Ant82
То, что смерть реально существует, мы узнали в шесть лет на похоронах соседского дедушки. Мы — это я и Леська, неразлучные друзья, соседи и единомышленники, были не согласны с мнением взрослых, что «все там будем» и «она» неотвратима. Чтобы прийти к окончательному выводу, следовало всерьез изучить вопрос. Для этого необходимо было расположить к себе фортуну, провести ряд экспериментов, а уж в случае неудачи — постараться перехитрить вредную даму с пустыми глазницами и косой в руках.
Осенью, во время каштановой «падучей», у мальчика из нашего двора хоронили дедушку. Дедушку этого я прекрасно знала, так как жили мы напротив — окна в окна, балкон в балкон. Дедушка носил полувоенный френч. Перед сном, если я торчала в окне, он показывал мне кулак и переодевался в пижаму. Несмотря на такие «интимные» отношения, смерть его я упустила и чуть не упустила похороны.
Похоронные процессии мы наблюдали и раньше, но эта стала последней в своем роде, так как красивые конные отменили, а последующие (их и процессиями-то не назовешь) устраивались на грузовиках и автобусах.
В тот день с самого утра мы слонялись по двору в раздумьях, чем бы заняться, когда, заглянув в подъезд, заметили крышку гроба, прислоненную к облупившейся стене. Это был шанс провести день достойно.
Тут ударили литавры, отчего у меня всегда перехватывает дыхание. Мужчины без головных уборов, маневрируя в узком лестничном пролете, суетливо перехватывали гроб, он накренялся, и становилось видно незнакомое лицо и знакомый френч цвета хаки. Под быстрые, как лущение гороха, причитания вдовы гроб вынесли на улицу и поставили на два табурета.
У покойного и его жены был внук — наш ровесник. Он подолгу жил у стариков, но смерть дедушки от него скрыли, чтобы не травмировать ребенка. После похорон всем детям нашего двора родители наказали хранить в тайне смерть соседа, однако самые вредные, завидев маленького очкарика, немедленно начинали гундосить: «На дворе трава, на траве дрова, на дворе гроба, на гробе вдова…».
Гроб уложили на роскошный, черный с позолотою катафалк, запряженный лошадьми с траурными плюмажами, и процессия двинулась вниз по улице, разделенной каштановой аллеей, вперед без остановок к Байковому кладбищу, преграждая путь трамваям, собирая зевак, провожающих нас почтительными взглядами.
Мы пристроились неподалеку от вдовы и, раздуваясь от гордости, чувствовали, что оказались частью чего-то сложного, важного и таинственного.
Не скажу, чтобы меня не волновало наше не совсем легальное присутствие среди близких родственников покойного. Но кто знал нас в лицо, чтобы выявить и обезвредить?! Только вдова, но она была занята собственным горем.
При любом дуновении ветра дозревшие каштаны с барабанной дробью валились на землю. Эхом вторило им цоканье копыт, и вот уже все звуки улицы слились в джазовый бит, каким услышала я его в Новом Орлеане много лет спустя. Зеленая чешуя каштанов с мягкими колючками раскалывалась, и из нее вылетали мокрые шоколадные эмбриончики, которые мы обожали лизать и надкусывать. Но, конечно же, не в такой ответственный момент!
С некоторых пор и без всяких на то оснований мы решили, что судьба выделила нас из общей массы и произвела в любимчики, чему мы ждали какого-нибудь подтверждения. Похороны могли оказаться прекрасным поводом для того, чтобы судьба подала нам знак.
Возбужденные, мы пытались разглядеть смерть, найти лазейку в мир иной, нездешний. Мы становились на цыпочки, вытягивали шеи, но видели лишь знакомый френч и желтую мраморную лысину. Новый порыв ветра пошевелил жидкие волосы на голове покойника. Мы переглянулись… Каштаны, сорвавшись, заколотились об асфальт, а один, стукнувшись о дедушкин лоб, отлетел в сторону и закопался в атласной подкладке гроба, нахально подмигивая шоколадным глазом.
— Начинается! — стараясь удержаться от смеха, выдавил Леська и сделал глаза. Мы громко прыснули, выявив свое незаконное пребывание на этом празднике скорби. Народ зацыкал, вдова прервала причитания, и мы увидели, что из задних рядов к нам пробиваюся несколько мужчин.
Проходными дворами уходили мы от преследования.
С того дня проблема бессмертия заполнила наши дни. Я стала вести длинные разговоры с мамой на эту тему. Главный состоялся однажды утром. Солнечный луч, прорвавшись через подвешенную на окне призму, метался цветными горошинами по натертому паркету, от которого приторно и сладко пахло мастикой.
