слишком удачные и к тому же еще и немногочисленные «Пчелы». Более современные имелись в лучшем случае в виде опытных образцов.
Транспортная авиация наших интересовала мало, своих самолетов хватает, да и все равно лететь американцам было некуда. До Америки не дотянуть, а аэродромов, способных принять современные самолеты за пределами бывшего СССР, просто не было. Ну и авиационный керосин за его пределами тоже не водился.
Американцы подумали и вынужденно согласились. И вот теперь «Предаторы» вели разведку в интересах армий союзников.
Окончательно проснувшись, мы двинулись от оврага к ближайшей проселочной дороге. Нужно было каким-то образом запастись продуктами, а на дороге могла оказаться разбитая техника или убитые. На войне человеку свойственно заначивать съестное. Я не думаю, что немцы в этом плане исключение.
Но не успели мы пройти и половины расстояния, как вновь послышался шум беспилотника.
Вообще, если бы мне предложили дать этому дню название, я назвал бы его «авиашоу». Не успел улететь «Предатор», как над нами промелькнули несколько истребителей МиГ-29. Потом откуда-то издалека, с того направления, куда они пролетели, донесся гром разрывов. Кого-то бомбили.
Потом мы видели Су-25, пачками выпускающие ракеты. Потом отбомбились Су-24. Мы осторожно перемещались по лесу, а над ним постоянно пролетали наши самолеты. Судя по всему, за Клейста взялись всерьез. Раз в Белоруссии немца остановили, самое время заняться и этим поганцем.
Потом самолеты пошли вообще косяками. Штурмовики, истребители, вертолеты. Однажды я увидел пару машин, опознать которые сразу не смог. Длинные почти прямые крылья позволяли им идти довольно медленно, при этом они куда-то пикировали. Вот у обоих впереди выросли длинные языки пламени, заработали пушки. Самолеты почти зависли в воздухе. Видать, неслабая отдача! И только тут я понял, что же это за машины. Это МиГ-27! Истребитель-бомбардировщик на базе истребителя МиГ-23. Из не самого удачного истребителя сделали очень неплохой истребитель-бомбардировщик. За счет крыльев изменяемой стреловидности он мог бомбить и на малых скоростях и на больших вести воздушный бой. Только вроде нет их давно в армии. Может, с баз хранения каких взяли, если там еще возможно целые найти. На самом деле это были самолеты из Казахстана, но это я тоже узнал гораздо позднее.
Столько летящих боевых самолетов я не видел ни на одном МАКСе, а уж бомбящих — даже на учениях на Дальнем Востоке, в которых я участвовал в годы своей срочной службы.
Проселочная дорога оказалась совершенно пустынной. Наверное, немцы ею не пользовались. Правда, очень скоро страшная находка опровергла это предположение. Прямо возле проселка мы натолкнулись на тела расстрелянных. Они лежали прямо около дороги. Человек двадцать: дети, женщины, старики. Кому они мешали — непонятно. На евреев или цыган не походили совершенно. Наверное, немцы просто срывали злость за свои неудачи на первых попавшихся.
После неудачи с проселком мы двинулись по подлеску вдоль него к ближайшей шоссейке. Там нам повезло чуть больше. На перекрестке проселка и шоссе раньше располагался украинский блокпост. Оборудовать его как следует не успели, бетонных блоков не наблюдалось, но окопы и для пехоты, и для двух БТР были отрыты. И вчера на стоявшую здесь горсточку бойцов с двумя бронемашинами выкатился вал наступления Клейста. Я не знаю, сколько продержались эти мужики, но две сгоревшие «двойки» и одна «тройка» перед их окопами были. Немецких трупов не было видно. Наверное, убрали.
В окопах и разбитых бронетранспортерах мы насчитали двадцать наших во главе с лейтенантом. Почти в каждом окопе куча стреляных гильз, валялось и несколько стреляных тубусов от «мух». Оружия не осталось, наверное, забрали немцы. Вокруг было пустынно. Скорее всего, бомбежки отучили немцев ездить днем. Это дало нам возможность поподробнее осмотреть место боя. Даже повезло найти в одном из БТРов запас сухих пайков. Наверное, немцы его не нашли, хоть и перевернули там все вверх дном.
А в сторонке я заметил совершенно неожиданный объект. Он стоял у самых деревьев, поэтому я его заметил не сразу. Несомненно, это был танк. Несомненно, его моторное отделение пострадало от выстрела гранатомета. Но ни на один из немецких танков он не походил. Одна скошенная к корме крыша моторного отсека уже отличала его от всех немецких братьев, а маленькая одноместная башня с короткой пушкой вообще была нетипична для немцев. Внутри я обнаружил французские надписи на приборах.
— Сюда бы наших «демократических» историков загнать! Сколько галдели, что немцы, мол, не использовали французские танки. Брезговали, понимаешь!
Уходя, я вынул из «Макарова» обойму, передернул затвор и «выстрелил» в воздух, салютуя тем, кто отдал жизни за Родину.
— Спите спокойно, мужики! Ваша смерть не напрасна!
А потом уже в лесу мы впервые натолкнулись на немцев. Наверное, нас спас камуфляж. Антонов как раз присел переобуться, а мы с Амальчиевым, чтобы не отсвечивать, тоже присели в невысоком кустарнике. И тут на полянку вышли два немца. Я не знаю, откуда у меня появились такие инстинкты, или сыграло роль длительное ожидание опасности, но автомат как будто сам взлетел к плечу. Очередь. В нескольких метрах от нас лежали два свежих трупа.
Не знаю, можно ли в таком признаваться, но я в этот момент ничего не почувствовал. Ни раскаянья, ни тем более удовольствия, не маньяк же я в самом деле, наслаждаться убийством. Просто эти два человека были моими врагами, и они убили бы меня и двух пацанов, окажись я чуть менее расторопным. Не думал я в этот момент ни про автобус с девушками, ни про расстрелянных у дороги. Просто это был обычный, пусть и короткий бой, который я выиграл. И ничего, кроме резко накатившей усталости, реакции на мгновенный выброс в кровь адреналина.
Потом я занялся трупами. Ребят я решил этим неприятным делом не загружать и велел бдить, чтобы еще кто не заявился. Вот они, два эсэсовца, в черной форме, «белокурые бестии». Откуда они тут? Вроде у Клейста не было дивизий СС. Это у Манштейна на севере они должны быть. Впрочем, специально историей дивизий СС я не интересовался. Может, и у Клейста чего было. И форма тоже странная, черная. Кажется, СС носили на фронте камуфляж. Тоже не помню точно, когда их переодели.
У немцев я забрал документы, продукты: у них были хлеб, галеты, какие-то консервы и оружие. Амальчиев спросил меня, зачем мы забираем карабины. Никакого военного смысла в этом не было, «Калашниковы» наши вполне исправны, патронов хватает. Но я не хотел, чтобы в лесах Украины валялось бесхозное оружие. Мало ли какие бандеровцы на него наткнутся. Карабины мы утопили в разобранном виде в первом же попавшемся лесном озере. Причем постарались разбросать части подальше.
Маша и Макс сидели на небольшом холмике и смотрели на полуденное солнце. Сидели молча, впитывая тишину, ветер и небо. Жаркая осень выдалась в этом году… Очень жаркая. В любом смысле.
— Макс, расскажи мне, как он погиб?
— Я не помню, — соврал он. — Удар помню и все. Потом уже очнулся дома. В смысле, на Базе.
— Рустэм — молодец, — вздохнула Маша. — Он тебя тащил по лесу на плечах.
Макс кивнул. Они долго молчали, глядя в небо.
Вообще-то, Командир их поставил в дозор. Сидеть и смотреть на дорогу. Все прекрасно понимали, что все шло уже совершенно не так, как они планировали. И может быть, их уже ищут — не как партизан, не как «выживальщиков». Как бандитов и мародеров. Думать об этом никто не хотел.
Рустэм практически постоянно прикладывался к бутылке, Ольга не отставала от него, Иринка как была дурой, так и осталась — то дрыхла, то пьяно хихикала. Эта троица только и делала, что бухала, жрала и трахалась. В открытую и не стесняясь никого.
Поэтому Макс даже с удовольствием выполз из бункера в караул. Маша пошла с ним добровольно.
— Максим, смотри, та бабулька идет! — осторожно тронула за плечо девчонка.
Парень молча кивнул, глядя, как старуха поднимается к ним на холм.
— Доброго вам деньку, деточки, — сказала бабка, запыхавшись старушечьими легкими. И ахнула. — Ой, Максимушка! А кто тебе так рожу-то искурочил?
— В аварию попали, — буркнул Макс, отворачиваясь.
— Ой, да ты ж ранетый, тада поперхаю я обратно, гликось чо, толы-то старые не разбарабалася сразу, ой простите мя, внуки!
— Бабуш, что случилось-то? — остановила ее Маша.
— Дык Антип-от помер, я, чай, думала споможе-те закопать? — то ли просто сказала, то ли спросила старуха.
— Какой Антип? — не поняла Маша.
— Да дед наш помер. Паралезотый-то. Гли, одни старухи в дяревне. Могилку бы выкопать. Домовина-то есть, яму сын-от сделал у прошлом годе, калды в отпуск-от приезжал. Ноччу помер Антип. Мы уж и помыли яво, и приодели. Чай с боженькой в грязном-от не дело стоять. Мы б сами, дак силов-то нетути. Чо мы старухи, сами гикнемся вскорочи. Пособили бы, детушки! Я вам денюшку дам, Антип сберег копеечку…
Макс встал, охнув от боли в груди:
— Поможем, поможем, баб…
— Дуся, — подсказала Маша.
— Баба Дуся… Не надо денег. Лопаты есть?
— Акакак? Есть, есть… Подымте, туточки недалече, вона погост! Вона! — махнула она рукой в сторону ближайшего леска.
Макс осторожно похромал за бабушкой Евдокией.
Маша пошла за ним. Макс искоса посмотрел на нее:
— Ты бы осталась. Мало ли чего…
Она ничего не ответила. Просто сердито глянула на него.
Макс взял штыковую лопату во дворе бабушки Евдокии, после чего они пошли в сторону деревенского кладбища. Церкви рядом не было. Так — старая, серая покосившаяся часовенка. Дверь ее была снята с петель и валялась рядом. Макс; заглянул внутрь. Там, на коленях, стояла какая-то старуха со свечкой — пела чего-то и беспрестанно кланялась.
— Ироды каки-то в прошлом годе приезжали, покрасть хотели, да неча там. Лампадку тока и уперли, поганые, — пояснила бабушка Дуся. — Глашка отпеват Антипа-то. Вона здеся копай!
— А гроб-то где? — спросил Макс.
— Ак-ить в избе! Сейчас она дочитат, дак прыташшым! Девонька нам, поди, спомогнет, ли чо?
Макс в первый раз в жизни копал могилу. Он понятия не имел — как это делается? А спросить было стыдно. Поэтому, когда Маша и баба Дуся ушли, он подошел к соседним холмикам, из которых торчали замшелые, трухлявые кресты.
Разобрать, что было на алюминиевых табличках, было невозможно. Краска стерлась — дожди, морозы, время… И дети, которые забыли своих родителей.
Макс отмерил три шага в длину, два в ширину. И начал копать. Сначала дело пошло с трудом. Потом он догадался снять дерн для начала. Каждый удар лопатой отдавался болью в сломанном ребре. Черный слой перегноя сменился постепенно сухим, почти песчаным слоем земли. Время от времени он перекуривал и разглядывал могилы без оградок. Их было много. Только свежих не было — все были оплывшие. Но трава на всех была выщипана, небось бабки от нечего делать ухаживали. Или козы паслись.
Работа отвлекала от дурных мыслей. Макс даже стал получать удовольствие от махания лопатой. Когда закопался по пояс — решил, что хватит. Подтянулся на руках, морщась от боли. Потом сел на кучу земли, воткнул лопату в нее, закурил. Нос все еще дышал очень плохо. Дым пришлось пускать открытым ртом. Сквозь дырки на месте выбитых зубов.
Он уже почти до фильтра докурил, когда услышал какое-то пение.
Оглянулся. Увидел, как три старухи и Маша тащили на веревках гроб. Тот лежал на какой-то тележке.
«Гроб на колесиках», — мелькнула идиотская мысль в голове. Неделю назад Макс бы похихикал. Теперь же выплюнул сигарету и пошел навстречу.
Потом пристроился позади тележки и стал ее толкать.
Три старухи, впрягшиеся в веревки, пели какие-то молитвы. Колеса телеги нещадно скрипели, гроб колотился о доски… Маша почему-то плакала. Словно хоронила кого-то знакомого. Внезапно Макс вдруг понял, что это не какой-то неведомый ему дед Антип в гробу лежит. Там лежит Пашка.
И это он Пашку хоронит.
И не только Пашку. Еще и себя. И свою прошлую жизнь. Бестолковую и совершенно никому не нужную. И Ольгу хоронит. И Машу. И Рустэма. И даже Иришку. Всех.
Почему-то ему вдруг захотелось увидеть маму.
«Пока не поздно… Пока не поздно!» — мысль билась в мозгу, больно ударяя изнутри по черепной коробке.
Макс вдруг увидел сотни людей, похороненных когда-то на этом кладбище. Они рождались. Любили. Работали. Плакали. Веселились. Пели. Провожали. Умирали. Оставляли след после себя.
А что сделал он? Какой след он оставил в жизни?
Сбежал.
Когда он кидал лопатой землю, и земля со стуком падала на крышку гроба, и гроб покрывался ею как саваном, и саваном его накрыло решение.
— Я ухожу, Маш, — сказал он, когда они пошли за рыдающими старухами к домам деревни.
Она помолчала. Потом твердо ответила:
— Я с тобой.
Ночью, еще до четырех, мы выдвинулись на новые позиции, расставили посты по периметру и начали отрывать траншеи, окопчики для гранатометчиков и пулеметчиков (а нам батальон в усиление еще и АГСы выделил) и укрытия для бронетехники. Времени было мало, а объем работ — закачаешься. Вкалывали все.
Еще и шести утра не было, а спина у меня уже ныла так, что пришлось почти полчаса отлеживаться. Хорошо еще, почва здесь рыхлая, песчаная, да и сухо было последнее время. А то ведь вообще амбец был бы. Вот гадство! На мне воспитательная работа во взводе висит, а я тут молодым пример подаю — сачкую! Но делать было нечего: старость — не радость. Отлежался — и снова за лопату! Хотя мне и не довелось в бою побывать, но я крепко затвердил, что жизнь в бою от лопаты зависит подчас больше, чем от автомата. Так примерно я окружающим меня ребяткам и втолковывал:
— Чем глубже в землю зароемся и чем глубже коробочки закопаем, тем больше шансов, что в эту землю не мы ляжем, а фрицы. Так что копайте, братцы, копайте! Видите, дедушка ваш тоже копает, хотя и старенький, и лопатку едва держит, — и с этими словами я наглядно демонстрировал практическое применение формулы «копай глубже, кидай дальше».
— Наша задача — не просто фрицев пугануть, чтобы они из Эльблонга драпанули, а дать им такого дрозда, чтобы они тут легли. Нефиг было к нам лезть! — продолжал я, пользуясь произносимыми фразами как поводом для коротеньких передышек. — Я тут уже с их художествами познакомился. Едва сутки в Мамоново стояли, а успели и пограбить, и понасильничать, и пострелять кучу гражданского народа. За такое отвечать надо по полной! Вот мы с них и спросим, больше некому. Поэтому нам надо здесь так упереться, чтобы ни один гад из города не ушел. Целым, во всяком случае. По частям — можно.
Солнце уже давно висело над нашей головой, а мы едва успели отрыть какое-то убоищное подобие траншей в одну нитку. Капониры для бронетехники выглядели явно лучше, потому что у БМП были средства самоокапывания. Часть коробочек наш взвод поставил за железнодорожной и шоссейной насыпью, дооборудовав позиции и подсыпав земли, чтобы был удобный выезд на шоссе и на железку. Но больше мы уже ничего сделать не успевали. Еще сложнее пришлось правофланговому взводу, который должен был оседлать высоту 47,0 южнее поселка Верхний Грюнау (Grünau Höhe) — высотка была плоской, голой, и над окопами и маскировкой пришлось повозиться изрядно. Хорошо хоть, нам прислали отделение из инженерно-саперного взвода, которое малость подкрепило нашу жиденькую оборону минами.
Но вот подан кодовый сигнал по радио, продублированный двумя ракетами, взлетевшими над северо-восточной окраиной Эльблонга. В дело вступили артиллерия и минометы. Сначала фрицы пытались отвечать, но очень быстро стало ясно, что контрбатарейную стрельбу они проигрывают вчистую, позволяя нашим артиллеристам уточнить координаты целей и тем вернее накрыть их огнем. Однако снаряд есть снаряд, и даже если он пущен не снайперски точно, он все равно заряжен смертью. Фрицевские минометы прошлись и по нашим позициям. Хотя их быстро заставили замолчать, в дежурном расчете пулемета недалеко от окопчика управления роты близким разрывом мины был убит один боец и серьезно ранен другой. Мне же на этот раз досталось лишь несколько комочков сухой земли на каску. Но и эти немногочисленные разрывы заставили противно холодеть внутренности.
Потом артиллерийская стрельба закончилась, и в город пошла пехота при поддержке бронетехники. На нашем участке было относительно спокойно — ибо нам команды на штурм не было (как я и подозревал…). В бинокль можно было разглядеть какое-то шевеление между окраинными домами Грюнау, и чуть дальше и левее — у шоссейного путепровода над железнодорожными путями, но к нам пока никто не лез.
Потом ситуация стала меняться. Нет, нас все так же не тревожили, но в районе путепровода, за насыпями шоссейных дорог и у поселка Грюнау стали явно накапливаться немецкие зольдаты, притащившие с собой и кое-какую артиллерию, выглядевшую явно солиднее «дверных колотушек». После недолгих переговоров по радио Баскаков дал приказ на открытие огня. В первую очередь из пушек БМП были обстреляны артиллерийские упряжки, но и на пехоту тоже обрушился огонь пулеметов и АГС.
Фрицы были, разумеется, не в восторге и тут же начали отвечать. Из-за домов и из-за насыпи ударили замаскированные до поры пушки. По нам, кроме минометов, отработали две батареи — одна 10,5-сантиметровых гаубиц и одна батарея зениток, знаменитых «ахт-ахт». И вот тут нам сразу стало кисло. А под прикрытием огня с нами перебежками стала ловко сближаться фрицевская пехота.
«Штурмовые группы, млять!» — с этими парнями сталкиваться мне никак не улыбалось. Хотя наши пулеметчики всячески пытались подловить этих шустрых «белокурых бестий» в фельдграу, но «партизаны» есть «партизаны» — успехи у нас были более чем скромные.
При очередном взрыве по каске что-то ощутимо звякнуло, да так, что голова мотнулась в сторону. Этот взрыв щедро осыпал меня землей, и мне пришлось с трудом отплевываться от песка на зубах — вплоть до полного истощения слюны во рту — и аккуратно протирать запорошенные глаза. Когда я проморгался, фрицы оказались совсем близко, и я пристроил автомат на бруствер, стараясь успокоить разволновавшееся сердце и дыхалку, чтобы не все пули пускать в «молоко».
Несмотря на то, что траншея нашего взвода дружно огрызалась очередями автоматов, и пулеметов, несмотря на то, что с пригорка за нашим правым флангом частил АГС, накрывая поле перед нами кустиками разрывов, несмотря на несколько сработавших МОНок, фрицы упорно лезли вперед. Перед высотой 47,0 они напоролись на целое минное поле и вынуждены были откатиться, замысловато декорировав склоны высоты своими трупами. Но фрицев было много, очень много, они, несмотря на потери, все лезли и лезли, и от Эльблонга выдвигались все новые и новые группы. Хорошо, что наша артиллерия не сплоховала, и фрицевские пушки и минометы снова вынуждены были замолчать, спешно меняя позиции, чтобы их не разнесли вдребезги. Но слишком жидким было прикрытие всего из одной роты, чтобы запросто остановить напор фрицев на столь обширном участке.
Вдруг за моей спиной взревел движок БМП, и машина, выпустив клубы сизого дыма, выползла из ложбинки, где пряталась до поры, прямо по крутой насыпи на шоссе. Резво набирая скорость, «бээмпэшка» помчалась вперед, поливая позиции Вермахта на окраине городка из пушки и пулемета. Судя по номеру, это была машина управления взвода.
— «Дурак!» — других слов я для комвзвода не нашел. — Куда он смотрел! Они же сейчас нарвутся!
Но отчаянный экипаж пока не нарывался. То притормаживая, то резко бросаясь вперед, БМП продолжала долбить по немецким позициям, а разрывы снарядов вставали все время в стороне от хищного остроносого корпуса боевой машины.
На какое-то время я отвлекся от созерцания этого зрелища, потому что пули немецких «Маузеров» уже долбили в бруствер. Я успел сменить магазин и продолжал лупить скупыми очередями по настырно лезущим фрицам. Краем глаза я заметил, как задрался в небо ствол ПК неподалеку от меня, — первого номера отшвырнуло назад, а второй медленно сползал по стенке окопа, уткнувшись в сыпучую землю лицом. К пулемету бросился Тюрин, и ПК снова завел свой солидный перестук.
Снова бросив взгляд на поле, я увидел, что БМП круто развернулся, скребя гусеницами по асфальту, и соскочил с шоссе, резко клюнув носом, съезжая с крутой насыпи. Машина помчалась по полю, не сбавляя скорость и продолжая вести огонь. Но теперь в игру, помимо пушки и пулемета, включились еще и гусеницы. БМП шла прихотливым зигзагом метрах в ста перед линией нашей траншеи, то и дело наезжая на залегших фрицев и продолжая строчить из пулемета по тем, кто, не выдержав, пытался метнуться в сторону.
Однако здесь переменчивое военное счастье все же изменило дерзкому экипажу. Сразу несколько разрывов встало буквально впритирку с БМП, было видно, как от нее полетели в стороны какие-то обломки, и машину повело в сторону, закрутило, и она, наконец, встала посреди поля.
— Ну, все! Сейчас накроют… — пронеслось у меня в голове. Мне было видно, как из верхнего люка вывалился и перекатился по броне на землю человек в темном комбинезоне, а затем распахнулись двери десантного отделения и из них вывалился еще один. Я полоснул длинной, почти неприцельной очередью по тем немцам, которые были в моем секторе обстрела, чтобы помешать им отстреляться по ребятам. У покинутой машины встало еще несколько разрывов, заставив ребят ничком броситься на землю, и БМП густо задымила. Мехвод и стрелок перебежками стали сдвигаться к нашим позициям, но, не добежав шагов двадцати, мехвод (наверное, в комбинезон одет был именно он) споткнулся и завалился на бок. Стрелок кувырком переместился к нему и попытался тащить его волоком, что у него не слишком-то получалось.
— Прикрой! — заполошно заорал я, поворачивая голову к Тюрину, затем встал в рост, выпустил еще одну длинную очередь в сторону залегших немцев, присел, воткнул в автомат последний снаряженный магазин из подсумка и одним махом перевалил через бруствер, не успев даже удивиться собственной прыти.
По-пластунски, но с бешеной энергией перебирая руками и ногами, я двинулся к экипажу БМП. Подполз, короткая очередь по фрицам, и мы вдвоем со стрелком, стиснув зубы, поволокли мехвода к траншее. Остановка, передышка, еще одна короткая очередь по фрицам — на этот раз стрелок поддержал меня из «Стечкина» («не попадет, так хоть чуток пугнет», — подумал я) — и снова тащим тяжелое обмякшее тело мехвода к спасительным окопам.
И тут я почувствовал, что по спине как ломом звезданули!
— Мать его…! — завернул я, шипя сквозь зубы. Но… руки-ноги двигаются, боль жгучая, но не смертельная. Надо ползти, а там видно будет, насколько сильно меня угостили. Кривясь и кусая губы, я вскинул автомат и отсек еще пару патронов по некстати для себя приподнявшемуся немецкому зольдату. Попал — не попал, хрен его знает, ибо все плыло перед глазами (а у меня и так зрение не ахти), но несколько секунд на последний рывок я выиграл.
Когда три наших тушки — две заполошно дышащих, а одна глухо, едва слышно среди звуков боя стонущая — перевалились обратно в траншею, пулемет Тюрина продолжал выстукивать свою смертельную дробь. Спасибо ему, поскольку он качественно прижимал гансов к земле и редко кто из них мог спокойно выцеливать нас на поле.
«О-о-о!» — жгучая боль, после того, как схлынул азарт игры в прятки со смертью, и я осознал, насколько близко я был на этот раз от свидания с косой, вышибла из меня остатки воли и самообладания. Но ничего еще не кончилось. Я немного отстраненно фиксировал, как стрелок-башнер, даже не посмотрев, в каком состоянии его товарищ мехвод, подхватил со дна траншеи автомат одного из убитых пулеметчиков и пристроился неподалеку от Тюрина, сразу начав огрызаться короткими, но частыми очередями.
«Гранатой — огонь!» — заорал Тюрин. Значит, фрицы совсем рядом. Наши в окопе стали швырять гранаты, впереди загрохотало. Я сам, немного тормозя, потянулся к гранатному подсумку, но вдруг перед моими глазами мелькнула до боли знакомая по кинофильмам фрицевская граната с длинной деревянной ручкой, и мое тело среагировало само — каким-то невероятным вывертом крутанув автомат, я, как ракеткой, врезал прикладом по этой летящей ко мне гадине, готовой нашпиговать меня осколками. Боль в спине ожгла так, что я смог издать только сипение враз пересохшим горлом и рухнул на дно окопа. Бах! Бах! — рвануло что-то неподалеку от меня, и на спину мне малость сыпануло песочком. Видно, часть брошенных гранат все же влетела в траншею…
Сознание, впрочем, оставалось еще со мной, хотя я воспринимал все вокруг, как будто меня обложили ватой, сунули в густой туман, да еще и залили чем-то глаза… Грохот близких разрывов. То ли ручные гранаты, то ли фрицы напоролись на противопехотные мины… Затем где-то вдалеке, в стороне города, резко усилилась стрельба. Грохотали башенные пулеметы КПВТ, рычали автоматические пушки, долбили какие-то гораздо более солидные системы, и все это на фоне сплошного дробного перестука автоматов. Почти над самой головой гулко задолбил КПВТ. Я лежал, как-то отстраненно вслушиваясь в какофонию боя, которая то уплывала куда-то за пределы восприятия, то вновь накатывала на меня.
Некое подобие самоощущения вернулось ко мне, когда чьи-то руки стали меня переворачивать, и боль в спине прорезалась жгучей вспышкой. Я засипел сквозь прикушенные губы, но сознание упорно оставалось со мной, не давая мне провалиться в спасительное забытье.
— На живот его кладите! — рыкнул солидный бас у меня над головой. — Не видите, олухи царя небесного, у него вся спина в крови!
Крепкие руки неделикатно вцепились в меня и водрузили на носилки. Рывком я воспарил над траншеей, а затем, с толчками и раскачиванием, поплыл над землей. Повернутая набок голова позволяла мне созерцать редкие воронки, вытоптанную местами сочную зеленую траву, края траншей с кое-где валившимися автоматными гильзами, пару трупов в фельдграу, чьи-то ноги в берцах и камуфляжных штанах, выше колен разлохмаченных и пропитавшихся кровью, маузеровскую винтовку, которую еще сжимала оторванная кисть, немецкую каску с пулевыми пробоинами, немецкую же противогазную коробку, «банку» — круглый магазин от РПК, колеса стоящего неподалеку БТР, а скосив до предела глаза, я мог наблюдать размеренно топающие ноги одного из санитаров, доставлявших меня по назначению…
В медицинском взводе, когда принялись за мою обработку, выяснилось, что пуля из немецкого карабина, ударив вскользь по моему бронежилету, сковырнула и изуродовала пластину, что наградило меня поверхностной, но весьма обширной рваной раной на спине. Ну, что за невезуха! Швы мне наложили, и теперь несколько дней придется вылеживать — хорошо хоть, что не в госпитале в Калининграде, а рядом с ребятами, тут же, в занятом нами Эльблонге.
Этот бой дорого обошелся и нашему взводу, и всей нашей роте. Если бы не превосходство в вооружении, позволившее нам сильно проредить вал кинувшихся на прорыв фрицев, они втоптали бы нас в пыль. Однако, несмотря на убийственный огонь из автоматов, пулеметов, минометов и пушек, несмотря на минные поля перед позициями роты, группа фрицев последним броском все же ворвалась в траншею нашего взвода, и я выжил, наверное, только потому, что меня, залитого кровью, лежащего ничком, приняли за убитого. Выжил и раненый мехвод, которого мы вытаскивали, но ему досталось крепко — пуля в бедренной кости, касательное ранение грудной клетки — пуля застряла в ребре, и еще одна пуля вошла под правую ключицу. Мой комвзвода Тюрин получил две пули в легкое навылет, и было еще неизвестно, выкарабкается ли он после этого ранения. А вот башенный стрелок, вместе с которым мы волокли раненого мехвода, погиб. Ему досталась пуля из КПВТ, когда на него навалилась целая толпа фрицев. Так его и нашли — под этой кучей трупов в фельдграу, порванных очередью из крупняка.
«…Гарнизон Эльбинга получил немалые подкрепления. Отовсюду в город стекались учебные подразделения пехоты, артиллеристов, танкистов, отряды морской охраны, подразделения СС и фельджандармерии, и даже подкинули что-то из резервных соединений. Наши батареи, ввиду выявившейся бесперспективности стрельбы по ужасным новым самолетам русских, были поставлены на прямую наводку для борьбы с бронированными целями.
Напор русских с утра 27 июня был страшен. Они накрывали позиции нашей артиллерии с нескольких залпов, как будто в каждом чердачном окне торчал их корректировщик с рацией. Но сбившиеся с ног фельджандармы не смогли обнаружить ни одного. Вскоре северо-западные и северо-восточные окраины города превратились в арену уличных боев. Русские бронемашины с крупнокалиберными пулеметами давили огневые точки, пробивали щиты артиллерийских орудий, а их немногочисленная, но до зубов вооруженная автоматическим оружием пехота методично продвигалась вперед. Их ручные пусковые установки для ракет стали своего рода „карманной артиллерией“, которая могла бить из-за каждого угла, из-за каждого дерева, не оставляя защитникам города никаких шансов. Тем не менее наши парни держались крепко, стараясь метким огнем выбивать наступающих русских. К сожалению, те редко предоставляли такие шансы.
Наше орудие долго избегало артиллерийского огня русских — его оставили замаскированным в засаде на южной окраине города. Когда клещи русского наступления стали сжиматься, командование решило прорываться на юго-восток. Мы же должны были дать отпор русским, если те попытаются преградить путь нашим войскам.
Решение прорываться в этом направлении оказалось верным — у русских там было не так много сил, и им приходилось драться с нами не среди городских строений, а в поле. Наши солдаты вплотную приблизились к позициям противника, когда вдруг им навстречу выскочил легкий танк русских и с сумасшедшей скоростью устремился к городской окраине, непрерывно стреляя из пушки и пулемета. Был отдан приказ — пустить в дело нашу зенитку. Маскировочная сеть и ветки, укрывавшие ее, были отброшены, мы стали разворачивать орудие в сторону русского танка, как вдруг очередь автоматической пушки ударила по станине, сотрясая орудие, оглашая воздух визгом рикошетов и выбивая искры. К счастью, никого из расчета не задело, и Карл-Фридрих, наш заряжающий, уже закинул снаряд в казенник, а я закрутил колесики наводки, как один из солдат пехотного прикрытия заорал: „Камрады! У вас ствол пробит!“
Цум Тойфель! Что за невезение! Хотя при осмотре орудия выяснилось, что ствол цел, а пробит только накатник, мы все равно оказались не у дел. Однако и русский танк, доставивший нам эти неприятности, тоже поплатился — мы видели, как два уцелевших орудия из батареи 10,5-сантиметровых гаубиц, успевших сменить позицию, чтобы уйти из-под обстрела русских, все-таки накрыли этот танк одним из залпов.
