«Она была блондинкой и, значит, уже наполовину красавицей — приятель, как обычно, изъяснялся цитатами. — На другую половину, — добавил он мечтательно, — она тоже была красавицей».

Они встретились на конференции, доктор наук с незнакомой аспиранткой, и сразу почувствовали взаимную приязнь. Знакомство продолжилось в кафе по соседству с институтом.

Для него было загадкой, что они чувствуют, ведь ему приходилось наблюдать за такими вот неземными созданиями главным образом на журнальных обложках да еще, изредка, воочию — выходящими в немыслимых нарядах из дорогих автомобилей. К его удивлению, эта оказалась умной, доброй, понимающей.

Воздух вокруг нее был, как пишут в глянцевых журналах, насыщен эротикой, и беседа непроизвольно соскочила с общекультурной проблематики на иное.

— Так чего бы вам хотелось от такой девушки, как я? — спросила она в лоб.

— Того же, чего хотел друг моего детства… — начал было он и, застеснявшись, оборвал цитату. Признание давалось нелегко, впервые за много лет незыблемая верность жене претерпела серьезное испытание, и он его не выдержал.

— То есть вы хотели бы от нее любви, — подытожила собеседница. — Что ж, в этом нет ничего невозможного.

— А вы знаете, сколько мне лет?

— Тридцать пять, сорок пять — вы мужчина, какая разница!

Он не мог поверить в услышанное и ждал продолжения. После короткой паузы оно последовало.

— Вы мужчина, — повторила она, — и имеете право выбора, какой характер отношений с женщиной избрать. It depends. Я думаю, нам с вами больше подошли бы отношения, как бы сказать поточнее, конфетно-букетные. Ваши ухаживания меня бы развлекали, и наружность (последовавшая пауза сопровождалась долгим оценивающим взглядом) в целом приемлема для совместного появления в театре и на тусовках.

— Предполагают ли конфетно-букетные отношения секс? — робко поинтересовался он.

— Не исключено, со временем. В будущем они способны привести даже к браку. Вовсе не обязательно, никто от вас этого не потребует, но гипотетически такая возможность должна существовать.

Нет, это чересчур, — подумал он, имея в виду отнюдь не гипотетическую возможность того, что обо всем прознает жена. И деликатно напомнил собеседнице:

— Вы, кажется, упомянули возможность выбора каких-то еще отношений?

На этот вопрос она ответила уже не столь охотно, но с прежней прямотой:

— Имелось в виду, что наши отношения могли бы быть поставлены на деловую, коммерческую основу.

Обескураженный таким поворотом, он, тем не менее, поинтересовался, на что конкретно рассчитывать в случае избрания отношений такого рода. В них, по крайней мере, была некая определенность, пусть и требовавшая принесения на алтарь чувств утаенной от семьи заначки.

— Едва ли вы их потянете, — усомнилась она, окинув критическим взглядом его скромный прикид. — Вы хоть знаете, сколько стоит одно только мое белье?

Тема исчерпалась, но собеседники не вставали из-за стола, глядя друг на друга влюбленными глазами.

— Ну, хорошо, — сдался он, — а так просто нельзя?

— Как это?

— По взаимной симпатии, по любви.

— Так нельзя.

— А почему?

— Нельзя и все!

— Но почему, почему?

— Ну, это я не знаю, — впервые затруднилась она с ответом, — ну это просто себя не уважать.

«Вы уже кому-нибудь объяснялись в любви?» — спросила пятнадцатилетнего участника драмкружка методистка Дома пионеров, пожилая дама неопределенного возраста, и после неловкого молчания добавила: «Что ж, начните с меня».

Постановка вопроса объяснялась желанием дамы помочь в декламации прозаического отрывка, который мальчику никак не давался. Страницу тургеневского романа, где Лаврецкий ходит по весеннему саду, полный чувствами к Лизе, он читал, как учили в школе, с выражением, да, видно, не с тем, каким надо. Вот почему ему было предложено отложить книгу в сторону и подготовить собственное признание в любви.