Я лежала в кровати с забинтованным горлом и наблюдала, как мама собирается на работу. В легком облачке пудры улыбалась она своему отражению, мурлыкая под нос жалостливую песню: «…я могилу милой искал, но найти ее нелегко, долго я томи-и-и-лся и страдал, где же ты, моя Сулико?».
— Мама, ты не умрешь?
Мама засмеялась и стала объяснять что-то о времени, неизбежности, а я ничего не воспринимала — ужас охватил меня! Но тут я получила твердое обещание, что жить она будет долго, минимум сто лет.
— А я? — замерла я в необъяснимой тоске.
— Ну, к тому времени, как подойдет твой черед, наверняка придумают лекарство от смерти, — пообещала мама и ушла на работу.
Это меня обрадовало, но где гарантии? Ведь взрослые не всегда говорят правду. Я нисколько не сомневалась, что лекарство придумают, но как скоро, успеют ли?
Я рассказала все Леське, и он подтвердил мои сомнения. Мы решили подстраховаться и параллельно с учеными заняться собственными экспериментами.
Мы перестали валять дурака и безобразничать во дворе, уйдя с головой в химические опыты. Смешивали землю с вареньем, растирали соль с песком, добавляли зубной порошок, доливали подсолнечное масло и духи «Красная Москва», но главная проблема оставалась нерешенной: как и с кем провести эксперимент? Понятно, что сами мы для этого не годились, так как находились в самом начале жизненного пути, поэтому выбор пал на двух старушек — мою няню и Леськину бабушку.
Споткнулись мы в самом начале эксперимента. Никакими силами нельзя было заставить вредных старушек откушать нашу стряпню. Я продвинулась чуть дальше, и один раз мне удалось обхитрить доверчивую няню.
На Леськиной кухне в мутной жидкости трехлитровой банки рыхлой медузой томился гриб. Смешав его настойку с огуречным рассолом, спрыснув «Красной Москвой», мы поднялись ко мне, где няня перебирала гречневую крупу. На столе образовалось две кучки: одна маленькая чернявая с плохими крупинками, а другая побольше — светленькая, хорошая. Подойдя сзади, я поцеловала няню в седой затылок и убедительно сказала:
— Няня, закрой глаза, — открой рот.
Няня подчинилась, и я аккуратно засунула ложку в беззубый рот.
Она опомнилась и начала плеваться и раздувать крупу по всей кухне, смешивая хорошую с плохой, абсолютно не считаясь с тем, что эксперимент пошел кошке под хвост, шанс упущен и уже никогда не видать ей вечной жизни на земле.
В один особо удачный день мы нашли бездомную, скорее всего, потерявшуюся собаку. Небольшая, короткошерстная (смесь терьера с дворняжкой), стала она нам преданным другом и компаньоном. Задача, где и с кем она будет жить, решилась на удивление легко. Леськины родители «из простых» к домашним животным относились с некоторой брезгливостью, а мои, интеллигентные, неожиданно быстро согласились.
Как же мы любили нашего Бобика! Даже эксперименты с лекарствами были на время отложены, и мы с головой ушли в новую привязанность.
День начинался с ежедневной разминки. После завтрака, приладив папин пояс под собачий поводок, мы втроем причаливали к будочке на углу Караваевских бань, где выживший из ума старик-еврей продавал газеты, открытки и фотографии знаменитых артистов.
Вопрос наш к нему был всегда один и тот же. Звучал он, будто пароль из шпионских фильмов, и действовал на старика, как красная тряпка на быка. Еще издали, завидев нашу компанию, он начинал готовиться к встрече: вскакивал с высокой табуретки и наваливался всем телом на небольшой прилавок с прессой, которую он прижимал камушками, спасая от ветра.
Дрожа от нетерпения, мы спрашивали как можно невинней:
— У вас есть артистка Быстрицкая в белой шубке? — и отбегали в сторону, давая ему время отпереть киоск и выскочить наружу.
Смешивая польские и русские слова, сдабривая их обильным идишем, кричал он, что думает о нас и родителях, которые воспитали таких детей. Старик отчаянно жестикулировал, рукава пиджака съезжали к локтям, и на тощей его руке мы видели ряд сизых выцветших цифр.
Эти почти ежедневные встречи превратились в некий обряд, таинственным образом действовавший успокоительно на всех вовлеченных в эту странную игру. Иначе чем объяснить, что в наше редкое отсутствие старик спрашивал у соседей, куда подевались эти босяки. Не заболели ли, дай им Бог здоровья?!
Целыми днями гоняли мы с Бобиком по улицам, дворам и паркам Киева. Бобик был явно доволен судьбой, но длилось это счастье недолго.
