Игорь Викторович Ковров, генерал самой компетентной Службы страны, прогуливался за часовней и размышлял о превратностях судьбы.

Последнее утро апреля было отвратительным. И виноват в этом был вовсе не мощный беспросветный «фронт», зависший над «Горками-9»: на такие мелочи генерал даже не обращал внимание.

Генерал не спал двое суток. При этом он не просто просиживал в кресле, а пребывал в состоянии сильнейшего стресса. В режиме жесткого цейтнота он решал сложнейшие интеллектуальные головоломки на пределе человеческих возможностей. Ему удалось отчасти разрешить ситуацию с внезапно свалившимся «наследством», вывести из-под удара всех деток (без кавычек и скобок, просто — деток) блестяще «отстреляться» перед Чрезвычайной комиссией, созданной по мотивам происшествия на спецобъекте «Стодола-24», и ценой неимоверных усилий предотвратить лавинообразные последствия «сдачи» других объектов «Блиндажа». Последние сутки были особенно напряженными, они отняли столько сил и энергии и потребовали таких мощных эмоциональных трат, каких иному человеку не выпадет, пожалуй, и за всю жизнь.

Сейчас, накануне аудиенции с Президентом, генерал был истощен душевно и физически и… всерьез размышлял о смерти. Личное оружие на аудиенцию брать было бессмысленно, при досмотре его все равно бы отняли, но, будучи ветераном Службы, генерал знал один безотказный метод. Если во время аудиенции будет сделан хотя бы даже намек на действие, угрожающее жизни и здоровью Президента — намекающего мгновенно убьют.

Хорошая смерть. Быстрая и безболезненная. И сразу будут решены все проблемы.

Стоп… Мысль, может быть, и зрелая, но в данном случае совершенно неуместная и явно вызванная чрезмерным перенапряжением. Надо немедля гнать ее прочь и занять себя чем-то, не относящимся к теме.

Генерал усилием воли взял себя в руки, наскоро подышал по йоговской методике и попробовал сосредоточиться на созерцании часовни. Неплохо было бы, конечно, зайти внутрь и в два счета отрешиться от всего мирского, но… в часовню генерала никто не приглашал, так что оставалось лицезреть то, что было явлено взору.

Внутри часовни генерал никогда не бывал, так что о ее убранстве судить не мог, а вот снаружи она показалась ему скромной. Вернее даже так: нарочито скромной. Ладно бы, где-нибудь в захолустном городишке, на окраине Империи — но для резиденции первого лица страны могли бы возвести что-нибудь более величественное и искусное. Вот такое пуританство, это что: притворство или состояние души? И чье это притворство или состояние души? Надо будет, если удастся, выжить после всего этого, уточнить, при ком возводили часовню…

Долго размышлять в одиночестве генералу не пришлось: примерно через четверть часа появился Президент. Генерал расценил это как добрый знак, по местным меркам ждать его заставили совсем недолго.

Настроение у Президента было под стать небу над «Горками-9», но генерала это не смутило. Ситуация очень неприятная, поводов для благодушия нет, так что настроение вполне рабочее и не стоит принимать эту высокую хмурость на свой счет.

Президент на секунду остановился для рукопожатия, затем вновь пошел по аллее, кивком пригласив генерала составить компанию.

«Ну прямо как в шпионском романе, — без тени иронии подумал генерал, подстраиваясь под темп первого лица страны. — Эксклюзивная аудиенция, уединенное местечко и полная имитация глубочайшего доверия и государственной тайны».

Эксклюзивность состояла в том, что по табелю о рангах Службы генерал Ковров являлся персоной второго эшелона. С персонами такого ранга Президент встречается крайне редко, как правило перед телекамерами и только в том случае, если персоны замещают временно отсутствующих начальников Служб. Аудиенции персонам такого ранга Президент назначает обычно в одном случае: если рассматривается вопрос о назначении данной персоны на должность начальника Службы.

Сейчас такой вопрос не рассматривался, а эксклюзивность была оправдана обстоятельствами: Ковров как должностное лицо, экстренно принявшее «хозяйство» низложенного генерала Желябова, в течение двух суток исполнял обязанности председателя межведомственной комиссии по расследованию обстоятельств инцидента в полку правительственной связи и был вызван Президентом для личного отчета по итогам работы за эти двое суток.

Озабоченность Президента была вполне понятной и закономерной: человек, возглавлявший комиссию по расследованию происшествия, которое вполне можно квалифицировать как сорвавшееся покушение на Президента(!), внезапно оказался жутким негодяем и очень некстати сгорел вместе со своей усадьбой при штурме спецназа. И теперь, разумеется, нельзя исключать, что этот самый негодяй виновен не только в том, что ему инкриминировали по «Стодоле-24».

Одним словом, Президент желал владеть всей информацией по данному вопросу, и не по докладам секретариата, а из первых уст.

— Докладывайте, — бросил Президент через плечо, слегка замедляя шаг: — Что у вас в папке?

— Ручка и несколько листков чистой бумаги.

— Зачем?

— Через минуту вы дадите команду написать фамилии.

— С чего вы взяли? Вы настолько хорошо меня знаете, что можете предугадать, как я поступлю через минуту?

— Это просто предположение. Если я ошибся, готов немедленно написать рапорт об отставке.

— Заинтриговали, — Президент еще немного сбавил шаг и вполне интеллигентно осведомился: — У вас с ногами все в порядке? Ничего, что мы гуляем и беседуем?

— Я совершенно здоров, — отчеканил генерал.

— Хорошо, — кивнул Президент. — Докладывайте. Вам удалось установить что-то новое за эти двое суток?

— Да, удалось, — генерал выдержал эффектную паузу и выдал: — Есть круг лиц, причастных к деятельности «Блиндажа».

— Ну что ж, уже неплохо, — равнодушно похвалил Президент. — Но меня гораздо больше интересует происшествие в полку связи. Можете считать это эгоизмом, но…

— Это одни и те же люди, — ровным тоном добавил генерал.

— Да вы что?! Ну ни… гхм-кхм… И что это за люди? «Персоны» среди них есть?

— Все, — тут генерал понизил голос до шепота.

— Все?! — Президент тоже невольно сбавил тон, остановился и зачем-то с тревогой посмотрел по сторонам. — Вы что, серьезно?!

— Все до единого — вот эти самые «персоны», — подтвердил генерал.

— Пишите фамилии, — приказал Президент тоже едва ли ни шепотом и вновь осмотрелся по сторонам.

— Сию минуту, — генерал посмотрел на часы, раскрыл папку и принялся писать.

— Да, верно, — вспомнил Президент, внимательно рассматривая ручку генерала. — Вы угадали, так что рапорт об отставке подождет.

Ручка у генерала была самая что ни на есть дешевая и насквозь прозрачная, как официальная часть бюджета страны. А другую (ручку, а не страну) охрана просто бы не пропустила, любой «наворот» вполне мог вызвать отправку предмета на исследование.

— Вот, пожалуйста, — генерал закончил писать и передал папку собеседнику.

Президент прочел фамилии, озадаченно почесал затылок и призадумался. Пауза длилась, наверное, с минуту: генерал стоял рядом навытяжку и не смел прерывать затянувшееся молчание.

— А вы ничего не перепутали? — уточнил Президент, закончив размышлять.

— Могу представить все оперативные данные по этому списку, — отчеканил генерал. — Только прикажите.

— Понятно… — Президент обвел фамилию, стоявшую вверху списка, подчеркнул две следующие фамилии, напротив остальных поставил жирные галочки и присвистнул: — Ничего себе… Это же все — один клан! Трое «отцов» и добрая треть всего «дома»?

— Получается так, — подтвердил генерал.

— Генерал, а вы ведь тоже из этого клана! — проявил незаурядную осведомленность Президент. — Вы что же — самоубийца?!

— Бывают случаи… когда интересы государства становятся важнее клановых отношений.

— И сейчас как раз такой случай?

— Так точно.

Президент резко повернулся к генералу и принялся пристально, в упор его рассматривать, как будто какую-то невиданную диковину. Игорь Викторович глаза не прятал и ими не бегал, моргал редко и неторопливо, смотрел умело и печально, точно между бровями высокопоставленного собеседника. Колоссальная усталость и душевная опустошенность сейчас играла генералу на руку: какие бы ни болтали глупости про Президента, его пронзающий тяжелый взгляд был сродни огненному взору средневекового колдуна, или, что ближе нам, взгляду старого опытного волхва, видящего на семь саженей сквозь землю. То есть, если бы осталась в генерале какая-то невыгоревшая дотла суета, неотработанные страхи и душевные метания, все это наверняка сыграло бы против него: от этого беспощадного взгляда, казалось, не спасет даже мощная бункерная дверь.

Но сейчас перед Президентом стоял человек с дочиста выпотрошенной душой, который десять минут назад философски размышлял о собственной смерти — и не как о прихоти предрасположенной к суициду истерички, а скорее как о закономерном результате своей полезной для клана деятельности. И не было в нем буквально ничего такого, что могло бы опровергнуть простые и веские слова о преимуществе государственных интересов над всеми прочими мелочами. По крайней мере, Президент ничего такого не обнаружил.

— Знаете… я вам верю, — Президент перестал сканировать собеседника и тяжело вздохнул. — Но я боюсь ошибиться. Знаете ведь как говорят: «обжегшись на молоке — дуют водку».

— Я не просил назначать меня ВрИО председателя комиссии, — генерал не стал поправлять поговорку в интерпретации Президента: очень может быть, что это такая милая шутка, непонятная простым смертным.

— В курсе, — кивнул Президент. — Я дал команду выделить самого опытного, толкового и… кристально честного.

— У нас таких нет, — покачал головой генерал. — Я имею в виду последний пункт.

— Вы хотите сказать, что берете взятки?

— Взятки не беру, на моем месте это уже не конструктивно, — честно ответил генерал. — Но все остальное делаю. То есть: протекции, содействия, продвижения, защита интересов и так далее.

— А, ну да — всё из разряда «в интересах клана», — понимающе кивнул Президент. — Понятно… Однако вот этот ваш беглый генерал — он ведь тоже из вашего клана!

— Так точно.

— И по логике, вы должны бы его покрывать… И не только его, а вот этих всех — что в списке… И подставлять под удар «персон» из другого клана. Верно?

— По логике — да.

— И что же вами движет, генерал?

— Ннн… не знаю, — генерал изобразил растерянность — получилось очень искренне и органично. — Нестандартная ситуация.

— Нестандартная?

— Так точно. Не обкатанная ситуация. Как реагировать — не знаю. Раньше никогда не было, чтобы в ТАКОМ деле были замешаны ТАКИЕ люди из нашего клана. В том числе и вожди.

— Да уж, это точно — нестандартная ситуация, — согласился Президент. — Итак, Игорь Викторович, что вы хотите?

— Извините, но… это вы меня вызвали, — напомнил генерал.

— Да-да, конечно, — кивнул Президент. — Я хочу, как и всегда, объективного расследования. Чтобы все причины и обстоятельства были выяснены, все сволочи были выявлены и осуждены по Закону, и никак иначе. А вот вы — клановый ренегат и отступник, лично вы что хотите? Знаете, я не верю в альтруизм. И мне непонятно: вы, вообще, какую цель сейчас преследуете?

Дорогой вы наш Верховный — ну неужели же это не очевидно? Клан крепко проштрафился, теперь по устоявшейся веками традиции следует ритуальное жертвоприношение Системе. Причем такое грандиозное, чтобы всем было сразу ясно: это реально жертвоприношение, а не дежурное отбывание номера. Да и для клана это будет очень даже неплохо: пора полечиться кровопусканием, сбросить балласт в лице отцов-основателей, зажравшихся сановных стариков, от которых пользы — только один вред и жадное сосание денег из всех отраслей, докуда дотянутся, ну и… между делом самому возглавить клан. Ситуация сейчас очень даже располагает к такому неожиданному перевороту, маленькой внутриклановой революции, так что…

— Не знаю, — генерал пожал плечами, все так же честно и печально глядя на Президента. — Я же говорю, ситуация нестандартная, так что… не знаю. Давайте сначала доведем дело до логического завершения, а потом уже будем подводить итоги.

— Давайте доведем, — решительно кивнул Президент. Что вам для этого нужно? Полномочия? Считайте, что вы уже не ВрИО, а председатель комиссии по двум объединенным делам, соответствующий указ будет подписан немедленно. Силы и средства? К вашим услугам вся мощь Системы. Гарантии безопасности? Не мне вас учить, как это делается. Я полагаю, вы сами сможете позаботиться о безопасности своей семьи и вашей личной безопасности на время проведения расследования — во избежание всяких неприятных нюансов… Клан все-таки, сами понимаете… Эмм… Что вам нужно еще?

— Если это возможно, хотелось бы несколько ограничить активность вашего нового ведомства.

— Что значит «моего»? — возмутился Президент. — Оно такое же мое, как и ваше. А что там не так, с этим «моим» новым ведомством? Разве это не они вскрыли ситуацию по «Блиндажу»?

— Да уж, вскрыли — по-другому и не скажешь, и огромное им за это спасибо. Но…

— Что?

— В ряде случаев их активность была крайне опасной для окружающих. А в одном конкретном эпизоде — буквально летальной.

— Это вы про штурм «Стодолы»?

— Да, и про штурм тоже. Там едва не погибли полсотни мирных граждан. Все было буквально на грани: еще чуть-чуть, и…

— Ну, вы же сами знаете, «чуть-чуть — не считается». Хотя — да, авантюра имела место, — неохотно признал Президент — И мы за это спросим с кого следует. И на будущее строго-настрого воспретим… Погодите, а что вы там сказали насчет «летального эпизода»? Директор же докладывал — потерь среди «гражданских» и личного состава нет.

— Есть потери, — горестно опроверг генерал. — По эпизоду в больнице. Туда были снаряжены четверо оперативников, работающих под прикрытием, на случай, если преступники попытаются отбить своего инженера…

— И что?!

— Ну и… ребята из «Бункера» их убили. Не разобрались в ситуации, действовали спонтанно, сгоряча…

— Ё… вашу мать!!! — не удержался Президент. — И чего же вы творите, болдоёды! Вы же, б…, со своими конспирациями, «прикрытиями» и прочими шпионствами — вы скоро друг друга поубиваете на хрен! Ну и кто тогда будет Родину защищать?! Вы, вообще, каким местом там думали, когда отправляли этих — под прикрытием?!

— Да это, собственно, не я лично… — Генерал корпоративно порозовел за Службу. — Но…

— Да я понимаю, что не вы, — досадливо отмахнулся Президент. — Но вся ваша Служба — с конспирацией, «прикрытиями» и всякими разными тайными операциями, она у меня уже вот тут сидит!

Президент показал, где именно сидит Служба, недовольно покрутил головой и пообещал:

— Ладно. Я пода что приостановлю деятельность этого замечательного ведомства. И выпишу по первое число всем, кто виновен в этой трагедии. Я вас прошу, вы уж в этом вопросе тоже разберитесь и доложите, почему все так получилось.

— Есть, — кивнул генерал. — Я досконально во всем разберусь и доложу вам лично.

— Хорошо. Ну и напоследок… — Президент взял паузу — не для эффекта, а просто задумался, чем бы таким заинтересовать лампасного вельможу, у которого вроде бы и так уже все есть. — Знаете… Посулов не даю, потому что понятия не имею, чем все это кончится. Но помните, я умею быть благодарным. Так что прошу вас: проведите расследование беспристрастно и объективно. Постарайтесь ничего не упустить. И я в долгу не останусь.

— Можете не сомневаться, — заверил генерал. — Именно так все и будет, беспристрастно и объективно. И уверяю вас: никто не уйдет от ответственности…

— В каком ведомстве изволите служить?

— Эээ…

— Да наш он, наш! Он у Владимира Аркадьевича…

— А ты помолчи, пигалица: пусть кавалер сам за себя ответит. Итак, голубчик, где мы служим?

— Федеральная Служба по надзору за ВГОиК. В смысле, за важными государственными объектами и коммуникациями.

— Это что за служба такая? Я все ваши конторы наизусть знаю, по людям и номерам допусков — нет такой службы.

— Понимаете… Она создана совсем недавно, так что…

— Настолько недавно, что ее еще в реестре нету?

— Алла Викторовна, он правду говорит: Владимир Аркадьевич как раз-таки эту службу и возглавляет.

— Да иди ты?! Его что, поперли из Администрации?

— При чем здесь «поперли»? Служба в стадии формирования, так что он пока что совмещает две должности…

— В общем, одной задницей на двух стульях, да? Опять вы там что-то выдумываете. Помяни мое слово, добром это не кончится.

— Алла Викторовна, так вы пускаете или нет?

— Не спеши, сейчас разберемся… А раньше где служил, до того, как к Домовитому перевели?

— Полк связи, лейтенант, помощник начальника штаба по боевой.

— Понятно. И давно у Домовитого?

— Эмм… Сегодня — пятый день.

— Пфф… Значит, случайный человек, да?

— О, Господи… Алла Викторовна, опять вы начинаете! Не хотите пускать — так и скажите, я передам.

— Да погоди ты, пигалица, не мельтеши. Дай подумать…

Алла Викторовна — номенклатурная матрона за шестьдесят, со следами былой красоты на лице, исковерканном не столько возрастом, сколько постоянным гнетом ответственности — смотрела сквозь меня, размеренно катала по стеклу на столе допотопный химический карандаш и хмуро размышляла.

Термостат. Или нет, лучше будет так: консерватория.

Господин, который в свое время придумал назвать высшее музыкальное учебное заведение консерваторией, был либо мертвецки пьян, либо окончательно невменяем. Музыка — это живая бессмертная сущность, гибкая, многогранная и непредсказуемая, как сама Природа, так что с консервацией она не сочетаема в принципе.

Консерватория — это здесь, в старых системных учреждениях (хотел по привычке аббревиатурой дать, но не стал — неприлично получается). Вот тут это понятие как нельзя более уместно.

Химический карандаш я в последний раз видел в глубоком детстве. При каких обстоятельствах была мною заполучена сия раритетная вещица, даже и не спрашивайте, все напрочь вылетело из головы, но точно помню, что язык после такого карандаша становится синим, штрихи импрессионистского эскиза котенка на новых обоях в гостиной получаются на диво сочными и жирными и потом очень плохо выводятся, а в лексиконе в общем-то культурной и воспитанной бабушки неожиданно появляется вульгарно-визгливое выражение «Ах ты Пикассо хренов!».

Стекло на столе я вообще никогда и ни у кого не видел. А о том, что в советских учреждениях в свое время было принято держать на столе стекло, под которым хранились инструкции, графики и прочие важные бумаги, знал только из книг. Так вот, стекло на столе Аллы Викторовны отнюдь не бутафория, под его гнетом томятся десятка полтора различных документов и целый ряд рукописных пометок. Сам стол тоже очень органично вписывается в общий план, так же как и огромные шкафы, монументальный сейф в шаровой краске, тяжелые портьеры…

Нет, так не годится: если детально описывать все местные «старости», у нас на это уйдет пара глав. Так что давайте по-быстрому втиснем весь антураж в два абзаца и побежим дальше.

Итак: старинное здание, высоченные потолки, арочные окна в два человеческих роста, полутораметровые стены, старый дубовый паркет, запах мастики, тяжелая мебель сталинской эпохи, того же периода многопудовые двери, и вообще, буквально все в этом учреждении красноречиво свидетельствует: ребята, вот эти ваши инновации и бодрые доклады о модернизации — не более чем декларации. А собственно Система как была, так и осталась: старая, отлаженная, надежная и насквозь консервативная, не приемлющая никаких ненужных новшеств. И совсем не факт, что вот так дела обстоят только лишь в данном учреждении: был я давеча у моего нового шефа в гостях, так вот, там точно такая же картина. Новые руководители — старая Система.

А здесь, кстати, и руководительша (если будет позволительно так выразиться) вполне под стать Системе. Не удивлюсь, если как-нибудь позже выяснится, что на самом деле Алле Викторовне вовсе не шестьдесят, а как раз таки все девяносто, и в бытность свою аппаратным работником она между делом расстреливала этажом ниже из служебного нагана несчастных жертв репрессий, заглушая их вопли патефонной пластинкой «В парке Чаир…» и при этом непрерывно курила папиросы «Герцеговина Флор». Да, и красивые фигурные колечки пускала. В потолок. Думаете, зря вон там на тумбе с телефонами пылится серебряный портсигар с выгравированным на крышке орденом Боевого Красного Знамени?! Не зря, ой не зря!!!

Впрочем, это всего лишь домыслы, игра воображения, навеянная стальным взглядом раритетной матроны, впечатляющим антуражем и незыблемым, не выветриваемым никакими новыми веяниями духом Системы, что прочно обосновался в каждой детали заведения, в котором мы с Маней сейчас находимся. А вот стальной взгляд — это вовсе не метафора. Мне, насквозь пронзаемому этим особым, «аппаратным» взглядом, было крайне тревожно и неуютно, и в какой-то момент я даже вообразил себе, что сейчас решается вовсе не тривиальная дилемма «…пустить замарашку в хранилище, или ну его в гузку?», а что-то страшно архаичное, из времен тревожной молодости Аллы Викторовны… Ну, например, такое: «Сослать на рудники или все же расстрелять в подвале? Первое полезнее, поработает немного во благо Родины, но второе намного проще — никакой волокиты…»

— Как звать? — Алла Викторовна закончила думать и, как я понял, определилась с решением.

— Александр Иванович Дорохов.

— Стало быть, Саша. Вот что, Саша… Допуска у тебя нет. Так что пускать тебя в хранилище я не имею права. Дело это не просто дисциплинарное, а в прямом смысле слова подсудное.

— То есть…

— Помолчи. Пускать тебя нельзя, но не хочется обижать Володю: человек он добрый и очень полезный…

Какая трогательная искренность. По сценарию я в этом месте должен подобострастно кивнуть или искательно улыбнуться? А я не буду. Лично мне этот архив без надобности: я бы сейчас с гораздо большим удовольствием повел свою спутницу в кино, или еще в какое-нибудь не менее темное местечко.

— Саша, не надо так ехидно лыбиться.

— Почему сразу — «ехидно»?

— Ехидно, ехидно… Я прекрасно понимаю, что для тебя сейчас важнее всех гостайн — пощупать Маньку…

— Алла Викторовна!!!

— Мань, но у него же это на лице написано, неужели не видно?

— Гхм-кхм… Я бы попросил…

— Нет, даже и не проси, тебе это не поможет. Видишь ли, когда я сказала «подсудное дело», то имела в виду в первую очередь тебя. Я-то как-нибудь выкручусь, не впервой. А вот ты получишь на полную катушку.

— Ну почему сразу «получишь»! Почему вы…

— В общем, прекрати глупо ухмыляться, соберись и слушай внимательно. Видишь ли, голубчик, начальник твой — человек простой и непосредственный — попросил дать тебе возможность ознакомиться с некоторыми материалами… эмм… имеющими особую специфику и стоящими несколько наособицу даже в своем разряде. Так что ты сейчас будешь работать с документом из первой категории.

— Это…

— Это стратегические государственные секреты. Ты какие степени знаешь?

— «ДСП», «секретно», «сов. секретно», «особой важности». Ну и все, пожалуй.

— Ясно. Далее список продолжают еще семнадцать степеней, как общепринятых, так и специфических, для особых случаев.

— Ничего себе…

— Угу, ничего себе. Так вот, документ, который ты сейчас будешь смотреть — он без степени. Вернее так: он вне степеней. Понимаешь, о чем я?

— Ну… В общем…

— Собственно, весь документ тебе смотреть не дадут, а только семь его страниц со схемами, которые, честно говоря, особой секретности не представляют. Но! Документ неразъемный. И ты будешь работать с этим документом. В течение получаса. БЕЗ ДОПУСКА. Понимаешь?

— Понимаю.

— А мне кажется, не совсем. Тон у тебя какой-то… легкомысленный.

— Ой, ну при чем здесь мой тон? И вообще, вы напрасно тратите время. Вы хотите, чтобы я проникся важностью текущего момента? Считайте, что проникся. Секретный документ, очень важный, вы рискуете, так что…

— Нет, ни хрена ты не проникся, голубчик, — грубо оборвала меня Алла Викторовна. — Наверное, вот так надо: я тебе сразу расскажу о последствиях.

Итак.

Если в течение ближайших десяти лет.

На этом объекте.

Что-то произойдет.

Независимо от того, будешь ты к этому причастен или нет.

В ходе расследования ты будешь мгновенно включен в список подозреваемых.

— Но…

— Я об этом позабочусь — хотя бы уже для того, чтобы застраховать себя от возможных неприятностей.

— А что там может произойти?

— Ну, например — теракт. В этом случае тебя схватят за задницу, посадят в тюрьму и пустят по полной программе как основного подозреваемого. И будут мурыжить до тех пор, пока не найдут реальных террористов.

— Ничего себе заявочки…

— А поскольку в последнее время наша следственная машина работает со скрипом и перебоями, не факт, что реальных террористов вообще найдут. И очень может быть, ты пойдешь по делу как Преступник Номер Один.

— Гхм… Вы что… Вы меня запугиваете?

— Нет, всего лишь предупреждаю. Дело очень серьезное. Я ничего не приукрашиваю. По опыту знаю, в таких случаях все происходит именно так, как и было сказано. На тебя сейчас ложится огромная ответственность. На меня тоже. «Нечаянно» выдать для просмотра не тот документ — это одно дело. А пустить в хранилище человека без допуска — совершенно другое. Так что, пока не поздно: подумай как следует.

— В каком смысле «подумай»?

— Сашенька, голубчик, ну что ж ты такой тупой? «В смысле» — ты с легким сердцем можешь отказаться. Это не приказ. Это всего лишь личная просьба твоего начальника. Так что, Саша, — подумай…

Да уж, вот это сюрприз.

И в самом деле, прямой приказ никто не отдавал. Задача была поставлена вполне обтекаемо: надо попробовать… если получится… А что, может не получиться? Ну мало ли… В общем, поезжай в архив, там тебя будет ждать Маня, она все доведет.

Заметили: о возможной ответственности и последствиях — ни слова. Очевидно, именно это и имел в виду наш особист, когда предупреждал: будь готов к тому, что ТАМ тебе все будут врать.

Нет, они не врут в привычном понятии этого слова, а просто очень умело недоговаривают. И очень ловко отъезжают в сторону на чужих санях. Хитрющая аппаратная акула — Алла Викторовна — с легким сердцем признается, что не хочет отказывать моему шефу, ввиду его крайней полезности, и с удовольствием делегирует это право мне. Если разобраться, то тут и придраться-то не к чему: меня предупредили, что в случае чего я буду отвечать по всей строгости Закона, так что теперь имею глубинно обоснованное моральное право принять решение: выполнить просьбу шефа или отказаться.

Интересно у них тут все устроено, очень интересно…

— Послушайте…

— Слушаю.

— А сколько времени уйдет на то, чтобы выписать мне допуск?

— Ровно столько, сколько уйдет на формирование вашего нового ведомства и внесение его в реестр пользователей. Видишь ли, не все ведомства допускаются к пользованию нашими архивами, так что еще неизвестно, будет ли вообще допуск, или нет…

Так, ну и что теперь делать? Шеф попросил… Нет, не приказал, и я вовсе не обязан брать на себя такую ответственность, но… А вот еще один аспект: тут, рядышком, сидит Маня — девушка, которая мне очень нравится. На которую у меня с недавних пор вполне определенные виды. Маня молчит, но взгляд ее красноречивее самых сильных слов: я хочу, чтобы ты выполнил эту просьбу. Потому что это задание поручили мне и я за него отвечаю. Понятно, что в случае чего — тебе не поздоровится, но… В конце концов, ты гусар или тварь дрожащая с офицерским удостоверением личности?

Ну что ж… Да, ответственность и последствия — это, конечно, очень нехорошо, но… Это ведь когда еще будет, верно? А может, и вообще не будет ничего такого, там так все здорово охраняется, что вряд ли стоит ожидать каких-то пакостей…

— Гхм-кхм…

— Что, Саша, определился?

— Да, Алла Викторовна. Я все понял, проникся, осознал — и обещаю, что буду молчать как рыба об лед и никогда ничего никому не скажу.

— Ну что ж… Идите, там вас Андрюша ждет, — Алла Викторовна с каким-то неопределенным видом пожала плечами — не понял, то ли одобрила мою решимость, то ли, напротив, осудила — потянулась за портсигаром и раскрыла его.

Очень хотелось посмотреть, что же там внутри (неужто, в самом деле, «Герцеговина Флор»?!), я даже остановился, развернулся к столу и вытянул шею, как тот любопытный гусак.

Увы, ничего не получилось: Маня схватила меня под руку и буквально волоком выдворила из кабинета. Очевидно, она превратно истолковала эту неожиданную заминку: решила, что во мне сейчас происходят некие борения и сэр Здравый Смысл в любой момент может победить душку Гусара — и тогда я передумаю и откажусь идти в хранилище…

«Андрюше» изрядно за пятьдесят, и это меня нисколечко не удивляет. Я уже привык к мысли, что здесь все старое: дом, обстановка, форматы, сама Система, а также местные руководители подразделений. Несмотря на возраст, «Андрюша» крепок, подтянут и не по-вечернему бодр: в нем за версту можно узнать отставного офицера Службы — и я даже могу поспорить на связку московских баранок, что с первого раза угадаю — какой именно. В комплекте к «Андрюше» прилагаются двое мужчин среднего возраста, не особо гренадеров, но вполне крепких и бдительных, и с разнообразными зачехленными штуковинами на форменных поясах. Мужчины пронзают меня недоверчивыми взглядами, при этом умудряясь ловить каждое слово своего начальника и следить за его жестикуляцией. То есть, если вдруг ненароком оплошаю, — тотчас же достанут из чехлов нехорошие штуки и начнут ими меня шпынять.

Не тратя времени на преамбулы, «Андрюша» с ходу приступает к инструктажу, адресуясь при этом исключительно ко мне. Очевидно, Маня здесь бывала неоднократно, успела заработать высокое доверие и ей инструктаж не требуется.

— Хранилище защищено от любого вида излучения. Даже если вам удастся после досмотра пронести на себе портативное передающее устройство, воспользоваться им будет невозможно, так что не стоит тратить на это время. Это понятно?

— Понятно.

— Внутри хранилища установлены камеры с высоким разрешением и безразмерным «зумом». То есть на мониторе можно будет рассмотреть каждую пору у вас на коже. Все время, что вы будете находиться в хранилище, каждое ваше движение будет контролироваться. Это понятно?

— Понятно.

— Вы здоровы?

— Да, слава богу, жаловаться пока не на что.

— Ну, это в самом деле — пока… Насморка нет?

— Никак нет.

— Хорошо. Перед входом надо будет тщательно высморкаться, при необходимости прополоскать нос или прочистить ватными палочками и попить воды. Затем вам выдадут спецодежду, перчатки, медицинские маски и специальные салфетки. Открытыми останутся только глаза. Если будут слезиться глаза, потеть кожа лица или свербить в носу, можно будет воспользоваться салфеткой. Любая попытка снять перчатки или спецодежду, расстегнуть, проникнуть под нее руками — будет расцениваться как нарушение, и это будет немедленно пресекаться. Это понятно?

— Эмм…

— Что непонятно?

— А что, обязательно будут слезиться глаза?

— Не обязательно. Но у большинства людей слезятся. Еще вопросы?

— Да нет, все понятно.

— В течение получаса, что вы будете находиться в хранилище, нельзя сморкаться и сплевывать. Если будет затрудненное дыхание, позволяется ненадолго приспустить маску, но при этом категорически запрещается подносить лицо близко к документу, намеренно дышать на документ, запотевая его, громко разговаривать во избежание брызг слюны на документ, а также капать потом лица на документ. Это понятно?

— Потом лица?!

— Так написано в инструкции. Что непонятно?

— Все понятно.

— Для просмотра будут доступны семь листов документа. На одной стороне листа — схема, вторая — чистая. Остальная часть документа будет зафиксирована двумя специальными зажимами. Попытка открыть зажим либо отогнуть листы за пределами зажима будет расцениваться как нарушение и немедленно пресекаться. Это понятно?

— Понятно.

— Документ не передвигать и не поднимать. В пределах диапазона, установленного зажимами, можно переворачивать листы Документа, держа строго посредине, вот в этом месте (тут же на схеме указано, в каком именно месте) без рывков, плавно и не торопясь.

— Любая попытка дергать и рвать будет расцениваться как нарушение и будет немедленно пресекаться, — умно вставил я. — Это понятно.

— Хорошо, — одобрительно кивнул «Андрюша». — Все, инструктаж окончен. Перед тем как войти в хранилище, придется пройти досмотр и сканирование, сдать всю аппаратуру, телефоны выключить и тоже сдать. Если вопросов и возражений нет — прошу следовать за мной…

Я так понял, что небольшое помещение, куда нас впустили после досмотра, сканирования и сдачи всего подряд, что не имело отношения к предмету посещения, — это вовсе не хранилище, а что-то вроде комнаты для ознакомления с документами. Хранилище — это то место, где что-то хранится, верно? А здесь был массивный стол, два стула, четыре камеры по углам под потолком и собственно документ: здоровенный альбом в коричневой дерматиновой обложке.

Когда «Андрюша» на инструктаже сказал про зажимы, я подумал, что это будут какие-нибудь латунные зажимы наподобие галстучных, только на порядок больше. В действительности вышло несколько иначе. Документ был намертво пришпилен к столу широкими кожаными ремнями с деревянными валиками, обернутыми шинельным сукном. В этой связи требование «не передвигать и не поднимать» показалось мне излишним: переместить альбом можно было только вместе со столом. А поскольку стол был монументально-неподъемным, переместить документ и вовсе не представлялось возможным. В массивной столешнице был вмонтирован неглубокий латунный желоб, в котором свободно «гулял» корешок переплета документа при переворачивании страниц: сам же альбом сидел как влитой, не сдвигался ни на миллиметр, и вообще, создавалось впечатление, что он прибит гвоздями. Как видите, тут все было продумано и сделано с умом.

Балахоны, в которые нас обрядили, были похожи на Л-1,[1] только неразъемный и тряпичный. Грубая бесцветная ткань пахла каким-то неприятным дезинфектом, резинка на островерхом капюшоне была тугая, будучи заправлена под подбородок, неприятно давила на челюсти, а лямки с пряжками, которыми регулировался весь этот куклусклановский комплект, нарочно затягиваются сзади, так что насчет «проникнуть под спецодежду руками» не стоило даже и помышлять, ибо без посторонней помощи снять «спецодежду» нереально. То есть этот пункт в инструкции тоже можно было бы опустить.

Вступительный тест, пройденный мною при приеме в Службу, был детской забавой по сравнению с работой, ожидавшей меня в течение ближайшего получаса. В кабинете шефа было просто прекрасно: нормальная одежда, одиночество, мягкий дневной свет, отсутствие отвлекающих факторов — и вообще, полная свобода действий.

А здесь все получилось наоборот и с непременной добавкой «очень».

Очень мешали балахон и маска. Никогда не думал, что одежду можно ненавидеть: оказывается — да, можно, причем всеми фибрами души. В помещении было прохладно, но под балахоном я упрел буквально в течение первых трех минут и все то время, что мы там находились, потел, как в бане. Про тугую резинку капюшона уже говорил, так вот, резинки на маске были, по-моему, еще туже. При попытке «приспустить» маску (разрешили же ведь, вот и…) я едва не поранил нос, оказавшись при этом в роли жеребца, взнузданного неловким конюхом: вернуть все в первичное положение, будучи в перчатках из той же плотной грубой ткани, оказалось очень непросто, так что в дальнейшем я отказался от попыток бороться за право дышать так, как мне заблагорассудится.

Очень мешал свет. Как-то я смотрел передачу про библиотеку в одном знаменитом монастыре, обустроенную в строгом соответствии с древними канонами хранения рукописей, и хорошо запомнил, что для манускриптов наилучшим условием является кромешная тьма, а яркий свет является мощным разрушающим фактором. Недаром ведь монахи работали с рукописями в темных кельях при слабеньком огоньке свечи.

В помещении, где мы находились, освещение было явно избыточным и, на мой взгляд, совершенно нерациональным. Светло здесь было, как в солнечной пустыне, ближе к полудню, так что через несколько минут сидения за документом у меня начали слезиться глаза и возникло острое желание натянуть светозащитные очки (которые, как я подозреваю, сюда вряд ли разрешили бы пронести) или хотя бы залезть под стол — какая-никакая, а тень.

— Надо почаще моргать, — посоветовала архивно подкованная Маня, заметив мои мучения. — Так будет полегче…

Кстати, про Маню. Она тоже очень мешала. Вернее будет сказать так: она была самым мощным отвлекающим фактором. Мы сидели рядом, плечом к плечу, и сосредоточенно изучали одну страницу (вторая пустая). А Маня — не робот, она все время шевелилась, шумно дышала через маску, недовольно шикала на меня, когда я вроде бы без повода «гулял» по страницам, и… регулярно касалась меня бедром. И вот это волшебное прикосновение — даже через штанину и грубую ткань балахона — оно обжигало меня, ошпаривало мою неустойчивую душонку кипящим молоком всепобеждающего желания и походя уничтожало любые попытки сосредоточиться.

Помнится, наш полковой врач, привозя в очередной раз солдат-залетчиков из близлежащего КВД (не пугать с КВЖД — это совсем другое заведение, без рельсов и шпал), в сердцах приговаривал: если Янь в голове, медицина бессильна. Я всегда полагал, что это такая тупая солдафонская шутка, а теперь понял: ребята, это правда! Кроме того, как очевидец, соучастник и одновременно пострадавший могу добавить штрих к клинической картине: «Если он таки там (Янь) — логика и здравый смысл в панике отступают».

В общем, это была не работа, а сплошное мучение.

Кстати, да: надо бы сказать пару слов, зачем, вообще, я здесь сейчас сижу и страдаю на ровном месте в не совсем типичном для меня историко-архивном аспекте.

Не буду терзать вас намеками и загадочными отсылками, скажу все как есть: мы с Маней смотрим альбом схем одного из самых важных государственных учреждений страны. Шеф хочет составить детальную карту-схему подземных коммуникаций этого учреждения, а также схемы некоторых учреждений схожего профиля. Причем интересуют его не современные коммуникации, а в первую очередь те, что относятся к разряду «исторички», в настоящий момент не используются, и большинство которых по ряду причин не нанесены на планы и схемы разных эпох. Задача такая: собрать по максимуму весь массив данных по этой теме, зарисовать все, что есть, и методом логического анализа выявить недостающие фрагменты схем. Звучит просто, а вот как это будет на практике, не знаю, я тут недавно, и вообще, вот это вечернее посещение архива — первый шаг в данном направлении.

Учитывая, чья именно инициатива — создание нашей Службы, нетрудно догадаться, кому, собственно, нужны эти схемы. А вот уже для чего они нужны, я вам не скажу, но не потому, что вредный, а просто пока что сам понятия не имею. Знаете, наши небожители — они как-то не спешат делиться сокровенным с рядовыми исполнителями своих прихотей и капризов, так что пока порадовать нечем. Но вы не волнуйтесь, я держу руку на пульсе, и если что-то прояснится, немедля вам доложу.

Так вот, кто-то из Верхних хочет собрать воедино отдельные части мозаики, а кто-то, напротив, не желает, чтобы они собирались. Поэтому нам и приходится идти на такого рода ухищрения. Я ведь не просто так тут сижу, альбомчик листаю, походя млея от Маниного присутствия. Мне нужно постараться запомнить все, что я вижу в документе, а затем по памяти зарисовать схемы. Можете себе представить, насколько все было бы проще при наличии прямого распоряжения с самого верха: семь снимков — и никаких проблем…

Итак, схемы были весьма насыщенными, в голове бесчинствовал буйный антипод Инь, и единственное, до чего я сумел додуматься в первую треть отпущенного нам времени: все семь страниц за один присест мне не потянуть. С такой задачей я не справился бы и в идеальной обстановке: без Мани, в привычной одежде, при нормальном освещении и даже впятеро большем временном запасе. Подозреваю, что таскаться сюда нам придется не один раз, и самое полезное, что я могу сделать в рамках этого сеанса: сосредоточиться на первой странице.

Осененный столь важным умозаключением, я прекратил бестолково гонять страницы туда-обратно, вернулся к первой и попробовал сосредоточиться. Ну и получилось это из рук вон: если с балахоном, светом и маской можно было как-то совладать на психо-физиологическом уровне, «включив» стойкость и слабое подобие служебного долга, то с Маниным присутствием бороться было крайне сложно. Не та, знаете ли, квалификация: инстинктам — миллион лет, а системному логическому мышлению — не более десяти тысяч.

Немного поборовшись с инстинктами, я быстро понял, что противник попался весьма серьезный, и слегка запаниковал: у меня даже возникло желание попросить Маню уйти. Однако я вовремя одумался и не стал этого делать. Маня здесь отнюдь не для вечернего променаду, она работает дублером: рисовать не умеет, но с памятью у нее полный порядок, так что если я где-то что-то упущу, можно потом надеяться на ее подсказку. Кроме того, это ведь очень непрофессионально: как-то совсем не хочется с ходу получить репутацию озабоченного маньяка, не способного обуздать свою похотливую сущность в такой тяжелый и ответственный момент.

Погодите… А вы что, тоже так подумали? Нет-нет, я не такой! Вообще, для меня это редкость: в норме я вожделею с художественной ленцой и даже некоторой снисходительностью, ибо в круге моего общения немало весьма привлекательных особей противоположного пола: смерть от одиночества мне явно не грозит.

Просто с Маней получилось какое-то КЗ (короткое замыкание — я на новом месте службы уже привык ко всем явлениям подбирать аббревиатуру): раз! Проскочила незримая искорка, и все воспламенилось — и даже без какого-либо катализатора…

Пытаясь взять себя в руки, я вскоре отказался от стандартной методики прямолинейного отрицания (увы, у меня она сейчас работала с точностью до наоборот, примерно в таком вот аспекте: «если Маня работе мешает — ну ее в дуппэ… такую работу!» и попробовал предметное абстрагирование.

Так… Вот у нас камеры по углам. А сказано было, что здесь не будет функционировать никакая аппаратура, даже если и удастся протащить. Но если камеры работают, значит и иная аппаратура тоже может, верно? А если, допустим, в контактную линзу вмонтировать суперсовременную камеру… И, допустим, Мане вставить… Эмм… Вставить — это прекрасно, но… Гхм-кхм… Нет-нет, я имею в виду — линзы вставить и ничего более… Угу… Угу… Хотя у нее и без линз глазищи — бездонно-голубые, как майское небо над Родиной. И ресницы такие пушистые, как взмахнет — под ложечкой так сладко замирает…

Тпррр!!! Стоять, мистер Янь, нам не туда, надо думать в другую сторону.

Эмм… А! Стулья здесь просто ужасные. Вот это факт. Тяжелые, старые, лишенные современной офисной округлости, и вообще, крайне неудобные во всех смыслах: одним словом — казенные. Сидючи на таком стуле не удается ни на секунду забыть, что ты в Учреждении. Угу… Должно быть, лобзаться на таком стуле очень неудобно… И все, что следует после «лобзаться», — тоже, это тебе не мягкие сиденья кинотеатра…

О боже, опять не в ту сторону!

Нет, тут нужно что-то радикальное. Например… Например, думать о Мане что-то очень плохое. Чтобы отвращало и отталкивало. Что там у нас отвращает творческую личность с крайне сложным и многогранным внутренним устройством (это я себя таким вижу) и некоторой склонностью к эстетствующему эгоизму?

Большая неблагополучная семья. Вот это мне бы точно не понравилось. Допустим, мы с Маней поженились… Да-да, не надо делать круглые глаза: это ерунда, что мы знакомы всего лишь пять дней, видимся сегодня второй раз и до сих пор на «Вы» — вот именно сейчас, сию минуту, я готов немедля жениться… Мрр… Со всеми вытекающими… Причем на соблюдении хронологии настаивать не буду: вольготная перестановка сценарных элементов вполне приветствуется. Сначала, допустим — таинство, три раза подряд, а фата-цветы-кольца и стол на триста персон — позже… а может — значительно позже, и уже не на триста, а на сто… или даже на пятьдесят… И вообще, что за пережитки: достаточно просто регистрации…

Однако не в этом дело. Вот мы поженились, вожделенная богиня-Маня благосклонно подарила мне пятерых детей-погодков, помогать нам некому, на лейтенантскую зарплату и одному-то не прожить — а удастся ли удержаться здесь, на новом месте службы, это еще бабушка надвое сказала. Памперсы, сопливчики, пеленки, отрыжки-ховеняшки, сопутствующее амбре, хоровые вопли голодных чад, визгливое Манино соло «добывай деньги, проклятый лузер, мне детей кормить нечем!!!», мы продаем Манину квартиру (мою нельзя, хозяин — дядя, и это очень кстати), вся толпа переезжает ко мне: и Манин папашка — сумасшедший буйный алкаш, и мамашка — старая чесоточная стерва, и припадошный братец-мастурбатец с врожденным косоглазием и хроническим псориазом, и их старая линяющая собачатина с гигантским солитером и мокнущим лишаем…. Так, стоп: почему сумасшедший, чесоточная, припадошный и так далее по списку — я ведь совершенно ничего не знаю про Манину семью?! Ну да ничего, пусть будут такие: этак гораздо нагляднее.

Да, вот это уже лучше. Уже чувствую конструктив. Обжигающее прикосновение Маниного бедра уже не воспринимается сугубо на уровне инстинкта, а где-то даже анализируется… Бедро… Бедрышко… Это ведь уже как бы курятина… Синюшная такая, бройлерная, с мутогенами, в подсобке злые проходимцы в нее солеными шприцами тыкают, а мы потом жрем отраву… Да, это неплохо… Бедро… Бедросович… А это вообще — такой большущий волосатый мужлан, специализирующийся на избиении неугодных дам и на досуге поющий преимущественно под фонограмму! Ну что, разве это уже не «Брр!!! и «Бози-мой!!!»? И тут же закономерно, сам собой возникает вопрос: послушайте, богиня… А с какой целью, вообще, осуществляете вот эти воспламеняющие касания? Вы во что пытаетесь вовлечь бедного лейтенанта?! Вы что же это, гадина такая, делаете?!!

Вот на этой конструктивной ноте я практически овладел своими чувствами и наконец-то сконцентрировался на схеме. Слава богу — получилось, а то ведь чуть было не провалил задание.

Увы, увы, овладение чувствами случилось слишком поздно: я с грехом пополам успел впитать общие контуры схемы и только начал углубляться в детали — и тут наше время истекло.