С домашним заданием он не справился. Все придуманные слова казались вялыми, а при произнесении вслух звучали и вовсе фальшиво. В тот день пришло осознание того, что актером ему не быть, и больше в Доме пионеров его не видели. Но что такое сцена в сравнении с жизнью, с ее обещанием любви, отнюдь не театральной?

Услужливое подсознание сразу подсказало благовидное объяснение случившемуся — дескать, не сумел врать, изображая чувство, которого нет. В том, что при встрече с любовью единственно необходимые выражения найдутся сами, сомнений не было.

…За минувшие сорок лет актерства, увы, избежать не удалось, то в качестве верного мужа, то — пылкого любовника. Впрочем, бывало, жизнь переходила в роль, а роль становилась жизнью, но в любви он, кажется, так никому и не объяснился, то ли из-за боязни высоких слов, то ли еще почему, отдавая предпочтение глаголу «нравиться».

Нет, не совсем так. Иной раз на излюбленный вопрос женщин: «ты меня любишь?» — давал утвердительный ответ, для убедительности сопровождая его необходимыми словами и действиями. Но чтобы сам, по своей инициативе и по полной программе, стоя на коленях или в еще какой театральной позе — нет, такого не случалось. Может, если б не спасовал когда-то, все было бы иначе?

…Как я уже говорил, пожилая дама, отвадившая его от театра, была неопределенного возраста. Пожилым и неопределенным ему казался тогда любой возраст, превышающий тридцать пять лет. Недавно он с удивлением обнаружил, что именно после этой цифры в глазах нынешних девушек начинаются мужские преклонные годы, когда возраст поклонника уже не имеет значения — какая разница, сколько лет престарелому кавалеру, сорок или шестьдесят.

Зато никто не ждет от него любовных объяснений, их давно ни от кого не ждут.

Артисты «Современника», рассказал мне Михаил Ж., во время спектаклей или, кажется, репетиций выходили на лестничную клетку покурить и полюбоваться видом на соседнее здание. В нем располагалось какое-то НИИ или КБ, и в одном из окон по вечерам всегда горел свет. За окном под портретом вождя (видно, дело происходило в красном уголке) после работы оставались двое, он и она. Естественно, их разговоры не были слышны, и актерам приходилось импровизировать, озвучивая реплики.

Изо дня в день (в те годы такого рода события развивались не столь стремительно) на одной сцене разыгрывалась инсценировка служебного романа, а на другой — ее озвучание. В конце концов наступила развязка, в кабинете погас свет, а спустя какое-то время мужчина подошел к окну и зажег сигарету.

«Ну, это уже штамп», — припечатал банальную мизансцену один из наблюдателей, Валентин Г.

Лида работала в машбюро, училась на заочном и отличалась от остальных машинисток разве что особым взглядом, бросаемым ею на руководящих мужчин от замначальника подотдела и выше. Я сам млел от этого обещающего взгляда, но в силу трусливого характера не решался окунуться в него, опасаясь последствий. Тем временем девочка подросла, превратилась в дипломированную красавицу и обрела то, на что никак не могла рассчитывать, — внимание первого лица и случившееся с ним впоследствии помутнение рассудка.

Глава ведомства был не из робких. Крепкий и здоровый, несмотря на свои семьдесят, с крутым нравом — мог в назидание другим уволить провинившегося, а мог за дело и наградить по-царски.

Однажды он отчего-то захотел приблизить меня к себе, избрав в личные помощники, и, не допуская мысли об отказе, стал знакомить со своей номенклатурной биографией, цековским прошлым, семейным положением, особо упомянув супругу, ее привычки и какие-то там потребности. Лишь скорый уход в науку спас меня от возможных неприятностей за непослушание. А помощником стал мечтавший об этой должности Александр В. Так вот, похоже, ему (министру, а не помощнику, хотя помощнику тоже) не удалось уклониться от Лидочкиного взгляда.

Вскоре она стала заведовать машинистками и получила от министерства однокомнатную квартиру. Правда, злые языки утверждали, что в силу большой занятости министр не всегда имел возможность эту квартиру посетить и потому иной раз приходилось довольствоваться комнатой отдыха (была такая на задах кабинета всякого уважающего себя начальника).