Моя мама объявила, что надо зарегистрировать собаку в милиции.
— Это как прописка, — так она выразилась. Ушла она с Бобиком в середине дня, а мы стали ждать: сначала поиграли в классики у парадного; потом без всякого энтузиазма подразнили толстую девочку; несколько раз ходили на остановку трамвая на соседней Саксаганской, но мамы все не было.
Наш семиэтажный дом с большими площадками, стеклянной крышей над главным лестничным проемом и мраморным подъездом был построен на совесть пленными немцами. Он напоминал рисунки Эшера с лестницами на разных уровнях, многоступенчатыми входами и выходами. В доме был лифт с лифтершей; иногда она позволяла нам нажимать кнопки этажей.
К вечеру, порядком замерзнув, мы переместились с улицы на площадку моего шестого этажа. Лифт останавливался на пятом и седьмом, так что с нашей позиции мы контролировали сразу три пролета. Предчувствуя недоброе, мы нервно прислушивались. Вот едет лифт — медленно, неповоротливо. Глухо, как из колодца, доносятся голоса, но чьи — не разберешь. Остановился, похоже, на третьем, продолжает подниматься… На всякий случай мы вытягиваем шеи.
Наконец дверь хлопнула на седьмом. Выходит мама — без Бобика! У нее растерянное лицо, в руках синий ящик, похожий на чемодан.
Мы кричим: «Где он?» — и, практически не слушая ответа, начинаем реветь горько и безнадежно, понимая, что Бобика больше нет и не будет.
Мама завела нас в квартиру и рассказала, как было дело. Мамин рассказ: «Пришли мы с Бобиком в милицию. К нам кинулась незнакомая женщина и закричала: „Каштанка, Каштанка!“.
Бобик бросился к ней. Оказывается, она ждала начальника, чтобы подать заявление о пропаже собаки, по которой очень скучают ее дети.
„Как видите, — продолжала мама, — Бобика звали Каштанкой. Зато посмотрите, что я купила. Это патефон. Продавец, узнав о Бобике, подарил вам в утешение эту пластинку“.
Мы рыдали. Плевать нам было на чужих детей. Пускай Каштанка принадлежит им, но Бобик-то был наш!!!
Мама волновалась, и все никак не могла попасть иголкой на пластинку. Промахиваясь, игла издавала злое шипение, и это как нельзя кстати соответствовало нашему горю. Наконец она попала в нужное место, и низкий спокойный голос из патефона произнес: „Крибли-крабли-бумс. Есть здесь кто-нибудь? Садитесь-ка поближе“. Мы замерли, а голос продолжал: „Что бы это рассказать вам сегодня?“.
И он поведал нам историю одноногого оловянного солдатика, влюбленного в балерину. Балерина стояла на одной ноге, высоко задрав другую, и солдату казалось, что балерина тоже одноногая! Ну чем не пара?! Но зловредный черт из табакерки строил козни. Он мешал не только солдату, но и актеру Литвинову — перебивал и дразнился. Литвинов ужасно огорчался и неоднократно ставил ему на вид, засовывал в табакерку, но черт выскакивал снова.
Несколько месяцев мы разрабатывали план, как украсть Бобика. Самым сложным было отсутствие жизненно необходимой информации — адреса женщины. В милиции, как сказала мама, сменился начальник, и адреса ее никто не знал. „Ничего нет тайного, что не стало бы явным“, — любила повторять моя матушка, заподозрив меня во лжи. Скоро стало явным (Леськина сестра донесла), что не было никакой милиции и никакой Каштанки. Просто родители решили, что Бобик будет отвлекать нас от учебы, — через три месяца мы шли в первый класс. Бобика отдали в хорошие руки, хотя я до сих пор не понимаю: как чьи-нибудь руки могли сравниться с нашими?!
В новом тысячелетии повезла я своего американского мужа и "пидстаркуватую" матушку в санаторий под Киевом. Ко времени моего визита Советский Союз развалился. Мы мало что понимали в текущей политике, но нас никто "нэ чипал", места были родные, подавальщицы в столовой и процедурные сестры заботливые, а мягкое, с детства знакомое малороссийское наречие успокаивало нервы, щекотало слух.
Вдоль главной аллеи бывшего цековского санатория ностальгически были развешены портреты голливудского красавца — кандидата в президенты Украины. Через несколько месяцев по ТВ показали человека с лицом, изуродованным кочками и рытвинами. История с отравлением ускользнула от меня, поэтому я долго считала, что это пристрастный ретушер приукрасил будущее лицо страны. Когда же узнала о яде, пахнуло гниловатой сыростью венецианских каналов, и призрак Борджиа преследовал весь день.