— Время, — скомандовал «Андрюша», возникая в дверном проеме. — Попрошу на выход…

Да уж, нехорошо получилось. Непрофессионально.

Маня пошла в «дамскую» приводить себя в порядок, а я присел на скамейку в вестибюле и стал ждать. Несмотря на явно неудачный рабочий сеанс, настроение было великолепное: избавившись от уродского балахона с маской и получив назад свои вещи, а также возможность нормально двигаться и дышать, я тотчас же обрел прекрасное расположение духа и немедля забыл о недавнем конфликте с беспардонным Янем.

Каюсь, повод для розового настроения был непристойный, но вполне понятный любому мужчине. Дело в том, что сейчас нам с Маней нужно как можно быстрее нарисовать схему: пока свежи впечатления и детали не стерлись из памяти. Накануне мы не определились, где именно будем этим заниматься, но выбор здесь весьма невелик: либо у нее, либо у меня. Причем у меня во всех отношениях удобнее: я некоторым образом одинокий художник и в моей берлоге для этого дела все оборудовано. В смысле, для художеств. Ну а там, в процессе… Гхм-кхм…

Размышляя таким образом в унисон с одобрительным Яньским замиранием под ложечкой, я включил свой телефон и машинально проверил список последних звонков. За то время, что я был в «отключке», меня пятикратно домогался какой-то неведомый мне Redneck: от него поступило четыре звонка и одно SMS.

«Включи трубу, идиот!!!!!!!!!!!!!» — вот таков был текст. Количество восклицательных знаков привожу в подлиннике.

Я философски хмыкнул: у абонента проблемы с логикой (этот страстный призыв я могу прочесть лишь после включения «трубы»), он невменяем от бурления эмоций либо уже крепко пьян — и что характерно, примерно половина моих знакомых вполне способна на такого рода эксцессы. Я знаком со многими творческими личностями, а эти самые творческие — они по большей части существа взбалмошные, капризные и непредсказуемые.

Пока я лениво раздумывал, кто бы это мог быть, Redneck позвонил еще разок. Обычно я не поощряю внезапные вечерние истерики, но сейчас у меня было прекрасное настроение, так что нетерпеливый абонент наконец-то получил возможность высказаться.

— Где тебя черти носят? — пролаял телефон раскатистым ржавым басом, пропущенным через какой-то нехитрый преобразователь речи. — Почему трубу не берешь?

— Да я тут заходил кое-куда… Пришлось выключить…

— А, так вы еще там? Это уже лучше! Ты меня узнал?

— Эмм… Ну, в общем…

Узнать в таком виде голос было невозможно, но, судя по стилю, это был Юра Бойко. Единственно, что смущало: позывной Redneck. Для Юры, скажу я вам, это было несколько замысловато. Впрочем, если предположить, что мои коллеги сейчас торчат в фетиш-баре «Урбан-трава», а у пулеметчика Ганса внезапно появился трофейный аппарат для искажения голоса — тогда запросто. В этом случае возможно все, от Сиддхартхи до семьдесят четвертой реинкарнации Ебедень-Мумбая, поскольку завсегдатаи этого славного заведения в основной массе люди вычурные и вполне себе замысловатые.

— Ладно, некогда! — не дождавшись ответа, пророкотал Железный Дровосек в моей «трубе». — Узнал — молчи, нас могут слушать! Не узнал — так слушай. Внимательно слушай, понял? Ты слушаешь?

— Да-да, я слушаю.

— Есть вариант, что тебя в любой момент могут «принять». Понял, об чем я, да?

— «Принять»?

— В смысле — забрать, задержать, арестовать!

— Не понял… — опешил я. — За что?!

— За все хорошее!

— Ничего не понял… Откуда информация?

— Ниоткуда. Это пока всего лишь гипотеза. Но! Гипотеза вполне выверенная, логически едва ли ни безупречная и опирающаяся на весьма веские основания. Тебе все понятно?

Нет, это явно не Юрин стиль. Разве что он читает по бумажке или за кем-то повторяет.

— Алекс — Юстасу! Ты меня слушаешь?

— Да-да, я слушаю.

— Ты с дамой?

— Да, она сейчас выйдет…

— Машина есть?

— Нет.

— А у дамы?

— Тоже нет. Мы на такси приехали.

— Понял. Прямо щас вызывай такси. Пока не приедет — не выходите. Как приедет, быстро выскочили, посадил даму, сел сам, и как поедет, сразу выскочил, на ходу — и через улицу, в ближайший двор, ноги в руки и бегом! Ты понял? Бегом! Если нет никого — хорошо, просто пробежишься. Если есть — сам увидишь. Когда оторвешься, убедишься, что сбросил «хвост», перезвонишь мне. Ты понял?

— Эмм…

— Молодец! Еще раз: если никаких признаков — отправляй даму, уходи дворами, проверяйся. Если засек «хвост» — бросай даму, ноги в руки и — во все лопатки. Когда оторвешься, перезвони мне. Все, давай. Удачи.

Черт-те что. Ничего не понял… Решительно ничего! Если это за недавние «художества» в составе команды, то я там был везде под номером «шесть» и сугубо на подхвате. Так что, по логике, в списке кандидатов на арест я на самом последнем месте. Если за незаконный допуск к документу — так это ведь только что было, согласитесь, трудно поверить, что в Системе, где я с недавних пор работаю, с такой скоростью делаются оргвыводы.

Накоротке посомневавшись и не найдя достаточных оснований для реального беспокойства, я пришел к выводу, что это очередной розыгрыш моих подгулявших коллег, беззлобно чертыхнулся и набрал номер такси. Если это и розыгрыш, то совет насчет такси вполне дельный: дама моя появится с минуты на минуту, так что можно вызывать.

Вскоре вышла Маня, и мы направились к выходу. Пока шли через вестибюль, я лихорадочно обдумывал, как преподнести свежую информацию от Железного Дровосека, и вообще, стоит ли об этом говорить. Если это розыгрыш, я буду выглядеть полным идиотом.

Уже у самого выхода, возле стойки секьюрити я наконец-то принял решение и мужественно открыл рот: но тут Маня неожиданно взяла инициативу в свои руки:

— Возьмем такси или прогуляемся?

— Прогуляемся куда?

— Ко мне. Это в трех кварталах отсюда.

— Эмм… Даже и не знаю, удобно ли…

— Удобно, удобно! Родители привыкли: я частенько беру работу на дом.

— У нас тут намечается небольшая проблема, — в этот момент мы дошли до дверей, Маня потянулась к ручке, и я мягко, но решительно остановил ее. — Надо немного подождать.

— Что за проблема? — удивилась Маня. — Чего ждать?

— Понимаешь…

— «Те», — строго поправила меня Маня.

— «Те»? Какие — «те»?

— «Понимае-те». Мы на «вы».

— Ой, да — забыл, простите ради бога. Понимаете… Эмм… даже и не знаю, как вам это сказать…

— Говорите как есть, только побыстрее. Я не намерена торчать тут весь вечер: у нас работы невпроворот.

Прыгая с пятого на десятое, я быстро посвятил Маню в курс дела. Поначалу была мысль изобразить какой-нибудь замысловатый финт, но подавляемый взыскательным взором своей напарницы я не стал ничего ретушировать и выдал обе версии.

— То есть это может быть и розыгрыш?

— Ну, в общем…

— То есть ваши друзья — алкоголики? — произнося это, Маня так презрительно скривилась, что мне невольно стало не по себе. — И они, ко всему прочему, постоянно ошиваются в барах с извращенцами?!

— Нет-нет, вы неправильно поняли! В данном случае «фетиш-бар» — это своего рода костюмированный клуб, туда приходят люди в разнообразных приключенческих одеяниях: пыльниках, комбинезонах, фаллаутских косухах и кожаных доспехах, во множестве разновидностей «химзы» и противогазах…

— В противогазах? То есть там еще и сумасшедшие бывают?!

— О, боже… Маня, вы что, никогда не…

— Марья Ивановна, — непримиримо отрезала Маня. — И — да, я никогда по таким извращенским местам не хожу. Не так воспитана, знаете ли.

В этот момент мне позвонила диспетчерша такси: машина на месте, почему не выходите?

— Да-да, уже выходим! Уже… Итак, Марья Ивановна: мы не знаем, розыгрыш это или нет. Мы не знаем, кто это звонил: тут возможны любые варианты, от последнего арбатского портретиста до нашего шефа…

— Нет, вот это невозможно, — решительно возразила Маня. — Владимир Аркадьевич, конечно, большой оригинал, но такими вещами он не будет заниматься никогда в жизни! Никогда, слышите?

— Хорошо, нет — так нет. Но в любом случае сейчас мы должны быть готовы ко всему. Так что не удивляйтесь ничему и внимательно слушайте мои команды…

— С чего бы это вдруг? — боевито подбоченилась Маня. — Кто вам сказал, что вы тут главный? Вас что, специальным приказом назначили?

— Никто меня не назначал, — вот тут-то вроде бы непобедимый Янь слег в стационар, а у изголовья госпитальной койки тотчас же замаячила злость на вредную упрямицу: — Но сейчас, вполне возможно, нас будут убивать или арестовывать! А поскольку я — мужчина и офицер…

— Убивать?! — Манины глаза сделались размером с блюдце. — С чего вы…

— Марья Ивановна, я сам очень надеюсь, что это всего лишь розыгрыш, — с металлом в голосе закончил я. — Но если это не так… будьте внимательны и слушайте мои команды. Все, выходим…

Покинув архив, мы тотчас же угодили в ласковые объятия последнего апрельского вечера, который вел себя по-июньски непристойно. Этот вечер-чародей лукаво подмигивал мягкими огоньками фонарей, изливался доносившейся откуда-то неподалеку лирической мелодией и бесцеремонно трогал наши разгоряченные лицам теплыми лапами влажного ветра, весьма кстати набежавшего с набережной. Этот вечер-сводник наперебой дул в оба уха: зря вы такие официальные, ребята, ну-ка, быстренько закрывайте больничный Яню, возьмите друг друга за руки, и — вперед…

Очень может быть, что вызвав такси, я совершил глупость. Очень может быть, что в предложении прогуляться крылось нечто большее, чем просто пройти пешком три квартала. По такому роскошному туманному вечеру прогулка под ручку может длиться вечность, и в итоге можно догуляться до самых непредсказуемых результатов.

Увы, увы — вон стоит такси, призывно светит оранжевыми шашечками на крыше…

А спереди по курсу, метрах в пятнадцати, мирно дремлет большой темный хищник — внедорожник с включенными габаритами. И что-то мне этот внедорожник не нравится. Даже и не знаю, в чем тут дело, но… Веет от него какой-то странной враждебностью, причем не спонтанной, а где-то даже целенаправленной, что ли…

— Надо поторопиться, — я ухватил Маню под руку и быстро повлек к такси.

— Это команда? — ехидно уточнил Маня. — Которую надо слушать внимательно?

Я стоически проигнорировал выпад. Мы приблизились к такси, водитель включил в салоне свет, открыл заднюю дверцу, и Маня уже начала садиться… В этот момент внедорожник, стоящий спереди, распахнул дверцы и выпустил на волю два темных силуэта, один из которых официальным баритоном изрек:

— Александр Иванович! Как отправите девушку, подойдите сюда, разговор есть.

— Ой… — тихо пискнула Маня. — Это..

Да, Маня, это не розыгрыш!

Несколько мгновений я боролся со столбняком, сковавшим все мои члены (для крепко продвинутых — я имею в виду руки и ноги) и пытался принять решение по ситуации.

Значит, «разговор есть»? Баритонский призыв не содержал угрозы, но в свете полученного предупреждения звучал вполне зловеще.

Нет-нет, увольте, я не собираюсь ни с кем разговаривать! Меня на это никто не уполномочивал.

Определившись таким образом, я глубоко вдохнул, бесцеремонно выдернул Маню из такси, и мы во всю прыть припустили через проезжую часть.

— Эй, вы куда? — баритон тотчас же утратил официальность. — А ну стоять!

Проспект перед архивом неширок, но движение здесь довольно интенсивное: пока мы с Маней пересекали проезжую часть, нас дважды чуть не задавили. Очевидно, любители вечерних разговоров не ожидали от нас такой прыти: силуэты нырнули обратно во внедорожник, который резво взял с места и попробовал развернуться. Однако транспортный поток не позволил нашим преследователям осуществить маневр — когда мы с Маней уже вбегали под арку первого попавшегося двора, я краем глаза отметил, что внедорожник вернулся на исходную и вновь выплюнул темные силуэты, на этот раз аж четыре штуки — которые побежали через проспект вслед за нами.

— Живее, живее!!!

— Не могу живее! — пожаловалась Маня. — Каблуки мешают…

Да, будь я в одиночестве, при наличии такой форы давно бы уже оторвался.

Двор, по счастью, оказался не тупиковым: быстро миновав его, мы выбежали на параллельную улицу.

— Нам нужно людное место, чтобы затеряться. Есть соображения?

— Да… давай… направо, — тяжело дыша, выпалила Маня. — Там… универмаг… «Дряблый Гик»… большущий…

Ну вот, уже неплохо! Уже на «ты» и совсем без официоза. Сейчас бы еще стряхнуть «хвост», и можно считать, что вечер удался.

До «Гика» мы «доцокали» за считанные секунды (здесь были какие-то хитрые плиты с резонансом, так что Манины каблучки выбивали отчетливую, звонкую мелодию, слышимую, по-моему, за три квартала), но все же не так быстро, как следовало. Вбегая в гостеприимно распахнувшиеся автоматические двери, я краем глаза заметил, что из подворотни, которая нас только что выпустила, показались бегущие силуэты. Именно бегущие: они не толпились бестолково на месте, как это случается, когда гончие теряют след, не озирались, а целенаправленно припустили за нами.

Наши загонщики видели, что мы забежали в универмаг! Мы не успевали: для того чтобы оторваться, нам не хватило буквально несколько мгновений. Эх, будь я один…

Да ладно хныкать, не по-гусарски это: вперед, вперед!

В универмаге, несмотря на вечерний час, было полно народу. Сбавив темп, мы чинно прошествовали мимо хмурого толстого охранника и, миновав турникет, тотчас же шмыгнули за стеллаж с консервами.

Едва мы успели укрыться, в универмаг вбежал квартет наших преследователей. Сейчас они повели себя как нормальные гончие, потерявшие след: встали у турникета и принялись озираться. Я тоже лихорадочно озирался, рискуя заработать косоглазие и одновременно следил за входом через проем между пирамидами банок. Прямо сейчас бежать дальше было бессмысленно и даже преступно: мы слишком близко ко входу — сразу заметят, и нам нужно хотя бы полминуты, чтобы Маня могла отдышаться.

За эти пол минуты я успел как следует рассмотреть наших преследователей, сориентироваться в обстановке и принять решение насчет дальнейших действий.

В отличие от «Андрюшиных» подручных из «бывших», с которыми мы совсем недавно пересекались в архиве, эти были, по-видимому, из нынешних или даже из настоящих-продолженных и принадлежали к категории людей действия: рослые, крепкие, хорошо и стильно одетые, с цепкими, внимательными взглядами. Один из них показал толстому охраннику удостоверение и о чем-то спросил. Охранник, по счастью, не входил в клуб отставных бойцов невидимого фронта — пожав плечами, он что-то пробурчал, скрестил руки на груди и демонстративно отвернулся. Ай спасибо, молодец! Если останусь на свободе, с меня пиво.

Потерпев неудачу с охранником, старший гончих вернулся к подчиненным и, судя по характерным жестам, стал нарезать делянки, указывая, кому и куда следовать.

Все, пора действовать: тот, кому достанется продуктовый сектор, заметит нас сразу же, как только дойдет до этого стеллажа.

— Я их отвлеку, — сказал я Мане. — Как только они побегут за мной, возьми что-нибудь, выходи через кассы, вызывай такси и жди меня за парковкой универмага. Чуть позже я к тебе присоединюсь.

— Думаешь, сработает? — засомневалась Маня.

— Обязательно, — уверенно заявил я. — Всегда срабатывало, почему сейчас не сработает? Ты, главное, не спеши. Стартуем одновременно: я побежал — ты тихо пошла в другую сторону. Не ускоряйся: Дождись, когда все они увяжутся за мной и сразу поворачивай к кассам. Понятно?

— Понятно, — послушно кивнула Маня, поддавшись моему уверенному тону. — Когда начнем?

— На счет «десять». Раз. Два…

«Всегда срабатывало» — это, конечно, я слегка загнул для пущей важности. Но назвать меня совсем уж отпетым вруном нельзя: один раз я бывал в похожей ситуации, когда аналогичный отвлекающий маневр увенчался успехом. Следует, правда, добавить, что отвлекал не я, а человек, во всех отношениях лучше меня приспособленный к такого рода экзерцициям…

Но сейчас у нас просто не было выбора, кроме того, я схематично представлял себе, как это нужно делать. Так что это был вполне продуманный шаг, а вовсе не жест отчаяния, как может показаться некоторым опытным в таких делах товарищам.

— …Десять! Все, пошли…

Выйдя из-за стеллажа, я прогулочным шагом направился по проходу в глубь зала. Не успев дойти до середины зала, я услышал сзади отчетливое «Вижу объект!» и вполне конский топот: и тут уж мне не оставалось ничего другого, кроме как сломя голову броситься к «черному входу», через который как раз в этот момент двое печальных таджиков кантовали тележку с большими разноцветными коробками.

— Стой, дебил! — совсем уж неофициально заорал кто-то позади меня. — Чё ты бегаешь, это ж бессмысленно!!!

Оттолкнув таджиков, я походя ухватился за ручку тяжелой тележки, поднатужившись, развернул ее попрек прохода и выскочил в хозяйственный двор.

Двор небольшой, сразу у пандуса стоит фура, которую разгружают еще трое печальных таджиков, ворота — настежь. То есть спрятаться тут негде, но свобода — вот она, в двух шагах.

Выбежав за ворота, я попал в тупиковый переулок (тупик — хозяйственный двор универмага), узкий и длинный, выходящий, насколько я смог сориентироваться, на проспект перед архивом. До конца добежать не успею, если по пути нет каких-то лазеек, гончие меня увидят — через несколько секунд они будут здесь. То есть стряхнуть «хвост» опять не получится, а если эти хлопцы выносливее меня, то все закончится там же, где и началось. Кроме того, если за эти минуты ничего не поменялось, у них там остался транспорт, и в нем, вполне возможно, кто-то есть.

Все это я промотал в голове буквально за секунду и тотчас же, не раздумывая, шмыгнул в узенький промежуток между забором и огромным контейнером для технического мусора, стоявшим сразу за воротами, с внешней стороны хозяйственного двора.

Спустя несколько секунд мимо моего укрытия пробежали несколько человек, громко топая и очень внятно ругаясь на ходу — один даже успел пожаловаться в никуда, что ободрал руку и теперь желает нанести сопоставимый ущерб, только не собственно моей руке, а всему мне, с ног до головы — дословно не буду, получилось гораздо короче, но очень грубо.

Не успели шаги моих преследователей удалиться, в кармане злобно завибрировал телефон. Осторожно выглянув, я с удовлетворением заметил, что пребываю в гордом одиночестве, и достал трубу. Табло сообщало, что звонит мне загадочный Redneck:

— Ну ты чё не звонишь, деятель?!

— Так было же сказано — как оторвешься…

— Оп-па! Что, хотели принять?

— Ну, в общем…

— Ну я же чувствовал! Я же тебе сказал! Не понял, а ты что, еще не оторвался?!

— Ну, в общих чертах — да, но мне сейчас надо вернуться к даме…

— К какой, на хрен, даме?! — Железный Дровосек взревел ржавым каскадом возмущения и едва не захлебнулся в модуляциях. — Тебе было сказано: если что — бросай даму — и ноги в руки!!!

— Ну что значит «бросай»? Я все-таки мужчина…

— Мужчина, ты идиот!!! — прямо-таки с папановскими интонациями заорал ЖД. — Ты как там — с ней бегал, она у тебя что, в кроссовках?!

— Ну… В общем…

— Еще раз: бросай даму и вали оттуда ко всеобщей маме! Дама им не нужна! Более того: она будет в гораздо большей безопасности, если ты ее оставишь! Нет, выражусь яснее: ты своим присутствием подвергаешь ее опасности, кретин! Я понятно выражаюсь?!

— Эмм…

— Все, хорош болтать! Отрывайся уже быстрее и перезвони мне! Ты меня понял? Алле? Эй, мужчина, ты чего замолк?

А замолк я ввиду того, что был не в состоянии ответить: пришлось отдать телефон.

Думаю, вы бы тоже отдали. Когда на тебя наставляют пистолет, недвусмысленно при этом ухмыляясь, и жестом показывают — дай телефон, сволочь, а то пристрелю — отказывать как-то неловко.

Это был старший гончих: трое убежали по переулку, а он остался проверить двор и как раз вовремя подошел — иного объяснения у меня нет, не перелетел же он через крышу!

Дослушав последние реплики ЖД, старший гончих сунул мой телефон в карман, спрятал пистолет в кобуру на поясе и скомандовал:

— Вылезай.

Я покинул свое укрытие, отметив при этом, что с другого конца переулка к нам быстро приближаются три темных силуэта. Вот теперь точно — все, отбегался.

— Тебе же сказали русским языком: не бегай, это бессмысленно, — старший гончих хрустнул костяшками пальцев и беззлобно скомандовал: — Ручонки подыми.

— В смысле — «руки вверх»?

— В смысле — защищайся.

— Зачем?!

— Затем, что в бубен выпишу. Готов?

— Но за…

— Бац!

Да, вот это была знатная плюха. Увернуться не удалось: удар получился стремительный и жестокий. Я рухнул наземь, попробовал сгоряча встать — не получилось, обессиленно прилег на бок и принялся считать созвездия, плавно вращавшиеся в красной мгле вокруг меня.

— За то, сучонок, что старших не слушаешься. Впредь будет наука: сказано «не бегай» — значит не бегай…

Дети у генерала Коврова были большие и жили отдельно, супруга отсутствовала по каким-то насущным женским делам — в салоне, на шопинге, в фитнес-клубе, в загородной резиденции или вообще на Майорке — без уточняющего звонка вот так с ходу и не скажешь. В роскошных апартаментах, располагавшихся в недавно отстроенном жилом комплексе Серебряного Бора, генерала поджидала хорошенькая домработница Ниночка и «среднее звено» клана — трое неразлучных друзей, сосредоточенно скорбящих и одновременно лелеющих несмелую надежду в предвкушении результатов аудиенции.

— От Александра Гавриловича, наверное, раз десять звонили, — сообщила в прихожей Ниночка. — И один раз сам звонил. Озабоченный. Велел, как явитесь, сразу же…

— Понял, спасибо. Меня пока нет, — генерал сбросил китель на руки Ниночке и пошел в зал.

— И для Александра Гав…

— Ни для кого! Не приехал еще.

— Ясно, — Ниночка дисциплинированно изобразила книксен вслед генералу и пошла вешать китель в гардероб.

В просторном зале, стилизованном под Средневековье, у потухшего камина сидели трое: генерал авиации Георгий Бабададзе, генерал МВД Андрей Липецкий и старший брат хозяина дома Павел Викторович Ковров — отставной генерал той же службы, в которой сейчас трудился Игорь Викторович, а ныне генеральный директор одной из крупнейших строительных компаний страны. В общем, все поголовно — либо генералы, либо генеральные.

— Ну и что там? Этим стреляться или как? — Ковров-старший направил указательные пальцы на действующих генералов и хулиганисто «пухнул».

Худосочный Липецкий зло посмотрел на отставника и промолчал: румяный шестидесятилетний богатырь, сохранивший солдафонские замашки, любил плоско пошутить и при случае мог по старой дружбе выписать подзатыльник за недовольство. А генерал Бабададзе — тоже неслабый и дородный мужчина, ворчливо парировал:

— А почему только нам? Ты сколько в «Стодолы» вбухал?

— Да что мне те «Стодолы»? — беспечно махнул рукой богатырь. — Последние деньги, что ли?

— Я не про деньги. Там любую балку бери на выбор — и окажется, что она из твоей фирмы.

— Да мне как-то… — богатырь опять махнул рукой. — Пока Игорёха у руля, я могу спать спокойно.

— Стреляться не надо, — Игорь Викторович сказал это совершенно серьезно, без намека на иронию. — Пока все вроде бы нормально, держимся.

Действующие генералы переглянулись, с облегчением синхронно вздохнули и озарились счастливыми улыбками. В сложившейся ситуации даже такой неопределенный ответ — это очень хорошая новость.

— Ну давай же, не томи! — поторопил Липецкий.

— Для начала: меня нет, — Игорь Викторович ткнул пальцем в потолок. — Если будет звонить — еще не приехал.

Озвучивать, кто именно будет звонить, не пришлось: все и так прекрасно понимали, о ком идет речь.

— А если… — начал было Липецкий, но в этот момент у Коврова старшего зазвонил телефон.

— Б…, — тихонько огорчился Бабададзе. — Накликал…

Да, предупреждение было весьма своевременным: глянув на дисплей, любитель солдафонских шуток слегка побледнел, весь подобрался и изобразил строевую стойку, что свидетельствовало о колоссальном опыте службы (попробуйте сделать то же самое, сидя в глубоком мягком кресле — без опыта не сразу ведь и получится).

— Нет-нет, еще не приехал… Да, давно — уже извелись тут все, дожидаясь… Да, Гоша и Андрюшка со мной, ждем… Конечно, конечно! Как только — так и сразу… Да, я лично проконтролирую… Всего доброго.

Отговорив, Ковров-старший тихонько выдохнул, отстранил от себя телефон и с опаской уставился на дисплей, словно ожидая, что сейчас начнется отсчет запущенного кем-то взрывного устройства.

Игорь Викторович ткнул пальцем в телефон и сложил ладони крест-накрест. Ковров-старший понятливо кивнул и нажал кнопку выключения. Игорь Викторович жестом подбодрил действующих генералов: те послушно достали свои мобильные и тоже отключили. Забрав у всех троих телефоны, Игорь Викторович вынес их в прихожую, вернулся и включил тумблер, замаскированный в глубокой нише под торшером. Раздался негромкий мягкий гул, персидский ковер под ногами гостей приятно завибрировал, притворяясь этаким гигантским массажером.

— Ты смерти моей хочешь? — болезненно скривился Липецкий. — Я три дня назад УЗИ делал! Нельзя так часто…

— Андрюш, расслабься, это даже рядом не УЗИ, да и недолго будет, — успокоил Игорь Викторович. — Зато теперь можем поговорить. Или, может, я сначала отдохну, а уже потом…

— Издеваешься?! — возмутился старший брат. — Давай, колись бегом, а то в самом деле, мы тут все в предынфарктном состоянии…

Игорь Викторович очень коротко доложил диспозицию: вожди под раздачей, отыграть назад уже не получится, остается либо идти напролом, либо бесславно сдохнуть.

Гости притихли и призадумались. Получалось все очень сурово и неуютно. Никаких тебе запасных позиций, ни свободы для маневра, какая-то совсем уж безальтернативная история с гражданской войной получается: доставайте шашку, поручик, сейчас пойдем рубать ваших полковников — нет, не потому, что плохие, а просто других вариантов нет…

— А других вариантов точно не было? — жалобно пробормотал Липецкий.

— Варианты всегда есть, — Игорь Викторович пожал плечами. — Вопрос только: есть ли среди них что-то приемлемое для нас? В принципе можно было сделать как обычно: вождей не трогать, а «слить» всех непосредственных виноватых.

— То есть «среднее звено», — добавил Бабададзе.

— То есть нас, — уточнил старший брат.

— Так точно, — подтвердил Игорь Викторович. — А теперь скажите сами, был у меня выбор или нет.

Липецкий тяжело вздохнул и развел руками. Понятно, что выбора не было, ситуация из разряда «или — или». Техническая вилка.

— В общем, по «старичкам» вопрос будет решаться в ближайшие сутки, — жестко подытожил Игорь Викторович. — Все уже работает, остановить нельзя. А нам с вами нужно решиться сейчас. Вы со мной или как?

— Я с тобой, — не раздумывая заявил старший брат.

— Мог бы и не спрашивать, — подтвердил Бабададзе.

— Ммм… — замялся Липецкий.

— Не понял, Андрюха, ты чего там мычишь?! — возмутился Ковров-старший. — У тебя что, есть варианты?!

— Да я с вами, с вами! — нервно вскрикнул Липецкий. — Просто… Просто страшно…

— Не порть памперс, Андрейка, мы с тобой, — обнадежил Ковров-старший. — С нами не пропадешь, прорвемся.

— Да-да, конечно… Я — как все…

— Ну вот и замечательно, — кивнул Игорь Викторович. — Другого я от вас и не ожидал. Тем более что я все сделаю сам, а вы мне там — сугубо для поддержки штанов. Помочь вряд ли поможете, но… Гхм… В общем, через два с половиной часа встречаемся у дома вождя. Мне надо хотя бы часок поспать, а то упаду там от перенапряжения. Сами понимаете: беседа будет непростой, так что…

— Да, отдохни немного, — поддержал старший брат. — Беседа будет очень непростой.

— Ну все, если вопросов нет — уматывайте, — Игорь Викторович устало смежил веки, нашарил клавишу домофона и распорядился: — Ниночка, проводи!

— Погоди минуту, — остановил его Липецкий. — Надо что-то с этим проклятым «Бункером» решать. И не через два с половиной часа, а прямо сейчас.

— Проклятым? — Игорь Викторович равнодушно пожал плечами. — И чем тебе «Бункер» не угодил? Нормальные хлопцы, хорошо делают свою работу. Решать, конечно, будем, но не так экстренно…

— «Нормальные»?! — желчно взвился Липецкий. — Тебе напомнить, с чего вообще все началось? Кучка не пойми откуда взявшихся балбесов не пойми зачем влезла в чужой огород — и теперь рушится вся отлаженная система — это, по-твоему, нормально?!

— Не передергивай, — Игорь Викторович погрозил Липецкому пальчиком. — Началось все с того, что трое малолетних дебилов решили поиграть в злодеев: один снимал, а двое резвились. Интересно, в каком кине они увидели такой способ «сверхэффективного» воздействия на клиентов? Надо бы найти тот диск, да заставить всех троих сожрать его, без кетчупа и минералки…

Гости виновато потупились — и Липецкий в том числе. «Малолетним дебилам», которые «резвились», было 32 и 33 года, а тому, что снимал, в следующем месяце исполнится 28 лет. Фамилии «малолетних» соответственно, Ковров, Бабададзе и Липецкий, а «Блиндаж» до недавнего времени был «песочницей» или «колледжем», в котором под строгим присмотром генерала Желябова мужала младая клановая поросль. Ну и в самом деле: маленько недомужала, нехорошие люди очень не вовремя решили заслать свой «Бункер» не туда, куда надо, и получилось все очень плохо.

— Да никто и не спорит — дураки, виноваты, пороть надо… Но ты посмотри, что эти «бункерные» отморозки сделали на «Стодоле»! А если б наши дети в тот момент были там?! Они ведь и их бы убили!!! Я как об этом подумаю — у меня аж все кипит…

Здоровяки переглянулись: Бабададзе с сомнением поджал губы и покачал головой, а Ковров-старший хмыкнул:

— А у тебя-то с чего кипит? Твое чадо там и не должно было находиться, на момент штурма, в смысле. А вот если б наши немного задержались… Да, Гоша?

— Точно, — кивнул Бабададзе. — Если б наши там были, все могло бы получиться совсем по-другому. Может, сейчас не пришлось бы дергаться и решать кучу сложных вопросов…

Да, и в этом тоже была своя правда. Сыновья Коврова-старшего и Бабададзе честно оттянули лямку в спецназе и при всех дежурных недостатках, присущих детям «элиты», были очень даже неплохими бойцами. Так что это еще неизвестно, как бы все кончилось, случись им на момент штурма оказаться на объекте.

— В общем, как бы там ни было, надо по этим уродам что-то решать, — угрюмо пробурчал Липецкий. — И решать как можно быстрее, в идеале — прямо сейчас. Я понимаю, что тебе сейчас не с руки этим заниматься, но это не вопрос: если надо, я сам все сделаю…

— Ничего ты не сделаешь, — категорически возразил Игорь Викторович. — Даже и не лезь туда, если не хочешь все испортить.

— Не понял?! — по-детски обиделся Липецкий. — Это чё, типа, пусть и дальше нам гадят?!

— Безусловно, по «Бункеру» будем решать, — успокоил впечатлительного собрата по клану Игорь Викторович. — Но — чуть позже. И чуть тоньше. Чтобы никто даже и не подумал вешать это на нас, и вообще, чтобы было непонятно, откуда упал тот кирпич. Я займусь этим сегодня же, как только разберемся с Самим. Ты меня понял?

— Понял…

Липецкий угрюмо кивнул — такая постановка вопроса ему явно не нравилась — но спорить не стал. Ковров-младший являлся признанным «мозгом» их маленькой внутриклановой коалиции, спорить с ним было бессмысленно, он побеждал в любой полемике и на все случаи жизни имел неотразимые и логически выверенные аргументы.

— Ну все, уматывайте, — устало распорядился Игорь Викторович. — Встречаемся через… так, уже через два двадцать, сами знаете где. На всякий случай прихватите с собой пару-тройку самых надежных хлопцев… с оружием.

— Ты думаешь… думаешь… — сразу занервничал Липецкий.

— Ничего я не думаю, — Игорь Викторович с нарочитым безразличием зевнул. — Я же сказал: на всякий случай. Знаете, времена нонче больно уж тревожные, так что… Гхм… Да, и вот еще что: если будет звонить Сам, скажете, что не дождались, разъехались и велели Ниночке немедля сообщить, как только появлюсь…

Выпроводив гостей, генерал включил резервную линию связи с максимально возможной защитой и сделал несколько распоряжений по текущим вопросам. Затем он позвонил Валентину Кравцову, ставшему после бегства Желябова «первым номером» по «Блиндажным» делам, и назвал пункт пересечения:

— Через час с небольшим будь там. Жди, поеду мимо, надо кое-что обсудить.

После этого генерал выпил пятьдесят граммов коньяка (меньше нет смысла, больше нельзя: впереди — самый тяжелый и ответственный момент не только текущих суток, но, вполне возможно, и всей жизни) и, пять секунд посомневавшись, щелкнул по клавише домофона:

— Ниночка, мадам наша не прибыла еще?

— Нет, и в ближайшее время не будет. Сказала, на обед не ждать.

— Ну и замечательно. Давай бегом ко мне, надо по-быстрому стресс снять.

— Слушаюсь!

Снятие стресса — пять минут, попытка заснуть — пятнадцать, собственно сон — не более получаса: на отдых генерал потратил пятьдесят минут, после чего принял ледяной душ, оделся в штатский костюм № 12 для деловых визитов и убыл на встречу с вождем клана. Костюм был не самый шикарный в гардеробе генерала, но определенно счастливый: в нем Игорь Викторович провел несколько удачных сделок и перспективных встреч. Генерал был закоренелым скептиком и в ритуальные заигрывания с судьбой верил слабо, но сегодня удача была нужна ему как никогда, так что костюм выбрал не задумываясь, повинуясь какому-то скрытому требованию души.

На Красной Пресне генерал пересекся с Валентином: принял доклады об обстановке в «новом лагере», где содержались перемещенные со «Стодол» узники, и о результатах «внутреннего розыска».

Новостей не было. Инженера до сих пор не нашли, но работа ведется по всем направлениям.

— Розыск инженера пока сверни, — распорядился генерал.

— Ждем какой-то конкретной информации? — понятливо уточнил Валентин.

— Ждем, — подтвердил генерал. — Возможно, к исходу дня что-то будет.

— Очень хорошо, — обрадовался Валентин. — Тогда я всех, кто был задействован по инженеру, перенаправляю на «крыс»?

— Точно так, — кивнул генерал. — Вопросы, пожелания?

— По работе — нет, — Валентин ткнул большим пальцем вверх и осторожно уточнил. — А как у нас там?

— «Там» пока все нормально, — обнадежил генерал. — Работай спокойно, пусть тебя это не заботит: по «верхам» я все урегулирую. Вы, главное, по «низам» мне обеспечьте порядок.

— Все сделаем в лучшем виде, — твердо пообещал Валентин. — За «низы» можете не волноваться.

— Ну все, за работу, — генерал кивком отпустил Валентина и бросил водителю: — Поехали.

Валентин четко, по-военному развернулся — что для полковника Службы было совсем необязательно — и направился к своей машине.

Отъезжая, генерал проводил полковника взглядом, преисполненным сожаления и где-то даже перспективного раскаяния.

Валентин ему нравился. Толковый парень, пользы от него в разы больше, чем от всех вместе взятых «деток». Жаль будет с ним расставаться. А расставаться, рано или поздно, придется в любом случае, причем очень может быть — во внештатном порядке.

Валентин — дальний родственник Вождя. В перспективе внутриклановой кадровой реформы он в любой момент может перейти в разряд «неблагонадежные», «опасные», или просто — враги, безо всяких кавычек.

Толковых врагов генерал по ряду причин недолюбливал и предпочитал избавляться от них в первоочередном порядке…

У старого гастронома «Расколбас» Игорь Викторович велел водителю остановиться. В этом месте все «средние», прибывавшие на аудиенцию к Вождю, оставляли свои машины и далее полквартала топали пешком. Так было заведено с незапамятных времен и никто до сих пор толком не разобрался, что же это: то ли некая повинность, то ли урок смирения, то ли просто специфика территории. В небольшом дворике старого купеческого особняка, располагавшегося неподалеку от Кремля, всегда не хватало места, и впускали в него только машины первых лиц клана, а стоянки поблизости были категорически запрещены, без скидок на чины и звания.

Оставив машины на парковочной площадке, соратники поджидали Игоря Викторовича у входа в гастроном. Генерал отметил, что все трое, не сговариваясь, выбрали для визита массивные внедорожники, хотя в обычное время каждый предпочитал перемещаться по городу в машине представительского класса. Кроме того, за БМВ Липецкого пристроился автобус с бойцами ОМОН.

— Андрюха, ты ничего не перепутал? — спросил Игорь Викторович. — Я сказал: пару-тройку надежных ребят. Ты что, собираешься Старика штурмом брать?

— Да не, это я так… Ну, короче… — Липецкий от больших переживаний был мертвецки бледен и заметно нестабилен. — Просто подумал… Ну, в общем…

— Штурм, это, конечно, бред… — старший брат озабоченно почесал затылок. — И кстати, насчет пары-тройки ребят… А ты не подумал, как нас туда с этими ребятами пропустят?

Уточнение было вполне по существу. Вождь еще в начале развала выкупил особняк и жил в нем с семьей и вышколенной охраной и телохранителями еврокласса. В пиковых ситуациях в особняк прибывала часть охраны с Ближней Дачи и устанавливался особый режим допуска. Сейчас ситуация была вполне пиковая, так что можно считать, что в особняке находится хорошо вооруженное подразделение спецназа, защищенное древними полутораметровыми стенами и бронированными створками. Штурмовать особняк с одним лишь автобусом ОМОН было нереально, так же, впрочем, как и провести внутрь хотя бы одного лишнего человечка с оружием.

— В дом, естественно, пойдем одни, — пояснил Игорь Викторович. — Ребята нам будут нужны на всякий случай.

— На какой — «всякий»?! — нервно вскрикнул Липецкий. — Какой «случай»?! Что за идиотские загадки? Вообще, к любой операции надо готовиться заранее, планировать как-то, уточнять…

Игорь Викторович сурово нахмурился. Да, он не был подвержен предрассудкам и суевериям, но традиции по инерции чтил. В любой уважающей себя Службе считалось признаком дурного тона разглагольствовать об успешном завершении мероприятия непосредственно перед началом мероприятия. А тот самый случай, для которого понадобятся надежные ребята, мог случиться, пардон за тавтологию, только при успешном завершении аудиенции. Аудиенция же предстоит крайне сложная и непредсказуемая: совсем не факт, что «среднее звено» выйдет оттуда в полном составе… если вообще выйдет.

— Андрейка, успокойся, — Ковров-старший эту суровую озабоченность вполне разделял. — Прекрати дергаться, возьми себя в руки — ты еще даже не зашел, а уже весь в истерике…

— Давайте сделаем так, — озарился Игорь Викторович. — Андрей, ты нам здесь в принципе не нужен. Так что бери своих громил и поезжай на Ближнюю Дачу.

— Думаешь… — встрепенулся Липецкий.

— Думаю, — мудро кивнул Игорь Викторович. — Поезжайте, встаньте рядышком и будь готов по моему звонку перекрыть там все и воспретить проезд к даче ЭТИХ… эмм… ну, в общем, проезд всех подряд. Ты меня понял?

— Понял! — радостно воспрял Липецкий. — Все перекроем! Ни одна тварь не пролезет! Можно ехать?

— Можно Машку за ляжку, — пробурчал старший брат. — Поезжай уже, не стой, нам идти надо.

— Понял! — Липецкий едва ли не вприпрыжку припустил к своей машине.

— Правильно, — одобрил Бабададзе. — От него сейчас пользы — только один вред.

— Ну что, готовы? — Игорь Викторович глубоко вдохнул и поправил галстук.

— Хм… А чего поправляешь? — старший брат бесстрашно ухмыльнулся. — Еще полквартала топать.

— Да так… — Игорь Викторович выдохнул и слегка смутился. — Если честно — нервничаю.

— Не нервничай, — обнадежил Бабададзе. — Мы рядом.

— Ладно, перед смертью не надышишься, — пробурчал старший брат. — Пошли…

— Добрый день. Господа, вы знаете правила…

Неприветливый начальник СБ в прихожей, секьюрити с приборами — господа правила знали очень хорошо, оружие оставили в машинах и безропотно позволили «прозвонить» себя и обыскать.

В гостиной посетителей трепетно поджидал секретарь вождя Миша: полненький, рыхловатый молодой человек с ранней лысиной и голубенькими глазками.

Злые языки утверждали, что Миша — большой шалунишка по арьергардной части, и якобы именно это позволяет ему много лет успешно трудиться секретарем у такого капризного и своенравного Хозяина. В самом деле, внешность Миши вполне располагала к такого рода пересудам, но «средние» знали, что это всего лишь сплетни. Старик всю жизнь неистово любил женщин, а Мишу держал исключительно за деловые качества: пухлый душка обладал острым умом, феноменальной памятью и неукоснительной обязательностью протокольного робота.

— Ждет? — вместо приветствия уточнил Игорь Викторович.

— Не то слово, — Миша был подавлен и сильно расстроен. — Пойдемте уже быстрее…

Здоровяки остались в гостиной, в ненавязчивой компании пятерых хмурых секьюрити, которые сторожко посматривали на гостей и то и дело трогали гарнитуру в ухе (как бы не пропустить команду «Фас!»), а Игорь Викторович с Мишей поднялись на второй этаж.

У дверей кабинета мрачными изваяниями застыли двое «телков»[2] Хозяина. Это было заметным отклонением от нормы, даже с учетом пиковой ситуации. В норме телохранители сопровождали вождя только при выходе из дома, а в другое время находились в специально отведенном для них помещении.

Миша приоткрыл дверь кабинета и робко доложил:

— Ковров прибыл.

— Пусть заходит, — ответил негромкий голос.

Генерал, не мешкая, вошел, а Миша остался снаружи и закрыл за ним дверь. И вроде бы он сделал это аккуратно, с присущей ему деликатностью, но, как показалось генералу, тяжеленная дубовая дверь бухнула в косяк с каким-то зловещим подтекстом. Ни дать ни взять как дверь склепа, где в Средневековье замуровывали осужденных на заточение ренегатов-отступников, восставших против воли Клана.

В кабинете накурено, повсюду разбросаны бумаги, в радиусе полутора метров у огромного камина пол усеян жирными хлопьями сажи: нетрудно предположить, что совсем недавно здесь в спешке жгли документы.

За столом сидел полный пожилой человек в белоснежной сорочке и рассматривал на просвет наполненный на треть бокал. В пепельнице дымилась толстая гаванская сигара. Рядышком стояла бутылка коньяка «Двин».

Можно было смело биться на миллион золотых, что это самый настоящий «Двин» из старого неприкосновенного запаса, а сигара именно гаванская. В этом кабинете, и в этом доме вообще, все было на сто процентов настоящее: от неброской, но страшно дорогой антикварной мебели и иранских ковров, до лучших в стране телохранителей. И хозяин дома — редкий представитель медленно, но верно вымирающей плеяды теневых правителей советской эпохи — был самым настоящим Вождем клана, во всех доступных трактовках этого значения, а не просто номенклатурной единицей в системе клановой иерархии.

Красные глаза, набрякшие веки, пьяная ухмылка — вкупе с густым табачным дымом и бардаком в кабинете это было уже не просто заметным отклонением от нормы (наподобие внеурочно торчащих у дверей телохранителей), а буквально выпадением из всех рамок.

Вождь клана — Александр Гаврилович Разумовский, или просто Старик, как его звали за глаза все приближенные, в норме очень берег свое здоровье, алкоголь употреблял медицинскими дозами, курить бросил лет тридцать назад (сигары держал исключительно для угощения) и был большим аккуратистом.

Горел камин, в кабинете было жарко и крепко пахло паленым. Вождь обильно потел: пятна под мышками, лицо распаренное, словно только что из бани, жиденькие остатки некогда роскошной шевелюры промокли и свалялись — так был занят и погружен в себя, что некогда даже причесаться.

Прекратив рассматривать коньяк, Старик отхлебнул глоток, поставил бокал на стол и, взяв льняную салфетку, вытер лицо.

Под салфеткой, как оказалось, мирно покоился наградной «Вальтер», инкрустированный золотом — по слухам, некогда принадлежащий геноссе Мюллеру и впоследствии врученный Старику лично Хрущевым за какие-то особые заслуги.

Старик не стал вновь прикрывать «Вальтер» салфеткой, отложил ее в сторону и задумчиво уставился на посетителя.

Генерал — человек недюжинной воли и выдержки, вдруг почувствовал заметную слабость в ногах и странное затруднение дыхания: однако не сигарный дым был тому виной и уж тем более не вид оружия, а страшный взгляд Вождя.

Старик был пьян, но абсолютно вменяем. Сатанинский взгляд его, как и в лучшие времена, пронзал генерала насквозь, наподобие мощного прожектора, пронзающего тьму, и от этого взора-рентгена абсолютно ничего нельзя было скрыть.

— Рассказывай.