Спустя какое-то время, несмотря на юный возраст, Лида возглавила управление делами всего министерства. Начиналась перестройка, был повод выдвинуть молодую кадру. Отныне от нее зависел доступ к телу, перед нею заискивали, в ее новый кабинет приходили порешать вопрос и просто полюбезничать высшие чины, сплошь мужчины.

Собственно, у нас была всего одна руководящая дама, так та вмиг потеряла свое влияние заодно со спесью. Вернувшись из отпуска и не разобравшись в произошедших за время ее отсутствия изменениях, она накинулась на Лиду, к тому моменту наложившую ручку на дефицит, с претензиями по причине не доставшегося талона на финские сапоги (в министерстве как раз случилась выездная распродажа).

Холодно выслушав пламенную речь обойденной сапогами, Лида прервала ее на словах: «Что вы себе позволяете!» «Нет, это вы себе что-то не то позволяете, — сказала она, постепенно повышая голос. — Вам не дали талон, и правильно сделали. Скоро будет новая распродажа, и вам вновь его не дадут. И нечего тут…»

Когда мне пересказывал этот диалог неслучайный свидетель, я представлял себе лицо дамы, которая еще недавно могла стереть Лиду в порошок. А тут пришлось утереться и почаще позванивать в Комитет советских женщин, где она числилась в какой-то комиссии — с тем чтобы поскорее поехать за кордон прибарахлиться.

…«А ему хоть раз бы возвратиться раньше срока из командировки», — как писал популярный в нашем кругу поэт Эдуард Асадов. Так оно и случилось, заходит к себе в кабинет министр, раздраженный срывом совещания, где собирался скоротать денек, и направляется перевести дух в собственную комнату отдыха. А там на его диване Лида с Сашей, без лишней одежды. Последняя деталь имеет значение, поскольку спустя секунду именно в таком виде они вылетели в министерский коридор, а за ними гнался министр, оглашая окрестности ненормативной лексикой. Следом бежал неизвестно откуда взявшийся начальник управления кадров, на бегу прикрывая открывающиеся двери и загоняя обратно любопытных. Ему-то вместе с дежурившим у входа милиционером и удалось скрутить обезумевшего ревнивца.

Завели его куда-то, куда — никто не знал, боялись высунуться, и стали вызывать врача. А он не вызывается. В кремлевской больнице, как оказалось, не предусмотрено психиатрического отделения. Но из уважения к чину оттуда все же приехали врачи и больного забрали.

На другой день там же, в больнице, он подписал приказ об увольнении обоих любовников, а на третий история достигла самых верхов, откуда спустился приказ о его собственной отставке.

Лидочка ушла на дно и вынырнула в начале девяностых, принесших ей новые служебные успехи. А незадачливый помощник, на месте которого, в принципе, мог быть я, потерялся из виду.

«У одной женщины умер муж. А, думает, ерунда. А потом видит, нет, не ерунда». Это из Зощенко, к слову пришлось.

В пьесе Кроммелинка у героини тоже умирает муж, между прочим, совершеннейший тюфяк, не замечавший того даже, что вокруг жены вечно крутились трое любовников.

Прощаться с покойным приходит молодая женщина. Вероятно, родственница. Но нет, как выясняется, не родственница. Хуже. Много хуже.

Вначале вдова не может поверить, что он вообще был способен любить. Потом — тому, как в него, неопрятного немолодого человека, могла влюбиться юная женщина.

Ну и так далее, кто хочет, может пойти в театр узнать, что там дальше. А мне на том спектакле полезли в голову разные мысли. Почему женщины, даже те, кто не обманывает мужей, вечно ведут себя с мужчинами, как взрослые с детьми-недоумками? Так вот, не следует нас недооценивать, иначе «мне отмщение, и аз воздам». Едва ли не любая мужская измена — месть жене. Не только за бл…во, бывает, за нелюбовь, пренебрежение, невнимание.

Мужчина-мститель — человек слабохарактерный. С одной стороны, жена не должна ни о чем догадываться. С другой — втайне мечтается, чтобы когда-нибудь, лучше на смертном одре, когда терять уже нечего, все вышло наружу. Пусть узнает, а потом увидит. Или, наоборот, сначала увидит, а потом узнает. Узнает и поймет, что никакая это не ерунда.

