На чердаке, где весенними днями нежно шуршал по крыше дождь, где декабрьскими ночами ты чувствовал близкую – какие-то дюймы – пелену снега, прозябала Тысячу-Раз-Пра-Праба-бушка. Она не жила, но и не была навеки мертвой, она… прозябала.

И теперь в преддверии Великого События, накануне Великой Ночи, теперь, когда близился радужный фейерверк Семейной Встречи, нужно было ее навестить!

Дверца чердачного люка вздрогнула.

– Все в порядке? – донесся снизу голос Тимоти. – Я иду! Да?!

Молчание. Египетская мумия не шелохнулась.

Она стояла в темном закутке, подобно ветхому, почерневшему обрубку дерева или обгорелой, выкинутой за ненадобностью гладильной доске. Тонкие сморщенные руки накрест уложены на иссохшей груди, сквозь узкие щели шелковой ниткой зашитых глаз проглядывает бездонная синева, древний пепельно-серый рот, где таится сморщенный лоскуток языка, беззвучно вздыхает, вспоминая каждый час каждой безвозвратно ушедшей ночи, извлекая из бездны четырех тысячелетий те времена, когда она, дочь фараона, одетая в паутинно-тонкое полотно и легкий, как сонное дыхание, шелк, с изумрудами и рубинами, горящими на запястье, сбегала по мраморным террасам сада, чтобы посмотреть на пирамиды, вспарывавшие яростный египетский воздух.

Тимоти уже поднял вековою пылью покрытую дверцу и осторожно окликнул полночный чердачный мир:

– О прекрасная!

Губы древней мумии дрогнули, уронив несколько пылинок.

– Нет, уже не прекрасная.

– Ну, тогда бабушка.

– И не просто бабушка, – прошелестело в недвижном воздухе.

– Тысячу-Раз-Пра-Прабабушка?

– Это уже лучше. Вино?

– Вино. – Тимоти просунулся сквозь узкий люк и встал. В его руке поблескивал крошечный флакон.

– Какого урожая, дитя?

– До Рождества Христова, бабушка.

– На сколько лет?

– На две тысячи до Рождества Христова, почти на три.

– Прекрасно. – Иссохшая улыбка сбросила легкое облачко пыли. – Подойди.

Осторожно пробираясь сквозь папирусные залежи, Тимоти подошел к более не прекрасной, чей голос сохранил все свое былое очарование.

– Дитя? – окликнула иссохшая улыбка. – Ты боишься меня?

– Всегда, бабушка.

– Смочи мои губы, дитя.

Тимоти поднял руку и уронил на чуть подрагивавшие губы крошечнейшую из капелек.

– Еще.

На оживавшие губы упала вторая капля.

– Все еще боишься?

– Нет, бабушка.

– Сядь.

Тимоти пристроился на краешке большого ящика, разрисованного иероглифами и воинами, богами псоглавыми и богами с головами как у льва.

– Почему ты здесь? – прошелестел иссохший голос.

– Завтра наступает Великая Ночь, бабушка! Я ждал ее всю жизнь. Завтра Семья, наша Семья, слетится сюда со всех концов мира! Расскажи мне, бабушка, как все это началось, как был построен этот дом, откуда мы сюда пришли, а еще…

– Хватит! – прервал его голос. – Я поведаю тебе о тысяче полдней, окунусь в глубочайший колодец времени. Молчишь?

– Молчу.

– Так вот, – прошептало через сорокавековую пропасть, – как это было…

Сперва, сказала Тысячу-Раз-Пра-Прабабушка, было только место на бескрайней, густо поросшей травой равнине и холм, на котором не было ничего, кроме все той же травы да дерева, скрюченного, как излом черной молнии, дерева, на котором ничего не росло, пока не вырос город и не появился Дом.

Все мы знаем, как город умеет собирать потребность за потребностью, пока сердце его не забьется и не начнет круговращать людей по предписанным им путям. Но вот как, спросите вы, появляется дом?

А дело в том, что там было это дерево, и лесорубы, устремлявшиеся на Дальний Запад, трогали его и говорили, что, надо думать, оно было здесь еще до того, как Иисус строгал доски в отцовской мастерской, до того, как Понтий Пилат умывал руки. Именно оно, считают некоторые, вызвало Дом из разгулов непогоды и глубин времени. Когда же этот Дом встал на место, глубоко укоренившись своими подвалами в китайских кладбищах, он явил собою зрелище настолько великолепное, сравнимое разве что с полузабытыми фасадами Лондона, что фургоны, совсем было собиравшиеся переправиться через реку, медлили в растерянности, ехавшие в них семьи разевали рты от изумления и решали, что раз уж это место достойно папского дворца, обиталища короля или королевы, вряд ли есть смысл его покидать. Поэтому фургоны останавливались, лошадей отпускали на водопой, и пока люди глядели, оказывалось, что их башмаки, а заодно и души уже успели пустить корни. Дом на холме, стоявший рядом с молнией дерева, ошеломлял любого, кто его видел; переселенцы не решались покинуть этот Дом из опасения, что он будет их преследовать во снах и сделает все другие, ждущие впереди места тусклыми и безрадостными.

Так что Дом появился первым, и его появление дало пищу для множества мифов, легенд и застольных пересудов.

Рассказывают, что однажды над прериями поднялся ветер с дождем; вскоре легкий ветер превратился в грозу, а гроза – в сокрушительный ураган. За ночь этот многоликий ветер подхватил каждый незакрепленный предмет между поселками Индианы и Огайо, оголил леса Cеверного Иллинойса, взвихрился над этим, еще пустынным холмом, стих и уверенной рукой невидимого божества уложил, доска за доской, рейка за рейкой, гору строительного леса, которая еще до восхода сформировала себя в нечто, смутно привидевшееся Рамзесу и додуманное Наполеоном, когда тот бежал из утонувшего во снах Египта.

Там хватило бы балок, чтобы покрыть собор Святого Петра, и окон, чтобы ослепить летящих на зимовку птиц. На веранде, окружавшей Дом со всех сторон, с лихвой хватило бы места для празднества с участием всех его обитателей со всеми их родственниками. А внутри – улей, муравейник, лабиринт комнат и комнаток, достаточный, чтобы разместить отряд, взвод, батальон не рожденных еще легионов, жадно ждущий их грядущего пришествия.

И Дом этот был завершен задолго до того, как звезды растворились в свете нового дня, и он стоял пустым еще многие годы, не в силах призвать к себе своих будущих насельников. В каждой каморке было по мыши, за каждой печкой было по сверчку, дымили все печные трубы, каждую постель леденили какие-то, почти человечные, существа. И еще: бешеные собаки в каждом дворе, живые горгульи на крышах. Все замерло в ожидании, чтобы оглушительный раскат давно ушедшей грозы возвестил: Начнем!

И наконец через многие долгие годы это случилось.

Кошка пришла первой – чтобы быть первой.

Она пришла, когда все корзины и чуланы, все подвальные лари и чердачные кладовки все еще бредили октябрьскими крыльями, осенними вздохами и яростными глазами. Когда каждая люстра была вместилищем, а каждый башмак – пустым гнездом, когда все кровати изнывали по невиданной белизне, а все перила предвкушали скольжение легчайших, почти бесплотных существ, когда в каждом покоробленном веками окне кривились отражения призрачных лиц, каждое пустое кресло казалось занятым, каждый ковер мечтал о прикосновении невидимых ног, а насос-качалка на заднем дворе вздыхал, вытягивая гнусные зелья к поверхности, заброшенной в опасении, что прорвутся и выхлестнут наружу кошмары, когда все половицы тихонько поскуливали о погибших душах, когда все флюгеры на высоких крышах вращались на ветру и скалили грифоньи зубы, а жуки-точильщики тикали в стенах в такт утекающему времени…

И только тогда появилась царственная Ануба.

Хлопнула парадная дверь.

И она вошла, облаченная в тончайшее высокомерие, бесшумнее бесшумнейших лимузинов, до которых еще века, благородная странница, чьи странствия продлились три тысячи лет.

Все началось, когда мумифицированную и спеленутую Анубу возложили, вместе с сотнями других кошек, к божественным стопам Рамзеса, где она проспала века и тысячелетия и могла бы спать еще, не разбуди ее грохот пушек: сперва Наполеоновы бандиты расстреливали для забавы львиный лик благородного сфинкса, а затем их самих смела в море картечь мамелюков. Потревоженные кошки, а в их числе и царственная Ануба, перебрались на задворки базара и прозябали там до той поры, когда из конца в конец Египта побежали паровозы королевы Виктории, сжигавшие в топках не уголь и дрова, а залитые битумом мумии из разграбленных могил. Черным дымом из труб так называемого экспресса Нефертити-Тут взмывали к небу предки и родственники Клеопатры и сажей оседали на землю на всем пути до Александрии, откуда избежавшие огня кошки и их высочайшая повелительница, ютившиеся в огромных рулонах папируса, отправились на пароходе в Бостон. На бумагоделательной фабрике, для которой предназначался груз, кошки ускользнули и рассеялись по фургонам стремившихся на запад поселенцев, а пущенные на переработку рулоны разнесли среди ни в чем не повинных рабочих массу жутких могильных бактерий. Египетские болезни буквально косили людей, больницы Новой Англии не справлялись с потоком пациентов, могильщики не успевали копать могилы, а тем временем кошки, добравшиеся до Мемфиса (штат Теннеcси) или Каира (Иллинойс), пешком устремлялись дальше к городу, возникшему вокруг черного дерева, к высокому загадочному Дому.

И вот в эту ночь Ануба – черное пламя меха, усы как просверки молний – рысьими лапами вступила в Дом. И, не удостоив вниманием безжизненные комнаты с бессонными, заждавшимися постелями, проследовала прямо в большую гостиную к главному камину. Перед тем как сесть, она трижды повернулась на месте, и в тот же миг в холодной пещере камина взвился огонь.

И пока она, царица кошек, отдыхала после долгого пути, по всему Дому ожили другие, меньшие камины и очаги.

Дымы, клубившиеся той ночью над трубами, вспоминали призрачный бег экспресса Нефертити-Тут, рассыпавшего по египетской пустыне грохот колес, и широко, как библиотечные книги, распластанные клочья пеленального полотна – чтение для ветра и песка.

И это, конечно же, было лишь первое из прибытий.

– А кто пришел вторым, Бабушка, кто пришел после нее?

– Второй была Спящая Сновидица.

– Какое хорошее имя, Бабушка. А почему она, спящая, пришла сюда?

– Ее призвал с другого конца света Высокий Чердак. Чердак, что над нашими головами. Второй по значению в Доме, он вбирает все ветра и оглашает весь мир голосом воздушных струй. Сновидица странствовала вдоль этих струй в грозах и бурях, под фотовспышками молний, неуклонно стремясь к гнезду. И она добралась, и теперь она здесь. Слушай!

Тысячу-Раз-Пра-Прабабушка вскинула свой бирюзовый взгляд.

– Слушай.

И наверху, в толще тьмы, шевельнулось некое подобие сна…

Он появился задолго до всяких слушателей – Высокий Чердак с разбитым стеклом. Погода и непогода, населенные облаками, бесцельно бредущими куда-то и никуда, свободно проникали в этот чердак, заставляя его говорить, а заодно – засыпали его пылью, раскладывая на его досках японский сад песка.

Что бормотали и нашептывали ветры и ветерки, перебиравшие плохо уложенную дранку, не мог разобрать никто, кроме Сеси, которая появилась здесь вскоре после кошки и стала прекраснейшей дочерью сошедшейся понемногу Семьи, прекраснейшей и самой необычной из-за ее способности проникать в уши других людей, а затем – в их мысли и еще дальше, в их сны; здесь, на чердаке, она лежала на песке древнего японского садика, в текучем море крошечных барханов, под сотрясаемой ветрами крышей. Здесь она слушала голоса погоды и дальних мест и знала, что происходит за этим холмом, и за морем, которое с одной стороны, и за далеким морем, которое – с другой, о чем свистит ветер, налетевший с севера, с вечных льдов, и что нашептывает вечное лето тропических морей и амазонских джунглей.

Во сне Сеси вдыхала времена года и слушала пересуды городков – и близких, раскиданных по прериям, и тех, что за горами, – и если спросить ее за обедом, она рассказывала о буйствах или достойных поступках неведомых незнакомцев, живущих в тысячах миль от Дома. Ее рот полнился сплетнями о людях, родившихся в Бостоне или умирающих в Монтерее[1], всем тем, что она подслушала ночью, во сне.

В Семье частенько подшучивали, что если засунуть Сеси в музыкальную шкатулку, вместо этих шипастых латунных валиков, и покрутить, она сыграет корабли, уходящие в далекое плавание, и корабли причаливающие, а может – почему бы и нет? – и всю географию белого света, и даже всей Вселенной.

В общем, она была богиней мудрости, а потому Семья обращалась с ней как с тончайшим фарфором, позволяла ей спать сколько угодно, ведь потом, когда она проснется, в ее рту будут отзвуки двенадцати языков и двадцати складов ума, философия, в количестве довольном, чтобы переспорить Платона в полдень и Аристотеля в полночь.

А теперь Высокий Чердак, с его древнейшими барханами пыли и его японскими, белоснежнейшими песками, ждал, и его дранка шевелилась и шептала, вспоминая будущее, до которого какие-то часы, будущее – когда ночные видения вступят в свои права.

Высокий Чердак шептал.

Сеси слушала, и в ней зрело нетерпение.

В суматохе крыльев, путанице мглы, и туманов, и душ, подобным лентам дыма, она увидела свою собственную душу, свои желания.

Поспеши, думала она. Скорее, о, скорее! Мчись вперед. Лети. А зачем?

– Я хочу любить.

Ввысь, а затем через ущелья, под звездами, над рекой, над поездами, над дорогой летела Сеси, летела незримо, как осенний ветер, как дыхание клевера, поднимающееся от заливных лугов. Она взмывала к небу в горлицах, нежных, как беличий пух, задерживаясь ненадолго в деревьях, и жила в их листьях, рассыпаясь в порывах ветра огненно-красным дождем. В зеленой, как молодая трава, прохладной, как листик мяты, лягушке она сидела на краю сверкающей лужи. В блохастой, облепленной репьями собаке она трусила по краю поля и слушала отзвуки своего лая, прилетающие от далеких сараев. Она жила в призрачных шарах одуванчика и в сладких, прозрачных соках головокружительно пахнущей земли.

Прощай лето, думала Сеси. Сегодня я побываю во всем живом, что есть в мире.

В аккуратном, щеголеватом сверчке она грелась на пыльном гудроне дороги, она зябко поеживалась в росной капле, повисшей на железных воротах.

– Любовь, – сказала она. – Где моя любовь?

Сеси сказала это за ужином. Ее родители пораженно замерли.

– Терпение, – посоветовали они. – Не забывай, что ты не такая, как все. В нашей Семье все необычные, не такие, как все. Мы не можем жениться на обычных людях, не можем выходить замуж. Иначе мы утратим свои темные души. Ведь ты же не хотела бы утратить способность странствовать, куда тебе заблагорассудится, верно? А раз так – будь поосторожнее. Поосторожнее!

Сеси вернулась к себе на чердак, чуть тронула духами ямку между ключицами и легла на кровать, дрожа от неясных предчувствий, а тем временем бледно-желтая луна, взошедшая над иллинойскими просторами, заменила воду в реках сливками и превратила дорожную пыль в платину.

– Да, – вздохнула Сеси, – я принадлежу к странной семье, которая летает по ночам, подобно стае черных воздушных змеев. Я могу жить в чем угодно – в камешке, в крокусе, в богомоле. Пора!

Ветер подхватил ее и понес над полями; вдали мягко теплились вечерние окна фермерских домов.

Но если я не такая, как все, и не могу любить сама, подумала Сеси, я могу любить через кого-нибудь другого!

Рядом с одним из домиков, в прозрачных сумерках, совсем еще юная – не старше девятнадцати лет – девушка весело поднимала из глубокого, с каменной кладкой колодца ведро воды.

Сеси – сухой листок – упала в колодец. Она проникла в мягкий мох, устилавший стенки колодца, и задержалась там на мгновение, глядя вверх, в темную прохладу. Затем она перебралась в дрожащую, не видимую глазом амебу. Затем – в капельку воды. И наконец в холодной жестяной кружке была поднесена к теплым губам. Несколько глотков – негромкие, мирные звуки в сумеречном воздухе.

Сеси выглянула из глаз девушки.

Она смотрела на руку, держащую ручку ведра. Слушала через миниатюрные ракушки ушей звуки ее – этой девушки – мира, обоняла его запахи через тонкие, изящные ноздри. Чувствовала, как бьется незнакомое прежде сердце, чувствовала незнакомый язык в незнакомом рту.

Девушка испуганно вздрогнула, ее взгляд метнулся к ночному лугу.

– Кто там?

Тишина.

– Это просто ветер,– шепнула Сеси.

– Просто ветер, – неуверенно засмеялась девушка.

У нее было хорошее и удобное тело. В нем под округлой, упругой плотью таились изящные, тончайшей работы кости. Ее мозг был подобен пунцовой розе, ее рот полнился чуть терпким вкусом сидра. Губы прочно покоились на сверкающей белизне зубов, глаза смотрели на мир из-под совершенных, как классические арки, надбровных дуг, мягкие блестящие волосы легко опадали на пенно-белую спину. Поры на ее коже были маленькие и туго сомкнутые. Аккуратный, чуть вздернутый нос и нежный румянец щек. Это тело легко, без малейшего принуждения переходило от одного движения к другому и все время что-то про себя напевало. Пребывать в этом теле было как нежиться у камина – или жить в мурчанье сонной кошки – или лениво плескаться в теплой полночной воде текущего к морю ручья.