— Гхм… Ну, собственно… Эмм… Вот, съездил…

Все умные слова, логические конструкции и весомые доводы, что готовил Игорь Викторович специально для этой минуты — все вдруг куда-то пропало и осталась только одна сбивчивая мысль: «Точно, это какая-то особая порода… Откуда у них такой взгляд? Кто раздает, за какие великие заслуги?! Давеча один давил взглядом — но тот молодой, начинающий… А этот вот — Мастер, не отразить, не увернуться… Наверное, это дар такой, особый, без которого в правящей касте — будь то официоз или кланы, неважно, это ведь суть одно и то же — долго не удержаться…»

Страх душил генерала, делал его слабым и беспомощным. Мысли путались, рационально рассуждать не получалось — какие-то невнятные обрывки по ситуации. Кабинет огромный… Ближе не приглашают, а это плохо… Очень плохо! Если у самого стола есть шанс среагировать и попробовать отнять пистоль… Генерал проворен, имеет хорошую подготовку, не всегда ведь в высоком кресле сиживал… Хотя… Страх и в самом деле убивает рассудок. Какой смысл? Если даже удастся отнять оружие: один хрип — и мгновенно изрешетят «телки», чутко слушающие под дверью. Так что все — бессмысленно…

— Тебе что, нечего сказать?

Применительно к Старику методика «взгляда гуру» почему-то не работала. Взгляд генерала срывался с переносицы Вождя, как альпинист с обледеневшего уступа, падал в омут выцветших рыбьих глаз и мгновенно тонул там, захлебываясь от ужаса и безысходности. Пытка «гляделками» продолжалась недолго: не выдержав, генерал отвел взгляд и со слезами в голосе прошептал:

— Виновен…

— Виновен, — спокойно кивнул Старик, словно был готов к такому признанию. — Так я и думал…

Старик задал ряд вопросов по существу. Вопросы были сформулированы предельно четко и конкретно, оставалось только отвечать в режиме «да — нет». Врать в глаза Старику было невозможно: не в том был состоянии сломленный духом генерал, чтобы дерзнуть на такое…

И потому Игорь Викторович буквально за минуту сдал себя с потрохами.

— Так я и думал, — подтвердил первоначальный диагноз Старик. — По-другому получиться и не могло…

Долив в бокал коньяка, хозяин кабинета сделал добрый глоток и уставился в окно. Удивительно, но в глазах Старика не было ни смертной тоски, ни горечи, ни даже нормальной человечьей обиды.

Странно… Неужели нет никаких эмоций по поводу того, что твой питомец и ученик, можно сказать, твоя надежда и опора, признался, что предал тебя и подписал тебе смертный приговор, не спросив на то твоего соизволения?

Совершенно верно, генерал умел читать во взгляде Вождя. Сейчас в этом взгляде не было даже намека на какие-то оттенки скорби и горестные эмоции. Вождь размышлял, напряженно и сосредоточенно: генералу даже казалось, что процесс этот проходит на фоне характерного звука, сопровождающего обычно работу шестеренок старого надежного арифмометра, которому ввиду отсутствия электронной начинки и каких-либо намеков на компьютерную составляющую не страшны ни вредоносные вирусы, ни отсутствие питания.

Да уж… Этот старый арифмометр до сего момента ни разу не давал сбоев и никогда не допускал ошибок…

Прекратив размышлять, Старик вернул свое тягостное внимание генералу и… взял со стола пистолет.

Генерал машинально зажмурился и перекрестился.

Ну вот и все. Неужели ошибся?!

— Не крестись без повода, — сурово поправил Старик. — Не трясись, не трону. Надо бы, конечно, грохнуть тебя, иуду… Но Семье без тебя сейчас не выжить. Понимаешь, о чем я говорю?

— По… — у генерала пересохло во рту, слова, казалось, застревали в глотке и не хотели выходить наружу. — Гхм-кхм… Да, я… я все понимаю…

— Трудно тебе придется, — покачал головой Старик, любовно оглаживая затейливую инкрустацию. — Очень трудно. Ты сейчас как сапер: одна ошибка — и всему конец. А тебе конец — и Семье крах. Так что смотри, постарайся не ошибаться. Ты меня понял?

— Да, я… я все понял.

— Смотри, распорядись с умом, — тут Старик зачем-то похлопал себя по груди. — Большая сила, страшные возможности. Не навреди.

— Да-да, я все понял. Я постараюсь…

Вот этот последний жест Игорь Викторович совершенно не понял: не в том был состоянии, чтобы все схватывать налету — но сама суть происходящего была ему в полной мере ясна. Сейчас, в его присутствии, свершалось великое самопожертвование, недоступное пониманию большинства современных мелкопоместных князьков, мнящих себя великими злодеями и вершителями судеб. Старик создал клан с нуля, вывел его из низов на самую вершину и относился к нему именно как благодетельный и рачительный отец относится к Семье. Иными словами, он был готов пожертвовать собой, чтобы сохранить клан. И уж понятно, что вопрос о том, покарать отступника или оставить в живых ввиду того, что от него сейчас зависит судьба Семьи, в связи с вышесказанным был решен опять же в пользу интересов клана.

— Ну вот, у меня все… — теперь голос Старика был наполнен невыразимой печалью: арифмометр сделал свое дело и уступил место нормальным человеческим эмоциям. — Есть что сказать?

Генерал молча покачал головой. Говорить не было сил, боялся, что скажет слово и не выдержит — упадет на колени и разрыдается, как последняя истеричка.

— Ну, нет так нет, — Старик тяжело вздохнул и кивнул на дверь. — Все, пошел вон…

Генерал развернулся и вышел, с трудом открыв массивную дверь — в руках совсем не было силы. Хорошо, захлопывать не пришлось: дверную ручку перехватил Миша, тотчас же юркнувший в кабинет.

У генерала не было сил сразу же спуститься по лестнице: он прислонился спиной к стене, спрятал лицо в ладонях и некоторое время стоял, пытаясь прийти в себя.

Телохранители Старика смотрели на Игоря Викторовича с недоумением. Они знали генерала как решительного и смелого человека и впервые видели его в таком состоянии.

Игорь Викторович не ошибся.

Вождь поступил именно так, как ему было предписано его жизненной позицией, и это являлось наиважнейшей частью плана генерала.

Но риск все же был.

С возрастом люди частенько меняют свои принципы или даже впадают в маразм, совершая порой поистине детские поступки, так что риск присутствовал в полном объеме, если брать в процентном соотношении, то примерно пятьдесят на пятьдесят — или все получится как задумано, или… вынесут ногами вперед. И даже сейчас непонятно, получилось ли — надо ведь еще выйти из этого замечательного антикварного домика…

Спустя пару минут из кабинета вышел Миша, осторожно прикрыл за собой дверь и дрожащим голосом приказал:

— Все вниз.

Телохранители переглянулись и пожали плечами.

— Что непонятно?! — тонко, со слезой, крикнул Миша. — Я сказал — все вниз! Шевелитесь…

Итак, Судьба послала мне Испытание. Мне суждено стать «узником совести». Это, конечно, горько, но… Это как минимум почетно.

Я буду содержаться под стражей в знаменитейшем старинном пени… пенитенц… Тьфу, черт, язык распух, не могу выговорить: в общем, мне суждено томиться в Учреждении, где некогда сиживали известнейшие столпы отечественной демократии. Правда, там же содержались столь же знаменитые (либо совсем безвестные, под латинскими однобуквенными псевдонимами) импортные шпионы и вредные предатели того же самого Отечества, и, как известно, многие из них очень плохо кончили… Вот же незадача: вроде бы вполне расхожее выражение из классики, а теперь, получается, продвинутые камрады, прочитав это, гнусно хмыкнут. Ладно, давайте осовременим этот литштамп: те, про кого я говорил, либо умерли при странных обстоятельствах, либо сошли с ума, либо куда-то насовсем пропали — разумеется, при тех же самых обстоятельствах. Однако я очень рассчитываю, что со мной этого не случится. Я молод, здоров, крепок духом и телом и надеюсь выйти из этого исторического мрачного заведения в ореоле славы и всеобщей народной любви. Аминь.

Понятно, что всего лишь полчаса назад я ни о чем такого даже и не помышлял и был всецело сосредоточен на сугубо «яньских» аспектах, но, уж коль скоро так случилось, нужно прямо сейчас, пока меня туда везут, морально готовиться к суровой доле политзаключенного.

Я буду стоек.

Я буду праведен.

Я буду страдать красиво и возвышенно, непременно объявлю голодовку и потребую вмешательства Страсбургского суда. Интересно, он в такие дела вмешивается? Да неважно, не вмешивается — и ладно, обойдемся: на сороковой день голодовки я буду красиво умирать в прямом эфире, и миллионы плачущих гражданок (юных, прекрасноликих, с распущенными по точеным плечам волосьями) сожгут себя в экстатическом припадке. Или, на худой конец, вскроют вены от восхищения…

Так, минуточку, — тут, кажется, меня слегка занесло. Я же ведь только что не собирался умирать, а, напротив, хотел выйти в ореоле? Ладно, красиво умереть — это всегда успеется, а сейчас надо думать о более приземленных аспектах. Например, о том, за что, собственно, меня «приняли». Потому что от этого зависят многие моменты в моей ближайшей жизни: статья, срок, условия содержания и так далее.

Вариантов было всего два, так что голову особо ломать не пришлось. Если за проникновение в хранилище без допуска (при паническом отказе шефа от какого-либо намека на постановку такой задачи) — тогда, очевидно, за шпионаж. В пользу кого? Эмм… очевидно, в пользу Аргентины. Нет, Англия мне нравится больше, но у меня дядя в Аргентине, так что это самый удобный и логически обоснованный вариант. Что ж: к экстрадиции я готов. Я люблю Родину всем сердцем, но в Аргентине не был ни разу, так что с огромным удовольствием туда прокачусь.

А вот если меня взяли за «косяки» в составе команды… И в ходе следствия совершенно неожиданно выяснится, что кое-где мы превысили полномочия и перешли грань… А мы, скажу вам по секрету, совершенно точно перешли и превысили, и не «кое-где», а почти что повсеместно…

Да, вот это уже не так приятно и почетно. Потому что это «кое-где» местами очень похоже на грабеж, саботаж и даже терроризм. Нет-нет, разумеется, мы люди государевы и все делали исключительно в рамках истового служения Родине — но, что поделать: похоже и все тут. Так что будем надеяться, что взяли меня все-таки за шпионаж. Иначе мне в самом деле придется объявлять голодовку в знак протеста против оскорбительных обвинений в терроризме и прочих ужасных вещах, к которым я совершенно непричастен…

Вот таким образом я размышлял, пока гончие везли меня в своем мрачном внедорожнике к пункту назначения. По дороге со мной никто не разговаривал. Я спросил, куда мы едем, старший гончих ответил вполне в духе Службы «Не болтай!», после чего я даже и не пытался напомнить насчет адвоката и права на звонок. Я, знаете ли, быстро обучающаяся особь: тут мне давеча сказали «Не бегай!», а я пренебрег и бегал. Теперь у меня оплыла левая половина физиономии, щека прокушена собственным же клыком и распух язык. Так что болтать уже не буду. Не хочется что-то…

Ехали мы недолго, и, судя по некоторым признакам, привезли меня именно в то самое историческое место, о котором я только что размышлял. Нет, ранее я здесь ни разу не был, но немало читал об этом славном местечке, как у классиков, так и у современников, и примерно знал, где оно находится.

Мы остановились, старший буркнул «Приехали», и я сразу весь напрягся и замер в предвкушении. Пронзая тьму мысленным взором, я уже видел сетки между этажами, ковровые дорожки на металлических террасах и переходах, антикварный монументальный стол в символической точке схождения лучей буквы «К», за которым сиживали еще жандармы Империи, и заблаговременно ощущал знаменитый и необъяснимый акустический эффект давящей тишины, в которой любые звуки растворяются, как в вате…

Увы, я поторопился в своих предвосхищениях! Может быть, меня привезли именно в то самое место, но повели вовсе не в знаменитые пенаты, а в учреждение, располагавшееся буквально за стенкой, по соседству.

В небольшом помещении с уныло-казенным интерьером меня обыскали еще раз: теперь уже более обстоятельно и вдумчиво. Телефон у меня забрали еще у ворот хозяйственного двора — там же наскоро обыскали в первый раз — а сейчас отняли все остальное, что не относилось к понятию «тряпки»: часы, ключи, документы, флэшку со всякой всячиной, что я постоянно таскаю с собой, расческу, золотую цепочку с кулоном, в котором запечатаны личные данные (для экстренных случаев), портмоне с деньгами и визитками, перочинный нож и две зажигалки. Нож, кстати, перочинный лишь отчасти, при случае его можно использовать для других целей, и гончие обратили на это внимание: один из них ловким движением выщелкнул массивное лезвие (я это делаю двумя руками — пока что сноровки нет, и надеюсь, она мне не понадобится), покачал на ладони, проверяя баланс и как-то неопределенно хмыкнул.

Очень хотелось сказать в свое оправдание, что это требование коллег по Службе: и нож, и зажигалки я таскаю с собой всего лишь третий день — привыкаю, а вообще-то я паинька, не курю, ничего не режу и до сего момента ни разу не привлекался. Да, и на нож у меня есть сертификат.

Однако я очень вовремя вспомнил предупреждение старшего гончих и благоразумно промолчал. И еще кое-что вспомнил. У меня есть коллега по художественному цеху, с опытом пребывания в пенатах — старый портретист Кожедуб, так вот, он неоднократно предупреждал: если вдруг сподобишься — старайся как можно меньше говорить не по делу. Ибо запросто можешь сболтнуть лишнее, и вообще, каждое твое слово впоследствии может быть использовано против тебя.

Помимо всего прочего у меня еще отняли брючный ремень и вынули из туфель шнурки. Затем последовала весьма глубокомысленная дискуссия на предмет: выдрать из моих туфель супинаторы или не стоит. Нет, гончие не издевались надо мной, они спорили негромко-деловито и совершенно серьезно, а на меня вообще не обращали внимания, словно я был неким неодушевленным предметом.

Я в дискуссии не участвовал, но слушал с напряжением: это новые туфли, они мне нравятся и блестяще прошли проверку на прочность. Я в них бегал черт знает где, скакал, как стрекозел, через препятствия, и — ни единой царапинки.

Не знаю, чем бы все это закончилось, но тут пришел старший гончих (обыск проходил без него) и сказал, что можно вести.

Мне отдали туфли, бережно приняли под руки и повлекли по длиннющему широкому коридору, по обеим сторонам которого располагались древние дубовые двери эпохи Репрессий с антикварными бронзовыми ручками. Да-да, вы, наверное, уже и сами догадались, в этом учреждении тоже все было очень старое, традиционное и незыблемое. Я же говорю — это Система, и невзирая на все декларативные инновации, она монументальна и нерушима.

Кабинет, в который меня ввели, оказался неожиданно тесным и простоватым. Мебель здесь была уже более поздней бюрократической эпохи, словно бы позаимствованная из предперестроечной жилконторы, на окне современные жалюзи, справа у стены металлический стеллаж с новенькой оргтехникой, слева два современных стеклянных шкафа, забитых пухлыми папками — все это выглядело, на мой взгляд, несколько легкомысленно и не соответствовало общему стилю Учреждения. Единственное, что напоминало о приличиях old school: монументальный сейф в углу. Старая шаровая краска на нем местами облупилась и потрескалась, являя взору первозданный металл, неподвластный ржавчине. Создавалось впечатление, что из уважения к возрасту и важности сведений, хранившихся в разное время в этом сейфе, никто из его часто меняющихся хозяев не посмел оскорбить ветерана Службы малярными работами. Хотя, вполне может быть, тут вовсе не в уважении дело, а в хронической занятости этих часто меняющихся: им, вон, недосуг даже плафон от пыли протереть, не то что сейф покрасить…

Хозяин кабинета был сравнительно молод, но уже традиционно плешив. Полноватый, круглолицый, в золотых очочках без оправы, делавших его похожим на одного из самых известных деятелей Учреждения, с приятным, хорошо поставленным баритоном — он с порога производил впечатление человека глубоко порядочного, во всех отношениях положительного и даже доброго. Мне сразу стало неудобно: мы еще и словом не успели перекинуться, но я прекрасно знал, что сейчас придется врать… А врать такому замечательному человеку очень не хотелось. Лучше бы он был громилой с диким взглядом, такому я лгал бы с большим внутренним удовлетворением и безо всяких угрызений совести.

Добрый человек к моему появлению отнесся с большим интересом: он приспустил очки, пристально глянул на меня поверх стекол и даже слегка привстал, словно хотел выбежать из-за стола и подать мне руку. Однако это был всего лишь мимолетный порыв — жестом показав гончим, куда меня следует усадить, хозяин кабинета вернулся в исходное положение и продолжил беседу с дамой.

Гончие усадили меня на стул, втиснутый между стеклянными шкафами, для профилактики показали разом два кулака и убыли. Мы остались в кабинете втроем: я, добрый хозяин и дама, с которой он беседовал.

Книг здесь не было, читать втихаря названия на папках с делами не представлялось возможным (я сидел между шкафами), оргтехника меня не интересовала, а на хозяина кабинета я смотреть избегал, не хотелось без нужды пересекаться взглядами с человеком, которому в самое ближайшее время мне предстоит беспардонно врать.

От нечего делать я стал смотреть на даму, но не нагло в упор, а искоса, как бы мимолетно. Это была молодая женщина, одетая не совсем по сезону: в черное кашемировое пальто, шляпку с бантиком и шарф. Шляпка, шарф и даже сумочка тоже были черными, что создавало впечатление, будто у дамы траур. Остроносые сапожки были забрызганы грязью, из чего я сделал вывод, что дама приехала откуда-то с окраины. По окраинам у нас сегодня гуляют влажные «фронты» и регулярно накрапывает. А в центре, говорят, специально кудесят: то ли из пушки облака разгоняют, то ли волхвов по разнарядке пригласили, но в любом случае нынче здесь сравнительно сухо и чисто, я тут только что бегал, а потом даже немного полежал на мостовой — и ничего, слегка помят, но не в грязи.

Лицо дамы показалось мне знакомым, но, хоть убейте, я не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах нам довелось с ней встречаться. Дама, кстати, тоже несколько раз обернулась в мою сторону — она сидела ко мне боком, и для нее это было не очень удобно, знаки внимания получались слишком очевидными, — но муки узнавания на ее угрюмом личике я что-то не заметил.

Да, наверное, показалось. Лицо вполне типичное, встречается часто, с такими девушками я мог общаться где угодно.

— Неужели не узнали? — хозяина кабинета почему-то огорчило равнодушие дамы к моей скромной персоне.

Дама молча покачала головой.

— Ну вот же он, вот! — хозяин выудил какое-то фото из вороха бумаг, лежавших на столе, и сделал изящный пас карандашом — очевидно, обвел там кого-то. — Не узнали?

— Тут их много, — мрачно изрекла дама, пожимая плечами. — И никого из них я не видела «живьем». Только на снимке. Я же вам уже говорила.

Интересная диспозиция! Это что за фото такое? Почему нас (в смысле — «их») на этом фото много? И как это фото, где нас много, оказалось в кабинете следователя?

— А вы что скажете, молодой человек? — обратился хозяин ко мне.

— Эмм… Как вас…

— Никита Сергеевич, — подсказал хозяин. — Очень легко запоминающееся ИО. Итак?

— Никита Сергеевич… Я, собственно, не совсем понимаю, о чем тут идет речь и что это за фото… Кстати, могу я на него взглянуть?

— Обойдетесь, — Никита Сергеевич нетерпеливо дернул плечом. — Что можете сказать по делу?

— Я вижу эту даму впервые.

— Вот как? А мне показалось, что вы пытались мучительно вспомнить, где и при каких обстоятельствах ее видели. Я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаетесь, — я невольно смутился от такой востроглазой прозорливости — непонятно, как он мог сделать вывод, практически не глядя в мою сторону. — Лицо дамы показалось мне знакомым. Но я совершенно ответственно заявляю, что до сего дня с ней ни разу не встречался. Если не верите, можете протестировать меня на «полиграфе».

— Обойдетесь, — Никита Сергеевич опять нетерпеливо дернул плечом. — Нет так нет… Инга, голубушка, может быть, все-таки снимете пальто?

Надо же, какой культурный и заботливый человек. Да, врать такому будет очень неприятно.

Дама, однако, заботу не оценила. Покачав головой, она пробормотала:

— Нет, спасибо, я лучше пойду. К вам человек пришел…

— Да ничего, человек никуда не денется, подождет. Он у нас джентльмен, так что ради дамы готов терпеть любые неудобства, — Никита Сергеевич свойски подмигнул мне. — Верно я говорю?

— Верно, — с готовностью кивнул я. — Мне теперь торопиться некуда.

— Так я пойду? — дама привстала и с какой-то непонятной настороженностью посмотрела на хозяина кабинета.

— Не спешите, — ласково попросил Никита Сергеевич. — Сейчас закончим, тогда и пойдете. Осталось недолго, так что, прошу вас, проявите немного терпения.

— Хорошо, — дама села и опять покосилась в мою сторону — на этот раз, как мне показалось, с неким подтекстом или даже предупреждением.

Этот последний взгляд неожиданно даже для меня самого подвиг меня на странный поступок.

— Ладно, вы общайтесь, а я пока прогуляюсь, — я непринужденно встал и направился к двери. — Не буду мешать.

— Далеко собрались? — Никита Сергеевич, не меняя выражения лица, зачем-то сунул руку в стол.

— Эмм… Как бы это при даме… А! Носик попудрить.

С этими словами я вежливо поклонился и попробовал открыть дверь. Нет, это был отнюдь не внезапный приступ сумасшествия, вызванный погоней и свежими переживаниями. Просто хозяин кабинета вел себя так свойски и непринужденно, что я подумал: а почему бы и нет? Если он такой душка и демократ… Выйду в туалет, а там посмотрим, по обстановке….

Дверь была заперта. Вот ведь странно! Только что из кабинета совершенно свободно вышли гончие, и после этого никто к ней не прикасался. Я покрутил в разные стороны бронзовую ручку — никакого эффекта.

— Александр, этот замок стоит больше, чем ваша зарплата, — Никита Сергеевич вынул руку из стола и приятно улыбнулся. — Так что попрошу без экспериментов, хорошо?

— То есть выйти…

— Нет-нет, выйти можно. Просто надо немного подождать, сейчас придут. Видите ли, у нас не принято гулять без сопровождающих. Кстати, важный вопрос: клаустрофобией не страдаете?

— Здоров как бык, — я гордо выпятил грудь и покосился в сторону дамы. — И физически, и морально.

— Очень хорошо, — одобрительно кивнул Никита Сергеевич. — Это снимает множество проблем.

Через несколько секунд дверь распахнулась: на пороге стояли двое крепышей в штатском.

— В «стакан», — все тем же дружеским тоном распорядился хозяин кабинета. — До особого распоряжения.

Крепыши молча приняли меня в свою компанию (руки не заламывали и без наручников тоже обошлись, но следовали рядом, напористыми неотступными тенями) и отвели в небольшое помещение, располагавшееся в конце коридора.

В помещении, помимо входной, было еще четыре двери — все на одной стороне, очень близко друг к другу, как в кабинках вокзального туалета. Один крепыш открыл крайнюю справа дверь, второй экономно улыбнулся мне и приглашающе плеснул ручкой: добро пожаловать, господин хороший.

За дверью в самом деле была кабинка, но почему-то совсем без ватерклозетного фаянса, и, в отличие от подобных приспособлений в общественных местах, — сплошная, от пола до потолка. Вот так с ходу технологию местной уборной я не раскусил, но отказываться не стал: во-первых, просят вежливо, без нажима, во-вторых, я ведь, собственно, за этим и вышел из кабинета, по крайней мере, декларативно.

Я зашел в кабинку, крепыши закрыли за мной дверь и удалились. Спустя секунду послышался негромкий стук входной двери, я понял, что в помещении, кроме меня, никого не осталось, и приступил к исследованиям.

Дверь и стены кабинки были обиты плотным материалом, похожим на дерматин, под которым, судя по ощущениям, был толстый слой пористой резины. Нигде ничего не выступало, ни кнопки, ни крючка, ни даже какого-нибудь завалящего лишнего бугорка. Над дверью, высоко под потолком, виднелись мелкие круглые отверстия, очевидно, для вентиляции. В потолок был вмонтирован крохотный матовый плафон, такой же экономный, как улыбка одного из крепышей: в кабинке царил полумрак.

Более в этом мягком «пенале» ничего не было. Я, конечно, не архитектор, но очень быстро понял: это не туалет!

Сделав такой вывод, я попробовал открыть дверь.

Дверь была заперта. Я принялся стучать по обивке, сначала ладошкой, затем кулаком — все было тщетно, получались мягкие приглушенные звуки, которые в коридоре наверняка никто не услышит.

Тогда я начал кричать:

— Товарищи! Господа! Или как вас там?! Люди! Вы неправильно поняли команду! Меня нужно было отвести в…

Тут я вспомнил распоряжение Никиты Сергеевича: «…в стакан». Верно, насчет туалета задачу никто не ставил. И хотя эта кабинка — явно не стакан, но… Черт, это что же, здесь вот так принято шутить?!

Вволю наоравшись, я примолк. Никто не шел на мой зов, я понял, что надрывать голосовые связки бессмысленно, и попробовал сконцентрироваться на поисках вариантов выхода из ситуации. Или из проклятой кабины — в данном случае это было одно и то же.

Приложив некоторые усилия, я убедился, что выбить дверь плечом не удастся: в кабинке было очень тесно, ни присесть, ни развернуться, ни набрать амплитуду для хорошего рывка. Здесь можно было только стоять или зависнуть нараскоряку, упершись коленями в одну стену, а спиной в другую.

Опробовав неприятную во всех отношениях роль зажатой в штабеле пальмовых бревен анаконды, я притих и попробовал бесстрастно проанализировать ситуацию.

Так, и что же это у нас получается?

Если я здесь… Угу… А они там… И ни фига не слышно… Ага… А команда дана «до особого распоряжения»… И когда будет это особое, одному черту известно… А если, допустим, война, мобилизация, метеоритный дождь, роковая находка бозона Хиггса, инсульт или просто внезапный припадок ретроградной амнезии?! Нет, не у меня, а у Никиты Сергеевича…

Это что же у нас получается?!!!

Увы, увы, зря я это сделал! Лучше было тупо злиться и стучать кулаком в дверь до полного изнеможения или методично биться головой, здесь мягко, даже сотрясения мозга получить не удастся. Дело в том, что анализ ситуации хорош в том случае, если есть выход из ситуации. А если выхода нет?!

Как только я осознал, что самостоятельно выбраться из этой душегубки невозможно и никто не придет, чтобы вызволить меня отсюда, со мной начали происходить метаморфозы.

Мне вдруг показалось, что все вот эти страсти, о которых я говорил выше, уже случились, и теперь я остался в здании совсем один. Не знаю, почему, но — показалось. От этого у меня разом обострились все чувства, как в минуту смертельной опасности, когда ты отчетливо понимаешь, что спасение твое целиком и полностью зависит от тебя и больше полагаться тебе не на кого.

Ввиду скудности визуальной информации организм мой переключил акцент на запахи: я обнаружил, что в кабинке остро пахнет не только моим потом (я за какие-то секунды вспотел как ломовая лошадь в жаркий полдень), но и дезинфектом, примерно таким же, как в Архиве, только более едким и настолько тошнотворным, что от него возникала резь в глазах.

Это что же… Получается, здесь уже кто-то умирал?! А иначе зачем обрабатывать кабинку такой едкой дрянью? О, Боже…

Как только я об этом подумал, кабинка перестала быть тем, чем являлась на самом деле, и превратилась в аномально длинный гроб, поставленным почему-то на попа и не до конца зарытый в землю: мелкие отверстия под потолком были над уровнем грунта.

Кто-то оттуда, сверху, страшно мстил мне и словно бы наслаждался моей агонией, отказывая мне в быстрой и безболезненной смерти. Я буду умирать здесь долго и мучительно, на потеху моим врагам, наверняка разбившим где-то неподалеку, тремя метрами выше, палатку для пикников с удобными шезлонгами и подтянувшим к этим мелким вентиляционным отверстиям чувствительные микрофоны, которые будут передавать им каждую нотку моих предсмертных хрипов и воплей.

Я настолько живо и ярко представил себе все это, что со мной тотчас же случился истерический припадок. Страшно рванувшись, как загрызаемый крысами лев, застрявший в узком пещерном проходе, я стал дико выть и биться в своем «гробу», безысходно, бездумно, хаотично и яростно: я лупил в дверь и в стены кулаками и коленями, насколько это было возможно в этой жуткой тесноте, потом, отчаявшись, пробовал рвать обивку когтями и зубами, но она не поддавалась, здесь, кажется, все было продумано до мелочей, и не я первый сходил с ума в этом ужасном приспособлении, которое наверняка родило воображение какого-то больного психопата, — ни один нормальный человек в здравом уме не сумел бы додуматься до такого способа казни для другого человека…

Вступив в неравную борьбу с внезапно навалившимся на меня первобытным ужасом, преследующим едва ли не каждого из нас в перспективе быть когда-нибудь погребенным заживо, я быстро терял силы и вскоре стал задыхаться. Принудительная вентиляция в моем гробу отсутствовала, а долгое буйство плоти без постоянного притока свежего воздуха невозможно в принципе. В какой-то момент я почувствовал, что умираю от удушья и что мне срочно нужно наверх, дабы приникнуть раскаленными губами к отверстиям под потолком и вдохнуть полной грудью. Увы, к тому моменту я окончательно обессилел, да и вообще, не знаю, возможен ли был такой акробатический подвиг в создавшихся условиях, даже при наличии свежих сил и ясного мышления.

Как ни странно, бессилие помогло мне: не сумев сделать ничего, что бы облегчило мое положение, я завис в своем гробу, упершись коленями в одну стену, а спиной в другую, уронил голову на грудь и впал в прострацию.

Мне показалось, что я уже умер, но дух мой упорно не желал выходить из моего измученного тела: он, словно бы в наказание за что-то ужасное, был прикован к этой воняющей потом и еще чем-то едким плоти и обречен неотлучно нести караул до полного разложения моей физической оболочки.

В таком промежуточном состоянии, совершенно без всяких мыслей, без эмоций и в отсутствие каких-либо даже элементарных реакций, я существовал, как мне показалось, целую вечность — пока не пришли крепыши, дабы распахнуть крышку проклятой домовины и извлечь мои бренные останки на свет божий.

Крепыши — молчаливые исполнители Системы — слова лишнего не говоря и даже не взявши себе за труд поинтересоваться моим самочувствием, отвели меня двумя этажами ниже, в некое подобие медицинского учреждения. Здесь везде был кафель, кварцевые лампы и стерильная чистота. Окон я не заметил, так что, вполне возможно, это был подвал.

Для начала меня поместили в душевую и выдали казенную одежду: смену нижнего белья, тапочки и робу из прочной и грубой ткани. Это было весьма кстати. Неловко признаваться в этом, но во время адских метаний в «гробу» со мной приключилась неприятность, из-за которой мои вещи временно пришли в негодность. А может, и не временно. Туфли, например, точно придется выкидывать. Жаль, хорошая была обувка.

Хотя… Об этом я подумал как-то мимолетно, по инерции: память подсказывала, что туфли мне нравились, но никаких эмоций по факту их утраты я в настоящий момент не испытывал. Очень может быть, что если бы сейчас меня повели на расстрел, я бы отреагировал примерно так же. Да, разумеется, это нехорошо, неправильно и несправедливо, но, если уж так приспичило, пусть расстреливают. Я был до крайности измотан физически, выжат до последней капли в эмоциональном плане и относился ко всему происходящему с совершенно не присущей мне черствостью. Не знаю, уместно ли будет так выразиться, но возникало ощущение, что мне каким-то неведомым образом ампутировали эмоции.

После того как я наскоро привел себя в порядок и переоделся, меня отвели в помещение, похожее на кабинет врача. Здесь меня поджидал Никита Сергеевич в компании с грустным желчным типом, облаченным в белый халат.

— Так вы, оказывается, негодяй, — с порога заявил я, бесстрашно глядя на следователя. — А как ловко порядочным прикидывались…

— Да сам такой! — как-то совсем свойски обиделся Никита. — Кто сказал «нет клаустрофобии»? Я что, по-твоему, этот вопрос задал, чтобы понравится даме?

— До сегодняшнего дня не было, — я без эмоций пожал плечами. — Кстати, а что там с дамой? Я так понимаю, вы ее изнасиловали и убили?

— Ага, и расчленили тоже, — Никита достал телефон и протянул его мне. — Третий абонент по списку. Можешь позвонить изнасилованной и убитой и спросить, как самочувствие.

— Не буду, — нимало не смутившись, отказался я. — Мы с ней даже не знакомы.

— Правильное решение, — одобрил Никита. — Звонить незнакомой даме в столь поздний час — это бестактность на грани непристойности. Кстати, если интересно: Инга тебя вспомнила.

— Да мне как-то… — я с искренним равнодушием пожал плечами. — Что вы собираетесь со мной делать?

— Все как обычно, — дружелюбно улыбнулся Никита. — Исполним три желания и отпустим. Начнем прямо сейчас: нет ли желания перекусить? Обычно после таких переживаний люди испытывают прямо-таки дикое чувство голода.

— Очень мило, — равнодушно отметил я. — Сначала доведем узника до предынфарктного состояния, потом покормим. Это что, у нас такая обязательная программа?

— Саша, ты сам ведь виноват! — с чувством воскликнул Никита. — Ну сказал бы, что у тебя клаустрофобия, никто бы тебя в «стакан» не пихал, посидел бы спокойно в коридоре. Если хочешь знать, многие «клиенты» со стажем сами туда просятся.

— Да неужели? Эти «клиенты», они что — сумасшедшие?

— Это своего рода релакс такой, — вмешался грустный тип в халате. — Подумать, подремать, ненадолго самоизолироваться от шумного мира. Эффект почти что как в барокамере.

— Да в гробу я видал такой релакс, — пробурчал я. — Вы врач, что ли?

— Так точно.

— А вы сами там бывали?

— Я каждый день провожу в «стакане» по полчаса, — не моргнув глазом заявил врач. — В обеденный перерыв, после приема пищи. Очень, знаете ли, расслабляет…

Тут ко мне потихоньку стали возвращаться чувства, и, как ни странно, одним из первых было чувство неловкости. Это что же получается, я псих? Оказывается, нормальные люди сами ходят в этот замечательный «стакан», а я там едва не умер!

— Гхм-кхм… Ну, полчаса бы и я спокойно просидел. А вы попробуйте…

— Тридцать две минуты, — сообщил Никита.

— В смысле? — не понял я.

— Причем тридцать две — это вместе с процедурами и перемещением, — уточнил Никита. — Если все вычесть, «чистое время» нахождения в стакане составит немногим более двадцати минут.

— Да ладно врать-то! — вяло возмутился я. — Я там был как минимум…

— Смотри сам, — Никита с готовностью протянул мне часы. — Когда вышел из кабинета, помнишь?

Нет, вот именно это время не засекал — не было возможности. Но точно помню, сколько было, когда обыскивали: отдавая часы, машинально посмотрел на циферблат. Так вот, в тот момент было без четверти десять вечера. А сейчас половина одиннадцатого.

— Не может быть… — в самом деле, после всего, что я пережил, в это было невозможно поверить. — Я думал… Думал…

— Вы полагали, что провели там как минимум сутки? — подсказал врач.

— Эмм… Ну, в общем… — я полагал, что провел там годы, но вам об этом не скажу, а то еще, чего доброго, посчитаете полным психом и отправите в соответствующее учреждение на лечение. — Эмм… В общем, я думал, что прошло гораздо больше, чем полчаса.

— Это нормально, — успокоил меня врач. — «Счастливые часов не наблюдают» — это когда человеку хорошо. Время летит как птица, люди удивляются, надо же, годы мелькают словно дни. В случае, когда человек страдает, все происходит с точностью до наоборот. Если страдания усугубляются какими-то привнесенными факторами и приобретают характер мук, возникает устойчивое ощущение, что время остановилось. Тогда минуты кажутся вечностью.

Мне стало стыдно и досадно. Нет, я категорически против такой постановки вопроса. Это я тут пострадавший! Меня против моей воли ввергли в узилище, потом сунули в «стакан», где я жутко страдал, а теперь, выходит, я вел себя как полный психопат, да к тому же еще и… гхм… в общем, хожу теперь в казенной одежде.

Я даже покраснел от неловкости. Хотелось немедля доказать этим людям, что на самом деле я не такой, а гораздо лучше, и все, что со мной произошло в последний час — это всего лишь чудовищное недоразумение. Правда, я понятия не имел, как это можно сделать, но стремление к реабилитации присутствовало, и если бы сейчас кто-то умный дал мне совет в этом плане, я бы немедля им воспользовался. Надо сказать, что в процессе выяснения отношений с вернувшимися чувствами, я совсем забыл не только о причине своего заточения, но и о желании как можно быстрее выйти на свободу, и о том, что вот эти люди, перед которыми мне неловко, — они вовсе мне не друзья, а, скорее, наоборот…

Вот такая, ребята, замысловатая кабинка, а с виду и не скажешь, вроде бы все там очень просто…

— Ну так что, ужинать будем? — заботливо напомнил Никита, выдвигая из-под кушетки пакет. — Бутерброды с бужениной, чай, булочки…

Ага, всенепременно: мало того, что на ровном месте опарафинился перед следователем, так теперь еще буду с хамской мордой трескать его бутерброды? Ему, наверное, жена на дежурство выдала, чтобы сам здоровье поправлял, а не угощал всяких разных внезапно обосс… эмм… скажем так — обосновавшихся в казенном учреждении.

— Спасибо большое, но что-то не хочется, — отказался я. — Знаете, я бы сейчас с гораздо большим удовольствием поспал. Что-то я там того… немного утомился.

— Ну что ж, спать так спать, — Никита кивнул на кушетку. — Отдыхай на здоровье.

— Что, прямо здесь?

— А ты что, в камеру хочешь?

— Нет, не хочу, — я сел на кушетку и с опаской уставился на врача, который тотчас же выкатил из угла стойку с капельницей. — Это мне?

— Это вам, — не стал отпираться врач. — Аллергии на барбитураты нет?

— Эмм… А могу я отказаться?

— Вы не ответили на вопрос.

— Нет, аллергии нет, но…

— Замечательно, — врач подкатил капельницу к кушетке. — Ложитесь на спину, закатайте правый рукав. Наркотики не принимаете?

— Нет, но… Доктор, скажите, это обязательно?

— Это транквилизатор, — пояснил врач, заботливо помогая мне укладываться. — После того, что вы пережили в «стакане», вам без этого не обойтись: иначе могут быть необратимые последствия.

— А если я откажусь? — попробовал воспрепятствовать я.

— Не получится, — покачал головой врач. — Мы не имеем права позволить вам сойти с ума. Мы головой отвечаем перед государством за каждого, кто к нам попал. Так что, если понадобится, инъецируем принудительно. Печень, почки — в порядке?

— Ну что ж, раз так… Да, все в порядке, я здоров как бык.

— Перед «стаканом» он то же самое сказал, — напомнил Никита.

— Да я понятия не имел, что она у меня есть, эта проклятая клаустрофобия! — покаянно воскликнул я. — Вы что же, думаете, я нарочно вам соврал?!

— Спокойно, — предупредил врач, перетягивая жгутом мою руку. — Расслабьтесь. Будем надеяться, что ваши полковые врачи — люди добросовестные. Судя по выписке из медкнижки, вы в самом деле совершенно здоровый человек, без каких-либо противопоказаний. Впрочем… Про клаустрофобию там тоже не написано ни слова.

— У вас что, есть выписка из моей медкнижки? — запоздало удивился я.

— А также выписка из личного дела и копии всевозможных документов на тебя, — подтвердил Никита. — Ты что же, думал, тебя с улицы выдернули просто так, поболтать о сомнительной пользе беспорядочного секса?

— Вот даже как… А могу я узнать, что мне собираются «шить»?

— Инкриминировать, — поправил Никита. — Конечно, можешь: попытку государственного переворота, терроризм, участие в преступной группе с целью физического устранения высших представителей власти и ряд сопутствующих шалостей. В общем, стандартный профильный набор.

— О боже… Вот это я…

— Да ты не переживай, — успокоил Никита. — Лишнего не напишем, во всем разберемся объективно. Кроме того, скажу тебе по секрету… В общем, при первичном ознакомлении с материалами дела у меня возникло такое ощущение, что все это — всего лишь недоразумение…

— Вот это очень верное ощущение! — горячо поддержал я. — Это все — сплошное недоразумение!

— Готово, — врач поставил капельницу и зафиксировал мне руку валиком. — Лежите спокойно, не делайте резких движений, отдыхайте. На меня не обращайте внимания: я некоторое время буду регулировать поступление препарата. В принципе, можно беседовать, только без негативных эмоций и вообще, без напряжения.

— Да, это неплохая мысль, — подхватил Никита. — Давай, пока не заснул, немного поболтаем. Видишь ли, я сказал: есть чувство, что все это — недоразумение…

Тут он зачем-то сделал паузу — словно бы засомневался, затем уточнил:

— Ну что, беседовать будем, нет?

— Да-да, конечно! Я с вами совершенно согласен: это все — недоразумение, и вы очень быстро в этом убедитесь.

— Очень хорошо, — одобрил Никита. — Скажу сразу: я не собираюсь заставлять тебя «стучать» на кого-то и сдавать «твоих» коллег — мне это совершенно без надобности. Все, что мне надо, — это объективно разобраться в ситуации и найти реальных негодяев, которые во всем виноваты. И в этом плане твоя помощь как очевидца может оказаться неоценимой. Тебе моя позиция понятна?

— Понятна, — подтвердил я. — Я расскажу все, что знаю.

— Очень хорошо. И прошу не забывать: от того, сумею ли я объективно разобраться в ситуации, во многом зависит твоя дальнейшая судьба и… свобода. Это ни в коем случае не угроза, а просто констатация факта.

— Я все понял.

— Ну что ж, начнем помаленьку…

Сидели в гостиной.

Ждали.

Чего именно?

Вот так сразу и не скажешь. То ли оргвыводов по генералу сотоварищи, то ли разрешения ситуации — одним словом, сидели и покорно ждали, когда хоть что-то прояснится.

У Игоря Викторовича во рту была страшная сухость, в горле стоял комок, и от этого было трудно глотать, дышать и даже думать. В голове было пусто, размышлять ни о чем не хотелось. Единственное желание, которое сейчас переполняло генерала: выпить чашку сладкого чая. Впрочем, на худой конец сошел бы и стакан воды.

Увы, напитки никто не предлагал, а попросить что-либо самому генералу было неудобно. Вернее сказать: невозможно. Теперь в этом доме ему ничего нельзя просить, независимо от исхода ситуации.

Здоровяки заметно переживали. В присутствии посторонних интересоваться итогами беседы в «верхнем» кабинете было неловко, но выглядел Игорь Викторович после аудиенции так, что можно было смело предполагать самое худшее. И здоровяки активно и добросовестно предполагали. Георгий — отличный спортсмен, человек с прекрасным метаболизмом, обильно потел и постоянно промакивал лоб платком — а между тем в просторной гостиной было довольно прохладно. И даже Ковров-старший — отчаянный башибузук и бесстрашный рубака, помрачнел и притих. В растерянном взгляде его легко читалось: «Скорее бы уж решилось что-нибудь… или отпустите, или пристрелите — в общем, сделайте что-нибудь… хуже нет, чем вот так сидеть тут в полной неопределенности и ждать…»

В общем, древняя мудрость «Ожидание смерти — хуже самой смерти» в настоящий момент как нельзя более полно отражала состояние духа Игоря Викторовича и его соратников.

Из-за обильного присутствия габаритных мужчин просторная гостиная и так казалась тесной, а тут еще вскоре прибыл начальник СБ со старшим телохранителем — тоже весьма неслабые ребята, отозвали в сторонку Мишу и стали о чем-то шептаться. При этом начальник СБ регулярно поглядывал на гостей — многозначительно и с каким-то нехорошим подтекстом, что, сами понимаете, отнюдь не разряжало атмосферу и не способствовало душевному комфорту. Тема разговора явно не нравилась всем троим, и, судя по некоторым признакам, между ними назревал какой-то сугубо домашний конфликт. Спорщики постепенно повышали тон, и вскоре начальник СБ вполне отчетливо и сердито выдал:

— Слушай, хорош уже херню нести! Может, пока не поздно…

В этот момент на втором этаже глуховато бухнул выстрел.

«Телки», секунды не раздумывая, с низкого старта рванули к лестнице.

— Стоять! — рявкнул начальник СБ. — Все на месте, я сам…

…и, переменившись в лице, грузным бугаем вспорхнул по лестнице на второй этаж.

Спустя минуту сверху послышался его голос — надтреснутый и жалкий, совершенно не похожий на голос человека, только что отдававшего команды:

— Миша… Миша, подымись, пожалусс… Миша!

Миша, словно сомнамбула, медленно дошел до лестницы. Взявшись за перила, немного потоптался на месте, словно не решаясь сделать шаг, и, обернувшись после некоторой паузы, хрипло пригласил:

— Игорь Викторович… пойдемте…

Пятнадцать шагов от дивана до лестницы генерал шел, словно аршин проглотил, глядя в пол и жадно впитывая обстановку периферийным зрением, затылком и даже спиной.

Шел и ждал, что в любой момент телки могут открыть огонь без всякой команды.

Нет, это вовсе не пустые опасения: в практике Игоря Викторовича бывали такие случаи, когда преданные псы, внезапно потерявшие хозяина, легко выпадали из регламента высоких номенклатурных интересов и хитрых стратегий. Проще говоря, эти сильные люди, руководствуясь сиюминутными эмоциями, запросто рвали в клочки убийцу хозяина или того, кто был, по их мнению, наиболее виновен в его гибели.

Игорь Викторович — человек опытный и искушенный в разных чрезвычайных обстоятельствах, прекрасно знал, что как бы История не превозносила роль правителей и великих деятелей разных эпох, саму ее — Историю, подчас походя и мимолетно перекраивают простые люди: прислуга, рядовые сотрудники, приближенные — «пристяжь», одним словом, никому не известные пешки, волей случая оказавшиеся в нужное время, в нужном месте… и в ненужном состоянии аффекта.

До лестницы удалось добраться живым: охрана и телки молча проводили генерала давящими взглядами, но никто даже не шелохнулся.

«Слава Богу, у Старика все в мире — лучшее, — с облегчением констатировал Игорь Викторович, ступая на первую ступеньку лестницы. — В том числе и охрана, и телки. Были бы здесь какие-нибудь бобруйские Васьки-самородки, не раздумывая разнесли бы на фрагменты…»

Старик лежал, откинувшись в кресле.