Вот у одной женщины умер муж…

У одной женщины умер муж, когда тому было едва за сорок, и ей было его ужасно жалко. Она часто приходила на кладбище и сокрушалась, что он так рано ушел и не успел вкусить всю сладость жизни. Сама Людмила Ивановна в ней себе не отказывала и, пользуясь мужским вниманием, не видела ничего предосудительного в том, чтобы иной раз перейти границы. Это нисколько не мешало ей принимать как должное обожание мужа и мириться с ревностью, вполне обоснованной.

Прежде ей было приятно, что ради нее муж отказывался от других женщин, теперь Людмила Ивановна едва ли не сожалела об этом.

— Ну почему, почему ты был мне так предан? — думала она. — Жил бы на полную катушку, тем более девки сами на тебя вешались.

На душе было муторно, и однажды она призналась в этом подруге.

— Слушай, перестань, — ответила та. — Думаешь, он тебе не изменял? И подруга поведала, что из города, где они раньше жили, на похороны приезжала некая молодая женщина и устраивала в гостинице поминки по мужу Людмилы Ивановны, и некоторые из его друзей принимали в них участие.

Чувство вины сразу отпустило Людмилу Ивановну. Первой ее мыслью было: «Ну и слава Богу». Второй — «Зачем же я так убивалась!» Третьей — «Как же он мог?» Ну ладно если просто кого-то там трахнул по пьянке, это она еще могла бы простить. Но ведь тут другое — любовная связь. Если все это, конечно, правда.

Правду она так и не узнала, хотя поначалу у всех выпытывала. Друзья молчали. Хотела было поехать в тот город и отыскатьнегодяйку, но потом подумала, что сводить счеты — это неблагородно. И не до того стало. Появился новый ухажер, намного старше. Естественно, женатый. Со всеми вытекающими — одна в праздники, ночные уходы и прочее.

Близкие удивлялись, как такая, как она, терпит двусмысленное положение. Людмила Ивановна иной раз взбрыкивала, но любовник был мягок и тактичен, постепенно вокруг них сложился свой круг, общие друзья собирались у нее дома, и ее положение уже не казалось ей ненормальным. Так шли год за годом, и окружающие больше не видели в сложившейся ситуации ничего особенного.

Тем не менее, когда любовник умер, она на похороны не пошла и параллельные поминки устраивать не стала.

У одной женщины умер муж, и ей было его нисколько не жаль.

Познакомились мы с нею четверть века назад, в подмосковном пансионате, по зимним аллеям которого она прогуливалась в длинной привозной дубленке. На удивление легко незнакомка согласилась разделить мое общество, хотя явно принадлежала к другому, закрытому для меня миру. Еще бы, как сразу выяснилось, три последних года они с мужем-дипломатом провели в Париже.

В выходные муж приехал ее навестить, и я по праву соседства был приглашен на бутылку виски, которого прежде никогда не пробовал. Мне, похоже, предназначалась роль буфера, между супругами то и дело вспыхивали искры напряжения. Те искры гасли, стоило им заговорить о парижских магазинах и счастливой возможности обрести творения великих дизайнеров по ценам, доступным совзагранслужащим. Будучи в сравнении со мною миллионерами, они полагали себя людьми бедными, вынужденными во всем себе отказывать.

Увы, я не мог поддержать разговор на эту тему, поскольку давно оставил безнадежные попытки приодеться и уже без зависти взирал на ондатровые шапки начальников с завмагами, яркие галстуки «выездных» и другие предметы немыслимой роскоши.

Прикончив бутылку, новоприбывший, как ни странно, засобирался в Москву, оставив молодую жену в мужском обществе. Унылый зимний вечер в сочетании с выпитым подвиг ее раскрыть постороннему семейную тайну.

В Париже все было прекрасно до тех пор, пока мужа не увела переводчица из торгпредства. Увела, разумеется, не физически — такое невозможно было вообразить. Просто однажды он признался жене, что любит другую и ничего не может с собой поделать.