– Да! – подумала Сеси.

– Что? – удивилась девушка, словно ее услышав.

– Как тебя звать? – осторожно спросила Сеси.

– Энн Лири, – сказала девушка и вздрогнула. – А зачем я сказала это вслух?

– Энн, Энн, – прошептала Сеси. – Энн, ты будешь любить, скоро.

И словно в ответ ей, от дороги рванулся рев мотора, скрежет покрышек по гравию. В большой, с открытым верхом машине сидел высокий юноша, рулевая баранка почти терялась в его огромных ручищах, широкая улыбка словно светилась своим собственным светом.

– Энн!

– Это ты, Том?

– А кто ж еще? – Он расхохотался и выпрыгнул из машины.

– Я не желаю с тобой разговаривать! – Энн крутнулась к Тому, едва не расплескав ведро.

– Нет! – крикнула Сеси.

Энн застыла, рассматривая далекие холмы и первые звезды. Глядя на юношу по имени Том, Сеси заставила ее пальцы разжаться и выронить ведро.

– Вот видишь, что ты наделал!

Том подбежал к ней.

– Видишь, что я из-за тебя сделала!

Том выхватил носовой платок, нагнулся и начал со смехом вытирать ее туфли.

– Убирайся!

Энн пнула руку Тома, но он только опять рассмеялся; Сеси видела размер и посадку его головы, крупный нос, живо блестящие глаза, ширину его плеч, твердую силу его рук, осторожно орудующих носовым платком. Глядя вниз из своего убежища на чердаке ладного тела Энн, Сеси дернула тайную чревовещательную веревочку, и прелестный рот распахнулся:

– Спасибо.

– О, так мы, оказывается, умеем быть учтивыми!

Запах кожи от его ладоней, запах автомобиля от его одежды коснулся нежных ноздрей, и далеко-далеко, за ночными лугами и осенними полями, Сеси пошевелилась на своей постели, словно увидев сон.

– Уж только не с тобой! – вскинула носик Энн.

– Тсс, тсс, говори поласковее,– сказала Сеси и направила пальцы к макушке Тома. Энн тут же их отдернула.

– Я совсем сошла с ума!

– Точно, – кивнул Том, по его лицу блуждала растерянная улыбка. – Ты что, хотела до меня дотронуться?

– Не знаю, я ничего не знаю! Уходи! – Ее щеки пылали, как угли.

– Чего ты боишься? Убегай, я же тебя не держу. – Том распрямился. – Ну так как, передумала? Ты пойдешь со мной на танцы?

– Нет! – твердо сказала Энн.

– Да! – закричала Сеси. – Я никогда еще не танцевала, не носила длинное шуршащее платье. Я никогда еще не испытывала, что это такое – быть женщиной, танцевать, папа и мама мне не разрешают и не разрешат. Собаками, кошками, кузнечиками, листками – я побывала всем на свете, только не пробуждающейся женщиной в такую, как эта, ночь. Ну пожалуйста, мы должны пойти на танцы!

Она расправила свои мысли, как пальцы руки, вдеваемой в новую, непривычную перчатку.

– Да, – кивнула Энн Лири. – Не понимаю почему, но я пойду сегодня с тобой.

– А теперь домой, скорее! – крикнула Сеси. – Умойся, скажи родителям, надень платье. Скорее, скорее!

– Мама, – сказала Энн, – я передумала.

– А откуда я, бабушка? – спросил Тимоти. – Я тоже пришел через окно Высокого Чердака?

– Ты не пришел, дитя. Тебя нашли. В корзине, оставленной у двери Дома, с томиком Шекспира под ногами и «Падением дома Эшеров» вместо подушки. С запиской, приколотой к распашонке: ИСТОРИК. Ты был послан, дитя, чтобы описать нас. Исчислить нас в перечнях, запечатлеть наши побеги от солнца, нашу любовь к луне. Можно сказать, что тебя призвал Дом, твои крошечные кулачки с самого начала стремились писать.

– Но что писать, бабушка, что?

Древние губы шептали и бормотали, бормотали и шептали…

– Начнем с того, что сам этот Дом…

Дом был тайной внутри загадки внутри головоломки, потому что он вмещал в себя много разновидностей тишины, все – совершенно разные. В нем стояли кровати самых разных размеров, некоторые – с крышками. Кое-где потолки были так высоки, что позволяли летать, и на них имелись зацепки, чтобы тени могли висеть вниз головой, на манер летучих мышей. В гостиной каждый из тринадцати стульев имел счастливый номер тринадцать, чтобы никто не считал себя обделенным. С потолка свисала люстра с подвесками из страдальческих слез несчастных скитальцев, сгинувших в море пятьсот лет тому назад, в погребе на пятистах стеллажах хранились – по годам урожая – бесчисленные бутылки странных, с непонятными названиями вин, а заодно имелись пустые помещения для возможных гостей, не любящих спать ни на кроватях, ни на потолке.

Головоломной путаницей паутинных путей пользовался один-единственный паук, то стремительно падавший сверху вниз, то взмывавший снизу вверх, так что весь Дом казался неким диковинным инструментом, на котором играл этот непостижимо проворный Арах[2], беззвучно метавшийся между ветрами обуянным чердаком и погребом с невиданными винами, чтобы здесь – проложить новую нить, там – починить старую.

Комнаты и клетушки, кладовки и чуланы – так сколько ж их было всего, общим счетом? Этого не знал никто. Не тысяча, это уж слишком, но уж никак и не сто. Сто пятьдесят девять – так, пожалуй, будет ближе всего к истине, и каждая из них долгое время простояла пустой, сзывая постояльцев со всего света, томясь нетерпением принять в свои объятия заоблачных странников. Бывают дома с привидениями, этот же Дом лишь мечтал о привидениях, которые его заселят. Сто лет разносили ветры весть о Доме, и во всех краях земли мертвецы, пролежавшие в могиле невесть уже сколько лет, радостно осознавали, что их ждут занятия куда более удивительные. Каждый из них неспешно сворачивал свою загробную лавочку и начинал готовиться к дальнему полету.

Осенние листья всего мира срывались с места, сбивались в шуршащие стаи и устремлялись в глубь североамериканского континента, как перелетные птицы, спешащие на зимовку. Достигнув цели, они одевали голое дерево пылающими листопадами Исландии и Гималаев, мыса Доброй Надежды и мыса Горн, пока то, воспрянув в полном октябрьском цветении, не взрывалось плодами, сильно смахивающими на тыквенные маски Дня всех святых.

В каковое время…

Темной, ненастной, воистину диккенсовской ночью некто, проходивший по дороге, оставил у главных, литых из чугуна ворот одну из тех корзинок, в которых принято носить на пикник провизию. В этой лежало нечто совсем иное – вопившее, стенавшее и хныкавшее.

Дверь открылась, и появился приветственный комитет. Комитет состоял из женщины, супруги, невероятно высокой и тощей, мужчины, супруга, еще более высокого и тощего, и древней, едва ли не старше короля Лира, старухи, на чьей кухне не было никакой посуды, кроме котлов, а супчики, кипевшие в этих котлах, не стоило включать в чей бы то ни было рацион, и вот теперь эти трое склонились над корзинкой, откинули с нее кусок темной тяжелой ткани и узрели истомившегося ожиданием младенца примерно двух недель от роду.

Их поразил его цвет, цвет неба за минуту до восхода, его дыхание, ритмичное и неслышное, как взмахи крыльев бабочки, отчаянный стук его сердца, крошечной птицы, бьющейся о прутья клетки, но тут, повинуясь какому-то порыву, Хозяйка Туманов и Топей (именно под этим именем знал ее весь мир) достала миниатюрнейшее из зеркал, которое она использовала не для того, чтобы изучать свое, не отражавшееся ни в каком зеркале лицо, а чтобы изучать лица чужаков, вызывавших у нее какое-нибудь подозрение.

– Смотрите! – воскликнула она, поднося зеркало к щеке младенца. – Видите?

– Проклятье и все такое прочее, – пробурчал бледный костлявый мужчина. – Его лицо отражается!

– Он не такой, как мы!

– Да, но все равно,– сказала бледная костлявая женщина.

Из корзинки на них смотрели маленькие голубые глаза, повторенные в зеркале.

– Не трогайте его, – сказал мужчина. – Пускай лежит.

И они совсем уже хотели уйти и оставить его на сомнительную милость бродячих собак и одичавших кошек, но в самый последний момент Темная Леди сказала: «Нет», а затем нагнулась, подняла корзинку с младенцем, отнесла ее по щебеночной дорожке в Дом и налево по коридору в комнату, которая мгновенно превратилась в детскую, потому что ее стенки и потолок были сплошь покрыты изображениями игрушек, какие рисуют в египетских гробницах для сынов фараона, которые сплавляются по тысячелетней реке тьмы, ведь нужен же им хоть какой-нибудь источник радости, чтобы заполнить зияющую пустоту этого сумеречного времени и озарить их лица хоть тенью улыбки. Для этой цели по стенам скакали собаки и кошки, а еще там были пашни, ждущие плуга, и поля колосящейся пшеницы, хлеба, какие едят смертные, и связки зеленых луковиц, чтобы дети безутешного фараона поменьше болели. И вот теперь в младенческой гробнице, в этом хладном царстве отчаяния, появился младенец, живой и очень шустрый.

– Сколько мне помнится, был когда-то некий святой, с детства подававший большие надежды, и звали его Тимоти[3],– сказала, тронув корзинку, осенне-зимняя хозяйка Дома.

– Да.

– А он, – сказала Темная Леди, – прелестнее всех святых. Это смирило мой страх и развеяло мои сомнения, и он, конечно же, не святой, но все равно – Тимоти. Верно, дитя?

Услышав свое имя, новый жилец Дома радостно запищал.

А под самой крышей Дома, на Высоком Чердаке, Сеси выплыла из глубин провидческого сна, повернулась на другой бок и приподняла голову, прислушиваясь к незнакомому радостному писку. И улыбнулась. На некоторое время в Доме повисла странная тишина, все подумали, как теперь сложится их жизнь, и если мужчина стоял неподвижно, а его супруга чуть согнулась, соображая, что же ей делать дальше, Сеси мгновенно осознала, чего недостает ее странствиям, что мало услышать здесь, увидеть и почувствовать там, нужно еще поделиться увиденным, услышанным и прочувствованным с кем-нибудь, кто обо всем этом расскажет. И этот рассказчик появился и во всеуслышанье объявил, что, как бы ни развернулись события, его маленькая рука, которая станет скоро сильной, проворной и ловкой, запишет их до мельчайших подробностей. Ободренная этой уверенностью, Сеси послала к ребенку невидимую паутинку своей мысли, чтобы опутать его и дать ему понять, что теперь они заодно. И подкидыш Тимоти почувствовал ее ласковое прикосновение, и смолк, и забылся блаженным сном, а недвижный до того мужчина увидел это и, почти против своей воли, улыбнулся.

А паук, никем до этого не замеченный, взбежал на корзинку, осторожно ощупал все вокруг, а затем обвился вокруг пальца ребенка – кошмарный папский перстень, чтобы благословлять в будущем некую призрачную конгрегацию, – и застыл настолько неподвижно, что стал похож на черный, гладко отшлифованный алмаз.

А тем временем Тимоти, даже и не подозревавший, что получил такое драгоценное украшение, знакомился с маленькими, но увлекательными осколками безбрежных снов Сеси.

А раз уж в Доме был такой паук, там должна была быть и —

Необыкновенная мышь.

Уйдя из жизни в смерть, она провела пять тысячелетий в одной из гробниц Первой египетской династии и ускользнула на волю, когда не в меру любопытные французы сорвали фараоновы печати и первыми вдохнули кишащий бактериями воздух, который сперва убил их самих, а затем – много позднее, когда Наполеон уже ушел из Египта и щербатый от картечных выстрелов сфинкс восстановился в своих правах, – привел в смятение весь Париж.

Расставшись – помимо своей воли – с многотысячелетней тьмой, призрачная мышь добралась мало-помалу до морского порта и отплыла на одном корабле (хотя никак не вместе) с кошками в Марсель, затем в Лондон и в Массачусетс; прошло столетие, и она добралась до места – в то самое утро, когда у входа в Дом появилась корзинка с плачущим Тимоти. Мышь юркнула под порог и лицом к лицу столкнулась с восьминогим, агрессивного вида существом, чьи многочисленные колени угрожающе шевельнулись над страшной, ядовитой головой. Мышь замерла и не шевелилась несколько часов (что было с ее стороны весьма благоразумно). В конце концов арахниду надоело, и он удалился, чтобы позавтракать мухой. Мышь же нырнула в щель и тайными, внутристенными ходами пробралась в детскую. Младенец Тимоти, желавший приобрести побольше друзей, пусть даже крошечных и не совсем обычных, принял новоприбывшую с распростертыми объятиями и подружился с нею на всю жизнь.

А дальше этот Тимоти (не святой) рос и рос, пока не превратился во вполне уже большого человеческого ребенка, на чьем деньрожденном пироге зажгли целых десять свечей.

И вот теперь и Дом, и деревья, и вся Семья, и Тысячу-Раз-Пра-Прабабушка, и Сеси в ее чердачных песках, и Тимоти с верным Арахом в левом ухе, мышью на правом плече и царственной Анубой на коленях – все они ждали величайшее из пришествий…

– Они все ближе, – сказала Сеси.

– Где они сейчас? – спросил Тимоти и выглянул в чердачное окошко, его голос дрожал от нетерпения.

– Один из них над Европой, другие над Азией, кто-то над Полинезией, кто-то над Южной Америкой.

Сеси лежала на спине, смежив глаза; ее длинные темные ресницы мелко подрагивали, чуть приоткрытый рот отвечал Тимоти быстрым, почти без интонаций шепотом.

Тимоти отвернулся от окна и подошел к Сеси по дощатому, устланному обрывками папируса полу.

– А кто там? Кто это – они?

– Дядюшка Эйнар, и дядюшка Фрайн, и кузен Вильям, я вижу Фрулду, и Хелгара, и тетю Моргиану, кузена Вивьяна и дядюшку Йогана! Спешат изо всех сил!

– И они что, все летят?

Глаза Тимоти сверкали энтузиазмом; сейчас, стоя у кровати Сеси и заглядывая ей в лицо, он выглядел едва ли не младше своих десяти лет. Темный, одними лишь звездами освещенный Дом содрогался от порывов ветра.

– Они передвигаются и по воздуху и по земле, во многих обличьях, – сказала спящая Сеси. Она лежала абсолютно неподвижно и думала внутри себя, чтобы рассказать то, что видит. – Я вижу волкоподобное существо, переходящее ночную реку вброд, чуть повыше большого водопада, его шкура искрится в звездном свете. Я вижу кленовые листья, их гонит в нашу сторону ветер. Вижу, как машет крыльями маленькая летучая мышь. Я вижу много зверей и зверьков, бегущих по лесу или прыгающих по верхушкам деревьев, и все они спешат сюда.

– Поспеют ли они ко времени? – Тимоти нагнулся над спящей сестрой; паук, висевший у него на лацкане, качался, как черный маятник, и возбужденно перебирал лапками. – К назначенному времени Встречи?

– Да, Тимоти, конечно поспеют. – Лицо Сеси окаменело, опрокинулось куда-то внутрь. – Уйди. Дай мне постранствовать по моим любимым местам.

– Спасибо.

Спустившись с чердака, Тимоти побежал в свою комнату приводить в порядок незастланную постель. Он проснулся на закате, как только в небе зажглись первые звезды, и сразу побежал расспрашивать Сеси.

Потом он наскоро умылся, стараясь не забрызгать паука, свисавшего на серебристой петле с его тонкой шеи.

– Ты подумай, Арах, уже завтра, будущей ночью! В канун Дня всех святых!

В зеркале, единственном зеркале на весь Дом (материнская уступка его «недомоганию»), отражалось пылающее нетерпением лицо: о, если б он был нормальный, как все! Тимоти оскалил и критически осмотрел никудышные зубы, дарованные ему природой. Зернышки кукурузы, гладкие, мягкие и бледные, – тьфу, да и только! А клыки? Тупые. Как фасолины!

В небе погасли последние отсветы ушедшего дня, и Тимоти устало зажег свечи; последнюю неделю их маленькая семья жила по распорядку своих давних дальних стран – днем все спали, а на закате вставали и начинали суетиться, готовясь к Великому Событию.

– Ох, Арах, Арах, если б я мог действительно спать с утра до вечера, как все остальные!

Тимоти взял с тумбочки подсвечник со свечкой. Да… Вот если бы иметь зубы крепкие, как сталь, острые, как гвозди! Или научиться посылать свое сознание куда угодно, как Сеси, спящая на чердаке в древних аравийских песках. Да куда там, он ведь даже боится темноты! И спит – представить себе такое – на кровати! А не в этих, что в подвале, красивых деревянных ящиках! Мало удивительного, что прочие члены Семьи сторонятся его, словно какого-нибудь епископского сынка. Вот если бы на его плечах проросли крылья… Он задрал рубашку и осмотрел свою спину в зеркале. Никаких признаков. Никакой надежды полетать.

Внизу – змеиное шуршание черного крепа, которым занавешивают все стены, все потолки, все двери. Горят тонкие черные свечи, их запах проникает в лестничный колодец вместе с голосом матери и, чуть потише, голосом отца, отвечающего ей из подвала.