Ha полу, в луже крови, валялся раритетный «Вальтер».

Густой сигарный аромат и вонь горелой бумаги намертво забивали характерные запахи пороха и свежей крови. И это было весьма кстати: и вид, и свежий запах огнестрельного суицида (особенно, когда стреляют в голову) даже на людей стойких и бывалых всегда оказывает крайне разрушительное действие, а уж рафинированную интеллигенцию буквально разит наповал.

В общем, пока разом позеленевший Миша утробно рычал на фикус в углу, Игорь Викторович старательно отводил взгляд от тела Старика, искоса поглядывал на начальника СБ и пробовал размышлять об отвлеченных вещах:

«А хорошо, что семья Старика сейчас в Лондоне. Вот визгу-то было бы…»

Начальник СБ — верховный сторожевой пес Старика, был раздавлен и смят. Он впервые в жизни не знал, что делать и как себя вести.

По щеке матерого волкодава катилась слеза. Было очевидно, что ему очень хочется разрыдаться, но в кабинете были посторонние и это удерживало его от искреннего проявления чувств. Поэтому он навытяжку, словно в почетном карауле, застыл у стола, стараясь, как и генерал, не смотреть на тело хозяина, и терпеливо ждал, когда Миша придет в себя.

Вволю порычав, Миша выхлебал прямо из горла полграфина воды, утерся платком и интеллигентно извинился:

— Простите… не удержался…

Затем он взял из подставки на столе ножницы, подошел к краю кровавой лужи и, потоптавшись в нерешительности, отчаянно замотал головой:

— Не могу… Ннн… Не получится у меня…

И протянул ножницы начальнику СБ.

— А чего делать-то? — начальник СБ ножницы принял, но с недоумением пожал плечами.

— На шее… тесемка… ключ… обрезать надо, — сбивчиво заторопился Миша. — Давай… аккуратно…

Приблизившись к креслу, начальник СБ разрезал тесемку, снял с шеи Старика небольшой ключ замысловатой формы и протянул его Мише.

Миша опять помотал головой и совсем неинтеллигентно ткнул пальцем в сторону генерала.

Начальник СБ, вопреки ожиданиям, тотчас же, не раздумывая, протянул ключ Игорю Викторовичу.

Генерал с душевным трепетом принял дар.

Ключ был завязан мертвым узлом — очевидно, чтоб не болтался, а тесемка была сплошь в крови. Стоило бы, конечно, взять ножницы и обрезать ее совсем, а ключ вытереть салфеткой… но Игорь Викторович почему-то не решился на это. Бережно взвесив на ладони кровавый дар, он вопросительно посмотрел на Мишу.

— Одну минуту, — кивнул Миша, подходя к стене и нажимая какой-то невидимый простым глазом рычажок. — Вот, пожалуйста… Вступайте, так сказать… Гхм… Согласно воле… Пфф… Господи, что я несу…

Стенная панель с тихим жужжанием отъехала в сторону, обнажая дверцу небольшого сейфа.

Следующие пару минут общались на языке жестов.

Генерал приблизился к сейфу, не без содрогания вставил ключ в замочную скважину и трижды «прозвонил». Замок был особый, при каждом повороте ключа выдавал короткую мелодичную трель.

Внутри была обшарпанная жестяная коробка из-под специй, датированная тридцать седьмым годом.

Генерал опять сверился взглядом с Мишей.

Миша кивнул.

Генерал открыл коробку.

В коробке было три ключа на старинном латунном кольце: один — вычурный «сейфовский», второй — здоровенный и простенький «амбарный» и третий — маленький, от стандартного английского замка.

Больше в сейфе ничего не было.

Генерал вопросительно посмотрел на Мишу.

Миша кивнул.

Генерал взял ключи, бережно понянчил их на ладони, привыкая к форме и весу, и, не выдержав, нарушил молчание:

— Ha «ближней»?

Миша опять кивнул.

— Ну так… — тут генерал изобразил неопределенный жест, могущий обозначать все что угодно — в диапазоне от «не испить ли нам чайку?» до «а теперь все дружно можете идти в…».

— Да, надо быстро, — Миша жест истолковал правильно, в единственно приемлемой для текущего момента интерпретации. — Надо все бросать и мчаться, пока не… гхм…

Тут он вопросительно посмотрел на начальника СБ.

— Езжайте, — махнул рукой начальник СБ, вынимая телефон. — Я разберусь…

Летели как на пожар. С мигалками и сиреной (машины каждого оборудованы этим непреложным атрибутом «элиты»), где-то по разделительной, а местами и грубо по встречной, с большим риском для себя и окружающих. Миша, севший в машину к Игорю Викторовичу, ежеминутно ойкал и опасливо восклицал:

— Господи, чего летим-то так?

— Сам же сказал — надо быстро, — генерал еще не отошел от оторопи, но мыслями уже был там, на «ближней».

— Да понятно, что быстро! Но такими темпами можно ведь и не доехать…

Миша прав: по той же разделительной катается немало рисковых людей со связями, а крупное ДТП для генерала сотоварищи сейчас смерти подобно. Впрочем, и промедление смерти подобно: именно сейчас, пока «верхние» частично в неведении, частично в шоке, можно решить все вопросы одним движением, малой кровью и без затяжной войны с неизбежными тяжелыми потерями. Так что, как ни крути, — нужно лететь во весь опор.

За километр до «Ближней Дачи» шоссе было ровным, как логарифмическая линейка и почти пустым: здесь катались только свои — редкие счастливчики, проживающие в этом богоизбранном местечке. Так что противостояние было видно издалека, не за километр, конечно, но на изрядном удалении: «БМВ» Липецкого и автобус ОМОН перекрыли шоссе и не пропускали чей-то кортеж, состоящий из трех машин. Пока Игорь Викторович вынимал телефон и жал кнопки, приблизились на дистанцию различения фигур: видно было, что омоновцы спешились и встали живым щитом перед машинами.

— Кто?! — рявкнул генерал, дождавшись ответа Липецкого.

— Саульский! — не понижая голоса, нервно ответил Липецкий, и сразу стало ясно, что противостояние в самом разгаре. — Говорит — грохнет меня! Хочешь послушать?!

Вот это был полный «упс!!!» или просто «неформат» — выбирайте, что больше нравится: Саульский — один из «верхних», живет далеко и попасть сюда мог только в том случае, если целенаправленно выехал по направлению к «Ближней Даче»… еще до смерти Старика.

В связи с этим возникает вопрос: какого черта ему нужно в загородной резиденции Вождя в отсутствие там самого Вождя?!

Впрочем, разгадывать эту незатейливую головоломку было некогда, сейчас были гораздо более важные вопросы, требующие немедленного решения.

— Не хочу, молодец, держись, не пускай, — скороговоркой выпалил генерал. — Чуток сдай к середке, по обочине проскочим…

Команду выполнили отнюдь не тотчас же: то ли шумно там было, то ли Липецкий никак не мог отлипнуть, пардон за каламбур, от капризного собеседника, но подъехали уже совсем близко, а БМВ все стоял на месте.

«Не проскочить!» — с тревогой подумал генерал. — Шоссе узкое, кюветы глубокие, даже внедорожники не осилят… Черт… Неужто придется стреляться с Саульским и его охраной?!»

Слава богу, в самый последний момент все получилось: БМВ чуть проехал вперед, освобождая обочину, и внедорожники «средних» тотчас же просвистели мимо. Правда, совсем уж без поцелуев не обошлось, «Лексус» замыкающего Коврова-старшего задел задний бампер машины Липецкого.

— Стоять! Убью, скоты!!! — резаным свином крикнул кто-то вдогон — но отнюдь не по факту задевания и явно не Липецкий: скорее всего, это был взбешенный Саульский.

Через пять минут уже были у ворот загородной резиденции Вождя. Вот тут очень пригодился Миша: перед ним все мгновенно открылось и распахнулось, как по мановению волшебного жезла.

«Нужный мальчуган, — отметил Игорь Викторович. — И что бы мы без него делали?»

Да, наверное, ничего. Если бы Миша поддался эмоциям и не выполнил последнюю волю хозяина, сейчас «средних» паковали бы в мешки для транспортировки трупов. Настрой у ближнего окружения вполне соответствующий, достаточно было внятно дать целеуказание. И даже если каким-то чудом удалось бы выжить, мчаться на Ближнюю Дачу без Миши бессмысленно. Если городская резиденция Вождя — маленькая крепость с обученным гарнизоном, то загородная резиденция — аналогичная крепость, но побольше и понадежнее.

Здоровяков с «ребятами» оставили у ворот.

— Если Саульский все же прорвется до того, как я выйду — стреляйте, — недрогнувшим голосом отдал команду Игорь Викторович.

— Совсем сдурел? — тихо ужаснулся Бабададзе. — Стрелять в Саульского?!

— Ну почему сразу в Саульского? — генерал понял, что под влиянием момента сморозил глупость и бодро сдал назад. — Стреляйте поверх голов, для острастки, деритесь с его людьми, в общем, делайте что хотите, но стойте насмерть. Мне надо во что бы то ни стало успеть забрать ЭТО, выйти оттуда и сесть в машину.

— Сделаем, — кивнул Ковров-старший. — Только ты уж давай поживее, не задерживайся там…

Вопреки ожиданиям, тайник был оборудован не в подвале, а на втором этаже, в кабинете. Вождь во всем любил стабильность и постоянство: это помещение почти один в один повторяло кабинет в городской резиденции, разве что размерами было несколько больше, и камин здесь был просто огромный, выложенный грубым камнем.

Миша нажал невидимый простым глазом рычажок, стенная панель отъехала в сторону, и… совершенно верно, вы, наверное, уже догадались, что здесь был точно такой же сейф, что и в городском кабинете Вождя.

— Два вправо, два влево, четыре вправо, два влево, три вправо, — заученной скороговоркой пробормотал Миша. — Сильно не жмите и постарайтесь без резких движений, иначе замок заблокируется…

Генерал вставил в скважину ключ на кровавой тесемке и медленно, без рывков, повернул его в той последовательности, что была указана Мишей. Замок знакомо «звонил», но в этот раз механические вибрации показались генералу странно зловещими и как бы предостерегающими.

«Мистика какая-то, — подумал генерал, завершив комбинацию. — Звон как звон, простая железяка, пружинка о шестерню или еще как-то… Нет, это просто — нервы…»

Дверца не открылась.

Генерал растерянно почесал затылок:

— Вроде бы ничего не напутал…

— Все верно, — подтвердил Миша, кивая в сторону камина.

Генерал обернулся и вздрогнул: огромный камин совершенно бесшумно поворачивался по часовой стрелке, обнажая черный зев узкого прохода.

В глубине прохода была металлическая дверь, перед которой виднелись множество пересекающихся лазерных лучей.

Миша шагнул в проход, пошарив сбоку, выдвинул небольшую кодовую панель и ввел цифровую последовательность.

Лучи погасли.

В узком проходе двое не помещались: Миша сдал назад и кивком показал генералу, что можно подойти к двери.

Игорь Викторович приблизился к двери, вставил в замочную скважину амбарный ключ и обернулся.

— Никаких хитростей, — предвосхитил вопрос Миша. — Просто поворачивайте ключ.

Генерал отомкнул замок и потянул дверь на себя.

За дверью находилась небольшая комнатушка с низким потолком, освещенная ярким плафоном. На стене висела приборная панель, издающая еле уловимый ухом зуммер, в углу стоял массивный приземистый сейф, в задней стене, напротив входа, была еще одна дверь, на вид совсем обычная, с простым английским замком. Вот, собственно и весь антураж.

— «Монолит», — пояснил Миша, протискиваясь вслед за генералом в комнату и тыкая пальцем в панель. — Резервный выход… — тут он указал на дверь. — Ну и вот, собственно, здесь самое главное… — Миша осторожно, словно боясь причинить вред, похлопал ладошкой по сейфу.

Про панель генерал уточнять не стал, он прекрасно знал, что это генератор помех на случай применения враждебными силами приборов для обнаружения пустот.

— Это куда? — генерал кивнул на дверь.

— В тоннель, — пояснил Миша. — Тоннель пролегает под речкой и выходит на том берегу, в полсотне метров от шоссе. Выход замаскирован под киоск вентиляционной шахты, там их куча, рядом овощехранилище. Снаряжения не нужно, можно выходить прямо так, там сухо и чисто.

— Хорошо, — одобрил генерал, приближаясь к сейфу. Тут тоже — никаких хитростей?

— Никаких, — подтвердил Миша. — Просто открывайте…

Открыв сейф, генерал не без душевного трепета извлек на свет божий старый объемный чемодан с затейливой резной ручкой из слоновой кости.

Про этот раритетный чемодан знали многие приближенные, но мало кто видел его «живьем». Чемодан фигурировал на одном-единственном фото, висевшем в кабинете Вождя в простой деревянной рамке: на этой фотографии глава клана, будучи еще совсем молодым, был запечатлен в большой компании сокурсников на Ярославском вокзале, откуда они отправлялись эшелоном по комсомольской путевке осваивать бескрайние просторы жадной до дармового труда Родины. Фото это — тоже своего рода раритет: почти все позировавшие там были с чемоданами (за исключением пары рюкзаков) и… почти все по прошествии некоторого времени стали выдающимися руководителями и известными людьми.

Замки на раритете отпирались тем же ключом с кровавой тесемкой, из чего нетрудно было сделать вывод, что в соответствии с прихотью Старика сейфы «подгонялись» под чемодан.

Генерал положил чемодан на пол, не заботясь о сохранности стрелок на брюках, почтительно преклонил колени, открыл крышку и на минуту впал в состояние экстатического транса.

Вождь имел обыкновение в разной форме фиксировать свои деловые переговоры и вообще все отношения с сильными мира сего. Судя по всему, эта странная привычка сформировалась очень давно: наряду с кучей «флэшек», дисков и других современных носителей, в чемодане были магнитофонные и видеокассеты, микрофильмы, кинопленка и две толстые папки с пожелтевшими расписками и разнообразными объяснительными. Выпав из состояния экстаза, генерал открыл одну папку, наугад вытянул из середины несколько листков и тихо присвистнул.

«Большая сила, страшные возможности…»— неожиданно прогремел в голове голос Старика. — «Смотри, распорядись с умом… Не навреди…»

Генерал вздрогнул, втянул голову в плечи и торопливо обернулся.

Миша с недоумением вскинул брови:

— Что такое?

— Ничего, — генерал помотал головой, захлопнул чемодан и на всякий случай уточнил, хотя и знал ответ заранее: — Ты когда-нибудь… Гхм…

— Никогда, — Миша все понял с полуслова. — Он всегда сам лично все «писал», «снимал» и так далее. Вплоть до того, что сам аппаратуру монтировал. Он же у нас технарь по образованию, вы в курсе… в смысле — был… Эмм… Никак не могу свыкнуться… В общем, никому не доверял. Ну, а ключ — вы видели, на шее всегда держал…

— Ясно, — генерал замкнул чемодан и встал с колен. — Я могу выйти через тоннель?

— Запросто. Я не так давно проверял, все работает.

— Очень хорошо. Верни все на место, спустись к нашим и передай: пусть едут через мост и встанут с той стороны, я к ним подойду.

— Понял, — кивнул Миша, наблюдая, как генерал отпирает дверь резервного выхода. — У меня вопрос…

— Для тебя все останется по-прежнему, — вопрос был вполне ожидаемый и генерал с легкостью его предвосхитил. — Разве что на работу теперь будешь ездить в другое место. Разбирайся, приводи все в порядок, как закончишь, я тебя жду.

— Понял, — с благодарностью кивнул Миша. — Спасибо вам, Игорь Викторович.

— Нет, это тебе спасибо, — вполне искренне сказал генерал. — Можешь не сомневаться: я умею оценивать поступки… и воздавать по заслугам. А сейчас, давай, верни «печурку» на место — и бегом вниз…

Не буду лукавить: я в курсе, что такое наркоанализ.[3] Видел в кино, читал в свое время в разных источниках, так что представление имею. Почему в таком случае прикинулся валенком и прямо не заявил, что знаю, чем эти мерзавцы собираются развлечься в ближайшие полчаса?

Во-первых, не думаю, что это возымело бы какой-то результат. Мне без обиняков заявили: «если понадобится, инъецируем принудительно…» А я уже убедился на личном примере, что у этих ребят слово с делом не расходится, так что шутить с ними не стоит.

Во-вторых, не хотелось портить отношения. Возможно, это прозвучит несколько странно, но у нас с Никитой за неполный час сложилось некое подобие добрых отношений.

Понимаете, мне было страшно. Увы, я отнюдь не опытный революционер, или даже просто матерый уголовник с солидным тюремным стажем. Я впервые в жизни попал в лапы Системы, о которой до сих пор принято говорить вполголоса, и все, что я о ней знал — это либо «большой срок по любому поводу», либо «безвестно сгинул в застенках». Впрочем, насколько я знаю, существует еще и третий вариант: «был под давлением завербован и всю жизнь провел на коротком поводке, подвизавшись в амплуа стукача-провокатора», но о нем вообще не хочется вспоминать, особенно, когда ты молод, честолюбив и строишь далеко идущие планы. Так вот, оказавшись один на один с этим страшным молохом, сокрушившим миллионы моих предшественников, я охотно принял руку помощи, протянутую мне добрым следователем. И пусть это была рука врага — другой в данный момент рядом не было, и я не собирался кусать ее без крайней необходимости.

В-третьих, мне просто было любопытно. Как применяют так называемую сыворотку правды, частенько показывают в кино и пишут в книгах, но… как все это происходит на самом деле? Нет, я не камикадзе, но, согласитесь, не каждому выпадает случай поучаствовать в таком эксперименте, пусть и не по своей воле…

В начале допроса я был донельзя напряжен и страшно занят: одномоментно прислушивался, ловил, придумывал и злился. Кто-то скажет: экий вундеркинд! Да нет, скорее разгильдяй и лоботряс. Я чутко прислушивался к своему организму, ожидая, когда же наступят метаморфозы, ловил каждое слово Никиты в предвкушении коварных вопросов-капканов и одновременно, на ходу, пробовал придумывать наиболее правдоподобные ответы на эти вопросы. А еще я жутко злился на себя за тугоумие. Не обязательно ведь быть гением, чтобы предположить, что такая ситуация может случиться, верно? А если верно, то можно было бы уделить часик, когда был на свободе, составить список каверзных вопросов и придумать ответы, причем несколько вариантов на каждый вопрос. Если не хватает ума самому, посоветоваться со старшими товарищами. Ответы зазубрить, как стихи, чтобы мог выпалить без запинки даже будучи мертвецки пьяным, а на случай утраты волевого контроля (ну так вот же он, этот случай, с минуты на минуту ждем обещанной утраты) выстроить отчетливую причинно-следственную связь для каждого варианта и посредством самовнушения потихоньку прививать себе установки об очевидном превалировании придуманной «правды» над реальностью. Ну и что мешало это сделать?! Да ничего, кроме, пожалуй, самоуверенности и легкомыслия.

Вывод; «от сумы да от тюрьмы — не зарекайся» — это очень верная сентенция, особенно в нашей великой стране, так что стоило бы нанести ее (сентенцию, а не страну) несмываемой краской на левое предплечье и каждый день, вставая под душ, читать вслух голосом Левитана, в назидание тупоголовому Яню.

Добрый враг Никита, надо отдать ему должное, держал марку «рубахи-парня» и острых тем не касался вообще. А это, скажу я вам, в свете недавних событий было очень непросто: помнится, даже прожженные аппаратные волки в кабинете особиста умудрились с ходу задать мне ряд скользких вопросов, на которые я предпочел либо вдохновенно врать, либо не отвечать вовсе.

Темы нашей с Никитой беседы крутились исключительно вокруг обстоятельств происшествия в полку правительственной связи. У меня даже возникло впечатление, что следователь прочел протоколы допросов и теперь задавал те же самые вопросы, на которые мне пришлось отвечать неоднократно разным людям. То ли он проверял меня таким образом, то ли в самом деле добросовестно пытался составить для себя наиболее полную картину происшествия, но в русле этой беседы я чувствовал себя уверенно, никаких подвохов и опасностей не видел и постепенно успокоился, оттаял и даже обрел прекрасное расположение духа.

Было мне, ребята, комфортно и уютно, в какой-то момент я утвердился в мысли, что Никита — скорее душка и рубаха-парень, нежели враг и хитрый мракобес. Придя к такому выводу, я окончательно расслабился, остро возжелал перейти с Никитой на «ты» — тем более, что с его стороны этот рубеж уже был пройден, и, получив одобрение по данному вопросу, стал неумеренно сыпать остротами, хихикать, рассказывая вроде бы совсем не смешные вещи и вообще, впал в излишнюю болтливость. Никита всячески приветствовал столь неожиданный для меня припадок красноречия и подбадривал возгласами из серии «ну ты жжешь, брателло!», но когда я увлекался, он бесцеремонно обрывал повествование, в дружественно-свойской манере заявляя: «Так, хорош об этом трещать, давай к следующему вопросу…» Меня такая бесцеремонность нисколечко не возмущала, напротив, я счел эту кондовую свойскость признаком нашей крепнущей дружбы и был рад тому, что у нас все так здорово получается.

Долго ли мы таким образом вели милую беседу, не скажу — я совершенно утратил чувство времени, но в какой-то момент вдруг с удивлением заметил, что со мной происходит нечто странное.

Тело мое как будто бы исчезло. Как это произошло, даже и не знаю, то ли моя астральная сущность вышла из тела погулять, сохранив при этом способность к адекватному восприятию, то ли временно отключились какие-то каналы, связующие душу и физическую оболочку, в один прекрасный момент (и это не проходное определение — он, этот миг, в самом деле был прекрасен, я принял его с восторженным изумлением!) я вдруг заметил, что саднящая боль в прокушенной щеке пропала, конечности мои сделались сначала свинцово-тяжелыми, затем парадоксально-невесомыми, а потом и вовсе куда-то исчезли, и я оказался вне тела, но не рванул на радостях в стратосферу, а остался где-то рядышком. По данному поводу я не испытывал никакого дискомфорта, это было, повторюсь, прекрасное состояние, и оно показалось мне совершенно естественным, гармоничным и вообще единственно возможным, словно бы я до этого существовал таким образом всю свою сознательную жизнь. Восторженно рассмеявшись, я продолжал болтать, голос мой словно бы лился из глубины сознания, вольготно и ровно, минуя ненужную теперь лингвистическую цепь.

Других существ, находившихся вместе со мною в кабинете, я теперь видел не из глаз, а как будто бы сверху и несколько со стороны, словно в угол за моей головой вмонтировали камеру и я через нее за ними наблюдал. Правда, камера была изрядно расфокусирована, и все виделось расплывчатым и нерезким, но мне это не показалось неудобным. Напротив, такое приятное видение ретушировало все шероховатости и ненужные острые углы, способствуя покою и гармонии. Существа же были представлены не в телесной форме, а в несколько трансформированном образе. Никита превратился в плавающий пышный одуванчик, словно бы подсвеченный изнутри яркой лампочкой и искрящий крохотными звездочками, таинственно гаснущими между золотистыми пушинками. А доктор стал птицей. Я уже и не знаю, почему он решил этак вот трансформироваться (по поводу Никиты таких вопросов не возникало, одуванчик из него вышел вполне гармоничный), но птица получилась неопределенного вида, с совсем уж расплывчатыми очертаниями, словно укутанная в облако тумана, в диапазоне сова — орел-стервятник, но без клюва, сплошь серенькая и в своей статичной неподвижности похожая на чучело. Я сначала так и подумал: надо же, кто-то в медучреждение притащил чучело, непорядок!

Получилось так, что тот расчудесный момент пришелся как раз на вопрос Никиты:

— Слушай, а с какого перепугу ты бросился его спасать? Ты его совсем не знаешь, вроде бы надо о своей шкуре думать, в любой момент могут продырявить… Какое, вообще, тебе до него дело?

Тут я взял небольшую паузу. Оказывается, волевой контроль никуда не делся, я отчетливо понимал, что вопрос очень личный, и сейчас надо бы соврать что-то патетичное либо не отвечать вовсе.

Увы, ни то ни другое в настоящий момент было для меня неприемлемо. Врать — сочинять — придумывать, это творческий процесс, требующий одновременного обращения к логике и к воображению, и, как следствие, нуждающийся хотя бы в минимальном напряжении извилин. Напрягаться в этом взвешенном состоянии было невозможно, для этого пришлось бы вернуться в тело.

В тело я не собирался.

Нет, не потому что саботажник, а просто я понятия не имел, где оно — мое тело, оно растворилось и исчезло, в этом кабинете его не было! В таком состоянии я мог лишь пассивно оперировать яркими и значимыми для меня фрагментами, которые бережно хранила моя астральная псевдопамять, пользоваться ими в режиме «только чтение», но ничего поменять в них или даже просто переставить местами не мог, ибо для этого требовалось напрячь воображение и обратиться к элементарной логике, и тут вновь получался замкнутый круг: для таких манипуляций следовало вернуться в тело.

Некое подобие выбора у меня все же было: я мог просто не отвечать на вопрос Никиты-одуванчика. Однако мне очень не хотелось расстраивать это замечательное существо и в непродолжительном покачивании стрелок весов (никакого напряжения, все получилось естественно и самопроизвольно, мимо волевого контроля) «личное» — «Никита-одуванчик», последний одержал убедительную победу. Иными словами, я, запинаясь и даже несколько смущаясь, рассказал все как было. Думаю, где-то тут, неподалеку, бродило мое отдельно вырвавшееся на волю супер-эго, иначе с чего бы мне смущаться, но я его не видел и не ощущал.

Одуванчик отреагировал на мою исповедь весьма положительно. Искренность моя его позабавила, и он одобрительно заметил, что я большой мерзавец и, вполне возможно, далеко пойду, если по дороге не случится противотаранного упора, крашенного в полосочку. Упоминание полосочек вдохновило меня на рассказ о покраске границ поста накануне визита Президента, но в этот момент чучело птицы ожило и негромко заметило:

— Все, есть суппорт. Работай.

Тут я окончательно понял, что это именно птица, а не сторонний неодушевленный предмет, внепланово попавший в кабинет, и такое подтверждение мне почему-то не очень понравилось: на мой взгляд, следовало бы удалить это лишнее существо, чтобы не мешало нашей замечательной беседе с одуванчиком.

После фразы серой птицы возникла пауза — очевидно, одуванчик собирался с мыслями, и заиграла тихая музыка. Воспользовавшись паузой, я хотел было продолжить увлекательнейший рассказ о покраске полосочек на фиктивной границе поста, но музыка неожиданно отвлекла меня и сбила с толку.

Это была «С чего начинается Родина…». Она звучала красиво и печально, и моя бестелесная сущность мгновенно вошла в резонанс с растекавшейся по кабинету сущностью песни.

Душа моя негромко подпевала в унисон, одновременно в двух тональностях: тихой грусти и потаенной надежды. Откуда бы такая двойственность чувств, да? С удовольствием с вами поделюсь.

Дело в том, что оригинальную картинку в своем букваре я решительно не помню. Вот хоть убейте, не могу вспомнить, что там было, и было ли вообще изначально. Зато прекрасно помню, что там нарисовали товарищи, о которых речь пойдет ниже: и я бы ни в коем случае не хотел, чтобы именно с этого начиналась моя любимая Родина. Понятно, что после того живописючего флэш-моба мне экстренно поменяли букварь, но картинка была такая запоминающаяся, что четко отпечаталась в памяти и напрочь вытеснила оригинал.

«Хороших и верных товарищей, живущих в соседнем дворе» у меня не могло быть по определению. В соседнем дворе жили отвратительные гопники, регулярно обиравшие окрестную пацанву, они-то и испоганили мой букварь. Думаю, понятно: я был решительно против того, чтобы с этих мерзавцев начиналась моя обожаемая Родина. Она не заслужила такой ужасной участи.

Меня воспитали бабка и дядька, так что строка «с той песни, что пела нам мать» звучала как издевательство. Более того, в этом месте возникло желание поплакать. Слава богу, глаз у меня не было, так же как и груди, которая должна была сотрясаться от рыданий, это несколько сглаживало драйв, но одновременно и усложняло ситуацию: мне хотелось плакать всем кабинетом, в котором сейчас плавала моя растревоженная внетелесная сущность, а это, подозреваю, не лучшим образом сказалось бы на сохранности здания.

В связи со всем вышесказанным возникали сразу два вопроса: сугубо риторический и процедурный.

Если учесть, что все концептуальные направления первого куплета являются ложными… С чего же тогда начинается Родина?

Нет-нет, далее по списку не предлагать, ни в коем случае! «Заветной скамьи у ворот» у меня не было, я вырос в городе. Березка, растущая в поле, — это очень печальный образ. Если заметили, она там одна — березка, это что же, весь остальной массив вырубили?! Проселочная дорога весной (в процессе весенней запевки скворца) да еще которой не видно конца — это казнь египетская. Не пробовали гулять по нашим проселкам в это время года? Будучи записным туристом, я пробовал, больше не хочу и вам не советую. Окошки, горящие вдали: это, очевидно, брошенные во время торфяных пожаров избы, уже даже не печальный, а трагичный образ. Старая отцовская буденовка, найденная в шкафу, — здесь опять хочется плакать всем кабинетом, оба моих родителя погибли, когда я был совсем маленьким. Стук вагонных колес у меня почему-то с детства ассоциируется со «Столыпиным»[4]: такой вот специфический изгиб восприятия. А клятва — это, очевидно, военная присяга, других я не приносил. Так вот, лучше всего я из этой клятвы запомнил (и, подозреваю, не только я): «…Если же я нарушу принятую мною Военную присягу, то готов нести ответственность, установленную законами Российской Федерации…» Очень жизнеутверждающе, не правда ли?

Вот поэтому второй вопрос — процедурный, звучит так: а нет ли альтернативы? Нельзя ли для нас — молодых, вылетевших за рамки старой символьной системы, сочинить что-нибудь с той же красивой мелодией, но более приемлемое, совпадающее с нашей жизненной позицией и мировосприятием? Просить об этом для себя любимого было неловко, я понимаю, что это чрезвычайно сложно, с ходу перекроить всю Систему, но я ведь такой не один, нас много, так что, может быть, как-нибудь на досуге… в перерывах между истовым служением Родине… А? Тем более что мы с одуванчиком уже в таких хороших отношениях, что возникает надежда на благосклонность и скорейшее решение вопроса…

— А можно внести коллективную заявку?

— На предмет?

— Слова в песне переписать. Если, допустим, собрать много подписей…

— Да запросто! — одуванчик великодушно пыхнул искорками промеж пушинок, и песня, вызывавшая столь противоречивые чувства, тотчас же смолкла. — Сейчас порешаем кое-какие вопросы, потом разберемся с заявкой… Ну что, ты готов поделиться сокровенным?

— Всегда готов!

— Очень хорошо… Я знаю, что у тебя есть коллекция камней. Мы можем поговорить об этом?

— Ну, вообще-то…

Вообще-то, это очень личное. Когда дядька служил Родине, мы с ним каждый год отправлялись в длительное туристическое путешествие по необъятным просторам нашей страны. В каждом интересном местечке, где мы бывали, я обязательно находил камень, который, как мне казалось, впитывал в себя сущность и характер окружающей дикой природы. Поскольку на одном месте мы не сидели, а регулярно мигрировали от одного замечательного уголка к другому, из каждого такого путешествия я привозил домой добрый десяток камней и укладывал их в старый ларь, снабдив памятными флажками. Позже, долгими зимними вечерами, я любил сидеть возле ларя и перебирать эти камни, вспоминая наиболее яркие фрагменты наших путешествий. До определенного момента я верил, что в отобранных мною камнях непостижимым образом записана информация о том месте, где я их взял. С возрастом стал понимать, что это всего лишь игра воображения, но до сих пор, поддавшись настроению, могу присесть вечерком к ларю и несколько часов провести в полной тишине, перебирая памятные камешки. И вот еще что: я никому и никогда об этом не рассказывал. Даже любимым девушкам и лучшим друзьям. Это мой персональный угол, я в него никого не пускаю.

— Прекрати заниматься самодеятельностью, — серая птица, устав ждать, прервала затянувшуюся паузу. — Давай по программе…

— Погоди, — одуванчик не спешил сдаваться. — Ты не хочешь говорить об этих камнях? Или не можешь?

— Могу.

— Значит, не хочешь?

— Просто я ни с кем не говорю о своих камнях.

— Ну, со мной-то можно, правильно?

— Да… С тобой, пожалуй, можно.

— Ну вот и замечательно! Расскажи мне об этих камнях.

— О каких именно?

— Ну, о которых помнишь.

— Я помню их все.

— Да ты что! Ну, давай начнем с края. Самый последний в правом нижнем углу.

— Хорошо…

Я стал рассказывать одуванчику обо всем, что связано с этим камнем: что это было за место, какие там красоты, погода, особенности… Однако в самом интересном месте одуванчик остановил меня:

— Слушай, есть предложение. Давай добавим в твою коллекцию несколько новых камней из разных интересных мест, и ты мне расскажешь об этих местах. Как тебе такая идея?

— Отличная идея! Я давно никуда не ездил, так что это будет очень кстати.

— Ну вот и замечательно. Для начала я дам тебе камешек из того места, куда вы отвезли Гену, инженера «Блиндажа». Хорошо?

— Ладно. Давай камень.

— Держи. Давай смотри на него и рассказывай мне: что там было, как выглядит это место и вообще, все, что связано с этим камнем. Давай.

Увы, я не видел камня, который предлагал мне одуванчик. Очевидно, тому виной было мое взвешенное состояние. Памятный камень — это ведь не просто безликий кусок породы. Мало того, что все камни отличаются друг от друга визуально (в моем ларе нет ни одного «клона» — все камешки индивидуальны), по форме и цветовому оформлению, у каждого есть своя неповторимая текстура, особая шероховатость, а также «карта» вмятин, выемок и трещин, по которым я могу определить своих «питомцев» на ощупь, с закрытыми глазами.

— Ты чего молчишь?

— Я… не вижу твой камень.

— Что значит «не вижу»? — из одуванчика вырос лучик и потянулся в мою сторону. — А это что, по-твоему?

— Извини. Не вижу…

— К таким экспериментам надо готовиться, — недовольно проскрипела птица. — Ты бы предупредил, я бы подсказал: надо было дать эти твои булыжники, чтобы он их подержал и запомнил до «взлета». Давай, быстренько сворачивайся и переходи к классической схеме.

— Да, пожалуй, ты прав… — золотистая аура одуванчика поникла и сделалась тоньше и бледнее. — А задумка была неплохая…

Вот это очередное вмешательство птицы мне не понравилось. Лично меня это не касалось, но у одуванчика явно испортилось настроение. Обычно в таких случаях я сдерживаюсь (я воспитанный мальчик). Но сейчас сдерживаться было нечем — сущность моя плавала в пространстве, совершенно свободная от условностей и предрассудков, и я по-детски наивно уточнил:

— А нам обязательно терпеть птицу?

— Какую птицу?

— Вот эту.

— Какую — «эту»? Покажи пальцем.

— Не работают у него пальцы, — тихо подсказала птица. — Птица — это я. Давай сам, я помолчу, нам лишняя реактивность ни к чему. Давай — строго по схеме…

Тут птица вновь превратилась в чучело и в окружающем пространстве воцарилась гармония: были только я и одуванчик, и никто нам более не мешал. Ну вот, давно бы так.

— Представь себе книжный шкаф, — предложил одуванчик.

— И представлять не надо, — сказал я. — У меня дома все заставлено книжными шкафами.

— Это будет особый шкаф, — уточнил одуванчик. — У тебя есть любимый шкаф? В смысле, тот, где стоят твои любимые книги?

— Да, есть такое, — не задумываясь, с ходу ответил я. — Но это не шкаф, а старый книжный стеллаж. Без стекол и дверок. В детской. Пойдет?

— Вполне, — одобрил одуванчик. — Так вот, я тебе дарю точно такой же стеллаж… только в пять раз больше. То есть я тебе дарю пять твоих любимых стеллажей, составленных вместе. Нравится?

— Здорово! — обрадовался я. — Теперь у меня будет по шесть экземпляров моих любимых книг! Слушай… А зачем мне столько дублей? Мне кажется, ценность каждой книги как раз в том, что она такая — единственная в твоей библиотеке, так что…

— Это пустые стеллажи, — в привычной уже свойской манере прервал меня одуванчик. — Ты их видишь?

— Пустые? Хм… Да, вижу. Кстати, надо бы пыль протереть, пока книг нету. Но… Для чего мне пустые стеллажи?

— Они недолго будут пустыми, — великодушно пояснил одуванчик. — Я подарю тебе книги, которыми ты заставишь эти стеллажи.

— Обалдеть! — восхищенно воскликнул я. — Вот это действительно царский подарок… Но… У меня собрано большое количество известных шедевров литературы, так что тебе придется изрядно попотеть, бегая по магазинам. Или… Я даже боюсь спрашивать… Или это будут какие-то букинистические издания?

— Это будет даже не букинистическое, а совершенно специальное издание, — таинственным голосом пообещал одуванчик. — Уникальное издание. Все книги будут тиражом… внимание… В один экземпляр! Специально для твоей библиотеки. Ну как тебе, нравится такой подход?

— Ну ничего себе… — я был растроган и взволнован: мне даже в самых смелых фантазиях не могло прийти в голову, что такое возможно! Это ведь воистину царский подарок. — А что это за книги? Можно хотя бы намекнуть?

— Легко, — пообещал одуванчик. — Только сначала скажи, какое оформление тебе больше нравится. У тебя есть предпочтения в плане оформления?

— Ну… Мне больше всего нравится полное собрание сочинений Диккенса, 1957 года издания. Это из родительской библиотеки осталось. Хотя…

— Что?

— Если разобраться, мне не собственно оформление нравится, а сами книги. Я люблю Диккенса. Читал его едва ли не самым первым, это яркие впечатления детства. То есть смотрю на обложки и вижу то, что пережил и прочувствовал много лет назад. Был бы Диккенс в другом переплете, я бы все равно его любил. Да хоть совсем без переплета. Так что…

— Понял, сделаем, — авторитетно заверил одуванчик. — В общем, я сейчас даю команду, и тебе на стеллажи поставят книги в самых разных переплетах. Любые, какие только пожелаешь.

— А разве такое возможно?

— Легко! Но самое главное — это содержание. Это ты верно заметил. Знаешь, про что будут эти книги?

— Про что?

— Про тебя.

— Про меня?!!!

— Да, про тебя. Про твою жизнь. В этой новой библиотеке, которую я тебе сейчас подарю, будут храниться самые яркие, интересные и значимые эпизоды и фрагменты твоей жизни. Все до единого. И ты в любой момент можешь открыть на выбор любой том и прочесть все, что пожелаешь.

— О боже… — я был потрясен до глубины своей новой астральной души. Нет, это был уже не царский подарок, а буквально божественный! Это был просто Дар. Однако кое-что меня смущало…

— Слушай… Мне кажется, я недостоин. За какие заслуги ты делаешь мне такой подарок?

— Ну, мы ведь друзья, — скромно напомнил одуванчик. — Я имею право сделать подарок моему единственному другу?

— Единственному?

— А ты видишь здесь кого-то еще? Ты же не считаешь, что этот… гхм… эта птица может быть моим другом?

— Нет-нет, что ты, конечно нет! Просто…

— Не надо скромничать, друг мой, — ласково сказал одуванчик. — Ты, как никто другой, заслуживаешь такой подарок. И если ты сам в этом не уверен: прошу тебя, поверь мне. Я это знаю совершенно точно.

— Ну что ж… Если ты так считаешь…

— Да, я так считаю. Итак, ты готов?

— Не знаю… А что, к этому нужно как-то специально готовиться?

— Я тоже не знаю. Никогда и никому не делал таких подарков. Вот что… Давай сделаем так: я уже дал команду и работа идет полным ходом. Сейчас ты закроешь глаза. Я сосчитаю до десяти, ты отроешь глаза и увидишь, что все подаренные мною стеллажи заставлены книгами. Самими разными. Толстыми и тонкими, томами, томиками и брошюрами, в разных переплетах — в зависимости от продолжительности и важности событий твоей жизни, которые в этих книгах будут описаны.

— Ух ты…

— Ты готов?

— Да!

— Закрывай глаза. Даю отсчет. Раз. Два. Три…

Закрыть глаза в отсутствие тела было невозможно, но я выкрутился: изо всех сил пожелал, чтобы все вокруг стало размытым до невидимости и получил полный «блур» — честно-честно, во время счета ничего не было видно.

— …Десять!

Я убрал «блур» и едва не взорвался от восторга.

Пять стеллажей, как и обещали, были заставлены книгами разных форматов. На обложки я особого внимания не обратил — по-моему, некоторые тома вообще были совсем старые, неказистые или даже без переплета, но, как и в нормальной телесной жизни, это было глубоко вторично. А самое важное и невероятное — это были волшебные тома! Стоило ненадолго задержать взор на любой из книг, как она самопроизвольно раскрывалась и задорно выстреливала одним из эпизодов моей жизни, причем не просто событийным контекстом, а разом всем сопутствующим содержанием: запахами, звуками, эмоциями, царапинами и шлепками, теплом маминых рук, болью в языке, прилипшем на морозе к безымянной теперь железяке, детскими страхами, которые сейчас казались смешными и нелепыми, и юношескими переживаниями, что с высоты опыта мудреца, прожившего четверть века, виделись такими забавными и наивными.

Запахи и прочие радости для телесной оболочки я ощущать не мог, но я их отчетливо видел, они были примерно как сноп разноцветных конфетти при выстреле из новогодний хлопушки, только не однообразных по форме, а совершенно уникальных в своей неповторимой передающей способности. Эти конфеттитюшенции имели причудливые меняющиеся очертания и легко складывались в символьные группы, доступные для восприятия моей внетелесной сущности. Так, остановившись на одном из рождественских эпизодов, я долго наблюдал за многоцветным шлейфом аромата бабкиных пирожков, который с визгом удирал от гораздо более монохромного, но зато мощного и массивного аромата запекаемого в духовке гуся, приправленного пушечным залпом открываемого шампанского. Очевидно, это был предупредительный залп: после него ароматы послушно перешли на шаг, перешли на «ты», подружились и чинно слились в цифру «12».

О боже… Это было прекрасно!

— …Э-эй! Все нормально?

Да, это одуванчик звал меня: я так увлекся освоением подарка, что на некоторое время был ошеломлен и дезориентирован.

— Все… просто… великолепно… спасибо… Спасибо!!! Не знаю даже, как я смогу тебя отблагодарить.

— Да очень просто, — одуванчик скромно пыхнул звездочками. — Ты можешь пересказать мне, что написано в некоторых из этих твоих книг?

— Конечно! Но…

— Какие-то секреты, да?

— Нет-нет, для тебя секретов нет! Это же ведь ты подарил мне библиотеку. Без тебя ничего бы этого не было. Просто тут так много всего…

— Да я и не прошу пересказывать все подряд, — успокоил меня одуванчик. — Меня интересуют последние пять дней в твоей жизни. В библиотеке есть записи об этих событиях?

— Есть, но… мне бы не хотелось тебе об этом рассказывать.

— Почему?

— Там… много неприятных моментов. Я боюсь, у тебя испортится настроение.

— Не бойся, — великодушно заявил одуванчик. — Я готов помогать тебе до конца. Ты же знаешь: друг всегда готов разделить с тобой все трудности и проблемы.

— Спасибо! Тебе точно не будет неприятно?

— Точно. Рассказывай все, не стесняясь и ничего не утаивая, я обещаю внимательно слушать.

— Хорошо. С чего начать?

— Пожалуй, с вашего разговора с Вацетисом — накануне приезда Президента.

— Как скажешь. Так, где он тут у нас… Ага, вот он. Ну что ж, слушай…

Я пробудился от задорной речевки, которую кричал в моей голове некий звонкоголосый негодяй.

О боже… В момент пробуждения я чувствовал себя наисквернейшим образом и страстно мечтал об автомате. Нет, не о торговом, с соками-кофе, а как раз о том, из которого можно стрелять. Если пристрелить негодяя, жизнь мгновенно наладится, станет тихо и можно будет спать дальше.

Минуточку… А разве колонны у нас повсеместно не запрещены? Насколько я помню, «больше трех не собираться» — это уже привычное правило для граждан Империи, за нарушение которого суровые мужчины в сером бьют резиновыми изделиями по всем частям тела и выборочно везут в пенаты.

Откричав положенное, негодяй заткнулся, но лучше от этого не стало: ему на смену тотчас же пришел бравурный марш в дрянно-оркестровом исполнении, и непонятно было, что же хуже, речевка или визгливая какофония, неприемлемая для слуха такого эстетствующего сибарита, как я. Под такую, с позволения сказать, музыку, можно, пожалуй, принудительно топать строем по плацу или с биркой на груди глушить моржей за семидесятой параллелью. Слушать ее по своей воле, а тем паче сразу по пробуждении — это невосполнимые потери для психики.

Пребывая в уверенности, что весь этот бордельеро творится у меня в голове, я вяло сконцентрировался и попробовал навести там порядок. То есть сгенерировал виртуальный спецназ, отправил его к краю ямы, где сидел этот гадский оркестришко и дал команду забросать гранатами. Ну и, разумеется, добить потом из автоматов, чтобы люди не мучились. Я, может быть, и деспот местами, но отнюдь не садист.

Увы, увы, ничего хорошего из этого не вышло. Оркестр продолжал наяривать, как ни в чем не бывало, из чего я сделал вывод, что это не во мне, а где-то рядом.

С трудом разлепив глаза, я осмотрелся и прислушался: так и есть, марш вольготно лился из черного квадратного репродуктора, расположенного под самым потолком на стене, напротив кушетки, где я возлежал.

Ох уж эти мне раритеты Системы! Динамик с пультом на видном месте был бы сейчас гораздо предпочтительнее: к чему, спрашивается, держать в кабинетах отслужившие срок аксессуары эпохи Репрессий? Это что, у местных врачей своего рода болезненная ностальгия?

Я откинул колючее казенное одеяло, не без труда поднялся, вдел ноги в тапочки и добрался до репродуктора. Так и есть, ни кнопок, ни проводов, висит высоко, пожалуй, и со стула не достать.

Ну и как его теперь заткнуть?

Словно уловив мой ментальный посыл, оркестр умолк на полутакте, и в кабинете воцарилась тишина.

Спасибо. Кто бы ни был этот таинственный благодетель, он отреагировал очень своевременно: еще немного, и меня наверняка бы вывернуло наизнанку от этой тошнотворной музыки.