Если бы это случилось в Союзе, они могли б тихо разойтись, подать на развод, наконец, существовал вариант жалобы в партком. В суровой обстановке советской колонии за рубежом любой из перечисленных сценариев завершился бы высылкой всех троих в Москву с последующим волчьим билетом.

Никто из них не хотел ничем поступиться, и ей пришлось держать язык за зубами. Ночами муж, не заходя в супружескую спальню, тайком следовал к любовнице. Если его внезапно требовало начальство, жена вынуждена была прибегать к ее посредничеству. Словом, немало унижений пришлось ей пережить, но все хорошо закончилось, их никто не разоблачил.

Мужа она не простила, да он, кажется, легко это перенес, как, впрочем, и разлуку с переводчицей, и в Москве пустился во все тяжкие. Зато они навезли кучу первоклассного барахла и могли в ожидании следующего выезда выжить на скромную мидовскую зарплату. А что касается заплаченной за него цены, так не о том речь.

Речь о том, что жизнь бывает довольно-таки длинной и поворачивается то так, то этак. Лет десять спустя, уже в девяностых, я встретил эту пару на каком-то приеме. Они все еще были вместе, он — нефтетрейдер, она, вся в брильянтах, успешно справлялась с ролью супруги важного человека. Кажется, я был ею узнан, но былые откровения наверняка забыты. Наш разговор вновь был о загранице, но на этот раз не о шмотках, а о Куршавеле и Ницце.

Прошло еще столько же, и, будучи в гостях на Рублевке, я заприметил ее на просторном балконе соседнего замка. Она сидела, раскрасневшаяся, за накрытым столом рядом с женщиной, в которой я узнал народную артистку, и вместе с нею пела русскую песню. Было в этой сцене что-то напоказ.

Как оказалось, обычная новорусская история. Ее успешный муж, построив по соседству с моими знакомыми домину, поселился там поначалу с женой, а потом место той заняла юная особа, ровесница дочери, отправленной на учебу в Лондон. Но его счастье было прервано инфарктом и преждевременной смертью, предреченной завистниками-соседями. Поскольку он не успел или не захотел оформить отношения с новой женой, прежняя, официальная — вышвырнула ее вон и на правах хозяйки вернулась. На моих глазах женщина в очередной раз праздновала победу.

Ей немногим за пятьдесят, и у нее все еще впереди — в России надо жить долго.

Шум, поднятый вокруг Ляли, напомнил мне судьбу мопассановской Пышки. Как и Ляля, Пышка была искренней патриоткой, хотя соотечественники и отвернулись от нее после того, как та уступила прусскому офицеру, между прочим, ради своих же попутчиков по дилижансу.

Впоследствии оказалось, что для вступительных в театральное Ляля выбрала из прозы именно эту новеллу. Но тщетно искала она свою фамилию в списках зачисленных. Тогда-то к ней и подошел пожилой мужчина из экзаменационной комиссии. На вступительных испытаниях он помалкивал, а тут сочувственно приобнял девушку и стал успокаивать. Она сама не заметила, как оказалась в незнакомой квартире, где дядька угостил ее ликером, после чего заключил в объятья.

«Считай, главный экзамен ты выдержала», — сказал он, вылезая из постели. Однако продолжение последовало вовсе не то, на которое можно было рассчитывать. Из душа экзаменатор вернулся в полковничьей форме, держа в руках подписку, которую недоумевавшая Ляля подписала, не читая, и спросил, готова ли она послужить родине.

То был риторический вопрос, не требовавший ответа. Тем более, как оказалось, ее и так выбрали для выполнения секретного задания, о котором никто не должен знать, и даже награды, если она их заслужит, нельзя будет носить на ее замечательной груди.

После короткой спецподготовки Лялю без экзаменов приняли на журфак, взяли на стажировку в популярную газету и с красным корреспондентским удостоверением отправили интервьюировать известных людей. Ее оперативной задачей было вызвать сексуальный интерес интервьюируемого и привести на конспиративную квартиру.