Я видел, как наши парни пошли вперед, подобрались на дистанцию гранатного броска, а затем коротким рывком ворвались в русские окопы. Путь вперед был открыт!
Но тут поле перед нами и нитка шоссе, по которой уже стала выдвигаться артиллерия и несколько грузовиков, вспухли от снарядных разрывов, а справа и слева показались русские легкие танки и два ужасных даже на вид русских тяжелых танка. Проклятые русские дождались, пока мы выйдем за стены города, и бросили в бой свои резервы, охватив нас с трех сторон. Это была страшная бойня. Русская пехота не пошла в атаку, пока поле сражения и наши позиции вдоль городской окраины не были перепаханы артиллерией и минометами и не прочесаны крупнокалиберными пулеметами. Моя верная Erma огрызалась очередями, пока у меня не закончился магазин. Сменить его я не успел — в мой автомат ударило несколько пуль, вырывая его у меня из рук, а когда я снова мог шевелить онемевшими от удара пальцами, на меня уже смотрели два автоматных ствола, которые держали русские пехотинцы в камуфляжных куртках. На конце одного из стволов мелькнул огонек короткой очереди, меня с силой двинуло в правое плечо, развернуло и швырнуло на землю. Почему они меня не добили? — спрашивал я сам себя, когда все кончилось. Я не знаю точного ответа…»
Вот и настала пятница. Последний рабочий день на этой длинной неделе. Утро выдалось сырым и не по-летнему прохладным, остатки холодных воздушных масс 2010-го с боем сдавали последние позиции. Бегать по двору я не стал, ограничился зарядкой на свежем воздухе. Подбросив жену в школу и подъехав к администрации, я сам отвел сына в расположенный прямо за ней детский сад. К восьми я уже был в своем кабинете и примерял новое удобное кресло, подобранное и купленное завхозом за мое суточное отсутствие. Старое было не хуже, просто оно еще хранило последнее тепло своего прежнего хозяина, не давая мне почувствовать себя хозяином положения.
В половине девятого провел общую планерку, выдав всем новые вводные. В девять часов прямо у меня в кабинете представил Тамбаровскому поселковому совету его нового Главу. Просмотрев корреспонденцию и подписав кучу бумаг к 10, выбрался в район. Заехал в РОВД, на восстанавливаемый нами хлебозавод, забрал на обед жену из школы. Когда ехали домой, она меня ошеломила новостью:
— Виталь, ты к Торогиным на похороны пойдешь?
— Кто умер-то?
— И Эльза Петровна, и Виктор Иванович.
— Когда?
— В четверг еще, вечером.
— Почему раньше не сказала?
— Так я сама утром в школе узнала.
Я повернулся к водителю:
— Иван, ты знал?
— Тоже с утра.
— А почему мне не сказал? Сам или Ирина!
— Так опасаются все. Вы же, Виталий Александрович, на похороны во вторник не пошли и других не пустили, вот и не стали вас беспокоить немцами.
— Идиоты. Вези. В ДОСы вези, вынос же скоро.
Похоже, что мои метания по похоронам предшественника истолковали как нежелание немца хоронить, так ведь я же отпустил на похороны почитай всех его друзей, подруг и родственников! Да, вот и ударила меня моя же палка вторым концом.
Подъехав к пятому ДОСу, я отпустил водителя на краткий обед, а сам с женой поднялся на второй этаж. В уютной «двушке» на втором этаже пахло ладаном, дверь была не закрыта. В коридорчике меня встретил Владимир Петрович Шафер — брат покойной и мой, через дорогу, сосед. Его взрослые сыновья Алексей и Костя тоже были здесь. Я обнял их одного за другим, спросил, не нужна ли помощь. Они почти все сорганизовали сами, бортовой «ЗИЛ» и автобус жилкомхоза (где Алексей был главным инженером, а отец его механиком) уже ждали внизу, Совет ветеранов помог в остальном. Его председателя, старшего прапорщика в отставке Андрея Сергеевича Чемаева, я встретил в зале, ставшем сегодня покойницкой. Постояв у гробов, мы вышли на площадку. Андрей Сергеевич закурил, я не курил, но сегодня попросил сигарету, надо было хоть немного успокоиться.
Виктор Иванович Торогин был подполковником ВВС в отставке. Потому Совет ветеранов и помогал с похоронами. По новому календарю ему было всего 6 дней отроду. Его отец успел увидеть сына и в первый же день Войны ушел на фронт. Немцев он ненавидел потом всю жизнь. А сын привел в дом volksdeutsche… Эльза Петровна была из высланных к нам в том сорок первом поволжских немцев. Она любила мужа, но всю жизнь плакала Девятого мая, горько плакала… Единственный сын их Владимир жил в Калининграде, шесть дней назад он, кадровый старший лейтенант запаса, был мобилизован и погиб на второй день под Мамоново. Невестка же с сыном попали в четверг под налет люфтваффе. Сбитый «мессер», падая, протаранил их квартиру… Эльза Петровна приняла новости стоически: не проронив ни слезинки, она пошла на кухню, написала записку о гибели невестки и внука и приняла десять таблеток снотворного. Виктор Иванович, вернувшись из военкомата, нашел жену уже мертвой. Торогин вызвал «Скорую», позвонил шурину, но сердце не выдержало, и «Скорая» отвезла в морг уже двоих.
Стали подходить соседи, отставные военные, немногочисленные родственники. Мы один за другим вынесли на руках на улицу два гроба. Поставив их на стулья у подъезда, дали проститься соседям. В два часа подняли их на руки и понесли до дороги. Там подняли домовины в кузов «ЗИЛа» и медленно пошли за ним на кладбище.
Иван подъехал уже к погосту. Отправив с ним жену, я остался до конца похорон. Мелкий дождь возобновился, и надгробные речи и ружейный салют шли уже под плач природы. После родственников и сослуживцев короткое слово сказал и я, бояться за должность перед лицом смерти мне было противно.
— Покойных я знаю давно: пятнадцать лет как они вернулись из Калининграда — последнего места службы Виктора Ивановича. Меня всегда восхищала эта семья. Горести и радости они переносили вместе, как единое целое. Их взаимное уважение и поддержка служили образцом семейных отношений. Они, дети военного лихолетья, всей своей жизнью показали нам ценность нашего единства, общность нас как единого целого. И сегодня, когда нам выпала участь и честь снова встать за наш народ, не допустить тех горестей и бедствий, через которые пришлось пройти нашим родителям и дедам, мы должны учиться на жизненном примере супругов Торогиных. Мы единый народ, прошедший через общие испытания, вместе построившие великую страну, вместе пережившие ее ошибки. Сегодня мы — люди двадцать первого века, надежда и пример для человечества, мы не должны повторять вчерашних ошибок, мы должны жить, уважая и поддерживая друг друга, так, как прожили всю свою жизнь Виктор Иванович и Эльза Петровна Торогины. Пусть земля им будет пухом!
Опустив гробы на рушниках и бросив по горсти земли в могилу, мы, меняясь, под ружейные залпы засыпали ее лопатами. Поставив над лютеранкой и коммунистом два православных креста, мы поехали на поминки. Пройдя первым столом, к четырем часам я вернулся на работу.
Остаток рабочего дня прошел в целом буднично. Разбор документов, подписание распоряжений, прием подчиненных… В пять пришли из районного отдела образования — утвердить план на первую неделю каникул. В целом план неплохой, но просмотр младшими школьниками и детсадовцами роммовского фильма «Обыкновенный фашизм» едва не взорвал меня. Заставь дураков Богу молиться… Что будет говорить лучший наш учитель начальных классов Лидия Кляйн своим первоклашкам? Что будет после этого с Машей Шафер в детском саду?.. Из предложенных мероприятий я фильм исключил, но назначил на воскресенье, на двенадцать дня, его просмотр в ДК. Чиновников администраций обязал прийти с семьями. Нам нужно было самим взглянуть в глаза тому ужасу, который был остановлен нашими дедами и который волей рока снова идет на нас. А заглянув, объяснить себе и своим детям, как остановить нацизм, не пустить это зло в этот мир и в свою душу.
Боже! Как трудно сидеть здесь в тылу и выпалывать зубы дракона, в то время когда желторотые пацаны там снова взрывают себя под танками! Может, в понедельник еще раз напрячь военкомат? Даже если не доверят стрелять, то ведь против этих гадов пригодятся и военюристы! Чу, дезертир! Твой окоп здесь! Как там сказал Президент: «Героизм и самопожертвование сегодня состоят в неуклонном исполнении каждым из нас своих прямых обязанностей. На благо страны. На благо мира во всем мире».
В этот день я не стал задерживаться на работе. Иван подвез мою супругу до администрации. Забрав сына из сада, мы, втроем, держась за руки, по расцветающему карагачиными крылатками парку дошли до дома. После ужина я долго говорил с мамой, о войне, о моем деде, об отце, о любви… Много, много о чем говорил с самым родным моим человеком. Сын, наигравшись, тоже пришел к нам. Пристроившись у меня на коленях, он слушал наш разговор и тихо заснул. Я перенес его в кроватку и, глядя на него, долго думал, какой же мир я передам ему. Мир, в котором мы снова разбазарим плоды трудов поколений и Великой Победы, или мир, где мы не позволим никому навязывать нам свои правила?
Перенос за прошедшие шесть дней кровью провел границу между Мы и Они. Весь мир за советскими границами отличен от Нас. Мы люди XXI века, и у нас своя история, свое право! Право нашего времени! Где-то здесь лежит решение нашей коллизии! Где-то здесь… Похоже, с этой мыслью придется ложиться спать.
Ветер, чертов ветер… Дистанцию я измерил лазерным дальномером, настройки прицела вывел через баллистический калькулятор в смартфоне (ввел угол возвышения, дистанцию, а программа выдала ответ), но ветер… Здесь я его измерил, а что там дальше, в половине километра, на стене ущелья?
Первые два выстрела ушли «в молоко», но третий выбил заметный фонтанчик в четырех метрах слева от душмана.
Хрякс! Вражина засек меня, и его пуля разбила камень совсем рядом с моим укрытием. А вот хрен тебе. Тебе нужно болт передернуть, а у меня полуавтомат. И магазин на двадцать патронов. И поправку на ветер я уже знаю.
Бах! Бах! Бах! После второго выстрела я вижу в оптику, как брызгают мозги душмана, но по инерции стреляю еще раз. Повезло! С пятисот метров с пятого выстрела поразить цель… Да здравствует техника двадцать первого века. Причем в голову, но это уже чистая «везуха».
— Макс!
— Все за…сь. — Брат притаился за капотом грузовика, но его «калаш» сейчас малополезен. Даже с оптикой из семьдесят четвертого стрелять на полкилометра — лотерея, да и пулемет из «калаша» тоже не получится.
Смотрю вокруг, но целей больше нет, а через пару минут по колонне приходит команда «отбой».
Вот и сомневайся в том, что Бог есть. Без каравана хрен бы мы куда доехали, так как дороги сорок первого года располагались не там, где их показывали атлас и гугло-карты. Не говоря уже о том, что душманы бы нас сожрали не поперхнувшись. А так банду засекли, и вместо нападения на конвой получилось нападение на банду. Нельзя сказать, что душманов разделали «всухую». У нас оказалось несколько раненых и даже убитый — эрзац-снайпер, которого я подстрелил, оказался неприятным сюрпризом, он открыл огонь, когда вражескую засаду уже раздолбали гранатометами и расслабились. Первым выстрелом эта сволочь сняла нашего «штатного» снайпера с СВД и заставила гранатометчиков залечь. А кроме меня ни у кого точного оружия не оказалось почему-то.
Что было после боя, запомнилось смутно. Самые яркие моменты — жена, вылезшая из-под джипа с автоматом в одной руке и плачущей Майей в другой, и Макс, хлопающий по спине и поздравляющий с «боевым крещением». Действительно, ощущения совсем другие, чем от расстрела даишников. Вроде бы и там и тут убивал ради безопасности семьи, но сейчас как-то более честно… Может, потому, что в меня тоже стреляли? Или же убив однажды, убить во второй раз намного легче? Наверное, я никогда не узнаю ответа — излишнее самокопание чревато психическими заболеваниями, а мне есть ради чего жить.
День как день. Ночь, если быть точным. Сижу у открытой дверцы и настороженно вглядываюсь в темноту через свой ПНВ. Еще пару секунд. Есть, крайний покинул борт, движки пошли на разгон, взлетаем. Осторожно сдвигаю кронштейн пулемета на место, закрываю дверь. Блин, а ведь замерз. Вроде и летняя ночь, а прохладно. Так, глядишь, и мой друг «радик» проснется. Хотя и говорят, что во время войны люди не болеют, но пока не очень в это верится.
Так, еще примерно минут двадцать до следующей точки есть, можно покемарить. А то вчера за день только полчаса и прихватил. Нет, ну бардак все же и у наших, и белорусов — состояние перманентное. Если же несколько разных структур взаимодействуют — вообще неустранимое. Весь день вчера вопросы с ремонтом «тридцать третьей» решал. Вот и воюем вместе, и государство союзное, а ведомства все равно друг друга не признают. Хотя, что о белорусах говорить, если даже наши авиаторы на нас как на чужих смотрят. Вот и все взаимодействие, блин.
Ага, прикемарил чуть. Кажется, только на ящиках пристроился и чехлом укрылся, а уже пора глаза открывать. Чего-то мне не по себе. Неужели какая-то заподлянка впереди? Всего делов и осталось — подобрать группу Серого, через фронт перелететь и все. Хм, пойду гляну, что там у летчиков творится. Ну, нихренаськи! Сразу из всего долбанули. Эх, не зря у меня выпуклая часть спины чего-то ощущала, вот тебе и происшествие, ага. Блин, а чего это мы снижаемся, вроде же «тридцатый» должен был бойцов подбирать?
Тьфу, черт, я ж от СПУ отключился!
— …дверь, как слышишь? Группа эвакуируется под огневым воздействием, приготовиться к ведению огня.
— Командир, борту. Принял.
— Борт, командиру. Чего тогда, твою мать, молчал? Спишь, борт!
— Командир, борту. Виноват, СПУ отключил.
— Твою мать, стреляй же!
Не, под огнем как-то некомфортно, хотя бы и неприцельным. Дал пару очередей по огонькам, мелькающим с моего борта где-то внизу, а тут и вертолет завис невысоко над землей. Едва успел в сторону отскочить и пулемет убрать, как в дверь заскочили двое. Один — точно Серый, а второго я даже и не узнал, вместо лица маска из грязи, крови и прилипших листьев. Они втащили поданного с земли раненого, тоже всего измазанного до полной неузнаваемости, отволокли его в темпе в сторону и положили на оставленный мною чехол. Из-под повязок на пол капали темные капли. В нос, казалось бы, навечно забитый ароматами керосина, АМГ и кордита, ударил тяжелый знакомый запах. Кровь…
Одновременно в кабину заскочили еще двое. И все? В группе было восемь. А где же еще трое? Видимо, поймав мой вопрошающий взгляд, Серый махнул рукой, характерно чиркнув по горлу большим пальцем. Ну, ни… фига же себе. Такие потери, как помню, наши спецназовцы даже в Афгане редко несли.
Впрочем, это я опять отвлекся. Хорошо, что ПК у меня под рукой. Сразу, едва освобождается дверной проем, на полном автомате разворачиваю его в боевое положение и даю длинную, как любил писать один популярный в свое время фантаст «на расплав ствола», очередь в невидимых в темноте гансов. Впрочем, судя по тому, что в обшивку пули уже не бьют, их «тридцатый» тоже неплохо угостил. Ну, ничего, и моя очередь лишней не будет, глядишь, одного, а то и парочку фрицев положу. Негуманно радоваться чужой смерти? Так я их к нам не звал. Как говорится, кто к нам с чем, тот того и огребет.
Вертолет стремительно набирает высоту, а я перебираюсь к бойцам, возящимся с раненым другом. Кстати, замечаю, что повязки на всех, только один Серый не задет ни разу. Везунчик, что и говорить. Только вот как же он троих потерял? Пока помогаю обновить повязки, успеваю достать из тайничка заветную фляжку и даю глотнуть мужикам для бодрости. Осторожно перематываем бинты, стараясь не сильно будоражить беднягу. Получается не очень, все же опыта у нас не хватает. Раненый теряет сознание. Ладно, хоть кровь удалось остановить. Я не врач, но, похоже, его здорово задело осколками, кажется, гранатными. Черт, повязки, новенькие, чистенькие, стремительно пропитываются кровью. Бегу к летчикам, прошу прибавить, иначе можем не довезти.
Возвращаюсь, делаем еще по глоточку, и тут Серого прорывает. Он начинает, матерясь от души, рассказывать, что произошло. Если убрать междометия и нецензурщину, получается примерно следующее — они имели задачей выйти на важный штаб противника. Сбросили их вчера ночью, днем, отлеживаясь в лесу, они отследили направление интенсивного потока легковушек и мотоциклов. Как стемнело, рванули в ту сторону. Не задалось с самого начала, наткнулись на пост фельджандармов, которых пришлось тихо убрать. После этого Серый вышел на связь и доложил о проколе. Вместо «бати» на связи был какой-то важный чин из совместного штаба группировки, он и приказал продолжать выполнение задачи. Продолжить-то они продолжили, дальше двинулись. Как оказалось — прямо в пасть волка. Пропажу поста немцы засекли и на их тропу сели. С собаками, с броневиком. Даже и не фельджандармерия, а хорошо подготовленная пехота. Как бы не ягдкоманда какая-нибудь эсэсовская, многие, как Серый успел заметить, в камуфляжных рубахах были. Да и пистолетов-пулеметов у них много оказалось, не сравнить с обычными частями.
В общем, прижали группу плотно, пришлось отстреливаться. А у немцев еще и минометы оказались, пятидесятимиллиметровые. Вроде игрушки, а под прикрытием пехотного огня поближе перенесли, за холмиком установили и начали минами засыпать. Двоих сразу насмерть, Барса с Чебурашкой ранили. Ну, Барс и остался их прикрывать. Пока он там отбивался, они оторвались и вертолеты вызвали. Вот так. А штабная крыса больше на связи и не появлялась.
Да, не завидую тому подполу, если его Серый найдет. А он найдет, из-под земли достанет, он, насколько я успел его узнать, он такой отмороженный и есть. По-моему — типичный спецназовец, они все немного подвинутые с точки зрения нормального человека. Хотя, если в обычной обстановке — люди как люди, и друзья отличные, лучше не бывает. Но вот специфика профессии…
Фронт проскочили без приключений, на площадке уже ждал санитарный вертолет, и мы аккуратно перегрузили в него раненого Чебурашку, чье настоящее имя я так и не узнал. Мы занялись обслуживанием и ремонтом техники, а группу Серого забрал другой вертолет и увез на МПД. Кстати, нам приказали оставаться здесь и готовиться. Судя по всему, наступление началось, раз нас назад уже не оттягивают.
Н-да, вот это интересно. Привезли нам систему минирования вертолетную, спецы понаехали и полдня ее монтировали. Оказывается, ночных вертолетов не хватает, да и самолеты преимущественно днем работают, ну а немцы наловчились ночами небольшие группы автомобилей и подкреплений перемещать. Вот один наш вертолет и дооборудуют, чтобы вечерком вместе с несколькими десятками других засыпать эти дороги с воздуха, наглухо отрезав фронт от притока подкреплений. Я подумал, и мы переоборудовали «тридцатку». Пока пусть помотается на минирование, тем более что к ночи отремонтированный «тридцать третий» обещают.
Проснулся под вечер от грохота. Ни фига себе. Артподготовочка пошла, точно. А с чего это вечером… Понял. Все же у нас с ПНВ немного (хе-хе) лучше, чем у фрицев, наверное, решили, что ночью будет проще наступать. Так, пора и самому технику готовить. Интересно, что для нас придумали? Понятно, опять в тылу шебаршить будем. Только кроме высадки групп еще и НАРами поработать придется. Теперь вообще непонятно, кто такое выдумал. Значит, высаживаем группу и по ее наводке долбаем цели. Хм, что, не хватает боевых машин, что ли? Хотя… если учесть, что большинство «крокодилов» — дневные, Ка-50 дай бог эскадрилья на весь фронт наберется, то, может, и целесообразным посчитали наши «мишки» ночью с новыми ракетами применять. Все же и летчики, и техника для ночных действий предназначены. Ладно, полетаем, посмотрим.
Так, а что это нам привезли такое, новенькое. Наконец-то вживую увидел С-13 «Тулумбас». Да, такая дура, что мало не покажется. И даже управляемый вариант привезли, гляди-ка. Будем, значит, на подсветку бить.
— Давай, ребята, напрягись. Вешаем!..
— Запуск.
— Есть запуск.
Пошли, родимые.
Проснулся по звонку будильника на мобильном — он своим «Прощанием славянки» и мертвого поднимет. Еле оторвал голову от подушки — вчера допоздна засиделся на работе — за время пребывания на пенсии довольно значительно изменилось законодательство, да и законы военного времени, переданные из Департамента интернет-почтой, тоже необходимо знать. Хорошо стало с сохранением тайны — за границей Интернета нет, так что перехватить информацию некому.
Быстренько перекусив и сунув в наплечную сумку тормозок, с вечера приготовленный женой, выскочил за дверь, торопясь на маршрутку. Можно было бы взять машину зятя — его все же призвали — «сто двенадцатую» «Ладу», да до стоянки идти далеко и с бензином проблемы. Пока ждал «Богдана», возле остановки тормознул свой «Ниссан» сват — он работает на нефтеперерабатывающем и имеет возможность заправиться — и подкинул меня до Пересыпского моста. Оттуда можно и трамваем от кольца прямо до работы доехать. Сват раньше был ярым ревнителем независимости Украины, из-за чего мы частенько спорили, правда, скорее теоретическим ревнителем — ни в митингах, ни в демонстрациях не участвовал, разрываясь между работой, домом и дачным участком. Теперь же, после начала войны, резко изменил свои воззрения и всю дорогу меня активно агитировал за объединение с Россией и Белоруссией, а еще лучше — восстановление Союза.
— Если весь остальной мир живет в сорок первом, а мы — в две тысячи десятом, то представляешь, что можно стать сильнейшей державой планеты и диктовать свою волю всем, а не ждать, что пиндосы решат, а наши возьмут под козырек и побегут выполнять. Только вместе надо быть, вместе. Экономику восстанавливать, возобновлять кооперацию!
— Думаю, что к этому дело и идет, правда, у нас этот вопрос продавить тяжелее будет — слишком на Западе страны националисты сильны.
— Так по ним Гитлер как раз в первые дни вместе с недобитыми бандеровцами и прошелся! Думаю, что народ хоть немного понял, что им фашисты несут.
— Ладно, поживем — увидим. Как у тебя на работе?
— Работы — море. Еле успеваем перерабатывать нефть. Слава богу, хоть в основном солярку и низкооктановый бензин гоним — все для армии. Девяносто второго и девяносто пятого выпускаем совсем немного. Вот и мост. Пока, удачи тебе!
— Удачи! — и я побежал к трамвайной остановке.
В трамвае, как и везде, шел оживленный разговор о войне. Выдвигались самые невероятные версии развития событий: кто-то доказывал, что через неделю наши будут в Берлине, кто-то скептически хмыкал, но все сходились в одном — без России мы, может быть, и выстоим, но с огромным трудом и кровью. Поэтому надо объединяться.
На работе, занимаясь служебной писаниной, продолжали внимательно следить за новостями, впрочем, как и все в стране. В информационных выпусках стало меньше проскальзывать панических ноток, появились сообщения об успешных совместных действиях украинских и российских частей. На большей части линии фронта продвижение немцев приостановлено, кое-где они вынуждены отступать. Приводились цифры потерь фашистов, своими размерами вызывающие некоторое недоверие, но, учитывая подавляющее техническое превосходство, вполне могущие быть реальными. Демонстрировались кадры из нескольких освобожденных небольших городов — развалины, пожарища, трупы детей и женщин… Показывали и пленных немцев — пока их немного, но наиболее умные уже ощутили силу и мощь нашего оружия и решили, что лучше жить в плену, чем попасть под залп «Градов» или гусеницы непробиваемых полевой артиллерией танков.
Было объявлено, что четыре президента (четвертым был казахский) провели двухчасовое видеосовещание, посвященное отражению нападения, взаимопомощи и «другим жизненно важным вопросам, представляющим интерес для всех участников совещания».
С огромным интересом было выслушано объявление, что Рузвельт и Черчилль прилетят в Москву для консультаций. Черчилль — понятно — Великобритания воюет с Германией и совместные действия приблизят победу. Но Америка пока еще ни с кем не воюет…
— Эх, договорились бы об объединении, — девчата тоже стали разбираться в политике. — Иначе Черчилль с Рузвельтом начнут обхаживать всех президентов и обязательно соблазнят кого-то. Вон грузинский галстукоед раньше спал и видел, как под крылышко Штатов перейти. Да и в Баку тоже не все в порядке…
— А зачем они нужны? Допустим, Азербайджан — нефть, но у России и своей хватает, плюс казахская. Другие республики Средней Азии или присоединятся, или скатятся в феодализм без поддержки из-за границы.
Разошлись так, что пришлось рявкнуть:
— У вас все документы на завтрашнюю отправку готовы?! Пусть сначала хотя бы эта четверка определится и объединится, а то вы уже всю планету поделить собираетесь.
— Сергей Викторович, а когда война закончится?
— Я что, господь бог? Немцев побьем — это факт, а когда — не от меня зависит.
После моего ответа разговор перешел на обыденные темы: кого из знакомых и родственников призвали, что известно о родне, оказавшейся в зоне военных действий, возникающих бытовых тяготах, ограниченном выборе в магазинах…
— Да, девочки, не скоро придется снова лакомиться импортными продуктами — пока немцев побьем, новые договора на поставку заключат, привезут… А многое из того, к чему уже привыкли, еще и не выпускается — та же аудио- и видеотехника, мобильники.
— А одежда? Моды, что за границей, — чудовищные! Я вчера по Интернету посмотрела немного, как представила, что такое сейчас носят — даже поплохело.
Война войной, а женщины все равно остаются женщинами, и переделать их невозможно. Да и нужно ли?..
Прилетели в Москву выгрузились.
Е-мое! Сколько народу… А самолетов-то! В голове сразу же появились варианты, кого и что заминировать первым, а что и так надкусать.
Сводный отряд, не дав даже размять ноги после долгого перелета почти через всю страну, тут же погнали на погрузку в Ан-12.
Пока шли на площадку, огляделись: аэродром, не знаю точно какой, но вроде бы Шереметьево, был набит под завязку всевозможными самолетами — от старых «Анов», до каких-то разрисованных и явно гражданских «Боингов» — и почти перед каждым из них стояли шеренги солдат — или высадка, или посадка. Сновали заправщики, и тягачи выводили самолеты на полосы, каждые две минуты садился или взлетал какой-нибудь «борт». Разговаривать было невозможно — шум турбин, матюки через громкоговорители.
Потом наступила моя очередь подниматься по рампе в отсек. Снова металл под подошвами. Снова створки закрывают солнечный свет, и снова крылатый грузовик неторопливо катится по рулежным дорожкам на взлетную полосу. Его движки словно жаждут взреветь на полную мощность и оторваться от земли в свою стихию.
Всего два часа в небе, и вот мы уже садимся где-то в Белоруссии.
Чувствовалась война — вокруг аэродрома и прямо на стоянках техники — ЗРК, расчеты «золушек». В небе барражируют истребители. Вредны остовы разбитых транспортников, свежие заплаты в бетонном покрытии взлетной полосы, и речь — вроде бы понятная, но с пятого на десятое. Белоруссия.
Все еще идут тяжелые бои. Обстановка уже стабилизировалась, но все равно — тяжелая. Задача сводного отряда войск специального назначения — действуя в интересах так же сводной, армейской группировки, работать по профилю — разведка в ближнем и дальнем тылу противника, налеты, засады и прочее.
— Товарищи бойцы, надеюсь, все отдохнули? — Вопрос ротного скорее риторический. — Командирам разведгрупп — к пятнадцати ноль-ноль прибыть на совещание в штаб.
Нам отвели ангар. Раньше здесь стояли «вертушки» белорусов. Потом в него попал снаряд — крыша пробита, стены немногим отличаются от решета. Один вертолет — «восьмерка» — теперь в виде металлолома громоздится поодаль.
Но есть и кое-что интереснее битого металла — над базой проносятся, заходя на посадку, пара «Блэк Хоков», судя по всему — «медэваки»! Ого, похоже, тут воюет второй фронт!
Они лихо сели на площадках, и к ним устремились санитарные машины и технические службы. Если «санитарки» были нашими, то вот «технички» — это «хамви». Сразу же закипела работа. Видно было, что люди делают свое дело, несмотря на любую обстановку вокруг.
А затем пришли и наши отцы-командиры. И привезли с собой много чего.
Снаряжаясь, я еще раз повернул голову в сторону севших вертолетов американцев. Но их там уже не было — улетели.
Надо отдать должное янкесам: несмотря на сошедший с ума мир, они не растерялись — в считаные часы вывезли своих граждан, организовали круговую оборону и смогли три дня отбиваться почти в полном окружении.
Разбитая прямым попаданием крупнокалиберного снаряда диспетчерская вышка, остовы сгоревших самолетов, битые, обугленные «страйкеры» и «хамви». Результат предательства бывших «союзников», а по сути — «дворняжек», перебежавших на сторону Вермахта.
Но все же они не растерялись и смогли удержать инициативу в своих руках, используя преимущество в вооружении и оснащении. Все три ночи немцы теряли с трудом захваченные днем позиции — они были слепыми и глухими в отличие от янки с их БПЛА, разведкой, связью и приборами ночного видения.
Американцы даже тут играли по своим правилам. Пусть и ночью.
— Боец, — меня вывел из полудремы голос дядьки. — Подъем! На инструктаж. Не отлетай, Шура!
Яркое солнце светило прямо в лицо, а настойчивый стук в дверь напоминал о неудержимой фрау Марте. Я встал и, не найдя тапочек, босиком пошел открывать дверь.
— Вставайте, Петр Алексеевич, уже десять утра. — Нелюбин выглядел отлично выспавшимся, несмотря на то что лично привез меня к особняку в пять часов утра.
В холле я встретил Штайна.
— Оскар, — обратился я к нему вполголоса. — А почему ты ввязался в это?
— У меня нашлась прапрапрабабушка еврейка, и Шелленберг знал об этом, — он усмехнулся. — Во всяком случае, если все получится, никто не будет тыкать мне прапрапрабабушкой.
К нам подошел Анатолий Иванович:
— Господа, на втором этаже для вас подготовлено оборудование, пройдите, пожалуйста, вас ждут.
В комнате, на двух сдвинутых вместе столах были разложены металлические и карболитовые коробки.
— Здравствуйте! — навстречу нам шел улыбающийся человек. — Давайте приступим.
Он продолжал улыбаться, но я явственно услышал: «Опять чайника прислали».
Ящики оказались электрическими вычисляющими устройствами, считающими намного быстрее человека. Хозяин этих железных мозгов милостиво избавил нас от теории и просто начал показывать, как можно их использовать. Через четыре часа я мог запустить программу и настроить систему связи, но объяснить, как это работает, я не смог бы даже под пытками. У Штайна все получалось гораздо лучше, ведь вчера половину ночи он занимался с этой аппаратурой.
После обеда Нелюбин представил нам еще одного представительного седого мужчину: — Усольцев Николай Николаевич, с завтрашнего утра вы будете работать с ним.
Он поздоровался с нами и, оглядев с ног до головы, вышел.
Оставшееся до ужина время мы продолжали осваивать технику будущего.