– Ох, Арах, – вздохнул Тимоти, – а позволят ли мне по-взаправдашнему участвовать в празднике? – Паук молча крутился на конце своей шелковинки. – Не просто там бегать за мухоморами и паутиной, развешивать креп да вырезать дырки в тыквах, а носиться и кричать, вопить и хохотать – участвовать в празднике. Позволят? Да?!

Вместо ответа Арах мгновенно сплел на зеркале паутину, в центре которой красовалось одно-единственное слово: Nil![4]

На первом этаже одна и единственная кошка носилась как угорелая, одна и единственная мышь пронизывала гулкие стены нервными, скребущими звуками, словно выкрикивая: «Общая встреча! Общая встреча!»

Тимоти поднялся к Сеси, все так же погруженной в глубокий сон.

– А где ты сейчас, Сеси? – прошептал он. – В воздухе? На земле?

– Уже скоро, – пробормотала Сеси.

– Скоро! – расцвел Тимоти. – День всех святых! Скоро!

Он отодвинулся, поразглядывал тени загадочных птиц и зверей, пролетавших по ее лицу, а затем спустился на первый этаж.

Из распахнутого чердачного люка струился запах мокрой земли.

– Отец?

– Давай сюда! – крикнул отец. – На полусогнутых!

Тимоти чуть помедлил, глядя на тысячи теней, качавшихся на потолке обещанием скорых прибытий, и прыгнул в подвал.

– Ну-ка, надрай до блеска постель дядюшки Эйнара!

– Дядюшка Эйнар такой большой? – поразился Тимоти. – Семь футов?

– Восемь.

– Восемь?! – Тимоти схватил бархотку и начал усердно полировать ящик. – И двести шестьдесят фунтов?

– Ты бы сказал еще «двадцать шесть», – фыркнул отец. – Триста! А внутри этого ящика хватит…

– Места для крыльев?

– Места, – рассмеялся отец. – Для крыльев.

Эти четыре кузена – Питер, Вильям, Филип и Джек – задержались и после Семейной Встречи. Почему они не спешили улетать? А потому, что над Европой висело хмурое облако меланхолии и скептицизма. Места в Доме не хватало, и их запихали, чуть ли не штабелями, в сарай, который вскорости и сгорел.

Как и все в Семье, они были личностями весьма неординарными. Смешно даже упоминать, что днем они в основном спали, а ночью занимались делами, честно говоря, не совсем обычными.

Отметив, что один из них умел читать мысли, а остальные – летать в компании молний и приземляться подобно осенним листьям, мы лишь краешком, вскользь коснемся их многогранных способностей.

Ну а добавив, что некоторые из них не отражаются ни в каком зеркале, в то время как отражения других могут быть практически любого размера, текстуры и формы, мы попросту повторим досужие сплетни – не слишком, впрочем, удаляясь от истины.

Эти парни и походили на своих дядюшек и тетушек, кузенов и кузин, и отличались от них, как один мухомор в лесу от другого.

Они были практически любого колера, который можно смешать из красок долгой бессонной ночью.

Один из них был молод, а другие могли припомнить времена, когда сфинкс не окунал еще свои грузные каменные лапы в песчаные волны.

И всех их единила страстная, пусть и не совсем бескорыстная любовь к некоторому конкретному члену Семьи.

К Сеси.

Сеси. Именно она была причиной, главной (и, в общем-то, единственной) причиной их задержки. Потому что Сеси полнилась возможностями и обещаниями, как созревший гранат – зернами. В ней были все ощущения всех живых существ, больших и крошечных, близких и далеких. Она была всеми театрами и кинотеатрами, всеми музеями и картинными галереями, современными и прошлыми.

Попроси ее выдернуть у тебя душу, как невыносимо болящий зуб, и зашвырнуть ее в облака, чтобы остыла и успокоилась, и вот душа твоя уже выдернута и парит в холодном туманном просторе.

Попроси ее внедрить вышеупомянутую душу в плотную, упрямую плоть дерева, и наутро ты проснешься и будешь слушать пение птиц, слетевшихся на твою зеленую голову.

Попроси ее, чтобы стать тебе чистым весенним дождем, и вот ты уже льешься на все и всех без разбора.

Попроси, чтобы стать луной; мгновенье – и ты видишь сквозь безразмерную космическую пустоту, как твой бледный свет красит спящие города цветом надгробий и бесприютных призраков.

Сеси. Та, что может извлечь твою душу и весь сгусток твоего сознания и пересадить в любое животное, или растение, или камень, что уж закажешь.

Мало удивительного, что кузены не спешили покидать Дом – или, для полной точности, свой сарай.

И вот однажды, как только закатилось солнце, а до памятного пожара оставались какие-то часы, они всей компанией поднялись на чердак, чтобы потревожить ее нубийские пески ветром своего дыхания.

– Ну так что, – улыбнулась во сне Сеси, – чего вам сегодня хочется?

– Я… – сказал Питер.

– А может… – сказали Вильям и Филип.

– Не могла бы ты… – сказал Джек.

– Устроить вам экскурсию в местный сумасшедший дом, в свихнутые мозги тамошних постояльцев? – догадалась Сеси.

– Да!

– Заметано! – сказала Сеси. – Бегите в сарай, ложитесь на свои койки. Приготовьтесь, улыбнитесь, сейчас вылетит птичка!

Как пробки из бутылок, вылетели их души. Как птицы, они помчались. Как сверкающие иглы, вонзились в головы четырех старожилов психушки.

– Ах! – блаженно вздохнули кузены.

А пока они там ахали и охали, сарай загорелся.

В последовавшей неразберихе, во всех этих криках, поисках ведер и беготне за водой, никто и не вспомнил про обитателей сарая, никто не подумал, какой номер могут выкинуть экстравагантные кузены и мирно спящая Сеси.

К несчастью, она так глубоко погрузилась в бурное, переменчивое море своих снов, что не почувствовала ни жара, ни даже того жуткого момента, когда провалилась крыша сарая и вспыхнули четыре человекоподобных факела. Затем земля и небо содрогнулись от громового удара, развеявшего материальные оболочки несчастных погорельцев на все четыре стороны, а Сеси проснулась с криком таким отчаянным, что их души стремглав бросились домой. На момент взрыва кузены все еще бродили по палатам сумасшедшего дома, залезая то в один, то в другой череп, восхищенно глазея на искрящиеся вихри, раскрашенные во все цвета безумия, на мрачные радуги кошмара.

Не в силах поверить, что случилось несчастье, Сеси вскочила на ноги и выглянула в чердачное окошко.

– В чем дело? – крикнул Джек из ее разинутого рта.

– Откуда столько дыма? – спросил Филип, шевеля ее губами.

– Господи, – простонал Вильям, глядя из ее глаз.

– Сарай сгорел, – сказал Питер. – Мы пропали.

Все глаза Семьи, сильно смахивавшей сейчас на труппу бродячего минстрел-шоу[6], недоуменно вскинулись.

– Сеси? – простонала мать. – С тобой там кто-нибудь есть?

– Я, Питер! – крикнул Питер.

– Филип!

– Вильям!

– Джек!

Семья потрясенно слушала эту перекличку. И молчала. А затем голос одного из кузенов тревожно спросил:

– Вы спасли хотя бы одно тело?

Невыносимая тяжесть этого вопроса вогнала семью по колено в землю.

– Но… – Сеси осторожно потрогала свой подбородок, свой рот, свою голову, внутри которой толкались и ссорились четыре живых призрака. – Но мне-то что с ними делать? – Ее глаза тоскливо блуждали по черным, закинутым вверх лицам. – Так же нельзя, чтобы они навсегда оставались в моей голове!

То, что она кричала дальше, а также то, что балаболили кузены, отталкивая друг друга от ее языка, и то, что говорили члены Семьи, забегавшие по двору как ошпаренные, потерялось в треске и грохоте рухнувшего сарая.

Невероятно, но всему, что взмыло вверх, пришлось рухнуть вниз.

Черной вселенской вьюгой ветры повернули назад; то, что рвалось вдаль, поколебалось в нерешительности на черте горизонта, а затем снова нахлынуло на американский континент.

Над всем Северным Иллинойсом вспухли грозовые тучи, еще немного – и из них хлынул дождь; в дожде этом мешались неприкаянные души, не достигшие цели крылья и слезы людей, которым пришлось прервать свои странствия и вернуться к месту Семейной Встречи, вернуться не в радости, но в горе.

По всем небесным просторам Европы и Америки недавнее ликование превратилось в скорбь, поникло под свинцовым гнетом гонений, предрассудков и неверия. Участники Встречи вернулись к порогу Дома, украдкой просочились сквозь окна, щели и дымоходы и, все так же украдкой, попрятались по глухим закоулкам, к вящему удивлению домашних, терявшихся в догадках – что же это такое? Если новая Семейная Встреча, то почему так скоро? Уж не приходит ли мир к концу? А мир и вправду близился к концу, во всяком случае – их мир; этот дождь неприкаянных душ, ливень бесприютных людей, все барабанил и барабанил по крыше, заливал подвалы и требовал хоть самого поверхностного объяснения, по какому случаю домашние решили, что каждого из прибывающих следует сердечно встретить, а заодно – выяснить, что вынудило их столь спешно бежать от мира.

Первый, с кем удалось побеседовать, был в тот момент еще далеко, в вагоне поезда, мчавшегося по Европе на север, в царство туманов и мелких затяжных дождей, которые радуют землю и вгоняют в тоску человека.

В Восточном экспрессе, следовавшем из Венеции в Париж и далее до Кале, пожилая пассажирка обратила внимание на господина, который явно умирал от какой-то кошмарной болезни. Этот пассажир почти не появлялся на люди, столовался у себя в двадцать втором купе третьего вагона с конца, и только вечером, когда сгустились сумерки, он захотел, как видно, посидеть в вагоне-ресторане среди лживых электрических светильников, в атмосфере, пронизанной позвякиванием хрусталя и женским смехом.

Он тащился с ужасающей медлительностью и расположился в конце концов через проход от этой женщины, особы весьма немолодой, с грудью как неприступная крепость, чистым, безмятежным лбом и глазами, изливавшими на мир потоки всепоглощающей заботы, испытанной временем доброты.

Рядом с ней стоял строгий медицинский саквояж, из нагрудного кармана строгой, мужского покроя жакетки выглядывал термометр.

Жуткое, иззелена-бледное лицо нового соседа побудило ее руку прокрасться к лацкану и тронуть холодную стеклянную трубочку с делениями.

– Боже мой, – прошептала мисс Минерва Холлидей.

Тронув за локоть метрдотеля, как раз проходившего мимо, она негромко спросила:

– Пардон, но куда едет этот, – осторожный кивок в сторону прохода, – несчастный?

– До Кале, а затем в Лондон, мадам. Если будет на то Божья воля, – сказал метрдотель и поспешил дальше.

Минерва Холлидей решительно потеряла всякий аппетит, ее внимание постоянно возвращалось к бледному, как выбеленный временем скелет, человеку по ту сторону прохода.

Его лицо казалось сделанным из того же материала, что и столовое серебро в руках официанта. Ножи, вилки и ложки ложились на стол с холодным мелодичным позвякиванием. Человек завороженно вслушивался в эти звуки, словно в голос своей внутренней, потаенной сущности, благовест, доносящийся из неких высших сфер. Его руки покоились на коленях, словно испуганные осиротевшие зверьки; когда поезд въезжал на поворот, его тело безвольно клонилось то в одну, то в другую сторону.

Очередной поворот оказался круче предыдущих, столовые принадлежности покатились по столикам, сталкиваясь и звеня.

– Я не верю! – хихикнула какая-то женщина, сидевшая в дальнем конце вагона.

В ответ на что ее спутник расхохотался и воскликнул:

– Как и я!

Этот незначительный эпизод воздействовал на жутковатого пассажира самым драматическим образом, дружный смех в чем-то там усомнившейся парочки поразил его, как удар грома.

Его тело обмякло, глаза остекленели; Минерве Холлидей на мгновение почудилось, что она видит облачко холодного пара, вылетевшего из жалко приоткрывшегося рта.

Потрясенная, она перегнулась через столик, вытянула вперед руку и прошептала:

– А я – верю!

Реакция была мгновенной.

Объект ее наблюдений воспрянул, в его глазах снова появился блеск, мертвенно-бледные щеки порозовели. Затем он повернулся и удивленно взглянул на женщину, чьи слова принесли ему столь чудесное исцеление.

Старая, с большой теплой грудью сиделка залилась густой краской, торопливо встала и ушла.

Пятью минутами позднее мисс Минерва Холлидей услышала, как кто-то идет по коридору, стучит во все двери подряд и что-то негромко спрашивает. Затем в проеме приоткрытой двери ее купе появилось озабоченное лицо метрдотеля.

– Извините, пожалуйста, но вы, случайно, не…

– Нет, – поняла она, – я не врач. Однако у меня есть диплом сестры милосердия. Это что, тот пожилой господин из вагона-ресторана?

– Да, да! Ради бога, мадам, идите за мной!

Жуткого пассажира как раз заносили в купе.

Подойдя к распахнутой настежь двери, мисс Минерва Холлидей опасливо заглянула внутрь.

Оживший было человек лежал лицом вверх с закрытыми глазами. Его рот напоминал бескровную рану, а голова, словно какой-то отдельный неодушевленный предмет, при каждом толчке поезда болталась из стороны в сторону.

Боже мой, подумала мисс Минерва Холлидей, да он же умер.

Но вслух она сказала совсем другое:

– Я позову вас, если потребуется.

Метрдотель облегченно удалился.

Мисс Минерва Холлидей прикрыла дверь купе и вернулась к мертвому человеку, чтобы его обследовать. В том, что он мертв, не было сомнений, но все же…

В конце концов она решилась потрогать запястье и тут же отдернула пальцы, их словно обожгло сухим льдом. Тогда она вздохнула, нагнулась и прошептала в бледное, без единой кровинки лицо:

– Слушайте меня очень внимательно. Хорошо?

И услышала – вроде бы услышала – в ответ нечто напоминавшее одиночный удар сердца, прогоняющего по жилам не живую кровь, но холодную как лед воду.

– Трудно сказать, как это пришло мне в голову, – продолжила она, – но я точно знаю, кто вы такой и какая у вас болезнь…

Опять поворот, голова пассажира легко, как на веревочном жгутике, перекатилась налево.

– Я скажу вам, от чего вы умираете, – прошептала мисс Минерва Холлидей. – Вы больны – людьми.

Глаза пассажира распахнулись, как от выстрела в сердце.

– Вас убивают люди, едущие на этом поезде, – сказала она. – Это они ваш недуг.

За сомкнутой раной его рта шевельнулось нечто вроде дыхания.

– Да…а…а.

– Вы из какой-то центральноевропейской страны, верно? – Пальцы мисс Холлидей сомкнулись на ледяном запястье, пытаясь нащупать хоть какое-то подобие пульса. – Из одной из тех стран, где ночи кажутся бесконечными, а когда завывает ветер, люди слушают. Теперь же все изменилось, и вы захотели бежать оттуда, уехать, только…

Но здесь проходившая по коридору компания молодых, разгоряченных вином туристов взорвалась оглушительными раскатами смеха; мисс Холлидей на мгновение почудилось, что смертельно бледный пассажир побледнел еще больше.

– Откуда… вы… – прошептал он, – это… знаете?

– Я – особая сестра милосердия, с особенным опытом. Давным-давно, мне было тогда шесть лет, я встретила, я видела такого, как вы.

– Видели? – Слово вылетело из его губ невесомо и почти неслышно, как облачко пара.

– Да. В Ирландии, неподалеку от Килешандры. Старый, столетний дом моего дяди был насквозь пронизан дождем и туманом, и были шаги по крыше, и звуки в холле, словно туда вошло ненастье, а однажды ночью в моей комнате появилась эта тень. Она села ко мне на кровать, и от ее холода меня бросило в дрожь. Я это помню, и я знаю, что это не было сном, потому что тень, которая вошла ко мне, и села на кровать, и шептала мне, была очень… очень похожа… очень похожа на вас.

Сомкнутые веки старика чуть дрогнули; из самых глубинных, арктических бездн его души вырвалось стенание:

– И кто же тогда… что же тогда… я… такое?

– Вы не больны. Вы не умираете. Вы…

Далеко впереди, в голове Восточного экспресса, зарыдал паровозный гудок.

– …призрак,– закончила мисс Холлидей.

– Да-а-а! – В этом вопле звенела отчаянная потребность в узнавании, в понимании. – Да!

Словно в ответ, на пороге распахнувшейся двери появился священник с серебряным распятием в руке. Совсем молодой, с пунцовыми губами и сияющими очами, он воззрился на распростертую фигуру кошмарного пассажира и звонким голосом вопросил:

– Могу ли я…

– Соборование? – Левое веко старика отъехало вверх, как крышка серебряного ларца. – От вас? Нет. – Распахнутый глаз скосился на медсестру. – От нее.

– Сэр! – вспыхнул юный священник; вцепившись в спасительное распятие, как в вытяжной строп парашюта, он крутанулся на месте и пулей вылетел из купе.

Пожилая сестра милосердия молча смотрела на своего теперь уже окончательно странного пациента, пока тот не выдохнул с хрипом:

– А чем… чем сумеете помочь мне вы?

– Ну… – смешалась она, – мы непременно что-нибудь придумаем.

Всхлипывая гудком, Восточный экспресс прорывался сквозь ночь, дождь и туман.

– Вы едете до Кале? – спросила мисс Холлидей.

– И дальше до Дувра, Лондона и, может статься, до замка в окрестностях Эдинбурга, места, где я смогу вздохнуть спокойно.

– Это почти невозможно… Нет, нет, подождите! – торопливо вскричала она, увидев как громом пораженное лицо старика. – Невозможно… без меня. Я провожу вас до Кале и на тот берег, до Дувра.