Впрочем… Черт, наверное, я зря об этом подумал…

Я бросился к попавшей в поле зрения межкомнатной двери, дернул ее и угадал: здесь был крохотный санузел, оборудованный раковиной и наиполезнейшим предметом для всех подряд, а особо — для любителей внепланово пугать Ихтиандра. Ага! Бойся меня, проклятый мутант, ибо страшен рык мой, бьющийся в стенах тесного клозета…

Отзвучав по существу вопроса, я умылся, с отвращением рассмотрел в небольшом зеркале над раковиной траченное прикладной психоделикой Системы бледное личико и покинул спасительный клозет.

Было мне, ребята, нехорошо. Мутило, штормило, трясло, голова чугунная, ноги ватные, апатия, сонливость, веки словно свинцом налились — да мне даже рассказывать про все это не хочется, я был уверен, что вражий коновал в процессе вечернего допроса ненароком меня отравил! Нет, вряд ли это было умышленно, они же тут за каждого арестованного отвечают… Но факт — отравил, сволочь.

Добравшись до кушетки, я накинул на плечи одеяло — что-то меня знобило, сел и, обнаружив на тумбочке литровую бутылку «Аква минерале», принялся жадно пить.

Да, вот это кстати. Помимо всего прочего, меня мучила жажда. Напившись, я закутался в одеяло и хотел было прилечь, но тут очень своевременно вспомнил, что нахожусь в кабинете врача. В медицине я разбираюсь примерно так же, как и в криптозоологии, но, полагаю, аспирин в моем состоянии будет весьма полезным.

Подойдя к стеклянному шкафчику с лекарствами, я подергал дверцу. Шкафчик был заперт. Поразмышляв немного, я решил, что стекла в нем вряд ли пуленепробиваемые. Осматриваясь в поисках подходящего предмета, я задержал взгляд на массивной подставке для ручек и уже было сделал шаг по направлению к столу, но тут квадратный репродуктор ленивым голосом предупредил:

— Не балуй.

От неожиданности я вздрогнул и принялся крутить головой. Камер видно не было, но это вовсе не значило, что их тут нет.

— Ну и ладно, обойдемся без аспирина, — пробормотал я, возвращаясь к кушетке.

Я лег, укрылся одеялом — меня по прежнему знобило, и, чтобы отвлечься от своего плачевного состояния, попробовал сосредоточиться на событиях вчерашнего вечера. Вернее, на той его части, в которой мне было хорошо.

Бытует расхожее мнение, что люди, пережившие допрос с «сывороткой правды», ничего об этом не помнят. Да-да, в некоторых книгах так и написано: «он выдал все, что знал, но по понятным причинам не помнил ничего, что с ним происходило во время процедуры». Не знаю, может, это какая-то другая «сыворотка» или люди не те… А может, все то же самое, но врут, ибо стыдно за невольное предательство…

В общем, я выдал все, что знал, но при этом прекрасно помню все, что со мной происходило. И что самое неприятное: меня не пытали, не били, и вообще, никак не принуждали к этому. Врать в таком состоянии нереально, это проверено на практике, но у меня все время был выбор — я мог просто промолчать. А если бы хватило ума запастись «домашними заготовками», наверно, можно было бы ими как-то воспользоваться. Впрочем, об этом я уже говорил…

Мои мрачные размышления были прерваны приходом доктора и Никиты. Доктор выглядел так же, как и вчера: грустный, помятый, недовольный жизнью и меланхоличный. Никита, напротив, цвел и пах: вид у него был такой, словно он только что выиграл в лотерею очень много денег и теперь придумывал, на что бы их потратить. Впрочем, траты, вполне возможно, уже начались: Никита имел при себе новенький объемный пакет с логотипом универмага «Дряблый Гик». Вид этого логотипа наполнил мое сердце непрошеной грустью.

— Ну что, как тут наш психонавт поживает? — Никита обворожительно улыбнулся, выкатил из-под стола стул с крутящимся сиденьем и устроился возле кушетки.

Надо же, какой честный цинизм. Они даже не пытаются от меня ничего скрывать. И правильно: зачем утруждать себя? Какой смысл? Я теперь полностью в их власти.

— Вам теперь за это премию дадут? — с неприкрытой неприязнью осведомился я. — Или в звании повысят?

— А мы разве не на «ты»? — удивился Никита. — Если мне не изменяет память, вчера мы стали близкими друзьями. Я бы даже сказал: очень близкими. Не каждому другу можно рассказать то, что ты вчера рассказывал мне.

— Скажете тоже — «друзьями»… Вы просто воспользовались моим беспомощным состоянием, — проскрипел я, безропотно позволяя доктору осмотреть себя и посчитать пульс.

— Клевета! — весело возмутился Никита. — Ты все время был в сознании. На тебя никто не давил, не угрожал, вообще, не было никакого принуждения. Ты все рассказал добровольно. Доктор, скажи, я неправ?

— Совершенно прав, — подтвердил доктор. — Пытать-бить-запугивать в таком состоянии бессмысленно. Судя по записи, речь внятная, реакции в норме, поведение абсолютно адекватное. Все показания даны совершенно добровольно и без какого-либо намека на принуждение. Более того, у меня сложилось впечатление, что вы весьма охотно сотрудничали со следствием.

Вот же сволочи! Вот же гады… И что самое обидное: кое в чем эти свологады правы. За вычетом некоторых обстоятельств (а поди теперь докажи, что они присутствовали, эти самые обстоятельства), стратегически важная информация была выдана совершенно добровольно.

— Ну что, как он? — спросил Никита.

— Можно, — разрешил доктор. — Если не будете трясти-тормошить-напрягать, недолгое путешествие не повредит. Но потом ему надо дать отлежаться, хотя бы до завтра.

— Напрягать не будем, — заверил Никита. — Прогуляемся туда-обратно, а потом — на коечку.

— Меня теперь расстреляют? — совершенно серьезно уточнил я.

— Обязательно! — глумливо хмыкнул Никита. — Я лично и исполню, на обратном пути: у меня как раз один патрон лишний.

— Я так и думал… — голос мой невольно дрогнул.

— Да ну, брось ты! — досадливо скривился Никита. — Шуток не понимаешь? Ты во всех этих делах — пешка. В худшем случае получишь пятерик. В лучшем: получишь условно. Так что не дрейфь, все нормально.

— А куда мы поедем? — несколько приободрился я.

— Прокатимся в твой родной полк, — сообщил Никита. — По итогам твоих вчерашних показаний созрела мысль соорудить маленький следственный эксперимент, на предмет кое-что уточнить на месте. Возражений нет?

Я пожал плечами: в чем смысл вопроса? Разве от моего мнения сейчас что-то зависит?

— Ну и молодец, — одобрил Никита. — Жрать хочешь? У меня тут бутерброды…

Я помотал головой, непроизвольно скривился и дернул кадыком.

— Чего так? — озаботился Никита. — Ты сколько времени уже без еды?

— Не надо ему сейчас есть, — поддержал меня доктор. — По дороге еще воды возьмете, пусть пьет сколько влезет.

— Ну ладно, медицине виднее, — согласился Никита. — Давай одевайся по-быстрому да поедем.

— Во что одеваться?

— В одежду, — хмыкнул Никита, протягивая мне пакет.

В пакете были мои вещи: спортивный костюм, кроссовки, мыльные принадлежности и еще кое-какие мелочи.

— Эээ…

— Я был у тебя дома, — предвосхитил мой вопрос Никита. — Возражений нет?

Опять этот ненужный вопрос. Я молча покачал головой и стал переодеваться.

Наверное, все видели в кино, как возят отъявленных злодеев и важных государственных преступников. Взвод спецназа в полном вооружении, тяжелые бронированные машины сопровождения, полицейский вертолет над колонной — а то и парочка, и непременные персонажи: пессимистично настроенный командир конвоя, бывалый и мудрый, и его друг, тоже весь из себя матерый и послуживший везде, где только можно себе представить.

Очень типичная сцена, без которой не обходится ни один фильм такого рода:

Командир: «Что-то сегодня душа не месте, нехорошие предчувствия одолевают».

Матерый друг: «Ну так и немудрено — такого опасного зверя везем! Надо предупредить всех, чтобы держали ухо востро и не расслаблялись…»

И сразу всем понятно: да уж, это вам не в колхозе помидорами кидаться, все очень серьезно и многообещающе.

Увы, увы — в моем случае ничего такого не было. Препровождая меня на следственный эксперимент, Система явно экономила на людях и моторесурсах. Нас было четверо на одной машине: Никита, двое крепышей в штатском — один из них водитель, и ваш покорный слуга. Более того, мне даже наручники не надели.

С одной стороны, это вызывало легкую досаду: Система относилась ко мне как к какой-то мелкой сошке. С другой, вселяло определенные надежды: получается, меня не считают опасным преступником?

На марку машины внимания не обратил — вы в курсе, я был слегка в прострации (а может и не слегка), но, судя по некоторым косвенным признакам, это был объемистый и сравнительно новый внедорожник, очень может быть, что тот же самый, на котором мне довелось покататься вчера вечером.

Уселись мы следующим образом: Никита рядом с водителем, я сзади, с левой стороны, а рядом со мной — второй крепыш, оставшийся без руля.

— А наручники? — спросил я, желая уточнить степень своей опасности для Родины.

— А смысл? — Никита пожал плечами.

— Ну-уу…

— Какой смысл? — повторил Никита. — Во-первых, ты сейчас в таком состоянии, что тебе и конвой не нужен: сам упадешь. Во-вторых, расклад я тебе довел: будешь хорошо себя вести, очень скоро выйдешь на волю. Пытаться бежать при таком раскладе может только полный идиот. А ты у нас мальчик неглупый, прекрасно понимаешь, что за попытку побега тебе не глядя накинут реальный срок, причем совсем уже не условно. И потом: куда бежать? Ты же не старый шпион, с «явками», «связями» и прочими радостями жизни. Ну сам подумай: куда тебе бежать? Верно я говорю?

— Верно.

— Ну вот, выходит, не нужны тебе наручники. А тебя что, это обижает?

— Хм… Скажете тоже…

— Ну вот и хорошо. Расслабься, отдыхай, через десять минут будем на месте…

Добраться до места за десять минут не получилось: по дороге приходилось часто останавливаться и пропускать этих… маёвщиков, маюшников, или майщиков — в общем, тех, кто мается либо собирается на маевку.

Тут я мимоходом сделал для себя одно интересное открытие. Обычно мы с друзьями на майские праздники собираемся у кого-нибудь на даче и жарим шашлыки. Репортажи о майских шествиях и массовках я не смотрю, мне это совершенно неинтересно. И как-то вроде бы само собой, спонтанно, у меня сложилось такое мнение, что на эти мероприятия ходят коммунисты, старики, праздные алкоголики и сумасшедшие.

Оказывается, я заблуждался. Среди публики, склонной тратить время на такой анахронизм, как майские шествия, было немало вполне вменяемых и современных субъектов. По крайней мере, те группы, что нам приходилось пропускать, состояли преимущественно из прилично одетых людей среднего возраста, трезвых, со здоровыми лицами и, что удивительнее всего, вполне на вид радостных и даже счастливых. То есть никто их туда не гнал, на шествие, вот эти свои смешные кумачи и транспаранты с древними лозунгами они тащили совершенно добровольно, без какого-либо вмешательства «сверху».

Наверное, это такой специфический атавизм. В те времена, когда первомайские демонстрации были возведены в ранг всеобщей повинности, все люди жили более-менее одинаково и, в общем-то, сравнительно неплохо, без страха перед будущим, с непоколебимой уверенностью в могуществе и первосортности своей великой Страны. Так что, вполне возможно, люди идут на такие шествия ввиду элементарной ностальгии по безвозвратно утраченной эпохе былого величия и всеобщего благополучия.

Никита на маевщиков тоже реагировал: нетерпеливо посматривал на часы, корчил досадливые гримасы и бормотал:

— Вот же бездельники… Нет чтобы заняться чем-то полезным: на дачу поехать, уборку устроить, в спортзал всей толпой закатиться — нет, они шарахаются тут, почем зря…

В паре кварталов от моей родной части мы остановились перед «зеброй», пропуская очередную процессию с шариками, флажками и плакатами.

— Ну надо же, всякую херню пишут! — желчно возмутился Никита. — Нет, я понимаю: «мир-труд — май» и прочая лабуда… но при чем тут туристы?!

Да, замечание было вполне справедливым. На одном легкомысленном плакатике, типа тех, с которыми встречают в аэропорту незнакомых командированных, было написано:

И внизу подпись:

Плакатик тащила полная бабуся с румяным плутоватым лицом. Создавалось впечатление, что текст писала она же: без линейки и трафарета, размашистым корявым почерком, наспех, не заботясь о качестве исполнения. И почему-то черной траурной тушью (текст на остальных плакатах в этой группе был выдержан в различных оттенках красного).

Как человек, намалевавший не одну сотню плакатов, я машинально отметил все эти детали, без эмоций пожал плечами…

И вдруг «включился».

Буровая 29?! Турист?!!!

В этот момент поток маевщиков иссяк, и мы поехали. Нащупав ремень, я машинально пристегнулся, вцепился обеими руками в спинку водительского кресла и предупредил:

— Надо бы пристегнуться.

Обернувшись ко мне, Никита с недоумением вскинул бровь и уточнил:

— Зачем?

Резонный вопрос. В самом деле, зачем людям самой могущественной Службы страны пристегиваться, будучи в служебной машине и при исполнении обязанностей? Какой идиот осмелится остановить их и предъявить претензии?

— Сейчас будет БУМ, — честно уведомил я.

Нет, это вовсе не приступ идиотизма. Просто мне стало жалко Никиту: по статистике, самое опасное место — рядом с водителем.

— Саша, не капризничай, надо немного потерпеть, — вот это Никита сказал тоном рачительной мамаши, которая в общественном месте пытается урезонить вредничающего карапуза. — Никаких «бумов» мы не планируем, приедем буквально с минуты на минуту, так что…

Договорить он не успел: с примыкающей улицы наперерез внедорожнику вылетел грузовой ЗИЛ и с разгону шибанул нас в борт.

— БУМ!!!

Да кто бы сомневался! У хлопцев с Буровой 29 зазор между словом и делом настолько ничтожен, что в него вряд ли удастся втиснуть острие боевого ножа.

Я почти не пострадал, только тряхнуло как следует, да ремнем передавило ребра. Все мои спутники были живы. Водила и Никита барахтались в коварных объятиях сработавших подушек безопасности: водила — активно, с матерками и сопением, Никита — вяло, кряхтя и охая, как дряхлый старикашка.

Товарищ, сидевший справа от меня, держался руками за окровавленную голову и тихо стонал — я так понял, что ему досталось больше всех.

Спустя несколько мгновений задняя левая дверь распахнулась, явив моему взору двух хмурых типов в потертом камуфляже.

Ну вот, знакомьтесь: это мои коллеги с Буровой 29, капитаны Юра и Степа. Подробно представлять не буду, полагаю, сейчас для этого не совсем удачное время.

— Шевелись, турист, — буркнул Юра, отстегивая ремень безопасности и бесцеремонно выдергивая меня из салона. — Надо сваливать, пока не очухались…

В начале первого ночи позвонил генерал.

— Не спишь?

— Ннн…никак нет, — Валентин — матерый оперативник, в секунду сумел выломиться из тяжелого забытья, прийти в себя и даже подпустить в голос заряд служебной бодрости. — Спать будем, когда по всем пунктам «отстреляемся».

— Нет уж, ты давай — без фанатизма, — не одобрил генерал. — Если есть возможность, надо отдыхать, а то долго так не протянешь. Я вон сам… гхм-кхм… в общем, надо отдыхать. Ты далеко от «стационара»?

— Рядом.

— Включи и перезвони мне.

Валентин включил стационарную систему защиты связи и набрал номер генерала.

— Хорошо. Слушай и запоминай, писать не надо. Готов?

— Всегда готов.

— Андрей Федорович Попов, детская больница № 2317, начальник отделения, сейчас дежурит.

— Ух ты… Детская?

— Так точно, детская. Неожиданно, да?

— Ну, в общем…

— Ну так вот и я говорю: надо гибче мыслить. Иногда полезно выходить за рамки общепринятых стандартов: глядишь, и время сэкономишь, и без информатора обойдешься.

— Вообще-то, мы в том районе проверили все медучреждения. Все до единого, по списку, и детские тоже.

— Но детские — поверхностно? Сугубо для очистки совести, правильно?

— Ну, в общем…

— Да нет, это я не в упрек. По стандарту — все правильно, надо быть большим оригиналом, чтоб приволочь украденного из реанимации «тяжелого» взрослого в детскую больницу. Впрочем, ладно, не будем тратить время. Задачу уточнять?

— Да нет, все ясно. Прокатимся, пообщаемся, выясним, что там с нашим…

— Гхм-кхм! — вот это генерал сделал нарочито громко и резко, явно давая понять, что расшифровывать ничего не нужно. — Давай все-таки уточню. Лишних привлекать не надо, возьми своих здоровяков-неразлучников. Досконально выведай, что именно там прозвучало, реши вопрос по «больному», определись с доктором. На всякий случай запасись СТАНДАРТНЫМ набором, но… Постарайтесь сделать все тихо и аккуратно. Вопросы?

— Никак нет.

— Хорошо. Вот данные по семье — если вдруг не срастется в режиме «доброй воли» и придется беседовать «на повышенных тонах». Дети — мальчик Вова, пятнадцать лет, девочка Ира, тринадцать лет, супруга Валерия — кстати, нет сорока и вполне пригожая дама.

— Запомнил.

— Да, обрати внимание: там мельком прозвучало, что кое-кто писал беседу с «больным» на диктофон. Если подтвердится, надо будет потом проехать еще в один адрес: чуть позже по нему будет вся информация.

— Понял.

— Если надо — не стесняйся, беспокой, уточняй. Я не сплю, жду результата.

— Все понял.

— Ну все: за работу…

Генерал, как всегда, осторожничает. Переговоры ведутся мало того что по «закрытому» каналу, но еще и под надежной стационарной защитой, но он все равно не называет имен и употребляет расплывчатые формулировки, исключающие какую-либо конкретику в обвинительном аспекте. То есть, если, не дай бог, их когда-нибудь потащат в суд и там будут использованы материалы «прослушки», вот эти указания наподобие «реши вопрос» и «определись» — их, образно выражаясь, к делу не пришьешь и под статью не подгонишь.

И все бы тут было правильно и логически обоснованно, но… Предшественник генерала тоже был мастером конспирации и большим любителем перестраховки, но ему это не помогло.

Валентин тяжело вздохнул и задумался.

Настроение было до упора минорным, и вовсе не из-за того, что последние двое суток пришлось работать на пределе человеческих возможностей, практически без сна и отдыха.

Сегодня ушел из жизни двоюродный дядька Валентина по материнской линии — Александр Гаврилович Разумовский, или просто Старик, как его привыкли называть за глаза представители клана.

Они никогда не были близки: дядька относился к Валентину свысока и отстраненно — как и подобает коренному москвичу относиться к «понаехавшему» из провинции бедному родственнику, или как сановный боярин относится к голоштанной родне жены-бесприданницы.

В отличие от других «деток», Валентин никогда не пользовался привилегиями, которые вроде бы должна давать родственная связь с вождем клана. Он прилежно вкалывал, что называется, не за страх, а за совесть, делал ставку на усердие и профессионализм и старался во всем превзойти «законных сынков», поскольку чувствовал себя именно тем самым дальним бедным родственником. Валентину никто ничего не обещал, но он надеялся, что рано или поздно его усердие будет оценено по достоинству, и, как говорится в одном интересном документе, «…и воздастся каждому по делам его…».

Из иерархов клана Валентин с большей симпатией относился к генералу Коврову — человеку гибкому, интуитивному и харизматичному, а дядю побаивался и старался держаться от него на почтительном удалении, благо это было несложно: за все время своенравный Старик ни разу не пригласил племянника в гости.

Тем не менее Валентин был благодарен дяде уже лишь только за то, что тот допустил его в клан. Валентин прекрасно понимал: без вот этой пресловутой родственной связи он никогда и ни при каких условиях не получил бы то место в структуре, которое занимал сейчас.

Итак, дядя умер. Никаких горьких чувств по этому поводу Валентин не испытывал, но элементарная логика подсказывала: в связи с этим событием его положение в клане резко изменилось. С этого дня он был даже не дальним родственником с незначительным, но гарантированным статусом и некоторыми перспективами, а просто наемником, посвященным в дела клана. Для Валентина это было ново, необычно и вполне чревато: теперь в любой момент можно было ожидать самых разных и непредсказуемых «оргвыводов», зависящих в первую очередь оттого, кто одержит верх в процессе внутрикланового переворота…

«Здоровяки-неразлучники», это действительные статские сынки, Шота Бабададзе и Витя Ковров, которого за массивность и основательность все близкие зовут по отчеству — Палычем. Для выполнения поставленной генералом задачи «лишние» в самом деле были не нужны… так же, впрочем, как и неразлучники. При иных обстоятельствах Валентин запросто сделал бы все сам и очень быстро, что называется, в одно лицо и в одно касание.

Однако одним из пунктов задачи, если помните, было «решение вопроса по больному».

Такого рода вопросы Валентин предпочитал решать чужими руками. И вовсе не из-за щепетильности либо какого-то эфемерного кодекса чести, а просто ввиду здорового чувства осторожности и целесообразности. Зачем лишний раз брать грех надушу, когда рядом с тобой есть ущербные создания, в силу своей принадлежности к «элите» считающие себя сверхчеловеками и на полном серьезе полагающие, что они наделены особыми правами казнить или миловать простых смертных?

Учитывая наличие камер, машину оставили в сотне метров от парадного входа больницы. Задача была поставлена по дороге, но непосредственно перед заходом Валентин провел краткий инструктаж, как это было у них принято перед любым, даже самым незначительным мероприятием.

— Напомню, команда была «по возможности без шума», — Валентин внушительно ткнул пальцем вверх, чтобы исключить вопросы, откуда именно была получена команда. — Заходим «экспрессом», «набело», я общаюсь, вы смотрите в пол, держитесь правой стороны, стараемся как можно быстрее миновать холл. В идеале идем по лестнице, если придется пройти к лифтовой площадке, голову не подымать, там камеры. В крайнем случае, при конфликте или проявлении явного интереса, придется всех глушить — тихо и аккуратно, без тяжелых травм. Но тогда надо будет все делать очень быстро и действовать впопыхах, потому что камеры выведены на пульт дежурного: приедут быстро. Так что надо постараться кровь из носу зайти «набело». Вопросы?

— Вопросов нет, — кивнул Палыч. — Не волнуйся, командир, все сделаем в лучшем виде.

Да, пока что вопросов действительно нет, сынки его «слушаются» — привыкли. Каких-либо явных изменений в отношениях пока что тоже не видно, все остается по-прежнему. Что ж, посмотрим, как там будет дальше: в ближайшие дни все должно проясниться…

Несмотря на поздний час, в приемном покое было четверо бодрствующих: пожилой охранник, пышка-медсестра, младой худосочный ментеныш и телевизор.

Телевизор показывал добротный старый боевик из местной «сетки», охранник напряженно следил за сюжетом, страж порядка откровенно любовался формами медсестры (халат явно узковат, и две верхние пуговки неслужебно расстегнуты), а медсестра делала вид, что смотрит кино, аппетитно лузгала семечки и наслаждалась вниманием стража порядка.

На вторжение поздних гостей медсестра отреагировала весьма игриво:

— Мрр? И кто из вас больной ребенок?

И тотчас же состроила глазки Валентину. Очевидно, здесь не часто появляются за полночь хорошо одетые статные мужчины.

— Не положено… — ревниво пробурчал младой ментеныш. — Приема нет… Днем надо…

— Мы к Андрею Федоровичу, — Валентин для убедительности продемонстрировал пакет со «стандартным набором» и внушительно соврал: — Он ждет.

— Проходите, — медсестра, ласково глядя на Валентина, ткнула пальцем в потолок. — Второй этаж, двести восьмой кабинет. Может, проводить?

— Нет-нет, спасибо, мы сами.

«Вот ведь некстати, — подумал Валентин, машинально отмечая расположение видеокамер. Если все пойдет плохо, придется потом и с этой решать — больно уж глазастая…»

Доктор спал при свете, на жесткой не застланной кушетке, накрывшись халатом и положив под голову толстый медицинский справочник.

— Хм… Заплати налоги и спи спокойно? — пробурчал Палыч, заходя последним и закрывая за собой дверь.

Судя по всему, проблем с совестью у доктора не было: дверь не заперта, и вроде бы преступный сон (на дежурстве, однако) крепок, как у набегавшегося за день здорового ребенка.

— Да уж… — Валентин с недоумением пожал плечами: действительно, человек, укрывающий раненого преступника, должен спать тревожно и чутко и хотя бы ради вящей имитации защищенности запирать дверь. — Доктор, извольте проснуться! Разговор есть…

Разбуженный доктор повел себя беспардонно: знакомиться и вдаваться в подробности дела не пожелал, вяло возмутился по поводу неурочного визита и категорически потребовал оставить его в покое:

— Я прошу вас немедля выйти вон! В противном случае мне придется вызвать этих… Представителей правопорядка.

— Считайте, что они уже здесь, — Валентин предъявил удостоверение, причем не как обычно — бесконтактным образом, а дал доктору в руки, как будто бы в знак особого доверия. — Причем сразу и права, и порядка, так что бегать вниз не придется.

Доктор изучил удостоверение (при этом зачем-то понюхал его, не намеренно, а так — машинально), вернул владельцу, сразу притих, съежился и, образно выражаясь, резко потух.

От удостоверения пахло репрессиями.

«Дети Арбата» — старомосковская интеллигенция, прекрасно помнят этот запах, он навсегда засел в самых потаенных глубинах их подсознания, и стандартная реакция в таких случаях, как правило, однотипна: безотчетный страх.

— Да-да, я… Я все понял…

Убедившись, что пересечения с Системой не избежать, доктор быстренько напрягся и выдал свою версию событий. Да-да, разумеется, теперь он вспомнил! Был такой Гордеев, в самом деле, завезли давеча в тяжелом состоянии. Кто принимал, что за причины, каковы, вообще, обстоятельства — совершенно без понятия… Почему именно в их больницу, если не по профилю? Да кто же его знает, скорее всего, это ближайшее медучреждение по пути следования, вот и заскочили. И, кстати, был он тут совсем недолго, в тот же вечер отдали родственникам, что называется, с рук на руки. А что там с ним случилось далее — один бог ведает…

— Нехорошо, доктор, — огорчился Валентин. — Несолидно.

Доктор врал неумело и безыскусно, как и всякий потомственный интеллигент, вынужденный под давлением обстоятельств прибегнуть к простому древнему приему «ложь во спасение». Любая замоскворецкая кухарка соврала бы гораздо более талантливо и виртуозно.

К родственникам Гены сразу после происшествия приставили «глаза и уши» — как раз таки на предмет пресечения вот таких неловких телодвижений. Как минимум с десяток медучреждений находились к месту происшествия ближе, чем ДЕТСКАЯ(!) больница. А уж выписать «с рук на руки» тяжелого пациента, который намертво прикован к аппарату жизнеобеспечения — это вообще ни в какие ворота не лезет.

— Доктор, мы все знаем, так что врать бессмысленно, — Валентин не стал прибегать к иезуитским приемам — не тот случай, здесь можно решить все гораздо проще. — Будете запираться, загремите за соучастие. Вам что, плевать, что ваша семья останется без кормильца?

— Не знаю… — втянув голову в плечи, затравленно пробормотал доктор. — Ничего не знаю! Я вообще не понимаю, что вы от меня хотите…

— Прошу по-хорошему в последний раз, — честно предупредил Валентин. — Еще слово неправды — и переходим из режима «доброй воли» в режим «как обычно».

— Не пугайте меня! — тонко крикнул доктор. — Я вас не боюсь! У нас сейчас не тридцать седьмой!

— Совершенно верно, — согласился Валентин. — Сейчас не тридцать седьмой. Сейчас гораздо проще.

И со значением посмотрел на Палыча.

— Угу, — понятливо кивнул Палыч и шагнул к доктору.

По дороге в больницу Палыч был озадачен на предмет «аргументации». Сейчас, по логике, он должен был выступить в роли сатрапа текущего момента: нависнуть над доктором всем своим монументальным организмом и, зловеще цедя слова, с замогильным холодом в голосе напомнить о докторской семье — жене и детях. И намекнуть о ближайших перспективах использования этой самой семьи в некоторых специфических аспектах процесса дознания. Это своего рода стандарт, промежуточный этап между режимом «доброй воли» и режимом «как обычно».

Увы, Валентин сосредоточился на клиенте и совсем забыл, что Палыч предпочитает силовые решения, а также обладает явным талантом превратно истолковывать особые взгляды начальства и интерпретировать их по своему произволу.

— Задавлю, гнида!

Утробно взревев, Палыч сгреб доктора с кушетки, повалил на пол и, схватив за горло и за гульфик, принялся в буквальном смысле натирать им (доктором, то бишь) паркет, страстно взрыкивая:

— Колись, тварь, а то удавлю наххх!!!

Как видите, получилось все по совсем уж упрощенной схеме.

Доктор хрипел и задыхался: схваченный железной рукой за гульфик, он пытался истошно вопить, но горло было стиснуто другой рукой — не менее сильной, так что вопли глохли в зародыше и получалась сиплая, надсадная фистула.

Валентин недовольно поморщился: сцена вышла дикая и неприятная, и совершенно очевидно, что запросто можно было обойтись без этого.

Шота, заметив, что доктор стал синеть, праздно поинтересовался:

— Палыч, нам что нужнее: труп или информация?

— Колись, тварь! — Палыч не реагировал, он азартно стукал доктора головой об пол. — Колись, а то сдохнешь щасс!

— Палыч! — прикрикнул Шота на друга. — Прекрати, задавишь!

— Да и хрен с ним, — пробурчал Палыч, тем не менее слегка ослабляя хватку. — Одним уродом больше, одним меньше… Ты будешь колоться, мразь? Или задавить тебя сразу?

— Я скажу! — прохрипел доктор. — Отпустите, пжжлссс…

— Да я и не сомневался, — самодовольно хмыкнул Палыч, отпуская доктора и присаживаясь на краешек кушетки. — В моих руках и не такие звери об…лись, так что радуйся, что вообще жив остался!

Едва придя в себя и отдышавшись, доктор — вот ведь простая душа! — одарил Палыча особым взглядом. То есть глянул исподтишка, вполне запуганно и подавленно, но вовсе не как на безымянный объект угрозы, а с каким-то нездоровым интересом и… с совершенно определенным узнаванием.

Когда Валентин велел подняться с пола и сесть на кушетку, доктор поспешно выполнил команду, но сел на другой конец, подальше от Палыча, и еще разок метнул в его сторону такой же — бесхитростно-опознавательный взгляд.

В отличие от Палыча, Валентин прекрасно умел читать взгляды, не только начальственные, но и вообще все подряд — это было частью его работы.

Быстро перебрав варианты, при которых доктор мог слышать это роковое для него имя, Валентин сделал единственно возможный вывод:

— Гена назвал имя Палыча… Верно?

Доктор опять втянул голову в плечи — мотать головой не посмел, но крепко зажмурился и замер.

— Все, лимит терпения исчерпан, — решительно бросил Валентин. — Палыч, берите этого упорного хлопца и поезжайте к нему домой. И как следует поработайте с его семьей. Особенно с дочкой. Вот тут-то оно и появится — страстное желание сотрудничать со следствием.

— С удовольствием! — плотоядно рыкнул Палыч, вскакивая с кушетки. — А ну, огрызок, иди к папочке…

— Не надо! — тонко крикнул доктор — примерно на пол-октавы выше, чем при упоминании давеча о приснопамятном тридцать седьмом. — Я все расскажу…

Таким образом неподготовленное интеллигентское сопротивление было привычно подавлено весомыми аргументами Системы: доктор быстро выложил все, что знал, и без запинки ответил на самые сокровенные вопросы.

— М-да, незадача, — озабоченно протянул Валентин, осмысливая услышанное. — Как реагировали остальные участники «консилиума» при упоминании имен Палыча и Шоты?

— Никак, — не задумываясь, выдал доктор. — По-моему, никто даже не обратил на это внимания.

Что ж, вполне может быть. Никто из этого «Бункера» до недавнего времени ни разу с ними не пересекался, так что…

— Беседу писали?

— Ннн… Эмм…

— Хорошо, сформулирую иначе: вы выдели, чтобы кто-нибудь из присутствующих пользовался диктофоном, камерой либо какими-то иными техническими средствами?

— Нет, не видел. Ну, по крайней мере, явно никто этого не делал.

— Ясно… Видите, доктор, как все оказалось просто? Могли бы сразу все рассказать и не было бы вот этого безобразия, — тут Валентин кивнул на Палыча.

— Просто я не думал… — доктор с опаской покосился на Палыча. — В смысле, не предполагал, что органы могут применять такие… гхм… методы…

— Доктор, вы укрываете раненого террориста, который взорвал режимный государственный объект. Ну и какого же вы отношения ожидали от органов? Да вас, по логике, без всяких разговоров должен был сейчас штурмовать спецназ — со всеми вытекающими!

— Одну минуту… — доктор опять опасливо покосился на Палыча и озабоченно нахмурился. — Это что ж получается… Пациент упоминал о…

— Пусть это вас не беспокоит, мы во всем разберемся, — оборвал его Валентин. — Пойдемте, посмотрим, как там поживает наш террорист…

Гена лежал в резервном «VIP-люксе», наскоро переоборудованном под реанимационную палату. Размеренно дышал допотопный аппарат, поддерживающий существование инженера «Блиндажа», тихо дребезжал старенький холодильник — «люкс» был под стать нищей больнице и всему нашему социальному здравоохранению. Очевидно, и в «випах» здесь числились дети старших слесарей и водителей снегоуборочных машин, которые получали больше местных врачей и имели возможность заплатить за столь сомнительные удобства.

Голова раненого была почти сплошь забинтована, открытыми оставались лишь рот и ноздри.

— Бинты снять можно? — спросил Валентин.

— Для опознания? — понятливо уточнил доктор. — Это бессмысленно. Лицо изуродовано, под повязкой сплошное мясо.

«И как же нам удостовериться, что это действительно Гена?» — подумал было Валентин, но Палыч предвосхитил этот вопрос, указав на шрам, красовавшийся на запястье инженера.

— И что? — не понял Валентин.

— Это я ему поставил, — с неожиданной грустью в голосе сказал Палыч. — Это Гена, сто пудов.

— Понял, вопрос снят.

Валентин сунул руки под мышки, склонил голову набок и, искоса поглядывая на Гену, погрузился в размышления. Собственно, размышлять уже не имело смысла: все ясно, нужно решать вопрос, но…

Валентин упорно перебирал варианты, проверяя себя. Нельзя ли выйти из положения как-то иначе? Бывает ведь так, что ситуация только с первого взгляда кажется однозначно тупиковой, а если как следует присмотреться, всегда можно найти какой-то спасительный выход…

Да, бывает. Но сейчас не тот случай.

Гена обречен. Доктор тоже.

Валентин наконец определился и молча раздал команды: со значением посмотрел на Палыча и кивком указал на Гену. Чтобы исключить превратное толкование, дополнительно кивнул на аппарат. Затем перевел взгляд на Шоту и вообще без всяких намеков ткнул пальцем в холодильник.

На этот раз Палыч не подвел: сразу все понял, скорбно поджал губы и, окатив Валентина свинцовым взглядом, молча кивнул.

Надо же, даже у такого дуболома есть какие-то чувства. Хоть он и не дружил с Геной, но привык к нему: долго работали вместе, были членами одной команды.

Шота, напротив, несмотря на простоту задачи, «притормозил» на ровном месте:

— Эээ… Не понял? А что с холодильником делать?

Зато доктор сработал за двоих и проявил нездоровую сообразительность: побледнел, как свежий больничный бюллетень, томно всхлипнул — дыхание перехватило от страха, и пролепетал:

— Если… Если выключить… Сигнал… Сестра… Нельзя!

— Раскрути термостат, оторви проволоку, поставь «мост», — специально для умственно отсталых Валентин показал, где именно нужно поставить этот самый «мост».

— Ага, понял, — Шота с готовностью достал нож и направился к холодильнику.

— Никакого сигнала не будет, — Валентин принял доктора под руку и деликатно повлек к двери. — А нам с вами нужно вернуться в кабинет и срочно решить один важный вопрос.

— Я не… Я не позволю! — попробовал было воспротивиться доктор.

— Доктор, если вы будете шуметь, нам придется ликвидировать весь персонал, который сюда заявится, — без обиняков предупредил Валентин. — Вы что, злодей? Вы желаете смерти своим подчиненным?

С этими словами Валентин решительно вытолкал доктора из «люкса» и повел в кабинет.

В кабинете Валентин истребовал у смятенного доктора ключи от сейфа. Доктор неожиданно воспротивился: с присущей ему бесхитростностью метнул взгляд в сторону вешалки, затряс головой и пробормотал:

— Нет ключей… Потерял где-то… Не помню…

— Что за блажь, доктор? — Валентин надел тонкие нитяные перчатки, забрал из кармана болтавшегося на вешалке докторского плаща ключи и через несколько секунд отпер сейф. — Какие теперь между нами тайны?

В сейфе, помимо всего прочего, был пакет с разнообразными препаратами.

— А, понял! — озарился Валентин. — Неудобно, да? Такой весь из себя честный и принципиальный, гордый потомственный интеллигент и тривиально тырит лекарства. Стыдно, да?

Несмотря на трагичность момента, доктор покраснел от смущения, потупил взор и не нашел, что ответить негодяю, по-хозяйски копавшемуся в его пакете.

— Не смущайтесь, доктор, — успокоил его Валентин, сортируя препараты. — Почти все нищие бюджетные врачи так делают, это своего рода стандарт, потому-то и попросил ключи… Ага, вот как раз то, что нужно.

Валентин отобрал нужный препарат, заправил шприц и протянул доктору:

— Вы сами или помочь?

— Вы полагаете… — усомнился доктор.

— Обязательно, — категорично кивнул Валентин. — Вам нужно как следует расслабиться и уснуть. Иначе ваше интеллигентское сердце не выдержит такой колоссальной нервной нагрузки.

— А если…

— Тогда мы вам поможем.

— Ладно, давайте я сам…

Схожий по действию препарат был у Валентина с собой — на случай, если в докторском сейфе не окажется подходящей тинктуры или доктор окажется нереально честным. Но коль скоро все получилось в пределах нормы, свой препарат можно приберечь для другого случая.

После инъекции Валентин усадил доктора за стол, дал ему лист бумаги с ручкой и продиктовал:

— Очень жаль, что пришлось так поступить, но другого выхода я не вижу. Простите меня за то, что я сделал. Подпись.

Продиктовал и напрягся: даже такой прекраснодушный тип, как доктор, в этом месте может заподозрить подвох.

— Вы хотите повесить ЭТО на меня?! — увы, обостренная совесть интеллигента оказалась сильнее инстинкта самосохранения. — Вы его… А я, значит…

— Пишите, доктор.

— А если…

— Тогда поедем к вашей семье. А потом все равно придется написать ровно то же самое.

— Господи… Что ж вы за люди такие! — с горечью воскликнул доктор, хватая ручку. — Повторите, я не запомнил…

Валентин повторил текст обращения.

Доктор торопливо написал и поставил внизу аккуратный автограф, неброский и скромный, как и вся его жизнь.

Валентин прочитал записку: доктор допустил некоторую отсебятину и в одном месте сделал орфографическую ошибку, но это вполне объяснимо сильным душевным волнением, так что переделывать не обязательно.

— Хорошо, — Валентин придавил листок органайзером и принялся выкладывать из пакета «стандартный набор»: несколько салфеток, коробку конфет, упаковку с пирожными, лимон…

И литровую бутылку недорогого коньяка.

— Ну уж нет, вот это увольте! — отказался доктор, слегка заплетаясь языком: препарат уже начал действовать. — После этой инъекции ваш коньячок — это вовсе не релакс, как вам мнится, а страшный яд, даже в самых малых дозах. Понимаете, сочетание алкоголя с…

— Я знаю доктор, можете не продолжать, — Валентин, пошарив в тумбочке, достал старозаветную чашку с намертво въевшимися следами многочисленных чаепитий и на две трети наполнил ее коньяком. — Пейте.

— О боже… — потерянно пролепетал доктор. — Вы что, хотите…

В этот момент в кабинет вернулись Палыч и Шота.

Валентин вопросительно посмотрел на Палыча. Мрачный, как грозовая туча, Палыч молча кивнул.

Все ясно, дело сделано.

— Готов, — Шота счел нужным озвучить безмолвный ответ более развитого собрата. — Без вариантов.

Палыч досадливо скривился — чувствовалось, что он еле сдерживается, чтобы не отвесить оплеуху своему словоохотливому помощнику.

— Пейте, доктор, — вернулся к теме разговора Валентин.

— А иначе…

— А иначе поедем к вам домой! — ненавидя себя, желчно проскрипел Валентин. — А потом, после ВСЕГО, все равно заставим пить! Силком вольем, если понадобится…

Доктор несколько мгновений колебался, завороженно глядя на чашку, затем надрывно всхлипнул и в три глотка осушил ее.

Валентин тотчас же наполнил чашку.

— Повторим для верности…

Повторили трижды. В итоге доктор выхлебал полбутылки с интервалом в две минуты.

— А теперь можете с чистой совестью отдыхать, — Валентин принял доктора под руки, довел до кушетки и заботливо уложил. — Спите, не думайте ни о чем. Больно не будет.

— Гореть вам… В аду… — тихо прошептал доктор, погружаясь в последний сон. — Нелюди…

Когда покидали приемный покой, ласковая медсестра не преминула напомнить о себе:

— Быстро вы! Что, Андрей Федорович сегодня не в духе?

— Да, определенно не в духе, — ответил Валентин. — Что-то совсем без настроения. Спать, говорит, хочу. Пришлось оставить ему все и раскланяться. Пусть отдыхает…

— Все в норме. Проводили родственника и его лечащего врача.

— То есть эскулап оказался осведомленным?

— Да. Присутствовал, слышал, знает. Прозвучали две персоны. Остальные члены консилиума на них вроде бы не отреагировали.

— Вроде бы?

— Большего узнать не удалось. Искренность была — триста процентов.

— Ну что ж… Хорошо, спасибо за работу.

— Мы свободны?

— Разумеется. Сейчас заедете в одно местечко, заберете результаты консилиума, и — по домам. Просьба такая же: цивилизованно, без лишнего шума. В общем, в твоем стиле.

— Сделаем. А что за местечко?

— Поезжайте в сторону Ленинградки, не спешите, откройте левое заднее окно. Предупреждаю: сезон охоты на «Ямах» еще не открыт, так что палить не надо.

— Эмм… Не совсем понял: на кого сезон не открыт?

— Да там увидите. Все, до связи.

На пересечении Ленинградки и Беговой машину Валентина догнал невесть откуда выскочивший байкер на «Ямахе», ловко забросил в открытое окно небольшой сверток и пулей умчался восвояси. Предупреждение генерала было весьма своевременным: при других обстоятельствах Палыч и Шота мгновенно изрешетили бы ночного ездуна, попытавшегося забросить что-то в салон их машины. Потому что при других обстоятельствах это «что-то» запросто могло оказаться гранатой.

Остановились, посмотрели, чем нынче по ночам швыряются байкеры.

В свертке была записка и несколько фото: полный симпатичный мужчина средних лет, с плешью и недюжинным умом во взоре. На трех из пяти фото мужчина был с трубкой — такая вот своеобразная характерная деталь. Лицо мужчины показалось Валентину знакомым, возможно, приходилось пересекаться по службе.

Запомнив данные, Валентин устроил пожар в ближайшей урне, спалив всю доставку вместе с пакетом.

— Едем на Фрунзенскую набережную.

Рекогносцировка много времени не отняла — Валентин прекрасно знал этот район. «Объект» проживал в одной из нескольких «сталинок», образовывавших просторный двор с отличной детской площадкой, беседками и ухоженными клумбами. Двухкомнатная квартира «объекта» располагалась на третьем этаже, окна выходили не во двор, а на пешеходную аллею, вдоль которой росли вездесущие московские тополя.

Люди в этих домах жили в основном солидные и к своей безопасности относились бережно: все парадные были оборудованы видеокамерами и суточным постом с консьержем. То есть проникновение через подъезд по заявленному в пожеланиях (читай — в приказном порядке) тихому варианту можно было исключить сразу.

Оставив машину у соседнего двора, пошли подышать свежим воздухом и прогулялись по живописной тополиной аллее с весьма антуражными старинными фонарями, в которых, вполне возможно, вместо нынешнего неона когда-то горел живой огонь.

— Да, сохранила еще старушка-Москва вот такие уютные уголки…

Квартира объекта была крайней справа, свет в окнах отсутствовал. Впрочем, света не было во всем доме, за исключением одного окна на первом этаже — время позднее, люди давно отдыхают. А вот форточки во многих окнах были распахнуты настежь, в том числе и в квартире «объекта» — и это было весьма кстати, особенно в сочетании с толстыми ветвями могучих тополей, местами соприкасавшихся со стенами дома, В связи с этим напрашивался вполне логичный, хотя и несколько нетривиальный способ проникновения в нужную квартиру.

— Прогулялись, — доложил Валентин генералу. — Вариант есть, но специфический. Не одолжите ненадолго вашего специалиста?

— Какого именно?

— Нос…

— Нос, значит? Угу… А сами точно не справитесь?

Валентин живо представил, как квадратный Палыч будет смотреться в форточном проеме и криво ухмыльнулся. В эстетическом плане, разумеется, это было бы весьма занимательно и оригинально, особенно если все заснять на видео и потом смаковать под пиво в хорошей компании. Но с практической точки зрения это даже не ноль на выходе, а сплошной минус, прямиком ведущий к провалу задания.

— Нет, сами не справимся. Нужен спец.

— Хорошо, — неохотно согласился генерал. — Держи координаты. Звони не сразу, а минут через десять…

Позвонив по указанному номеру, Валентин услышал неожиданно бодрый для такой поры голос:

— Количество пациентов, сдерживающие факторы, глубина погружения?

Такая дикая продуктивность Валентина несколько озадачила: с этим спецом он работал единожды, довольно давно, задачу ставил лично генерал, так что пообщаться непосредственно в тот раз не довелось.

— Эмм… Может, для начала — «добрый вечер» и «с кем имею честь»?

— Уже давно ночь, чужой по этому номеру звонить не может. И… хм… в общем, Сам меня уже предупредил. Так что давай к делу: пациенты, погружение, сдерживающие факторы.