Санаторские врачихи (мужчин-врачей не было — все ушли в бизнес) умиляли задушевностью и безграмотностью. Главврач очень пропагандировала полночный сбор трав, который можно было купить в местной аптеке. На вопрос, от чего лечит, заговорщицки прошептала: "От всего!". Когда в длинном перечне болезней, от которых помогает полночный сбор, обнаружился рак, я разочарованно вздохнула и покупать не стала.
Муж на пляже писал научные статьи, матушка тоже времени зря не теряла, — спортивный восьмидесятилетний старик, который в течение десяти минут обставил меня в бильярд, — оказался ее поклонником времен Очакова и покоренья Крыма, и дед с утра до вечера катал ее на лодке или прогуливал по аллеям.
Я осталась невостребованной и стала вынашивать план, как связаться с Леськой, раз уж после стольких мытарств по странам и континентам мы наконец совпали во времени и пространстве. И хотя, как говорится, жизнь разметала, мне казалось, что связь наша никогда не прерывалась и мы оставались сообщающимися сосудами. Я слыхала, что так называемый эффект близнецов встречается и у людей, не связанных кровными узами.
Я распалялась все больше. Мне абсолютно необходимо было увидеть Леську. Я спрашивала себя: зачем хочу я этой встречи, каких ищу доказательств? Хочу ли нарушить правила игры, обхитрить зазевавшееся время и дважды войти в одну и ту же реку?! А может быть, подкрасить свою взрослую нудноватую жизнь яркими сполохами восхитительного детства?!
В голову приходили газетные объявления из раздела знакомств: "Симпатичная, финансово независимая женщина средних лет без вредных привычек хочет…". Мое объявление звучало бы так: "Пожилая американка русского происхождения желает сгореть в бессмыслице своих желаний".
Номер телефона нашелся легко. Мой друг был довольно известной личностью. Я вышла с допотопным черным телефоном на балкон, змеей тянулся за мной скрученный провод. Густые ветки яблони отделяли меня от внешнего мира. Нянечка внизу сбивала палкой белый налив, подбадривая себя молодецким гиканьем. Спелые яблоки с треском валились на землю, и, пока она их собирала, воцарялась тишина. Как ни странно, но ни она, ни комары, ни мухи не мешали мне. Напротив, они были персонажами моего детства, связующим звеном между моим бредом и реальностью, эфемерным мостиком через времена…
Ответил женский голос. Это могла быть жена, секретарша, да кто угодно, — я не знала, звоню ли я в офис, домой или на мобильный.
— Можно Олеся Васильевича?
— Кто говорит? — нелюбезно спросила женщина.
— Это сюрприз.
— Кто это? — с нетерпением повторила она и приготовилась дать отбой. Я уловила это в ее голосе.
— Послушайте, — попыталась я урезонить ее. — Если я скажу, кто, то сюрприза не получится.
Вероятно, этот довод как-то ее убедил, и через минуту я услышала мужской раздраженный голос, озабоченный тем же вопросом — кто беспокоит? И, хотя это был заезженный прием, я поинтересовалась, не хочет ли Олесь Васильевич угадать.
Голоса его я не узнала, но, когда мне пригрозили повесить трубку, я внятно сказала:
— Крибли-крабли-бумс!
В трубке стало очень тихо, и тут под балконом с удвоенной силой стали падать яблоки, а потом его крик — молодой, знакомый, мой… Три волшебных слова…
— Только один человек это знает, — кричит он. — Этого не может быть! Это не можешь быть ты!
— Это я, — кричу в ответ.
— Где ты? Приезжай немедленно!
— Я здесь! Я еду! Говори куда!
— Ты что забыла? Где твоя генетическая память?
Боже мой! Неужели туда же, по тому же адресу, в тот же дом?!
Я вызываю такси и еду в Город на бульвар с каштановой аллеей.
Чтобы как-то успокоиться, отпускаю машину, не доехав, и иду вниз по бульвару. Когда-то могучие каштаны теперь выглядят чахлыми и пыльными, отбрасывая жидкие тени.
— Все в детстве кажется большим, — думаю я и ошибаюсь. Позже выясняется, что они действительно были большими, пока не заболели. Их пришлось вырубить и посадить новые, которые еще не успели вырасти.
Все во мне дрожало — совсем как в детстве, перед тем как совершить что-нибудь не вполне законное. Действительно, можно ли назвать мое вторжение абсолютно законным? Не врывалась ли я в чужое пространство?!