Вечером Нелюбин зашел в мою комнату с компьютером, который они называют мобильным. Он включил его и начал настраивать, дождавшись, когда на экране появится изображение, он передал устройство мне. На экране я увидел премьер-министра, он заговорил:
— Микрофиши, полученные от вас, расшифрованы, это полное досье на всю верхушку Третьего рейха, в той истории эти материалы были уничтожены и не фигурировали на Нюрнбергском процессе.
Наше условие для господина Гейдриха — выступление в качестве свидетеля в процессе над нацизмом, сделка с правосудием и участие в программе по защите свидетелей.
В ином качестве все переговоры исключены. Сегодня ночью вы с группой обеспечения возвращаетесь в Калининград и организуете промежуточную базу для связи с Боргсдорфом. Кодовый сигнал о начале контактов передан и получен отзыв.
Удачи вам! Ни пуха, ни пера!
— Спасибо вам, господин премьер-министр, и к черту!
Я передал компьютер Нелюбину.
Стадион в Кобрине располагается в Парке культуры и отдыха. Правда, правильнее будет сказать — располагался. То, что предстало перед нашими глазами, стадионом было назвать сложно. Это, конечно, не походило на стадион в чилийской столице — не тот размер, нет «чаши», — но все же…
Путь до стадиона был достаточно долгим, несмотря на сравнительно небольшое, по питерским меркам, расстояние. Колонна шла медленно, водитель «уазика» и все остальные вслед за ним старались объезжать воронки и трупы немецких солдат, то там, то тут лежавшие на улицах белорусского городка. Вот навстречу проследовала колонна немцев, человек тридцать, наверное, — простых бедолаг из Вермахта, судя по их прикиду. Кто-то — здоровый, кто-то — кое-как перевязанный, но, независимо от состояния здоровья, у них было нечто общее — глаза затравленных волков. Колонну сопровождали два бородатых бойца — в банданах. А, ну да… 17-я бригада… Наверное, гансам понравилось. Интересно, когда их здесь оставляли, те, кто оставлял, понимали, что остающиеся — смертники? Понимали, наверное, — ни машин, ни мотоциклов — ничего не видно. Въезжаем в парк. Картина маслом — у въезда противник успел соорудить дзот. Видимо, надеялись, что это им очень поможет. Интересно, чем в него угодили? Наверное, «Шмелем» каким-нибудь или другой «шайтан-трубой»? По-любому — хватило. Закрывать амбразуру телом явно не пришлось. Рядом с тем, что было дзотом, — двое бойцов, опять же в банданах, осматривают тела немцев, еще трое — с интересом изучают железяку, в прежней ипостаси бывшую, очевидно, чем-то вроде пулемета. Рядом с телами немцев — кучка из бумаг, часов, какой-то мелочи. Что скажешь? Кавказ есть Кавказ, война есть война. Через пару сотен метров нас останавливают — по дороге дальше пока нельзя, мины. Ожидание долго не продлилось — только успели перекурить, высыпав из автобусов, перекинуться несколькими словами с белорусскими мотострелками — появился танк. Где они его откопали? Т-62, да еще и с тралом! Вот дают белорусы… Немцы, наверное, офигели от такого старья… Тьфу ты, какое старье — для них это вундервафля натуральная. Танк пошел по дороге, все залегли: береженого бог бережет, как говорила монашка, натягивая на свечку второй презерватив. Несколько взрывов под тралом — и путь свободен. Грузимся, едем. А вот и стадион…
Стадион в Кобрине — обычный для небольшого российского украинского или белорусского города объект, из тех, которые называют «наследием советской эпохи». Трибуна с подтрибунным помещением, футбольное поле — газон на момент переноса был еще зеленым, беговые дорожки, сектор для прыжков, — словом, то, что любому советскому человеку было знакомо еще с детства. Но сейчас… Верх забора — обычного металлического забора с сеткой — был опутан колючей проволокой. На мачте освещения устроена пулеметная вышка, между фонарями — тело пулеметчика, чем-то зацепился, висит, зараза, вниз головой. Другое пулеметное гнездо — под крышей того, что здесь считается «центральным сектором». Желтые, красные, синие сиденья с трибун выломаны и в беспорядке разбросаны по полю. Когда-то светло-бежевое административное здание усыпано выщербинами от пуль, из оконных проемов второго этажа валит дым. На поле — тела. Тела самые разные: взрослые, детские, мужские, женские… в форме, в штатском… Прямо посередине — две «буханки» с красными крестами и ГАЗ-66. Несколько десятков солдат — белорусских, казахских, российских — заносят на носилках под трибуны тех, кто выжил. Останавливаемся. Выходим из машин и автобусов. К нам тут же подбегает майор, судя по всему — из Казахстана.
— Начмед бригады майор Турсынбаев. Товарищи офицеры, нам немедленно нужны ваши автобусы и машина. Раненых срочно нужно доставить в госпиталь, дорога каждая минута. Эти сволочи их даже не поили, к реке, гады, не выпускали!
Губы майора дрожат. Старый и Байжанов дают команду — и два взвода киргизской роты и отделение студентов бросаются вслед за доктором. Да, сейчас они нужнее медикам. С нами остается человек двадцать студентов и киргизский взвод во главе с ротным. Интересно, кто здесь вообще сейчас рулит?
Тем, кто рулит, оказался Романенко. Его «КШМ» стояла чуть подальше, в парке. Дорогу нам показал лейтенант Сережа, который, по-моему, с трудом сдерживал рвотные позывы — результат того, что он увидел, пройдя несколько десятков метров по футбольному полю.
Ситуация выглядела следующим образом: особисты 11-й механизированной успели допросить часть охранников импровизированного концлагеря и выяснить, что «отличилась» 907-я рота фельджандармерии из жандармского батальона ГА «Центр». Всего в роте, полностью сосредоточившей свои усилия на «работе» с населением Кобрина и попавшими в плен белорусскими солдатами, на момент начала войны было сто семьдесят шесть человек — семь офицеров, сто четырнадцать унтеров и пятьдесят пять рядовых. В плен к нам попало около шести десятков фрицев, в том числе командир роты. Остальные — либо погибли, либо разбежались. Разбежавшихся сейчас ловят в парке и по всей ранее оккупированной части города.
— Кто отловом-то занимается? — поинтересовался я у Димы, когда мы с ним и Андреем отошли в сторонку — покурить.
— Чеченцы из 17-й в основном, сами вызвались.
— Во, блин. А как они жандармов от нежандармов-то отличат? По бляхам? — поинтересовался Андрей.
— Какие, мать их так, бляхи! Они их побросали все. Бляхи-то побросали, а шевроны отодрать — не додумались. Вон, Сережа, гений мой компьютерный, в инете нашел, что у жандармов на левом рукаве, над локтем, шеврон с орлом и свастикой. Так что не уйдут, уроды.
— Да ну? Их живыми-то доведут?
— Обещали. Ну, по крайней мере, часть. Слушайте, моих вообще посылать нельзя было — точно никого бы не довели. Злость у людей появилась — не передать, одно дело — в книгах читать, а своими глазами… У меня десятка три человек из батальона — местные. Несколько — своих здесь нашли, живыми. А несколько… Отпустил я их, сами понимаете… Трое суток — каждому. Похороны устраивать людям надо… В общем, нельзя было моих посылать, больше шансов, что чеченцы живыми доведут.
— Понятно дело, что тут скажешь. Сейчас медицина с ранеными закончит — и мы приступим. Слушай, Дим, просьба есть. Экспертов у нас с собой, сам понимаешь, нет, медиков — тоже. Можешь организовать кого-нибудь из местных или чтоб еще откуда прислали?
— Ребята, дорогие мои, да где я вам их найду? Мне тут закончить и туда, — махнул он рукой в сторону запада, — двигать надо. Добивать этих подонков здесь, чтоб из логова не выковыривать. Нет, давайте уж сами.
— Слушай, ну хоть медика какого оставь! Где мы сейчас других здесь найдем?
— Ладно, одного дам, кого — начмед скажет, а больше ничем не могу. Я своих с оцепления и с зачистки сейчас снимать буду, с минуты на минуту команду жду — под Брест двигать будем, там немцам знатный котел устроили, так что давайте — берите все в свои руки.
— Где жандармы-то сейчас?
— Далеко уводить не стали — на первый этаж в трибуну загнали, там спортзал есть, раком вдоль стен расставили — так и стоят.
— Лады! Ну, бывай, Дима, успехов!
— И вам счастливо, мужики, — как раз в этот момент из «КШМ» вылетел боец с криком «товарищ полковник, командующий на связи!».
Романенко бросил окурок на землю, не забыв растереть его каблуком, и, крикнув на ходу «До встречи после победы», скрылся в чреве «КШМ», а мы отправились на поиски начмеда.
Начмед дал нам доктора. Ну как — доктора? Пиджака, только из Минского меда. На тебе боже, что нам негоже. Его тоже понять можно — не отдавать же реального спеца заезжим варягам для их формалистики, ну а нам сойдет — лишь бы в протокол записать специалиста. Озадачив Старого поиском экспертов через белорусский Комитет, организовав из студентов группу по приемке свежепоступающих жандармов — парочку, на наше удивление, уже привела группа джигитов, и организовав из киргизских солдат кольцо оцепления вокруг стадиона, мы, дожидаясь, пока врачи закончат с ранеными, отправились, взяв нашего лингвиста, посмотреть на немцев. Пока — только посмотреть.
Немцы — человек около пятидесяти — стояли, уперевшись в стены руками и широко расставив ноги, вдоль трех из четырех стен спортзала. На полу лежало еще около десятка, их как раз осматривал уже знакомый нам казахский майор медслужбы, бубня себе под нос что-то явно нецензурное. По-моему, он скорее с удовольствием бы их пристрелил, но — клятва Гиппократа, куда денешься. Закончив осмотр, он подошел к нам:
— Пятеро — тяжелые, я их забираю. Остальные — симулянты, сейчас их перевяжут, и они в вашем распоряжении.
— Много раненых было?
— Около трехсот человек. В основном — с пулевыми, говорят, что когда наши на штурм пошли утром, охрана без предупреждения огонь с вышек открыла, прямо по спящим. Еще человек двести — больные, люди по пять суток без воды были. Мы сейчас всех эвакуировали, кого — в райбольницу, кого — в поликлиники, кого — в госпитали. Черт, во время боя столько народу не теряем. Сам бы сейчас этих подонков, — кивнул он в сторону стоящих в прибалтийской позе «раковичуса» жандармов, — кончил, и рука бы не дрогнула.
— Не переживайте, доктор, они свое получат. Погибших сколько?
— Точных данных по погибшим пока нет, на поле — около полутора сотен, но до сегодняшнего дня, говорят, людей забирали — и не возвращали, десятками уводили. Сюда заведут с поля — и все, больше их никто не видел. Что, как, куда — никто не знает.
— Разберемся.
— Все, ребята, я пошел. — Доктор дождался, пока заберут тяжелораненых жандармов и двинул дальше, по своим медицинским делам. Навстречу ему, с вытаращенными глазами, залетел Старый.
— Там, там в парке… Где эти мрази?! — он на ходу передернул затвор АКСУ.
Мы успели его остановить.
Оказалось, что Старый, вместе с тремя своими бойцами, решил поучаствовать в прочесывании парка. Направившись к реке по дорожке, они отошли от стадиона метров на пятьсот, когда один из студентов заметил свежую колею, сворачивавшую в глубь парка. Старый решил, что этот след нужно проверить, и группа, рассредоточившись, стала медленно пробираться вдоль оставленных автомашинами следов. Через несколько минут ходьбы местность пошла вниз, закончившись глубоким оврагом. На дне оврага лежали тела расстрелянных — они даже не были засыпаны землей. Часть покойников была в одежде, часть — полностью раздета, причем раздетыми были в основном молодые мужчины. Сколько людей нашло там свою смерть — Саня сказать не мог, оставив двух бойцов, он бегом направился к нам. Стало понятным, почему никто не мог сказать, что случилось с людьми, которых жандармы уводили в подтрибунное помещение — их увозили в такое место, которое, с одной стороны, было расположено недалеко от «лагеря», а с другой — густая растительность парка и низина скрывали звуки выстрелов. Часть людей со стадиона пришлось направить к оврагу — местность следовало оцепить, чтобы не нарушить картину событий. Тем временем в нескольких комнатах административного крыла здания стадиона нам с горем пополам оборудовали рабочие места. Андрей вместе с медиком отправился писать протоколы осмотра трупов, опера занялись осмотром изъятого у немцев оружия — к счастью, его догадались сложить отдельно, и это произошло случайно — но так или иначе, у нас оказалась большая часть карабинов и пистолетов, которыми были вооружены жандармы. Номера оружия с истинно немецкой тщательностью были занесены в зольдбухи, и это должно было нам помочь в выявлении тех, кто лично убивал людей в овраге.
Я, взяв нашего переводчика — того самого лингвиста, который помогал нам еще в Ганцевичах, — начал беседовать с командиром жандармской роты, обер-лейтенантом Гансом Зейбертом. Немец, по-моему, не видел в том, что сделали его подчиненные, ничего предосудительного — как же, они выполняли приказ. Первая мысль — построить беседу в форме вопрос-ответ — быстро отпала, проще было записывать рассказ немца в виде свободного изложения. Вместе со мной остался и Саня — он уже успел немного успокоиться, прийти в себя и сам предложил свою помощь в ведении протокола, а точнее — в записи рассказа немца. И вот что у нас получилось.
«Я родился в городе Потсдам в 1913 году, в семье отставного военного. После окончания гимназии в 1931 году поступил в Берлинский университет, который окончил в 1936-м. Во время учебы в университете вступил в НСДАП. По окончании университета поступил на службу в криминальную полицию города Дрезден, где и работал до начала войны. В сентябре 1939 года был призван в Вермахт, в фельджандармерию. После прохождения курсов подготовки в чине обер-фенриха участвовал в операции в Бельгии, где был ранен. По излечении получил звание лейтенанта и был направлен во Францию, в качестве командира отряда жандармерии при штабе танковой дивизии. Во Франции наш отряд занимался в основном борьбой с уголовными преступлениями среди военнослужащих Вермахта, а также поиском английских летчиков. Зимой 1941 года получил повышение за успехи в службе и был назначен на должность командира 907-й роты фельджандармерии. Рота в тот период времени располагалась в Польше, в городе Лодзь. После того как я прибыл в роту, наше подразделение участвовало в охране гетто Лодзи, проведении фильтрации еврейских элементов, иногда — в казнях лиц, осужденных военно-полевым судом. В июне 1941 года моя рота в составе батальона фельджандармерии была придана ГА „Центр“. Непосредственно перед началом войны с Россией нас ознакомили с приказом фюрера о характере войны с СССР, из которого следовало, что нормы и обычаи войны, которым мы следовали раньше, отныне не применяются. Из списка наших задач была исключена борьба с теми преступлениями среди военнослужащих Вермахта, которые совершены в отношении местного населения, такие преступления отныне считались дисциплинарным проступком и попадали под юрисдикцию непосредственных начальников военнослужащих, которые эти проступки совершали. Насколько мне известно, задачей корпуса, к которому была прикреплена наша рота, было окружение Минска с юга. Начало боевых действий большинство солдат роты встретили с энтузиазмом, сомнений в быстрой победе ни у кого не было. Непосредственно в боевых действиях рота участия не принимала, находилась во втором эшелоне. Вечером двадцать третьего июня нас перебросили в Кобрин. Начиная с этого дня мы занимались прочесыванием кварталов юго-западной части города, которая находилась под контролем Вермахта. К этому моменту времени нам уже стало известно из „солдатской почты“ о больших потерях Вермахта и начавшемся отчаянном сопротивлении войск, которые мы продолжали еще считать большевистскими. В ходе прочесывания многие солдаты обнаружили неизвестные им вещи и предметы быта, которые по своему техническому уровню намного превосходили то, что может быть изготовлено в Германии. Несколько раз мы подвергались обстрелу со стороны солдат противника, по каким-то причинам оказавшихся в нашем тылу. Моих подчиненных крайне удивило то, что все эти солдаты были вооружены автоматическим оружием. Захватить живыми удалось всего нескольких из них, как правило — раненых, остальные предпочитали сражаться до конца. 24 июня в лагерь, который мы своими силами оборудовали на стадионе, доставили нескольких пограничников, иных военных и сотрудников полиции, задержанных в Бресте. То, что их повезли к нам, а не в тыл, объяснялось просто: русская авиация парализовала движение поездов и автомобильного транспорта в Польше. Еврейского населения в Кобрине мы обнаружили сравнительно мало, все евреи немедленно после выявления подлежали, в соответствии с приказом, безусловному уничтожению. Для производства экзекуции каждый взвод роты ежедневно по очереди выделял по отделению, на усмотрение командира взвода. Местом экзекуции выбрали овраг, расположенный в парке, точнее, этот овраг выбрал я лично. Распоряжение о проведении акций отдавал я, лиц, подлежащих ликвидации, указывал я, мой заместитель или командир 1-го взвода роты в наше отсутствие. Экзекуцию проводили днем, так как в дневное время на линии соприкосновения войск была обычно большая стрельба, и это позволяло нам не беспокоить находившихся в лагере лиц звуками выстрелов во время проведения расстрелов. Лиц, представляющих интерес, мы подвергали допросам. Часть из них рассказывала нам все абсолютно добровольно, часть — не желала отвечать на вопросы. К тем, кто отвечать отказывался, применялись меры принуждения. К двадцать пятому июня мне стало окончательно понятно, что произошло событие, чем-то похожее на описанное в книге английского писателя Герберта Уэллса. Вечером того же дня аналогичную информацию я официально получил от командования. Мне было отдано распоряжение прекратить экзекуции до особого распоряжения, при проведении допросов особое внимание обращать на тех, кто имеет техническую информацию, обладает познаниями в русских средствах связи. К этому моменту времени мы успели провести акции в отношении 210 человек, не считая тех, кто был нейтрализован непосредственно в городе взводами, которые проводили прочесывание. Уточняю, что в число нейтрализованных в городе входили как военные, так и гражданские лица. О количестве таковых лиц командиры взводов каждый вечер предоставляли мне рапорта, эти рапорта были изъяты у меня вместе с полевой сумкой. Сколько лиц всего было нейтрализовано в городе солдатами моей роты, я в настоящее время сказать не могу, эти цифры не представляли для меня интереса, и я не обращал на них внимания. Хочу заметить, что нейтрализация проводилась по приказу вышестоящего командования, в связи с тем, что Кобрин находился в прифронтовой зоне, а возможность эвакуации местных жителей отсутствовала. Недостаток личного состава, привлеченного к непосредственной охране лагеря, не позволил мне организовать снабжение заключенных водой и продуктами питания. Сами мы, начиная с двадцать пятого июня, питались в основном тем, что реквизировали в городе. На нас большое впечатление произвело количество и разнообразие продуктов питания, которые мы находили в магазинах и квартирах частных лиц. Грабежом я это не считаю, в соответствии с приказами такой порядок снабжения войск был предусмотрен для Восточного фронта. Начиная с 26 июня заключенные стали умирать от жажды. Тех, кто был допрошен и признан специалистом, мы стали поить и давать им небольшое количество еды, остальным приходилось ждать своей очереди. К этому моменту времени потери в моей роте составили около 50 человек убитыми и ранеными. Служба погребения не работала, поэтому тела павших мы отдавали для размещения в холодильных камерах какого-то завода. Раненые направлялись в полевой госпиталь. Несмотря на мои просьбы о выделении подкрепления, нам не прислали ни одного человека, по-видимому, из-за нарушения коммуникаций в Польше, в просьбе о выделении для прочесывания солдат из пехотных подразделений также было отказано по причине больших потерь на фронте. Исходя из соображений гуманности, я, в нарушение приказа, утром 26 июня распорядился отобрать в лагере тех, кто по причине обезвоживания должен был скоро умереть, и провести в отношении них дополнительную экзекуцию. Это осуществил 1-й взвод моей роты. Хочу добавить, что ранее часть лиц, в отношении которых проводилась экзекуция, добровольно выражали согласие войти в состав германской армии и даже участвовать в проведении акций. В нескольких случаях по инициативе унтер-офицеров, командовавших отделениями, такая возможность им была предоставлена, однако после участия в акции таких добровольцев также ликвидировали. Во время проведения акций производилась фотосъемка несколькими моими подчиненными, по собственной инициативе, находящимися в их собственности фотоаппаратами. Я таким действиям не препятствовал, поскольку это не запрещено военными законами Германии. Где находятся в настоящее время фотоаппараты этих солдат, мне неизвестно. Утром 26 июня началось наступление противника, наш лагерь атакам не подвергался, однако у нас отобрали весь автотранспорт и мотоциклы для эвакуации вышестоящих штабов. Днем 26-го стало известно, что мы оказались в окружении, связь с вышестоящим командованием была утрачена. Кроме нашей роты, в Кобрине остались разрозненные части численностью до двух батальонов. Последним приказом, который я получил, был приказ об удержании лагеря, в случае невозможности удержания — о ликвидации всех заключенных, в первоочередном порядке тех, кто ранее был нами отобран как технический специалист. После начала наступления противника ранним утром 27 июня мною лично, с участием моего заместителя лейтенанта Рудольфа Липински и двух унтер-офицеров, кого именно — я не помню, были ликвидированы все отобранные техники, в количестве тридцати двух человек. Ликвидация произведена путем расстрела из личного оружия — пистолетов „Вальтер-ПП“ у меня и Липински, автоматов МР-38 у унтер-офицеров. Номер моего пистолета указан в моих воинских документах, также имеется ведомость стрелкового вооружения роты с росписями о закреплении оружия. Также, по моему приказу, был открыт пулеметный огонь по заключенным, располагавшимся на футбольном поле. Огонь вела дежурная смена, кто именно — я сказать затрудняюсь. Однако полностью выполнить свою задачу пулеметчики не успели, так как их ликвидировали снайперы противника. После этого я добровольно сдался в плен группе солдат противника, которые обошлись со мной чрезвычайно грубо, по-варварски, нанеся мне ряд телесных повреждений. Липински, который доводил мой приказ до пулеметных расчетов, сдался чуть позже, на моих глазах и был в моем присутствии убит холодным оружием бородатыми солдатами противника, которым он, по-видимому, высказал свое возмущение их внешним видом и тем, как они с ним обращались. Возможно, впрочем, что к убийству Липински, владевшего русским языком, подстрекал кто-то из уцелевших заключенных. По просьбе заключенных солдатами с красно-зелеными нарукавными нашивками были у меня на глазах расстреляны двое солдат из состава пулеметных расчетов, выполнивших мой приказ, который в свою очередь, хочу вновь это подчеркнуть, был получен от вышестоящего командования. Считаю, что такие действия, совершенные явно без приказа и суда, являются грубым нарушением конвенций о военнопленных. Липински был убит крайне жестоко — его поставили на колени и перерезали ему горло, в то время как я и мои подчиненные производили экзекуции исключительно гуманно — выстрелами в затылок, причем части тех, кто подлежал ликвидации, по их просьбам завязывали глаза имевшимися у них предметами одежды. Отвечая на уточняющие вопросы, дополняю, что люди без одежды, трупы которых находятся в овраге, — это военнослужащие противника, обмундирование которых впоследствии могло понадобиться германской армии. Солдатам, не задействованным в окончательном решении вопроса с заключенными, мною был отдан приказ спасаться по способности, так как я не хотел лишних жертв. Я считаю, что ничего противозаконного я не совершил — все мои действия производились в точном соответствии с приказами вышестоящего командования и фюрера, своих подчиненных также виновными ни в чем не считаю, они руководствовались моими инструкциями. Прошу командование русской армии найти и привлечь к строгой ответственности своих подчиненных, осуществивших бессудную казнь моего заместителя лейтенанта Липински и других нижних чинов из состава 907-й роты фельджандармерии».
После того как Саня распечатал протокол, «лингвист» прочитал его Зейберту, Зейберт расписался шариковой ручкой — по-видимому, у него уже был опыт ее использования, и, щелкнув каблуками, попытался отдать нам честь. Тут ботаник-лингвист меня очень сильно удивил — он с размаху дал немцу в ухо. Немец, выругавшись, что-то затараторил, но Старый оборвал его, обложив трехэтажным матом — было заметно, что с этими выражениями обер-лейтенант уже знаком, так как он немедленно заткнулся. Саня вызвал находившихся снаружи бойцов и приказал увести немца в другое помещение — там мы решили держать тех, кого уже допросили. Дальнейшая работа с жандармами протекала быстрее — после того как общая картина стала известна со слов Зейберта, всех последующих немцев мы спрашивали только о тех убийствах и грабежах, в которых каждый из них лично участвовал. Остальные члены нашей команды работали «в поле» — писали протоколы. Их нужно было написать много, слишком много. Ночью прервались — выпили по двести грамм водки. Ни в одном глазу. Ни у кого. Работать на стадионе ребята продолжили и ночью — кто-то из студентов-технарей починил фонари освещения, сменив лампы и заменив куски проводки, ближе к вечеру появились, наконец, эксперты из Минска, которых через комитет вытребовал Саня. К исходу ночи мы просто валились с ног. А утром… Утром нас ждал сюрприз — приехала пресса во главе с каким-то дустом из пресс-службы Минобороны РФ. Кроме прессы, в составе представительной делегации была пара членов Общественной палаты, кто-то — из комиссии по помилованию, пара человек, представившихся военными экспертами — статьи одного из них, бородатого мужика по имени Павел, фамилия Фельгауэр или что-то в этом роде, мне раньше приходилось читать. Приехавшие немедленно потребовали, чтобы им предоставили возможность пообщаться с Зейбертом и его подчиненными наедине.
На командном пункте 6-го мехкорпуса было людно, но разговоров слышно не было. Собственно, если бы люди, находящиеся в этом добротном, в три наката, с многочисленными смотровыми амбразурами, блиндаже, одетые в камуфляж и полевую форму РККА, и попробовали беседовать, у них бы это получилось не слишком хорошо. Всего в километре, на правом берегу реки Бебжа, бесновался ураган артподготовки, а воздух над командным пунктом рвали сотни тяжелых снарядов корпусной артиллерии. Собственно, в данную минуту делать людям со звездами в петлицах и на погонах было практически нечего. Всю адскую работу по подготовке наступления они проделали всего за одни сутки. Они понимали, что это, по сути, экспромт и что по-настоящему такой удар нужно бы готовить минимум месяц, но они знали, что сделали все, что в человеческих силах, и даже немного больше. Так что сейчас Хацкилевич просто приник к резиновым наглазникам стереотрубы и смотрел, как там, впереди, умирали немцы — и это было правильно, потому что никто их сюда не звал.
Прошедшие шесть дней оказались для генерал-майора самыми насыщенными днями в его жизни. Да, сейчас трудно даже представить, что война началась всего шесть дней назад, и началась со страшных разочарований. Первые два дня он точно не забудет до конца своей жизни, сколько бы ему ни было отмерено. Потому что нельзя забыть эту горечь от полного собственного бессилия, когда фашистские летчики буквально ходили по головам, а его корпус нес потери, еще не успев сделать ни одного выстрела. А потом — встреча с «потомками», сама по себе абсолютно невероятная, и события понеслись, ускоряясь как катящийся под гору булыжник. Уже к концу первого дня «новой эры» генерал понял, что его способность удивляться просто атрофировалась. Все эти истребители размером с тяжелый бомбардировщик и способные летать втрое быстрей самых скоростных самолетов его времени штурмовики, несущие больше бомб, чем хваленые американские «летающие крепости», реактивные снаряды, которые, как живые, гоняются за техникой врага в небе и на земле, гигантские винтокрылые аппараты, которые могут садиться и взлетать вертикально, доставляя на любую поляну тяжелые бронированные машины, карты на плоских экранах, масштаб которых можно изменять одним движением руки, — все это сначала поражало, но потом, видимо, в мозгу сработал какой-то предохранитель, и все эти чудеса стали восприниматься просто как данность.
Беспилотный разведчик? Можно на экране посмотреть, как выглядят сверху позиции противника? Отлично, сейчас гляну… Машина, способная при помощи радиолучей видеть в воздухе летящие снаряды, вычислять их траектории и точки, откуда они были выпущены? Очень полезная вещь. Лучше всего разместить их здесь и вот здесь. Артустановки, которые за двадцать секунд могут выпустить сорок 122-миллиметровых снарядов на расстояние в двадцать километров? Дивизион, восемнадцать установок? То есть один залп равен двадцати полкам обычных гаубиц? Да, это козырь. Нужно подумать, когда его выкладывать…
После того как двадцать пятого июня ударом с двух сторон, от Белостока и Слонима, были освобождены Зельва и Волковыск, войска «потомков» и части 10-й армии соединил коридор, который с каждым днем становился все шире и устойчивей. По этому коридору немедленно пошли машины с так нужными войскам РККА горючим и боеприпасами: по счастью, оказалось, что основные калибры сороковых годов сохранились и в XXI веке. На складах нашлись даже снаряды к 76-мм пушкам, хотя в армии «потомков» этот калибр практически не использовался. Но всего важней было то, что радикально изменилась обстановка в воздухе: самолеты с крестами на крыльях были буквально сметены с неба, и теперь уже российские летчики вели безжалостную охоту «на все, что шевелится» и снабжали командование самыми свежими разведданными. Именно это позволило относительно спокойно произвести перегруппировку и подготовить переход в наступление.
Собственно, оно началось еще вчера, с чисто демонстрационного удара из района Хороща в направлении на Ломжу и Щитно. Вектор наступления недвусмысленно указывал, что конечной целью являются Ольштын и Эльблонг, и в случае успеха все действующие на севере Белоруссии и в Прибалтике немецкие войска оказываются окончательно отрезаны от фатерланда. У немцев не должно было возникнуть ни малейшего сомнения, что именно здесь наносится главный удар, так что под Хорощ собрали практически все уцелевшие Т-26 и пушечные бронеавтомобили 13-го механизированного, 1-го и 5-го стрелковых корпусов, усилив их «бэтэшками» 47-го танкового полка из состава 29-й стрелковой дивизии корпуса Хацкилевича. Переполох у немцев получился изрядный, и весь вечер и всю ночь специальные группы из войск «потомков» занимались тем, что засекали места, где были расположены самые мощные передатчики и откуда велся самый интенсивный радиообмен, намечая цели для последующих ракетно-бомбовых ударов. Наконец, авиационная разведка подтвердила, что немцы начали массовую переброску резервов из глубины и пехотные части и артиллерия с левого фланга ускоренным маршем движутся по рокадам от Августова и Граево по направлению к Стависки (оказалось, что приборы потомков позволяют им отлично вести наблюдение и в темноте). Собственно, немцы действовали именно так, как было нужно советским, российским и белорусским командирам. Всю ночь черное небо разрывал реактивный гром: сверхзвуковые фронтовые бомбардировщики превращали рокады и ведущие на северо-запад шоссе в «дороги смерти». Ровно в пять часов тридцать минут утра северо-восточнее Гонендза в небо взвились красные ракеты и заговорила корпусная артиллерия. Ровно на полчаса местность на стыке позиций 20-го и 42-го пехотных корпусов Вермахта превратилась в бушующий вулкан. Наконец, в воздухе над КП с характерным звуком прошелестел последний снаряд, ухнул разрыв, из кустов появились бойцы с надувными понтонами на плечах, и в наступившей тишине стало слышно, как в рощицах на правом берегу Бебжи взрыкивают танковые моторы.