— Подъезжай, я тебе все на месте расскажу. Разговор не совсем телефонный, сам понимаешь, даже для нашего канала.

— Мне нужно знать, как экипироваться. Так что — хотя бы в общих чертах.

— Пфф… Что ж, резонно… Пациентов двое, глубина вообще никакая, они потом… эмм… поплывут дальше, как ни в чем не бывало. И желательно, чтобы утречком не сразу поняли, что, вообще, произошло… Так… Никаких дополнительных факторов нет, пациенты — обычные люди.

— Очень хорошо. Куда подъехать?

Валентин назвал место в трех кварталах от дома «объекта» — спец обещал прибыть не позднее чем через сорок минут.

После этого наша троица вернулась в машину, убыла к указанному пункту встречи и перешла в режим ожидания.

Ждали молча. Весельчак Шота попробовал было поднять соратникам настроение убойными грузинскими анекдотами, но мрачный Палыч посоветовал ему заткнуться. Валентин, обычно не вмешивающийся в отношения «неразлучников», неожиданно его поддержал:

— Шота, ты лучше поспи, пока есть время. Что-то не по формату сейчас твои анекдоты…

С Геной получилось нехорошо. Нет, не в том плане, что потеря соратника всегда наносит удар по моральному состоянию бойцов, особенно если бойцы косвенно (или прямо — это уж как посмотреть) повинны в этой потере.

Валентина сейчас меньше всего занимала мрачность Палыча и нервозное веселье Шоты. В необъявленной межклановой войне эти бойцы занимают свое место по праву кровного родства с иерархами клана. Так что пусть себе рефлектируют как угодно и в любую сторону, на их положении это никак не скажется.

А вот Валентин, напомним, с сегодняшнего дня ни разу ничей не родственник, а всего лишь наемник. Примерно такой же, как и Гена, только более высокопоставленный (и кстати, не факт, что более полезный).

Гена много лет верой и правдой служил клану. И генерал Желябов служил. И даже входил в круг иерархов.

И Валентин служит.

Интересно… Как они поступят с загадочно «сгоревшим» Желябовым? Для Валентина этот интерес сейчас был отнюдь не абстрактным и не праздным, а вполне объектно-ориентированным…

Спец прибыл через полчаса, совершенно внезапно и не пойми на чем. Валентин поглядывал на дорогу, ожидая спереди появления света фар (сзади был тупик), как вдруг передняя правая дверь беззвучно распахнулась и в салон юркой змейкой скользнула темная фигура.

— Привет.

От неожиданности Валентин едва не вскрикнул, а Палыч и Шота хором сказали:

— Б…!

Единомышленники, однако.

— Это он? — запоздало проявил бдительность Палыч, хватаясь за поясную кобуру.

Валентин включил в салоне свет и несколько секунд рассматривал ночного гостя.

Это был мелкий невзрачный мужчинка, по телосложению более похожий на подростка. Впрочем, лик у него был вполне взрослый и некоторым образом даже пугающий, очевидно, из-за очень бледной кожи и красных зрачков. Ни дать ни взять этакий вампир-альбинос, словно бы сотканный из ночного мрака где-то в Средневековье и какой-то злой магией занесенный в наши дни.

Характерно, что полный позывной альбиноса был Носферату, а всем, кому доводилось с ним общаться, велено было именовать его не иначе как Нос, по сокращенному варианту. Людей непосвященных такое прозвище могло повергнуть в недоумение — нос у спеца был маленький и курносый.

Спец в свое время служил в одном замысловатом подразделении, но с некоторых пор пробавлялся на вольных хлебах и в течение последних нескольких лет использовался генералом для особых поручений.

— На фига нам свет? — недовольно щурясь, уточнил Нос.

— Это он, — подтвердил Валентин, выключая свет.

— Ты, брат, так больше не шути, — пробурчал Палыч, переводя дух. — Сейчас у тебя была реальная возможность схлопотать пулю.

— Сейчас у вас, у всех троих, была реальная возможность очень быстро умереть, — сказал Нос, без всякой угрозы или рисовки, как о чем-то совершенно обыденном. — И за пушки не успели бы схватиться. Нельзя так на операции стоять, тем более по ночи. Закрываться надо и дозорного назначать.

Странно, но никто из здоровяков не стал возражать этому мелкому человечку: что-то было такое в его тоне, и вообще, во всем его необычном облике, что заставляло безоговорочно верить — это не пустые слова.

— Ладно, слушай задачу, да пойдем работать…

Через десять минут Нос призрачной тенью вспорхнул по пожарной лестнице на крышу «сталинки», добрался поверху до квартиры «объекта» (чердак глухой, без окон) и приступил к оборудованию страховки для короткого спуска.

Дельный совет Валентина — попробовать забраться в квартиру с дерева — спеца изрядно позабавил. Дилетантам почему-то кажется, что с дерева очень удобно забираться в окна верхних этажей. Их совершенно не заботят такие простые факты, что по стандарту дерево отстоит от дома на изрядном удалении, концы ветвей, касающиеся стен, вряд ли выдержат даже ворону средней упитанности, «дорожку» к окну придется тянуть под прямым углом к стене (параллельно земле), а новые пластиковые рамы и арбалетные болты — вещи не сочетаемые в принципе. Да, Валентин критически взглянул на небольшой рюкзачок спеца — арбалет, или приспособление для отстрела более серьезных, чем болт, крепежных элементов, туда явно не влезет.

Оборудовав подвеску, Нос спустился по стене на уровень форточки второго от угла окна и острым как бритва ножом срезал антикомариную сетку. Умение бесшумно влезать через форточку — это настоящее искусство, если кто-то сомневается, попробуйте поэкспериментировать, желательно на первом этаже, во избежание серьезных травм. Нос владел этим умением на уровне мастера, так же, впрочем, как и целым рядом иных специфических навыков, необходимых в его профессии. Убедившись, что какие-либо признаки активности в помещении отсутствуют, Нос скользнул в форточку и через несколько мгновений уже сидел на полу, впитывая обстановку и чутко прислушиваясь.

Это была спальня. На широкой кровати лежали двое, мужчина и женщина. Нет, вопреки расхожей байке про альбиносов, спец не видел в темноте. Но благодаря огромному опыту работы в специфических условиях, он непостижимым образом чувствовал все детали обстановки и улавливал нюансы, скрытые от восприятия неискушенного человека.

Женщина и мужчина пахли по-разному. Едва уловимый сладковатый аромат женщины на фоне крепкого амбре из смеси мужского пота, табака и алкоголя воспринимался как слабый флюид вянущего лепестка фиалки, невесть каким образом угодившего в медвежью берлогу.

Оценивая объем работы, Нос невесомым фантомом просквозил по всем помещениям квартиры и вернулся на исходное положение.

Очевидно, за неимением других возможностей мужчина оборудовал кабинет здесь: кровать была сдвинута в угол, а в другом углу стоял рабочий стол, две тумбы и большой стеллаж во всю стену, с книгами и какими-то мужскими безделушками — во тьме они представлялись монотонным фоном, без какой-либо информационной насыщенности.

Придется включать свет. На столе стационарный компьютер и ноутбук, с ними надо поработать, да и стеллаж нужно осмотреть как следует.

Достав из рюкзака герметичную коробку и надев респиратор, Нос извлек шприц-тюбик, несколько салфеток и две таблетки сухого льда. Летучее вещество из шприц-тюбика поместил на каждую таблетку в соответствующей пропорции: на первую четыре капли, на вторую — три.

Мужчина вольготно храпел, распластавшись на спине и раскинув руки, он занимал большую часть кровати. Церемониться с ним Нос не стал: положил на грудь вчетверо свернутую салфетку, сверху — таблетку с активным веществом и перешел на другую сторону.

Женщина спала на самом краю кровати, свернувшись калачиком. Свободного места не было: Нос поднес салфетку с таблеткой к лицу женщины и держал таким образом, дожидаясь результата.

Через некоторое время напряженный и местами даже агрессивный храп мужчины стал спокойным и размеренным. По женщине, и без того дышавшей почти неслышно, ориентироваться было сложно, но мужчина сработал лучше любого индикатора. Как только храп утих, Нос потрепал женщину по щеке — никакого эффекта, перешел к мужчине и решительно дернул его за руку — реакции не последовало.

Задернув поплотнее шторы, Нос включил свет и принялся за работу: обследовал квартиру, проверил все вещи мужчины, изъял все, подпадавшие под категорию «задание», а также извлек из стационарного компьютера и ноутбука жесткие диски.

В процессе работы Нос проголодался и позволил себе поздний ужин: похозяйничав на кухне, изобразил три гигантских бутерброда с черной икрой и заварил чаю. Это было существенным нарушением правил задания, но Нос никогда не отказывал себе в таких маленьких слабостях, справедливо полагая, что жизнь коротка (особенно жизнь человека, занятого ТАКОЙ работой), а понятие «служебная этика» — не более чем прихоть начальства, которое всегда желает держать исполнителей в строгости и дисциплине.

Закончив работу, Нос сверился с часами: до окончания действия препарата оставалось еще довольно много времени.

В принципе, дело сделано, можно уходить с «темой задания» в рюкзаке, но…

Носу понравилась женщина.

Она была как минимум вдвое моложе мужчины и в своей трогательной беззащитности и открытости показалась спецу совершенно обворожительной. Короткий кружевной пеньюар нимало не скрывал, а лишь подчеркивал ее прелести. Изящный изгиб бедра, розовые пяточки, атласная кожа открытых плеч и роскошная копна шелковых волос — да разве можно было удержаться и не впасть в лирическое настроение при виде всей этой красоты, находящейся в тот момент в безраздельной власти ночного гостя?

— Думаешь, нам стоит это сделать? — возбужденно хихикнул Нос, скидывая комбинезон и переворачивая безвольную женщину на спину.

Вот это уже было не просто существенным отклонением от правил, а грубейшим нарушением, за которое Хозяин мог жестокого покарать своевольного исполнителя. Но, напомним, Нос считал, что жизнь коротка и не собирался упускать такой прелестный бонус за отлично проделанную работу.

Приподняв пеньюар, он некоторое время любовался формами молодой красавицы, наливаясь вожделением, затем решительно перешел в наступление и, разбойничьи подмигнув бесчувственному мужчине, с довольным урчанием вторгся в безответное женское естество…

Учреждение, в которое меня доставили соратники, было вполне под стать моему сиюминутному состоянию. Это была какая-то контора в полуподвальном этаже, насквозь серая и мрачная, обшарпанная, изрядно захламленная и как минимум целый век не видевшая ремонта. Про такие понятия как кабинеты и служебные помещения местным товарищам сообщить забыли: здесь был один огромный зал, разделенный невысокими перегородками (мне по плечо) на рабочие ячейки и секции, между которыми, несмотря на выходной день, деловито мигрировали сотрудницы — ни одного мужчины я не заметил, были только дамы среднего возраста. Повсюду высились стопки папок — на стеллажах вдоль стен, на столах, тумбах и подставках, и просто сваленные в кучу на полу между ячейками. Короче говоря, папок было неимоверно много, и на каждой красовалась надпись «Дело №…».

Интересно, что это за учреждение такое, деловитое во всех отношениях? Кругом дела, несмотря на 1 мая и субботу — рабочий день, черт знает что такое…

В одной из ячеек, неподалеку от входа, нас поджидали Ольшанский и доктор. Лицо доктора, читавшего что-то с экрана своего планшетника, выражало умиротворение и благость, а Ольшанский, с потухшей трубкой в зубах игравший в «сапера» на служебном компьютере, был сосредоточен, хмур и бледен.

— А вот и наш гулящий лейтенант, — безрадостно поприветствовал Ольшанский, тыкая в мою сторону мундштуком трубки. — Почему такой бледный? Пытали?

— Вы тоже бледный, — я плюхнулся на заботливо подвинутый доктором стул.

— Я — это неактуально, — отмахнулся Ольшанский. — Сейчас мы все сконцентрированы на тебе. Сеанс связи с Вованом состоится через двадцать минут, так что времени полно, излагай не спеша, со всеми подробностями.

Излагать не было никакого желания. Мне бы испить чайку, да завалиться поспать, вот это было бы здорово. Однако, подозреваю, что ни то, ни другое сейчас недоступно.

Доктор, верно оценив мое состояние, произвел беглый осмотр, прощупал пульс и уточнил:

— Наркоанализ?

— Угу, — подтвердил я. — Теперь — всё? Необратимые эти… как их…

— Не так страшен черт, как его малюют, — успокоил доктор. — В вашем возрасте это не летально. Про аллергию на барбитураты спрашивали?

— Угу.

— Ну и ладненько. Значит, вводили стандарт, это не чревато. Голова тяжелая, сухость во рту, жажда, тошнота?

— Угу.

— Ясно. Нам бы сейчас чайку, а потом поспать вволю и все стабилизируется.

Вот это молодец, сразу влет все вычислил.

— Насчет поспать не обещаю, а чайку — запросто, — Ольшанский возвысил голос: — Аня Викторовна!

Тотчас же из неподалеку расположенной ячейки выплыла дородная дама с огромными красными бусами и состроила умилительную мордашку.

— Организуйте нам чайку с чабрецом, да побольше — мне тоже не помешает.

— Сию минуту, Сергей Петрович!

Ага, значит, Ольшанский здесь либо начальник, либо очень уважаемый товарищ, даже «пожалуйста» не сказал. Это что, какой-то подпольный (в буквальном смысле) филиал СКП?

Искусно исполненный чай меня слегка взбодрил, и я ответил на все вопросы Ольшанского. Благо напрягаться для этого не пришлось: наш рыцарь синего мундира словно бы сам побывал в учреждении, где меня недавно мытарили — он безошибочно называл последовательность, так что мне оставалось только утвердительно мычать и угукать. Все концептуальные вопросы, что задавали мне во время допроса, он также предвосхитил, из чего я заключил, что не особо-то и нужен коллегам: они и так в курсе всего, что со мной случилось.

— Так я и думал, — удовлетворенно пробурчал Ольшанский в завершение беседы. — Даже неинтересно, ничего нового, никаких вывихов, все по избитой стандартной схеме.

— Ну, так оно и к лучшему, — поправил его доктор. — Легче работать.

— А где инженер? — спросил я.

— Решает квартирный вопрос, — ответил доктор.

— Ню-ню…

Да кто бы сомневался! Хитрая эгоистичная скотина. Чудовище. В то время как надо вкалывать, оно валяется в стельку пьяное. Когда команда под ударом, можно сказать — судьба решается, оно решает какой-то шкурный квартирный вопрос. Короче, горбатого могила исправит.

— Он решает ваш квартирный вопрос, — хмыкнув, уточнил доктор, умудрившись прочесть подоплеку в таком скверном источнике информации, каковым сейчас являлся мой мутный взгляд.

— Наш? У нас проблема с квартирами?

— Да, у вас проблема, — доктор кивнул на Степу с Юрой. — Если основная гипотеза подтвердится, вам троим придется экстренно съезжать на нелегал и какое-то время где-то жить.

Вот оно как… Ну что ж, в очередной раз подумал про человека плохо. Впрочем, мне сейчас простительно, после всех этих психоделических экзерциций я немного не в себе.

До сеанса связи с шефом оставалось несколько минут, спать мне не предлагали, так что я решил потратить время с пользой и занялся любимым делом: стал задавать глупые вопросы умным людям.

Вот они, эти вопросы:

— Насколько серьезно подставились Степа с Юрой, выдернув меня из крепких объятий Службы?

— Почему арестовали именно меня и никого другого из команды?

— Кто мне звонил в архив?

На все вопросы ответил Ольшанский:

— В архив звонил я. По твоей внезапной изоляции… Ну, я и Сёма — люди известные и очень вредные, если нас взять, вони будет немерено. Степа с Юрой люди опасные и неудобные: просто так к себе не подпустят, а если подпустят, то при задержании могут легко образоваться лишние трупы. Ты у нас — слабое звено. Неизвестен. Неопасен. А знаешь ровно то же, что и остальные члены команды. Вывод делай сам. Теперь по степени вины и соучастию: злодейское нападение на представителей власти с причинением вр. здор. разной степ. тяж. и орг. поб. из-под стр. — да, вы все трое преступники. Кстати, спасибо, что напомнил…

Тут Ольшанский достал телефон и принялся с кем-то общаться. Через минуту он поблагодарил собеседника, вполне удовлетворенно присвистнул в свою трубку (не телефонную, а ту, что с табаком) и резюмировал:

— Да, умалчивать не стали, инцидент прошел по инстанции как нападение и побег, везде доложено, принимаются первичные меры. Внимание, плюшка: в розыск подают всех троих. Здорово, да? Вы там что, на месте преступления визитки оставили?

Последний вопрос был адресован Степе и Юре. Степа пожал плечами и лениво зевнул, а Юра глумливо хмыкнул.

Между тем это очень актуальный вопрос: после столкновения Никита сотоварищи были очень заняты, рассматривать, кто там меня вынимает из машины, им было явно недосуг.

— Ааа! — озарился я. — То есть они предполагали, что… эмм… умм…

— Живость ума не утрачена, — похвалил доктор. — Это хорошо. А рассудочно-речевая связь со временем восстановится, это не фатально.

По наплевательской реакции наших боевиков я сделал вывод, что ничего страшного не произошло: это, видимо, какие-то аппаратные игры в поддавки. Наверное, Домовитый встретится с начальником тех, кто меня «принимал», выпьют коньяка и все утрясут. А как иначе? Никогда не поверю, что все на самом деле обстоит именно так, как только что озвучил наш злой прокурор. Судя по тому, что звонил в архив именно он (вот уж не ожидал от такого солидного камрада!), нетрудно вывести резюме: наш плешивый гений сыска — большой любитель некорректных шуток.

У меня был еще четвертый вопрос, сугубо личного характера, и касался он недавно испытанного мною состояния.

— Доктор, скажите… А это… Гхм… Вот — клаустрофобия. Раньше — никогда в жизни, и вдруг… Как-то так — шарах! Ну просто жуть какая-то, это было что-то… что-то…

Тут я покраснел. Нет, не из-за сиюминутного своего косноязычия — хотя тоже неслабый повод, я вообще-то парень речистый, переговорить могу кого угодно. Просто я вспомнил обстоятельства, сопутствующие этому приступу, и мне стало неловко: доктор у нас умник, но догадается ли он не задавать лишних вопросов на предмет выяснения некоторых пикантных подробностей?

— Был острый приступ клаустрофобии? — деловито уточнил доктор. — А до этого никогда такого не случалось?

— Так точно.

— Важное уточнение: доводилось ли ранее находиться в условиях, провоцирующих клаустрофобию? Кладовка из детства, сломанный лифт, узкий проход, пещера…

— В лифте пару раз застревал. Раз с приятелем, другой — один.

— И как?

— Ничего. Когда один был, пришлось торчать долго, даже поспал. Нет, никаких приступов.

— Ясно. А здесь, очевидно, было так: тесная кабинка, обитая изнутри мягким материалом, без каких-либо выступов-выпуклостей, поверху — отверстия для поступления воздуха…

— Доктор, вы как будто сами там побывали!

— То есть все так и было?

— Совершенно верно.

— Паническая атака, навязчивые идеи, пугающие ассоциации?

— Ну, в общем… Да, и паника и… эмм… казалось, что меня похоронили заживо, и…

— Что?

— Ну, как будто кто-то там, наверху, сидит возле могилы и слушает, как я беснуюсь от ужаса… и получает от этого удовольствие.

— Все понятно, — кивнул доктор. — Инфразвуковой стакан.

— Да, «стакан» — такое понятие фигурировало… Но — инфразвуковой? А какой смысл? С какой целью?

— Стандартная процедура, — успокоил меня доктор. — Нередко предшествует наркоанализу — это своего рода предварительная подготовка. Никаких пыток. Никакого насилия. Все стерильно и вроде бы гуманно.

— В гробу я видел таких гуманистов, — злобно пробурчал я. — Посадить бы их самих в этот стакан — я бы на них посмотрел.

— Ну, насчет следователя не скажу… Но врач, сопровождающий процедуру, — он через это прошел, причем неоднократно, вот это я могу вам гарантировать на сто процентов.

— Почему вы так думаете?

— Я не думаю, — мягко поправил доктор. — Я это знаю совершенно точно. Врач, который с вами работал, он должен в мельчайших подробностях представлять, что чувствует пациент. Это делается не в угоду врачебной этике, а для абсолютной уверенности в результативности процедуры…

После такого объяснения у меня возникло подозрение, что наш доктор — человек интеллигентный и вроде бы добрый — сам принимал участие в такого рода процедурах. Вообще, я очень мало знаю о своих коллегах, мы работаем вместе меньше недели, а рассказывать о себе они не торопятся, так что приходится открывать каждого из них постепенно, исподволь, мелкими дозами вытягивая информацию при любом удобном случае…

С Домовитым общались по «скайпу».

Памятуя о предупреждении насчет дурацких вопросов, я сам напряг извилины и сделал вывод, почему именно так, а не лично или посредством телефонной конференции. Человек занятой, выезжать в народ ему некогда, а тащить всю толпу к себе — проблемно, с их жахнутой на всю голову системой проверок и пропуска через эти козлячьи «смотровые».

Рискуя прослыть идиотом, не могу, однако не признаться: по наивности своей я полагал, что беседа с шефом поставит жирную точку во всей этой неприятной истории. Пожурит, ободрит, пальчиком погрозит — ай-я-яй, не делайте так больше, мерзавцы, а в завершение скажет: расслабьтесь, парни, я эту проблемку решил, так что с вас бутылка коньяка, а теперь можете разбегаться по домам и отдыхать — заслужили. Ну а завтра с новыми силами приступим к выполнению непосредственных обязанностей, займемся наконец-то тем, для чего нас и создали…

Домовитый был не в своем кабинете, и непонятно, в кабинете ли вообще: в помещении было темно, где-то поблизости громко играла совершенно дебильная музыка — «Сосущие», «Хрустящие», или «Импотенция» — в общем, черт поймешь, они для меня все на одну ноту — в итоге шеф едва ли не жевал микрофон и получались щелчки, треск и шумы.

Я думал, он хотя бы слегка обрадуется, поприветствует меня: все-таки блудный пипл из пенатов прибыл, мытарства испытывал за всю команду. Увы, если эмоции и были, то отнюдь не в мою сторону: Домовитый был озабочен, хмур, и я бы даже сказал — испуган, он периодически озирался и вообще вел себя беспокойно.

— Ну-ка, покажите героя.

Камера у нас была плохонькая, приходилось ее постоянно крутить, крупным планом все не влезали.

— Ага, вижу. Теперь Петровича. Есть, понял. Петрович, давай по-быстрому…

Ольшанский четко и коротко доложил о моих мытарствах: я бы сам, наверное, мямлил бы бесконечно долго, а со временем, я так понял, у шефа были проблемы.

— Понял, спасибо… Герой! Есть, вижу. Слушай, герой, ты мне вот что скажи: про архив что-нибудь спрашивали?

— Про какой архив? — я без злого умысла притормозил — ей-богу, кроме как «Архив Смерти» (это кино такое, если кто не в курсе) на ум ничего более не приходило.

— Ну, блин… Про архив, в котором ты был на момент задержания! — раздраженно напомнил Домовитый.

— A-а, понял! Нет, про архив разговора нет было.

— Совсем? Никаких упоминаний?

— Никаких.

— Про то, для чего ты туда пришел, про то, что ты там делал — вообще ни слова?

— Вообще ни слова. Их этот вопрос совершенно не интересовал.

— Семен!

— Тута, — доктор направил камеру на себя.

— Сёма, он все помнит? Не может быть такого, чтобы после ЭТОГО — какие-то провалы, амнезия, ну, я не знаю, что там еще…

— Избирательно — вполне может быть. Но не в его случае. Он все прекрасно помнит, функциональных расстройств я не наблюдаю.

— Герой!

— Здесь я.

— Значит, ты на сто процентов гарантируешь, что про архив не было сказано ни слова.

— Ну я же сказал вам…

— Гарантируешь?

— Гарантирую.

— Ну, слава богу! — Домовитый сразу как-то расцвел — повеселел, расправил плечи и приободрился. — Ну, а остальное — мелочи жизни. Петрович!

— Слушаю.

— Значит так: у нас никаких изменений. По происшествию вообще ничего не знаю, давай, сам там — добывай, выясняй, держи меня в курсе. Ну и, работайте, как договорились. Тут сейчас так: или мы их уработаем, или они нас. Третьего не дано. Так что, отдыхать некогда, засучиваем рукава, и за дело. Все, ребята, если вопросов нет, побежал я.

Не понял, это что, вообще, было?!

Нам вроде бы обещали сеанс связи с шефом — человеком, который по нескольку раз на дню общается с Самим и может одним движением решить любой вопрос независимо от категории сложности. А что делает шеф? Он выпытывает совершенно никчемные детали, а о деле не сказал ни слова. Замечательно!

Меня такой сеанс связи поверг в оторопь: полагая, что чего-то недопонял или упустил ввиду своего нетипичного состояния, я буквально крикнул, боясь, что шеф сейчас удерет:

— У меня вопрос!

— Герой проснулся, — Домовитый недовольно скривился и демонстративно посмотрел на часы. — Я уже и забыл, что у нас есть любитель засыпать начальство вопросами. Слушаю тебя, только давай побыстрее — ты же видишь, у меня тут некомфортная обстановка и времени в обрез.

— А когда вы будете решать по нам?

— Решать по вам… По вам — в смысле? — Домовитый тоже притормозил — совсем как я, то ли сделал вид, что не понял вопроса, то ли в самом деле не понял.

— Ну… Вы же имеете доступ к Самому, верно? Можете запросто зайти и сказать все как есть — и одним движением решить вопрос, чтоб все это прекратилось…

— Что именно прекратилось?

— Ну… Розыск, положение наше — что мы, типа, преступники…

— А, вот ты про что! — прозрел Домовитый. — Да, доступ имею. Но толку от этого не имею — скорее, один вред… В общем, специально для тебя: нас законсервировали, дали команду приостановить любую деятельность. Де-факто и де-юре нас сейчас вроде бы и нет. Решать вопрос по вам я не буду: не из вредности, а ввиду отсутствия таковой возможности. Саша, не мой формат перед тобой оправдываться, но все равно скажу: ты как себе это видишь? Там мои башибузуки угробили четверых сотрудников в больнице — один еле дышит, трое — намертво, чуть было не взорвали режимный объект и подвергли при этом опасности жизнь более полусотни человек, ухайдокали целую толпу, в то время как в принципе, с имеющимся массивом данных, можно было решить все это «поверху», по кабинетному, аппаратно, одним словом! И в конечном итоге организовали побег из-под стражи с нападением на представителей власти, но давайте мы им все это простим, выдадим ордена, и пусть себе трудятся дальше! Вот так, да?

— Ммм… — у меня даже слов не нашлось в ответ на такую нелицеприятную тираду.

— Саша, не мычи, это не поможет. Я тебе скажу: нет, я не буду подходить к Самому с такими дикими просьбами. И ни один даже самый конченый самаритянин не будет этого делать, потому что это не просто бессмысленно, но и опасно — и для меня, и для всех вас.

— И что нам теперь делать? — от великой растерянности я этот вопрос не проговорил, а буквально проблеял, с высоким тремоло в первом слоге слова «делать» — Юра за моей спиной не удержался и хрюкнул от удовольствия.

— Как что? Я же сказал: или мы их уработаем, или они нас. Работать! Спрятаться, как следует, и работать, вкалывать, выкладываться, пока есть смысл. Потому что по прошествии некоторого времени — при отсутствии результатов, этот смысл пропадет и все останется как есть, в первую очередь это касается вашего статуса врагов общества.

— Что значит — «прятаться и работать»?! Это какая-то метафора, что ли?

— В общем, Саша — все, время кончилось. Там вокруг тебя специалисты и попрятаться, и поработать, так что обстоятельно во все посвятят. Работайте. Теперь у вас есть очень веский стимул: надо очень быстро и искрометно поработать сейчас, иначе потом придется медленно и печально работать в рудниках до конца жизни. Все, удачи.

И отключился, вельможный негодяй.

Вот так ни… Что за… Какого…

Мой пришибленный психоделическими трюками мозг не дал мне взорваться тысячами эмоций, но в помутненном сознании четко зафиксировалось отчаяние.

Это что же получается…

То, что сказал Ольшанский про наш статус «преступников» — это не шутка?!

Листья дубовые падают с ясеня — вот ничего себе так ничего себе!!!

Теперь тот факт, что шеф не стал встречаться с нами очно-лично интерпретируется несколько иначе и в полном соответствии с форматом ситуации: все просто, ребята, мы — преступники, и общение с нами его скомпрометирует.

Между тем в поведении моих коллег абсолютно ничего не изменилось: они все восприняли как должное, и, как мне показалось, на страшное резюме по нашему статусу вообще никак не отреагировали.

— Саша, я вижу вы в шоке? — сочувственно спросил доктор.

— Эмм… Да, в нем самом. Я даже не знаю, как теперь…

— Как теперь жить? Саша, не волнуйтесь: мы рядом, поможем, подскажем, подсобим — одним словом, пропасть не дадим. Мы живы-здоровы, не в каземате, имеем свободу для маневра, и, что немаловажно, у нас есть рабочая гипотеза. Так что ничего страшного не произошло, поверьте мне, бывают ситуации значительно хуже этой. Верно я говорю, коллеги?

Ольшанский зачем-то хмыкнул, по-моему, совсем не в тему, а Юра со Степой согласно кивнули.

Ну да, для таких головорезов это действительно мелочи жизни, охотно верю.

Но для меня это нечто… нечто… Черт, даже и не знаю, как сформулировать, — расстроен я, ребята, ничего толкового в голову не лезет.

— Кстати, вот это совсем не понял: а при чем здесь вообще архив? — вспомнил я. — Тут такие проблемы, а он все про архив спрашивал…

— Вот как раз архив это о-очень важно!

Ольшанский с доктором переглянулись и гнусно захихикали, словно бы им на презентации плюшевых мишек вместо проморолика показали чудовищную порнографию.

Ну не дебилы ли? Тут земля под ногами горит, а они прикалываются не пойми над чем.

— САМ дал команду: всем сидеть по домам, никуда не соваться, все мероприятия свернуть, — пояснил Ольшанский. — А Вован, значит, зарядил тебя в архив, поработать, как я понял, с неким фолиантом, верно?

— Ну, в общем…

— А фолиант, как я понял — особого допуска?

— Эмм… Понимаете…

— Саша, боже меня упаси спрашивать про суть документа — даже и не пробуй рассказать, что это такое! Ты просто скажи: вас к нему просто так пустили или были какие-то предварительные танцы с бубнами?

— Ну да, были. Нас в какие-то балахоны обрядили…

— Все, этого достаточно, — остановил меня Ольшанский. — Ну вот теперь представь себе, что допрос начался бы не с животрепещущих для них проблем, а с архива: какого черта ты там делал, да кто тебя послал и с какой задачей. И какая картинка бы получилась? В то время как дана команда всем затаиться и ничего не делать, Вован начинает втихаря шелестеть с документами особого допуска, а это уже один шаг до крамолы и заговора.

— Да ну, это просто смешно! Какой там может быть заговор? Бред какой-то…

— Ну, это для тебя смешно и бред, — Ольшанский ткнул пальцем в потолок. — А там все видится несколько иначе. И в несколько иных масштабах.

— Ладно, бог с ним — с заговором, но мог бы хотя бы в двух словах поставить задачу, ободрить, успокоить… Вот что мы сейчас, после такого заявления, должны делать?

— Как что? Тебе же сказали: прятаться и работать, — Ольшанский был совершенно серьезен, и я не понял, это опять юмор такой или на этот раз руководство к действию. — Сейчас поедем, по-быстрому проверимся на статус, и уже по результатам определимся, как именно прятаться и в каком формате работать.

— Что значит, «проверимся на статус»?

— Поехали, по дороге мы тебе все расскажем.

— А мне, наверное, стоит в больницу прокатиться? — уточнил доктор.

— Да, хорошо, что напомнил. Давай в больницу. Подключай все свои знакомства, талант и обаяние нам нужно знать всю подноготную этого происшествия. Потому что официальная версия мне совсем не нравится…

Сегодня Ольшанский был вне официоза: без своего представительского «мерса» с водителем-молотобойцем, без синего мундира и даже без кожаного плаща. В неброском партикулярном наряде, весьма гармонично сочетающемся с нежно-розовой плешью, он более всего походил на проворовавшегося бухгалтера. Встреть я его неделей раньше, никогда бы не подумал, что это следователь по особо важным делам и светило сыска.

Перемещались мы на серебристом «кашкае», по причине сумеречного состояния я даже не поинтересовался, личная это машина прокурора или специально под случай позаимствованная у кого-то из друзей.

По дороге, как и было обещано, мне в общих чертах обрисовали ситуацию.

Преамбула была такова: арестовав меня, наши недруги одним движением решили сразу две проблемы. Добыли информацию по ряду острых вопросов и элегантно вывели нас из игры. Последствия моего выдирания из цепких лап правосудия были вполне предсказуемы, но поступить иначе мои коллеги не могли.

— Почему же не могли? Если было сразу ясно, на что мы нарываемся, устраивая мне побег, не проще ли было оставить меня в пенатах?

— Нет, не проще. Во-первых, нужно было достоверно узнать, какие именно вопросы интересуют контрагентов. Сам понимаешь, по вектору интересов легко определить чаяния и стремления. Ну а во-вторых, есть определенные правила игры, и мы их приняли. Тут столько коллизий и нюансов, что неподготовленному человеку вникать придется очень долго, так что лучше ни о чем не спрашивай и воспринимай этот пункт как данность.

— Понятно. Хотя нет, ничего не понятно, но… Давайте дальше…

Дальше была информация о том, кто нам противостоит. Тут Ольшанский прочел целую лекцию по структуре вражьего клана, из которой я мало что понял, но два момента уяснил четко: у них там сейчас ротация, сумятица и бардак, что для нас в принципе неплохо, но комиссию по расследованию всего подряд опять возглавляет человек из клана (только более хитрый и во всех отношениях страшный), что для нас едва ли не фатально.

Вот такие странные фокусы. И зачем, спрашивается, было что-то менять, кого-то арестовывать, смещать, низвергать и так далее, если в итоге во главе всего опять оказался человек из клана?!

— Короче, те же яйца, только в профиль, — глубокомысленно заметил Юра.

Совершенно верно. Грубо, конечно, но в целом, ситуация обрисована верно.

Теперь пара слов о том, зачем с нами так поступили в части, касающейся моего ареста и последовавших за ним процессов. И хотя это выглядит как тривиальная месть за то, что мы влезли куда не следует и тем самым здорово навредили интересам сильных мира сего, на самом деле все далеко не так просто, как кажется. Дело в том, что своим вмешательством мы запустили целую цепь событий, которые весьма на руку тем, кто сейчас как раз берет власть в противостоящем нам клане, так что, по логике, они, как это ни странно звучит, должны быть нам благодарны.

Почему в таком случае с нами так нехорошо поступили? Вот тут как раз все просто и понятно: нас элементарно убрали с дороги, чтобы мы не путались под ногами. Тут тоже масса нюансов, в которых можно долго разбираться, но самый важный для нас вывод на теперешнем этапе звучит примерно так: у наших противников сейчас большие проблемы и довольно шаткое положение, они здорово нервничают и со всех сторон «обставляются» — хотя, по большому счету, могли бы не размениваться на такую незначительную штатную единицу, как наша команда, — мы для них сейчас не помеха. Иными словами, они сейчас устраняют буквально все, что может хотя бы даже гипотетически представлять для них опасность.

В связи со всем вышесказанным, а также еще целым рядом факторов, которые до меня не довели ввиду отсутствия времени, у нас есть двухступенчатая рабочая гипотеза, основанная отчасти на фактах, отчасти на предположениях.

Ступень первая: противостоящий нам клан кого-то ищет. Ищет и официально, и неофициально, буквально на всех доступных уровнях, с приложением всех имеющихся сил и средств.

Ступень вторая: клан лихорадочно «подчищает хвосты» и активно проводит «работу над ошибками». Сегодня ночью были ликвидированы два вроде бы совершенно безвредных для клана человечка: инженер, которого мы достали из коллектора, и врач, оказавший нам содействие, друг нашего доктора. Теперь наш док исследует обстоятельства этого летального события.

И сегодня же ночью кто-то забрался в квартиру к Ольшанскому, усыпил его и его подружку и уволок буквально все, что хоть как-то касалось нашей беседы с пленным инженером.

Про вот это последнее происшествие Ольшанский говорил скупо и неохотно. В этот момент он весь потемнел от рвущейся наружу злобы и жажды немедленного насилия, и это показалось мне несколько странным. Насколько я знаю из фильмов и книг, когда ночью к человеку в дом кто-то забирается, а потом он узнает об этом, человек должен испытывать растерянность, страх и подавленность перед лицом очевидной незащищенности — своей и своих близких.

В общем, я могу ошибаться, но мне показалось, что наш прокурор страстно желает отыскать того, кто к нему забраться, и… убить его. Возможно, лично, своими руками. Возможно, не просто убить, а садистски, каким-то изощренным мучительным способом. Не знаю, почему, но… вот так мне показалось.

Однако, бог с ними, с моими домыслами, не в том я сейчас состоянии, чтобы решать такого рода шарады, так что давайте побыстрее закончим с гипотезой, а то у меня от всего этого уже голова идет кругом.

Итак, из гипотезы плавно вытекают задачи, которые нам предстоит решать.

Во-первых, нам нужно искать того (тех), кого ищет клан. Нет, мы понятия не имеем, кого ищут наши оппоненты и почему они тратят на розыск столько усилий, но если объект поиска так нужен клану, значит и нам он тоже пригодится. И если нам удастся преуспеть в поисках и переиграть оппонентов, для нас это будет огромный плюс.

Во-вторых, нужно как можно быстрее выяснить, что же такого фатального могло прозвучать в коротком разговоре с пленным инженером. Что там было такого ценного, из-за чего клан убил двоих людей (один из них, кстати, сам был из клана) и рискнул провернуть филигранную акцию по проникновению в квартиру Ольшанского?

— Работал, кстати, мастер, — тут Ольшанский почему-то покосился на Юру.

— Это не я, — заверил Юра.

— Хм… Это понятно. Однако, как только образуется лишнее время, надо будет обязательно разобраться по этому хитролазу.

— Разберемся, — кивнул Юра. — Если это то, о чем я думаю, мы его найдем…

В завершение была озвучена наша мотивация. Зачем, вообще, мы должны что-то делать и во все это ввязываться, в то время как могли бы просто затаиться, «лечь на дно» и ждать разрешения ситуации?

Вот тут как раз все очень просто. Такое понятие как «презумпция невиновности» (это когда ты не должен ничего доказывать — невиновен и все, сидишь себе на попе ровно, потребляешь пончики и ждешь, когда закончится объективное и беспристрастное расследование) — это сугубо западные и заокеанские штучки, у нас они не работают. У нас повсеместно и всегда работает презумпция «права сильного». Иначе говоря, нам нужно во что бы то ни стало доказать, что наши враги — от председателя комиссии и далее — негодяи и преступники. Если мы этого не сделаем, нам конец. То есть негодяями и преступниками будем мы. Как видите, мотивация вполне доступная и животрепещущая.

Ну и напоследок, уже вне гипотезы, а по развитию ситуации: для начала нам следует «провериться на статус».

Тут равновероятно возможны два варианта.

Первый — стандарт: это обычные аппаратные игры. То есть нас перевели в разряд преступников, чтобы устранить как потенциальную опасность и связать руки нашему шефу. На самом же деле нашей системной ловлей никто заниматься не собирается, поскольку все силы и средства брошены на розыск реального объекта опасности, а сами по себе мы особой угрозы для клана не представляем.

Второй — перестраховка: нас будут реально искать, ловить, если понадобится — уничтожать, иными словами, проведут по нам все положенные оперативно-розыскные мероприятия.

От чего зависит выбор варианта — вопрос без ответа, то ли от настроения иерархов клана, то ли от ретивости промежуточных исполнителей — это уж как фишка ляжет. Проверить, как она ляжет, можно также двумя способами: «поверху», аппаратно, и «понизу» — чисто эмпирически.

Первый способ весьма распространен и практикуется, когда между противоборствующими сторонами сохранится некое подобие «теплых отношений». То есть Домовитый пинком открывает дверь пред. комиссии и спрашивает: «Эй, обалдуй, я слышал, ты там моих архаровцев на статью разводишь, это будет как обычно, понарошку, или в формате «все включено»?»

Способ, как видите, очень простой и не затратный, но… в нашем случае совершенно неприемлемый ввиду жесткой «контры» между Домовитым и председателем комиссии.

Поэтому нам ничего не остается, кроме как прибегнуть к способу номер два: «понизу — эмпирически».

— Это каким образом?

— Это элементарно. У тебя там сейчас должна торчать «наружка». Если ее нет — это самое веское свидетельство в пользу первого варианта. Если есть, надо проверить реакцию. Зайдете, засветитесь, посмотрим, как будут реагировать. Если вас не тронут, значит, первый вариант. В этом случае открывается масса возможностей: и жить легче, и работать можно свободно, без особых ухищрений, и таким образом сэкономить массу времени, сил и средств.

— А если все же будет второй вариант?

— Тогда вас попробуют захватить, — простецки объяснил Ольшанский. — Но это не беда — вы просто убежите, и всех делов.

— Просто убежим?! Я, например, не смог просто убежать, тогда, у архива, так что…

— Но сейчас-то ты не один, — Ольшанский был непоколебим и излучал такую уверенность, словно в нашем распоряжении была как минимум танковая бригада при поддержке парашютно-десантного полка. — Так что просто убежите, и вся недолга. И тогда мы будем точно знать, каков наш статус и в каком формате строить свою дальнейшую работу.

От возмущения у меня не нашлось слов, но надобность в них отсутствовала: моего мнения никто не спрашивал.

— Все понятно, — кивнул Степа.

— Значит, получается что-то типа «не фаза»? — хмыкнул Юра.

— Что значит «не фаза»? — не понял я.

— Это анекдот такой, бородатый — ты что, не знаешь? — удивился Юра.

— Не знаю.

— Ну, короче: идут два электрика, старый и молодой. Видят, лежит оборванный провод. Старый — молодому: а ну, возьми его. Тот берет. Ну что, не долбануло? Нет. А, ну значит — не фаза.

— Не понял, в чем юмор. А если бы его ударило током?

Тут мои спутники переглянулись и разом заржали — и даже умный Ольшанский.

Боже, покарай меня за то, что я связался с идиотами! Сделай мне в наказание уродство, что ли, какое-нибудь. Пусть, к примеру, детородный орган мой отрастет до колена и мешает мне при ходьбе — чтобы не шел за кем попало, а сидел дома и набирался ума-разума…

— Саша, ничего страшного нет, поверь мне, — отсмеявшись, успокоил меня Ольшанский. — Сейчас приедем и по-быстрому во всем разберемся…

Прямо в адрес мы не поехали: встали в трех дворах от моего дома, я дал справку по особенностям — этаж, подъезд, куда выходят окна, как лучше пройти, и еще ряд мелочей — после чего Ольшанский достал из багажника реквизиты и на три счета перевоплотился в бомжа. Реквизиты были таковы: безобразная клеенчатая сумка, клеенчатый же драный плащ, пыльный кудлатый парик, стоптанные башмаки и старая растрескавшаяся клюка.

— Ну и как я вам?

Скажу сразу: я был в шоке. Не верилось мне, что старший следователь по особо важным делам может заниматься такой вот клоунадой. Все это было настолько несерьезно и необычно, что очень хотелось спросить: Сергей Петрович, голубчик, а вас вчерась случайно не били по черепу чем-нибудь тяжелым?!

— Я выдвигаюсь к логову Алекса, — Ольшанский кивнул Степе. — А вы с Юрой прошвырнитесь по соседним дворам, гляньте, нет ли каких признаков активности на предмет засад и прочих «резервов».

И все трое убыли на рекогносцировку, оставив меня охранять машину.

Черт-те что и сбоку бантик… Никогда не поверю, что этому учат в генеральной прокуратуре!

Минут через десять вернулись Степа с Юрой. Судя по их невозмутимым физиономиям, ничего подозрительного они не обнаружили, но у Юры в руках был пакет с пирожками.

— В «Мадагаскаре» взял?

— Угу, — Юра, с аппетитом уплетая пирожок, протянул мне пакет. — Налетай, подешевело, было рубль, стало два!

— Выкинь немедленно, — посоветовал я.

— С чего бы это вдруг? — удивился Юра.

— Ты знаешь, из чего они делают пирожки? У нас тут, как они открылись, вся живность со дворов пропала: кошки, собаки, а кое-где даже бабок поубавилось.

— Да ладно! — Юра подозрительно понюхал пирожок и пожал плечами. — А пахнет вроде бы нормально. Ты что, турист, прикалываешься так?

— Я здесь живу, — мудро ответствовал я. — Владею обстановкой. И не хочу, чтобы мой коллега жрал то, что еще вчера гавкало и мяукало.

— Вот это обломал… — огорчился Юра, выбрасывая пакет в ближайшую урну. — Предупреждать надо, что у вас в районе всякую гадость продают.

— А кто заявлял о намерениях? Предупреждать надо, что собираешься покупать всякую гадость…

Немного погодя у нам присоединился бомж Ольшанский. Быстро перевоплотившись, он забросил все реквизиты в багажник и сел за руль.

— Ну что, есть там мышка-«наружка»? — полюбопытствовал я.

— Ну, как сказать… Объектов, помеченных плакатом «Группа наружного наблюдения» я не заметил… — после прогулки Ольшанский был взбудоражен и игриво-деловит, — но две машины в список подозреваемых угодили. Как зайдете, проверим. А так — все нормально. Провел рекогносцировку, просканировал местность на предмет подходов-выходов. Для нас хорошо: есть три пеших маршрута для эвакуации. Для них тоже неплохо: могут подъехать сразу с двух сторон. Так, теперь по ситуации. Вариантов много, от просто «наружки» с группой захвата где-то поблизости, в шаговой доступности, до засады у соседей или собственно в твоей квартире. Если, не дай бог, будет последнее… Консьерж есть?

— Да.

— Отношения?

— У меня с ней? Прекрасные.

— Замечательно. Если будет последний вариант и консьержка будет заинструктирована и даже ничего не скажет, по взгляду все поймешь. Покажет взглядом, свой все-таки, наверное, с детства знает, да?

— Верно.