До дома оставалось минут десять, а я все никак не могла успокоиться. И тут до меня донеслось: "Та хиба можно зрозумиты цю бескинечнисть? Стоишь, потылецю чешешь до гангрены, а не уявыты".
"Эпохальное высказыванье! Сродни моей затее", — усмехнулась я и обернулась. На лавочке разглагольствовали два пожилых бомжа — ленивые мудрецы эпохи зрелого социализма и начального капитализма. Они никуда не спешили: ни работать, ни воровать, ни капусту срубать… Развал империи прошел мимо них незамеченным.
За их спинами мое внимание привлекла роскошная витрина мебельного магазина. Магазин занимал весь бельэтаж сильно обшарпанного доходного дома с остатками кариатид, гнутыми балкончиками в зарослях винограда и петуний. Я свернула с каштановой аллеи и перешла дорогу. За стеклом золотились, серебрились, белели и чернели мебельные гарнитуры. Охранник в отглаженном костюме курил у входа, осуществляя фейсконтроль. Ух, не люблю я этого. Боюсь не соответствовать. Кто знает, сколько, по его разумению, нужно иметь на счете, чтобы соответствовать? Напрягают меня эти ребята-качки, расставленные у дверей ресторанов, магазинов, фирм и министерств на просторах моей необъятной родины.
Охраннику и стайке продавцов нелегко было вычислить мой статус. На мне был довольно артистический прикид — не Шанель и не Версаче, но дама явно не бедная, однако пришла пешком и без охраны.
Я ходила по большому — open concept — магазину и понимала, что пространство это мне знакомо. Продавцы сопровождали меня нагловато и подобострастно, еще окончательно не решив, как следует себя вести в новой стране.
"Ребята, — мысленно обращаюсь я к ним, — отзыньте. Валите колбаской по Малой Спасской. Дайте сосредоточиться".
Все, вспомнила! На этом месте была многонаселенная коммунальная квартира, и здесь жили тетя Рая с ослепшим дядей Семой.
Тетя Рая жила в классической коммуналке середины пятидесятых с длинным коридором, от которого, как ветки баобаба, уходили в бесконечность темные туннели с разнокалиберными дверями. Огромная кухня была утыкана столами — от нормальных человеческих до кубических сооружений из деревянных и картонных ящиков. От прокопченных разводов потолок напоминал грозовые небеса на картинах старых мастеров. Наша тетя Рая считалась самой богатой, и комната ее с мебелью из красного дерева, ажурными салфеточками и фарфоровыми статуэтками была похожа на большой сервант. Настоящий сервант тоже присутствовал. Возле него стояло кресло, в котором сидел недавно ослепший и потрясенный этим дядя Сема с тяжелыми, как у носорога, веками, из-под которых, как из неисправного крана, текли слезы.
Часами следила тетя Рая за жизнью на улице, облокотясь на широкий подоконник. Ее голова со старомодными, как парики вельмож, локонами белела среди цветочных горшков.
Высмотрела она нас — интеллигентных детишек — во время наших занятий коммерцией.
Длинные очереди выстраивались ежедневно за продуктами первой необходимости: соль, масло, макароны, мыло… С безучастным видом прохаживались мы вдоль очередей, которые возникали при малейшем намеке на товар. Через несколько минут какая-нибудь хозяйка просила нас сыграть роль "вторых рук", ведь вожделенный продукт лимитированно выдавался в одни руки, поэтому мы были нарасхват. Она ставила нас впереди себя и на возмущенные крики очереди нагло возражала: "А это мои племянники, дети, внуки…". Очередь неистовствовала, но поделать ничего не могла, а мы, выполнив поручение и получив вознаграждение, покупали мороженое, этикетки от спичечных коробков или почтовые марки.
Тетя Рая пригласила нас в дом на чай и красивое слово "безе". Через кухню повела по длинному коридору, где по стенам висели тазы и корыта. Поблескивая в темноте, напоминали они доспехи, отчего казалось, что проходим мы через строй рыцарей.
На миг, запутавшись в бархатной портьере, оказались мы в комнате изящной и старинной, как сама тетя Рая! В серванте были расставлены фарфоровые статуэтки — сценки из жизни дам и господ: охотник, увешанный куропатками, как бабки косами лука у нас на базаре; дама, поправляющая кружевную подвязку, и нарядный кавалер, заглядывающий ей под юбку…
Меня так заинтересовал замысел художника (разговоры мальчишек во дворе как-то перекликались с этой сценкой), что я не сразу заметила старика. Он почти слился с креслом, и палка с медным набалдашником в виде головы тигра была прислонена к его ноге.
— Кто тут, кто? — раздраженно спросил он.