Хацкилевич отлично представлял, что сейчас происходит на левом берегу, как оглушенные уцелевшие немцы выбираются из укрытий и блиндажей и под крики командиров занимают свои места в разбитых траншеях первой линии. Вот танки и пехота с плавсредствами выдвинулись вперед, к берегу, вот с вражеской стороны хлестко ударили первые выстрелы… Но вопреки ожиданиям немцев ни танки, ни пехота вперед не пошли. Зато снова, как это и было запланировано, заработала артиллерия, добивая всех, кто выжил во время первой фазы артподготовки. Второй налет был еще более мощным, но продолжался лишь пятнадцать минут, после чего огонь переместился вглубь, на вторую и третью линии траншей, а к берегам реки рванули… Нет, не его КВ, БТ и Т-34. Их время еще не настало. Первыми через Бебжу переправлялись плавающие боевые машины мотострелковых батальонов «потомков». Генерал-майор уже знал, что эти машины, которые он поначалу принял за танки, называются БМП, что каждая машина несет десант из семи бойцов, что БМП-2 вооружена скорострельной 30-мм пушкой, а БМП-3, в дополнение к ней, еще и пушкой умопомрачительного калибра в сто миллиметров! С ума сойти, 100-мм пушка на плавающем танке! Следом реку по дну пересекли тяжелые танки. Собственно, «тяжелыми» или даже «сверхтяжелыми» они были по меркам сорок первого года. Про то, что все танки в армиях ОДКБ относятся к одному классу, «основных боевых», Хацкилевичу тоже уже успели рассказать.
Тем временем боевые машины без особых проблем преодолели первую линию обороны, с легкостью расправляясь с немногочисленными очагами сопротивления, а на берегу уже кипела работа: 7-й и 4-й понтонно-мостовые батальоны спешили навести переправы. Ожила и немецкая артиллерия: на берегах Бебжи поднялись первые, пока еще редкие кусты разрывов. Но нащупать переправы немцам так и не дали — сначала над НП с уже знакомым пульсирующим гулом прошли несколько пар штурмовых вертолетов. В мощную оптику прекрасно было видно, как они разошлись и затеяли смертоносную карусель где-то в глубине вражеских позиций, а затем в дело включилась и артиллерия, которая начала получать данные от станций артиллерийской разведки со смешным названием «Зоопарк».
Но вот переправы наведены… Все, 6-му мехкорпусу пора вступать в бой. Генерал-майор оторвался от стереотрубы. Время пришло. Сейчас он, генерал-майор РККА Хацкилевич Михаил Георгиевич, 1895 года рождения, член ВКП (б), будет сдавать главный экзамен в его жизни. Он и его танкисты будут делать то, к чему готовились все предвоенные годы: они войдут в прорыв и стальной лавиной хлынут в немецкие тылы, чтобы с боями прорваться к питающей немецкую группировку в Прибалтике железной дороге на участке Олецко — Рачки — Сувалки. С севера на тот же рубеж должны выйти российские части из Восточной Пруссии. Кажется, они предусмотрели все, по крайней мере, все, что они могли предусмотреть… Местность здесь, в Мазурии, очень сложная, и немцы считают, что передвигаться здесь можно только по немногочисленным дорогам. Что же, теперь ему предстоит доказать, что суворовский принцип «где олень пройдет, там и русский солдат пройдет» не устарел во времена брони и моторов. Но вот колесные машины действительно будут двигаться во втором эшелоне, по дорогам. Впереди пойдут танки и… конница. Как ни странно, привыкшие к своему техническому могуществу потомки не только не стали возражать против использования кавалерии в качестве мобильной пехоты, но и всецело поддержали эту идею. Кто-то из них даже произнес фразу: «Конно-механизированные группы — это наше все!»
Естественно, пойдут с ними и боевые машины потомков. Да, их мало, поэтому вперед они будут выдвигаться только для того, чтобы обеспечить переправы через многочисленные речушки и озера, которые окажутся на пути наступающей группировки. В остальное время они будут играть роль подвижного резерва, способного в критический момент нанести огневые удары огромной силы или решить исход встречного танкового боя в случае, если его танки столкнутся с бронетехникой противника. И, конечно же, вместе с каждым танковым батальоном идут представители войск XXI века с их замечательными рациями. Их задача — обеспечить связь и взаимодействие с авиацией. На совместном совещании в штабе представители штаба ОДКБ несколько раз буквально просили зря не рисковать, не переть в лоб на укрепленные позиции, а стараться обойти их и блокировать, а если это невозможно — вызывать авиацию и артиллерию.
Тем временем темп огня артиллерии стал уменьшаться: первые батареи уже снимались с позиций, чтобы сопровождать наступление не только огнем, но и колесами. И очень хорошо, что потомки вошли в положение и пригнали несколько десятков гусеничных тягачей на смену тем самым СТЗ-5, на медлительность которых командующий мехкорпусом жаловался при каждом удобном случае. Воздух пронзил оглушительный вой, над головами пронеслись огненные стрелы, и все находящиеся на НП невольно пригнулись: дивизион «Градов» наносил coupe de grace второй линии немецкой обороны. Хацкилевич повернулся к стоящему рядом с биноклем командиру 6-го кавкорпуса генерал-майору Никитину:
— Ну что, Иван Семенович, наш выход, по коням?
И, мурлыкая «гремя огнем, сверкая блеском стали…», направился к ожидающему его КВ.
— Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин… Ну и что, что товарища Сталина здесь нет? Родина-то осталась…
Рассвет шестого дня войны застал нас в нескольких километрах от Вильнюса, окруженного войсками под командованием Шаманова. Гот, засевший в городе, судя по всему, сдаваться не собирался. Шаманов, с другой стороны, явно не собирался устраивать городские бои, грозящие более чем серьезными потерями. И, похоже, в случае отказа намеревался город с лица земли просто стереть — будучи на марше, мы видели достаточное количество «Градов», «Ураганов», «Точек» и разнообразной артиллерии, чтобы представить себе всю эту мощь, обрушенную на головы оккупантов. Правда, мирным жителям тоже придется не сладко… не хотел бы я оказаться на их месте.
— Опаньки… ништяк, инет появился, — молодой солдатик из связистов, которому даже восемнадцать можно было дать с натяжкой (реально выглядел лет на пятнадцать-шестнадцать), восторженно уставился в свой айфон.
— И чего говорят во Всемирной паутине? Хотя какая, к черту, она теперь всемирная. Впору говорить: всесоюзная…
— Тут это, пишут, что начинается крупномасштабное контрнаступление, — захлопал глазами пацан. — А еще, что наши показательно отбомбились по Берлину. Даже ссылка есть на съемки с самолета.
Это предложение меня заинтересовало. Все, что угодно, чтобы избавиться от периодически возникающего перед глазами Витьки, харкающего кровью.
На маленьком экране телефона стройными рядами шли «Медведи», ковром бомб закрывающие небо для жителей виднеющегося где-то далеко под ними города.
Картина, снятая с идущего еще выше самолета, выглядела настолько величественно, так мощно, что так и хотелось прошипеть нечто вроде «получайте, сволочи». Донесшийся до побаливающих еще от грохота ушей голос отвлек меня от видео:
— Это произвол! Простые жители Германии не виноваты в преступлениях режима!
Честно говоря, я устал настолько, что даже не хотелось идти разбираться, кто несет эту ересь.
Минуту спустя сие выяснилось само собой — очередной «демократ» (фиг его знает, кто такой — телевизор я не смотрел уже года два, наверное) из «оппозиции» пытался набрать политических очков. Идиот, до сих пор, что ли, не понимает, что ситуация в мире несколько изменилась? А журналисты, что его снимают — они-то хоть это понимают?
Посмотрел в сторону вещающей перед телекамерами сволочи, рассказывающей об ужасах сталинизма и о том, как бедный немецкий народ поддался на уговоры Гитлера и настрадался от страшной Красной Армии. И о том, что мы примеру советских оккупантов следовать не должны.
Судя по лицу корреспондента и оператора, они как раз все прекрасно понимали и едва сдерживались, чтобы не плюнуть в морду этому «деятелю».
— И немецкий народ не должен страдать из-за ошибок своего руководства! Простые солдаты, запертые в Вильнюсе, тоже ни в чем не виноваты! А эта военщина даже не рассматривает возможность ведения переговоров!
Последнюю фразу я уже не слышал — перемкнуло на словах «не виноваты». Видел я это «не виноваты». Сожженная дотла деревня — вместе с детьми, стариками, женщинами… Разбитая артиллерийским огнем больница в том городке, где мы вчера сражались, и аккуратные кучки расстрелянных пациентов в ее дворе. Занимали нужные Вермахту койко-места, да еще и посмели чего-то там возмущаться.
Останки сгоревшего туристического автобуса и окровавленные женские трупы неподалеку — «высшая раса» изволила развлечься.
Вспомнились картины хроник Великой Отечественной — концлагеря, карательные отряды…
Вспомнился Саласпилс, где «цивилизованные европейцы» убивали детей на, так сказать, организованной основе.
Вспомнились рассказы отданных в рабство на фермы — где на одного приличного человека, более-менее нормально обращавшегося с «остарбайтерами», приходилось двадцать сволочей, которых нужно было бы сжечь живьем, как дьявольских отродий.
Подумалось, что становятся понятны призывы некоторых товарищей спалить все это гнездо на хрен в очистительном ядерном пламени. Не обливаться в очередной раз кровью, освобождая не помнящих доброты негодяев, а раз и навсегда — радикально — решить вопрос.
— Любцов! — хриплый голос командира вернул реальность на место, загнав кровавую пелену куда-то в глубины сознания. И я обнаружил, что старательно целюсь в побледневшего «демократа». Рычание, само собой вырывающееся из глотки, ушло.
— Саша, я все понимаю. Я эту гниду сам бы придушил. Но тебе же за это голову оторвут. А мне пацанов еще в бой тащить, и такие, как ты, нужны. Не только мне нужны — тем мальчишкам, которые завтра сюда приедут. Или послезавтра. Или послепослезавтра.
— Чего-то у нас камера забарахлила, — вдруг сказал корреспондент. — Пойдем, проверим батарейки.
И, уже уходя, каким-то другим уже голосом сказал:
— У меня бабка в концлагере умерла. А дед — в Сталинграде погиб.
И вот тут «дерьмократ» сделал свою самую большую ошибку, заявив:
— Это потому, что сопротивлялись европеизации и…
Договорить он не смог — просто не успел. Автоматный выстрел, разбрызгавший содержимое черепушки этого идиота по разбитому гусеницами асфальту, ему этого сделать не дал.
— С-сука, — командир пнул труп. — Таких вот, млять, деятелей надо в колыбели, мразей, давить. «Европеизация», твою мать. Совсем охренели.
Обалдевшие, мы только и могли, что согласно кивать.
— Хорошо, что он на немцев нарвался, — вдруг сказал Леха.
Вся наша группа в недоумении на него уставилась.
— Ну пошел перебегать на их сторону, а фрицы его, по ходу, не так поняли. И пристрелили. А мы нашли.
Давно это за Лехой замечал. Вроде тормоз тормозом по жизни, но стоит появиться какой-нибудь жопе, как у него уже через несколько секунд, максимум минут, готов план, как из нее выбираться.
— Да-да. Нам даже камеру разбили, вот, — оператор взглядом попросил у командира разрешения стрельнуть из трофейного «парабеллума». Ротный не дал — сам выстрелил. Камере однозначно хана.
— Туда этой гниде и дорога, — «деятель» даже после своей смерти вызывал своим видом омерзение.
Но — полез не туда, не тогда и не так.
А война — она все спишет.
Встречу с министром финансов и главой Центробанка президент оттягивал, как мог. Ссылаясь на плотный график, занятость и необходимость решения более насущных вопросов. Но крайняя настойчивость главных финансистов страны сыграла не последнюю роль в том, что сегодня пришлось уделить им почти час времени. При единственном, кстати сказать, условии, с которым те без особого сопротивления согласились — обязательном присутствии на встрече журналистов государственного телеканала.
«Ничего-ничего, — мысленно подбадривал глава государства не особо любящих публичность Кудрина и Игнатьева, — терпите! Лишние угли в такой ситуации очень полезны. И вам, и мне».
Разговор шел о не самых срочных, но очень неприятных в новых условиях темах: структуре золото-валютных запасов государства и о том, что же делать с валютными средствами, наличными и безналичными, имевшимися на момент переноса у предприятий и организаций, а самое болезненное — у пресловутых «физических лиц». Прекращение, согласно циркулярному письму Центробанка, всех операций с наличной и безналичной иностранной валютой еще вечером двадцать шестого октября вызвало не просто недовольство населения. Согласно информации Министерства внутренних дел, по состоянию на утро тридцать первого октября количество стихийных выступлений граждан, протестовавших против решения финансовых властей по всей стране, исчислялось уже сотнями. Самая напряженная обстановка сложилась в Москве, Санкт-Петербурге и Новосибирске. А если учесть ликвидированные по всей стране месяц назад обменные пункты и закрытие «на инвентаризацию», с последующей национализацией, большинства представительств иностранных банков, то поводов для проявления «гражданской активности», невзирая на все ограничения военного положения, было больше чем один.
«И почему я не удивлен? — Глава государства смотрел на ждущих его решения чиновников с пониманием. — Еще бы, по „довоенным“ оценкам, на руках у граждан скопились не менее десяти миллиардов долларов, превратившихся одним осенним утром в резаную бумагу. Хорошо еще, что ситуация у нас не такая, как на Украине — там и населения меньше, а зеленых денег у него в пять раз больше. Что там творится — одному Богу известно. Говорят, уже были случаи захвата возмущенными толпами помещений банков, и то ли одно, то ли два хранилища разграбили подчистую».
— Так, уважаемые коллеги. Ознакомившись с предложениями, подготовленными вашими ведомствами, в том числе и на основании многочисленных обращений граждан нашей страны, я принял решение подписать пакет соответствующих указов, один из которых будет посвящен решению проблемы обесценившейся валюты. Согласно ему, с первого июля по тридцать первое августа текущего одна тысяча девятьсот сорок первого года Центральный банк России в лице ряда уполномоченных банков должен осуществить обмен находящихся на руках у населения наличных денежных средств в иностранной валюте. Схема его проста — суммы в эквиваленте до одной тысячи евро включительно будут обменяны по курсу Центробанка, действовавшему на двадцать шестое октября две тысячи десятого года. Суммы от одной до десяти тысяч евро могут быть обменяны двумя способами. Либо на наличные рубли по половинному курсу, либо по полному курсу, но с последующим зачислением средств, — глава государства с интересом смотрел, как меняются лица приглашенных журналистов и немногих присутствовавших в кабинете сотрудников администрации, — на специальные сберегательные счета, имеющие ограничения по способам расходования…
Утро главы государства начиналось тяжело — в не самом лучшем настроении. Причиной тому стала переданная из ФСБ запись вчерашнего митинга самых оголтелых из «несогласных» на Триумфальной площади. Не побоявшихся выйти на улицу в условиях объявленного военного положения. Но какой там их ждал сюрприз!
Над милицейским и военным оцеплением звучала многократно усиленная запись: «Граждане участники митинга! Убедительно просим вас соблюдать спокойствие и организованно проследовать к месту его проведения! По решению правительства Москвы ваш митинг разрешен в особом порядке. По всем возникающим в связи с проведением митинга вопросам просим вас обращаться к ближайшим сотрудникам милиции…» И еще что-то, о спокойствии и легальности запланированной к проведению акции, об отсутствии противодействия со стороны сотрудников правоохранительных органов при условии соблюдения участниками митинга элементарных правил вежливости.
С трех сторон оцепленного пространства были размещены огромные панели рекламных экранов. Под каждой из них стоял фургон государственного телевидения с аппаратурой для прямой трансляции и установленными на крыше камерами, возле которых суетились операторы.
Первые минуты митинга проходили в соответствии со сложившейся традицией. Лишь изменились некоторые лозунги. Наряду со ставшими привычными требованиями соблюдения 31-й статьи Конституции, отставки правительства и президента, защиты «свободы слова» в понимании оппозиции, на площади появились транспаранты: «Не позволим закабалить Европу!», «Руки прочь от демократии во всем мире!» и уж совсем непонятно из какого нафталина извлеченные «Не стреляй!» и «Свобода на штыках не переносится!»
Внезапно, привлекая внимание зевак и митингующих, ожили панели экранов. Транслировавшийся с их помощью видеоряд не сопровождался звуком, практически не имел титров, но сразу, как только на него обращали внимание, приковывал взгляд, и оторваться было просто невозможно. Срочно смонтированный лучшими специалистами по контрпропаганде, с использованием самых новых и жестких наработок по психологии толпы, немой фильм был прост для восприятия и понятен даже человеку, слабо разбирающемуся в истории и политике. Кадры хроники Великой Отечественной войны, съемок послевоенных судебных процессов над нацистскими преступниками, предателями и пособниками чередовались с узнаваемыми записями зверств террористов и боевиков, стоп-кадрами с перекошенными от ненависти лицами оппозиционеров. Чередовались так, что через несколько минут просмотра зрителю становилось ясно, на чьей стороне те, кто выступает сейчас на Триумфальной площади.
Прошли считаные минуты, и оцеплению пришлось сдерживать напор толпы с внешней стороны кольца. Многие из тех, кто пришел поглазеть на бесплатное и, увы, нередкое для столицы представление, очень хотели добраться до кучки митингующих.
Дальнейшее было уже не интересно. Согласно представленному докладу, со стороны участников санкционированного митинга никто не пострадал. Офицеры, организовавшие срочную эвакуацию с Триумфальной площади четырех сотен человек, были отмечены благодарностями руководства. Задержанных из числа зрителей не было, лишь нескольким из них, особенно упорствовавшим в проявлении внезапно вспыхнувшего праведного гнева, была оказана срочная медицинская помощь. Так же как и полутора десяткам сотрудников милиции и военнослужащих, вставших на пути толпы, в одночасье ставшей единым разъяренным организмом.
В восемь утра, так и не пожравши и даже не попивши кофею, мы навытяжку стояли перед генералом Шамановым.
Тот ставил нам редакционное… Тьфу ты! Боевое задание. Всю нашу троицу пристегнули к парламентерам, отправлявшимся на встречу с немцами. Фрицы дали согласие на переговоры и обсуждение вопросов капитуляции. Это не могло не радовать всех. О войне читать прикольно. А вот воевать… Вся наша задача заключалась в том, чтобы осветить встречу парламентеров. Российского и вермахтовского. Шанс попасть в историю, как говорится. После плотного завтрака у генеральского стола мы поперлись опять на улицу. Покурить там да шмотки собрать.
Внезапно заметили цепочку каких-то странно одетых людей. Половина в гражданке, половина в летной одежде. В смысле, в форме гражданской авиации. Парами странно одетые таскали трупы в серо-зеленой форме и небрежно сбрасывали их в крупные воронки. Когда воронка наполнялась — бульдозер заваливал ее землей и щебнем.
— Это еще кто такие? — поинтересовался я у стоящего рядом авиационного прапорщика, лениво наблюдавшего за процессом.
— Литовцы, — лениво ответил он и выпустил синий дым из носа. — Работники аэродрома. Коллеги, мать их ети.
— Да? — удивился я. — А за что их припахали?
— Эти козлы на запрос первого борта ответили, что, мол, все океюшки и можно садиться. На взлетке наших и расстреляли танки. Самое смешное, когда десант сюда добрался, они даже не подумали сбежать. Просто выполняют приказы. Роботы, млять. После общения с нашими выжили почему-то не все, конечно. Вон в той канаве валяются некоторые исполнительные и смердят на всю Литву.
Прапор зло сплюнул, высморкался и ушел по своим делам.
Неделю назад я, наверное, возмутился бы. «Так нельзя!», «нарушение конвенций» и все такое прочее. Сейчас только пожал плечами. Ибо не хрен.
«Тигр» подошел к половине десятого. Марлен сразу бросился обнюхивать машину. Он у нас фанат всяких железяк. А мне вот пофиг. Ну, джип. Ну, бронированный. И что? Меня больше порадовало, что за рулем тот самый мехвод Леха Глушков оказался. Однако побазарить нам толком так и не дали. Пришел полкан с младшим летехой чухонистого вида, мы попрыгали по местам и помчали на стрелку. В смысле, на встречу с немцами.
И по пути вдруг выяснили, что видеокамеры-то у нас нет. Договорились так. Фил снимает на фотик происходящее. Я просто впитываю обстановку. А Марлен стоит с моим нетбуком и тщательно все фиксирует на веб-камеру.
Разговаривали, рискуя своими языками. Хорошая, европейская такая дорога была напрочь разбита гусеницами тяжелой техники и снарядами. Поэтому я так и не понял, насколько мягкая подвеска у этого самого «Тигра». Пространство вот хорошее внутри. Можно жить, не снимая квартиры. Унитаза только не хватает. Хотя если вон в том углу дырку в полу сделать и шторкой отгородить…
— Приехали! Оружие всем оставить в машине!
М-да… Как-то я без ствола уже голым себя чувствую.
Хлопнула тяжелая дверь. Нас уже ждали.
Какой-то «херр-официр» с двумя «викингами» за спиной. Ну и нас пятеро, не считая водилы, который остался внутри автомобиля. Я огляделся. Разбитые дома, дымящиеся развалины, небо в дымке…
Херр очень быстро, но очень цепко осмотрел нас, потом завистливо скользнул взглядом по «Тигру» и загавкал по-своему.
Очкастый лейтенант вполголоса забормотал:
— Он интересуется — почему нас так много?
— Скажи немцу, у русских принято сначала представляться! Полковник Самарцев, представитель штаба Прибалтийского фронта. Со мной переводчик и трое журналистов.
И лихо приложил ладонь к козырьку.
— Товарищ полковник, это господин оберст Юрген фон Кречмер. С ним тоже переводчик.
Не, ну настоящий ганс! Вылитый! Лицо длинное, узкое. Тощий, высокий. Кожа да кости! И морда такая… Высокомерная. Истинный ариец.
— Германское командование группы армий «Вильнюс», — начал переводить наш лейтенант, — вынуждено сообщить господину Шаманову, что мы требуем прекращения боевых действий.
У меня аж глаза на лоб полезли. Требуют они. Сидят в окружении и требуют. Совсем оборзели, блин. Наш полковник тоже удивился, но смолчал, дожидаясь окончания немецкого лая.
— Германское командование объявило войну ныне уже не существующей державе, а именно Советскому Союзу. В связи с небольшим недоразумением мы вошли на территорию Республики Литва. После переговоров с правительством этого государства мы хотели бы покинуть территорию Литвы без осложнений со стороны войск Российской Федерации, нарушивших договор о границах от 27 марта 2007 года и вторгнувшихся на земли суверенного государства. Иначе мы вынуждены будем применить силу.
Охренеть! Наш полковник аж кепи назад сдвинул от изумления. Немец же бесстрастно разглядывал нас по очереди. Коз-з-зел, блин… Интересно, на что они надеются? Впрочем, как только европейцев в мягкое место петух клюет, так они сразу в крючкотворство ударяются.
Я машинально сделал шаг назад. А полковник достал мобилу из кармана. Потыкал в кнопки и, буркнув очкастому мамлею «Переводи», принялся громко разговаривать со штабом. По лицу немца опять скользнула гримаса зависти. Очень быстрая. Почти незаметная.
— Так точно, товарищ генерал-лейтенант! Требуют коридора до границы и вывода наших войск! Так точно! Есть передать! Хер в задницу до пищевода, а не до границы! Это не переводи пока! — шепнул он мимо трубки. — Так точно! Есть! Разрешите выполнять?
— Херр оберст… — ухмыльнулся полковник Самарцев. — Мы поняли ваши требования, но не можем их выполнить. Нам необходимо обсудить этот вопрос с военным и политическим руководством страны. К сожалению, мои полномочия распространяются только на согласование условий полной и безоговорочной капитуляции вашей окруженной группировки. Честь имею!
Самарцев лихо щелкнул каблуками и развернулся.
Оберст в ответ тоже было поднял руку к фуражке, но не успел…
Потому как его башка внезапно разлетелась в кровавые клочья! Мир замер на мгновение…
И взорвался огнем. Сразу со всех сторон. Я только и успел прыгнуть рыбкой с обочины. А потом куда-то пополз на карачках. Вот же ж… Какая млять этого фрица шлепнула?
Я попытался оглядеться, но вместо этого ткнулся мордой в жидкую грязь кювета. Со всех сторон, кажется, стреляли, что-то взрывалось, обдавая меня вонючим дымом взрывчатки и шматками земли. Грохот стоял такой, что я сам себя не слышал. Ни мат, ни молитвы, ни вопли «Мама-а-а!».
Фиг его знает, сколько прошло времени. Я не засекал. Только когда голову чуть приподнял, увидел дыру дренажной трубы, шедшей под дорожным полотном. Вот я как бросился туда! В трубе оказался не один. Два моих раздолбая там уже сидели. Фил бережно прятал на груди свою «фаллическую дуру», а Марлен вытирал кровь с лица. Над нами же… Впрочем, и под нами и вокруг нас тряслась земля.
— Ранен? — заорал я Марлену.
— А? — проорал он мне в ответ.
— Куда ранен, говорю! — срывая голос, крикнул я снова.
Вместо ответа он махнул рукой и показал мне мой нетбук. Бывший. Потому как экрана у него больше не было. Только какие-то обломки стекла хищно торчали по периметру бывшего монитора. А ведь в кредит я его брал…
Потом Марлен дрожащей рукой достал из кармана свою мобилу. Бывшую мобилу. Из нее торчала отливающая желтой смертью пуля.
— Сиди спокойно! — крикнул Фил. И резко вытащил из левой скулы шефа длинный кусок экранного стекла моего нетбука.
Ну что же мы такие дураки-то? А?
Из всего оружия только фотик Фила да клавиши моего мелкого компа. Все осталось или на базе, или в «Тигре». Стоп! Машинка же у нас бронированная? Так?
Я пополз к выходу из трубы. Бой продолжался, но по нашему месту огонь вели уже не так интенсивно. Я перекрестился грязной рукой, размазывая жижу по харе, и рванул на воздух. От же ж скотины! Достаточно было пары секунд, чтобы увидеть картину.
Четыре трупа возле перевернутого на бок «Тигра».
Фу, бля… Фубля, фубля, фубля… АААААА!
Я метнулся… Громко сказано.
В общем, я как-то оказался около машины. Господи ты, Боже, мой! Как я только не матерился в тот момент! Как я только не богохульствовал, забираясь через разбитое заднее стекло внутрь джипа.
Водилы почему-то на месте не было. Зато наши «калаши» оказались там, где и положено. Какая-то сволочь всадила длинную очередь из пулемета в крышу перевернутой машины. То ли били издалека, то ли крыша крепкая… Но я никогда не забуду этот страшный грохот, от которого я инстинктивно зажался, как зародыш, и прикрыл свои больные уши руками.
А потом новый рывок!
Я везунчик. Я правда везунчик! Блин, и когда я успел каску напялить?
Марлен успел только приоткрыть рот, как вдруг подряд прямо над нами рванула пара снарядов.
— Уходить надо! — заорал Фил. — Накроют всех к ебеням последним!
— Куда?
Мы подползли сначала к одному выходу. Потом к другому. Перспектива не очень радостная. С одной стороны — чистое поле. Метров триста до домов. С другой — дом близко. Всего-то метров двадцать и можно хотя бы к стене прижаться. Только вот как раз из этого дома шмаляют во все разные стороны. Одно хорошо — с пятого этажа. «Хрущевка» обыкновенная. Водится по всей территории бывшего Советского Союза. Жаль, подъезды с другой стороны.
Бросок до стены. Там обползаем здание. Уходим во двор. Ныкаемся в доме и прячемся под кровати. Ибо накуй нам все это надо?
Главное подышать. Надышаться перед смертью. Нельзя, говорите? Ну, ну… Значит, вы перед смертью не бывали. Когда самый зловонный запах кажется благовонием…
— БЛЯААААААААААААА!!!!!!!!!!!!
Впереди понесся Марлен, прижимая к груди остатки моего нетбука. На харде могла сохраниться запись с камеры. Поэтому надо сохранить. Мы с Филом долбили куда-то по сторонам из «калашей». Надеюсь, не попали в своих.
Прижавшись к стене «хрущевки», медленно, в полуприседе, поползли к углу. Обогнули его. Еще один… Во дворе чуть потише… Тихо догорают останки неопознанных легковушек во дворе…
Нах, нах, в подъезд! Хорошо, что дверь вынесена взрывом. А то ключа от подъездного замка у нас нету. Заныкаться решили на втором этаже. Осторожно поднялись.
— Лех!
— М?
— Гранаты есть?
— Не… Забыл…
— Долботряс ты…
— Иди и возьми…
Это мы с Филом перед входом в квартиру так беседовали. Выбрали среднюю на площадке. Там окна в одну сторону. Легче контролировать. Это уже потом я узнаю, что неправильно все мы сделали. Но кто ж нас и когда учил? Дверь была закрыта. Но у нас был универсальный ключ — короткая очередь в замок. Опа! И мы в домике.
И словно по сигналу — все закончилось. В смысле, стрельба на улице.
Распашонка. Одна комната вправо. Вторая влево. Прямо — кухня.
— Фил! Правую глянь! Марлен! Ты как? Держи выход!
Блин, это я голливудских боевиков насмотрелся. Поэтому вместо того, чтобы просто открыть дверь, я ее пнул со всей дури.
В ответ раздался женский визг.
В маленькой, пять на три метра, спрятались от дикой, совершенно неестественной войны две литовские бабы и три литовских ребятенка. Неестественной… А когда войны были естественными?
Под ногами захрустели осколки стекла и пластмассы.
Я приложил палец к губам.
— Тщ-щ-щ… Я — русский! Все хорошо!
И попятился.
— Все хорошо, гражданочки, все хорошо…
Они чего-то залепетали по-своему.
Я осторожно прикрыл дверь. Оглянулся на шефа. Тот, утирая так и текущую кровь с лица, упрямо рассматривал дулом автомата подъезд. Через дыру в двери.
— Фил! — заорал я. — У тебя там чего?
— Тихо! Только пулемет сверху бьет!
— Какой?
— Не знаю!
Бывало так, чтобы усталость нападала внезапно? Вот на меня именно в этот момент она и напала. Я аж сполз по стене.
Блин. А где каска? Я брал каску из джипа или нет? И, похоже, обо что-то задницей ударился. Тупая такая боль. Наверное, куском земли или камнем прилетело.
— Марлен, на тебя смотреть страшно!
Тот только кивнул в ответ. Смотреть и впрямь страшно было. Я с трудом приподнялся и заглянул в комнату с литовскими бабами и детьми.
— Эй! По-русски разговариваете?
Те чего-то залопотали по-своему.
— Мин татарча ек бульмым! — поморщился я от боли в ноге. — Водка! Водка есть?
Одна из девок, которая помоложе, метнулась к плотно набитой сумке, пошвырялась там и вытащила прозрачную поллитровку.
Я свинтил пробку. Вытащил из кармана носовой платок. Смочил его. Начал протирать Марлену лицо.
Тот зашипел в ответ. А когда я поправил лоскут кожи, свисавший над правой бровью, шеф так обматерил меня… Впрочем, мне не привыкать получать люлей от главного редактора.
За плечо меня вдруг потрогали осторожно.
— Čia! Paimkite jį!
Девка — вполне, кстати, ничего — протянула мне маленький сверток бинта.
— Ага. Дзянькую. Или как у вас тут? Данке шен?
Вместо ответа она несмело улыбнулась и исчезла в своей комнате.
А я стал бинтовать изрезанную харю Марлена Ильича.
— Шеф! А я ведь сейчас испытываю просто садистское удовольствие! Моим нетбуком тебе лицо изгваздало! И я тебе сейчас больно делаю! Это тебе за все планерки!
— Иванцов… Я тебя когда-нибудь уволю…
— Если доживем… Телефон выбросил?
— Не-а.
— Симка цела?
— На, посмотри… Только пулю не выбрасывай, — он протянул мне свою изувеченную «Нокию».
Да, блин, что же так нога-то болит? Я хлебнул водки и начал копаться в телефоне Марлена. Отлично! Слегка погнулась, но цела! Достал свой. Сменил карту. Включил… Все-таки хорошая штука — паранойя. При любой возможности я в электрическую сеть втыкаюсь. И по две батарейки с собой таскаю. Так… Аська глючит. В сеть не пускает. Отправляю СМС.