— Ну вот, уже проще. Но, в принципе, не должно быть вот этого последнего варианта, не те мы птицы для них, чтоб на нас такие силки ставить… А будет, скорее всего, наружка, и группа захвата где-то в минутной доступности, чтобы могли резво подскочить по сигналу. И на этот случай мы примем вот такие меры…

Ольшанский достал листок с ручкой и быстро накидал схему.

— Я встану вот здесь. Отличный НП,[5] тут заезд с проспекта и отсюда же просматривается въезд с соседнего двора, так что увижу в любом случае, откуда бы ни примчались. Сюда, если ничего не путаю, выходит кухонное окно?

— Верно.

— Понял. Есть возможность покинуть дом не через парадную?

— Это как?

— Ну как: через подвал, чердак, не знаю — ты здесь живешь, тебе виднее знать — как.

— Эмм… — я слегка призадумался. — Через чердак — даже и не знаю, есть там замок, на люке второго подъезда… Если есть, сверху ведь не открыть… Через подвал? Там у нас кладовки, но есть ли оттуда выход куда-то — понятия не имею…

— Короче — турист, — подытожил Юра. — Живешь здесь и не знаешь, есть ли резервные маршруты?

— А мне это никогда не надо было, — слегка обиделся я. — Я, видите ли, до недавнего времени был примерным гражданином, так что…

— Все ясно, спасибо, — прервал меня Ольшанский. — Степа, как зайдете, сразу оборудуй кухонное окно на предмет эвакуации — на тот случай, если подскочат не с проспекта, а со стороны двора. Не факт, что пригодится, но лишним точно не будет. Третий этаж, это многое упрощает — если бы наш лейтенант жил в высотке, было бы сложнее.

— Сделаем, — кивнул Степа.

— Ну вот, примерно так… А если все будет нормально, как в принципе и должно быть — и никто по вам не проявит активность, просто побудете минут пятнадцать, попьете чайку, заберете Сашины вещи и чинно спуститесь как белые люди. Саша, вот тебе телефон…

Тут Ольшанский презентовал мне простенький мобильник.

— Это с закрытым каналом связи?

— Это просто «серый» телефон, — разочаровал меня Ольшанский. — У тебя сейчас вообще никакого нет, верно? Ну вот, как зайдешь, я тебе по нему позвоню, уточним по нашим «подозреваемым». В квартире может быть «прослушка», так что отвечаешь по возможности однозначно, если надо дать развернутый ответ, включишь какой-нибудь источник звука, в общем, разберешься, не маленький. Все, если вопросов нет: за работу…

Ольшанский уехал на НП, а мы вызвали такси. Дождались, сели, я назвал адрес.

— Какой этаж? — таксист ехидно хмыкнул. — Если высоко — уже будет немного подальше, есть резон ехать.

— Триста двадцатый, — пробурчал Юра. — Не умничай, поехали…

Из такси у родного подъезда я выходил на ватных ногах и с красной пеленой перед глазами. Какая там оценка обстановки и определение лишних машин на предмет причисления их к темному лику «наружки», о чем вы говорите!

Я ничего не видел, кроме ступенек и двери, все остальное утонуло в пучинах конфликта с родной страной, которая сейчас вроде бы ловит меня всеми подряд спецслужбами. И, как это ни странно звучит, очень хорошо, что после вчерашнего сеанса в голове остался тяжелый давящий фон. Если бы все ощущалось ярко и остро, даже и не знаю, как бы я себя вел сейчас: возможно, заорал бы благим матом, забился бы в истерическом припадке или попросту удрал бы за угол.

В общем, можно долго расписывать оттенки и нюансы моих впечатлений, но скажу проще: чувствовал я себя гораздо хуже, чем в тот момент, когда пришлось вламываться во вражеский бункер.

Почему так?

Объясняю в двух словах: в бункер я шел в составе спецгруппы, во благо Родины, это было страшно, но как минимум почетно. Кроме того, мне популярно объяснили, что работать будут по активным стрелкам Юра и Степа, а мой номер там был сугубо шестой.

А здесь был родной дом, в котором я вырос — интеллигентный, воспитанный мальчик, стесняющийся даже выругаться в присутствии посторонних людей, — и впервые я заходил сюда, как гонимый всей мощью Системы преступник, которому так же популярно разъяснили, но уже совсем в другую сторону: увы, дружок, теперь твой номер не шестой, а сразу первый — это именно тебя все ловят и ищут, так что будь готов…

Черт… Нет, я не готов! Очень мало времени прошло, не успел я обвыкнуться в шкуре злодея, мне нужно с этим смириться, притерпеться, войти в образ…

Когда мы оказались в парадной, консьержка тетя Нина — чекистка старой закалки — без обиняков заявила:

— К тебе приходили. С удостоверением. Ключи у них были. Пакет вынесли.

И показала взглядом на потолок. Да-да, Ольшанский предупредил: взглядом покажет… А что именно покажет? Что-то я запамятовал от расстроенных чувств…

— А засады нет? — открытым текстом спросил я.

— Никаких засад! — отчеканила тетя Нина. — Я такого безобразия в нашем доме не допущу.

Ну вот, уже легче. Вроде бы первый этап проверки пройден, посмотрим, как там будет дальше.

Между тем коллеги мои вели себя совершенно спокойно и даже свойски, словно мы пришли к ним в гости, а не ко мне, и это спокойствие отчасти передалось мне: пока поднимались на третий этаж, я несколько пришел в себя.

Да ладно, ничего страшного, не стоит так переживать. Никаких засад нет, с «наружкой» пока что бабушка надвое сказала, так что еще неизвестно: может, в самом деле все это не более чем сплошная декларация для сдерживания нашего ретивого шефа…

Наверху оказалось, что у меня нет ключей. Прошла целая вечность со вчерашнего вечера, и я просто забыл, что у меня их изъяли при обыске.

— Небольшая заминка, — сообщил я коллегам. — Ключей нету.

— Не вопрос, — Юра живо вытряхнул из кармана связку каких-то тускло блеснувших железяк и отодвинул меня от двери. — Ну-ка…

— Вы неверно поняли, коллега. Сейчас спущусь, у консьержки возьму — у нее запасной комплект есть.

— Ладно, давай…

Когда я вернулся с ключами, коллеги мои уже были в квартире. С недоумением хмыкнув, я осмотрел дверные замки. Следы взлома отсутствовали, но вот вам факт: «сейфовские» замки были открыты, как будто Юра пользовался «родными» ключами.

— Однако…

Коллеги по-хозяйски обживались в моей кухне. Степа содрал в ванной бельевую веревку, проверил ее на прочность и привязал к батарее, сделав для страховки фиксацию на второй трубе. Затем он принес из ванной три грязных полотенца (тут я зарделся — получилось ненароком, что показал себя неряхой перед товарищами…) и проверил, как открывается окно.

В это же время мелкий бес беспардонно пер мои продукты. То есть хватал все, что ему нравится, и пихал в свою сумку, довольно мурлыча под нос легкомысленную песенку «Ландыши».

Признаться, я слегка оторопел от такой беспардонности. Видите ли, почти все мои друзья-приятели — воспитанные, интеллигентные люди, из той категории, что могут целый день у тебя просидеть и даже чашку чая не попросят, если сам не предложишь. А тут, представьте себе, такое наглое вторжение: дверь взломана, хотя я и предупредил, что пошел за ключами, продукты исчезают в мелкобесьей сумке, как в черной дыре… Господи, с кем я связался…

Когда Юра добрался до колбасы, я не сдержался.

Обычно я покупаю несколько палок сервелата, обмазываю оливковым маслом и подвешиваю в кухне на веревочке. Колбаса твердеет, «созревает» и становится значительно вкуснее. В общем, вот к этой «созревшей» колбасе я отношусь с нежностью и даже некоторым пиететом — это уже совсем другой продукт, нежели та сырая колбаса, которую вы берете на рынке.

Так вот, Юра безо всякого пиетета, одним движением своего уродливого ножа смахнул разом две с половиной палки колбасы, лихо пихнул их в сумку, при этом умудрился в одно мгновение откромсать от половинки изрядный кусок и отправил его в рот. И довольно хрюкнул, сволочь.

— Эээ… Ты хозяйничаешь на моей кухне? — растерянно уточнил я.

— Угу, — кивнул Юра, сосредоточенно жуя, жмурясь от удовольствия и шаря по полкам буфета.

— И… эмм… И не спрашиваешь моего разрешения?

— Не-а… — проурчал Юра с набитым ртом. — А нахономнена?

Тут я окончательно впал в ступор и с минуту стоял столбом, не зная, как же все-таки реагировать.

— Да ладно, не парься! — с грехом пополам прожевав, Юра хлопнул меня по плечу и приятно улыбнулся. — Ты же теперь опасный преступник, так что тебе должно быть все поххх, разве нет?

Ну спасибо, утешил.

— О! — тут Юра обнаружил на холодильнике приемник, с сомнением перевел взгляд на сумку (вот незадача — большой девайс, много места займет), но через секунду озарился: — Источник звука…

…и врубил его на полную мощь.

Сразу после этого мне позвонил Ольшанский — как будто ему кто-то подал знак.

Ольшанский спросил, помню ли я машины, которые паркуются в моем дворе и с наружной стороны дома, куда выходит окно кухни. Этот вопрос поставил меня в тупик: я миллион раз выглядывал из своих окон и из года в год видел, как соседи ставят свои машины… но, как и любой нормальный человек, никогда не заострял на этом внимание, поэтому ответить однозначно не мог. Знать бы, что пригодится когда-нибудь — составил бы список и запомнил наизусть все подробности, вплоть до узоров на треснутых лобовых стеклах!

— Ну так подойди к окнам и посмотри внимательно, — Ольшанский правильно понял мое замешательство. — Если что не так — заметишь сразу. Единственно: тюль на окнах есть?

— Да.

— Хорошо. Смотри через тюль, не отдергивай занавеску. Давай…

Через три минуты я пришел к выводу, что плохо о себе подумал: перебрав все машины во дворе и сопоставив их с людьми и ситуациями, я нашел лишнюю «тойоту». Эта машина не «привязывалась» никуда — ни к людям, ни к ситуациям, я видел ее впервые.

С наружной стороны было еще легче: в полусотне метрах от дома, почти у выезда на проспект, стоял белый микроавтобус с синей полосой на борту и надписью «Связь». Этой «Связи» тут не было никогда в жизни.

Подойдя поближе к холодильнику, я доложил о своих наблюдениях Ольшанскому.

— Поздравляю, — сказал Ольшанский. — Имеем два стационарных поста, причем тот, что «Связь», — это «техничка», они заодно и слушают тебя. Можешь поделиться с коллегами…

Я поделился, но, по-моему, мог бы этого не делать: они абсолютно никак не отреагировали на мое сообщение. Юра к тому моменту собрал все, что ему приглянулось, поставил чайник и заявил, что пойдет смотреть телевизор, а мне выпала честь заваривать чай.

Не успел он покинуть кухню — мой телефон зазвонил вновь.

Юра застыл на пороге с поднятой ногой, как в детской игре «замри!», а Степа зачем-то сделал шаг к окну и выжидающе уставился на меня.

— Группа захвата со стороны двора, — четко, без эмоций, доложил Ольшанский. — Будут у вас через пару минут. Срочная эвакуация.

И отключился.

От неожиданности я слегка присел, разинул рот и растерянно посмотрел на Степу. Нет, не то чтобы совсем вычеркнул этот вариант, а просто до конца верилось, что все утрясется, и в итоге окажется, что преступный статус наш — сугубо номинальный. Ну очень хотелось в это верить…

Степа мгновенно все понял: показал на окно — я кивнул — рванул створки на себя и выкинул наружу веревку. Затем он бросил Юре одно из полотенец и коротко скомандовал:

— Пошел.

Юра забросил сумку на плечо и чуть ли ни щучкой выпорхнул в окно, я аж зажмурился, показалось, что он промазал мимо веревки.

Не дожидаясь результата, Степа тотчас же хлопнул меня по плечу и вручил второе полотенце:

— Пошел.

Вот тут получилось не так шустро: Степе пришлось помочь мне перелезть через подоконник — ноги у меня почему-то сделались деревянными и не гнулись — и показать, как держать полотенце, чтоб не обжечь ладони. В итоге, однако, я вполне благополучно низвергся во двор, а следом за мной приземлился Степа, едва не угодив ногами мне в макушку, хорошо Юра в последний момент отдернул меня в сторону.

Да, что-то я совсем забыл: сразу после приземления в сторону, и дай место следующему — это мы проходили, просто сейчас почему-то совсем вылетело из головы.

— Шагом, — скомандовал Степа, и мы неспешно направились вдоль дома к «Связи», стоявшей у выезда на проспект.

Команда «шагом» показалась мне возмутительной: остро хотелось заорать во всю глотку, рвануть со всей дури и бежать отсюда без оглядки! Тем более люди в «Связи» наверняка видели, как мы десантировались из окна, так чего теперь играть в прятки?

— Может…

— Молчать, — буркнул Степа. — Юра, водила — твой.

— Угу.

Когда до «Связи» осталось шагов двадцать, из нее вышли двое: средней комплекции, не богатыри, и, как мне показалось, оба были взволнованы.

Глазки у них бегали, вот что.

«Связисты» были одеты в спортивные куртки одного фасона, у водителя был пистолет, а второй держал руку за пазухой и вынимать не спешил.

— Ребята, давайте без глупостей! — двинул речь товарищ с рукой за пазухой. — Все оцеплено, шансов нет, не стоит даже и пытаться, так что давайте — к стене, и — руки…

— Что, маленько не успеваете? — издевательски уточнил Степа, продолжая двигаться в том же размеренном темпе. — Буквально на минуту, да?

Подтверждая Степины слова, за пазухой у товарища кто-то сердито закричал, с сопутствующим шипением и треском:

— «Ухо-раз», сориентируй вторую группу! Сейчас они к вам подъедут, покажешь, где и что. Э, алле! «Ухо-раз», ты че там, заснул?!

Так у него там рация, а не оружие!

В этот момент мы подошли уже совсем близко: водила смертельно побледнел, присел на колено и направил ствол в нашу сторону.

— Взяли, — скомандовал Степа, молнией бросаясь к товарищу с рацией.

Юра, вильнув в сторону, словил маятник на вращательном моменте и как из катапульты запустил сумкой в водилу.

— Бац!

Водила рухнул наземь и выронил пистолет.

Очевидно, та сумкина часть, что вошла в соприкосновение с черепом водилы, содержала в себе мой любимый персиковый компот в жестяной банке. От колбасы наверняка встают быстрее и вообще встают: а водила так и остался лежать, держась руками за голову и глухо постанывая.

Товарищ с рацией тоже был нетранспортабелен: не зная наверняка, есть ли у него оружие, Степа бил с запасом, чтоб не повторяться.

— Оружие, связь? — уточнил Юра.

— Ничего не берем, некогда, — покачал головой Степа и скомандовал: — Бегом марш!

Мы выскочили на проспект: тут же подлетел прокурорский «кашкай», на четыре секунды притормозил, принимая нас на борт, и поехал дальше.

Не успели отъехать на сотню метров, навстречу нам вылетел с перекрестка черный фургон, за которым следовали три легковые машины со включенными спецсигналами.

Пропустив колонну, мы чинно свернули на том же перекрестке — только в другую сторону, и прибавили ходу.

— Ну что, Саша, уже не страшно? — уточнил Ольшанский, отдуваясь, как будто бы сам бежал, и промакивая платком вспотевшую плешь.

— Даже и не знаю… — я пожал плечами и совсем некстати заметил: — Однако это была фаза.

Коллеги переглянулись, но смеяться почему-то не стали.

И правильно, сейчас нам не до юмора.

Статус проверен, вариант номер два.

Никаких иллюзий, никаких надежд: отныне мы на «нелегале»…

Для тех, кто отдыхал в Перу или Уругвае в то время, как Я-Я шарахались по историческим подземельям Москвы, напомним: парни влипли по самое не балуйся. Если этого мало, извольте получить расширенную версию случившегося: Яков и Ян (в Политехе их зовут Я-Я, поскольку они всегда вместе) — юные латыши, приехавшие в Москву на предмет слегка погрызть гранит науки, между делом зарабатывали себе на аксессуары кражей цветмета с режимных объектов. В результате такого полезного времяпровождения они забрались туда, куда забираться не следовало ни в коем случае и увидели нечто такое, что лучше бы им родиться слепыми или не рождаться вовсе — для них так было бы гораздо проще.

Увы, история не терпит сослагательного наклонения: Я-Я все видели и даже засняли на мобильный Якова. Правда, запись получилась из рук вон, а вернее сказать, не получилась совсем — только скачущие световые пятна и звук. Звук, кстати, вышел вполне внятный, невзирая на неожиданные акустические эффекты, наподобие реверберации — в «павильоне» гуляло эхо. Однако тот факт, что видео как таковое отсутствовало, в настоящий момент не имел совершенно никакого значения. Злодеи были сильны и вездесущи, и можно было даже не сомневаться — нежелательных свидетелей активно ищут по всей Москве.

Однако Я-Я по молодости лет верили в свою счастливую звезду и надеялись — пронесет. В смысле, не как после плохого обеда в общепите, а в другом аспекте: что беда благополучно просвистит мимо, все уляжется, утрясется и вернется на круги своя. Надо заметить, что Я-Я отнюдь не были кончеными глупцами, и если не погружаться в специфику, некоторые основания для оптимизма в их ситуации имелись. Подземные злыдни не располагали совершенно никакой информацией о том, кто так неловко вторгся на их территорию. Более того, тех, кто погнался за Я-Я, в конечном итоге уложили бравые парни из ФСО.[6] И даже если на секунду усомниться в кристальной чистоте отечественного следственного института и позволить себе чудовищное предположение, что злыдни каким-то образом сумеют выведать информацию у кого-то из комиссии, расследующей происшествие в полку связи, — ничего дельного им узнать не удастся. Ныне покойный Вацетис — единственная нить между полком связи и Я-Я, был скрытен и осторожен и никого не посвящал в свои дела. Несколько раз Я-Я виделись с его сестрой — передавали деньги, но она понятия не имела, кто они такие и даже не знала, как их зовут. Просто земляки и все, больше никаких данных.

Как видите, поводы для надежды на благополучный исход вполне присутствовали, оставалось лишь просить у судьбы немного удачи и на всякий случай принять некоторые меры. Например, хотя бы на непродолжительное время съехать из общежития и снять квартиру. В принципе, этот решительный шаг Я-Я могли сделать давным-давно: по студенческим меркам они были едва ли не богачами, поскольку неплохо зарабатывали на краже цветных металлов, да и родственники исправно подбрасывали деньжат. Но тут был один нюанс: целеустремленные и пунктуальные юноши прилежно копили деньги и старались буквально на всем экономить. Я-Я мечтали купить хорошую машину (плохая у них уже была) и до осуществления этой мечты оставалось совсем немного: в надежном тайнике, на изрядном удалении от общежития, уже лежали четыреста пятьдесят тысяч рублей. И хотя в настоящий момент возникла критическая ситуация, настоятельно требовавшая как можно быстрее позаботиться о собственной безопасности, платить деньги за съемное жилье страшно не хотелось — особенно на фоне того обстоятельства, что в общаге можно было жить бесплатно.

— Завтра пойдем искать комнату, — сказал Яков вечером первого мая, укладываясь спать. — Квартиру — это будет слишком дорого, но комнату придется снять.

— Нет! — жалобно воскликнул Ян. — Я не дам тебе тратить наши деньги! Еще немного, и мы сможем…

— Еще немного — и нас убьют. А мертвым деньги не нужны.

— Почему «мертвым»? Почему сразу «убьют»? Может, все утрясется…

— Может, и утрясется, — философски кивнул Яков. — А может, и нет. Так что Янек, даже ничего мне не говори: завтра с самого утра займемся этой проблемой. А не то она займется нами…

Верно говорят в народе: не поминай черта к ночи. Вот эта последняя фраза, неосторожно оброненная Яковом, была явно лишняя. Не следовало говорить такие слова в половине первого ночи. Потому что в половине второго Я-Я пробудились от громкого стука в дверь и вполне истеричного призыва:

— Э, алле! У нас шмон!!! Бегом скидывайте дурь и прочее палево!!!

Скидывать нашим хлопцам было нечего: наркотиками они не баловались и краденные вещи «дома» не держали. Однако, сами понимаете, на фоне бедственного положения Я-Я вот такая ночная самодеятельность была весьма несвоевременной и где-то даже зловещей.

— Прыгнем в окно! — с перепугу предложил Ян.

— Высоко, расшибемся, — отказался Яков. — Одевайся, документы бери, попробуем прорваться…

Одеться, однако, им не дали: через несколько секунд дверь распахнулась и в проеме возник помощник коменданта со связкой ключей, которого тотчас же бесцеремонно отпихнул в сторону здоровенный товарищ в форме, бронежилете и с короткоствольным автоматом.

— Ляжать! — страшным голосом крикнул товарищ. — Всем ляжать! До особой команды! За сопротивление — арест и куча pizdjulej!

Доводы, как видите, были весьма внушительные, нашим парням ничего не оставалось, кроме как лечь обратно в кровати и смиренно ждать развития событий. Комендант побежал дальше, здоровяк вышел в коридор и встал напротив двери, наблюдая за комнатой. В коридоре было шумно и людно, сновали аналогичные товарищи в форме, слышалось хлопанье дверей и ругань, местами разбавляемая оплеухами и затрещинами — помимо примерных студиозусов, типа Я-Я, в общаге проживало немало быковатой публики, как по линии коменданта — солидного лезгина Махмуда, так и по стандартной ректорской разнарядке.

Судя по всему, проверяющих групп было несколько, и одна из них, сопровождаемая лично комендантом, вскоре добралась до комнаты Я-Я.

— Вот здесь у нас тоже прибалты живут, — сказал из коридора Махмуд, почтительно пропуская в комнату двоих богатырей — высокого чернявого красавца с фирменным носом и едва ли не квадратного славянского атлета с большим мятым лицом и смертельной скукой во взоре.

— Встать, — властно скомандовал квадратный, присаживаясь на стул и небрежно кивая высокому: — Давай.

Ян послушно вскочил, а Яков остался лежать: при виде этой проверяющей парочки парня буквально парализовало от ужаса — он не мог не то что пошевелиться, а даже просто вздохнуть-выдохнуть.

— Тупой или прикидываешься? — недовольно поморщился квадратный, покосившись на Якова.

— Вставай, дурак, а то останешься лежать навечно, — высокий пинком скинул Якова с кровати и таким образом благополучно вернул подвижность его конечностям: — Вацетиса знаете?

— Ммм… — дар речи, однако, к Якову так и не вернулся.

— Ты что, дебил, под корову работаешь? — высокий с нездоровым интересом уставился на Якова. — Ты обколотый, что ли? Еще раз: Вацетиса знаем?

— Конеч-ч-но, знаем, — вступил в беседу Ян, весьма удивленный поведением друга, который всегда играл роль лидера в паре и в таких случаях брал все ответы на себя. — Эт-т-о народный латышский герой, пламенный революционер, соратник таких личчностей, как Троц-ц-кий, эмм…

— Вот пилять… Они у вас тут что — мухоморы жрут? — удивился высокий в сторону коменданта.

Комендант пожал плечами, а квадратный устало хмыкнул и просветил товарища: да, был такой революционер, но очень давно, нас тогда еще не было.

— Так вас тем более тогда не было! — возмутился высокий. — Дебилы, я про другого Вацетиса спрашиваю!

Тут высокий не совсем вежливо, но вполне доходчиво пояснил, какого он Вацетиса имеет в виду: это парень на пару лет старше Я-Я, которого совсем недавно убили в полку связи. За дело, кстати, убили — медь воровал, сволочь.

Яков уже даже и мычать не пробовал, а Ян смело соврал: нет, такого нехорошего человека мы не знаем, мы очень примерные, отличники и едва ли ни эталон во всем, что касается морали и права — даже не курим.

— Нет, это не то… — квадратный покачал головой. — Эти телята тут даже рядом не валялись. Это должны быть такие ушлые сволочи, что за километр будет видно. Типа, на ходу подметки рвать должны…

На этом, возможно, все бы и закончилось, но в завершение беседы высокий таки обратил внимание на странное состояние Якова.

— А ты что, язык проглотил? Чего трясешься, больной, что ли?

— Ммм…

— Да он боится тебя, — усмехнулся квадратный, вставая и направляясь к выходу. — Такой здоровый дядька, да еще и ругается.

— Не бойся, я не страшный, — высокий ободряюще хлопнул Якова по плечу. — Качайся и будешь таким же здоровым. Ну и того… хмм… онанизируй поменьше, это вредно.

Тут высокий скабрезно хмыкнул, взял с прикроватной тумбочки покрытый пятнами журнал с нагими девами и тряхнул им перед лицом Якова.

Под журналом лежали ключи от машины.

— Богатые студенты, — удивился высокий. — С тачкой!

— С какой тачкой? — обернулся от дверей квадратный.

— Ну, тут не написано, с какой тачкой, — высокий показал соратнику ключи. — Но факт, это от машины.

— Что за машина? — неожиданно заинтересовался квадратный.

Яков чуть не упал — в этот момент ноги сделались ватными и стали подгибаться в коленях, а Ян, уже освоившись с ролью ВрИО лидера пары, уверенно соврал:

— Эт-т-о наш друк-к оставил. Просил прис-с-мотреть за машиной. Он уехал домой…

— Что за машина? — нетерпеливо повторил квадратный.

— «Шестерка», — сказал Ян. — Но оч-ч-ень старая.

«О Боже…» — подумал Яков. «Мой друг — идиот!»

— А на фиг нам их тачка? — удивился высокий.

— Погоди… — квадратный предостерегающе поднял вверх палец и сурово наморщил лоб.

Ян открыл было рот, чтобы что-то добавить по существу вопроса, но высокий шикнул на него: тихо, командир думает!

— Не могу вспомнить, — сокрушенно покачал головой квадратный. — Как-то, где-то мелькала тачка, и как раз таки «шоха». То ли стояла во дворе, то ли заезжала — короче, Валентин записывал какие-то данные по «шохе».

— Думаешь, стоит разбудить? — усомнился высокий.

— Думаю, не стоит, — решительно покачал головой квадратный. — Из-за такой мелочи порвет в момент.

— Да, это факт, — согласился высокий. — И что будем делать?

— Сделаем так, — определился квадратный. — Мы этих потомков пламенного революционера до утра посадим в «обезьянник» — ничего с ними не сделается. А завтра Валентин проснется и все уточним. Так что, хлопцы, бегом одевайтесь, покажете тачку и поедете с нами.

— Слышали? У вас сорок пять секунд одеться — время пошло! — рявкнул высокий.

Парни принялись лихорадочно натягивать портки, в процессе чего обстоятельный Ян уточнил:

— А если не успеем?

— Значит, будем тренироваться, — хмыкнул высокий. — Как в армии!

Как это бывает в армии, парни спрашивать не стали, но оделись очень быстро и последовали за проверяющими: в замыкании шел здоровенный товарищ в форме и нависал, отрезая путь к отступлению.

Судя по тому, что богатыри направились прямиком к выходу, интересовали их исключительно прибалтийские граждане, и к другим категориям они были равнодушны. Между тем в общаге работали еще несколько групп, которые проверяли всех подряд, без каких-либо национальных предпочтений. Так вот, эти все подряд отнюдь не поголовно приняли проверку как должное, и в некоторых местах возникли конфликты. Один из таких конфликтов разгорелся на этаже, где проживали Я-Я, в последней по коридору комнате, слева от выхода на лестницу. Вернее, это был уже не конфликт, а завершающая его фаза: пока Я-Я шли по коридору, в этой комнате просто ругались, а когда приблизились к выходу, там уже были слышны гортанные вопли и вполне мясистые удары. И тут же, словно кто-то дал команду, на лестнице раздался топот — снизу бежали на подмогу земляки коменданта отстаивать честь родного края на враждебной московской земле.

Вопреки ожиданиям, проверяющие богатыри — вроде бы солидные люди — не оставили это безобразие на попечительство нижних чинов и не проигнорировали. Высокий, сверкнув взором, дико крикнул:

— Мочи!!! — и побежал в ту комнату, где шла драка.

— Ну, мочи, так мочи, — возбужденно хмыкнул квадратный и устремился вслед за соратником, кивнув товарищу в форме: — Присмотри тут…

Товарищ в форме это распоряжение вполне ожидаемо извратил — велел парням стоять как вкопанным, а сам пошел смотреть драку. Ну в самом деле, драка ведь интереснее, чем какие-то двое невзрачных хлопцев.

Увидев, что путь свободен, Яков тотчас же «отмерз»: схватил Яна за руку и бросился к лестнице.

— Куда? — удивился Ян, привычно следуя за вернувшим свои полномочия лидером пары. — Сказано было — стоять…

— Валим! — прошипел Яков, прибавляя темп.

— Стоять! — запоздало крикнул им вслед любопытный товарищ в форме.

А все, поздно, Я-Я ссыпались по лестнице, просквозили через вестибюль, в двух углах которого тоже имели место какие-то разборки — не столь значительные, как этажом выше, но вполне эмоциональные, — и выскочили на улицу.

На крыльце под грязным тусклым фонарем томно курили люди: двое в форме и один в штатском. Для чего они тут были поставлены, непонятно, но предотвращаться побег просвистевших мимо Я-Я никто из них не стал, только крикнули вслед:

— Стоять! Район оцеплен, далеко не уйдете!

Это было привычно-служебное вранье: никакого оцепления Я-Я не заметили. Свернув за угол, они промчались через два проходных двора, нырнули в переход и спустя минуту покинули район, в котором располагалось отныне враждебное для них общежитие…

В ущерб оперативной необходимости Я-Я ненадолго задержались в соседнем районе: забрали деньги из тайника и отчасти вернули ужин природе-матери.

Тайник был оборудован в акациях за зданием префектуры: Я-Я рассчитывали, что такое замечательное соседство избавит их закладку от хулиганящих с кустами собак и прочих неприятностей общественного характера.

Яков забирал деньги, а Ян бдительно следил за обстановкой, в процессе чего не преминул менторским тоном отрекомендовать свои внезапно проснувшиеся административные качества:

— Яша, я не ожидал от тебя такого. Почему ты включил дурака во время проверки? Хорошо, что я не оплошал — взял все в свои руки, а то ведь могло бы совсем плохо получиться! Вообще, что с тобой случилось? Было такое ощущение, что на тебя напал столбняк.

— Сейчас я тебе скажу, кто это такие и на тебя тоже столбняк нападет, — угрюмо пообещал Яков.

— Сомневаюсь, — гордо подбоченился Ян. — Я реально свободный человек и меня не запугать никакими спецслужбами!

— Это не спецслужбы, — безжалостно сообщил Яков. — Это те самые убийцы из подземелья. Квадратный всем руководил, а вот этот высокий — там он был в маске, но я узнал его по голосу — так вот, это именно он перерезал горло тому несчастному узнику.

Ян отреагировал адекватно: несколько секунд качался с пятки на носок, переваривая смысл услышанного, затем тихо охнул, сделал три шага к стене и огласил окрестности вот такими звуками:

— Бэээ! Бу-эээ! — в общем, принялся громогласно блеять.

— Ну вот видишь, я же сказал, — удовлетворенно пробурчал Яков, пряча деньги за пазуху и аккуратно укрывая тайник, глядишь, еще как-нибудь пригодится.

— Бэээ!

— А что-то ты все это принял слишком близко к сердцу. Ты долго еще будешь вот так развлекаться?

— Бу-эээ!

— Янек, прекрати. Это казенное здание, если кто-то увидит, тебя привлекут за надругательство над муниципальной собственностью. Давай, по-быстрому заканчивай, да пошли, не стоит нам тут задерживаться…

Итак, куда идти, куда податься?

Первую здоровую мысль, которая непременно приходит в голову всем нашкодившим детишкам, — удрать домой, рациональные Я-Я отмели сразу. Паспорта остались в комнате, машину теперь очень быстро «пробьют» по записям и «привяжут» к происшествию в полку связи, а с милицией, судя по всему, у подземных злодеев крепкая дружба, так что аэропорты и вокзалы наверняка уже под контролем.

Нужно было срочно что-то придумать. А для начала стоило как минимум найти место, где переночевать.

Возможно, вас это удивит, но при беглом переборе возможных вариантов выяснилось, что нашим примерным парням идти, в общем-то, некуда, кроме как к наркоману Штифту. Этот Штифт некоторое время учился вместе с Я-Я и приятельствовал с ними на почве все той же кражи меди, только из другого места, но потом его выперли за типичные наркоманские выкрутасы.

Проживал Штифт в гадкой малосемейке на Сарафанова, 32, что в пятнадцати минутах езды от общежития, об этой «связи» никто в Политехе не знал, так что Я-Я быстро взвесили все «за» и «против» и решили навестить приятеля.

За то время, что Я-Я не видели Штифта, он изрядно сдал: отощал, оброс, пострашнел ликом и стал едва вменяем. Я-Я он просто не узнал: когда они вошли, с опаской отворив многократно выбитую дверь без малейших признаков замка, Штифт скатился в угол с засаленного грязного дивана, закрыл голову руками и истошно заголосил:

— Не надо!!! Я отдам! Клянусь, отдам, не надо! Я вас прошу…

Судя по всему, несчастного камрада регулярно били, и даже не надо было объяснять, за что именно. После непродолжительных переговоров Штифт узнал прежних приятелей, страшно обрадовался и тут же раскрутил их на инвестиции в местный наркотрафик. Пришлось раскошелиться — надо же было где-то ночевать. Окрыленный Штифт умчался за дозой, а Я-Я принялись осваиваться и обустраиваться на ночлег.

В апартаментах Штифта царили запустение и хаос. Проголодавшиеся в процессе приключений Я-Я обнаружили полбулки черствого хлеба и вскипятили в сомнительном чайнике воду. Больше из провианта ничего не было, даже заварки, так что пришлось ужинать в стиле прославленных предков-революционеров — хлебушек с кипяточком в антисанитарных условиях. Какие-либо намеки на постельное белье отсутствовали, лечь было негде — повсюду грязно. Дождавшись Штифта, Я-Я забаррикадировали дверь чем придется и устроились спать сидя, прислонившись спиной к стене. Так и пересидели ночь, толком не уснув, подремали немного, и то ладно.

На рассвете ненасытный хозяин гадюшника пришел в себя и потребовал денег на очередную дозу. В этот момент Я-Я как раз прикорнули наиболее плотно, и возникло предательское желание — выдать и спать дальше. Однако природная бережливость победила: отказав приятелю, Я-Я тотчас же попали в опалу и вынуждены были спешно ретироваться, ибо Штифт пришел в неописуемую ярость и стал кричать, что сейчас же расскажет всем соседям, что у него тут окопались богатые и жадные прибалты.

Покинув нехороший дом, беглецы отыскали круглосуточный ларек с шаурмой и откушали заведомо скверного мясца, чего ранее никогда не делали — дежурного универмага поблизости не было, а есть хотелось так, что ждать открытия нормальных магазинов не было сил. После этого присели в сквере на лавку: послушать подозрительное бурчание в желудках и заодно на свежую голову оценить ситуацию.

Увы, поговорка «утро вечера мудренее» в данном случае не работала: за ночь ситуация лучше не стала. Паспорта у злодеев, машина — стопроцентная «привязка» к происшествию в полку связи, на родину предков возвращаться нельзя — там их наверняка будет ждать засада. А еще они сбежали из-под стражи и тем самым как бы крикнули в лицо злодеям: «это мы — и мы виновны»!

Наиболее разумный вывод, который напрашивался по итогам ситуации, это сдача властям.

Такой вывод решительно не нравился обоим: будучи потомками славных латышских стрелков, Я-Я очень недоверчиво относились к какой бы то ни было власти и по возможности старались держаться от нее подальше. Увы, ситуация настойчиво диктовала свои условия — других вариантов Я-Я не видели, так что сдачу пришлось принять как единственный выход из положения.

— Значит, решено: сдаемся.

— Да, ничего другого нам не остается…

Следовало, однако, сразу определиться, каким именно «властям» сдаваться. Учитывая спайку злодеев с милицией, внутренние органы из списка властей вычеркивались сразу, решительно и бесповоротно — и спасибо, что предупредили, заявились в общагу рука об руку, а то бы Я-Я могли совершить роковую ошибку.

Оставались испытанные кучей катаклизмов и проверенные временем потомки Чугунного Феликса. Они уж точно не подведут, так что сдаваться следовало именно в эти холодные руки (или чистые, или даже горячие — дословно знаменитое изречение вышеупомянутого Феликса Я-Я не помнили, но суть знали). Пусть пустят их по программе защиты свидетелей, сделают «пластику», поменяют пол, вывезут из страны — одним словом, спасут от кровавых злодеев.

Вопрос по мотивации — почему чекисты должны все бросить и спешно заняться столь ценными камрадами, невесть откуда свалившимися с такими интересными требованиями — даже не возник, У Я-Я была сногсшибательная информация о деятельности кровавой банды (а может, это даже целый культ?!), которая исчерпывающе подтверждалась записью, сохранившейся на мобильном телефоне Якова. Картинка, правда, там была никакая, но все остальное вполне вписываюсь в рамки сенсационного разоблачения. Очень может быть, что чекистам, которые будут заниматься этим делом, в итоге дадут ордена, или как минимум вполне вероятны массовые повышения в званиях и должностях. Ну и как здесь не похвалить традиционную латышскую бережливость? Сразу после происшествия Яков, отсмотревший немало фильмов по схожей тематике, хотел было выкинуть телефон в Москву-реку, но потом передумал — жалко, хорошая вещь. Теперь, как видите, пригодилась.

Окончательно утвердив судьбоносное решение, Я-Я заметно повеселели и воспряли духом. Им казалось, что полдела уже сделано, осталось лишь взять такси и ехать на Лубянку.

Однако Я-Я были ребята осторожные и продуманные, и прежде чем отправляться в гости к чекистам, решили «навести мосты» и уточнить: а в каком статусе они сейчас числятся у будущих орденоносцев и кандидатов в резерв на выдвижение? Проще говоря: они просто жертвы или отчасти слегка преступники?

Вопрос был отнюдь не праздный. Я-Я крали медь с режимного объекта и находились во время боя на территории полка, так что следовало проверить свой статус и в случае чего выработать хотя бы приблизительную оправдательную позицию по всем возможным претензиям. И кстати, очень легко вырисовывалось, кто может им в этом деле помочь — Инга Вацетис, сестра ныне покойного приятеля и подельника Я-Я. Ее наверняка таскали на допросы по факту гибели брата, так что вполне возможно, она владеет информацией, нужной нашим парням.

Сказано — сделано. Я-Я решили заняться этим вопросом немедля и отправились к месту проживания семьи своего усопшего товарища.

Инга работала референтом в офисе компании «Конголезский Сульфур», но сегодня очень некстати был выходной, и Я-Я не оставалось ничего иного, кроме как занять позиции неподалеку от дома Вацетисов и терпеливо выжидать, когда же девушка соизволит куда-нибудь выйти.

Инга появилась в половине двенадцатого. За это время Я-Я успели вновь проголодаться (слава богу, шаурма явным образом себя не проявляла), подремать стоя, облокотившись спиной о стену, и уже было подумывали, чтобы все бросить и где-нибудь как следует пообедать в ущерб природной бережливости.

Во дворе Инга пересеклась с какой-то девицей норманнского обличья и они совместно отправились к располагавшемуся неподалеку рынку. Я-Я последовали за ними на почтительном удалении.

— А за ней не могут следить? — высказал здоровое предположение Ян.

— Кто? — уточнил Яков. — С какой целью?

— Ну, не знаю… Те же самые чекисты или, не дай бог, убийцы.

— Сомневаюсь, — покачал головой Яков. — Не та персона, чтобы за ней следили. И потом, даже если и следят… Мы с тобой — трезвые, умные, внимательные — мы смотрим по сторонам и ничего подозрительного не замечаем. Значит — что?

Да уж, был бы на месте Яна любой оперативник с минимальным стажем, он бы сразу сказал, что это значит. Но Ян согласно кивнул и резюмировал:

— Значит, не следят. Но на всякий случай надо быть начеку.

— Хорошо, будем…

В овощном павильоне Инга с подружкой обстоятельно притормозили на предмет выбора испанских огурцов. Я-Я сочли это удобным моментом для вступления в контакт, подошли поближе и встали так, чтобы девушки могли их видеть. Ожидалось, что реакция будет примерно такая: улыбка, радушие, хайре, ребята, да как же здорово, что я вас тут встретила, пойдемте к нам, я вас угощу обедом со всеми вытекающими, а тут еще очень кстати подружка, вот, познакомьтесь…

А как же иначе? Земляки как-никак, друзья брата, да и просто симпатичные парни, так что…

При виде Я-Я Инга остолбенела: глаза ее потемнели, а лицо перекосила гримаса какой-то совершенно необъяснимой эмоции — вроде той, что непременно должна возникнуть у приличной девицы, которой в постель внезапно высыпали целое лукошко волосатых жаб.

— Уходите, дураки! — прошипела девушка, отворачиваясь от Я-Я и старательно делая вид, что занята огурцами. — Немедленно!

— О как… — удивился Ян. — А что, собственно…

— Вы что, дураки? — Инга нервно оглянулась по сторонам. — Уходите, сказано же вам!

— Срочно нужно переговорить, — Яков все понял, на Ингу не смотрел — огурцы интереснее, говорил тихо, в сторону, и в качестве очень весомого аргумента присовокупил: — Надо поделиться информацией.

Немного поколебавшись, Инга осторожно ткнула пальчиком в сторону следующего павильона:

— Идите туда. Встаньте за стеллажами, я подойду.

В следующем павильоне было великое множество высоченных стеллажей, загроможденных замечательными китайскими вещами, которые почему-то никто не хотел брать, и по этой причине покупателей здесь было очень мало. Я-Я выбрали местечко потемнее, встали между стеллажами и стали ожидать.

Вскоре появилась Инга, без подружки и огурцов, сначала прошла мимо, затем вернулась и присоединилась к Я-Я.

— Давайте быстрее. Чем вы там хотели поделиться? Что за информация?

— Информация у тебя, — уточнил Яков. — Мы хотели, чтоб ты с нами поделилась…

— Идиоты! — прошипела Инга, разворачиваясь и направляясь к выходу. — Уматывайте отсюда, бегом! За мной следят!

— Хотя бы в двух словах! — заторопился Яков, придерживая Ингу за руку. — Буквально на минуту, я тебя прошу… Что про нас говорят? Что нам нужно знать? Что нам ожидать от правосудия?

— От какого, на хрен, правосудия?! — совсем не с балтийской сдержанностью выругалась девушка. — Они все гады, сволочи, и продажные шкуры — никакого правосудия тут нет и в помине!

— Ну хотя бы в двух словах…

— Ищут вас! Вот вам в двух словах.

— А кто ищет — чекисты?

— Да, они самые.

— Ищут за что? С какой целью?

— Понятия не имею! Ищут друзей брата, которые с ним были ТАМ… Все время спрашивали, допытывались, вы им очень нужны!

— Ну, это, в общем, нормально — при таких мероприятиях всегда ищут свидетелей, так что…

— Нормально?! — Лицо Инги вновь посетила непередаваемая гримаса, впервые замеченная друзьями возле испанских огурцов. — А то что за ваши головы дают деньги, это тоже нормально?!

— Деньги? — хором удивились Я-Я.

— Да, деньги. И довольно большие. Зайдите в Интернет, наберите в «Гугле» ваши фамилии и сами все увидите.

— Откуда там наши фамилии?!

— Фамилии, фото, домашние адреса — понятия не имею, откуда там все это! И все — отстаньте от меня! Уходите! И никогда больше не подходите ко мне, понятно вам?!

С этими словами Инга решительно устремилась к выходу из павильона.

Беседа с Ингой обескуражила беглецов, Про отсутствие приветливости уже говорилось, но это вполне объяснимое явление, учитывая недавнюю потерю брата. А вот по поводу розыскной активности со стороны чекистов — это был весьма неожиданный и крайне неприятный факт. Я-Я очень надеялись, что Инга их поддержит и укрепит в стремлении сдаться властям. Всю глубину надежд за неимением времени приводить не будем, но Я-Я хотели бы услышать примерно следующее: ребята, вы ни в чем не виноваты, никому не нужны, так что можете смело топать к чекистам и с полным основанием рассчитывать на их бескорыстную помощь.

Вот так хотелось.

А получилось, как видите, все буквально наоборот. Особенно настораживало сообщение о награде за их головы. Вот это вообще ни в какие рамки не лезло. Нужно будет как можно быстрее проверить, правда это или всего лишь шальная фантазия донельзя расстроенной девицы.

Огорченные беглецы решили пойти пообедать и как следует обдумать ситуацию. Теперь, ко всему прочему, следовало экстренно соображать, кому еще можно сдаться, если к чекистам идти нельзя, и стоит ли при таком нерадостном раскладе сдаваться вообще.

Обойдя питательные заведения в помещениях рынка, Я-Я все их забраковали ввиду суеты и многолюдности, затем догадались поискать на улице и вскоре обнаружили вполне тихое местечко: несколько столиков возле одного из выходов и вполне приличные на вид сосиски, выдаваемые вместе с горячими булочками из окна с зазывной надписью «Только натуральный продукт. Мы не тратим деньги на вредные добавки, поэтому у нас все недорого».

Когда Я-Я подошли, за столиками никого не было. Парни купили поесть, присели, и тут из дверей вышел мужчина, взял чай и устроился за соседним столиком читать газету.

Сначала Я-Я восприняли это случайное соседство с закономерной подозрительностью, но быстро успокоились — мужчина выглядел вполне безобидно и даже интеллигентно: полноватый, с ранней плешью, в очках с тонкой оправой и смешным пластырем на лбу, сообщавшим всему его облику некоторую толику комичности. Так и представлялось, что прогуливался он у себя в уютном офисе, неловко споткнулся об лазерный принтер и неловко же шлепнулся — хорошо, на мягкую дорожку, а то бы расшибся сильнее. В общем, недотепа, да и только, совершенно неопасный тип.

Яков забрал у Яна коммуникатор и, сосредоточенно жуя сосиску, принялся «гуглить» на предмет ознакомления: почем в нынешнем сезоне пара прибалтийских голов. Едва он углубился в поиски, мужчина с пластырем, словно бы прочитав его мысли, доброжелательно спросил:

— Интересуетесь, сколько дают за ваши головы?

Я-Я синхронно поперхнулись сосисками и застыли как изваяния: теперь столбняк напал на обоих, и, согласитесь, было от чего!