— Семочка, не волнуйся, — пропела тетя Рая, — я позвала соседских деток попить с нами чайку.
Семочку это известие не очень обрадовало. Тетя Рая погладила Лесика по белокурой голове и одними губами прошептала: "Совсем старый стал".
Леська ущипнул меня за бок, и я немедленно поняла, что он задумал! Конечно, дядя Сема был идеальным кандидатом для эксперимента! Сложись обстоятельства благоприятно, мы бы одним выстрелом убили двух зайцев. И эксперимент поставили бы, и дядю Сему от смерти спасли, и добрая тетя Рая не осталась бы одинокой в старости.
Мы помогли ей придвинуть кресло с дядей Семой к столу. Она заварила чай в маленьком чайнике и накрыла его удивительной бабой в широкой юбке.
Мы съели все безе, но Лесик никак не мог угомониться и под столом оттоптал мне все ноги. Незаметно отпихиваясь, я старалась вести светский разговор, как и подобает девочке из хорошего дома.
Тетя Рая ушла на кухню мыть посуду, а мы остались наедине с дядей Семой. Воцарилось молчание.
— Неужели ничего, ну ничегошеньки не видит? — переглядывались мы.
Не знаю, какая сила подняла меня из-за стола. Я подошла к дяде Семе и провела перед его лицом рукой — сверху вниз, из стороны в сторону. Молчание. Леська тут же присоединился ко мне, и мы стали махать руками, в конце концов устроив небольшой ураган перед его носом. Дядя Сема забеспокоился, заерзал в кресле, и его крупные, как локаторы, уши нацелились в нашу сторону. Он спросил: "Вы что? Что вы делаете?".
Мы не отвечали, давясь от смеха. Конечно, дядя Сема решил, что смеемся мы над ним. Гнев исказил его лицо. Он крутил головой, вытягивал шею, и вдруг тяжелые веки взметнулись вверх, приоткрыв выцветшие, почти белые глаза!
— Сова, сова, — в ужасе закричал Леська, и мы бросились вон! Вслед за нами полетела палка… Захрустел фарфор, и палка, задев Леськину голову, беззвучно упала на ковер.
Домой мы бежали молча. В рыжий цвет окрасила кровь волосы моего белобрысого друга.
Понятно, что на этом эксперименты над пожилыми людьми закончились. Мысль же о нашей избранности преследовала нас еще многие годы.
А насчет лекарства от смерти Лесик горько заметил:
— Ну и пусть мрут! Как мухи, — добавил он, имея в виду проигравшее человечество.
Чтобы достойно уйти из неприлично шикарного магазина, я интересуюсь ценой столового гарнитура. Он тянет на пятьдесят тысяч долларов. Делаю вид, что задумываюсь, и обещаю посоветоваться с мужем.
В подъезд дома, где я родилась более полувека назад, я вхожу не сразу. Пытаюсь справиться с сердцебиением, но лифт (уже, конечно, без лифтерши) игнорирую. В поисках наших следов поднимаюсь на пятый этаж пешком. К своему изумлению, встречаю покалеченную мраморную ступеньку. Это Леська молотком отбил от нее кусок для игры в классики. Я звоню. Сердце в пятках. Вдруг тетя Зоя, как в детстве, шуганет, скажет, что Леська занят и нечего шляться?! Я совсем тронулась. Ее, может быть, и в живых-то нет?
Открыли мне сразу. Очень даже живые и узнаваемые тетя Зоя, и Верка — старшая сестра, и бородатый, отчего мало узнаваемый Лесь. Еще мелькала за спинами незнакомая старушка, оказавшаяся впоследствии соседкой, которую мне почему-то полагалось помнить.
Мы столпились в прихожей. Оттого, что говорили все сразу, и от переполнявших меня чувств я не разбирала слова. И тут Верка, по-прежнему красивая тревожной красотой, выдающей в ней не совсем здорового человека, звучно закричала, и это были первые слова, которые я разобрала:
— Чита, какая ты стала красивая! А одета-то как! Заморская штучка!
Из передней мы переместились в большую комнату. Когда-то эта комната с хрусталем и коврами, которые дядя Паша, Леськин папа, навез из Германии, казалась неимоверно богатой и вызывала завистливое восхищение соседей. Все осталось, как было, только прибавилось несколько спальных мест, отчего комната стала напоминать пятизвездочную ночлежку.
Наверное, что-то отразилось на моем лице, так как Верка, цепко следившая за мной, вдруг запричитала, как деревенская бабка:
— Живем, как плебеи?! Да? Как плебеи живем?
Тетя Зоя на нее цыкнула.
Что Верка имела в виду? Следы обнищания?