«Лиско. Все хорошо. Сидим в штабе. Очень скучно. Спим и едим и больше ничего не делаем. Маненько пьем еще. Ну, все как обычно. На фронт нас не пускают. Ты там как? Твой Волко».
— Фил! Как там?
— Хрен знает! Все замолкли вроде!
— Марлен, дверь держи. И глаз не своди. На любое шевеление стреляй. Понял?
Шефа я забинтовал так, чтобы рот не открывал. Поэтому он только зло сверкнул глазами.
Сделает. Марлен у нас — мужик. Хоть и начальник.
Блин, да что с ногой-то? Я провел по заднице рукой. Твою мать… И пошкрябал к Филу, хромая все сильнее и сильнее.
— Фил! Глянь… Чего у меня там?
Фил отвлекся от наблюдения и мельком глянул на мой тыл. И немедленно заржал:
— Леха! А ты это! Того! В жопу ранетый!
— Да? — изумился я. А ведь не чувствовал совсем. И когда это, интересно, меня?
— Смотри! — внезапно крикнул Фил. Я бросился… Хм… Подковылял к окну.
От нашего перевернутого и дымящегося «Тигра» отползал Лешка Глушков. Полз он не к канаве, а вдоль дороги. Прямо по разделительной полосе в сторону аэропорта. За ним тянулась маслянистая темно-красная полоса.
Внезапно перед его головой взметнулись выщербленные пулями осколки асфальта. Откуда-то сверху снова ожил пулеметчик.
На этот раз он просто решил поразвлечься. Стоило мехводу замереть — одиночный выстрел впивался в дорогу буквально в сантиметре от тела. Стоило ему начать ползти — очередь преграждала ему дорогу.
— Двое. Снайпер и пулеметчик. Как минимум, — лицо Фила вдруг исказилось. Оно стало каким-то… механическим. Холодным. Жестким. Нечеловечным. — Иванцов. Сколько патронов у тебя?
От же… Все в машине. А я же только автоматы и прихватил.
— Ну… По рожку на каждого… — Вот же я долбик…
— Дай!
Я немедленно отстегнул рожок от своего «калаша» и протянул Филу.
Фил моментально выщелкнул патроны из моего. Оставив только два. Остальные всадил в свой.
— Махнись с Марленом машинками. Я наверх.
— Фил! — окликнул я его. — Ты где воевал?
Фил остановился и поверх моей головы глянул в разбитое окно. Там по-прежнему горел джип и полз Глушков.
— Нигде. Я им наврал, что боевой.
И исчез за входной дверью.
— Марлен! Он вернется! Он всегда возвращается, ты же знаешь!
Я подковылял к окну.
Блин… Совсем уже нога не слушается. А что это там рычит, интересно? Телефон завибрировал. Достаю. Смотрю. СМС.
«Береги себя, пожалуйста, для нас! Лиско».
Прячу телефон. Снова выглядываю в окно. Наши. Ей-ты-богу, наши! По разбитому асфальту ползет Лешка Глушков. Навстречу ему бегут наши мотострелки, за ними ползут осторожно танки… Родные мои! Не бросили. Не бросили!
Я снова достаю телефон и второпях, окровавленными пальцами набираю:
«Да нормально все. Не переживай ты. Я же сказал — я вернусь! Все будет хорошо! Когда я тебя обманывал? Волко».
Отправляю.
В этот момент где-то наверху раздается стрельба. Я, припрыгивая, скачу к входной двери.
— Марлен, сюда! — ору я ему. Тот мгновенно перекатывается в мою сторону и очень вовремя. Взрыв выносит изуродованную нами дверь, она падает ровно на то место, где шеф только что сидел. Облако кирпичной пыли не дает разглядеть — кто там в подъезде?
Снова раздается стрельба. Снизу. Сверху. Спереди. Сзади. Отовсюду. Перевожу предохранитель на одиночные выстрелы. Два ствола направлены в рассеивающееся облако пыли. Стрельба вновь замолкает и…
— Мужики! Мужики! Это я! Не стреляйте!
Из дверного проема появляется Фил. Его поддерживает… полковник Калинин собственной персоной. Левая рука Фила бессильно повисла. Правой он держится за шею нашего эфэсбэшника.
Где-то под окном глухо ухает танковое орудие.
— Товарищ полковник? — пытаюсь подняться я из лужи крови, натекшей из-под меня.
— Нормально все, мужики! Мы взяли литовцев! Все хорошо! — оскаленно улыбается нам полкан. Осторожно опускает раненого Фила на пол. Снимает свою «Сферу». Начинает копаться в разгрузке.
И меня вдруг отпускает. Последнее, за что я зацепился взглядом — разбитую в хлам «фаллическую дуру», к которой тянется здоровой рукой теряющий сознание Фил. После чего Калинин втыкает мне в предплечье иглу. Мир исчезает. И только на лестнице слышен русский мат и какие-то, совершенно не немецкие, ругательства. А в кармане вибрирует телефон. Надо бы ответить… Надо бы… Надо…
Жизнь же продолжается!
На этот раз ночевали не на голодный желудок. Повторили вчерашнюю схему, забрались в тот же овраг, поставили дежурного и завалились спать. Ночью грохот взрывов не затихал, Клейста продолжали бомбить.
Утром опять пошли по округе. Но в этот раз нам не повезло. Очень скоро мы натолкнулись на немцев. Правда, на этот раз не на эсэсовцев, а, судя по последующему, на каких-то тыловиков. Увидев за деревьями несколько фигур в форме мышиного цвета, Амальчиев не стал мешкать и сразу же полоснул по ним из пулемета. Повторил мое вчерашнее достижение. Однако на этот раз немцев оказалось побольше. Из-за упавших фигур появились новые. Нас стали обходить с флангов, а в лесу автомат не дает таких преимуществ, как на открытом месте.
Сначала нам немного повезло. Убегая, мы проскочили небольшую, метров пятьдесят шириной и пару сотен метров длиной, поляну. Немцы сунулись было за нами, но три ствола на такой дальности да еще пара гранат из подствольника (пригодился все-таки бонус от прапорщика Прокопенко!) несколько охладили их пыл. Хоть и кидал я гранаты почти наудачу, опыта ведь никакого, напугали они немцев капитально. Немцы не рискнули идти через открытое место и двинулись в обход. Это дало нам небольшую фору, которой мы поспешили воспользоваться.
Оторвавшись на несколько сотен метров, мы старались двигаться как можно быстрее. На всякий случай я даже поставил пару растяжек из ручных гранат, в кино это помогает. Взрывы сзади я слышал, а вот задело ли кого, сказать было сложно. Самое худшее то, что гнали нас на запад и прижимали к шоссейной дороге. Если на ней сейчас активное движение, а ездить кроме немцев там некому, то дело наше — табак. Немцев на хвосте немало, иначе они давно бы отстали. Если они окажутся еще и впереди, то останется только принимать «последний смертный», благо боеприпасы пока есть.
К дороге мы вышли уже почти без сил. Бег с полной выкладкой выматывает, что твой марафон. Проскочили мы шоссейку с ходу. В этот момент на ней не было ни единой машины. Но с севера слышался гул приближающейся колонны. Вот вдалеке стало заметным какое-то движение. Нужно было уходить, но какой-то червячок сомнения все удерживал меня у дороги.
— Парни, у вас глаза помоложе, гляньте, кто там катается! Только аккуратно, не высовываясь!
Антонов внимательно вгляделся, прикрыв глаза ладонью. Оставалось только пожалеть об отсутствии бинокля.
— Товарищ старший лейтенант, кажется, на одной из машин трехцветный флаг!
— Так, маскируемся и наблюдаем! У немцев флаги не трехцветные, но мало ли чего…
Мы залегли в придорожных кустах. Наши преследователи вряд ли могли предполагать, что мы затаимся у самого шоссе. Но пока не показывались и они. Колонна тем временем приближалась. Теперь даже я видел, что на антеннах странных гусеничных машин трепыхаются маленькие российские флажки. Машины напоминали БМД или плавающие танки ПТ-76, но были они крупнее первых и вооружены вроде бы чем-то малокалиберным.
И в тот самый момент, когда колонна уже находилась в прямой видимости, на противоположной стороне полосы отчуждения шоссейки показались наши преследователи. На колонну они не обратили ни малейшего внимания. Их было много, человек сорок-пятьдесят. Как только они добежали до дорожного полотна, я скомандовал ребятам:
— Огонь!
Мы ударили из трех стволов. Расстояние до цели не превышало метров сорока. Немцы рухнули как подкошенные. Я, конечно, не надеялся, что мы смогли свалить даже половину, это было бы безрассудным оптимизмом. Просто рефлекс подсказал немцам, что под обстрелом стоять не стоит, и они поспешили залечь. А вот и ответный огонь.
Но дальше все пошло не по их сценарию. Первая машина повела своей плоской, как будто распластанной по корпусу, башней и выдала очередь. Судя по звуку, это автоматическая пушка. Скорее всего, аналог пушки БМП-2. Немцам это очень не понравилось, и они попытались перенести огонь на подходящую колонну. Но тут им ничего не светило. Первую машину поддержала вторая, потом подключились автоматы. Самые разумные попытались побежать обратно, но под огнем нескольких боевых машин пробежать сорок метров открытого пространства — это фантастика.
За первыми тремя машинами я увидел что-то более знакомое. Такой же прямоугольный корпус с носом клином, низкая башня, в которой спарены крупная и малокалиберная пушки. О, черт! Это же БМП-3. Ни разу не видел ее живьем. А головные машины — это, скорее всего, что-то типа БРДМ на ее базе. Там пушки-сотки нет.
Пока головные машины добивали немцев, колонна притормозила. Одна из БМП выехала из общего строя и остановилась около нас, вылезших из кустов. С брони пружинисто спрыгнул шкафоподобного сложения майор в шлемофоне.
— Командир батальона двенадцатой гвардейской танковой дивизии майор Носатов. Кто такие? Документы!
— Старший лейтенант Маслов, Центр боевого применения армейской авиации, рядовые Амальчиев и Антонов. Два дня находились в окружении, вышли на вашу колонну, отрываясь от преследующих немцев.
Майор посмотрел наши документы.
— Так, сейчас не до вас! У меня горит темп наступления. Садитесь на следующую БМП, поедете с нами. По прибытии вас допросит особист, он следует со штабом полка.
Мы не заставили себя упрашивать. «Нашей» БМП командовал веселый сержант Мухин, явно контрактник. Бойцы его отделения отнеслись к нам по-братски и даже пополнили подрастраченные запасы патронов. Они объяснили нам, что в голове колонны идут БРМ-3, разведывательные машины на базе БМП-3.
— Откуда взялась танковая дивизия? Вроде в нашей армии их расформировали недавно?
— Как расформировали, так и сформировали. Всего несколько дней как.
Колонна шла достаточно быстро для гусеничной техники. Причем с высоты брони было видно, что далеко не вся она состоит из БМП, основную массу составляли танки. Расспрашивать солдат о цели путешествия мы не стали, секретность есть секретность.
Так прошло почти два часа. Дважды за это время мы нагоняли колонны немцев, состоящие из пехоты, автомобилей, повозок и легких орудий. При нашем приближении немцы вели себя по-разному. Часть начинала разбегаться, другие открывали огонь или пытались развернуть орудия. Эти попытки сопротивления давились быстро и легко. Слишком неравными были силы.
Я, сидя на броне, вместе со всеми стрелял и видел, как под моими очередями падают фигуры в форме цвета фельдграу. А еще, имея лучший обзор, давал советы Мухину, куда довернуть или стрельнуть из орудий.
А потом впереди появилась еще одна колонна, только на этот раз мы ее не нагоняли. Наоборот, она шла нам навстречу, и в ней явно присутствовала бронетехника.
По рации передали: «Без приказа не стрелять!»
Понятно. Опять штабные мутят. Но Мухин, который смотрел на колонну через увеличивающую оптику прицела, вдруг закричал:
— Хохлы! У них украинские флаги!
И тут же над всей нашей колонной понеслось:
— Хохлы!
Я не понимал, что происходит, но сержант, увидев мое недоумение, пояснил:
— Клейст окружен!
Теперь я понял, почему мы гнали безостановочно на юг, почему командиры так торопили. 12-я гвардейская танковая дивизия России шла навстречу танковой бригаде Украины, замыкая кольцо окружения вокруг Первой танковой группы Клейста. Хотя какая теперь танковая группа, после шестидневных боев и вчерашней бомбежки вряд ли у Клейста осталась хотя бы половина сил.
А навстречу нам уже несся рев из встречной колонны:
— Москали!
Потом мы обнимались с украинцами. Боевая техника стран-союзниц перемешалась, экипажи повылазили на свет божий, все кричали, кто-то стрелял в воздух, правда, это быстро пресекли.
Я не знаю, сколько продолжалось ликование, но постепенно накал страстей стих, а командиры поспешили пресечь дальнейшее развитие событий. Дело еще не закончено, нужно создавать фронт окружения и ликвидировать группировку Клейста. Вместе с главными силами дивизии подъехал и особист. Он выдернул нас троих из человеческого водоворота и опросил по одному. Видимо, подозрений в шпионской деятельности мы у него не вызвали, терзал он нас недолго.
А потом мы ехали назад. Нас направили в штаб армии, откуда мы должны были с оказией добраться до своего аэродрома. В тыл шел транспорт с ранеными и грузовики за боеприпасами и топливом для дивизии. Нам разрешили присоединиться к этой колонне. Сопровождать их выделили мотострелковую роту, в которую входило и отделение Мухина. Так что ехали мы со старыми знакомыми, уютно устроившись на броне.
Правда, особой нужды в охранении не было. Только больной на голову немец решился бы напасть на колонну на этой дороге. Навстречу нам сплошным потоком шли войска. Чего тут только не было: и БМП всех трех моделей, разные БТР и Т-80 с Т-72 и какими-то более старыми танками — я в них хуже разбираюсь, — и «саушки», и буксируемая артиллерия, и зенитно-ракетные комплексы от Стрелы-10 до С-300В, только Торов я не заметил. И старые зенитки С-60, против «мессеров» тоже сгодятся. Вместе с боевой техникой шла куча самых разных автомобилей, бензовозов, понтонных парков.
Все, теперь на фронте больше не будет тоненькой ниточки из кадровых частей. Сколько союзники могут выставить по мобилизации? Миллиона три-четыре? Наверняка не меньше. И вооружены они будут куда лучше Вермахта. Пройдет совсем немного времени, и мы пойдем на запад, погоним их к Берлину!
У одного из солдат зазвонил мобильник. Меня как током ударило. Коммуникатор я выключил еще позавчера, берег батарею, где ее в окружении подзаряжать.
— А что, телефоны заработали?
— Да уж дня два как. Только не везде берут.
Я выхватил из кармана телефон и поспешно его включил. Черт, как медленно грузится эта Windows. Наверное, никогда еще она не стартовала так долго. Включился. Нашел номер Ленки. Набрал. С минуту слушал длинные гудки.
— Сашка, ты где?
— Привет, моя родная. В армии, на Украине. Ты получила телеграмму?
В первый день войны я, не дозвонившись до Ленки и родителей, попросил Зубатова отправить им телеграммы.
— Получила. Как ты там?
— Все у меня хорошо, ты не волнуйся, служу на аэродроме, далеко от фронта.
— Прошу, будь осторожен!
— Конечно, родная!
— Мы с маленьким ждем тебя.
— С кем?
— Ой, ведь не хотела говорить! Не умею я хранить тайны! Сашка, я беременна!
— Лена, это же здорово! Ты моя милая! Давно узнала?
Шумы в телефоне стихли. Я взглянул на экран, значок доступной сети снова пропал. Ну, ничего, раз связь заработала, то в первом же городке наговоримся!
Броня нагрелась на летнем солнышке, лежать на ней было приятно. Я лежал и думал.
А ведь еще неделю назад я был совсем другим человеком. Жил для себя, ни за кого не отвечал, хоть и собирался жениться. Прошло всего семь дней. Но каких дней! Чего только за это время не случилось!
Я ведь стрелял в живых людей и расстраивался, если не попадал. И ведь не чувствую никакого раскаяния! Хорошо это или плохо? Наверное, плохо. Но все равно не чувствую.
А сколько я всего увидел! Этого не забыть. Пришлось заботиться о двух пацанах, вроде справился. Вон они на броне едут целые и невредимые. Теперь вот узнал, что скоро у меня будет сын. Почему-то я сразу был уверен, что родится мальчик.
Да, насыщенная получилась неделя. А что впереди? Война еще не кончилась… Но жизнь продолжается!
Они ели рис с изюмом и запивали его киселем, когда в избу вломился пьяный Рустэм.
За его спиной маячила Ольга. Как всегда — высокая, стройная, фигуристая в своем немецком камуфляже. Только шикарной волны каштановых волос больше не было — лысую ее голову прикрывала только кепка болотного цвета.
— Сидите? Жрете? — поднял карабин Рустэм. Его слегка пошатывало. — Я вас на пост, между прочим, поставил. А вы сбежали!
— Ой, Русичек, ты сядь-ко, помяни Антипа-то, — встрепенулась баба Дуся.
— Сядь, карга старая! Поминки… Я сейчас вам устрою поминки!
— Рус, не кричи! — привстала было Маша.
— Сидеть! — рявкнул Командир.
В избе повисла мертвая тишина. Только ходики стучали. Тик. Так. Так-тик. Тики-таки, таки-тик…
— Кого хороним? Меня хороним? Я вам не Пушкин, чтобы меня хоронить!
— Господь с тобой, Рустэмчик! Чаво ж тобя-та? Антипа мы закопали! Антипа! — всплеснула руками баба Дуся. — Глаша вона отпевала седни с Манефой, твои ж помогали, спасибо им, да ты сядь, Рустамушка, сядь-присядь, помяни деда…
— Я? — пьяно посмотрел на нее парень.
— Сидь, внучок, сидь, лады ли на ногах стояти, калды вона горе како?
Рустэм кивнул, подтащил ногой табуретку, потом выдохнул мощным перегаром и запустил руку в миску с квашеной капустой.
— Накось, накось… — старуха по имени Глафира взяла сухонькими руками бутыль с самогоном и плеснула ему в эмалированную кружку. — Помяни Антипа, царствие ему небесное…
— Слышь… Старая! А ты меня помянешь, когда мой срок придет? — тяжело посмотрел он на бабку. Изо рта его падали капустные крошки и повисали на подросшей за неделю бороде.
— Да Господь с тобой! — замахала руками старуха. — Коль сдыхать собрался, ли чо? Молод еще, да вона басок сколь! Девки небось сохнут, а ты в яму-тоть зыришь! Аль захирял, чо ли? Дык я тобе баню стоплю…
— Не дребезжи! — рявкнул Рустэм. И ударил кулаком по столу. Потом обвел взглядом и старух, и Макса с Машей. Ольга же безмолвной статуей стояла в дверях, привалясь к косяку.
Баба Дуся и баба Глаша молча сидели, смотря на свои изувеченные долгой крестьянской работой руки, и перебирали ситцевые фартучки. Максу вдруг подумалось, что эти пальцы — узловатые, белые, старые — живут какой-то отдельной жизнью. Они, эти пальцы, привыкли работать и ни минуты не могли оставаться без дела. Им надо было что-то делать…
А баба Маня смотрела в потолок и чего-то шептала.
— Эй, старая! Молишься? — крикнул ей Рустэм, продолжая жрать. Рассол капал с его подбородка.
— Глухая она, внучок, — не подымая глаз, ответила ему баба Дуся.
— Ааа… Плесни-ка киселю! — Он взял кружку, отхлебнул глоток и тут же выплюнул розовый кисель на пол. — Не сладкий, бляха муха. Что сахару-то пожалели, старые?
— Дык, нетути… — пожала плечами Евдокия. Она так и сидела, опустив взгляд в пол.
«Вот так она и… Всю жизнь…» — вдруг подумал Макс. И по сердцу острым ножом пронеслась жалость к этой бабушке.
— Дам я вам сахару, — неожиданно сказал Рустэм. И икнул. Потом еще раз икнул. — Только с одним условием. Кисель мне нормальный сварите.
Тик. Так. Так-тик. Тики-так, таки-тик.
— Подъем! — скомандовал он Маше и Максу. — Дело есть.
Ольга так и стояла в дверях, цепко разглядывая всех. Когда Рустэм поднялся, уронив табуретку и сам едва не упав, она подхватила его за локоть.
Макс было начал приподыматься, но Маша остановила его.
— Зачем?
— Не бойся, Маша! Я — Дубровский, — ухмыльнулся в ответ Рустэм.
Макс с Машей переглянулись.
Рустэм достал из кобуры ствол. Какой-то незнакомый, не «Наганыч» и не «Макарыч».
— Убивать начну. Со старух…
— Ой, лихо како… — пробормотала баба Дуся и ткнула сухоньким кулачком себе в безгубый рот. Следом за ней этот жест повторила и баба Глаша. Баба Маня продолжала что-то шептать и креститься.
Макс встал. За ним встала и Маша.
Затем они вышли на крыльцо. Было уже темно, только звезды кололись острыми лучами да месяц щербато улыбался. Бездонная мгла смотрела на четырех выживальщиков.
Впрочем, нет. Время от времени лес озарялся какими-то всполохами.
— Это нас ищут, — сказал Рустэм.
Максу стало страшно. В животе резко похолодело. Даже растревоженное ребро перестало ныть.
— Нас, нас… Больше некого…
— Ааа… — сказал Макс, когда Маша вцепилась в его рукав.
— Бэ! — внезапно передразнила его Ольга. — Будь мужиком. Хоть раз в жизни! Будем драться!
— Макс, на, глотни нормального пойла, — дружелюбно добавил Рустэм и протянул ему бутылку, которую прятал до того под курткой.
— Что это? — осторожно взял ее Макс.
— Вискарь.
— Откуда?
— У мужика в «геленде» изъял. В бардачке валялась. Это вискарь. Попробуй.
Макс глотнул. Маслянистая жидкость едко ободрала горло. Парня передернуло.
— Ну как? Понравилось? Вот где ты еще нормальный вискарь попробуешь, как не в «мародерке». А?
— Рус, у тебя крыша поехала, — сказала Маша, по-прежнему прячась за спиной Макса.
— Заткнись, с-сука! — рявкнула Ольга. — Ты идешь со мной. Макс и Рустэм идут к пригорку, с которого вы сбежали.
— А Иринка? — спросил Макс и снова приложился к бутылке «вискаря».
— Она в бункере. Прикроет отход.
— Отход? — не понял Макс.
— Через час сходимся на пересечении просеки и старой ЛЭП. Ты помнишь, где это? Я тебе там первый раз минет сделала.
«И последний…» — мелькнула дурацкая мысль. У обоих.
— Потом уйдем на запасную точку, — встрял Рустэм. — Ты о ней еще не знаешь. Сюда наведаемся попозже.
Потом он нервно оглянулся. Блики стали превращаться в лучи, пробивающиеся через стену леса.
— Все! Пора! Уходим!
В этот момент Макс неожиданно для самого себя размахнулся и ударил своего бывшего командира по голове бутылкой. Ноги Рустэма вдруг подломились, и он рухнул на землю.
Ольга начала было вскидывать карабин, но на нее вдруг прыгнула Маша, целясь когтями в лицо. Словно две разъяренные кошки — девчонки упали на землю, катаясь и визжа от страха, ненависти, ярости. «Сайга» отлетела в сторону. Макс бросился к карабину, схватил его, потом занес его над головой… Девки катались по земле, и он боялся ударить Машу. Не выдержав, выстрелил в воздух.
Взвизгнув, девки отскочили друг от друга. Макс шагнул вперед, снова занес карабин и несколько раз ударил прикладом по лысой голове Ольги, светлым пятном отражавшей лунный свет.
— Макс! Нет! — закричала Маша.
Он отбросил «сайгу» словно ядовитую змею. Потом подошел к Маше. Присел. Обнял ее и зашептал:
— Вот и все. Вот и все кончилось. Пойдем уже, пойдем со мной. Все хорошо будет. Все будет хорошо.
Он с трудом приподнял ее, и они пошли навстречу лучам, метавшимся где-то на краю тьмы и света.
Они шагали — Маша чуть прихрамывала, а он тяжело дышал — по заросшему полю. Шагали, взявшись за руки.
Поднялся ветерок, ласково обдувавший горячие лица. Они шли и молчали. Потому что им было нечего говорить. Иногда он стирал с ее лица кровь, стекающую из глубоких царапин. Иногда она осторожно гладила его по тяжело дышащей груди.
Потом лучи света стали сливаться в стену, потом эта стена ослепила их. Потом свет охватил их со всех сторон, и лишь маленькое темное пятно маячило впереди. Потом это пятно стало разрастаться, увеличиваться и словно втягивать в себя. Как будто ты едешь по дороге и въезжаешь в тоннель. Темный-темный грохочущий тоннель. Такой, что остается лишь надеяться на свет в его конце. Ты знаешь, что он там должен быть. Знаешь, но не уверен. И остается лишь надеяться на него и верить ему.
Офицер внутренних войск нагнулся и осветил мощным фонарем тела, отброшенные пулями на сухую траву:
— Вроде эти. А может, и нет! Взвод! За мной! И осторожнее, они вооружены! Огонь на поражение без предупреждения!
Он перешагнул через два тела, чтобы продолжалась жизнь…
Летнее солнце будит рано. Не было и шести, когда вырванный его лучами из сонной неги, я, потянувшись, встал и пошел на двор за утренним моционом и зарядкой. Впервые за последние дни было совершенно безоблачно и безветренно. Залитое светом утро освежало прохладой. Закончив с физпроцедурами, я перешел к водным. Вчера коммунальщики снова дали летнюю воду и я помылся прямо во дворе. Зайдя домой, я застал жену на кухне (да, похоже, нужна была война, чтобы мой домашний генерал полюбила готовку). Растерев себя полотенцем, я оторвал жену от кулинарных изысков: было еще одно важное дело, которое мы с ней в этой суете четыре дня как забросили…
Через полчаса мы сели завтракать, но допить чай мне не дал звонок. Ясненская дивизия РВСН сегодня запускала спутники связи — надо было восстанавливать поредевшую спутниковую группировку. Вот и предупреждали, чтоб мы не допустили ни протестов, ни паники. Года три назад они на земле баки решили взрывом утилизировать, в сотне километров от нас… Гептил висел в воздухе неделю. Понятно, что население оренбургской целины встало на дыбы, впервые прошли многолюдные митинги… Оправдания военных, что, мол, рвали в малонаселенной местности, триста тысяч вдыхавших гептил целинников только разозлили. Волну удалось унять с трудом. Сильно подействовало то, что наши крики снижают стоимость нашей же пшеницы… Твердая и ценная пшеничка наша в каждой второй булке и макаронинке Евразии есть… Вот вам и «малонаселенной». С тех пор о пусках и сообщают. В семь информация по радио и телевидению пойдет.
Пуск, кстати, был не простой. Выводимые спутники были американские. Они нам так «Сатану» помогали уничтожать. На второй день переноса американцы попытались улизнуть на свою базу в Киргизию, но неудачно. Наши погранцы и фээсбэшники их отловили и, похоже, убедили отдать коды управления. Америке-то спутник еще лет 20 нужен не будет… Но они за извоз проплатили, да и патенты за США… впрочем, за каким США! Нет такой державы! А у САСШ прав на этот спутник нет! Да, коллизия… Если мы правопреемство признаем, то боком выйдут нам эти фокусы.
Проснулся сын. Подошла мама. Вчетвером завершили завтрак. Я предложил съездить на плотину. Вода по сводкам уже до плюс двадцати одного прогрелась и по-утреннему прохладцу будет даже теплой казаться. А вот после назначенного на полдень пуска недели две купаться будет нельзя. Быстро собравшись, мы выехали на часок отдохнуть.
На выезде из поселка я предъявил на посту свой пропуск, и через 5 минут мы были уже у воды. Уровень воды сильно упал. Сухое лето, осень без дождей, а теперь еще и украденная зима… Похоже, с водой в этом году будет туго.
На пляже пока было безлюдно. Но чуть поодаль были видны машины рыбаков. Пара из них удила в трех десятках метров от берега на лодке. Я вошел в воду и минут пять плыл вдоль берега. Жена, войдя только по колено, плескалась с сыном на мелководье. Все же для нее и ребенка вода чуть дальше от берега была уже холодной. Впрочем, и мне стало потягивать судорогой ногу, и открытие купального сезона сорок первого года я свернул. Мы еще походили вдоль берега, понаблюдали с сыном за проснувшимися раками и собрались в обратный путь. Доставив семью домой, я решил еще съездить на аэродром, принимая хозяйство, я не успел посмотреть его.
Тамбаровский аэродром был нашей гордостью и болью. Расформированный, как говорили, по ошибке авиаполк оставил его в девяносто шестом на хранение нашему району. И вот уже четырнадцать лет надземные и подземные сооружения были золотой жилой для цветметчиков и строителей. Новый бум начался лет шесть назад, когда стали разбирать плиты рулежек. По договору с Минобороны район имел на это право, но деньги ни в бюджет района, ни на поддержание взлетки с этих продаж не доходили… Часть сооружений спасал погрузочный пункт Гайского ГОКа, разместившийся на базе казарм и железнодорожной ветки при аэродроме. Но крайние лет пять я на аэродром не ездил: сделать ничего не мог, а смотреть было больно. Теперь же история, кажется, давала шанс, возродив аэродром, вернуть ему и нашему поселку жизнь.
Проехав мимо железнодорожного вокзала и лесополосы, я миновал переезд и, не встретив на пути ни постов, ни машин, проехал к шлагбауму у въезда на аэродром. Охраны у шлагбаума не было: РОВД его давно не охранял, а охрана ГОКа, после консервации в четверг добычи на медном карьере, осталась только на объектах предприятия. Проехав мимо руин КПП, складов и пункта управления полетами, я оказался на взлетке. Широкая, метров в сто, полоса тянулась с запада на восток более чем на три с половиной километра. Обрамленная капонирами, она и сегодня сверху мало походила на «Заготскот», в качестве которого фигурировала в восьмидесятые на картах. Ближнее рассмотрение бетонки меня не обрадовало. Из пяти слоев плит верхний ряд был полностью сорван, по краям рука вандала дотянулась уже и до второго ряда. Теперь на Тамбаровский аэродром, принимавший в восемьдесят девятом «Буран», смело могла садиться разве что «Йокосука-Ока»! Любой другой самолет при посадке полностью бы уподобился ей.
Черт бы нас всех побрал! Немец на русской службе страшнее всех люфтваффе! Впрочем, при чем здесь немец! Кто вырывал здесь плиты, грабил стоящие рядом склады и казармы? Кто тянул последние годы все, что мог утянуть? Это мы, русские разных национальностей, грабили свою страну, превращая ее в такой же вот аэродром, способный еще противостоять ядерному удару, но не способный более поднимать в небо новые самолеты! И теперь вся наша банда воров получила в свой лен целый мир! Если мы сами себя не остановим, нас теперь никто не остановит, и я не удивлюсь, если через пять лет мы умудримся разворовать и просрать плоды новой Победы!
Надо думать! Нам и окружающему нас миру нужно дать шанс остаться людьми, не дав сильнейшему скатиться до уровня пахана на зоне, а бедным и слабым сесть на нашу шею. Войну ведут пушки, а заканчивают перья. Похоже, пришел черед юристов обеспечить несокрушимость нашей Победы! Непечатно выругавшись, я сел в машину и повернул домой.
Было уже около одиннадцати, когда я подрулил к дому. Переодевшись в цивильное — сменив рубашку и захомутав себя галстуком — я выпил домашнего трехдневного кваску. Освежает! Похоже, квасу и «Байкалу» с «Саянами» быть теперь мировыми напитками. Жена решила пройтись по воскресному базару, и, пустив ее за руль, я позволил ей завезти меня на работу. В администрации было пусто. Охранник открыл входную дверь и «взяв под козырек» проводил меня с ключами до моего кабинета. На час мы договорились встретиться с приехавшим из области Гинкелем, но назначенный на полдень ракетный старт требовал моего более раннего присутствия. Войдя в свой кабинет и включив комп, я прошел в комнату отдыха и сделал то же с чайником. Кажется, мой предшественник не был большим чаелюбом или кофеманом, а мне, похоже, диспенсер нужно будет ставить. Надо сказать в понедельник управделами.