– Но вы же меня совсем не знаете!

– Не знаю, но я думала о вас еще в детстве, задолго до того, как встретила среди ирландских дождей и туманов некое ваше подобие. Девятилетней девочкой я бродила по болотам и топям в поисках баскервильской собаки.

– Да, – сказал кошмарный пассажир. – Вы англичанка, а англичане верят.

– Правильно. Верим лучше американцев, которые всегда в чем-нибудь сомневаются. Французы? Прожженные циники. Англичане лучше всех. Едва ли не каждый лондонский особняк имеет свою «туманную леди», рыдающую на лужайке в предрассветные часы.

В дверь, распахнувшуюся при резком толчке поезда, хлынул из коридора мутный поток бессвязной болтовни, злобных пересудов и бесстыдного, явно кощунственного смеха; оживший было пассажир мгновенно сник, его глаза начали закатываться.

Мисс Холлидей вскочила на ноги и почти с ненавистью захлопнула дверь.

– Так давайте все-таки разберемся, кто вы такой, – сказала она, обратив на легко ранимого компаньона глаза, умудренные сотнями экстренных ночных вызовов.

И тут жуткий пассажир увидел в ее лице лицо ребенка, встреченного, а может, и не встреченного им много лет назад, увидел и начал рассказ о своей жизни:

– Последние двести лет я «жил» в одном из пригородов Вены. Чтобы выстоять под натиском атеистов, равно как и людей истово верующих, я скрывался в пыльных катакомбах библиотеки, поддерживая свою жизнь скудным рационом из древних мифов да кладбищенских историй и лишь изредка, ночами, позволяя себе попировать паническим ужасом заходящихся воем собак, бешено храпящих лошадей и без оглядки удирающих кошек… и сметенными с могильных плит крошками. По мере того как замки обращались в руины либо их владельцы сдавали свои зачарованные сады женским клубам да гостиничным предпринимателям, мои соотечественники по незримому миру всё редели в числе. Лишившись пристанища, мы, призрачные скитальцы, все глубже погружались в трясину сомнений, неверия, насмешек и откровенного издевательства. Людей становилось все больше, веры – все меньше, выдержать это было почти невозможно, и все мои призрачные друзья бежали. Я не знаю – куда. Я остался один, и теперь я пытаюсь пересечь на этом поезде Европу, добраться до какого-нибудь надежного, дождем и туманом пронизанного замка, места, где люди не разучились еще бояться шорохов и стука, сажи, дыма и неприкаянных душ. Я стремлюсь в Англию, в Шотландию!

Его голос смолк, и в купе повисла тишина.

– А как ваше имя? – спросила наконец мисс Холлидей.

– У меня нет имени, – прошептал изгнанник. – Тысячи туманов навещали наш семейный участок, тысячи дождей пропитали мою могилу. Солнце и вода начисто стерли следы резца с моего надгробия. Мое имя исчезло вместе с цветами, травой и мраморным прахом. Но зачем… – Он открыл глаза. – Зачем вам это? Почему вы мне помогаете?

– Для интереса, – сказала она без мгновения задержки и сама же улыбнулась, услышав этот единственно верный ответ.

– Интерес?!

– Многие годы я вела пыльную жизнь опилками набитой совы. Я не была монахиней, но так никогда и не вышла замуж. На моих плечах лежал уход за больной матерью и полуслепым отцом, а все остальное мое время было заполнено больничными палатами, умирающими людьми, криками по ночам и далеко не самыми приятными запахами. Так что я и сама нечто вроде привидения, вы согласны? А теперь, сегодня, в возрасте шестидесяти шести лет, я нашла наконец пациента. Небывалого, ни на кого, ни на что не похожего! Господи, да о такой задаче можно только мечтать! Я проведу вас сквозь строй поездных пассажиров, сквозь парижские толпы, затем поездка к морю, мы сойдем с поезда, сядем на паром! Все это будет предельно…

– Интересно! – закончил пассажир; его сотрясали приступы неудержимого хохота. – Да уж, мы публика интересная. Вот уж с чем не поспоришь, с тем не поспоришь.

Затем закрыл глаза и прошептал:

– Париж? Ну да, конечно.

Поезд стонал. Ночь постепенно близилась к концу.

И они прибыли в Париж.

И как только они прибыли, мимо чуть приоткрытой двери их купе пробежал маленький, не старше шести лет, мальчик. Только он не совсем пробежал, а остановился и окаменел. Он стоял и таращился на жуткого пассажира, а жуткий пассажир отвечал ему взглядом, похожим на антарктические льды. Мальчик заорал и убежал, а старая сестра милосердия распахнула дверь до конца и выглянула наружу.

В дальнем конце коридора мальчик стоял перед своим отцом и что-то возбужденно тараторил.

– Что тут происходит? – возопил отец, устремляясь вдоль коридора. – Кто напугал моего…

Стоя теперь перед дверью купе в тормозившем Восточном экспрессе, он узрел мертвенно-бледного пассажира, притормозил свой язык и вяло закончил:

– …моего сына.

Пассажир молча устремил на него взгляд спокойных, серых, как вечерний туман, глаз.

– Я… – Француз судорожно вдохнул и отпрянул. – Простите. Я прошу вас принять мои искреннейшие извинения.

Добежав до своего купе, он с ходу напустился на сына:

– С тобой всегда какие-нибудь неприятности! И не торчи здесь, не путайся у людей под ногами.

Их дверь захлопнулась.

– Париж! – прошелестело по поезду.

– Молчите и поспешайте, – сказала Минерва Холлидей своему престарелому другу, выводя его на платформу, бурлившую сорванными нервами и перепутанными чемоданами.

– Я сейчас растаю! – простонал этот друг.

– Только не там, куда я вас веду!

Она показала ему корзинку для пикников и затолкала его в чудесным образом явившееся свободное такси. Они доехали до кладбища Пер-Ла-шез и вышли под грозовое небо. Тяжелые ворота закрывались и почти уже захлопнулись. Мисс Холлидей отчаянно замахала пригоршней франков. Ворота замерли.

Слегка ошарашенные, но умиротворенные, они брели наугад среди тысяч и тысяч надгробных памятников. Здесь было так много хладного мрамора, так много ушедших душ, что старая медсестра ощутила легкое головокружение, странную боль в левом запястье и дуновение холода на левой щеке. Она потрясла головой, наотрез отказываясь поддаваться каким бы то ни было недугам. И они пошли дальше.

– Так где мы устроим пикник? – спросил он.

– Где угодно, – сказала она. – Только поосторожнее, ведь это французское кладбище! Плотно набитое неверием. Легионы самовлюбленных типов, которые сегодня сжигали людей за их убеждения – только для того, чтобы завтра быть сожженными за свои! Смотрите! Выбирайте!

Они пошли дальше.

– Вот этот, первый камень, – указал пассажир. – Под ним ничего. Полная смерть, ни дуновения вечности. Второй камень: женщина, втайне веровавшая, потому что она любила своего мужа и надеялась встретиться с ним в мире ином. Здесь негромкое бормотание духа, проблески надежды, одним словом – получше. А теперь этот, третий камень: писатель, снабжавший французские журналы жуткими историями. И он любил свои ночи, туманы, замшелые замки. У этого камня правильная температура, как у правильно поданного к столу вина. На нем мы и посидим, дорогая леди, пока вы открываете и наливаете себе шампанское, посидим, пока не придет время возвращаться на поезд.

– А вы? – спросила она. – Вы можете выпить?

– Не знаю, но можно попробовать, – откликнулся он. – Можно попробовать.

Уже в первые минуты после отъезда из Парижа подопечный мисс Холлидей едва не «умер». Группа интеллектуалов, разъезжавшихся по домам после семинара по сартровской «Тошноте», метались по поезду, без умолку мололи языками о Симоне де Бовуар и оставляли за собою звенящую пустоту.

Бледный пассажир побледнел еще больше.

А на второй после Парижа остановке его ждало новое, худшее испытание. В поезд ворвались немцы, громогласно декларировавшие свое неверие буквально во все, от привидений до политики; более того, у некоторых из них имелась при себе книжка «Да был ли когда-нибудь Бог прибежищем?».

Восточный призрак окончательно обвис на своих рентгеновских костях.

– Господи, – ужаснулась мисс Минерва Холлидей; она стрелою вылетела из купе, а уже через какие-то секунды вернулась и вывалила на столик целый ворох своих книг.

– «Гамлет», призрак отца, помните? – Ее голос звенел энтузиазмом циркового зазывалы, нахваливающего свой аттракцион. – «Рождественская песня»[10]! Целых четыре духа! «Грозовой перевал»[11]. Ведь Кэти возвращается, верно? Еще… «Поворот винта»[12] и… «Ребекка»[13]! А затем моя любимая! «Лапка обезьяны»[14]. С чего начнем?

Но Восточный призрак не сказал ни Марлевого слова[15]. Его глаза были сомкнуты, губы зашиты кристаллами изморози.

– Подождите! – крикнула мисс Холлидей.

И открыла первую книгу.

На том месте, где Гамлет стоит на крепостной стене и слышит стенания своего отца, – и она прочитала:

– «Следи за мной… Настал тот час, когда я должен пламени геенны предать себя на муку…»[16]

А затем она прочитала:

– «Я дух родного твоего отца, на некий срок скитаться осужденный ночной порой, а днем гореть в огне…»

И дальше:

– «…слушай! Если только ты впрямь любил когда-нибудь отца… Отомсти за подлое его убийство…»

И дальше:

– «…убийство из убийств, как ни бесчеловечны все убийства…»

А тем временем поезд влетел в ночь, и, уже в полутьме, она прочитала последние слова, сказанные Гамлету духом его отца:

– «Теперь прощай. Пора…»

– «Прощай, прощай и помни обо мне».

И повторила:

– «…и помни обо мне!»

Восточный призрак пошевелился. Мисс Холлидей схватила со столика другую книгу:

– «Начать с того, что Марли был мертв».

Восточный экспресс прогрохотал по мосту над теряющимся в сумраке потоком.

Ее руки летали, как птицы.

– «Я – Святочный Дух Прошлых Лет».

А потом:

– «Призрачная рикша выскользнула из тумана и уцок-цок-цокала во мглу…»[17]

И не донесся ли изо рта Восточного призрака легкий, как пух одуванчика, перестук лошадиных копыт?

– «Стучало, стучало, стучало под полом обличающее сердце старика!»[18] – проскандировала она вполголоса.

И – вот, как скачок лягушки. Первый удар пульса за весь этот час с лишним.

Настырные немцы выпустили за стеной мощный залп иссушающего скептицизма.

Но она возлила целительный бальзам:

– «С болота донесся вой собаки…»

И отзвук этого воя, тоскливейшего из звуков, возрос в душе ее пациента, простенал в гортани.

Ночь за окном сгущалась, и на небо поднялась луна, и старая медсестра читала, как женщина в белом прошла по лугу, а летучая мышь, которая стала волком, который стал ящерицей, вскарабкалась на стенку, отражаясь в лице старика.

В конце концов поезд угомонился и уснул, и мисс Минерва Холлидей выпустила из рук последнюю книгу, и та стукнулась об пол, глухо, как упавшее тело.

– Requiеscat inpace?[19] – прошептал, не размыкая век, странник с Востока.

– Да, – кивнула она с улыбкой. – Да, requiеs-cat in pace. – И они уснули.

И наконец они подъехали к морю.

И появилась дымка, которая превратилась в туман, который превратился в дождь, безбрежно щедрую дозу небесного лекарства, что заставило исстрадавшегося странника раскрыть, разлепить свой рот и возбормотать благодарения призрачно-серому небу и грезящему приливами берегу, а тем временем поезд прокрался под длинный навес, где предстояло свершиться суматошной пересадке на паром.

Восточный призрак медлил сойти с опустевшего поезда.

– Подождите, – возопил он жалобно. – Этот паром! Там же негде укрыться! И таможня!

Но таможенники лишь вскользь взглянули на арктическую белизну, видневшуюся из-под темного капюшона и теплых наушников, и сделали почтенному господину знак проходить.

В сутолоку глупых голосов и бесцеремонных локтей; в толпу пассажиров, ничуть не утомившуюся и после того, как паром мелко задрожал и начал отваливать от причала. Мисс Холлидей видела, что ее хрупкая льдинка совсем уже готова растаять.

И как это часто бывает, спасение пришло с самой неожиданной стороны.

– Скорее! – воскликнула престарелая медсестра, чуть не на руках увлекая легкого, как пучок соломы, старика следом за визжащей, в голос хохочущей стайкой детей.

– Нет! – ужаснулся тот. – Шум!

– Это особый шум! – Она затолкнула своего подопечного в какую-то дверь.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Восточный призрак. – Это же комната для игр.

Не снижая напора, она окунула его в самую гущу криков и визгов.

– Дети! Время рассказывать истории!

И уточнила, заметив, что предложение никого не заинтересовало:

– Рассказываем о привидениях.

А затем указала на своего жутковатого спутника, чьи бледные, как моль, пальцы судорожно цеплялись за обмотанное шарфом горло, и скомандовала:

– А ну-ка всем лечь!

Радостно визжа, дети повалились на пол вокруг Восточного странника, как индейцы вокруг вигвама, и уставились ему в бескровный, холодом дышащий рот.

– Вы ведь верите в привидения, да? – спросила мисс Холлидей.

– Да! – откликнулся писклявый хор. – Да! Да!

Восточный странник распрямился, словно в хребет ему вставили стальной стержень. В его глазах замерцали жесткие стальные искорки, мертвенно-бледные щеки порозовели. И чем напряженнее взирали на него дети, тем выше он становился, тем теплее становился цвет его лица.

– Я, – сказал он, обводя их взглядом, – я…– И продолжил после театральной паузы: – Я расскажу вам очень страшную историю. Про настоящее привидение.

– Да, да! – возликовали дети.

Он начал говорить, и, по мере того как лихорадочное колдовство его языка вызывало из небытия туманы, приманивало дожди и завлекало унылый осенний ветер, дети теснились все ближе – жаркий костер, у которого он блаженно грелся. Тем временем мисс Холлидей, стоявшая у открытой двери, увидела то, что грезилось ему за зачарованным, в его голосе пребывавшим морем, – известковые, нет – призрачные, нет – сулящие безопасность утесы Дувра, а за ними, в манящей близости, смутно нашептывающие башни и бормочущие казематы, испокон века населенные призраками, а еще – тихие, ждущие насельников чердаки. За этими размышлениями старая медсестра заметила, что ее рука сама собой крадется к заткнутому в нагрудный карман градуснику. Она пощупала свой пульс. Придержалась за косяк, когда в глазах поплыли темные пятна.

– А кто вы? – спросил один из мальчишек.

Восточный призрак завернулся поплотнее в паутинный саван, отточил до бритвенной остроты свое воображение и начал отвечать.

И лишь гудок, известивший о прибытии парома к желанному берегу, оборвал нескончаемую череду полночных историй, да и то не сразу. Нахлынувшие родители разбирали своих обо всем позабывших чад, а те ни за что не хотели покидать восточного господина с льдистыми глазами, чей мерный, завораживающий шепот вселял в них сладкую дрожь. Но в конце концов последние родители силком уволокли последнего ребенка, старик умолк, паром мягко ткнулся в причал и перестал дрожать, словно вплоть до этого момента он тоже самозабвенно слушал кошмарные истории, а теперь вдруг очнулся.

– Я сойду на землю сам, без всякой помощи, – сказал восточный странник своей покровительнице. – Вот посмотрите.

И он начал спускаться по сходням, и каждый шаг, приближавший его к Англии, был тверже предыдущего, а ступив наконец на пристань, он издал короткое радостное восклицание, и медсестра, наблюдавшая за ним сзади, перестала тревожно хмуриться и даже не испугалась, когда он бегом бросился к ожидавшему пассажиров поезду.

Глядя на своего подопечного, она разрывалась между восторгом и чем-то совсем иным, чем восторг, а он бежал, как вырвавшийся на свободу ребенок, и ее сердце бежало следом за ним, и вдруг она ощутила укол непонятной боли, и стало темно, словно в небе выключили свет, и она потеряла сознание.

В спешке призрачный пассажир даже не заметил, что медсестры нет ни рядом с ним, ни за его спиной.

Добежав до поезда, он ухватился за дверную ручку своего купе[20], счастливо вздохнул: «Ну вот!» – и вдруг почувствовал, что чего-то не хватает. И обернулся.

И не увидел мисс Холлидей.

Впрочем, старая сестра милосердия появилась буквально мгновение спустя, необычно бледная, но зато – с невероятно радостной улыбкой на лице. Она пошатнулась и чуть не упала, так что на этот раз он поддержал ее.

– Дорогая леди, – сказал восточный странник, – вы были крайне добры.

– Но я же никуда не ухожу. – Мисс Холлидей будто ждала, когда же наконец он увидит ее по-настоящему.

– Вы?..

– Я еду с вами.

– Но как же ваши планы?

– Изменились. Теперь мне больше некуда ехать.

Она повернула голову и взглянула назад, через плечо.

Там, у причала, быстро собиравшаяся толпа обступила что-то, лежавшее на земле. Сквозь неровный гул голосов прорывались истерические выкрики, несколько раз прозвучало слово «врача».

Призрачный пассажир взглянул на Минерву Холлидей, взглянул на возбужденно переговаривавшихся людей и крошечный предмет, лежавший у их ног, – треснувший медицинский термометр. И снова взглянул на Минерву Холлидей, огорченно крутившую в пальцах треснувший термометр.

– О моя дорогая, добрейшая леди, – сказал он наконец. – Идемте.