Но я увидела совсем другое. Минувшее оставалось совершенно живым! Несмотря на смену эпох, исчезновение большой страны, прошедшие годы, известность моего друга — ничего не изменилось в этом доме. Знакомое, неподвластное времени пространство преданно ожидало моего возвращения. Даже гипсовый слон-копилка с задранным хоботом остался на старом месте на пианино. Жив курилка! Как устоял ты, дружок?
Слон этот служил нам верой и правдой. Под заглушающие звуки этюдов Черни в исполнении музыкального Леськи, я вытряхивала мелочь из нутра копилки. Собрав нужную сумму, мы уматывали в кино или объедались мороженым.
Получалось, что жизнь меня хороводила, дурачила, чтобы наконец стряхнуть сюда, в центр, как я стала подозревать, самого на земле уютного пространства.
На двери комнаты несовременно висели бархатные портьеры, и мне представилось, что время — это пыльный занавес из потертого бархата и драной парчи, внезапно приоткрывший крошечную сцену, на которой топтались мы — состарившиеся дети Чита и Тарзан — статисты, которым не на что надеяться. Судьба никогда не подаст знака. "Следующий, — сказал заведующий", — так говорили в нашем детстве, — и мы уйдем в небытие в порядке общей очереди.
Прошло семь месяцев после моего возвращения в Бостон. Я была занята своей жизнью, когда внезапно ощутила беспокойство от незавершенности визита: казалось, что чего-то я недоделала, недосмотрела, недопоняла…
Пока я выясняла отношения с прошлым, в Америке начали уходить мои друзья — мое поколение. Я растерянно стояла посреди этого поля болезней и смертей, а друзья валились один за другим. Еще немного, и очередь дойдет до нас.
— Чита, тебе, кажется, кто-то что-то обещал? — временами издевался внутренний голос.
Однажды ранней весной, почти на ощупь, вела я машину по мокрому хайвею. Дождь разбивался о переднее стекло, превращаясь в бегущую горизонтальную строку. Это напоминало Леськин телевизор с толстой линзой (у нас такой роскоши не было), где через графические помехи на экране пробивался голос Клавдии Шульженко: "…как это, как это я не права, я и не думала злиться. Ах, как кружится голова, как голова кружится…".
В машине в чувственном джазовом дуэте обволакивающий голос Луи Армстронга выяснял отношения с Эллой Фицджеральд. На миг длинный свет встречной машины ослепил меня, взметнув в памяти прошлое лето, кухню моего друга, где мы пили за встречу, закусывая салатом оливье, который весь мир называет русским. Нежно и пьяно узнавали мы друг друга, целовались и снова испытывали эффект близнецов…
До меня донеслись голоса тети Зои, Верки и непонятно зачем приглашенной соседки. Они что-то живо обсуждали, поглядывая на нас. Я не могла разобрать слов, да и ни к чему мне было.
Свет фар, ослепив, разбудил сознание, и я вдруг "услышала" слова соседки:
— …я ее мать хорошо помню. Очень красивая женщина. Отец тоже был похож на итальянского артиста. После развода они разменялись и съехали. Их квартира сейчас продается…
Стоп! Вот оно что! Вот для чего нужна была соседка! Теперь я знала, что делать!
Поставив машину в гараж, я пошла в кабинет дожидаться, пока в Городе наступит утро. Я шарила по Интернету в поисках риэлторского агентства поблизости от каштановой аллеи. В два часа ночи по нашему времени я дозвонилась. Агентша подтвердила, что квартира по этому адресу продается!
Беда заключалась в том, что номера квартиры я не помнила. По Интернету мы подписали контракт, и я, чтобы лишний раз убедиться, что это та самая квартира, отправила ее проверять наличие некоего бессмысленного, но памятного мне куба под потолком. Я позвонила Леське, но у него никто не отвечал.
По второй линии пробивалась риэлторша — куб был найден!
Я во всем подготовилась. Сходила на Байковое кладбище, где в сторожке назвала номер бабушкиной могилы. Мордатый дядька неожиданно тепло и как-то по-домашнему сказал, что проблем не будет; подзахоронить к ней под бочок место найдется.
Пока я спускалась вниз по крутой улице мимо кладбищенских нищих и старух с первыми подснежниками, я все пробовала на язык это слово: "подзахоронить", — и все получалось не очень уж и страшно, а так — по-житейски, по-деловому — "matter of business".
— Из точки А в точку Б вышел поезд… То есть поезд — это я. Когда вернусь я в начальный пункт? — спрашивала я себя и отвечала: Когда вернусь, тогда вернусь, а пока что место возле бабушки мне обеспечено…
Уже неделю жила я в квартире, где родилась. У Леськи телефон по-прежнему не отвечал, но однажды трубку взяла тетя Зоя и неожиданно сухо сказала:
— А где ты раньше была? Мы тут без тебя уже всю жизнь прожили!