Я, не торопясь, заварил чай, поставил молоко на 2 минуты в микроволновку. Люблю чай с молоком, а холодным его только портить. Ополоснув посуду кипятком, положил в керамическую пол-литровую чашку со скромной надписью «Босс» (принес ее третьего дня из дома) два кусочка тростникового рафинада, залил их ароматной заваркой. Теплое уже молоко было пущено мной вдоль стенки чашки и распустилось лавиной в еще более потемневшей заварке, отжимая ее, но твердо держа границу сред. Так и мы в этом новом мире, накатываемся селевой волной, сметая ошалевшее от нас прошлое. Пока молоко и чай не смешаны, они наиболее вкусны. Была бы у меня сейчас соломинка, я бы мог это в очередной раз проверить. Если сейчас помешать ложкой, то и аромат чая, и мягкость молока уйдут, и, если напутать с температурой и пропорциями, получится не русский чай, а «помои». Но можно немного подождать, дать молоку и чаю «привыкнуть» друг к другу, а потом медленно добавить кипятка. Совсем чуть-чуть. Граница сред прорвется облакообразными протуберанцами, сразу после этого можно немного покачать по кругу в руке чашку, и через десять секунд вы получите неповторимый по вкусу и силе напиток.
За чайной церемонией мне всегда думается легко. Вот и сейчас мучившие меня последние пять дней мысли как-то сразу прояснились и встали в систему. Наш новый мир мог быть лучше двух, родивших его, переняв от каждого из родителей лучшее, но для этого требовался правильный подход и церемония.
Вернувшись в кабинет, я сел за компьютер. Посмотрев доступные ресурсы, я с удивлением для себя обнаружил, что практически могу написать напрямую Президенту. И не только из-за того, что «электронное государство» действует. О президентском чате, блоге и прямом обращении в его администрацию я знал давно. Но ГАС давала мне, руководителю района, возможность написать Президенту непосредственно! Возможно, и не он будет первым читать мое послание, но в том, что это будет человек, работающий лично на него, ресурс не оставлял сомнения. Что ж, грех не воспользоваться.
Я открыл Word и начал набрасывать черновик.
«Ваше Высокопревосходительство, господин Президент Российской Федерации!..»
Право всегда диктуют победители. И за бархатными перчатками «Прав человека», «Легитимизма» или «Лазер Фэйр» всегда скрывался большой кулак корабельных пушек, танковых и ракетных армий… Наверно, с моей стороны дерзко посягать на закладку основ нового права и миропорядка, и наиболее рациональной личной стратегией для меня было бы «тихо вкрутиться по самую шляпку в принявшую меня государственную машину», но я молчать не могу. Возможно, я бы и смолчал, но за прошедшие дни нигде даже не обозначилась попытка правового решения казуса Переноса. Молчание юридической науки понятно: они люди серьезные, всегда думают о настоящем, и фантазиями альтисторических форумов им баловаться некогда. А вот у меня было на это время. Так что миссию создания хроноинверсионного права выпало нести мне.
В ходе хроноинверсий, подобных произошедшему Переносу, возникают различные коллизии, и решения создаваемых ими проблем — также различны. При переносе в нормальном направлении времени можно основываться на нормах обычного права. Если же инверсия происходит в обратном направлении, то требуется уже специальное право — хроноинверсионное. Так, когда переносится один человек или группа, то возникают отношения «обратного правопреемства», а при переносе государственных структур «обратного континуитета», т. е. непрерывности прав применительно к обратному ходу времени. Соответственно перенесшиеся субъекты принимают на себя права, имевшиеся у их предшественников… В нашем случае, Россия должна будет принять права СССР, что, по мнению и моих современников, и обитателей сорок первого года, она и делает. Но они заблуждаются!
В вопросах права не надо идти на поводу очевидности. Во-первых, в этом мире есть СССР. У него есть армия, законные органы власти, территория и дипломатические миссии по всему миру… То, что территория ограничена востоком Белостокской области и оккупированным сейчас Перемышлем, из законных органов власти Белостокский облсовет, а от РККА остались 10-я армия да войска в Монголии и Восточном Туркестане, ничего не меняет. Согласно Сталинской Конституции, да и международным нормам, СССР есть! А значит, мы не можем здесь считать себя его правопреемниками… В отношении местных государств у нас нет никаких обязательств — международные конвенции и договора Российской Федерации строятся на системе, возникшей после Второй мировой войны… Мы, конечно, можем пытаться подменить СССР, но это значит не только снова признать уже выплаченные нами царские долги, возвратить наших современников — иностранцев в существующие здесь на момент переноса государства-предшественники, признать патентные права сорок первого года, но и выгнать наших предков из всех дипмиссий, разоружить РККА… Это не только глупо, но и подло.
Я начал набирать текст. Наш Президент юрист, и я не стал растекаться мыслью по древу, стараясь писать сдержанно и лаконично:
«Обращаюсь к Вам как к коллеге-юристу, потому что уверен, что Вы рассматриваете случившееся пять дней назад не только как вызов и шанс, но и как сложную, неординарную правовую коллизию. И от разрешения этой коллизии во многом зависят судьба нашего нового мира, а также судьбы миллионов наших сограждан и жителей других стран.
Участие в Великой Отечественной войне мы считаем для себя естественным и неизбежным, как генетический императив. При всей правильности предпринимаемых на основе этого убеждения действий, такое их оправдание считаю юридически неверным и даже вредным для обоснования роли нашей страны в новом мире. Ведь естественным следствием признания такого „обратного континуитета“ будет не столько вытеснение нами СССР, сколько обоснованность претензий непереместившихся стран на собственность (включая интеллектуальную), созданную их потомками, на гражданство переместившихся вместе с нами потомков граждан этих государств. Для обоснования и укрепления нашей новой роли в мире предлагаю исходить не из кажущихся естественными позиций правопреемства, а из принципа „темпорального суверенитета“, т. е. верховенства нашего права на всей хронопереместившейся территории и экстерриториальности на ней хроноперемещенцев в отношении непереместившихся стран. С этих позиций все переместившиеся объекты и права, а также лица подпадают под нашу юрисдикцию и претензии непереместившихся стран ничтожны. При этом Третья Отечественная война является не рефлексией и „выполнением“ обязательств СССР, а совершенно самостоятельным событием — ответом на неспровоцированную агрессию Третьего рейха против Российской Федераций, Украины, Республики Беларусь, Литовской и Латвийской республик. Думаю, переговоры с США и Англией и другими странами XX века нужно вести с этих позиций, в самом начале закрепив принятие ими нашего полного темпорального суверенитета…
Астрономия и погода не оставляют нам сомнения ни в месяце, ни в дне, но прожитые нашей страной десятилетия нельзя отменить фактом Переноса. Мы люди XXI века, и у нас за окном 2010 год. Мы живем в своем времени! Мы действуем в своем Праве!»
Я поставил подпись, исправил ошибки, скопировал и переместил в окно сообщений на сайт. Подумав минуту, я нажал Enter, и письмо ушло адресату.
За окном раздался приглушенный ракетный гул Р-36 «Днепр»: с маточной точки в тридцати пяти километрах от меня демобилизованная «Сатана» понесла свою посылку «к звездам».
Я встал и подошел к окну. На северо-востоке вставал белым столбом след уходящей в космос ракеты. В нос ударил горьковатый привкус гептила. Он не мог распространиться с околосветовой скоростью, тем более что ветер дул на запад, но нейронный импульс быстро вызвал аммиачный запах в память. Я вернулся к столу и еще минут десять ползал по Президентскому сайту. Смотрел новости, официальные документы, оставил сообщение о сохранении нашего темпорального суверенитета в части дат на форуме… С вахты позвонили. Пришла жена, я разрешил ее пустить.
Войдя в кабинет, Ольга стала быстро обживаться. Заглянула в шкафы, на книжные полки. Интересно, кого или что она рассчитывала там найти? Остановившись у двери комнаты отдыха, она спросила:
— Виталий, а… что там?
Аура кабинета не меня одного толкала искать отчества…
— Пойдем.
Я пропустил ее в комнату отдыха.
— Как классно.
Оценила обстановку жена. И, пока я включал чайник, проскользнула в уборную. Минуты три она «пудрила носик», причем, по звуку, успев просмотреть все содержимое туалетных шкафчиков… «Криминала» не обнаружилось.
— Как базар?
— Базар? Да почти никого не было.
Ну, это неудивительно, за неделю народ сгреб у коммерсов все, что мог, даже по взлетевшим ценам. И подвоза товаров из Китая и Турции не будет теперь очень и очень долго. Быстрее наша промышленность заработает. Я тяжело вздохнул, представив продукцию наших электро- и легпрома. Да, придется помучиться.
— А чего почти час на базаре делала-то?
— С подружками болтала.
— Со всеми двумя? — попытался подколоть я жену.
— Почему с двумя? Я не только с Наташкой и Светой говорила, Марина подходила, Ирина, секретарша твоя, Ольга Киреева…
Вот как ларчик открывался! Жена-то моя теперь первая в районе леди, вот и набросились мои сотрудницы с ней «восхищениями» поделиться. Сплетницы! Мой озорник воспылал желанием рассчитаться с женой за подозрения. Что ж, если мы «назначены на племя», надо выполнять наше предназначение. Оля не возражала…
К часу мы как раз уложились, даже успели попить чай. Пришел Гинкель. Оставив жену в комнате отдыха, я встретил его в кабинете. Рассказанное им особо не обрадовало. Продовольственный режим ближайший год будет напряженным. Запасов муки и круп стране до урожая будущего года хватит. При этом озимые успеют до осени дозреть только южнее Саратова, нам же придется в августе их косить на корма и заново сеять с конца июля. С мясом туго, но при этом скот требуют по максимуму сохранить. Нехватку частично погасят посредством госрезерва, германских репараций, закупок сои и свиней в Китае и лошадей в Монголии. Похоже, в нашей реальности конным туменам, несшим наших дедов к победе под Москвой, придется пойти под нож. Большие надежды возлагают на рыболовство. Здесь океаны и моря не так истощены, и не только воблы, но и черной икры на столах должно быть много. Прудовое хозяйство тоже предложено поддержать… Вот только где после двойного лета в нашей степи взять воду?
Будто в ответ на мою реплику в окна забарабанил дождь. Проколотое спутниками небо торопилось смыть следы недавнего старта.
Согласовав с Андреем Ивановичем вопросы районного совещания по сельскому хозяйству, я отпустил его. Выключил компьютер, заглянул к жене. В комнате отдыха было убрано, меня это уже даже не удивило. Спустившись, мы поехали домой. До вечера я занимался домашними делами, разбирал личные архивы. Почти в одиннадцать, когда я уже почти час чистил почтовые ящики, майл-агент выкинул красное уведомление: «СРОЧНО! ПЕРЕВОРОТ В ГЕРМАНИИ!» Кликнув кричащее окно, я вышел на совинформбюро. рф: «Совинформбюро сообщает, что сегодня в 16 часов по Берлинскому времени в Германии произошел переворот. Временным Канцлером Германии объявлен фельдмаршал Вернер Эдуард Фриц фон Бломберг, с 27 июня возглавлявший Генеральный штаб Вермахта. Новое правительство Германии обратилось к Президенту России с просьбой о прекращении огня и прямых переговорах. Для установления контактов в Москву вылетел министр иностранных дел Временного Правительства Германии Эрнст Тельман. По данным компетентных источников, в Берлине идут уличные бои. О судьбе Гитлера, Геринга, Геббельса и других видных деятелей нацистского режима не сообщается». Неожиданно. Похоже, немцы все же решили попытаться играть по новым правилам! Я вышел из браузера и уже выключал комп, когда агент сообщил о письме от какого-то kremlina. Но, хватит новостей на сегодня! Прочитаю письмо утром, оно не может быть важнее уже заждавшейся меня жены. Я чувствую, что до полуночи у меня еще будет не один повод собой гордиться!
Потому что жизнь — продолжается!
Кабул. Столица Афганистана. Город, расположившийся в горной долине на фоне офигенно красивых пиков Гиндукуша. Сейчас здесь правит Захир-Шах, который в тридцатые годы неслабо подоил французов и немцев на модернизацию своей страны. Впрочем, до него нам дела нет, а есть оно к криминальному дедушке одного из узбекских мафиози.
Именно к нему двигался наш караван, созданный Ташкентской «братвой» после переноса.
Об этом мне после боя рассказал сам внук, подсевший к нам в джип, когда мы с ним разговорились. Конечно, подсел он ко мне не просто так, а поблагодарить за «боевые заслуги», да и идея с синтетической наркотой ему понравилась (правда, она не понравилась моей жене, и я потом выслушал от нее немало «ласковых» слов). Мужиком мафиози оказался умным и деловым, впрочем, другого я и не ожидал, и у меня появился весьма полезный знакомый (в чем я за последующие годы не раз убедился).
Первый бонус от знакомства последовал в первый же день в Кабуле. У дедушки, кроме деловой хватки, были и хорошие знакомства в английском посольстве, и они с внуком решили сделать инвестицию в известного вам американца, а также отблагодарить его за своевременную и точную стрельбу. Теперь меня зовут не Алексей Шкодин, а Алекс Кэрролл, и я путешествую по Британским владениям со своей женой Айрин, о чем свидетельствуют подлинные паспорта, выданные мне посольством туманного Альбиона взамен «утерянных». Буду тренировать английский акцент… хорошо хоть, я за свои шестнадцать лет в Штатах научился выдавать его сносное подобие, когда очень постараюсь.
— Ну, все, брат. Давай прощаться.
— Не понял, Макс? Какой, нах, прощаться? Мы же только в Кабуле, до Таиланда еще пилить и пилить.
— Это ты не понял. Отсюда ты и сам доберешься. Шоссе на Джелалабад оживленное, без бандитов. Индия и Бирма — это цивилизованная Британия до самой границы Таиланда. А ты теперь еще и «английский джентльмен».
— Ты что, серьезно?
— Да.
— Но какого хрена?
— Родина, брат. Для меня это не пустой звук. Я в СССР родился, мне здесь жить и здесь мне умирать.
— Блин… Ты железно решил?
— Железно, Леха.
Я только и мог, что грустно матюгнуться.
— Но что ты будешь делать?
— Пока поработаю в команде у Ислама — он мне сделал весьма хорошее предложение. Потом… кто знает, может, вернусь на Украину. А может, наоборот — перетащу сюда наших. Ну ладно, брат, не будем затягивать, прощай.
— Не прощай, а до встречи.
Я крепко обнял Макса, пряча слезы расставания в уголках глаз. Но я был прав, это было не прощание. Нам суждено было встретиться снова, через долгих пять лет, что будут наполнены приключениями и даже свершениями, а потом больше не терять связи. А сейчас… Сейчас меня ждало путешествие через Индию в Таиланд. Я засунул в карман куртки пистолет Макарова, развернулся и сделал шаг вперед, в неизвестность. Потому как надо жить. Ведь она — продолжается. Или нет?
Я валялся на койке в полевом госпитале, развернутом в одной из клиник Эльблонга. Мой автомат лежал под кроватью — в городе еще было весьма неспокойно. Местный персонал из клиники выставили, организовали охрану, и теперь тут хозяйничал медвзвод нашего батальона и медики из бригады морпехов. Лежать на животе было скучно, шевелиться было еще довольно неприятно — боль, конечно, терпимая, но швы на спине лучше все-таки пока не тревожить.
Единственным развлечением был конфискованный в этой клинике большой ламповый радиоприемник, ставший для меня на некоторое время единственным источником информации о событиях в мире.
Ребята из взвода тоже забегали, но очень ненадолго, и урывками рассказывали местные новости. Им хватало своих хлопот с оборудованием позиций вокруг города, с организацией патрулирования, с проведением зачистки городских кварталов (нам в палате было слышно, что в городе изредка постреливали), с приемом пополнения, жиденьким, но не иссякающим ручейком тянувшегося из Калининграда.
Судя по рассказам, командование пыталось спешно нарастить группировку войск в области. После того, как схлынула первая волна добровольцев и законопослушных военнообязанных, мобилизация пошла со скрипом. Уклоняющихся было немало, но и военкоматы свирепствовали, чуть ли не силой выдергивая резервистов из квартир и со службы. Так что 7-й омсп постепенно разбухал, доводя батальоны до четырех- и даже пятиротного состава. Приказа на формирование новых частей сверху пока не было доведено, на развертывание полка в бригаду — тоже, и наращивание численности производилось путем формирования сверхштатных подразделений. Во всяком случае, даже после серьезных потерь при штурме Эльблонга в нашем 1-м мсб было уже пять рот, а наша «партизанская» рота получила порядковый номер и именовалась теперь не сводная, а четвертая.
По менее надежным слухам, в Черняховск самолетами перебросили чуть ли не целую мотострелковую бригаду. Говорили, что командование собирается создать кулак для удара во фланг и тыл группе армий «Центр», где должны были поработать и ранее переброшенные под Гусев два батальона нашего полка со средствами усиления, и 79-я омсбр. Ракетную бригаду береговой обороны в Донском спешно перенацеливают на сухопутные объекты в юго-западном направлении, а на аэродроме в Чкаловске приземлился аж целый полк Ту-22М3.
Радиоприемник со светящимися шкалами и зеленым глазом индикатора регулярно выдавал нам свои порции новостей. Утром сообщалось, что в Вильнюсе продолжаются тяжелые бои, что взято много пленных, но окруженная группировка отвергла ультиматум о сдаче. Белорусы совместно с частями российской армии пробили коридор в Белостокский выступ и установили боевое взаимодействие с 10-й армией РККА. Немецкая группировка, наступавшая на Барановичи, рассечена на две части, белорусы вернули себе Слоним, Пружаны и Кобрин, вплотную подойдя к Бресту. В Пинске по-прежнему сражаются в полуокружении подразделения местной милиции, ополченцев и один батальон регулярной армии Республики Беларусь.
Международные новости тоже были ничего себе. Комментировались сообщения о подписанных в Харькове соглашениях об организации союза России, Белоруссии, Украины и Казахстана. Войска Украины восстановили контроль над большей частью потерянных ранее западных районов республики и на значительном протяжении вышли на государственную границу. Румыния отводит войска с захваченных территорий и официально обратилась с предложением о мире. Финны — вот жуки! — сохраняли нейтралитет. Достигнуто соглашение о прекращении огня на границе, и начались переговоры об урегулировании пограничных инцидентов с Японией.
Но кроме прослушивания новостей, делать было совершенно нечего. Участвовать в трепе соседей по палате не хотелось. Я лежал и думал…
Мне вспомнились те несколько секунд, когда носилки с моей тушкой затаскивали в «Урал», и я смог на мгновение окинуть взглядом поле сражения. Дымились воронки, горело несколько грузовиков на шоссе и в кюветах. Под откосом были видны перевернутые артиллерийские орудия. На поле то там, то здесь лежали трупы в зеленовато-серой полевой форме. В отдалении дымилось что-то у окраинных домиков Грюнау и Эльблонга.
По какой-то прихотливой, но достаточно понятной ассоциации мой мозг услужливо извлек из глубин памяти фотографии, виденные мною когда-то давно, еще в школьные годы. Это были хранившиеся у моего отца, историка по профессии и директора Калининградского краеведческого музея, снимки, относящиеся к периоду Восточно-Прусской операции 1945 года. Они были сделаны в качестве иллюстраций к боевому применению ФАБ-250, и на них были запечатлены результаты авиационного удара по Хайльсбергской группировке Вермахта, прижатой к побережью залива Фришес-Хафф (Балтийский залив) у крепости Бальга, на полуострове северо-западнее нынешнего Ладушкина. Там, на крохотном пятачке, на высоком обрывистом берегу и в прибрежных дюнах, скопилась плотная масса фрицев — десятки тысяч солдат, грузовики, легковушки, орудия, повозки… Лишь немногие решились и смогли уйти по рыхлому ноздреватому льду, раздолбанному артиллерийским и минометным обстрелом, в сторону косы Фрише Нерунг (Балтийская коса). Бомбы и артиллерия превратили оставшихся и не желавших сдаваться в мешанину трупов и разбитой техники, кое-где образовавших целые завалы. Те несколько тысяч, кто уцелел после этой бойни, потеряли всякую волю к сопротивлению и предпочли сдаться.
Наше поле сражения не производило такого ужасающего впечатления, хотя и там смерть сняла немалую жатву. А в районе крепости Бальга и двадцать с гаком лет спустя, когда я гулял там мальчишкой весной 1967 года, следы этой бойни были явственно видны. На самом деле крепости там не было уже лет триста — ее разобрали и использовали на строительстве крепости в Пиллау (Балтийске), а в районе Бальги остались только какие-то вспомогательные сооружения и часовня, лежавшие в руинах. На одной из уцелевших стен часовни можно было прочитать имена магистров Тевтонского ордена, выписанные псевдоготическим шрифтом черной краской, и лишь последнее имя — Ульрих фон Юнгинген (убитый под Грюнвальдом) — было написано красным…
Гуляя по высокому берегу залива, я поначалу и думать не думал ни о каких боях, происходивших здесь когда-то. Густая молодая трава довольно хорошо скрывала следы былых сражений. Я лазил по развалинам, рассматривал имена магистров Тевтонского ордена на полуразрушенных стенах, пытался ловить ужей, шуршавших в прошлогодней сухой траве. И вот в пылу этой охоты я стал замечать валяющиеся в траве крупные кости — берцовые и бедренные. Мой взгляд стал натыкаться и на подметки, не успевшие истлеть за двадцать с лишком лет, и на такие же почерневшие ремни, металлическая фурнитура которых была уже без остатка съедена ржавчиной. Среди буйства весенней природы они были ужасным напоминанием о прошедшей войне.
Несмотря на то, что за многие годы тут побывало немалое число охотников за военными сувенирами, приглядевшись, можно было отыскать под пологом свежей весенней и переплетающейся с ней сухой прошлогодней травы немалое количество образцов вооружения тех, кто навсегда остался на этом балтийском берегу. За каких-то пару часов я подобрал двенадцать насквозь проржавевших на сыром морском воздухе маузеровских винтовок и три пулемета MG. Те, кто копался в развалинах, имели шанс найти под завалами оружие почти в рабочем состоянии.
Впрочем, насчет «насквозь проржавевших» — это не совсем точно. Когда дома я распилил ножовкой одну такую совершенно ржавую винтовку, оказалось, что, хотя внешние детали затвора намертво прикипели друг к другу, внутри ствольной коробки ударно-спусковой механизм оказался почти не затронут коррозией. Пулеметы оказались несколько более стойкими к ржавчине — на некоторых из них можно было даже найти хорошо различимые детали прицельных приспособлений с читаемыми цифрами. Удивительное ощущение возникало от разглядывания блестящих, как будто совсем новеньких, металлических колечек, скреплявших собой полуистлевшие от ржавчины стальные звенья пулеметных лент. Эти колечки среди сплошной ржавчины казались чужеродными.
Однако и работа любителей военных сувениров тоже ощущалась. За все время поисков ни мне, ни другим подобным искателям не удалось найти ни одного МР или, например, пистолета. Не попалось нам и ни единого черепа — все это уже растащили до нас. Буквально на каждом шагу там можно было увидеть только берцовые кости, черные, иссохшие до фанерной жесткости ремни и подметки от сапог. Ну что же, «кто с мечом к нам придет…». Особенно меня впечатлил увиденный в дюнах песчаный пятачок, где лежали в полутора метрах друг от друга два колеса с еще сохранившимися остатками резины, небольшой искореженный кусок щита и россыпь 37-мм гильз — все, что осталось от фрицевской «колотушки».
Нынешних воинов Вермахта такая участь, пожалуй, не ждет. Мы порвем их военную машину на клочки так, что у них не будет ни времени, ни желания, ни возможности организовать долгое и упорное сопротивление. Да и нагадить они нам еще не успели до такой степени, чтобы мы неудержимо рвались всех их смешать с землей…
Мои мысли были прерваны раздачей обеда. Как раз в это время соседи по палате снова стали ловить новости по нашему антикварному радиоприемнику. Одна из радиостанций, ссылаясь на «конфиденциальные источники, близкие к Министерству обороны», поведала как о решенном вопросе об организации добровольческой части из граждан Израиля, оказавшихся на территории России. Разрешение было дано на основе прецедента — ведь уже воюют в оперативном подчинении армии РФ подразделения армии США, оказавшиеся в Прибалтике для участия в учениях. Кроме того, не исключается и создание польской части, костяком которой послужат военные советники и инструкторы, также оказавшиеся в Прибалтике.
Эта же радиостанция сообщала о многочисленных случаях уклонения от призыва, об облавах на дезертиров, о передаче ряда дел на работников военкоматов и тех, кому они помогали избежать призыва, в военные трибуналы. Ну, чего-то такого и следовало ожидать. Слишком уж много народу у нас за последние годы разучилось любить Родину. Да и сама Родина этому немало поспособствовала.
Раненые, которые могли ходить, переключили приемник на другую станцию, и я прослушал официальное сообщение о порядке обмена валюты. Так что же это получается? С 1 июля по 31 августа? А если я в это время все еще в действующей армии буду?! Кто меня пустит всю эту банковскую канитель оформлять? Опять, блин, наши начальники недодумали. Как говаривал один мой знакомый депутат, перефразируя блаженной памяти Виктора Степановича Черномырдина, «хотели как всегда, а получилось еще хуже».
Вечером забежали ребята из взвода — проведать раненых и попрощаться. Наш батальон и еще кое-какие подразделения бросают аж на Ольштын (Алленштайн). Похоже, командование хочет одним батальоном запугать всю Восточную Пруссию. Правда, тут еще морпехи есть. Про них рассказали, что они всей бригадой сегодня с утра рванули на запад и в районе городка Тчев (Dirschau) лихим налетом захватили железнодорожный и шоссейный мосты через Вислу. Да уж, пугать, так пугать!
На ночь по радио передавали итоговую сводку за сутки. Барановичская группировка немцев выбита из самих Барановичей, почти полностью окружена и выдавливается к Припятским болотам. Наши войска совместно с армией Республики Беларусь и соединениями 10-й армии РККА нанесли сходящиеся удары по линиям Каунас — Сувалки, Гродно — Сувалки и Голдап — Сувалки и успешно развивают дальнейшее наступление в районе Мазурских озер. (О! Так там и наши, калининградские отметились!). Левый фланг группы армий «Центр» рассечен, отрезан от линий снабжения и дезорганизован. В Вильнюсе продолжаются ожесточенные уличные бои с частью окруженной группировки, пытающейся прорваться из кольца на юго-запад. Брестская группировка Вермахта охвачена с трех сторон, и ее полное окружение — лишь вопрос времени. Наша авиация продолжает систематическое разрушение тыловой инфраструктуры противника.
Ну, что сказать… Кажется, справились. Хотя это еще далеко не конец, как я чую. В общем — жизнь продолжается!
«…27 и 28 июня, 26-я пд подверглась мощному наземному и авиационному удару русских, в течение нескольких часов занявших Голдап и развивавших наступление на юго-восток. С остатками частей 26-й пд, уходя из-под удара русских, мы отошли в район восточнее Алленштайна. Взаимодействие с ГрА „Центр“ нарушено полностью, наша 6-я пд отрезана и, вероятнее всего, окружена в районе Вилкавишкис.
Повсеместно в Восточной Пруссии наблюдается страшная паника среди гражданского населения. Распространяются слухи, что русские уже заняли Алленштайн, Эльбинг, Мариенбург, чуть ли не Данциг, уже прорвались или вот-вот прорвутся за Вислу, в Генерал-губернаторство. Дороги заполняются растущим потоком беженцев, поэтому движение по основным шоссе в значительной мере дезорганизовано, а узловые железнодорожные станции разбиты русской авиацией. Попытки бороться с паникой, несмотря на жесткие меры со стороны фельджандармерии и частей СС, не приносят практически никаких результатов. Отмечаются случаи дезертирства в войсках.
Что происходит на фронте ГрА „Центр“ — непонятно. Связи нет. Ясно, что русские уже глубоко вклинились в Восточную Пруссию, бои идут на дальних подступах к Летцену (Гижицко), и уцелевшие после авианалетов русских остатки штабных служб спешно эвакуируются оттуда. Таким образом, левый фланг ГрА „Центр“ рассечен, и его соединения находятся под реальной угрозой полного окружения. При такой скорости развития событий группу Гота в Вильнюсе, пожалуй, уже можно списывать со счета.
Связь со штабом ОКХ снова появилась на короткое время. Оттуда сообщают, что Эльбинг действительно взят русскими после ожесточенных боев, но ни Мариенбург, ни тем более Алленштайн не только не захвачены, но со стороны русских нет ни намека на попытки овладеть этими городами. Судя по всему, у русских явно не хватает живой силы для развития наступления на широком фронте. Данциг вообще вне опасности. Однако передовые части русских замечены на берегу Вислы у Диршау (Тчев)…
…Поздно вечером двадцать восьмого июня штаб ОКХ (это, кажется, уже третий состав…), выйдя на связь с передвижной армейской радиостанцией, сообщил тревожные известия. Летцен оставлен в результате паники и дезорганизации, Мариенбург и Диршау удерживаются под нашим контролем, но мосты через Вислу у Диршау захвачены внезапной атакой русских. Данциг снова подвергся обстрелу с моря. По неподтвержденным сведениям, на окраине Алленштайна отмечена перестрелка. Фюрером отдано распоряжение: для пресечения дезертирства из армии установить порядок вынесения приговоров за дезертирство таким образом, что не только сам дезертир, но и его семья подлежат расстрелу.
Нами принято решение отводить остатки 26-й пд на юго-запад, в Генерал-губернаторство, в общем направлении на Варшау (Варшава). Сейчас ОКХ спешно перебрасывает на линию Вислы соединения из Франции, Северной Африки, с Балкан для создания, как выразился один штабной чин, „новой линии обороны Европы против большевизма. На линии Вислы продолжится жизнь!“ (тьфу, неужели они никак не могут бросить всю эту устаревшую риторику?!)…»
И опять ночь была, как в той песне про бомберов, короче — незабываемой. Мы куда-то летели, во что-то стреляли, внизу какие-то объекты красиво взрывались, в темноте ночи на земле после нашего налета вспыхивали огни, похожие на костры или фейерверки. И мы летели назад, быстро дозаправлялись и подвешивали новые ракеты взамен потраченных, меняли израсходованные ленты к пулеметам, я быстро пробегал всю линейку возвратившихся машин, ставя росписи в журналах, разрешающие очередной вылет, и все повторялось до полного отупения. Сколько мы сделали вылетов, я сейчас даже и не скажу, пока в «журнал подготовки самолета» не посмотрю.
Отлетали славно, а сегодня нам щедро дали целый день на отдых, ага, и день предварительной подготовки заодно. Так что сейчас, уже привычно борясь с дремотой и поглощая третью чашку растворимого кофе (блин, ну и бурда, даже у нас в офисе ухитрялись качественней покупать), проверяю формуляры. «Бортачи», конечно, молодцы, и даже считать с калькулятором умеют, но не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. А наработка в формуляре, что для двигателя, что для самолета, то есть геликоптера, — это святое. Иначе как вычислять ресурс заменяемых деталей, необходимые работы планировать и так далее. Вот и проверяю, точнее, проверяем. Напротив с такой же кислой рожей сидит лейтенант и тоже проверяет. Перекрестная проверка, да. Я его, он меня, а вместе — борттехников.