– Интересная публика? – улыбнулась сестра милосердия.

– Интересная! – кивнул восточный призрак.

И он помог ей войти в поезд, который вскоре загудел, дернулся и покатил по рельсам, с каждой секундой приближаясь к Лондону и Эдинбургу, к болотам и замкам, темным ночам и долгим годам.

– Я вот все думаю, кто она была такая? – спросил призрачный пассажир, глядя назад, на все прибывавшую толпу.

– О господи, – вздохнула старая медсестра. – Я и сама этого толком не понимаю.

И поезд скрылся за поворотом, оставив за собой лишь гудение рельсов, но через двадцать секунд исчезло и оно.

– Не говорите мне, кто я такой. Я не желаю этого знать.

Эти слова взломали тишину большого амбара, стоявшего за невообразимо огромным домом.

Их произнес Нострум Парацельсиус Крюк, прибывший четвертым и грозивший теперь остаться навсегда, что повергало в тоску и смятение всех, кто собрался здесь поздним вечером через несколько дней после Семейной Встречи.

У Нострума П. К., как называли его для краткости, была скрюченная спина, да и рот его тоже был скрюченный. Один его глаз казался то ли приоткрытым, то ли прижмуренным, в зависимости от того, с какой стороны на него посмотришь, другой горел чистым, веселым огнем, как подвеска хрустальной люстры, и был притом перманентно перекошен.

– Иными словами…

Нострум П. К. замолк, задумался и наконец завершил фразу:

– Не говорите мне, что я делаю. Я не желаю этого знать.

Члены Семьи, собравшиеся в обширном амбаре, отозвались удивленным перешептыванием.

Треть из их числа прилетела, либо припорхала, либо прибежала волчьими тропами с севера и юга, запада и востока, оставив позади шесть, если не больше, десятков кузенов, прадедов и разнообразных знакомых. И все потому, что…

– Почему я все это говорю? – не унимался Нострум П. К.

А и правда – почему? Пять с лишним дюжин одинаково не похожих друг на друга лиц склонились в напряженном ожидании.

– Европейские войны опустошили небо, в клочья изорвали облака, отравили каждое дуновение ветра. Даже гигантские, с запада на восток стремящиеся небесные течения насквозь пропитались серным смрадом. Рассказывают, что за время недавних войн на деревьях Китая не осталось птиц. Восточным мудрецам приходится жить среди пустых, онемевших деревьев. Теперь то же самое грозит и Европе. Не так давно наши сумеречные кузены перебрались через пролив в Англию, где им, возможно, удастся выжить. На какое-то время. Когда и там рухнут последние замки и люди окончательно отбросят то, что именуется у них суевериями, наши кузены начнут болеть, хиреть, а после и вовсе истают.

При этом слове все судорожно вздохнули. По Семье прокатились негромкие, скорбные стоны.

– Большинство из вас, – продолжал старый, как время, старик, – может никуда не спешить. Вам здесь удобно. Здесь есть чуланы, чердаки, сараи и уйма персиковых деревьев, так что бесприютными вы не останетесь. И все же все это крайне печально. Потому-то я и сказал, что сказал.

– Не говорите мне, что я делаю, – процитировал Тимоти.

– Я не желаю этого знать, – шепотом продолжили пять дюжин родственников.

– Но теперь, – сказал Нострум П. К.,– мы должны знать. Вы должны знать. За долгие века мы не нашли никакого названия, не подобрали никакого ярлыка, чтобы обозначить себя, полную совокупность… нас. Итак – начнем.

Но прежде чем кто-либо успел приступить к делу, на парадные двери Дома обрушилась огромная тишина – тишина, какая могла бы наступить после оглушительных раскатов грома, который так и не ударил. Это было, словно огромный рот с ветром преполненными щеками дунул на дверь и посеял в ней дрожь, чтобы известить о приходе некоей сущности, наполовину зримой и присутствующей здесь и нет.

Прибыл призрачный пассажир с полным набором готовых уже советов.

От призрачного пассажира веяло холодом столь запредельным, что всех обитателей Осеннего Дома прихватило простудой. Сладостное чихание перетряхнуло вороха обветшалых метафор, скопившиеся у них на чердаках, в результате чего они дружно решили устроить еще одно, еще большее сборище.

Теперь, когда Семейная Встреча осталась в прошлом, прояснились некоторые более чем неприятные истины. Вот только что вроде дерево опустело, отдало на волю осеннего ветра свои последние листья, как тут же гроздьями летучих мышей повисли на его ветвях леденящие душу проблемы. И они ведь не просто повисли, а угрожающе хлопали крыльями и щерили острые, как иголки, зубы.

Возможно, эта метафора и грешила чрезмерной драматичностью, но Осенний совет был настроен вполне серьезно. Семья должна наконец определиться, что же она есть такое: все ее члены, вплоть до самых странных и маловразумительных, должны быть учтены и систематизированы.

Вот, скажем, кто из невидимых в зеркале – старейший?

– Я, – шепнула с чердака Тысячежды Прабабушка. – Других таких нет.

– Никаких сомнений, – согласился Томас Длинный.

– Согласен, – поддержал его мышевидный карлик, едва возвышавшийся над дальним, затененным концом тяжелого махагонового стола.

Что-то стукнуло в столешницу снизу и гулко захохотало. Никто не нагнулся, не заглянул под стол, не полюбопытствовал, что же оно там такое.

– Сколько среди нас столостучателей, сколько бродителей, ковылятелей, прыгунов? Сколько тех, что не боятся солнца, сколькие наводят тень на луну?

– Пореже, – взмолился Тимоти, на котором лежала задача записывать все сказанное – как твердые факты, так и общие соображения.

– Какие ветви нашей Семьи напрямую связаны со смертью?

– Мы, – сказали другие чердачные голоса, порывы ветра, сотрясавшие крышу. – Мы Октябрьский народ, осеннее племя, и этим сказано все, тут ни убавить ни прибавить.

– Слишком туманно, – поморщился Томас Коротышка, ничем не похожий на своего тезку, Длинного.

– Обратимся, для примера, к сидящим здесь странникам, которые ходят и бегают, лазают и ползают по пространству, равно как и по времени, по воздуху, равно как и по земле. Думается, что мы – это Двадцать Одно Присутствие, оккультное единение, в коем сливаются потоки листьев, сорванных с дальних, в десяти тысячах миль находящихся деревьев, дабы они щедрым урожаем осыпались здесь.

– Ну к чему все это мельтешение, это копание в мелочах? – вопросил второй по старшинству из участников обсуждения, растивший когда-то лук и выпекавший хлеба для царских гробниц. – Мы все знаем друг про друга, кто и чем занимается. Я опаляю огнем ржаные буханки и сплетаю хвостами отборные луковицы, чей аромат увеселит тесно спеленутых властителей долины Нила. Я поставляю все необходимое для пиров в Зале Смерти, где восседают на золоте тринадцать фараонов, чье дыхание – пивная закваска, зеленый тростник и вечная жизнь. Что большее можно узнать обо мне – или о ком-нибудь другом?

– Этого хватит с лихвой, – кивнул Длинный. – Но нам нужны достоверные описания всех членов Семьи. Такие познания помогут нам выстоять, когда эта глупая война достигнет своего апогея.

– Война? – вскинул глаза Тимоти. – Какая война? – Он прижал ладонь ко рту и густо покраснел. – Извините.

– Не за что, мальчик, – заговорил отец всей тьмы. – Слушай, и я расскажу, как нахлынул этот прилив неверия. Иудео-христианский мир лежит в руинах. Неопалимая купина больше не загорится. Христос больше не придет, из страха, что Фома Неверующий его не признает. Тень Аллаха тает под полуденным солнцем. Христиане и мусульмане брошены в мир, раздираемый бессчетными войнами, которые сольются в итоге в одну огромную. Моисей не спустится с горы, ибо на нее не поднимется. Христос не умрет, потому что и не рождался. И все это, имейте в виду, крайне важно для нас, потому что мы суть обратная сторона монетки, подброшенной в воздух – орел или решка? Что победит – святость или нечестивость? Но видите ли вы, что главная проблема не в том, что победит, а в том, победит что-нибудь – или ничто? Не в том, что Иисус одинок и Назарет лежит в запустении, а в том, что большая часть населения уверовала в Ничто. Что не осталось места ни для прекрасного, ни для кошмарного. И мы тоже находимся в опасности, запертые в могиле вместе с так и не распятым плотником. Погребенные под обломками Черного Куба…[23] Мир поднялся на нас войной. И они не называют нас Супостатом, ибо это наполнило бы нас плотью и кровью. Чтобы ударить в лицо, надо видеть это лицо, чтобы сорвать маску, надо видеть маску. Они воюют против нас тем, что притворяются – нет, уверяют друг друга, что нас нет. Это даже не война, а призрак войны. Уверовав в то, во что веруют эти неверующие, мы рассыплем свои кости во прах и развеем их по ветру.

Над столом прокатилась скорбная волна вздохов и испуганного бормотания: «Нет… Нет… Нет…»

– Не «нет», а «да», – сказал отец, поплотнее запахивая свой древний саван. – Когда-то война была совсем простой: на одной стороне христиане и мусульмане, на другой – мы. Пока они верили в свои учения и не верили в нас, мы обладали вполне ощутимой плотью. Мы знали, за что нам сражаться, чтобы выжить. Но теперь – в мире, наполненном воителями, которые не нападают, а равнодушно отворачиваются или просто проходят сквозь нас, которые даже не оспаривают наше существование как крайне сомнительное, – мы оказались безоружными. Еще одна приливная волна презрительного неверия, еще один губительный град небытия, и наступающий апокалипсис одним небрежным дуновением затушит наши свечи. Над миром пронесется нечто вроде пыльной бури, и нашей Семьи не станет. Она будет снесена одной простейшей фразой: «Вы не существуете, вы не существовали, вас никогда не было».

– Ах… А-а-а… Нет… – прошелестело над столом. – Нет, нет.

– Не так быстро, – попросил без устали строчивший Тимоти.

– Так в чем же состоит план военных действий?

– Простите?

– Ну, – сказала темная, невидимая приемная мать Тимоти Видимого, Тимоти, ярко освещенного, ясно различаемого, – ты развернул перед нами кошмарное очертание Армагеддона. Ты почти уничтожил нас словами. Теперь верни нам надежду. Мы знаем, с кем и с чем мы сражаемся. Но как нам победить? План контратаки, пожалуйста.

– Вот так уже лучше, – пробормотал Тимоти, без труда поспевавший за неспешными словами матери.

– Проблема в том, – вступил призрачный пассажир, – что люди должны поверить в нас до некоторой степени. Поверив в нас слишком уж истово, они тут же начнут затачивать колья и ковать молотки, вырезать распятия и шлифовать зеркала. Убедив их, мы пропали, не убедив – пропали. Как нам сражаться, не подавая вида, что сражаемся? Как проявить себя, не проявляясь излишне отчетливо? Как сказать людям, что мы не умерли, хотя и похоронены по всем правилам?

Темный отец тяжело задумался.

– Рассредоточиться.

Все присутствующие повернулись и взглянули на рот, внесший это предложение. На рот Тимоти. Тимоти вскинул глаза и с ужасом понял, что, сам того не заметив, встрял в разговор.

– Повтори, пожалуйста, – приказал отец.

Тимоти плотно зажмурился и повторил:

– Рассредоточиться.

– Поподробнее, сынок.

– Ну вот, – сказал Тимоти, – посмотрите на нас, мы тут все в одной комнате. Мы тут все в одном Доме. Мы все в одном городе.

– И так что? Ты говори, говори, – подбодрил его спеленутый отец.

Тимоти негромко пискнул. Встревоженная мышь юркнула к нему за пазуху. Паук, висевший у него на шее, мелко завибрировал. Ануба глухо заворчала. Но раз отец сказал «говори» – приходилось говорить.

– Ну вот, – сказал Тимоти, – у нас же тут в Доме строго ограниченное место для всех этих листьев, что прилетают на крыльях ветра, для всех зверей, которые проскальзывают лесными тропами, для всех прилетающих летучих мышей, для всех дождей, падающих с неба. У нас осталось совсем немного чердачных каморок, причем одна из них уже занята призрачным пассажиром и его медсестрой. Осталось совсем немного погребов для древнего вина, совсем немного чуланов, где можно хранить полупрозрачные, почти неосязаемые эктоплазмы, совсем немного стенной поверхности для новых мышей, совсем немного углов для паутины. А потому нам нужно бы распределить души пошире. Как-нибудь вывести их из Дома и разместить в безопасных убежищах по всему штату, если не по всей стране.

– Ну и как нам это сделать?

– Так у нас же, – начал Тимоти и смущенно смолк.

Ну кто он такой, чтобы объяснять тем, кто неизмеримо его старше, как им жить – или, вернее, как им продолжать свое недоумершее существование?

– Так у нас же, – продолжил он, набравшись смелости, – у нас же есть кому заняться этим расселением. Она может поискать в ближних и дальних окрестностях пустые тела и пустые души, и когда найдутся большие, не до конца заполненные емкости и крошечные, полупустые флакончики, она сможет приспособить их под тех из нас, кто захочет переехать.

– И кто бы это мог быть такой? – спросил кто-то, заранее зная ответ.

– Та, кто поможет нам перераспределить души, находится сейчас на чердаке. Она спит и видит сны, она и здесь, и не здесь, и я уверен, что, если мы попросим ее о помощи, она согласится. А тем временем давайте будем думать о ней и познакомимся поближе с тем, как она живет, и с тем, как она странствует.

– Так кто же это все-таки? – спросил все тот же голос.

– Кто? – удивился Тимоти. – Да конечно же Сеси.

– Да, – подтвердил голос, чистый и звонкий, как прыгающий по камешкам ручей.

– Я буду, – сказала Сеси, – как сеятель, бросающий пушинки семян на ветер, чтобы позже, в другом месте они распустились цветами. Сделаем так, что я буду брать бесприютные души по одной и буду носить каждую душу над землей до тех пор, пока не найду удобное место, чтобы ее пристроить. В нескольких милях за городом уже который год пустует ферма, заброшенная после пыльной бури. Давайте найдем добровольцев из числа собравшихся к нам родственников. Кто захочет перебраться в это укромное место и взять эту пустующую ферму, чтобы жить и растить детей спокойно, вне опасного соседства с городами? Кто?

– А почему бы и не я? – спросил с дальнего конца голос, сопровождаемый хлопаньем огромных крыльев. – Почему бы и не я? – сказал дядюшка Эйнар. – Я умею летать и смогу добраться туда сам, если только ты мне поможешь, будешь поддерживать мою душу и разум.

– А что, дядюшка Эйнар, ведь и точно, – сказала Сеси. – Ты, крылатый, подходишь для этого дела лучше всех. Ты готов?

– Да, – сказал дядюшка Эйнар.

– Так чего же мы тогда ждем?

– Это займет не больше минуты, – сказала жена дядюшки Эйнара.

– Я отказываюсь, – сказал дядюшка Эйнар. – И это заняло не больше секунды.

– Я все утро стирала, – сказала жена, – а теперь ты не хочешь мне помочь. Видишь, уже дождь собирается.

– Ну и пусть дождь, – крикнул дядюшка Эйнар. – Только и не хватало, чтобы из-за твоих постирушек меня ударило молнией.

– Но у тебя же это так быстро,– сказала она. – Взлетел и сразу назад.

– И все равно я отказываюсь, – сказал он, нервно подрагивая огромными, как навес бродячего цирка, крыльями.

Она молча подала мужу конец тонкой веревки, обильно увешанной свежевыстиранным бельем.

– Вот до чего я дошел, – пробормотал он, неприязненно вертя веревку в пальцах. – Сушилка для постирушек, ну кто бы мог раньше в такое поверить?

Потребности были многочисленны, их проявления – многообразны. Одни из них были из плоти и крови, в то время как другие едва ощущались, как некое настроение, разлитое в воздухе, одни чем-то напоминали облака, другие напоминали ветер, третьи – ночь, и все они нуждались в крове, под которым укрыться, в месте, где уместиться, для чего были пригодны и винные погреба, и чердаки, и каменные статуи на веранде Дома. А некоторые нужды проявлялись исключительно в виде шепота, и нужно было очень прислушаться, чтобы их услышать.

И вот что шептали шептуны:

– Затаись. Не шевелись. Молчи. Не поднимай головы. Не слушай крики пушек, потому что они кричат о гибели и смерти, смерти полной, окончательной, без появления духов и призраков. Они говорят нам, легионам воскресших, не «да», а «нет», жуткое «нет», от которого летучая мышь теряет на лету крылья и падает на землю жалкой кургузой тушкой, у волка подламываются лапы, а все гробы покрываются инеем Вечности, сквозь который не пробьется на волю ни одно Семейное дыхание… Затаитесь, о, затаитесь в огромном Доме; спите, проникая стуком своих сердец сквозь половицы. Затаитесь, о, затаитесь и храните молчание. Спрячьтесь. Ждите. Ждите.

– Я был, – сказал он, – побочным отпрыском петель крепостной стены великих Фив. Вы спросите, что значит «побочным отпрыском», при чем здесь петли? В стене Фив были огромные ворота, понимаете?

Все сидящие за столом нетерпеливо закивали: да, да, не тяни.

– Ну так вот, – сказал клочок тумана внутри прозрачного облачка пара внутри мимолетного отблеска тени, – когда была воздвигнута эта стена, когда были вытесаны из огромных бревен двойные для нее ворота, тогда и была изобретена первая в мире петля для подвески ворот таким образом, чтобы они легко открывались. А открывали их часто, чтобы пропускать толпы людей, желавших поклониться Изиде и Озирису, Бубастис и Ра. Но в те времена верховные жрецы не изощрились еще в магических трюках, не осознали еще, что богам нужны голоса или хотя бы воскурения, чтобы в клубах и завитках плывущего к небу дыма можно было читать знамения. Воскурения появились позже.