На заднем плане слышался голос моего дружка. Похоже, что больше его не интересовала ни я, ни детство, ни наше близнячество-землячество. Он вырос — и был прав!
Я чувствовала себя сорокой-воровкой, задумавшей украсть, отвоевать себе место в их прожитой без меня жизни.
"Свято место пусто не бывает"
Мне стало невыносимо грустно. Все не имело смысла. Дальше был только повтор и тиражирование, а рутина была не для меня.
Я улеглась на бугристый диван, оставленный предыдущими хозяевами, и решила больше не вставать — объявить, так сказать, голодовку в знак протеста против настоящего и будущего, в защиту минувшего! Я часами разглядывала белый куб под потолком, временами проваливаясь, но потом снова выплывая, и куб был на месте. Этот небольшой кубический отросток, вероятно, закрывающий часть каких-то коммуникаций, в детстве был предметом моей гордости. На весь многоэтажный дом только у нас в квартире был такой незаурядный предмет, который я отчетливо помнила в связи со смертью Сталина.
Однажды мне померещилось, что в ногах сидит Леська. Он не был бородатый — отчего неузнаваемый, а белобрысый с печальными сквозными глазами, — я видела даже угол коридора сквозь них. Когда же он превратился в сизый дымок, я поняла, что брежу.
Я заставила себя очнуться и, увидев истощенную руку, не руку даже, а косточку, поняла, что конец не за горами.
Вдруг, крибли-крабли-бумс, чего только в жизни не бывает, по стенам и кубу заплясали цветные зайчики. Прошло больше полувека, а призма, которую отец принес с завода, так и висела на окне все эти годы. Вероятно, в дни "умирания" небо было пасмурным, и призма осталась незамеченной. Не было ли это знаком, которого я дожидалась столько лет?!
Как бы там ни было, но умирать мне надоело. Да, да, я передумала!
— В конце концов смерть никуда не денется, а "кино" надо досмотреть, — решила я и начала смеяться…
Я оделась и побросала вещи в чемодан. Мобильный до сих пор хранил заряд, и я вызвала такси, после чего телефон окончательно вырубился.
Пока машина не пришла, я порылась в коробках, оставленных на выброс, нашла поломанные плоскогубцы и, взобравшись на табурет, ударила по кубу. Потревоженные горошины заметались по рукам, а куб неожиданно легко раскололся и оказался полым, то есть не нес никакой функциональной нагрузки!
Я сняла призму с окна и положила в сумку вместе с кошельком и американским паспортом. Не дожидаясь лифта и даже не взглянув на Леськину квартиру, я спустилась вниз и села в машину. Попросив у таксиста телефон, я позвонила в агентство и договорилась, что с сегодняшнего дня квартира выставляется на продажу — контрактами обменяемся по Интернету.
В аэропорту мне несказанно повезло, и через три часа я уже летела над Атлантикой…
В будущем я оказалась долгожительницей. Когда погода хорошая, нанятая детьми компаньонка выносит меня в сад, укрывает пледом, и я лежу до самой темноты, а иногда до рассвета под разросшимся старым каштаном. Помните, тот самый каштан, который никто не сажал?!
Несмотря на все разочарования в ожидании знака судьбы, этот каштан является лучшим доказательством, что все это мне не приснилось.
Конечно, мне не удалось схватить время за хвост, но я примирилась с его бесстрастным ровным отношением ко всему живому и мертвому. Через ветви каштана я смотрю в ночное небо. По нему, как на картинах сюрреалистов, плывет звездный корабль, из которого вытекает строптивое, никому не подвластное время. Оно кривляется и строит мне рожи, как тот черт из табакерки в сказке об оловянном солдатике, и потом притворяется утренним туманом и расползается по саду.
А сегодня меня навестила внучка.
— Бабуля, теперь я знаю, откуда у нас появилось это дерево — сказала она и протянула мне обгрызенный плод каштана, — их белки разносят. Я про это целую передачу слышала.
Вероятно, девочка собиралась порадовать меня своим открытием. И порадовала — слезы хлынули из глаз, и я принялась хохотать, как в старые добрые времена. Внучка растерянно уставилась на меня, но на то она мне и внучка, чтоб унаследовать мои гены. Из дома выскочила обеспокоенная компаньонка, и вскоре воздух в саду затрясся от общего хохота.
"Боже мой, белки… просто белки, крибли-крабли-бумс"!!!