Ну вот, с бумагами закончили. Сейчас пообедаем, и можно будет часа четыре отдохнуть. Самое главное — сержант Воробьев что-то про Интернет говорил, вроде его наши решили для связи использовать и всем командирам подключиться можно. На моем КПК как раз вайфай есть, правда, аккумулятор жрет, зараза, как волк — мясо. Зато вот как сейчас, на МПД, запросто можно посмотреть, что в мире творится, да и родным попробовать весточку послать, благо блок питания с собой прихватил. Тем более что я недавно жену все же научил «мылом» пользоваться, хотя она у меня консервативная, компы не любит страшно.
Так, где тут у нас в штабе админ? Ага, вот и кабинетик, ха-ха. «Отдел по работе со средствами обработки и передачи информации». Блин, уважаю бюрократов. Такое название придумают, в нормальном состоянии ни один человек не то что выдумать, прочитать сразу не сможет.
Так, значит, сетка безлимитная, ага. Выходить можно на внутренние и на вот эти внешние сайты. О, мыло разрешено, только проводится премодерация сообщений. Проще говоря, цензура не спит. Ну и хрен с ним, никаких военных тайн я выдавать не собираюсь, сообщу жене и сыну, что все в порядке. А вот дочкину почту, увы, не знаю. Написал и даже ответ получил. Ну, вот понемногу и жизнь налаживается. Когда знаешь, что дома все хорошо, насколько, конечно, возможно при таких условиях, то и воевать дальше можно.
А теперь посмотрим новости. Ага, значит, союзное государство, нечто вроде ЕС, договора уже ратифицированы Россией, Белоруссией и Казахстаном, сейчас на Украине обсуждение происходит. Так, наши войска вышли на границу бывшего СССР на всем фронте и готовятся к освобождению Европы от нацистов. Ага, вот это не смешно — сайты пронацистской и экстремистской направленности закрыли. Угу, и моих вечных оппонентов — стопудово тоже. Как ни кричи о своем антисионизме и русофилии, если ты своих друзей на русском сайте иначе как клабгеноссе не называешь, то тебе точно светит закрытие.
Ух ты, «черные роты». Жаль, ютуб не работает в этой сетке, посмотреть бы, как любителей нацистов огнем перековывают. Ничего себе, демонстрации в поддержку союза с нациками устраивают. Во время войны, бляха. Придурки, блин. Хотя и наши либералы тоже не лучше. Как они во время грузинского конфликта бесновались. И сейчас, наверное, пытались бы, если бы им доступ в сеть не закрыли. Правильно мой друг Алексей писал, что нацисты и либералы — две стороны одной медали, правильно. Хотя, в принципе, какие у нас либералы, по большому счету? Такие же, как и коммунисты в КПРФ — название одно, а суть совершенно другая…
Военные новости я только просмотрел. Что, собственно, там может быть интересного? Бои, наступления. Как «ди эрсте колонна марширт, ди цвайте колонне марширт» хорошо читать потом, когда немного улягутся страсти, появятся опубликованные документы, отсеются ложные и дезинформирующие противника слухи. А сейчас пропаганда и истина настолько перемешались, что происходящее на самом деле не вычислит самый лучший аналитик. Ну, сообщили о срыве попытки переговоров и тяжелых боях в Вильнюсе. Точно местные националисты в этом замешаны или какие-нибудь немецкие отморозки — откуда я сейчас узнаю? Впрочем, истина, возможно, не станет известна никогда. И что, мне теперь париться из-за этого? Сейчас своих дел хватает. Когда-нибудь, в мирное время, вечерком я сяду в кресло, возьму с книжной полки и открою большой, снабженный фотоиллюстрациями и картами том с названием типа «Освободительная война стран Союза. 1941 год» и почитаю, подавляя невольно всплывающие воспоминания о грязи, крови, разрушенных городах и валяющихся у обочин трупах. Если доживу, конечно. А сейчас мне куда интереснее, сколько привезли топлива, как дела с ремонтом на «тридцать втором» и что будет у нас на ужин.
Хотя вот это сообщение любопытное — ожидается прибытие в Москву для переговоров лидеров Англии и США, Черчилля и Рузвельта. Неужели они надеются раскрутить наших лидеров на союз? Не думаю, чтобы президент и премьер на такое пошли. Скорее уж наши ставку на «эйч-бамб» и Р-36, которую натовцы «Сатаной» называли, сделают. Хм, а ведь могут и союз заключить. Только вот теперь придется американцам и англичанам золотом за наши поставки платить и на отмену тарифов на наши товары соглашаться. А уж Европу-то наши точно своей сферой влияния сделают. Потанин и Абрамович себе замки где-нибудь на Ривьере возведут и какую-нибудь «Роял-Датч Шелл» или «Дженерал Моторс» купят на корню, английские лорды в МГУ своих детей пристраивать начнут. А для моей тещи, что в Сибири живет, в деревянном бараке и с туалетом на дворе, категорически со своей родной земли уезжать не собираясь, что изменится? Ничего, по-моему. Хотя, может, пенсию поднимут на пару сотен рублей и только.
Ложусь на кровать, пытаясь немного вздремнуть, но налетевшие мысли не дают покоя. Черт возьми, неужели мы, русские, поддадимся и станем пиндосами этого мира? Неужели нашим именем будут пугать детей, а наши бомбардировщики будут ровнять с землей страны, не желающие продавать свои товары за рубли, как американские в нашем мире — не желающих продавать за баксы? Неужели уроки нашего мира не пойдут нашим правителям впрок? Нет, я, конечно, за сильную, могучую Россию, за страну, которая может спокойно жить по своим правилам, не оглядываясь на других и не боясь, что кто-то попытается отнять ее богатства. Но стоит ли такая жизнь покореженных, разбитых и ограбленных жизней людей в других странах? Конечно, реальная жизнь требует, чтобы кого-то побили, иначе они не поймут. Но… какая мера необходимого и достаточного в этом? Сможем ли мы вовремя остановиться и не перейти черту, когда необходимое превращается в излишнее? Сможем ли мы остановиться и сами соблюдать правила, установленные нами? Вопросы, вопросы. И на большинство из них ответов у меня нет. Помнится, читал как-то книгу про Российскую Империю, в которой революцию раздавили, но установили для живущих в ней социальные гарантии, которым могли бы позавидовать и американцы нашего старого мира, где высшее сословие действительно является элитой и где Империя — самое мощное государство мира. По-моему, называется «Пророк». Именно там мне понравилась мысль, что именно соблюдение сильными странами установленных ими самими правил делает их не просто сильными, а справедливыми и потому неуязвимыми для противника. Но это книга, а как оно в жизни? Помнится, Николай Первый все пытался по закону и справедливости делать, европейцам помочь эту самую законность установить. И что? Назвали Россию жандармом Европы, да все против нее сплотились и войну устроили. Вот и гадай, что лучше. Сумбурно, да. Не моя компетенция, поэтому так и получается. Сюда бы какого-нибудь философа и юриста, они бы точно все по полочкам разложили, а я так, игрой ума занимаюсь.
Не, лучше все же вздремнуть, пока возможность есть. А то ночью опять полеты, а кофе мне теперь не помогает, выпью и хочу спать еще больше.
Ну, конечно, только стоило задремать, как посыльный появился, как черт из табакерки. Твою мать, пристрелю я когда-нибудь кого-нибудь, чтобы спать не мешали! Шутка, конечно, но сцуко, как спать хочется, что лучше бы вообще не ложился. Все же немолодой я, так, как в юности, до трех не спать, а в четыре на полеты как ни в чем не бывало выходить, уже не получается. Как там, в старой шутке: «Есть три периода жизни. Молодость — не спишь, всю ночь пьешь и гуляешь, а утром как огурчик и ничего по тебе не видно. Средний возраст — делаешь то же самое, но утром по тебе сразу можно определить, что ты делал ночью. И, наконец, старость — всю ночь спишь, ни капли не пьешь, а уж когда гулял, и вспомнить не можешь, зато утром выглядишь так, словно всю ночь только этим и занимался».
Ну, и для чего меня вызвали? Так, в кабинете только «батя» и незнакомый… или нет, вспомнил, знакомый офицер. Особист, етишкина жизнь. Так, я вроде ничего особого по «мылу» не болтал, мои орлята ничего натворить пока не успели. Или мимо меня что-то прошло? Вот бляха муха, гадай теперь. Здороваемся, и командир сразу приступает к делу:
— Товарищ майор, нами получено указание отправить на ремонт в Москву два наиболее пострадавших вертолета с экипажами. Как вы считаете, ваш и «тридцать третий» мы можем отправить? — «Батя» так тщательно выговаривает слова, а особист смотрит на меня таким «чекистским» взглядом, что мне все сразу становится ясно «Чтоб вам жить в эпоху перемен», сцуко. Накаркал, точно. Хотя нужно, как мне кажется, дураком быть, чтобы такого не предвидеть.
А прямо сказать не хотят или не доверяют? Так, подумаем. Если это переворот, то какие у него шансы? Если исходить из того, что я знаю — пятьдесят пять на сорок пять. Много людей, которые так и не приняли современный строй, ох много. И военные в их числе, в большинстве, ну, может, кроме молодых лейтенантов да генералов, которые у кормушек сидят. Но среди генералов, несмотря на то, что их прореживают, недовольных полно. Социализм, тот, что в позднем СССР был, никто, конечно, восстанавливать не собирается, но солидарное общество построить или что-то вроде Дании или Швеции того мира — вполне. Так, а кто может против быть? Верхушке ФСБ сейчас не до того, они переделом собственных областей влияния заняты, в связи с новыми обстоятельствами. Президент? А он вполне может и на стороне заговорщиков оказаться, как и премьер. Это в старых обстоятельствах ему деваться некуда было, а теперь…
Смотрят, ждут, что отвечу. Ну что же, как вы, так и я. Если что — я приказ выполнял и все.
— Так точно, товарищ полковник, я тоже считаю, что ремонт этим бортам не помешает. Разрешите вместе с бортом убыть? За себя оставлю лейтенанта Крупнова.
— Так и сделаем, товарищ майор. Чтобы вы в курсе были, с вами отправим две группы, которым требуется смена и пополнение. Сопровождать вас будет майор Манзырев. На время перегона назначаю его старшим по команде. Вам все ясно. Готовность к перелету — завтра на пять ноль-ноль.
— Есть, товарищ полковник! Разрешите идти?
— Идите. Да, не забудьте, учитывая оперативную обстановку, — все вооружение с полным боекомплектом. Понятно?
— Есть! — разворачиваюсь и, четко печатая три первых шага, строго по уставу, иду к выходу. За дверью меня нагоняет особист. Так, и о чем будем говорить?
— Анатолий, мы с вами лично не знакомы, поэтому представляюсь — Александр. Будем друзьями?
— Очень приятно. Будем, — как говорил кто-то, если на тебя так ласково смотрят, значит, им от тебя что-то нужно.
— Предлагаю зайти в кафе, поговорить.
— Давайте. — Да, у нас на МПД и офицерское кафе теперь открыли, есть где отдохнуть, если денег не жалко, потому что цены в нем, как в московских ресторанах…
Н-да, посидели. Это ж надо так уметь, сделать предложение, ничего конкретно не сказав. Молодец, Саня, далеко пойдет, если, как говорили во времена моей молодости, милиция не остановит. Ну, а мне теперь деваться некуда. Фактически я уже влип, не в гуано, так в историю. Что же, раз подворачивается такой случай, будем делать историю сами, а не ждать от нее милостей.
Надеюсь, что все изменится к лучшему. Потому, что жизнь продолжается — несмотря ни на что.
Ну, и день сегодня! В будущем его, наверное, назовут историческим и сделают национальным праздником!
Но по порядку.
Как всегда, на работе телевизор ни на секунду не выключается. Только перещелкивается с одной информационной программы на другую.
Уже привычные(!) сводки с фронта: наши и российские войска освободили Львов и продолжают контрнаступление. В Вильнюсе заканчивается разгром окруженной группировки фашистов. Все попытки наступления врага в Восточной Пруссии отбиты, вклинившиеся немецкие войска с территории Калининградской области вышвырнуты. В Белоруссии освобожден Брест. Все новости ожидаемы — сомнений в победе и не было, — но от этого не становятся менее приятными.
В Харькове началась встреча президентов Белоруссии, Казахстана, России и Украины. С нетерпением ждем объявления результатов саммита — неужели сумеют договориться о воссоздании единого государства? На 19 часов назначено экстренное совместное заседание Верховной Рады и Кабинета Министров с участием президента. Заседание будет сопровождаться прямой трансляцией на всю страну.
Позвонила двоюродная сестра из Симферополя. Рассказала, что на второй-третий день с начала войны некоторые группировки крымских татар попытались с оружием в руках выступить в поддержку немцев, но потуги оказались тщетными — внутренние войска в течение пары дней жестко подавили «повстанцев». На полуострове нарастают требования выселить татар, как в сорок четвертом.
Работу исполняем по инерции — все прикованы к экрану. Начальник заходил, но не сказал ни слова — у него самого в кабинете телевизор постоянно включен.
Оппозиционные каналы не работают четвертый день — цензура, введенная по закону о военном положении, не спит.
Позвонил зять — он сейчас назначен водителем установки «Град». Часть ведет боевые действия в районе Львова. Жив, здоров — и то слава Богу!
Около четырех часов после полудня дикторы торжественно объявляют, что украинско-российские войска вышли на государственную границу Украины на всем ее протяжении. Все здание словно взрывается от радостных криков сотрудников.
Рабочий день заканчивается. Отпускаю женщин по домам, а сам остаюсь, сегодня я на сутках — ответственный от руководства.
Поставил чайник — за день даже некогда было перекусить. Пришел зам по воспитательной части — решили посмотреть заседание Рады вместе.
Начинается прямая трансляция. Спикер просит зарегистрироваться. Присутствуют четыреста двадцать два депутата. Многие выглядят необычно — в камуфляже, женщины своими нарядами не щеголяют, одеты просто и скромно.
Объявляется повестка дня. Вопрос пока один — отчет президента о результатах Харьковского саммита.
Заседание Рады продолжалось до полуночи.
Сначала гарант Конституции поздравил народ и депутатов с полным освобождением от немецко-фашистских захватчиков территории страны и предложил почтить память воинов и мирных жителей, погибших в эти дни, минутой молчания. Также выразил благодарность руководству России и русскому народу за помощь в отражении агрессии.
Затем перешел к результатам четырехсторонней встречи. С учетом новых политических реалий руководители стран подписали ряд договоров. Среди них: о создании единых вооруженных сил, о создании единого экономического пространства, о переходе стран на единую валюту, которой станет российский рубль, и самое главное — о создании единой конфедерации государств.
В связи с военным положением в стране, а также учитывая, что практически вся система международных экономических связей государства оказалась разрушенной, президент предложил Раде сегодня же ратифицировать подписанные соглашения и начать процедуру внесения соответствующих изменений в Конституцию Украины.
Самый большой шум подняли депутаты от оппозиционных партий: «Позор!», «Ганьба!», «Предательство национальных интересов!», «Москалям продався!» Была, как это стало уже привычным, попытка заблокировать трибуну и сорвать заседание. Не получилось — депутаты от правящей Коалиции не позволили.
— Блин, война идет, а они ведут себя по-прежнему — ничему не научились, и учиться не желают, — выругался замполит.
Президенту, премьеру, спикеру, министру иностранных дел пришлось по нескольку раз выступать, разъясняя содержание и смысл подписанных документов. Выяснилось, что четыре президента решили: не останавливаться на освобождении территорий, подвергшихся временной оккупации, а покончить с нацизмом в Европе; не восстанавливать прибалтийские республики, а включить — Эстонию в состав России, а Латвию и Литву — разделить между Россией и Белоруссией. Восточная Пруссия также делится между Россией и Белоруссией. Территориальные приобретения предполагаются для Белоруссии и Украины также за счет Польши — районы, населенные преимущественно украинцами и белорусами, должны отойти к соответствующим государствам. И никакого прироста Польше за счет уменьшения территории Германии, как было в прошлой истории! Учитывая совместную мощь четверки в этом мире, Западу придется смириться с новой географией Восточной Европы. Сегодня мы им нужнее, чем они нам.
Создание конфедерации тоже не так фатально, как кричали националисты. Во-первых, объединяются только Вооруженные силы и валютные системы. Во-вторых, государственное устройство стран четверки сохраняется прежним. (Никто из президентов не хочет расставаться с властью, — прокомментировали мы это решение.) В общем, планируется что-то вроде ЕЭС, причем процесс этот будет не мгновенным, а довольно растянутым по времени — надо унифицировать законодательство и решить еще множество других проблем.
В результате этих усилий при голосовании все подписанные в Харькове договоры были ратифицированы конституционным большинством голосов.
— Как обычно, одни полумеры — развратила власть демократия, Сталина на них нет! — единодушно прокомментировали это решение мы с замполитом.
Он засобирался домой, я вышел проводить его к машине. Небо было темным, и особенно ярко на нем светились звезды — спасибо затемнению — раньше огни города не позволяли их толком увидеть.
Впереди еще война, восстановление разрушенного и много-много других неотложных дел.
Жизнь продолжается, однако.
Проводить ночь в воздухе становится моей традицией. Сегодня мы летели из Москвы в Кёнигсберг, или Калининград, как назывался город в Федеральной России.
Большой транспортный самолет, похожий на тот, который мы видели позавчера, изнутри был похож на ангар. Группа Усольцева, это пятнадцать человек, которые летели вместе с нами, должна будет обеспечивать нашу безопасность. Кроме них был еще технический персонал для поддержки связи. В отличие от военных, эти ребята не скромничали и тащили с собой несколько огромных ящиков. На удивление, полет продлился гораздо меньше, чем в первый раз, и вся наша команда, загрузившись в четыре огромных грузовых автомобиля, еще в час ночи выехала с аэродрома.
С Оскаром мы попрощались на взлетной полосе, он стоял у геликоптера и махал мне рукой на прощание. Через десять минут он со связистом из группы Усольцева должен будет лететь, чтобы доставить аппаратуру связи в Боргсдорф.
Поездка в кабине грузовика проскочила для меня незаметно.
Развертывание центра не заняло много времени, и к обеду все уже работало. Мы провели даже тестовый сеанс связи с Боргсдорфом.
Я вышел на улицу, когда ко мне подбежал запыхавшийся Усольцев.
— От Оскара пришел сигнал с просьбой о помощи, у них проблемы.
Я заскочил в аппаратную, радист торопливо перекоммутировал оборудование:
— Внимание, прямая трансляция.
Из динамика послышалось шипение, затем появился голос: «Специальное сообщение Берлинского радио. Сегодня части Берлинского гарнизона подняли мятеж против Фюрера, части, верные законному правительству…»
— Идиоты, — не выдержал я. — Слушай, Усольцев, мне надо попасть в Боргсдорф, надо вытащить наших.
— Без тебя обойдемся, ты здесь нужнее.
— Не обойдетесь, вы там ничего не знаете и без меня пропадете.
Поздно вечером два вертолета поднялись с прифронтового аэродрома рядом с Багратионовском.
Жизнь продолжалась.
О прибытии комиссии нам, усталым, злым и невыспавшимся, сообщил один из Саниных бойцов. В силу того, что его бойцы были исключительно белорусами — не в смысле национальности, а в смысле гражданства, — приехавшие «комиссионеры» не вызвали у них каких-то особых эмоций — ну приехали и приехали, да и черт бы с ними. Их вообще не хотели пускать за оцепление, пока не вмешался чин из российского Минобороны — какой-то лощеный паркетный полковник. Полковник нас, пожалуй, поразил больше всего — как-то странно было видеть здесь человека в новеньком необмятом камуфляже, источающего запах дорогого парфюма, ну не вписывался он в картину. Полковник Головатов первым делом решил взять быка за рога и показать, кто в доме хозяин. Ввалившись в кабинет, он осмотрелся и, словно делая нам одолжение, представился:
— Головатов, Министерство обороны. — А после так властно: — Докладывайте!
О как! Сейчас, шнурки поглажу — и метнусь. Очередной допрашиваемый немец между тем отреагировал четко — вскочил со стула, на котором он сидел, и, щелкнув каблуками грязных сапожищ, вытянулся в струнку — слов полкана он, конечно, не понял, но гордый профиль (где такие носы выдают?) и самоуверенный вид произвели на ганса впечатление. Интересная, кстати, особенность. Вот что у немцев, что у братьев с юга, несмотря на географическую отдаленность друг от друга, есть одна общая черта — врожденное чинопочитание. Такое ощущение возникло, что немец сейчас закричит «началнык», а потом мы услышим от него незабвенную фразу «не имеете права, старший приказал». Что-то я отвлекся со своими размышлениями. Надо брать ситуацию в свои руки.
— Потрудитесь представиться, как положено, будьте любезны! — сказал я, накидывая на себя ранее снятую куртку, которую Головатов явно не заметил. О! — появление фигуры равной весовой категории произвело на него впечатление. — Боец, посадите немца. — Ботаник-лингвист надавил на плечи здоровенного фрица, который так и стоял по стойке «смирно», тот послушно плюхнулся на стул. — Товарищ Кулькин, продолжайте, пожалуйста. — Саня, тоже офигевший от вида полковника, продолжил печатать недоконченное предложение.
— Полковник Головатов, пресс-служба Министерства обороны.
— Замечательно, полковник. И что же вы хотите?
— Я направлен вместе с общественной комиссией для изучения военных преступлений немецко-фашистских захватчиков на временно оккупированной территории. Комиссия создана и направлена по распоряжению Президента с целью документирования преступлений в зоне боевых действий. Члены комиссии ждут в коридоре.
— Давайте договоримся так: мы сейчас закончим допрос, а после этого вы позовете сюда членов комиссии, и мы подумаем, чем мы сможем вам помочь.
— Вы что, не понимаете? Комиссия направлена Президентом. На вашем месте я бы…
— Вы не на моем месте, поэтому потрудитесь подождать. Товарищ капитан, много еще осталось? — спросил я Саню, подмигнув ему. Саня понял с полуслова.
— Где-то полчаса, никак не меньше.
— Значит, полчаса. Пока у вас есть время выйти на футбольное поле, там сейчас работают наши сотрудники, так что с картиной того, что здесь происходило, вы сможете ознакомиться, так сказать, прямо на месте. Там находятся наши сотрудники, они вам помогут.
— Хорошо. Надеюсь, что те сотрудники будут более любезны к представителям командования, — процедив сквозь зубы эту фразу, полковник «очистил помещение».
Ха-ха. Три раза. Сейчас ты посмотришь, что такое настоящая любезность.
На самом деле с очередным унтером мы уложились в десять минут. Саня побежал проверить, как тащат службу его подчиненные, а я обошел комнаты, в которых содержались пленные. Хорошо, что приехавшие из Минска эксперты привезли нам в качестве презента от «братьев по разуму» из белорусского комитета неслабую охапку пластиковых одноразовых наручников — они нам сейчас очень пригодились. С учетом того, что народу у нас было немного, а «объем работ» — наоборот, очень большой, каждого из фрицев упаковали в «подарки». На кой черт нам нужны приключения с попытками к бегству?! Немцы, как уже допрошенные (большинство), так и пока не отработанные (ух ты, всего пять человек осталось, да мы просто стахановцы, оказывается), лежали вповалку в отведенных им помещениях — мужской и женской раздевалках. Спите? Ну, спите, спите. Мешать не буду. Спали, впрочем, не все. Зейберт о чем-то шушукался с двумя своими э-э-э… подельниками, один из которых, кстати, владел русским языком. Собственно, ничего страшного в этом не было. Они уже допрошены и сговариваться им вроде не о чем, но… Что-то в их поведении заставило меня насторожиться. Надо, пожалуй, к ним пару человек из Саниных поставить — блюсти, так сказать, порядок содержания под стражей.
Когда я вернулся к допросной, члены комиссии и полковник были уже на месте. Видок у них был… Прямо скажем, не очень был видок. Ба! Знакомые все лица!
— Здравствуйте! Рад вас видеть!
— Здравствуйте!
А уж я-то как рад… Член Совета Федерации, которого мне в свое время довелось допрашивать (в Совете Федерации он тогда, правда, не был), видимо, представлял здесь Всероссийский еврейский конгресс (а вот там уже был — причем гмм… на первых ролях). Помнится, мы с ним тогда на «ты» перешли. Ну, Борей я тебя называть не буду, неправильно поймут, но персонально пожать лапу — стоит. Остальные тоже были частично опознаваемы — Борщов, Лучкин, какая-то дама — судя по всему, из их компании, а кто у нас с другой стороны? Слизова, Торкин, еще какой-то мужик. А эти кто? Судя по бэйджикам с надписью «пресса» — корреспонденты. Ух, ты! Латыпова! Живьем! Кто ж тебя пустил-то сюда? Надо было еще Масюрик с собой прихватить для полного счастья. Так… Этот в форме — видимо, военкор. А этот, бородатый… Блин, Паша Фельгауэр! Да они что, издеваются, что ли? Еще несколько корреспондентов были мне незнакомы, понять, кто и откуда, было сложно, но, судя по всему, баланс изданий как-то соблюдался. Странно, неужели телевизионщиков не прислали?
Словно угадав мой вопрос, Головатов сообщил, что журналисты программ «Человек и закон» и «Специальный корреспондент» вместе с операторами находятся на съемке и присоединятся к нам немного позже. Ну, позже, так позже. Я представился всем присутствующим и предложил пройти в кабинет, где стараниями Сани уже были подготовлены стулья, а стол застелен какой-то зеленой бархатной скатертью.
Когда все расселись, я предложил присутствующим задавать вопросы. Только было корреспонденты собрались воспользоваться предоставленной им возможностью, как с места вскочил Борщов.
— А почему нам не показали немецких военнопленных? Где вы их содержите?
— Где и положено находиться военным преступникам — под стражей.
— Вы же юрист, вы должны понимать, что преступниками их может назвать только суд, после тщательного и всестороннего расследования!
Ну, дает. Смотрю — у Сани и его бойцов, отобранных для беседы с комиссионерами по принципу наибольшей фотогеничности, заходили желваки.
— Уточняю. Немецкие военнопленные, подозреваемые в совершении военных преступлений, находятся в специально отведенном помещении, где содержатся под охраной.
— Можем мы их увидеть?
— Можете. Вы хотите сделать это прямо сейчас?
— Да, прямо сейчас.
Так как остальные члены комиссии не возражали, пришлось проводить присутствующих в мужскую раздевалку. Борщов попросил, чтобы им дали поговорить с немцами самостоятельно, но я отказал, сославшись на необходимость обеспечения их безопасности, так что в раздевалку мы зашли все вместе. И тут началось. Унтер, владевший русским языком, заявил о том, что с ними негуманно обращаются, держат их в наручниках, до сих пор не накормили, редко выводят в туалет, что к показаниям их принуждали, а господина обер-лейтенанта просто избили, в подтверждение чего Зейберт продемонстрировал свое распухшее ухо. И это не говоря о том, что как минимум двое солдат и один офицер были убиты. Услышанное явно привело Борщова в полный восторг, и он, обратившись к своим коллегам и журналистам, задвинул целую речь о том, что современная демократическая Россия должна быть образцом в соблюдении прав человека, даже если этот человек — противник, даже если это такой противник, как охранник лагеря. Только через неуклонное соблюдение этих принципов Россия может стать лидером свободного мира и эталоном, на который будут равняться другие. А лиц, которые допустили в отношении немецких военнопленных вопиющую жестокость, следует привлечь к ответственности, потому что мы должны… бла-бла-бла. Ему поддакивала дамочка, которую я так и не смог опознать. Как мне шепнул на ушко Боря — дамочка была из «Международной амнистии». Лучкин молчал. Первым не выдержал Боря.
— Знаете что, уважаемый господин адвокат? Я хочу вам пгедложить обгатиться с вашей гечью к годственникам тех, кого мы видели на поле. Без сомнения, они вас постагаются понять!
— Я сочувствую их горю, но мы должны…
— Знаешь, что ты должен сделать? — неожиданно вступил в разговор один из Саниных бойцов. — Ты должен сейчас взять носилки и пойти со мной, к оврагу, в котором лежат тела тех, кого расстреляли эти мрази. Вот когда ты, сука, загрузишь полный кузов тел, тогда мы с тобой продолжим разговор.
— Что вы себе позволяете, молодой человек?
— Я? Я еще ничего не позволяю. Товарищ капитан, — обратился боец к Старому, — разрешите я ему в табло дам!
— А я добавлю, пгичем с удовольствием, у меня это хогошо получится! — неожиданно поддержал студента Боря, демонстрируя свой отнюдь не слабый кулак.
— Товарищи, товарищи, давайте не будем ссориться. Мы приехали сюда для того, чтобы получить объективную картину, то, что мы сейчас услышали, — часть этой картины. Это война, война, в которой жестокости допускают обе стороны, — попытался сгладить ситуацию Лучкин.
— Нет, позвольте… — начал было Борщов.
— Заткнись, — оборвал его Саня. — Заткнись лучше, а то я Гоше разрешу…
— Ничего не меняется, — не удержалась Латыпова, — как были сатрапами, так и останетесь.
Обстановка ощутимо накалялась, но тут все разрулила Слизова.
— Я думаю, что на все поставленные товарищем Борщовым вопросы руководитель группы нам ответит позже. Давайте пока осмотрим тот самый овраг, о котором нам рассказывали.
Пока комиссию и журналистов водили к оврагу, мы все — Саня, Андрюха, опера — собрались в кабинете для того, чтобы обсудить создавшуюся ситуацию. Наше обсуждение прервал Головатов. На этот раз он выглядел совсем по-другому — исчезла самодовольная улыбочка, перед нами стоял нормальный, абсолютно нормальный мужик.
— Извините, ребята, что пришлось немного с вами поиграть. Моя фамилия действительно Головатов, но представляю я Администрацию Президента. Моя задача изначально была в том, чтобы создать у вас боевой настрой, немножко завести даже. Мы хотим, чтобы страна увидела, что представляют из себя эти деятели, на что они готовы пойти и с чем смириться ради удовлетворения своих амбиций и тех принципов, которые они хотели навязать стране. Все, что здесь происходило — от начала и до конца, — снималось скрытыми камерами. Снималось, как Фельгауэр беседует с солдатами и офицерами, снималось и снимается, как все они (мы поняли, кого именно Головатов имеет в виду) видят то, что видят. Мы даже дадим им написать о том, что они увидели и услышали — написать все, что они посчитают нужным. И опубликуем. Но одновременно с этим мы покажем всей стране то, что здесь происходило на самом деле, так что не ссыте, сделать из вас будановых или ульманов ни у кого не получится. Как с немцами-то получилось?
Мы рассказали о том, что и как произошло с замом Зейберта и двумя пулеметчиками.
— Ну и правильно. Нечего таким гадам свет коптить. Да и остальные, я думаю, не заживутся. Вы тут, наверное, не знаете, что в России творится? Часть этих деятелей выступает за то, чтобы остановиться на границе и начать переговоры с законным немецким правительством, упирая на то, что большинства своих преступлений они еще не совершили, и мы не можем осуждать людей за то, что они сделали в нашей истории, но не сделали здесь. Другие — орут, что потерь мы должны избежать, поэтому надо предоставить право оккупации Германии «демократическим» странам. Даже больше было — неофашистские демонстрации проходили, с требованиями заключить союз с Гитлером, во как.
— Ну, вы даете! У меня руки чесались вам физиономию начистить! — изумился Саня.
— Ну, это не так просто. Я до Администрации служил не в пресс-службе, а в ГРУ, так что подготовка имеется, — широко улыбнулся Головатов.
— Ну и как, много таких набирается? — поинтересовался я, продолжая начатую полковником тему.
— Нет, конечно. По проведенным опросам в Интернете, около восьмидесяти пяти процентов выступают за то, чтобы добить врага, не вступая с ним ни в какие переговоры. При опросах в реале — соотношение еще большее. Причем — везде, в каждой республике бывшего Союза. Ну ладно, объяснились, так что не буду вас больше отвлекать. Вам еще для телевизионщиков и журналистов пресс-конференцию проводить, вы уж постарайтесь на этот раз поспокойнее отвечать.