А пока жрецы ничего этого еще не знали, но голоса были нужны. Таким голосом стал я.

– Да? – заинтересовалась Семья. – Как?

– Они изобрели петлю, выкованную из бронзы, металла вечности, но не изобрели еще смазку, чтобы петля поворачивалась бесшумно. А потому, когда распахнулись огромные фивейские врата, родился я. Очень слаб был сперва мой голос, еле слышный взвизг, скрип, но вскоре он окреп и начал звучно возвещать волю богов. Мною говорили тайные, невидимые Ра и Бубастис. Теперь мои слова, мои скрипы и скрежеты интересовали жрецов и молящихся ничуть не меньше, чем золотые маски.

– Я никогда об этом не думал, – вскинул глаза Тимоти.

– Думай, – сказал голос фивейских петель, затерявшихся в трехтысячелетней тьме.

– Продолжай, – поторопила его Семья.

– И, видя, – сказал голос, – как напряженно вслушиваются богомольцы в мои таинственные, нуждающиеся в толковании вердикты, никто не стал смазывать бронзовые крюки; вместо этого был назначен верховный жрец, толковавший малейшее поскрипывание петель как намек Озириса, совет Бубастис, одобрение бога Солнца.

Бесплотная сущность помедлила и продемонстрировала несколько образчиков скрипа и пения проворачивающихся петель. Это звучало как истинная музыка.

– Родившись, я никогда уже не умирал. Почти умирал, но не совсем. И сколько бы люди ни умащивали маслами свои двери и ворота, всегда оставалась хоть одна петля, куда я вселялся на ночь, на год, на век человеческий. И вот я пересек континенты, со своим древним языком и сокровищницей своих знаний, чтобы стать здесь, у вас, представителем всех открываний и закрываний, происходящих в этом огромном мире. Не смазывайте мои упоры ни коровьим маслом, ни оливковым, ни свиным жиром, ни бараньим.

Его мягкий смех поддержали все сидевшие за столом.

– Так как же мне вас записать? – спросил Тимоти.

– Как члена племени говорящих без воздуха и дыхания, самодостаточных рассказчиков дня и ночи.

– Повторите, пожалуйста.

– Негромкий голос, вопрошающий мертвых, стучащихся в райские врата: «За всю твою жизнь знал ли ты энтузиазм?» И если ответ «да», вас пускают на небеса, а если ответ «нет», вы низвергаетесь в геенну огненную.

– Чем больше я вас спрашиваю, тем длиннее ваши ответы.

– Запишите тогда «Фивейский глас».

Тимоти начал писать, но потом остановился и поднял голову:

– Глас или голос?

– Пусть будет «голос».

Кто-то назовет мадемуазель Анжелину Маргариту странной, кто-то – необычной, кто-то – гротескной, кто-то – кошмарной, но в любом случае следует признать ее опрокинутую жизнь крайне загадочной.

Тимоти и узнал-то о ее существовании только через много месяцев после великой достопамятной Семейной Встречи.

Потому что она жила, или существовала, или, что будет еще ближе к истине, скрывалась на тенистом участке земли за великим Деревом, где стояли памятные камни с именами и датами, особо важными для Семьи. Даты относились к тому времени, когда испанская Армада разбилась у берегов Ирландии, что дало жизнь многим темноволосым мальчикам и еще более темноволосым девочкам. Имена восходили к счастливым временам инквизиции и крестоносцев – детей, радостно въезжавших в мусульманские склепы. Некоторые камни, большие прочих, напоминали о страданиях ведьм в массачусетском городе. Все эти знаки были установлены по мере того, как Дом постепенно наполнялся жильцами. Что лежало под ними, было известно только маленькому грызуну и совсем уже крошечному арахниду.

Но только одно из имен, имя Анжелины Маргариты, заставило Тимоти затаить дыхание. Оно очень мягко перекатывалось на языке. Оно было прекрасно.

– Когда она умерла? – спросил Тимоти.

– Спроси лучше, – сказал отец, – когда она родится.

– Так она же уже родилась, и давным-давно, – удивился Тимоти. – Я не смог разобрать дату, но уж точно…

– Уж точно, – прервал его высокий, сухопарый, бледный человек, сидевший во главе стола и час от часу становившийся все выше, сухопарее и бледнее, – уж точно, если я могу верить своим ушам и нервным окончаниям, она родится не позже чем через две недели.

– Насколько не позже? – спросил Тимоти.

– Посмотри сам, – вздохнул отец. – Она не станет залеживаться под этим камнем.

– Ты хочешь сказать…

– Понаблюдай. Когда надгробие задрожит и земля зашевелится, ты получишь наконец возможность посмотреть на Анжелину Маргариту.

– А она будет такая же прекрасная, как ее имя?

– Уж не сомневайся. Я бы очень не хотел наблюдать, как старая карга понемножку молодеет, год за годом приближаясь к своей былой красоте. Если нам повезет, она будет подобна кастильской розе. Анжелина Маргарита ждет. Беги посмотри, проснулась она или нет. Живо!

И Тимоти побежал; один крошечный друг висел у него на щеке, другой затаился в его рукаве, третий следовал за ним по пятам.

– О Арах, Мышь и Ануба, – говорил он, поспешая к выходу из старого темного Дома. – Что же все-таки имел в виду отец?

– Тихо, – прошелестели ему в ухо восемь тонких ног.

– Слушай, – донеслось из его рукава.

– Отступи в сторону, – сказала кошка. – Я пойду первой!

Добежав до могилы с белым, гладким, как девичья щека, надгробием, Тимоти встал на колени и приложил к холодному мрамору ухо, в котором сидел невидимый ткач, чтобы слушать с ним вместе.

И закрыл глаза.

Сперва: мертвая тишина.

И опять тишина.

Он был уже готов разочарованно вскочить на ноги, когда легкое щекотание в ухе сказало ему:

– Подожди.

И откуда-то из безмерной глубины до него донеслось что-то похожее на одиночный удар погребенного сердца.

Земля под его коленями трижды вздрогнула.

Тимоти смятенно отпрянул.

– Отец говорил правду!

– Да, – прошептало в его ухе.

– Да, – эхом отозвался пушистый шарик в его рукаве.

– Да,– мурлыкнула Ануба.

Строго говоря, они не были трубочистами.

Они полнили, они влачились, они могли кануть и могли воспарить, могли делать множество самых разнообразных вещей, но никогда, ни при каких обстоятельствах не занимались чисткой дымоходов и отдушин.

Они в них жили. Они слетались туда из самых различных мест. Чем они были – бесплотными сгущениями света и тени или некими подобиями призраков, спящими душами или бодрствующими, – этого не знал никто.

Чаще всего они прилетали на высоких перистых облаках и низвергались на землю при грозе, под раскаты грома и под ослепительные вспышки молний. Но иногда трубочисты обходились без помощи перистых, равно как и высоких слоистых облаков и были заметны лишь потому, как они рябью пробегали по пшеничным полям либо приподнимали завесу падающего снега, словно стараясь получше разглядеть конечную цель своих странствий – Дом с его девяноста девятью или, как считали некоторые, ста дымовыми трубами.

Девяносто девять или сто разверстых зевов, взывавших к небу, чтобы их наполнили или накормили, и на этот безмолвный вопль откликались каждый порыв урагана, каждый мимолетный ветерок, с какой бы стороны они ни пришли.

Невидимые, лишенные образа ветры прилетали один за другим, и каждый из них приносил с собой некое подобие своей изначальной погоды. Будь у этих гостей имена, мы звали бы их муссон и сирокко, тайфун и самум. Они просачивались в жерла девяноста девяти или ста дымовых труб, скитались по дымоходам и засыпали в конце концов на покрытых столетней копотью кирпичах, чтобы пробудиться потом безутешными всхлипами отринутых Господом душ или оглашать предутренние часы подобиями тоскливейших в мире звуков – завываний маячной сирены на самых дальних пределах жизни, на гибельных скалах, давших последний приют бессчетному множеству кораблей.

Трубочисты – одни из них появлялись задолго до Семейной Встречи, другие во время, третьи после – подчеркнуто сторонились всех существ и сущностей, находящихся за пределами их дымоходов. Невозмутимые и самодостаточные, как большие, сытые кошки, они не нуждались ни в пропитании (потому что питались сами собой, ничуть при этом не убывая), ни в каком бы то ни было общении.

Где они зарождались? Над Внешними Гебридами и над китайскими морями, над Кейп-Кодом, в кошмарных ураганах, снискавших ему столь печальную славу, и в леденящих шквалах, несущихся из Арктики, чтобы встретиться над Мексиканским заливом с огненным дыханием тропиков.

Мало-помалу все дымоходы Дома были заселены призрачными ветрами, которые не только держали в памяти множество жутких историй о былых ураганах, но и охотно рассказывали эти истории, если в топке загорался огонь или голос Тимоти взмывал по тому или иному дымоходу. Тогда зимы Мистической Гавани начинали выплакивать свою былую боль, а лондонские туманы, унесенные ветром на запад, безгубо шептали о тусклых днях и промозглых ночах.

За всё про всё их было то ли девяносто девять, то ли сто, этих духов изменчивой погоды, единоплеменных хранителей памяти об иссушающей жаре и арктическом холоде, о древних бризах и недавних ураганах; нашедшие после долгих поисков надежное пристанище, они таились в своих прокопченных норах в смутном ожидании влагой сочащегося ветра, который вытащит их наружу, заставит участвовать в разгуле новой грозы.

Когда Тимоти совсем уже не спалось, он ложился у какого-нибудь камина и окликал странствующие по миру ветры. И тогда у него появлялась компания, и по обшитому кирпичом дымоходу текли вниз полночные рассказы невидимых духов, заставлявшие Араха истерически перебирать лапками и вселявшие дрожь в робкое сердце Мыши, в то время как мудрая Ануба садилась и слушала, узнавая и признавая его необычных друзей.

Вот так и вышло, что Дом стал прибежищем для видимых и невидимых, наполнился призрачными утешителями, посланцами бризов и ураганов всех времен, всех уголков земли.

Невидимые в отдушинах.

Вспоминатели полдней и полночей.

Рассказчики о закатах, давно растворившихся во тьме.

Девяносто девять или сто дымовых труб, и в каждой – ничего.

Кроме них.

Отец заглянул к Сеси незадолго до рассвета и застал ее мирно спящей на ложе нубийских песков. Безнадежно покачав головой, он повернулся к матери.

– Если ты сможешь объяснить мне, какой от нее… – взмах руки в сторону Сеси, – толк по дому, я всухомятку съем весь креп с веранды. Проспит от заката до рассвета, потом встанет, позавтракает и опять на боковую, до самого вечера.

– Да что ты, я даже не знаю, что бы мы без нее делали, – ворковала мать, направляя отца к выходу из чердачной каморки. – Она работает не меньше, а даже больше любого другого члена Семьи. Вот что толку от твоих братцев, которые весь день спят и ничего не делают?

На чердачной лестнице пахло дымом черных свечей. Черный креп, прикрепленный к перилам, провожал их неодобрительным шепотом.

– Зато мы работаем по ночам, – сказал отец. – И никто не виноват, что мы – пользуясь твоим выражением – такие старомодные.

– А я разве что, кого-нибудь обвиняю? – Она открыла дверь подвала и первой шагнула в кромешную тьму. – Нельзя требовать, чтобы все в Семье были одинаково зрелыми. Хорошо еще, что мне вообще не нужно спать. Вот женился бы ты на ночной спальщице, веселый вышел бы брак! Каждый из нас спал бы в свое время, все наперекосяк. А вот в Семье так и получается. Кто-то вроде Сеси живет одним мозгом, и тут же Эйнар, ничего, кроме крыльев, и Тимоти, сплошь спокойствие и уравновешенность. Ты спишь днем, а я бодрствую всю свою жизнь, так что не трудно понять и ее, Сеси. Она помогает тысячью разных способов. Ну, скажем, посылает для меня свое сознание к зеленщику. Или залезает в голову мясника, чтобы узнать, есть ли у него хорошая вырезка. Своим предупреждением она дает мне время подготовиться к грядущему визиту какой-нибудь кумушки-сплетницы. Она полнится своими странствиями, как зрелый гранат – зернами!

Спустившись в подвал, отец подошел к длинному, красного дерева ящику, откинул крышку и начал залезать внутрь.

– И все-таки нужно будет с Сеси поговорить, – сказал он, устраиваясь поудобнее. – Настоять, чтобы она подобрала себе какое-нибудь настоящее дело.

– Обсудим это вечером. К тому времени ты можешь и передумать. – С этими словами мать взялась за крышку ящика.

– Но… – начал отец.

– Спокойного дня, – сказала мать.

– Спокойного дня, – глухо отозвался из-под тяжелой крышки голос отца.

Тимоти беспокойно пошевелился.

Страшный сон пришел и не отступал.

В его голове крыша занялась огнем. Огромные крылья метались по всему Дому, колотили в оконные стекла, разносили их вдребезги.

Тимоти проснулся и сел, захлебываясь от слез. И сразу же с губ его слетели, каменной крошкой посыпались бессвязные слова:

– Неф. Ведьма праха. Многажды, Тысячежды Пра-Прабабушка… Неф…

Она его звала. Ни один звук не нарушал тишину, и все же она его звала. Она знала про огонь, и про отчаянный плеск крыльев, и про разлетающиеся стекла.

Но он не сразу откликнулся на ее зов, а еще долго сидел не двигаясь.

– Неф… Прах… Тысячу-Раз-Пра-Прабабушка…

Рожденная во смерть за двадцать веков до тернового венца, Гефсиманского сада и пустой, разверстой могилы. Неф, родительница Нефертити, миновавшая в сумеречной ладье опустевшую Гору Проповеди, чуть царапнувшая днищем о Плимутский Камень и приставшая к берегу в Литтл-Фор-те, Северный Иллинойс, пережившая предрассветные атаки генерала Гранта и вечерние отходы генерала Ли. Когда темная Семья отмечала чей-либо день похорон, Неф сажали на самое почетное место, но со временем ее стали перетаскивать из комнаты в комнату, из чулана в чулан, с этажа на этаж, а в конце концов эта миниатюрная, легкая, как кусок бальзового дерева, семейная реликвия была препровожена на чердак, завалена всяким хламом и постепенно забыта Семьей, глубоко озабоченной собственным выживанием и печально-забывчивой в отношении чужих останков.

Одинокая среди чердачной тишины и вечной пляски золотых пылинок в солнечных лучах, пробивающихся сквозь заросшее грязью окно, вдыхавшая для пропитания мрак и выдыхавшая мудрый покой. Эта гостья из темных пучин времени год за годом терпеливо ждала кого-нибудь, кто стряхнет с нее все эти любовные письма, детские игрушки, свечные огарки и ломаные подсвечники, затрепанные юбки и корсеты – и кипы пожелтевших газет с заголовками, кричащими о войнах, совсем было выигранных, но потом проигранных в многовидных, мгновенно уходящих в небрежение Прошлых.

Кого-нибудь, кто бы рыл, копался, искал.

Тимоти.

Он не навещал ее невесть уже сколько месяцев. Месяцев. О Неф, как же это я!

Неф всплыла из долгого небытия потому, что он пришел на чердак и копался, перебирал и отбрасывал в сторону, пока не появилось ее лицо с зашитыми глазами, обрамленное осенними листьями книг и крошечными, как бирюльки, мышиными косточками.

– Бабушка! – крикнул он. – Прости меня!

– Не… так… громко… – прошептал ее голос. – Ты… меня… раздробишь.

И действительно, с ее спеленутых плеч отваливались бритвенно-тонкие пластинки сухого песка, по испещренному иероглифами нагруднику заструились трещины.

– Смотри…

По ее груди с изображениями богов жизни и смерти скользнула спиралька пыли.

Глаза Тимоти изумленно расширились.

– Это… – Он тронул лицо крошечного ребенка, возникшее на поле ее священной груди. – Это я?

– Конечно.

– Почему ты меня позвала?

– Потому… что… это… конец. – Медленные слова ронялись с ее губ, как крупинки золота.

В груди у Тимоти вскочил и стремглав помчался вспугнутый кролик.

– Конец – чего?

Один из закрытых глаз непостижимо древней женщины приоткрылся на тончайшую щелочку хрустального блеска. Тимоти вскинул глаза к чердачным стропилам, на которые немо указывал этот блеск.

– Это? – поразился он. – Наше жилище?

– Да-а-а.

Неф закрыла глаз, но тут же приоткрыла другой. Ее дрожащие пальцы блуждали по изображенным на груди пиктограммам, как лапки паука.

– Это…

Тимоти присмотрелся к выбранному рисунку.

– Дядюшка Эйнар?

– Тот, у которого крылья?

– Я летал с ним.

– Молодец. А это?

– Сеси!

– Она тоже летает?

– Без крыльев. Она посылает свой ум…

– Как духи?

– Которые используют уши людей и смотрят их глазами.

– А это? – указал паучий палец.

Под ним не было никакого символа.

– А, – рассмеялся Тимоти. – Мой кузен Рэн. Невидимый. Ему летать ни к чему. Такой пройдет куда угодно – и никто не заметит.

– Счастливчик. А это, и это, и это?