Квартир, собственно, было две. Одна, с библиотекой и аудиозаписями Вивальди. Туда она под видом дочки профессора, уехавшего в Кисловодск, приглашала интеллектуалов из оппозиции. Вторая — «папы-генерала». Сюда приходили депутаты и другие чины, и телевизор включался сразу на канал «Шансон-ТВ».

Другие девушки в ее университетской группе вели похожий образ жизни. Иногда у нее возникало подозрение, что и они служили по тому же ведомству. Дело же было в традиции — те, у кого брали интервью, издавна накидывались на корреспонденток прямо в своих кабинетах, хотя попадались и сибариты, стремившиеся к досугу в более приспособленных местах. И те и другие искренне обижались, если их боевой настрой не находил в девушках понимания.

С полковником Пышка (под таким именем она проходила по отчетности) встречалась нечасто. Секса у них больше не было. Ничего личного. Она как-то раз по доброте душевной предложила, на что тот с видимым сожалением ответил: «Не имею права». Вот когда ее задание будет выполнено, тогда другое дело. Тогда вообще жить станет лучше, потому что страной будут управлять люди чистые и высоконравственные, которых так недостает в нынешней элите.

Тем не менее час «Х» вначале пробил не для ее представителей, а для так называемой внесистемной оппозиции. Первым в Интернете появился ролик с писателем-радикалом, занявшим, разумеется, без одежды, позицию позади Ляли, аккурат перед оборудованной в стене камерой. Затем в сети разместили похожее видео с редактором левого журнала в главной роли, после — с опальным телеведущим, и пошло-поехало.

Желая упредить грядущее разоблачение, оппозиционеры сами стали признаваться в прелюбодеянии, упирая на то, что к нему толкнул их антинародный режим. Один поведал публике о принесенном в церкви покаянии. Другой, напротив, хорохорился, уверяя, что вместе с Лялей имел в виду эту власть. Впрочем, то было хорошей миной при плохой игре.

Когда никто уже не сомневался, что оппозиция думает не о судьбах родины, а о собственных утехах, наступил черед начальства. Первый ролик был об одном из думцев — в самый интересный момент зазвонил его мобильник, и он известным всей стране бархатным голосом ответил звонившему: «Вот доупотреблю девушку и перезвоню». И, разумеется, никто не удивился возникшему следом крупному плану знакомого лица девушки. Все уже привыкли к появлявшимся изо дня в день новым записям, где важные люди, разоблачившись, вытворяли с ней черт знает что.

Сами они воспринимали происходящее философски, понимая, что на то была высшая воля. Лишь у одного нервы не выдержали ожидания неминуемого, и он побежал сдаваться, да и то из-за боязни жены, на которую когда-то переписал все награбленное.

Правда, появились и самозванцы, объявившие, безо всяких на то оснований, о пользовании Лялей — для повышения собственного рейтинга.

Вооружившись плакатом «Блядуны», Думу стали пикетировать представители молодежного движения, известного сходками на берегу великой реки и оставленными после них свалками из использованных презервативов — маяками для местных рыбаков.

Выступления продвинутой молодежи повлекли за собой снятие депутата с бархатным голосом да двух губернаторов-долгожителей, возраст которых не сказался, однако, на характере проведения досуга.

В Интернете дольше не могли успокоиться. Поначалу обсуждали особенности интимной жизни скомпрометированных и мечтали, чтобы их самих скомпрометировала какая-нибудь красавица. Успокоившись, занялись подсчетом тех немногих политиков, кто не был охвачен Лялиной лаской. Неохваченных объявили совестью нации.

Лялю-Пышку из газеты уволили, а знакомые стали сторониться. Но она все равно ходила по университетским коридорам с высоко поднятой головой, до тех пор, пока в рамках нацпроекта борьбы за нравственность журфак не закрыли как рассадник разврата.

Спустя полгода, когда все стихло, ее пригласили в один из подъездов большого дома в центре Москвы, где располагалась штаб-квартира молодежного движения, того самого. Там ей вручили загранпаспорт и бумагу о приеме на учебу в Оксфорд в составе группы одаренной российской молодежи. «Когда все это кончится, — шепнул девушке сидевший в президиуме собрания полковник, — стране понадобятся образованные люди».