— А вы разве не поняли, товарищ полковник, что я с вами тоже немного играл? — спросил я.
— Разве? А мне показалось…
— Зря вам показалось. Мы к провокациям привыкшие, в суде адвокаты и не такое вытворяют, бывает.
— Ну, тогда вообще здорово. Тогда вы, наверное, подберете людей, которые смогут держать себя в руках?
— Само собой. Михалыч! Из студиозов пусть Старый кого-нито подберет, он их лучше знает, а самого Саню пускать нельзя, нет.
Мы продолжили работать. Закончили с допросом немцев, подготовили материалы. В середине дня за ними приехали автозаки из Минска, с вэвэшным конвоем — с собачками, баллонами с «черемухой» и резиновыми палками. Слава богу! Поначалу ходили слухи, что здесь с немцами и покончат — данных хватало для того, чтобы поступить с ними «по законам военного времени». Но, честно сказать, я не знаю, смог бы кто-то из оперов или Саниных ребят «привести приговор в исполнение». Одно дело — в горячке запальчиво сказать «я их всех порешу», другое дело — расстрелять. Не знаю… И не хочу знать.
Тела погибших с поля и из оврага погрузили в рефроконтейнеры — к несчастью, этих тел было слишком много для того, чтобы использовать санитарный транспорт. В город стали возвращаться люди, и часть из них, узнав о том, что здесь происходило, молчаливой скорбной толпой стояла перед оцеплением. Каждый из собравшихся, наверное, надеялся на то, что его родных и близких здесь не найдется. Тела было решено везти в Минск — в морге Кобрина просто не было мест для такого количества покойных. А ведь эти — те, которые борцы со смертной казнью, — они ведь уже видели такие картины. На Дубровке, в Волгодонске, в Каспийске, во многих других местах, по которым прокатилась волна террора, где так же, как здесь, гибли невинные люди. Видели — и продолжали гнуть свою линию…
Пресс-конференция прошла без особых осложнений. Ответили на все вопросы, касавшиеся всего того, что проделала наша группа за последние семь дней. Течение пресс-конференции было прервано одним из Саниных бойцов, ворвавшимся в зал.
— Товарищи! Наши Брест освободили!
А вечером мы все, набившись перед экраном телевизора, вытащенного в коридор нашей общаги, смотрели, как небо Москвы, Минска, Киева, Астаны, Тбилиси, Еревана, Баку… одним словом — небо столиц всех республик нашей новой старой страны озарялось вспышками первого в новой истории салюта.
И жизнь — продолжалась!
Я не знаю, почему началась эта хрень, которую когда-нибудь потом назовут «Вильнюсской бойней», — грязная драка, в которой перестала существовать фашистская группировка под командованием Гота, а русская армия понесла большие потери, чем при штурме Грозного. Мясорубка, результатом которой стало фактическое уничтожение этого красивого, в общем-то, города.
Я не знаю, кто там, на небесах, решил так пошутить, подарить России второй (или третий, или вообще черт его знает какой) шанс. Или, может, это очередное наказание для только-только поднимающего голову многострадального народа.
Что я знаю, так это то, что сделал все, что мог. И даже что не мог.
Я не помню, когда именно остался главным в нашей роте. Точнее, возглавил то, что от нее осталось.
Это получилось как-то само собой. Нашего командира убили, взводный погиб в самом начале — немцы пошли на прорыв, и он оказался в не самом лучшем месте, в не самое лучшее время.
Плюньте в рожу тому, кто говорит, что техническое превосходство — это все. Или кто говорит, что немцы плохо воевали. Поимев с ними дело, я вдруг осознал, что наши деды и прадеды были не просто героями — они были ГЕРОЯМИ. Настоящие чудо-богатыри, сумевшие победить самых настоящих исчадий ада, умелых, расчетливых и хитрых. Жестоких, сильных, умных.
Наша рота оказалась на одном из участков их прорыва. Одном, наверно, из многих — этого я тоже точно не знаю. И фашисты перли вперед, наползали словно облако тьмы, неостановимое и смертельное.
И простые русские мужики в очередной раз показали, что гены тех, кто когда-то останавливал тевтонцев, громил Фридриха, бил кайзера, забарывал Гитлера — что эти гены еще есть, что они еще живы. Жив тот самый дух, что делал армянина, татарина, украинца, калмыка, еврея, белоруса, великоросса, казаха или якута русскими воинами. Неутомимыми, несдающимися, страшными в бою.
Наша рота и весь батальон держались почти два часа. Я не знаю, сколько наци убил. Не знаю, скольких убили мы все, вместе взятые. Знаю, что у меня кончились патроны. Помню, как опять дрался ножом, прикладом и даже подобранным где-то штыком от трофейного «Маузера».
Я и мой уже взвод держали целый многоквартирный дом на окраине. О, думаю, мой первый командир был бы доволен — смена позиций, растяжки, аккуратные выверенные очереди. Да мы стали целым домом Павлова — и его защитникам еще один, отдельный поклон. Ибо я не понимаю, как они удерживали его столько времени — мы с гораздо лучшим оружием с трудом протянули сто двадцать минут. Сраные два часа. Против двух месяцев наших предков.
Я понял, что все для меня заканчивается, когда увидел обрушение соседнего дома — там были наши АГС и ДШКМ, удерживающие еще фрицев от прорыва.
На тот момент у меня осталось двадцать четыре патрона и одна граната. И дурацкий штык-нож. И все. Против МГ-34 и «Маузеров». И из оставшихся в живых бойцов я был еще самый богатый — у других не было и этого.
— Где же наши? Где, млять, наши?!! — Леха еще не истерил, но был к этому весьма близко.
— Прорвемся, брат, прорвемся. Прорве… — Василий Сагайлыков, хрен знает кто по национальности, умер после этой фразы. Пуля немецкого снайпера. Или нет — откуда мне знать, откуда прилетел смертельный кусочек свинца?
Следующее, что помню — как фашисты полезли в дом. И как где-то при этом играл музыкальный центр. Причем играл какой-то блатняк. Который я терпеть не могу.
Я и Леха, с ножами, заныкались на лестничной клетке в каком-то закутке над лифтом. Даже смогли убить неосторожно прошедших мимо фашистов — но нас услышали.
Прилетевшая откуда-то снизу граната нас с другом разделила — я ввалился в одну квартиру, он в другую. Это был последний раз, когда я его видел.
Лестничная площадка уже простреливалась, и за стенкой ванной комнаты буквально ощущалось передвижение немцев. В отчаянии я пальнул прямо через дверь — судя по хрипу, даже попал. В ответ прилетело столько, что вывалился косяк.
И еще — меня зацепило. Не очень сильно, но, сука, больно. Тем не менее влетевшего в квартиру нациста я встретил ударом штыком. Из шкафа, прикиньте.
Было бы смешно, да. Но эта тварь успела выстрелить. Попало в живот.
Адская боль бросила на пол. Простреленная рука в сравнении с этим была царапиной.
Когда мне частично вернулась способность соображать, я вдруг понял, что это все. Совсем все. Вообще. В голове почему-то крутилась песня Шевчука «Люби всех нас, Господи, тихо».
— Моя песня, конечно, дождливого рода, — сомневаюсь, что в моем хрипе эти слова были различимы. Но они помогли мне выдернуть чеку.
Вдруг вспомнились встретившиеся мне на недолгом боевом пути люди. Витек, запихиваемый в вертолет — что самое забавное, американский. У них там еще поляк с нами остался, чтобы еще раненого смогли взять. Боевой паренек, неплохо говорящий по-русски.
Вспомнился комроты, пристреливший дерьмократа и, похоже, погибший в развалинах соседнего дома.
Вспомнился взводный — настоящий, буквально символический Ванька-взводный, умерший в самом начале сегодняшней катавасии.
Вспомнился офицер, оттащивший меня от немца, которому я буквально снес башку прикладом. Надеюсь, вы живы еще там, поляк и офицер? Вы хорошие люди.
Боль резко усилилась, и я на несколько секунд потерял сознание. Или не потерял — но перед глазами уже все плыло.
Наконец, вспомнились друзья, родители, девчонка, с которой так глупо поругался не так уж и давно. И с которой теперь уже никогда не помирюсь. Вспомнилась кошка, каждый вечер приходящая спать ко мне на кровать — и требовательно мяукающая, если я засиживался перед компом.
Я не знаю, как закончится эта очередная война. Я не знаю, сможет ли хоть на этот раз Россия стать первой.
Я этого никогда не узнаю. Но я верю. Верю в нас, в русских и не очень людей, которые смогут, наконец, вопреки всему взять свое. И никому никогда не отдать.
— Прости, мама, — сил держать гранату у меня больше не осталось…
Лишь бы жизнь продолжалась…
Ожидание.
Щелк… Патрон… Щелк… Патрон… Щелк… Все… Двадцатый.
Двадцать патронов в укороченный магазин. Остался еще один «двадцатка» и четыре «тридцатки». Я готов.
Доклад замку, что средства связи и навигации исправны и готовы к работе. Сергей кивает и разрешает отдохнуть невдалеке. Группа готовится к передислокации к линии фронта.
Шум вертолетных турбин и стрекот лопастей. Кажется, это к нам…
«Вертушка», заложив вираж над лагерем, рухнула камнем на посадочную площадку. Передняя стойка шасси прогнулась от удара, но выдержала и не сломалась… Тут же, не дожидаясь, когда остановятся лопасти, к ней бросились медики, пожарные и другие…
И было от чего — из распахнутого люка вылез, едва покачнувшись при встрече с землей, один из разведчиков. Левая рука, перебинтованная от запястья до шеи окровавленным бинтом, затем подбежавшие стали принимать носилки.
Где-то это уже было… Сидящие на земле у палаток, перед носилками с телами товарищей, бойцы… К которым никто не решался подойти.
Забирая лежавшие в десантном отсеке «вертушки» вещи спецназовцев, я увидел, что пол сплошь залит еще не засохшей кровью, усеян окровавленными бинтами, упаковками препаратов и грязью.
— Что встал, помоги смыть, — борттехник спокойно прошелся по лужам крови и полез в потроха вертолета. — Ведро вон, в хвосте.
Вечером нас перебросили ближе к линии фронта.
Представьте, что в вашей памяти всплывает старая фотография… Еще черно-белая… С затейливо вырезанными краями.
На том снимке ребята с нашего двора…
Верхний ряд — ребята постарше, но все равно стоят на ступеньке подъезда.
Нижний ряд — мелкие. В том числе и я. Зима… Мы все по-детски чисто и искренне улыбаемся в объектив, ожидая, когда же вылетит птичка. Мы живем в своем мире, который понятен только нам — детям, где палка — это меч, сделанный на коленке самострел — грозная винтовка, а горка — это замок, который надо штурмовать, взбегая по ней, чтобы получить пинка от злого дракона и съехать вниз.
Верхний ряд… Женя — где же ты? Куда ты уехал… Без тебя трудно биться с врагом. Олег? Выходи же, наконец, вспомним, как ты разбил стекло в доме напротив… Стас — соня, хватит спать… Справа — Сашка «Сексафон»… Сколько мы с тобой смастерили рогаток и самострелов… Слева — Сашка «Прима» — вынеси нам «Колу»… Мы же знаем, что у тебя в холодильнике всегда полторашка есть!
Жизнь… Ты раскидала нас… Погиб в автокатастрофе Олег. Женя… До сих пор сидит, отбывает десятилетку за убийство и выйдет совсем стариком — здоровье. Стас просто пропал на просторах России — то слухи загоняют его в Магадан, то в Калининград. Сексафон — сейчас где-то под Москвой… Увы, мы с ним теперь не друзья, хотя я не знаю, почему мы перестали ими быть… А Прима… Прима еле выжил при покушении на его отца и был спешно увезен матерью куда-то в Польшу, к родне.
И теперь же он стоял передо мной…
Командир отряда договорился с командованием, и нас после очередных занятий по тактике, где нас старательно топили в болоте, закинули в грузовик и повезли на аэродром — отрабатывать высадку с вертолетов.
Так как все белорусские и российские борта были загружены заявками, нас ожидал сюрприз — четыре американских вертолета и небольшой контингент американских войск.
Их уже убирали в тыл, интернируя, дабы не провоцировать конфликт САСШ и Германии. Но сейчас от них не требовалось вылетать на линию фронта — просто быть учебным транспортом..
Приму я узнал. И не поверил глазам своим… Он почувствовал мой взгляд и посмотрел на меня…
Я точно знаю, что всплыло в его голове — эта старая, черно-белая фотография.
У нас было всего пятнадцать минут… Пятнадцать минут до вылета, и так много всего, что нужно успеть рассказать: про себя, про друзей, про жизнь в Бурятии и в Арканзасе, про школу, про спорт и про жизнь у меня и у него.
Я видел его замотанную в бинты шею — пуля снайпера пробила ее, но оставила в живых. А он лежал и смотрел на меня, тяжело узнавая. Исхудавший, обугленный изнутри…
Но все же это был он — Прима… Первый! Саня Кшетуский…
Я стоял над ним, забыв про этот долбаный, сошедший с ума мир, и улыбался ему. Совсем как тогда, зимой девяносто четвертого, у подъезда, мы улыбались друг другу. Сами не зная — почему мы улыбаемся?
Что ждет нас впереди? Нам, если честно, похер… У нас еще целых пятнадцать минут.
— Ну, здорово, янкес ты долбаный! Продолжается жизнь?
Вообще-то вся корреспонденция от граждан, приходящая на имя президента, попадала для первичного рассмотрения в управление по работе с письмами и обращениями, но это послание, полученное по электронной почте, пришло в тот редкий момент, когда глава государства сам просматривал свой «почтовый ящик».
«Ваше Высокопревосходительство, господин Президент Российской Федерации! Обращаюсь к вам как к коллеге-юристу, потому что уверен, Вы рассматриваете случившееся шесть дней назад не только как вызов и шанс, но и как сложную, неординарную правовую коллизию. И от разрешения ее во многом зависит судьба нашего нового мира, судьбы миллионов наших сограждан и жителей других стран…»
Сказать, что затронутый в письме вопрос успешно решался, а равно как отрицать даже намеки на работу в направлении определения правового статуса перенесшейся во времени одной шестой — или все еще одной седьмой? — части суши, означало сильно погрешить против истины. Правовое управление администрации совместно с экспертами из аппарата правительства и Министерства юстиции уже несколько дней пытались найти подходы к определению уникального события с точки зрения юриспруденции.
Результаты? Имелись и результаты, но они и на йоту не приближали к настоящему решению вопроса.
Выделяя ключевые моменты письма, президент отмечал нестандартную логику подхода автора. «Так, „обратный континуитет“ только вредит, ну и черт с ним! На один принцип правопреемственности опираться — себе дороже. А что же взамен? Принцип „темпорального суверенитета?“ Так-так, с чем это едят? …т. е. верховенства нашего права на всей перемещенной во времени территории и экстерриториальности на ней перемещенных во времени лиц и объектов в отношении неперемещенных субъектов международного права… и претензии их ничтожны».
Оставались чисто технические вопросы: обоснование правовой базы под участием или неучастием в существующих международных договорах, статус зарубежной собственности СССР и бывшей Российской империи. Но это были мелочи по сравнению с главным — юридическим обоснованием самого факта переноса и его последствий, наступивших не только для территории бывшего Советского Союза, но и остального мира.
На экране компьютера появлялись буквы, складывались слова. Негромкий перестук клавиш рождал текст.
«Получается так, что главным и, пожалуй, единственным основанием для начала переговоров с правительствами Великобритании и Соединенных Штатов должно стать признание ими нерушимости декларируемого принципа, — президент рассмеялся вслух от удачно пришедшей мысли, — являющегося естественным продолжением политико-правовой концепции „суверенной демократии“. Которая должна стать на долгие годы основой межгосударственных отношений в меняющемся, надеюсь — навсегда, мире».
Это было больше чем вдохновение. То, что было сформулировано сию секунду, иначе как озарением свыше назвать нельзя. И президент сделал то, что подсказывало его сердце, нечто, заложенное глубоко в подсознании.
«Отче наш иже еси на небеси, да святится имя Твое, да прийдет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…»
А сердце его билось, потому что жизнь — продолжалась.
Вышли, значит, мы с Витькой Калиновичем, ну это мой напарник был, и нашей овчаркой Индусом в дозор. И вот, когда мы шли по берегу Буга, вдруг появилась странная белая пелена. Она окутала берег и начала медленно подниматься вверх. Я посмотрел на часы — было два пятьдесят по нашему, по минскому времени.
Витька удивился, а Индус уши прижал. На туман-то не похоже! А потом купол такой образовался. И давай переливаться! Ну, точно как северное сияние. Видели по телевизору? Вот то-то же. А потом ветер с востока поднялся. Вдруг со стороны Буга — плеск. Мы, конечно, сразу на нарушителя подумали. Так и оказалось. Когда Витька пса спустил — взяли мы его. А тот больно странный оказался. Одет как-то был… Не по-нашенски. Ну повязали мы его, а как же? Мы же — пограничники! Да не простые, а белорусские. Это такая страна, раньше до Союза, была, ребятки. Знаете? Ну вы молодцы… А держали мы там границу от всякой нечисти, впрочем, это ладно… Так вот. Тот нарушитель поляком оказался. И давай нам по ушам ездить, что, мол, немцы на Советский Союз нападут. Мы тогда подумали — дурачок какой деревенский, что ли? Спросили его еще — «НАТО, что ли?» Кто такое НАТО? Да… Были такие. Хуже фашистов еще. Были да сплыли. Не о них разговор.
Тадеушем его звали, что ли? Точно не помню. Его трясет всего, кричит: «Ната? Кака Ната? Не знаю я никакой Наты, а вот немецкие жолнежи вот-вот через реку пойдут!»
Мы только переглянулись. Только я даже пальцем у виска покрутить не успел. Сверху завыло так — уо-уо-уо! Совсем как немецкие самолеты в кино про ТУ войну! И точно… Накаркал чертов поляк…
Сверху летят, артиллерия долбит по нам. Ну, не по мне с Витькой, а вообще — по нам. По земле нашей. С заставой еле-еле связались. Там у них тоже кавардак был. А с другого берега вдруг лодки появились. Зрение у меня до войны хорошее было, это уже сейчас, после контузии, ослабел глазами, а тогда… Вижу я, значит, лодки резиновые. А в лодках немцы, в горшках своих характерных. В касках, в смысле.
Ну, мы на землю. И ждем. Чего ждем? А когда до средины доплывут. Порядок такой. Вот они доплыли, и Витька им орет:
— Вы нарушили границу Республики Беларусь. Приказываю немедленно прекратить действия по пересечению границы и вернуться к себе. Иначе будет применено оружие на поражение.
А я выстрел предупредительный.
Ой, что началось…
Немцы вояки знатные были. Тут же по нам огонь открыли. Нет, ребятки. Страшно мне потом стало. После войны уже. На войне некогда бояться. Вот поляк испугался — вот и убило его. А мы с Витькой ползком-ползком, да и к нашим. А там уже с заставы подмога бежит. Да что той подмоги? Десять человек. А фрицев — дивизия. Пришлось к заставе отступать. Эх, чтобы тому поляку на день бы да раньше приползти? Да, видать, не судьба.
Вот на заставе и держали мы бой с мужиками. Это которые из деревни к нам на подмогу пришли. Война — она ведь не разбирает — штатский ты или кадровый. Всех подчистую косит.
Сутки мы и держались. Даже пленного умудрились взять. Гауптмана. Или лейтенанта? Не, точно помню — гауптмана. Мордастый такой был, важный… Наш капитан Руткевич — который начальником заставы был — его допрашивал. Помните, я вам на заставе его портрет показывал? Его именем застава и названа, агась. Так вот… С Брестом связи толком не было. А когда и была — никто толком не мог ничего сказать. Мобильники, говорите? Так едва-едва они работали, эти мобильники. Да и проку-то от них? Там, наверху, сами еще толком ничего не знали. Ну, вот от фрица мы и узнали, что с фашистами воюем. Прав был тот поляк, царствие ему небесное. Да вы знаете все, учили небось. Когда БТР подошел — видели на постаменте? Вот такой БТР и подошел, — мы на него раненых погрузили и гауптмана этого. Или лейтенанта? Другой раз забыл. Ой, как мне его шлепнуть хотелось, ребятки. У меня же дед в этих местах от них смерть принял. Вот такие вот загогулины. Но приказ — отправить языка в тыл. Только отправили — бомбежка началась. Чертовы «Юнкерсы» воют… Ужас, как воют. Не приведи Господь, еще раз такое пережить. Да, Петька? Вот тогда меня и ранило бы, кабы не бронежилет. Осколочек, он махонький был. А прямо в сердце метил. Хотя от большого осколка ничего не спасет, вона пацана одного хвостовиком как… Да ладно. Не надо вам это знать. Не дай Бог, ребятушки, не дай Бог.
Хорошо, что не сорок первый был уже. «Мигушки» наши появились. Разметали немцев к еб… Ой, извините. Небо чистенькое стало, в общем.
Небо-то небом, а вот по земле-то танки поползли. Так-то смешные, конечно. Маленькие да с убогими окурками вместо пушек. Только вот телу человечьему без разницы, какой ширины гусеницы его давить будут. Один танк мы подожгли. Из «Мухи», агась. Видели в музее трубу такую? Вот, из нее… Успеете еще, постреляете. Подрастите маленько. НВП когда у вас будет, тогда и постреляете.
Да только много их больно было. И эсэсовцев, и танков. В рукопашную пришлось идти. Вот там-то я и попал в плен. Ну, как-как… Прикладом карабина по голове досталось. Очнулся я уже в плену, да… В немецком госпитале где-то в Польше. Два дня в лежку валялся, а затем меня привели на допрос к самому Паулю Хауссеру, который командовал той самой эсэсовской дивизией.
«Что это такое, доннерветтер? Такого оружия я никогда не видел!» — говорит он мне и глаза пучит. Через переводчика, конечно. Нет. Не глаза через переводчика, а говорит через переводчика.
Я ему и отвечаю: «Могила всей немецкой армии. В русской версте для друга нашей страны один шаг, а для врага один шаг — это ведро крови».
Хауссер мрачно на меня посмотрел и говорит так:
«НКВД?»
А я ему тоже мрачно: «Добро пожаловать в ад, хер генерал-лейтенант СС Пауль Хауссер!»
Ну примерно так. Еще на Гитлера его наругался. А хер — это не ругательство, нет. Херами у немцев тогда господ звали. Это сейчас они нам камрады да геноссы. А тогда вот… Херы херами, простите товарищ учительница.
А потом вот били меня люто. Ой, били меня… Как жив остался — не понимаю. Видимо, у них приказ был — особо ценных пленных не расстреливать. Конечно, я для них ценный был! В те дни для них все ценные были. А как вы думаете? Они же даже микроволновками пользоваться не умели! А что смешного? Хорошо, что не умели. Умели бы, как бы война кончилась? Впрочем, давайте по порядку.
Отвезли меня, избитого, в шталаг. Это такой лагерь для рядовых и проштрафившихся офицеров. За что штрафы? Да за все. За побег, там. Или еду какую украл… Страшное это дело — немецкий концлагерь.
Вот в бараке я и с нашими встретился. Нет. Там все наши были. А я имею в виду наших — это которые с заставы погранцы. Серега Иванцевич, например. Он мне и рассказал, что Витьку убили тогда, и капитана тоже. Индуса нашего тоже убили, гады. Хороший пес был…
На четыре часа мы их задержали. Что такое четыре часа? Ерунда вроде бы. А вот такой ерундой войны и выигрываются. Мы на четыре, да соседи на четыре, да еще кто за нами. Вот так все семь дней и сложилися, да.
Значит, Серега мне все и рассказал, что пятнадцать человек в живых нас осталось. Из сотни. А оказались мы под Бялой Подляской. Это в Польской Народной Республике сейчас. Демблинская крепость, так называемая. Триста седьмой шталаг. Вместе со мной туда попали четверо — Сергей Иванцевич, Иван Желобкович, Николай Петров и Адам Влодек, поляк из-под Минска. Были и другие, самые разные люди — и советские солдаты сорок первого года из «Белостокского котла», и милиционеры со спецназовцами из приграничных городов, и солдаты разных полков и бригад армий Беларуси, Литвы, Украины… И даже несколько американских солдат, которых немцы взяли в плен в Литве. Откуда американцы взялись? Ну это вам на уроке истории потом расскажут. Сплошной салат «Оливье». А Иванцевич, тот вообще с дедом двоюродным встретился тамака. Вот так вот там бывало. Война…
И всем нам номера дали. То есть я был уже не Даниил Книжица, а номер две тысячи четыреста шестьдесят семь. И номера те на руках выжгли. Вот, смотрите. Орднунг у них, у гадов. Был. Сейчас наш порядок. Правильный. Без концлагерей.
Кхм… Опять я отвлекся. О чем это я? Ах да…
Без конца нас на допросы таскали. По очереди. До меня, врать не буду, очередь не дошла. Не успели, вражины. Не все с тех допросов возвращались, не все… Только и мы не терпели. Знали, что на этот раз война не четыре года идти будет. Ну месяц там, другой. Ну полгода. А оно вона как обернулося…
Тут и слухи по лагерю пошли, что нас переводить будут. А «перевод» — знаете, что такое на концлагерном языке у немцев? Фильм потом посмотрите про Освенцим — узнаете. Когда подрастете. Рано вам еще…
Вот в ту ночь мы и поднялись. Коля Петров, из «сорок первых» — мы так наших ребят из ТОГО сорок первого звали — назначен был капо нашего барака. Капо — ну это как у вас председатель совета отряда. Стоит, значит, он у приоткрытой двери, наблюдает в щель. Наконец, тихо кивает нам — патруль из двух солдат уже прошел, а следующий пойдет только через полчаса. Опять орднунг!
Готовы уже мы, сигнала ждем! А в сортире либераста топят. Кто такой либераст? Да предатель. Мы их тогда так называли. Что? И сейчас называете? Ну, ребятки, вы молодцы… Как топили? Да головой в… Что говорите? Правильно? Глуховат я после контузии, извините. Это меня уже под Бреслау… А вы молодцы, молодцы!
Начали мы с часовых на вышках. Как? Так ведь среди пленных и спецназовцы были, и собровцы, один даже из спецназа ФСИН был. ФСИН — это тюрьма. ГУЛАГ, ага, по-нынешнему. Крутые они? Да! А как в плен попали, если крутой? А вот тот фсиновец как раз в плен попал потому, что крутой. На него стена упала, а он просто сознание потерял. Не крутой был бы — помер бы. Понял, мальчик?
И вот свет прожектора упал перед входом в наш блок. Это сигнал! Вот теперь мы, ранее молчаливые, покорные заключенные шталага, и превратились в грозную силу! Теперь мы — солдаты. Солдаты России — неважно, какой у нее флаг и какой герб, и флаг и герб — кратковременные явления. Главное одно — за нами Россия!
Быстро мы с ними расправились. Не ожидали фрицы. Но и наших полегло немало. Иванцевич вот погиб тогда. Меня спасая от очереди эсэсовца. Положили мы их… Людская сила — она грозная, ежели за правое дело.
А наши уже близко были. Под утро первые «мишки» прилетели. Нет, не медведи. Вертолеты так у нас иногда называют. «Ми» — значит мишки.
И вот помирать буду — не забуду никогда. Садится, значит, «мишка» на плац. Кругом немцы убитые валяются. Солнце уже восток розовит. А из вертолета какой-то полковник вылазит. Кепку так придерживает, чтобы не сдуло. Это от лопастей ветер такой поднимается. Ну, мы выстроились вокруг. Стоим. Дождались, когда грохот стих. А полкан, то есть полковник, смотрит так на нас и вдруг говорит:
— Благодарю за службу, ребята!
Как мы заорали ему в ответ… Кто — «Служу Отечеству», кто — «Служу трудовому народу», а кто и «Служу Советскому Союзу» рявкнул.
Больных и раненых стали эвакуировать после того, как мы наобнимались. А я здоровым притворился. Ага. Ну и дальше воевать. Что? Нет, до Берлина не дошел. Не получилось. Ну мне тоже жаль, ребятки. Это я уже потом, после войны вместе с Петькой съездил. Вот там мы вместе с ним и расписались на развалинах Рейхстага. Да, Петька?
Десятилетний пацаненок неловко встал, уронив костыль на пол:
— Да, папа.
Класс затих, продолжая сидеть. Девчонки и, особенно пацанята, с уважением поглядывали то на своего одноклассника, то на его отца.
Встала учительница:
— Даниил Витальевич… Спасибо вам за рассказ…
— Сегодня я сержант Книжица, товарищ учительница. Сегодня же Девятое мая. День Первой Победы. А в этот день… Ребята! А что мы ждем? Скоро же парад! Пойдемте!
Ребятня с криком «Ура!» бросилась к выходу из класса. Седоватый мужчина подошел к сыну:
— Как ты, Петь?
— Нормально, пап, — кивнул пацан.
— Протезы натирают?
Маленький мужик серьезно посмотрел на отца сверху вниз.
— Привыкаю, отец.
Детство заканчивается под бомбами. Когда кроватка завалена бетонными обломками, а мама лежит на полу и по ее окровавленным волосам лениво ползет солнечный лучик июньского утра.
— Помочь, сын?
— Я сам, папа!
Пацан, слегка ощерившись, как когда-то его отец перед атакой, хватает костыли и, грохоча ими по полу, упрямо ковыляет к выходу. Отец провожает его тяжелым взглядом.
— Петя!
— Да, папа! — оборачивается мальчик на костылях.
— На параде не задерживайся. Мама шарлотку испекла в честь праздника.
И они, вдруг улыбнувшись, подмигивают друг другу.
Сержант запаса, пограничник Даниил Книжица и его сын — Петр.
Жизнь продолжается…
Странно, но так бывает.
Первый том вызвал буквально шквал критики. Причем эта критика шла в основном с двух флангов — правонацистского и леволиберального. Авторов, участвовавших в проекте, пытались убедить, что ВСЕ БУДЕТ НЕ ТАК! Что белорусская армия бесславно погибнет, а российская, а тем более украинская — и вовсе разбегутся. Увы нам, увы! Никто не пойдет на защиту путинско-медведевского режима. И либералы, и нацисты в едином строю атаковали нас, словно вдруг поверили в реальность происходящего.
Более того, в своих фантазиях они вообразили, что книга написана по заказу Администрации Президента Российской Федерации. Даже назывались конкретные фамилии и не менее конкретные суммы.
Вынужден разочаровать — никто из авторов не купил себе виллу в Ницце.
Появились слухи, что снимается сериал по книге. Увы! Опять разочарую — на момент выхода — не снимается. А там… А там посмотрим.
Некоторые из авторов получали угрозы в свой адрес. Но, несмотря на это, продолжали писать.
Как выяснилось, нацистский и либеральный взгляд на реальность — смыкаются.
Перед вами не книга.
Перед вами — тест.
Тест на паршивость.
А что сделаешь ты, когда твоей Родине плохо?
Да. Она к нам по-разному относилась и относится. Иногда хорошо. Иногда плохо. Но, положа руку на сердце, а ты, читатель, — что ты сделал для Родины? Нет, не для Двуглавого. Не для Трезубца. Не для прочих Белых Домов и Верховных Рад.
А для себя.
Вопрос очень сложный. Очень. И отвечать на него скоропалительно не стоит. Но стоит просто задуматься. Что мы и попытались сделать.
А теперь — дело за тобой, читатель!
Мизерикорд — удар милосердия. Когда нет возможности или желания помочь тяжело раненному.
«Семерка» — сленговое выражение. В УПК РСФСР ст. 7 регламентировала возможность прекращения уголовного дела в связи с «деятельным раскаянием». Большинством тех, кто работал еще при старом УПК, в разговоре используется до сих пор — удобнее, чем выговаривать «статья двадцать восемь» (в ныне действующем УПК РФ).