И Тимоти назвал поочередно всех дядюшек и тетушек, племянников и племянниц, живших в Доме всегда или какую-то сотню лет, при всех грозах и войнах. За все про все тут было тридцать комнат, заросших пылью и паутиной и вздохами эктоплазм, которые появлялись в зеркалах и пропадали бесследно, когда мертвенно-бледные бабочки и траурные стрекозы прошивали застоявшийся воздух и настежь распахивали ставни, чтобы впустить внутрь тьму наружную.

Услышав очередное имя, древнейшая из древних чуть кивала и перемещала пальцы, пока они не дошли до последнего иероглифа.

– Вот это, до чего я коснулась, средоточие тьмы?

– Да, это наш Дом.

Так оно и было. Под ее пальцами лежал Дом, выложенный бирюзой и украшенный янтарем вперемежку с золотом, каким, наверное, и был, когда Линкольн направлялся в Геттисберг.

И вот прямо на глазах Тимоти яркая картинка начала тускнеть и шелушиться. Стены Дома свело мучительной судорогой, золотые окна ослепли.

– Сегодня, – скорбно шепнули пергаментные губы.

– Но как же так? – воскликнул Тимоти. – После стольких-то лет! Почему сейчас?

– Это век открытий и откровений. Картины незримо летают по воздуху. Звуки, уносящиеся на край земли. Вещи, слышные всем. Вещи, видные всем. Десятки миллионов странствующих и путешествующих. Спрятаться некуда. Нас находят по воздушным словам и картинам, посылаемым в комнаты, где сидят дети и их родители, сидят, и смотрят, и слушают, как Медуза с головой, ощетинившейся шипами, без умолку бормочет и призывает к карам.

– За что?!

– Причин нет, да их и не надо. Это просто сиюминутные откровения, бессмысленные тревоги этой недели, случайная паника прошлой ночи, и таких глупостей вполне достаточно, чтобы сеять смерть и разрушение, когда дети, а с ними и родители застывают, скованные арктическим заклятьем досужих сплетен и злобной клеветы. Глупый скажет, дурак поверит, и мы погибли… Погибли, – со вздохом повторила она.

Дом на ее груди и стропила Дома у Тимоти над головой содрогнулись в предчувствии скорых потрясений.

– Скоро нахлынет потоп… цунами. Приливная волна людей.

– Но что мы такое сделали?

– Ничего. Мы выжили, вот и все. И те, что затопят нас, завидуют нашим жизням, растянувшимся на много веков. Мы другие, а потому должны быть смыты без следа. Тссс!

– А что же мы можем сделать? Что? – Тимоти чуть не плакал.

– Бежать, все в разные стороны. Они не смогут преследовать стольких беглецов сразу. К полуночи, когда нагрянет толпа с факелами, Дом должен опустеть.

– Факелы?

– Разве ты не знаешь, что это всегда факелы и пожар, пожар и факелы?

– Да, – прошептал Тимоти, оглушенный воспоминанием. – Я видел такое в кино. Несчастные, убегающие люди и люди, бегущие за ними следом. И факелы, и пожары.

– Ну что ж, тогда мы со всем разобрались. Позови свою сестру. Нужно, чтобы Сеси предупредила всех остальных.

– Я уже это сделала! – воскликнул голос из ниоткуда.

– Она с нами. – Голос прапрародительницы походил на шелест сухих кукурузных листьев.

– Да, я все слышала, – сказали стропила и окно, чулан и ведущая вниз лесенка. – Я в каждой комнате, в каждой голове, в каждой мысли. Уже сейчас шкафы перетряхиваются, багаж увязывается. Задолго до полуночи Дом будет пуст.

Невидимая птица мягко скользнула по ушам и векам Тимоти, устроилась в его глазах, не мигая смотревших на Неф.

– Воистину, Прекрасная здесь, – сказала Сеси ртом и гортанью брата.

– Чушь! Вы хотите послушать вторую причину, по которой погода переменится и нахлынет потоп? – спросила Древняя.

– Конечно. – Тимоти ощутил, как невесомо легкое присутствие сестры прижалось к окошкам его глаз.

– Они ненавидят меня за все то, что я знаю о смерти. Для них это знание – невыносимое бремя, хотя могло бы быть полезной ношей.

– А разве можно, – начал Тимоти, и Сеси закончила: – Помнить смерть?

– Да, конечно, но это доступно лишь мертвым. Вы, живые, слепы. Но мы, иже окунулись во Время и родились вторично как дети земли и наследники Вечности, плавно сплавляемся по течению песчаных рек и потоков тьмы, постигая влияние звезд, чьи эманации из года в год, из миллиона лет в миллион моросят на землю, выискивая нас в наших рассадниках извечно посеянных душ, как огромные семена, кроющиеся под рисунчатыми наслоениями и скелетами полуптиц-полурептилий, парящих в песчанике, с миллионолетним размахом крыльев и глубиной в мимолетный вздох. Мы суть хранители Времени. Вы, ходящие по земле, знаете один лишь момент, да и тот у вас крадут при последнем вашем выдохе. Уже потому, что вы живете и двигаетесь, вы не способны хранить. Мы суть житницы темных воспоминаний. Наши погребальные урны хранят не только былые стремления и умолкнувшие сердца, но и невообразимые для вас глубины, где в подземных, утраченных часах спрессованы все, когда-либо бывшие смерти, смерти, на которых человечество строит новые телесные обиталища и каменные твердыни, возносящиеся все выше и выше, по мере того как мы, пропитанные сумраками и спеленутые тьмой, погружаемся вниз и вниз. Мы копим и храним. Мы мудры расставаниями. Ты согласен, дитя, что сорок миллиардов смертей – великая мудрость, а сорок миллиардов, что погребены в землю, – великий дар живым, только и позволяющий им жить?

– Думаю, да.

– Тут нечего думать, дитя. Знай. Я преподам тебе знание, бесценное для живущих, потому что лишь смерть может освободить мир к новой жизни, и это знание будет сладким твоим бременем.

И настала уже та ночь, с которой начнется твой путь. Сейчас!

И в тот же момент драгоценный медальон на ее золотой груди полыхнул живым огнем. Свет брызнул вверх и покрыл потолок мириадами яростных пчел, грозивших жаром своим и суетой воспламенить сухое, как порох, дерево.

– Огонь, – крикнул Тимоти, заслоняя лицо ладонями и локтями. – Факелы!

– Да, – хрипло выдохнула Неф. – Факелы и пожар. Ничего не останется. Все сгорит.

И словно в подтверждение этих слов, Дом, изображенный на ее нагруднике, задымился и вспыхнул.

– Ничего не останется! – горестно повторила Сеси со всех сторон сразу. – Все исчезнет!

И Тимоти увидел, как там, на нагруднике, все члены Семьи – и крылатый Эйнар, и спящая Сеси, и Невидимый Дядюшка (заметный лишь по взвихренному следу, оставляемому им в облаках и тумане), и дюжины прочих кузенов, дядюшек и тетушек, – как все они выходят на дорогу и покидают город либо, воспарив над землей, устраиваются в древесных кронах и оттуда, в безопасном отдалении, наблюдают за факельным безумием, затопившим нагрудник древней Неф. А взглянув в окно, можно было видеть настоящую толпу, надвигавшуюся на Дом, как огненный поток лавы, текущий вопреки законам природы по склону вверх. Люди двигались пешком и на лошадях, на велосипедах и на машинах, и у всех были факелы, а их хриплые крики сливались в дикий, кровожадный рев.

Затем половицы под ногами Тимоти качнулись вверх, как чашка весов, с которой сняли гири, это все беглецы дружно попрыгали из окон и веранд во двор. Освободившийся Дом словно выпрямился и стал выше; ветер торопливо обшаривал его комнаты, игриво трепал занавески и настежь распахивал двери перед озверевшей толпой.

– Все исчезнет, – снова, в последний раз, воскликнула Сеси, а затем покинула их глаза, мысли и уши и вернулась в свое тело, мирно спящее в нубийских песках.

А в Доме кипела незримая суета. Девяносто девять или сто дымовых трубочистов наперебой стонали, вздыхали и всхлипывали. Сорванная какой-то неведомой силой, взлетела над крышей дранка. Воздух дрожал от плеска и хлопанья крыльев. Из всех углов и закоулков доносилось разноголосое рыдание. Толпа дочиста потрошила одну комнату за другой. И вдруг сквозь весь этот шум и гвалт Тимоти различил еле слышный шепот Прабабушки:

– И что теперь, Тимоти?

– Что?

– Через час наш Дом опустеет окончательно, – сказала Неф, – и ты в полном одиночестве будешь готовиться в долгий путь. Я хочу сопровождать тебя в твоих странствиях. Вряд ли мы сможем тогда подолгу разговаривать, а потому уже сейчас, перед уходом, посреди всей этой суматохи и неразберихи, я хочу задать тебе вопрос: ты все еще хочешь стать таким, как мы?

Тимоти задумался, раскрыл рот, начал было: «Ну…» – и смолк.

– Говори. Я знаю твои мысли, но ты должен высказать их сам.

– Нет, – сказал Тимоти. – Я не хочу быть таким, как вы.

– Это что, начало мудрости? – пергаментно улыбнулась Прабабушка.

– Не знаю. Я думал. Я смотрел на всех вас и в конце концов решил, что я, пожалуй, хотел бы иметь такую же жизнь, как у большинства людей. Я хочу знать, что когда-то я родился и, наверное, должен смириться с тем фактом, что когда-нибудь я умру. Но глядя на вас, наблюдая за вами, я как-то вот думаю, что все эти долгие ваши годы не имеют особого значения.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Прабабушка.

Порыв ветра швырнул в окно пригоршню искр, опалив четырехтысячелетнее полотно ее савана.

– Ну вот, скажем, счастливы ли вы? Вряд ли, и мне очень от этого грустно. Я просыпаюсь ночью и плачу, понимая, что вы имели в своем распоряжении все эти долгие, почти бесконечные годы и это не принесло вам особой радости.

– Да, Тимоти. Время – тяжкая ноша. Мы слишком много знаем. Воистину, мы жили чересчур долго. И тебе, в твоей новообретенной мудрости, надо приложить все старания, чтобы сделать свою жизнь полной, наслаждаться каждым моментом и когда-нибудь, через много лет, уснуть спокойно, зная, что жизнь твоя удалась и что мы, Семья, тебя любим. Ну что ж, пора и уходить, здесь нам делать больше нечего. Бери меня на руки и неси, дитя; ты будешь моим спасителем.

– Я не смогу! – испугался Тимоти.

– Я легка, как пух одуванчика, как семечко чертополоха, – прохрипела Неф. – Чтобы поднять меня и увлечь, хватит легчайшего твоего дуновения.

Так оно и оказалось: при первом же прикосновении этот туго увязанный сверток снов и костей, бывший древним уже тогда, когда расступилось Чермное море и Моисей говорил с горящим кустом, взмыл в воздух. Увидев, что ноша ему под силу, Тимоти заревел, подхватил ее на руки и бросился из Дома прочь.

Суматоха крыльев и бег над холмом тяжелых, набрякших водой облаков создали такую тягу, что все дымовые трубы, все девяносто девять или сто, взревели и выбросили вверх всю столетиями копившуюся сажу, а вместе с ней – ураган с Гебридов, ласковый ветер с Фиджей и бесчинствующий смерч из канзасской глухомани. Этот проснувшийся вулкан арктического воздуха вперемежку с тропическим взломал облака и вырвал из них сперва легкий дождь, затем ливень, а затем Джонстаунский потоп[25], который быстро потушил огонь и превратил полуразрушенный Дом в мокрую головешку.

Вместе с огнем ливень притушил и бездумную ярость толпы, и та отступила, разбилась на случайные кучки и вяло потащилась по домам, предоставив все льющейся и льющейся с неба воде отмывать пустую, грубо смятую скорлупу Дома, в котором уцелела только одна, самая большая дымовая труба, вздымавшая свою глотку туда, где загадочным образом повис обломок чердака, удерживаемый не более чем несколькими брусьями и сонным дыханием.

Там лежала Сеси, лежала, тихо улыбаясь охватившему мир смятению, сигналя тысячам членов Семьи: лети сюда, беги туда, дай ветру подхватить тебя, дай земле притянуть тебя, будь листком, будь паутинкой, будь следом без ноги, будь улыбкой без губ, будь клыком без пасти, будь шкурой без костей, будь саваном утреннего тумана, будь незримой душой, слушайте все и внимайте, ступайте, ты на запад, ты на восток, гнездитесь на деревьях, ложитесь на луговую траву, взмывайте в поднебесье с жаворонками, сбивайтесь в стаи с бродячими псами, мурлыкайте с кошками, прячьтесь на дне колодцев, оставляйте на свежевспаханной земле и постелях отпечатки тела без вмятины от головы, пробуждайтесь на рассвете с колибри, роитесь с закатными пчелами, слушайте, слушайте все!

В конце концов быстро слабевший дождь ополоснул обугленные развалины по последнему разу и совсем сошел на нет. Теперь на вершине холма осталась лишь половина Дома с половиной сердца и одним легким – да вознесенная к небу Сеси, сторожкий компас, сном своим без устали указывавший членам Семьи их причудливые и разнообразные судьбы.

Ветвящимся потоком снов расходились они по дальним деревушкам, лесам и фермам, и отец с ними, и мать, в вихре шепотов и молитв, прощаясь и суля вернуться в каком-нибудь будущем году, чтобы найти и обнять своего покинутого сына.

Прощайте, прощайте, прощайте! Их голоса звучали все слабее, а потом и совсем исчезли, и осталась одна только Сеси, печально провожавшая их в даль.

И все это слышал, и видел, и знал Тимоти, и он плакал не переставая.

Отойдя на милю от Дома, над которым поднимался султан густого черного дыма, пронизанный кое-где огненными светлячками, Тимоти остановился под деревом, где чуть раньше переводили дыхание многие из его кузенов, а возможно, и Сеси. Минуту спустя рядом с ним затормозил старый, разболтанный автомобильчик; пожилой фермер, сидевший за рулем, переводил глаза с Тимоти на далекий пожар и обратно.

– Чего это там? – спросил он, указывая подбородком на пылающий Дом.

– Не знаю, – пожал плечами Тимоти. – Горит чего-то.

– А что это ты такое несешь? – прищурился фермер на длинный сверток у Тимоти под мышкой.

– Старые газеты, – с готовностью откликнулся Тимоти. – Я их давно собираю. Не все, а которые с комиксами. И журналы тоже, старые всякие. У меня есть такие, что до «Грубых всадников», даже до «Бычьей тропы». Вот говорят некоторые, что плешь, макулатура, а мне нравится. – При каждом его движении сверток негромко шуршал. – Классная плешь. Мощная макулатура.

– Ну точно как я был когда-то, – дружелюбно улыбнулся фермер. – Хорошее было время. Подвезти тебя?

Тимоти кивнул и оглянулся на Дом; теперь искры взлетали над ним снопами, как праздничный фейерверк.

– Залезай.

Машина затарахтела по проселку. Больше Тимоти не оглядывался.

Шли дни, шли недели, а к обгорелым развалинам, черневшим на вершине холма, не приближалась ни одна человеческая душа. Сперва на пепелище то там, то сям пробивались еле заметные струйки дыма, потом осталась только пыль, вздымавшаяся на ветру облаками и полотнищами, в которых, как скоротечные сны, мелькали и тут же исчезали видения Дома, воспоминания о Доме, а потом и пыли тоже не стало.

А еще через какое-то время на ведущей к вершине холма дороге появился юноша; он шел сомнамбулической походкой не совсем еще проснувшегося человека и смотрел на разоренный, обезлюдевший Дом так, словно знал когда-то, что в нем было, а теперь все старается вспомнить и не может.

Налетевший ветер вопросительно зашуршал голыми ветками соседних деревьев.

Юноша внимательно прислушался, а затем ответил.

– Том, – сказал он. – Это я, Том. Ты знаешь меня? Ты помнишь меня?

Ветки вздрогнули воспоминанием.

– А ты сейчас здесь? – спросил Том.

– Почти,– прошелестело чуть слышно. – Да. Нет.

Тени пошевелились.

Парадная дверь Дома медленно, со скрипом приоткрылась. Том шагнул к крыльцу.

Дымоход в центре Дома вздохнул умеренным до сильного ветром средних широт.

– Если я войду и буду ждать, что тогда? – спросил Том, глядя на огромную дверь опустевшего Дома.

Дверь распахнулась настежь. Немногие уцелевшие стекла задрожали, дробя свет только-только зажегшихся звезд.

– Входи,– ответила тишина. – Жди.

Том шагнул на ступеньку и остановился.

Бревна Дома чуть наклонились внутрь, словно приглашая его подойти ближе.

Он шагнул еще раз.

– Я не знаю. Что я ищу? Кого?

Тишина. Дом ждал. Ветер в деревьях ждал.

– Энн? Это ты? Да нет. Она уехала давным-давно. Но была и другая. Я почти помню ее имя.

Дом нетерпеливо заскрипел. Он шагнул на третью ступеньку, четвертую и встал перед широко распахнутой дверью, сопротивляясь мягкому напору ветра, который подталкивал его внутрь. Но он стоял неподвижно, закрыв глаза, пытаясь различить лицо, смутно рисовавшееся на внутренней стороне век.

«Я почти знаю это имя», – проплыло у него в мыслях.

– Входи. Входи.

Он вошел в дверь.

И тут же Дом присел на какую-то долю дюйма, как если бы на него навалилась ночь или облако, нашедшее приют на чердачной крыше.

– Кто здесь? – окликнул он тихо. – Где ты?

Чердачная пыль взметнулась и осела колышащейся тенью.

– Да, да, – сказал Том секундой позже. – Теперь я знаю его, твое благословенное имя.

Он подошел к лестнице, ведущей сквозь лунный свет на чутко ждущий чердак Дома.

Он глубоко вздохнул и задержал дыхание.

– Сеси, – сказал он наконец.

Дом вздрогнул.

На лестницу лился лунный свет.

Как зачарованный, Том двинулся вверх.

– Сеси, – сказал он еще раз.

Входная дверь начала тихо, чуть заметно поворачиваться и бесшумно закрылась.

Услышав вежливый стук в дверь, доктор Дуайт Уильям Олкотт оторвал глаза от россыпи фотоснимков, присланных с одного из раскопов в окрестностях Карнака[26]. Эти снимки привели доктора в крайне благодушное настроение, иначе он попросту не стал бы отвечать на стук. Собственно говоря, его реакция ограничилась еле заметным кивком, но и этого было достаточно, ибо дверь тут же приоткрылась и в кабинет просунулась лысая голова.

– Я понимаю, что это несколько необычно, – начал его ассистент, – но там пришел ребенок…

– Весьма необычно, – сказал Д. У. Олкотт. – Обычно дети ходят в какие-нибудь другие места. У него не было предварительной договоренности?

– Нет, но он говорит, что принес вам некий «дар» и, увидев, что это такое, вы непременно согласитесь с ним поговорить.

– Весьма необычный способ добиваться встречи, – заметил Олкотт. – А что, может, и вправду посмотреть на этого ребенка? Это мальчик, да?

– Не просто мальчик, а мальчик, в чьем распоряжении находится некое древнее сокровище – так он, во всяком случае, утверждает.

– Ну это уж слишком, – расхохотался куратор. – Пригласите его сюда.

– Я уже здесь. – Тимоти, стоявший все это время у полуоткрытой двери, вошел в кабинет, под мышкой у него был длинный, громко шуршащий сверток.

– Садись, пожалуйста, – предложил Д. У. Олкотт.

– Я постою, сэр, если вы не возражаете. А вот ей было бы удобнее на двух стульях.

– На двух стульях?

– Если вы не возражаете.

– Смит, принесите еще один стул.

– Хорошо, сэр.

Получив в дополнение к первому стулу второй, Тимоти аккуратно уложил на них свою невесомую ношу.

– А теперь, молодой человек…

– Тимоти, – подсказал Тимоти.

– Так вот, Тимоти, у меня очень мало времени. Изложи, пожалуйста, свое дело.

– Хорошо, сэр.

– Ну и?

– Четыре тысячи четыреста лет, сэр, четыре тысячи четыреста лет и девятьсот миллионов смертей…

– Да, вот это красноречие. Смит, – повернулся Олкотт, – еще один стул.

– А теперь, сынок, – продолжил он, когда ассистент принес стул, – садись и повтори, пожалуйста, то, что ты только что сказал.

– Пожалуй, я лучше не буду, сэр. Это слишком похоже на ложь.

– Но почему же тогда, – задумчиво сказал куратор музея, – я тебе верю?

– Наверное, потому, сэр, что мое лицо вызывает доверие.

Д. У. Олкотт всмотрелся в бледное, напряженное лицо мальчика.

– А ведь, пожалуй, и да, – пробормотал он. – Ну так что же это, – кивок в сторону лежащего на стульях свертка, – у тебя такое? Ты знаешь слово «папирус»?

– Это слово знает каждый, сэр.

– Да, пожалуй. Каждый мальчик. Разграбленные пирамиды, Тут и все такое прочее. Мальчики знают, что такое папирус.

– Да, сэр. Взгляните, пожалуйста, на это – если у вас есть желание.

Судя по тому, как быстро встал куратор, желание у него было.

Он начал перебирать слои наружного папируса, как каталожные карточки, лист за листом сушеного табака с изображениями то львиной головы, то ястреба. Потом чуткие, опытные пальцы задрожали, заходили все быстрее и быстрее, потом замерли, и Д. У. Олкотт судорожно вздохнул, как от удара в грудь.

– Мальчик, – сказал он и еще раз шумно вздохнул. – Где ты их нашел?

– Не их, сэр, а ее. И я ее не находил, скорее уж она меня нашла. Что-то вроде игры в прятки, говоря ее словами. Просто она перестала прятаться.

– Господи, – пробормотал Олкотт, продолжая рыться в хрупких листках. – Она что, действительно принадлежит тебе?

– Это взаимно, сэр. Она принадлежит мне, я принадлежу ей. Мы семья.

– Ну что ж, постараюсь поверить тебе еще раз, – сказал куратор, бросив на мальчика внимательный взгляд.

– Слава богу.

– И чему же ты так радуешься?

– Тому, что вы хотите мне поверить. В противном случае мне пришлось бы уйти.

Тимоти слегка подался в сторону.

– Нет, нет, – воскликнул куратор. – В этом нет нужды. Но почему ты говоришь, что принадлежишь этой штуке, ей, и что вы состоите в родстве?

– Потому, – сказал Тимоти, – что это Неф, сэр.

– Неф?

Тимоти протянул руку и откинул часть пеленальника.

Из вороха папируса выглянули сомкнутые глаза, глаза неимоверно старой женщины, с тончайшим просветом между зашитых век. Над ее губами взметнулась почти невесомая пыль.

– Это Неф, сэр. Мать Нефертити.

Куратор вернулся к своему столу, сел и взялся за хрустальный графин.

– Ты пьешь вино?

– Сегодня будет первый раз, сэр.

Доктор Олкотт наполнил вином две рюмки, передал одну из них Тимоти и только потом, после того как они выпили, заговорил снова.

– А почему ты принес это – ее – именно сюда?

– Это самое безопасное место в мире.

– Верно, – кивнул куратор. – И ты предлагаешь ее – Неф – нам? Хочешь, чтобы мы ее купили?

– Нет, сэр.

– Так чего же ты тогда хочешь?

– Просто чтобы вы, сэр, если она здесь останется, каждый день с ней разговаривали, хоть немножко, – пробормотал Тимоти, смущенно изучая носки своих ботинок.

– И если я обещаю, ты поверишь мне на слово?

– Конечно, сэр, – обрадовался Тимоти. – Если вы обещаете. – Он взглянул куратору прямо в глаза и добавил: – Только надо, чтобы вы не только говорили, но и слушали ее.

– Так она, значит, разговаривает?

– И много, сэр.

– А вот сейчас, сейчас она говорит?

– Да, но вам, чтобы услышать, нужно нагнуться к ней поближе. Я-то уже привык, да и вы со временем привыкнете.

Куратор закрыл глаза и прислушался. Через некоторое время его уши различили нечто вроде шороха сухой бумаги. И все.

– Так что же она все-таки говорит? – спросил он, выпрямляясь. – Ну, хотя бы по большей части.

– Все, что только можно сказать о смерти, сэр.

– Все?

– Четыре тысячи четыреста лет, как я уже говорил, сэр. И девятьсот миллионов людей, которым пришлось умереть, чтобы мы могли жить.

– Жутковатое количество смертей.

– Да, сэр. Но меня это радует.

– Странные вещи ты говоришь.

– Нет, сэр. Ведь если бы они так и жили, мы не могли бы здесь пошевелиться. И даже вздохнуть.

– Я понимаю, о чем ты. Так значит, она знает все?

– Да, сэр. Ее дочерью была Прекрасная Бывшая Здесь. А значит, она – Та, Которая Помнит.

– Призрак, рассказывающий полную, живую историю Книги мертвых?

– Пожалуй, что и так, сэр. И еще одна вещь.

– Что именно?

– Чтобы, если вы, сэр, не возражаете, я мог в любой момент получить пропуск.

– Чтобы приходить сюда, когда только пожелаешь?

– И даже в неурочные часы.

– Думаю, сынок, это можно будет устроить. Ну конечно, тебе придется подписывать какие-то бумажки, удостоверять свою личность и так далее.

Мальчик кивнул.

Взрослый мужчина встал.

– Дурацкий, конечно же, вопрос, ну да ладно. Она все еще говорит?

– Да, сэр. Подойдите поближе. Нет, совсем поближе.

Мальчик мягко подтолкнул мужчину под локоть.

Далеко-далеко, у Карнакского храма, вздохнул пустынный ветер. Прах между лапами огромного льва взвихрился и осел.

– Прислушайтесь, – сказал Тимоти.

Откуда я беру свои идеи и сколько нужно времени, чтобы превратить идею в рукопись?

Когда – девять дней, когда – пятьдесят пять лет.

В случае «Из праха восставших» начало было положено в 1945 году, а завершилась работа над книгой только в 2000-м.

В случае «451° по Фаренгейту» идея появилась у меня в понедельник, а уже через девять дней был готов первый краткий вариант.

Так что все зависит от обстановки и настроения. Если роман «451° по Фаренгейту» возник необычно быстро, так и писался он в необычное время – это был период охоты на ведьм, ушедший в прошлое вместе с пятидесятыми годами и Джозефом Маккарти.

Семейство Эллиотов, герои «Из праха восставших», возникло еще тогда, когда мне было семь лет. Каждый год с приближением Хеллоуина моя тетя Нейва загружала нас с братом в свой дряхлый «фордик» и везла в Октябрьскую Страну собирать кукурузные стебли и оставшиеся в поле тыквы. Мы относили свою добычу в бабушкин дом, заваливали тыквами каждый свободный угол, складывали стебли на веранде и расстилали кукурузные листья от гостиной до внутренней лестницы и вверх, чтобы можно было не шагать по ступенькам, а соскальзывать.

Тетя превращала меня в колдуна с большим восковым носом и прятала на чердаке, сажала брата в засаду под ведущей на чердак лестницей и предлагала своим хеллоуиновым гостям прокрадываться в дом в кромешной темноте. Вся атмосфера таких праздников была пронизана буйным весельем. С этой воистину волшебной тетей (она была старше меня на каких-то десять лет) связаны у меня едва ли не самые дорогие воспоминания.

Лишившись общества своей бабушки, дядюшек и тетушек, я вскоре почувствовал, что следовало бы отразить их на бумаге в назидание потомкам. Мало-помалу у меня вызрела идея этой Семьи, людей в высшей степени причудливых, необычных, даже гротескных, которые вполне могли бы быть – а могли бы и не быть – вампирами.

К тому моменту, когда я закончил свой первый про них рассказ, мне было уже двадцать с небольшим и я писал для журнала «Weird Tales»[27] по роскошной ставке полцента за слово. Я напечатал там значительную часть своих ранних рассказов, ничуть не помышляя, что эти рассказы далеко переживут опубликовавший их журнал.

Когда же мою ставку повысили до целого цента за слово, я почувствовал себя настоящим богатеем. Я писал рассказы и продавал их по пятнадцать, двадцать, иногда – двадцать пять долларов за штуку.

Цикл историй о Семье начался с «Семейной Встречи»; в «Weird Tales» ее не взяли. Они и раньше жаловались, что рассказы у меня какие-то не такие, и советовали писать что-нибудь традиционное – о кладбищах, предрассветном мраке, таинственных незнакомцах и кошмарных убийцах.

Однако, при всей моей любви к Марли, я не мог бесконечно эксплуатировать его и прочих призраков, водивших хороводы вокруг Скруджа. В «Weird Tales» хотели что-нибудь вроде эдгарпоэвского «Амонтильядо» или ирвинговского призрака, швырявшего свою тыквенную голову.[28]

А у меня такие не получались. Сколько я ни пробовал, мои рассказы неизменно сворачивали на что-нибудь этакое о человеке, который вдруг осознал, что внутри его находится скелет, – и до смерти испугался этого скелета[29]. Или о банке, в которой плавают жуткие, загадочные твари[30]. До поры до времени мне удавалось пропихивать эти рассказы в «Weird Tales», пусть и со страшным скрипом, однако, получив по почте «Семейную Встречу», они возопили: «Хорошенького понемножку!» и отослали рассказ обратно. Я не знал, что с ним делать дальше, потому что в Соединенных Штатах было тогда очень мало покупателей на такой товар. По случайному импульсу я отправил «Семейную Встречу» в журнал «Mademoiselle»[31], где год назад напечатали мой коротенький рассказ, посланный мною точно так же, по случайному импульсу. Прошло много месяцев, я совсем уже решил, что бандероль где-нибудь затерялась, и вот вдруг приходит телеграмма из редакции, где говорится, что они там долго спорили, как бы так половчее изменить мой рассказ, чтобы он гармонировал с их журналом, и в конце концов решили изменить журнал, чтобы он подходил под рассказ!

Они выстроили весь октябрьский номер вокруг моей «Семейной Встречи» и заказали Кей Бойл сотоварищи несколько эссе подходящего к случаю содержания. Более того, для оформления этого номера они наняли Чарльза Аддамса, который снабжал тогда своими весьма нетрадиционными карикатурами журнал «Нью-Йоркер» и как раз начинал серию рисунков о своей собственной, прелестной и экстравагантной семейке Аддамсов. Он создал великолепный разворот с изображением моего «Октябрьского Дома» и членов Семьи, слетающихся к нему по воздуху и сбегающихся по земле.

После выхода журнала в свет мы много раз встречались с Аддамсом в Нью-Йорке, и это было очень здорово – мы решили стать в некотором роде соавторами: я напишу целый ряд таких рассказов, а Аддамс все их проиллюстрирует; в конце концов мы соберем все накопившиеся материалы – и текст, и рисунки – в книгу. Минули годы, кое-что из задуманных рассказов было написано, мы с Чарли поддерживали контакт, но шли каждый своим путем. В мои планы относительно этой книги вмешалась нежданная-негаданная удача: я получил заказ на сценарий для фильма Джека Хастона «Моби Дик». Однако я продолжал пусть изредка, но все же навещать своих любимых Эллиотов. Рассказ «Семейная Встреча» писался без всяких мыслей о возможном продолжении, а в итоге он стал краеугольным камнем, к которому постепенно пристроилась вся история Эллиотов – их появления и ухода, их удач и неудач, их любви и скорби. К тому времени, как был написан последний из этих рассказов, Чарльз Аддамс успел уже отойти в мир иной, населенный его и моими созданиями.

Такова, если вкратце, история «Из праха восставших». Стоило бы добавить, что все персонажи этой книги срисованы с родственников, навещавших бабушкин дом в далекие дни и вечера моего детства. Дядюшка Эйнар вполне реален, да и имена всех остальных героев тоже принадлежали самым настоящим кузенам и кузинам, дядюшкам и тетушкам. Давно почившие, они зажили снова в дымоходах и колодцах, в подвалах и на чердаках моей фантазии, сохраненные там любовью этого парня, который был когда-то фантастически молод и воспринимал чудо Хеллоуина как едва ли не главное из всех чудес мира.

Совсем недавно любезные сотрудники фонда Чарльза и Ти Аддамсов прислали мне копию моего письма Чарли, сплошь заполненного восторгами по поводу великолепной иллюстрации к «Семейной Встрече» и планами совместной работы над иллюстрированной книгой. Приведу небольшие выдержки из этого письма, датированного 11 февраля 1948 года и напечатанного на моей давно скончавшейся пишущей машинке:

Город на Тихоокеанском побережье США, чуть южнее Сан-Франциско. (Здесь и далее прим. перев.)

Арахниды – то есть паукообразные (от греч. «арахн» – паук).

Апостол Тимофей – один из семидесяти призванных позднее, чем первые двенадцать (см. Лк 10:1).

Здесь: Нет! (лат.)

В США этих Сейлемов-Салемов штук десять. Судя по всему, тут имеется в виду либо ближайший (тоже в Иллинойсе) Сейлем, либо Сейлем массачусетский, место знаменитой «охоты на ведьм».

Балаганное представление, в котором актеры, чаще – белые, с измазанными сажей лицами, изображали карикатурных негров. Репертуар минстрел-шоу был весьма широк – от песенок и скетчей до пародийного исполнения шекспировских трагедий.

Скорее всего, Октябрь – это Октаун, маленький городок в Иллинойсе.

Sojourn (англ.) – временное пребывание.

Гористая, изобилующая озерами часть Центральной Шотландии, приют поэтов «Озерной школы» (Кольридж, Вордсворт и т. д.).

Повесть Чарльза Диккенса (1843).

Роман Эмили Бронте (1847).

Повесть Генри Джеймса (1898).

Роман Дафны Дюморье (1938).

Рассказ У. У. Джейкобса (1902).

Марли – один из главных персонажей вышеупомянутой «Рождественской песни». Здесь Брэдбери переиначивает заглавную строчку известного спиричуэла, ту самую, которую в переводе на немецкий язык Генрих Белль сделал названием своего романа «И не сказал ни единого слова».

Перевод Бориса Пастернака.

Из рассказа Редьярда Киплинга «Призрачная рикша» (1885), где рикша не человек, а повозка, в соответствии с первоначальным значением этого слова.

Из рассказа Эдгара По «Сердце-обличитель» (1843).

Покойся в мире (лат.).

Каждое купе этого поезда имеет отдельный выход на перрон. У нас такая конструкция не принята.

Строго говоря, это «Мистический порт» – порт города, носящего экзотическое название Мистик. Однако английское «Mystic Seaport» можно понять и так и так.

Структура этих вопросов полностью совпадает со структурой стихотворения Эдварда Лира «The Akond of Swat».

Т. е. Каабы – главного святилища мусульман.

Город в Иллинойсе.

Джонстаун – город в Пенсильвании, печально знаменитый катастрофическим наводнением 1889 г.

Египетская деревня, вплотную примыкающая к руинам древних Фив.

«Таинственные истории» (англ.).

Имеется в виду эпизод из рассказа Вашингтона Ирвинга «Легенда Сонной Лощины» (1820).

Рассказ «Скелет».

Рассказ «Банка».

«Мадмуазель» (фр.).