— Спокойно, ребята, бояться не надо, — мужчина, все так же доброжелательно улыбаясь, без спроса пересел к парням за столик и предъявил краснокожее удостоверение: — Расслабьтесь, успокойтесь, выдохните и считайте, что все ваши проблемы теперь в ведении государства.

— Вы… кхх-кхх… Вы чекист? — натужно прокашлявшись, уточнил Яков.

— Чекист, чекист, — солидно потряхивая удостоверением, подтвердил мужчина — один в один с интонацией героя фильма «Свой среди…». — Зовут меня Никита Сергеевич, очень легко запомнить. Впрочем, вот тут все написано. Читать умеем?

— Умеем, — кивнул Яков, быстро отходя от шока и сразу же принимаясь обставлять позицию. — Но, понимаете… Сейчас ведь можно напечатать что угодно…

— Не вопрос, — Никита Сергеевич с готовностью выложил на стол свой телефон. — Смотрим номер, звоним в управление, уточняем личность. Хотите, с моего, хотите — со своего, хотите — подойдем к стенду, с той стороны двора, там висят ориентировки на террористов — посмотрите номера управления.

— Да нет, спасибо, — отказался Яков. — Мы вам верим.

— Очень хорошо, — одобрил Никита Сергеевич, забирая телефон. — Итак, я вас внимательно слушаю. Поведайте мне о ваших проблемах.

— Для начала скажите, что вы о нас думаете, — совсем осмелел Яков. — Мы у вас как проходим: жертвы, преступники? Что вы о нас знаете?

— Честно говоря — немного, — признался Никита Сергеевич. — Знаю, что к вам в общагу заявились не пойми кто вкупе с милицией, и вы от них удрали. Знаю, что теперь эти не пойми кто вас ищут и даже предлагают за ваши головы какие-то деньги. Вот, собственно, и все. Я ничего не перепутал?

— Да, все правильно, — подтвердил Яков.

— А теперь хотелось бы послушать вашу версию. Что там у вас стряслось? За что вас ищут? Иными словами: с чем НАМ предстоит иметь дело?

— А вы не считаете нас преступниками? — осторожно уточнил только сейчас пришедший в себя Ян.

— А что вы такого натворили?

— Мы таскали медь из одной воинской части, — признался Яков.

— Много?

— Эмм… Прилично…

— Ну, в самом худшем случае сделаем «условно», — щедро пообещал Никита Сергеевич. — Еще что-нибудь?

— Мы были в полку связи, когда ваши убили тех… ну, в общем — ЭТИХ…

— Одну минутку! — Никита Сергеевич мгновенно весь подобрался и стал похож на давненько не бегавшую по полям охотничью собаку, в поле зрения которой внезапно попал удирающий заяц. — Одну минутку… Вот с этого места — поподробнее, пожалуйста. Зачем, вообще, ЭТИ за вами погнались?

— Значит, дело было так…

И Я-Я, перебивая друг друга и прыгая с пятое на десятое, поведали о своих злоключениях. История получилась вполне трагичная, но короткая, за вычетом междометий и всхлипов заняла едва ли пару минут.

За эту пару с Никитой Сергеевичем случился странный спад: он как-то весь съежился, притих и замер, как будто в предвкушении чего-то страшного. Когда Я-Я умолкли, Никита Сергеевич внезапно охрипшим голосом спросил:

— А запись…кхе-кхе… запись у вас сохранилась?

— Да, конечно! — торопливо кивнул Ян, а мудрый Яков осторожно добавил: — Она спрятана в тайнике, в надежном месте.

От такого сообщения с Никитой Сергеевичем случился припадок: взор его стал безумным, из уст исторгся нечленораздельный хриплый вопль, а волосы вокруг плеши встали дыбом. Вскочив со стула, Никита Сергеевич призывно помахал рукой, вынул телефон и, отбежав на несколько шагов в сторону, стал кому-то названивать.

По мановению Никиты Сергеевича из двух внедорожников, припаркованных справа и слева от выхода с разносом метров в двадцать, разом вышагнули четверо дюжих молодцов в одинаковых костюмах. Один из них, держа правую руку в кармане, направился к столикам.

Никаких угроз и намерений произнесено не было, но поведение Никиты Сергеевича было настолько странным, что Я-Я сразу насторожились и стали тревожно озираться на предмет детальной оценки обстановки.

Между тем, тезка двух Великих до кого-то дозвонился:

— Игорь Викторович? Да, это я. Ну что, нашел я ваших крыс! Да-да, никаких сомнений — они… Чем хотите отвечаю — точно они…

Никита Сергеевич не говорил, а верещал — взахлеб, лающим от счастья голосом, а пункт про «крыс» окончательно убедил Якова: опять влипли. Мелькнула единственная рациональная мысль: немедля бежать! Или нет: не немедля, а сначала определиться — куда бежать?

Пока Никита Сергеевич болтал, Яков передумал впадать в ступор — сказалась практика насыщенных событиями последних суток — и принялся лихорадочно соображать.

Итак: Никита вышел из дверей, значит, за ними могут быть его люди.

Отпадает.

Дорога, прилегающая к кафе, сплошь заставлена машинами, по ним не побежишь, увы, Я-Я даже рядом не Джеки-Чаны.

Так… На узком проезде между припаркованными машинами, справа, стоят двое молодцов, что вышли из внедорожника.

Отпадает.

Слева, на все том же проезде, никого нет: один из молодцов уже рядом, а второй зашел на газон, пропуская приближающийся раздолбанный уазик, вполне колхозного формата: с выцветшим до белизны тентом и растрескавшимся лобовым стеклом. Этот гадский уазик закупорил весь проезд, так что данный вариант тоже отпадает.

О вездесущий Пукис,[7] спикируй на нас с небес, схвати за шкурку своими когтистыми лапами и утащи прочь отсюда! Ну, или хотя бы надоумь недоумков: куда же тут бежать, в такой дрянной ситуации?!

— Да-да, и запись есть! — хрипло ликовал в телефон Никита Сергеевич. — Представляете? Она все-таки есть, б…!!! Ой, простите, это я расчувствовался… Да-да, я все понял… Да, сейчас поедем, заберем — и сразу к вам… Да… Да, я понял… Игорь Викторович — обижаете! Все будет в лучшем виде… Все, выезжаем…

В этот момент из окна медленно приближающегося уазика показалась рука и кому-то призывно помахала. И вот ведь странно: Яков сразу же решил, что помахание было адресовано именно им! Нет, никакого рационального объяснения этому жесту не нашлось, но просто, кроме них, тут никого больше не было, а Никита Сергеевич и его люди в сторону уазика не смотрели, они целиком и полностью сосредоточились на Я-Я.

— Ну все, поехали, — Никита Сергеевич кивнул подошедшему молодцу.

Молодец вынул из кармана две пары наручников.

— А эт-то зачем? — дребезжащим от страха голосом спросил Ян.

Внятного ответа на этот вопрос у Никиты Сергеевича не было, очевидно, не придумал заранее:

— Ну, эмм… Понимаете, вы у нас очень ценные… Ну, чтобы не поранились ненароком, пальчиком в глазик не залезли, и вообще… Короче! Давай, окольцовывай — да поехали.

Дюжий молодец щелкнул наручниками и шагнул к Яну.

— Валим! — крикнул Яков, сильно толкая молодца в спину и бросаясь к проезду.

Ян как привязанный последовал за ним — колхозный уазик, словно бы ожидавший этого момента, наддал с подвывом, в одно мгновение подлетел к столикам и резко затормозил: обе правые двери на ходу распахнулись.

Я-Я, не раздумывая, юркнули в салон уазика.

Уазик вновь взвыл, с пробуксовкой стартовал с места и, крепко шибанув одного из зазевавшихся молодцев, что стояли на проезде (звук был такой, словно на капот бросили бычью тушу), умчался прочь.

Второй молодец, слава богу, успел отскочить — да и тот, которого сбили, был жив — в зеркало Я-Я видели, что он на карачках двигается к газону.

— Давай, давай, давай! — азартно покрикивал один из спасителей Я-Я, сидевший сзади.

— Скорость максимальная, — пробурчал водитель. — Это ж тебе не «феррари».

От избытка чувств Я-Я воспринимали обстановку скверно, так что как следует оценить спасителей не сумели: ясно было только, что их двое, и тот, что сейчас от нетерпения прыгает на заднем сиденье, немного не дотягивает до стандартных человечьих размеров. Нет, лучше скажем прямо: выглядел он этаким мелким бесом и вел себя соответствующе, дергался как на иголках и тихо порыкивал от переполнявшей его моторики.

Вылетев с территории рынка, уазик с грубейшим нарушением правил проскочил по встречке до ближайшего поворота, ввинтился через узкую арку в первый попавшийся двор и встал.

— На выход, — скомандовал водитель, покидая салон. — Бегом вон в тот «мерс»!

Спасители побежали через двор к нервно газующей на соседней улице машине (это был серебристый «ниссан кашкай»).

Я-Я по инерции устремились за ними, однако, уже выбежав из двора на оперативный простор, несколько замешкались: Якову внезапно пришла в голову вполне дикая, но не лишенная целесообразности идея.

— Шевелитесь! — нетерпеливо крикнул мелкий — уже из салона «мерса». — Они скоро будут здесь!

— Валим! — выдохнул Яков, метнувшись через дорогу на другую сторону улицы.

— Ку… — Ян привычно последовал за ним, но недоумение все же высказал: — Куда, Яша?! Может, лучше…

Не отвечая, Яков бросился в узкий переулок — вдалеке виднелся шумный проспект, — Яну не оставалось ничего иного, кроме как последовать за более сообразительным товарищем.

— Дабл-йопы!!! — орал вслед мелкий. — Да куда ж вы щемитесь, дебилы?! Вы ж без нас пропадете — через полчаса опять поймают! Вернитесь, ракалы вы ebuchie, мы ж вас спасаем, плятт…

— Валим, валим, валим… — как заклинание повторял Яков, устремляясь к проспекту. — Янек, не отставай — верь мне, мы все делаем правильно…

Оказавшись на значительном удалении от места событий, Я-Я остановились, чтобы перевести дух и объясниться.

Объяснения были нужны Яну — для Якова все было абсолютно ясно. Он в двух словах изложил свою позицию: люди эти оказались там не случайно, значит они за нами следили. Ну и зачем они за нами следили?! Кто они такие, мы не знаем. Каковы их мотивы — неизвестно. Тот факт, что они не заодно с чекистами, в нашем мнении их ни на дюйм не приподнимает, более того, вполне вероятно, что они заодно с подземными убийцами. Так что убежали мы очень даже правильно.

Немного посомневавшись, Ян принял доводы товарища и одобрил убегание как факт. Ну их, этих странных спасителей, никто нам не нужен, сами справимся…

Вот эта последняя фраза была сказана сгоряча, после острых переживаний и стремительного спурта. Побродив по тенистым дворам и как следует остыв, Я-Я посовещались и пришли к выводу, что совсем без сторонней помощи им не обойтись. А тут еще очень некстати по пути следования попался милицейский стенд, на котором висели ориентировки с качественными портретами Я-Я — и жирной надписью «…разыскиваются особо опасные террористы… За любую информацию о местонахождении преступников вы получите 3 000 000 рублей!!!».

— О боже… — потерянно всхлипнул Ян, прочитав ориентировку. — Три миллиона?! Яша… Мне кажется, нам конец…

Яков ничего не ответил, но по лицу было видно, что он испытывает примерно те же чувства.

Враг работал очень оперативно. Не прошло и суток с момента побега, а повсюду уже висят ориентировки, в Интернет можно даже и не заходить — теперь ясно, что Инга сказала правду, и самое главное: вариант с добровольной сдачей кому бы то ни было теперь отпадал напрочь. Уж если чекисты их ловят, то им — простите за каламбур — в этих вариантах теперь ловить нечего.

Пребывая в состоянии сильного душевного смятения, Я-Я совершили ужасный в экономном плане поступок — купили у шустрых луноликих братьев, толкущихся возле метро, «серый» телефон — и всего-то лишь для того, чтобы невозбранно позвонить на родину предков.

Нет, никакой особой надежды у них уже не было, а просто хотелось удостовериться: в самом ли деле все так плохо или, может быть, злая судьба как-то ненароком проглядела этот крохотный серый лоскут в сплошной черной полосе и по нему можно будет потихоньку, помаленьку — возможно, даже по-пластунски, но каким-то чудом выкарабкаться из передряги.

Позвонили кузену Яна — боевому и испытанному другу детства, которому верили как себе. Кузен сказал, что все прекрасно, ни о каких проблемах он не знает, у них в городе все тихо… Но при этом разговаривал каким-то деревянным, или, если хотите, замороженным голосом. А в завершение — то ли нарочно, то ли от напряжения — «спалился», судя по всему, плохо зажав трубку, шепотом спросил у кого-то:

— Что еще им сказать?

Такая бесхитростная «сдача» вызвала у Яна бурю эмоций: мгновенно отключив телефон, он хотел было зашвырнуть его подальше — передумал (бережливость победила) — от незавершенности действия подпрыгнул на месте, грязно выругался — исключительно почему-то на русском — и горько заплакал.

Дав другу излить чувства, Яков выяснил, в чем дело, взял «серый» телефон и на чистейшем латышском языке истребовал в справочной родного города номер Изольды Рамсесовны Гогенцоллерн, проживающей по адресу Канабис Иела, 9, квартира 12. Упреждая вопрос, зачем ему телефон данной особы, Яков сказал, что это его родная бабка и он, зверски ностальгируя вдали от Родины, желает немедля поздравить ея (и Родину и бабку — разом) с грядущим Днем Провозглашения Декларации Независимости.

Номер был немедля выдан, Яков позвонил по нему и, убедившись, что требуемая особа жива-здорова, вкратце обрисовал ситуацию.

Тут следует сказать, что Изольда Рамсесовна проживала напротив родного дома Якова и, сколько Яков себя помнит, всегда страдала манией подглядывания, усугубленной безвременной кончиной мужа — флотского офицера, который оставил в наследство супруге двенадцатикратный морской бинокль. Собственно, отношения с данной особой у Якова не сложились, как, впрочем, и у остальных жильцов его дома (а кому приятно, когда в твои окна постоянно пялится в бинокль старая бестия, которую нельзя привлечь ввиду наличия справки о хронической шизофрении?), но Изольда Рамсесовна, как и большинство коренных латышек, люто ненавидела советскую власть и любую власть вообще во всех возможных проявлениях.

В общем, Яков сказал, что за ним охотится «кровавая гэбня» и запросил обстановку. Изольда Рамсесовна охотно доложила: в квартире Якова — засада, у дома и за домом дежурят две чужие машины типа «скорой», но без соответствующих надписей (очевидно, микроавтобусы), так что домой возвращаться Якову не стоит.

Яков поблагодарил вечную соглядатайшу, отключился и со всей дури шмякнул телефон об асфальт. Теперь он уже не нужен — звонить больше некому и некуда.

Чувство обреченности рождает иллюзию свободы.

Зачем беречь деньги, если ты скоро умрешь?

— Едем в бар «Урбан-Трава», — решительно заявил Яков.

— Ты с ума сошел, Яша? — ужаснулся Ян.

— Едем, — Яков схватил друга под локоть и поволок его к стоянке такси. — Пожрем, наконец, как следует, а то даже сосиску дожевать не дали, напьемся в стельку… А если повезет, попробуем решить нашу проблему за деньги…

Несмотря на сравнительно ранний час, в баре было людно — в выходные сюда всегда стекается довольно много народу. За те полгода, что Я-Я здесь не были, бар «Урбан-Трава» — и как заведение, и — как символ — ни на йоту не изменился. Тусклые бункерные плафоны под низким потолком, неизменная Элла Фитцджеральд из древних «кинаповских» колонок, черно-белый «Сталкер» из мерно стрекочущего старого проектора в самом темном углу, рыжий «пулеметчик» Ганс за стойкой как вечный памятник самому себе и нерушимая директриса сталкерского движения, двое его помощников-азиатов, с загадочным видом таскающих шашлыки в «кубрик», всеобщая завораживающая атмосфера сиюминутного мужского братства на почве непреодолимой тяги к приключениям, и непременная, рыженькая же, дочка Ганса — Анюта с десятком пивных кружек в обеих руках — предмет поклонения нескольких поколений юных оболтусов, мнящих себя диггерами и сталкерами, которых дальше «палубы» не пускали.

«Бар» — довольно условное название. «Урбан-Трава» — это скорее клуб по интересам, и весьма немаленькое заведение: в большущем зале, именуемом палубой — два десятка столиков и еще три десятка вертящихся стульев у пристенных стоек. Помимо «палубы» есть помещения поменьше: «кубрик» — для наиболее авторитетных камрадов, и «кают-компания», куда допускаются только особо заслуженные личности и легенды сталкерского движения. Еще в «Урбан-Траве» есть просторный и весьма стильный бункер со всеми сопутствующими аксессуарами, но приличные бродяги его не посещают — туда даже вход отдельный, с другой стороны и с обособленной парковкой. В бункере зависают мажоры и бледно-дряблое офисное мясцо, желающее за хорошие деньги мимоходом вкусить сталкерской романтики.

Несмотря на отсутствие каких-либо воспрещающих знаков, в баре категорически не приветствовалось появление чужаков, за каковых Я-Я сейчас запросто могли сойти из-за незначительного стажа пребывания в рядах сообщества и тем более полугодовой паузы. Ганс, однако, их узнал — ребята обстоятельные, тихие и не скандальные — приветливо кивнул и показал, куда можно присесть.

Я-Я с облегчением плюхнулись за столик в дальнем углу, сделали заказ и принялись высматривать среди присутствующих знакомых камрадов, с которыми можно было бы попробовать решить какие-то вопросы или попросить вывести на нужных людей.

Вот так, с ходу ничего не вышло: пару знакомых физиономий они-таки обнаружили, но… это были не те знакомые, к которым можно было запросто обратиться с ТАКИМИ проблемами.

— Подождем, глядишь, кто-нибудь еще подойдет, — сказал Яков.

— А если не подойдет? — усомнился Ян.

— Тогда спросим у этих, — Яков кивнул в зал. — Возможно, они знают, как найти тех, кто нам нужен.

— Придется пиво ставить, — закручинился Ян.

В самом деле, когда Я-Я хаживали сюда регулярно, их почему-то каждый раз раскручивали на пиво ушлые местные товарищи — то ли таким образом глумясь над скаредностью бережливых латышей, то ли просто ввиду врожденной московской вредности — в общем, это была одна из основных причин, которая отвадила наших парней от посещения такого, в общем-то, замечательного местечка.

— Надо — поставим, — решительно заявил Яков. — Другого выхода нет. Если мы здесь ничего не решим, идти нам больше некуда. А для начала давай как следует поедим и пивка накатим — расслабимся, глядишь, какой-нибудь вариант в голову придет…

Вот это он правильно сказал. Едва успели слопать фирменную картошку с грибами и залить в трюм по кружке холодного бочкового пива, тут же он и пришел — не то чтобы вариант, и не в голову, а просто нужный камрад — в бар.

Это был Григорий Барабанов, старый знакомый Я-Я, с которым их некогда свел ныне скурвившийся Штифт.

В свое время Я-Я провернули с Григорием несколько мелких делишек. Он ни разу их не подвел, все получилось правильно и толково, в связи с чем наши парни полагали, что Барабанову можно с некоторой оглядкой доверять. С некоторой оглядкой — это потому что Григорий, помимо всего прочего, не брезговал мелким воровством: как-то раз он при Я-Я обчистил карманы у одного пьяного, уснувшего в вагоне метро. Я-Я никогда себе такого не позволяли. Одно дело таскать у государства никому не нужные железяки, и совсем другое — шарить по карманам у честных граждан. После того случая парни сделали для себя заметку: с этим типом надо держать ухо востро.

Григорий вовсе не обрадовался встрече и с ходу заявил, что возобновление дружеских отношений обойдется Я-Я в полновесный обед с пивом, но не местным разливным, а хорошим немецким, из «личного запаса» Ганса.

Заказ был немедля оформлен, уже без привычного трагизма по факту расточительства (даже Ян скромно промолчал), и дружба благополучно возобновилась.

В процессе посиделок Я-Я поведали вновь обретенному другу о своих злоключениях, опустив при этом кое-какие скользкие детали, и без обиняков спросили, реально ли выйти на нужных людей, которые могут помочь.

Проблемы прибалто-подданых Григория неприятно озадачили: он откровенно заскучал и высказал предположение, что вряд ли кто из «деловых» возьмется сейчас за такое гиблое дело. Ну, разве что за немалые деньги…

— У нас есть деньги, — мужественно признался Яков. — Мы готовы заплатить.

— А сколько у вас есть?

— Двести тысяч, — не раздумывая, соврал Яков. — Рублей.

— Двести тысяч… — Григорий задумчиво уставился в потолок. — Двести тысяч… Даже и не знаю, возьмется ли кто за такие…

— Помоги нам, Гриша! — взмолился чувствительный Ян. — Иначе мы погибнем! Эти гады объявили награду за наши головы! Представляешь — как в Средневековье! Теперь любой негодяй, который хоть что-то про нас узнает, захочет получить эти паршивые три миллиона…

Упс… Вот это, наверное, было сказано совсем некстати. Довод, конечно, сильный, но в чью пользу — это еще вопрос. Григорий потемнел взором, ненадолго задумался и в итоге обнадежил:

— Ладно… Попейте пока пива, я отойду, провентилирую вопрос…

Вернулся Барабанов через полчаса, взбудораженный и веселый, в глазах его горела отчаянная решимость.

— Ладно, черт с вами! Сейчас я спрячу вас в укромном местечке, пересидите, пока все не уляжется. А чуть позже организую переход через финскую границу и вид на жительство — есть люди, берутся. Но это будет стоить триста пятьдесят штук, и никакого торга!

— Идет, — не раздумывая, согласился Яков, к тому моменту уже изрядно осоловевший от пива.

— Согласен, — поддержал Ян, тонко икая и отставляя кружку. — Ой… Мне, наверно, больше не надо…

— Надо, надо! — Барабанов тотчас же метнулся к стойке и притащил еще четыре кружки. — А теперь, бродяги, давайте обсудим детали. Думаю, вы понимаете: мои люди имеют право знать, чем рискуют, связываясь с такими проблемными типами…

Дядя Саша Розенбаум знает, за что ущипнуть ранимую русскую душу: такие песни пишет, что по ситуации слова буквально сами на язык наворачиваются.

Да, утро выдалось что надо. Накануне мелко моросило, а с утра разведрилось, солнышко выглянуло, что было особенно приятно по контрасту с серым фронтом, зависшим чуть южнее от нас, над лениво дремлющей по воскресному регламенту столицей.

Инженер пристроил нас в ДОС (дома офицерского состава) — крохотный жилой островок посреди соснового бора, за которым начинается старый полигон. Все дома двухэтажные, некогда крашенные в стандартный «желток», а ныне выцветшие добела и донельзя обшарпанные. Здесь почти как в деревне: повсюду небольшие огородики с грядками и плохонькими теплицами из драной пленки, в разных местах курячат кудахты, петухают кукареки и важно поросят хрюки — а откуда-то издали доносится блеяние козы. Воздух, насыщенный хвойным экстрактом, такой густой и тягучий, что, кажется, его можно пить.

В общем, лепота, да и только. Прямо по курсу вижу навес, под ним большая поленница, рядом куча чурок, одна, особо кряжистая, поставлена на попа.

Эмм… Для тех, кто в городе окончательно скурвился, поясняю: чурка — это фрагмент бревна, а кряжистая, та что «на попа», в данном случае служит для того, чтобы на ней кололи дрова. Вот и девайсы присутствуют: колун и топор. Вообще, это очень здорово: наверное, вечерком тут можно запросто шашлычок организовать, на свежем воздухе. А пока суть да дело, поколю-ка я немного дровишек. Вместо зарядки.

Расколов парку чурок, я вволю хлебнул хвойного экстракта, остановился передохнуть и, жмурясь от удовольствия, непроизвольно продолжил песню дяди Саши:

Минуточку… Нет, все правильно: из песни слова не выкинешь, но вот контекст… Почему я должен умирать в такое славное утро в столь раннем возрасте?!

И тут на меня нахлынуло.

А почему я должен жить?

Я преступник.

Минуточку…

Я преступник?!

Я как следует выспался, психоделическая одурь выветрилась из моего организма — исчез вязкий фон, притупляющий остроту восприятия — и теперь я вновь чувствовал живо и ярко, что называется, всеми фибрами души.

Я преступник!!!

— А-а-а-а, б…!!! А-а-а-а!!!

Я крушил поленницу и дико орал, задыхаясь от отчаяния и лютой безадресной злобы: в эти мгновения я ненавидел весь мир и себя в том числе, ибо я был частицей этого странно и неправильно устроенного мира, и не было мне снисхождения от меня, не заслужил я никаких льгот в этом плане.

Хорошо, что не догадался порубать сам себя: перед глазами была поленница, руки нужны были, чтобы держать колун — средство исторжения моей ненависти, а ног я не видел, в тот момент мир свернулся в узкий тоннель, наполненный густым красным дымом.

Не знаю, как долго длился этот неожиданный берксеркский припадок, но в конечном итоге я выдохся, выронил колун, упал на колени и уткнулся лицом в землю.

Придя в себя, я ужаснулся тому, что со мной произошло, и первым делом стал озираться, в надежде, что это безобразие осталось без свидетелей.

Увы, на этот раз госпожа Удача оставила мои чаяния без внимания.

У распахнутого окна сидел доктор и смотрел на меня с каким-то цинично-академическим интересом.

Под окном стоял хмурый Юра и смотрел на меня с досадой.

На крыльце Спартак беседовал с аборигеном, облаченным в старый тельник и допотопные военные бриджи на подтяжках — и оба смотрели на меня, как мне показалось, с сочувствием.

Ближе всех ко мне находился Степа: тоже в тельнике, но поновее, и в нормальных спортивных трико. Степа, скрестив руки на груди, смотрел на меня внимательно и несколько скептически — примерно как опытный вратарь высшей лиги на мяч, по которому должен пробить с центра поля самый скверный игрун сборной трех деревень Ското-Удодовского района. То есть я так понял, что вариант моего прорыва с железом к крыльцу отчасти рассматривался, поэтому Степу сюда и поставили.

В общем, как видите, с разными оттенками и подтекстами — но все смотрели на меня.

— Простите, бога ради, — плаксиво проблеял я. — Не знаю, что это на меня нашло…

— Олежка, ну что там? — раздался сочный женский голос из верхнего окна соседнего дома.

— Да ничего там! — сугубо по-деревенски крикнул в ответ носитель подтяжек. — Соседский лейтенант «белочку» словил!

Деревня. Продвинутые средства коммуникации, спутники, всемирная сеть — орем через улицу, как в пещерном веке…

— Ну надо же! — удивился сочный голос. — Еще до капитана не дослужился, а уже «белочка»? Вот молодежь пошла…

А вот это совершенно верно: молодежь пошла — строем и сразу в ж… минуя головокружительную карьеру и перспективы госслужбы, прямым ходом в особо опасные преступники. Согласитесь, при таком раскладе немудрено «белочку словить», а то и какого зверька покруче…

Носитель подтяжек покинул крыльцо, доктор требовательно прищелкнул пальцами.

Юра достал из кармана тысячерублевую купюру и отдал ему.

— Разоришь ты меня, турист… — пробурчал он, направляясь в дом.

Ничего не понял. Каким образом я могу способствовать Юриному разорению?

Я подошел поближе и открыл было рот, чтобы спросить об этом, но доктор бросил мне полотенце и порекомендовал:

— Извольте купаться, поручик. Вот по этой дорожке, через четыре дома, живописнейшее озеро.

— О чем вы, доктор? — удивился я. — Второе мая, колотун, в лесах еще не везде снег растаял — и купаться?! Это что, шутка?

— Купаться, — категорически подтвердил доктор.

— Купаться — это есть гут, — вмешался Степа. — Док, брось мне тоже полотенце, пойду, поплаваю маленько.

В общем, вы, наверное, уже поняли: через несколько секунд я, влекомый Степой, направился к озеру. И что тут было возразить? Командир сказал — купаться значит купаться, и неважно, какая нынче погода, и есть ли у тебя настроение для водных процедур.

Озеро не показалось мне живописным — большая такая лужа с потемневшими от старости разломанными мостками и засохшим камышом по берегу. Вода была прозрачная и ледяная. Плавать пришлось до тех пор, пока Степа не сказал «хорош, выходим» — к этому моменту у меня зуб на зуб не попадал, казалось, еще чуть-чуть, и превращусь в сосульку.

Потом мы насухо вытерлись и некоторое время очень быстро приседали, одновременно махая руками. Кстати, мудрый воин Степа плавал голышом, так что оделся во все сухое, а мне пришлось выжимать трусы и испытывать определенный дискомфорт. На будущее надо учесть.

В процессе всех этих экзерциций я заметил у Степы на левом плече странную татушечку. Это была надпись «С-327», под ней небольшой значок, состоящий из мелких деталей, и все это обрамлено пентаграммой (кто слабо знаком с магией, но не забыл Совок, вспоминайте знак качества).

Странность заключалась не в надписи, а в способе исполнения. Рисунок был бесцветным, с глубоко вдавленным рельефом — возникало такое впечатление, что это не татуировка, а безупречной четкости клеймо, сработанное фабричным способом, возможно, при помощи лазера.

Желая рассмотреть значок, я подошел поближе, но Степа, заметив мое любопытство, быстро надел тельник и пробурчал:

— Алекс, ты меня пугаешь.

— В смысле?

— Ты интересуешься мужчинами?

— Да ну, при чем здесь это! Просто…

— Ну так и не хрен пялиться.

Уй, как интересно! Это уже второй случай необоснованной грубости, совершенно не свойственный выдержанному и в общем-то корректному Степе, и, как и в первый раз, грубость спровоцирована попыткой вторжения в т. н. «закрытую персональную зону». Непростые у меня коллеги, все из себя с каким-то подтекстом и двойным дном…

Пока шли обратно, я спросил, в чем суть пари между доктором и Юрой и как это касается вашего покорного слуги.

Степа охотно пояснил: док предсказал мой срыв и даже описал, как это будет выглядеть. Юра сугубо по-товарищески возразил, что я пацан вполне в духе, так что никаких истерик не будет, и они поспорили на тысячу рублей.

Ну и дела… Получается, доктор приехал сюда специально, чтобы понаблюдать за мной, и я, страшно сказать — псих?! Вот это совсем нехорошо, надо будет в ближайшее время отрегулировать этот вопрос.

Чай пили во дворе. В общем-то, это был полноценный завтрак, а местами где-то и обед, но поскольку чай был исполнен в огромном допотопном самоваре на углях и с тотемным офицерским сапогом, правильнее будет сказать, что это было этакое обстоятельное чаепитие, с моей зрелой колбасой и целым тазиком праздничных плюшек, которые нам презентовала соседка. Это была та самая обладательница сочного голоса, пышная дама в бигуди с резинками и цветном халате. На меня она смотрела с состраданием и от этого мне было очень неловко.

Здорово я тут «прописался». Еще и полдня не прожил, а уже заработал репутацию.

Между тем чувствовал я себя вполне сносно: после ударной работы с поленницей и садистского купания в пруду меня словно бы накрыла мощная волна умиротворения и безмятежного спокойствия. Мыслил я совершенно рационально, без истерической подоплеки, которая снедала меня все минувшие сутки, несмотря на притупленное вредной химией восприятие — эта подоплека куда-то улетучилась сразу после купания.

А все-таки доктор у нас молодец, дело свое туго знает. Методы, правда, совершенно средневековые и даже варварские, для человека, слабого здоровьем, могут оказаться едва ли не летальными — но они работают, и это главное.

Кроме того, как мне видится, изменению моего состояния в немалой степени способствовала умиротворенная аура этого тихого местечка и стабильно наплевательское отношение моих товарищей к происходящему: их совершенно не волновало, что мы в розыске и у нас такие неподъемные проблемы.

За чаем неспешно обсудили ситуацию и определились с некоторыми задачами на ближайшее будущее.

«Работать, работать и еще раз работать» — это, конечно, очень энергичный, но и весьма абстрактный посыл. Возможно, он хорош для антикварного кабинете в доме № 4, но отсюда, из ДОСов, даже при беглом рассмотрении сразу встают некоторые животрепещущие вопросы: как работать, куда работать (в какую сторону) и, что немаловажно, чем работать?

Поскольку первые два вопроса пока что были вне сферы нашей компетенции, обсудили последний, касающийся оснащения и экипировки.

Как обычно, инициатором в этом вопросе выступил Юра.

Оказалось, кое-что прошло мимо меня. Вчера я так устал — и морально, и физически, что по прибытии принял выписанную доктором пилюлю и завалился спать. Впрочем, Степа с доктором тоже остались «дома», а вот инженер с Юрой пошли общаться с местным населением. Баров и клубов по интересам тут почему-то нет, общаются под навесом и в аналогичных антуражах — в зависимости от погоды, а инженер здесь за своего, так что наших парней в компанию пустили запросто — тем более с двумя литрами, прозорливо припасенными инженером.

Юру, кстати, с утра изрядно штормило, был он хмур и отчасти нежно-зелен, ибо не шибко приспособлен к такому виду спорта, а инженер выглядел вполне прилично, для него это норма.

Однако не в этом суть дела: Юра, верный своим нерушимым принципам, в процессе общения с аборигенами откопал некую перспективную «тему», которую можно будет претворить уже сегодня, ближе к вечеру — если до того момента поступит вся недостающая информация по существу вопроса.

Мотивация для «темы» была вполне солидная: в ближайшее время нам может понадобиться дополнительная экипировка, и, поскольку мы на «нелегале», нам кровь из носу нужен «не паленый» транспорт, как минимум две единицы.

Думаю, что помимо вышесказанного, хорошим довеском в копилку мотивационных факторов явилось вчерашнее происшествие: при подъезде к ДОСам наша многострадальная «таблетка»[8] намертво заглохла и пришлось толкать ее ручонками без малого два километра. Если кто не пробовал развлекаться таким образом, скажу — занятие это трудоемкое и выматывающее и, что немаловажно, вызывающее как минимум неприязненное отношение к предмету толкания.

— Я взорву эту… (три раза «пик») колымагу!

Вот так это отношение вчера проявилось у Юры, причем неоднократно и при повторах со все большими витиеватостями в речевых оборотах, которые по причине этического характера я не счел нужным приводить дословно.

Итак, Юра сказал, что после обеда все окончательно прояснится, и при благоприятном стечении обстоятельств нам придется вечерком кое-куда прогуляться.

— Опять за противогазами полезем? — не без сарказма уточнил я.

— Да ну, какие противогазы, о чем ты? — Юра презрительно хмыкнул. — Тогда нам нужно было всего-то на «разок залезть в дренагу», а сейчас придется работать не пойми по каким задачам, да наверняка не по разу, так что мужайся, турист: работать будем по-взрослому.

Да уж, похоже, в нашей команде это становится доброй традицией: любой работе непременно предшествует поднятие какой-нибудь «темы» на грани бандитизма — и, разумеется, по Юриной инициативе.

После завтрака Спартак с Юрой предприняли попытку реанимировать нашу колымагу, Степа где-то нашел книжку «Похождения Рыжего Фрица» и отправился читать, а я, воспользовавшись моментом, пристал к доктору с актуальными для меня вопросами.

Больше всего меня волновал вопрос такого порядка: последнее время у меня жуткие проблемы со зрением. Проблемы такого характера: смотрю я на прекрасный лик своей любимой Родины и с ужасом вижу, что он (лик) зело объемен, бледно-пупырчат, дрябл и волосат…

И невольно у меня возникает страшное сомнение: Родина, слышишь… А это, случайно, не ж… ли, которой ты внезапно повернулась к своим преданным слугам?! Эй, ау! Сюда смотреть, вот оно я, копошусь у твоих ног, этакое еле заметное мелкое недоразумение, из неисчислимого сонма которых ты и состоишь. Что у тебя с личиком, Родина?

Вот такая проблема. Очень хотелось бы разобраться в существе вопроса и как-то подкорректировать зрение, чтобы глаза мои по-прежнему видели прекрасный лик любящей Родины-матери, а не то, что я описал выше.

Увы, увы — доктор у нас не окулист и даже не проктолог, так что я не стал задавать ему этот архиважный вопрос, а спросил о вещах более простых и приземленных. В частности, о моем внезапном буйстве и проблемах с беспрекословным подчинением.

Про буйство доктор объяснил популярно: это вполне ожидаемый эксцесс, вызванный явным несоответствием чаяний и реального результата, усугубленный рафинированным воспитанием особи, которая впервые испытывает такой глубокий внутриличностный конфликт, не имея при этом элементарного эмпирического запаса для его разрешения. Спокойно, сей момент переведу: я полагал, что попал в престиж-класс номенклатуры и являюсь как минимум народным героем, а в итоге меня заставили шарахаться по коллекторам и ковыряться в дерьме, чуть не убили в бункере, где была натуральная Сталинградская битва, и после всего этого объявили особо опасным преступником. Вот такое несоответствие. Горе мне, рафинированному: ждал конфетку и титул, а получил пинка под зад и ориентировку на милицейский стенд.

По порядку подчиненности проблема была такая: я в курсе, что надо выполнять команды мгновенно и беспрекословно, но… не выполняю. Точнее, выполняю, но не мгновенно: я их обдумываю, ибо в большинстве случаев они кажутся мне не вполне обоснованными (между нами, подчас они мне кажутся просто идиотскими) и соображаю, стоит делать то, что сказал командир, или нет.

Между тем в некоторых ситуациях, требующих мгновенных действий, это чревато тяжелыми последствиями, а порой и летально. Потому что если дана команда «падай», а ты стоишь по щиколотку в дерьме, сразу возникает вопрос: а не идиот ли командир?! А падать надо мгновенно, иначе убьют.

Или, допустим, последний случай: после десантирования из окна поступила команда «шагом», хотя даже по самым элементарным логическим раскладам нужно бежать во всю прыть — и приходится включать всю мощь своей воли, чтобы обуздать этот порыв и выполнять странную команду, которой, кстати, у меня до сих пор нет разумного объяснения. Зачем шагом, когда нужно бегом? Это что, какая-то идиотская бравада?!

Доктор объяснил, что это нормальная проблема любого новичка, именуемая в просторечии «горе от ума». Бывалые бойцы безропотно выполняют любую команду вовсе не потому, что они тупые солдафоны, а все мозги достались командиру. Просто люди привыкли работать вместе, притерлись друг к другу, понимают с полуслова, с одного жеста. Или, даже если кто-то пришел со стороны, но имеет аналогичный опыт работы в тех же условиях, по таким же задачам и схожему алгоритму — вопросов по подчинению, как правило, не возникает. Так что это всего лишь вопрос времени: я ко всему привыкну, наберусь опыта, пройду «притирку» в коллективе и перестану тратить драгоценное время на обдумывание команд, поскольку это в самом деле подчас чревато самыми печальными последствиями. Обдумать можно и позже, после операции, в спокойной обстановке, и если выяснится, что командир был в чем-то неправ, не грех обсудить с ним это с глазу на глаз: в «экшн-подразделениях» такой подход вполне приветствуется.

— Ну, не знаю… Хотелось бы обсудить, зачем сразу после десантирования — вот это идиотское «шагом!», когда надо «бегом!»? Но я как-то робею перед Степой, неловко подъезжать к нему с такими претензиями…

— Да, вот именно с такими претензиями — не стоит, — совершенно серьезно сказал доктор. — Ибо есть риск не просто подтвердить репутацию «чайника», а прослыть тугодумом, что для становления в команде не очень здорово…

Тут доктор на пальцах раскидал: сотрудники «наружки» — отнюдь не мастера по силовому захвату. Это не их профиль, для таких функций в Службе есть специально обученные «волкодавы», которые в нашем случае опоздали буквально на минуту.

А про нас известно, что мы особо опасные преступники, склонные к «силовым решениям». Так вот, если бы сотрудники «наружки» увидели, что на них во весь опор летят эти самые «особо опасные», они без раздумий начали бы по нам палить — даже не по инструкции, а просто руководствуясь инстинктом самосохранения. А поскольку мы двигались размеренным шагом, у них было время подумать, взвесить очень сложную для них ситуацию и даже попробовать вступить с нами в переговоры.

— Так что Степа все сделал правильно. А вы, поручик, поступили правильно, что обсудили это со мной, прежде чем предъявлять ему претензии. На будущее, по мере возможности, постарайтесь поступать так же…

— То есть что же это получается… Если бы я был один, или командовал парой таких оболтусов, как я… Мы бы все помчались сломя голосу, и эти «топтуны-слухачи» нас бы просто расстреляли?

— Ну, насчет «расстреляли» — это еще бабушка надвое сказала, — доктор усмехнулся. — Повторюсь, они не спецы — но ранения и даже потери вполне могли быть, это факт. Так что, как видите, умение в считанные мгновения правильно оценивать ситуацию может спасти от массы неприятностей. Но для этого нужен богатый эмпирический запас, базирующийся на лично пережитых аналогичных ситуациях…

В итоге я сделал вывод, что Степа был прав, рекомендуя не спешить с глупыми вопросами и прежде попробовать во всем разобраться самому. И очень хорошо, что у нас есть доктор, с которым можно обсудить все эти нюансы. Интересно только, откуда наш психиатр знает тонкости оперативной работы и может легко поставить себя на место, допустим, тех же хлопцев из «наружки» и популярно объяснить, как они будут себя вести в той или иной ситуации? Очень интересно…

Заумная беседа с доктором возымела неожиданный терапевтический эффект: в голове у меня прояснилось, и я вдруг вспомнил, где видел девушку, которая была на допросе у Никиты Сергеевича.

— Это сестра Вацетиса! — озарился я.

Доктор не понял этого возгласа, так что пришлось пояснить: мы в полку устраивали новогодний вечер силами местных солдат (читай — силами всего личного состава срочной службы, у нас неместных очень мало), их предки пекли торты, были разные девушки, и родственницы, и не очень, в том числе и сестра ныне покойного Вацетиса. Ну и, разумеется, было много фото, в том числе и коллективных, на которых нас многократно запечатлели разными группами а также всех вместе.

Помнится, в кабинете следователя девушка решительно не опознала меня — ни очно, ни по фото, которое ей дал Никита Сергеевич. Между тем у меня на флэшке целая «пачка» аналогичных фото. И если на том, что было у Никиты, девушки нет, не факт, что ее не будет на других картинках, которые хранятся у меня на флэшке. Я совершенно четко помню: девушка категорически заявила, что не видела никого с данного фото «живьем», что было очевидным враньем. А поскольку моя флэшка в лапах правосудия, это вранье может всплыть в любой момент.

— Получается, сдал я девчонку, — огорчился я. — Посмотрят мои картинки, и все вскроется. Надо бы найти ее и предупредить: если опять потащат к следователю и начнут «колоть» по моему опознанию, чтобы не настаивала на первичных показаниях — что не видела никого «живьем». Одно маленькое уточнение: не помню, и все тут, и это многое меняет, уже не так категорично.

Доктор был в курсе, кто такой Вацетис и по какому поводу его сестру приглашали к следователю — мое озарение неожиданно его заинтересовало.

— Ух ты, какой перспективный вариант! — я бы даже сказал, что он внезапно загорелся от искорки моего озарения, весь засветился и засиял — как будто клад нашел. — Придется немедля отрывать от дел нашего прокурора.

— Так уж и от дел? — усомнился я. — Воскресенье, рановато еще, вы хотели сказать — «разбудить»?

— Да ну, какой там разбудить! Он уже давно трудится как пчелка, добывает мне работу.

— В смысле? Вас уволили с работы?

— Хм… Меня нельзя уволить с моей работы, вдаваться не буду, просто примите как факт… Нет, я имел в виду, что Ольшанский старательно собирает информацию по противостоящему нам клану. Видите ли, поручик, нам нужно во чтобы то ни стало отыскать их «слабое звено», а пока у меня нет всей информации по персоналиям, я не могу приступить к работе.

— «Слабое звено» — это вроде меня? — тут я вспомнил, что по этому поводу говорил Ольшанский. — Неопасный, неизвестный, эмм… ненужный, что ли…

— Не совсем так. В данном случае речь идет не о тривиальном захвате и съеме информации, а о человеке, который в силу сложившихся обстоятельств попал в непростую ситуацию. Видите ли, поручик, у них там сейчас ротация, разброд и шатание. Ну и, как водится, сопутствующие этому процессу катаклизмы, которые затронут многих. Одним словом, если не вдаваться в дебри, нам сейчас обязательно нужно вычислить человека, который нам поможет — этакую «пятую колонну» внутри клана.

— А сами мы…

— Нет, сами мы единолично сделать ничего не сможем. Слишком неравны силы. Так что без такой помощи изнутри нам не обойтись. Момент, повторюсь, благоприятный, многие судьбы в клане пошатнулись, там сейчас мощное смещение пластов и приоритетов, так что надо вагонами выгружать информацию и работать, работать и работать…

Действительно, дебри. Я-то думал, доктор будет сугубо нашими внутренними психозами заниматься, а тут, оказывается, этакая махровая византийщина намечается, что даже и думать об этом не хочется — голову можно сломать.

Судя по одной стороне телефонного разговора, которую я мог слышать, Ольшанский был не в восторге от затеи доктора: сестра Вацетиса как некий стартовый элемент в возможной комбинации его не вдохновляла. Признаюсь, я разделял его точку зрения: предупредить девчонку надо, это не вопрос, но какую пользу она может нам принести — это было выше моего понимания. Отчаявшись склонить Ольшанского к сотрудничеству, доктор перешел к откровенному шантажу: он заявил, что договорился со знакомым судмедэкспертом насчет осмотреть тело скончавшегося в больнице врача: вчера такой возможности не было ввиду столпотворения и большой активности Службы, а поскольку транспорта у нас сейчас нет, это архиважное мероприятие находится под угрозой срыва.

— Да, Петрович, я тоже тебя люблю… И поторопись, а то можем не успеть…

Вот такая фраза венчала эту трудоемкую беседу. Очевидно, Ольшанский высказался в сугубо народном формате, что нередко случается, когда занятой человек вынужден бросить все срочные дела и принять условия хитрого шантажиста.

— И что мы хотим от этой девицы? — обеспокоился я. — Может, стоит обсудить стратегию беседы?

— Не вижу смысла, — небрежно отмахнулся доктор. — Я составлю вопросник, вы по дороге вызубрите его, так что никаких сложностей.

— Кстати, доктор, если не секрет… А как вы охарактеризуете Ольшанского с точки зрения прикладной психиатрии?

— Маньяк, — не задумываясь выдал доктор, и непонятно было, шутит или нет.

— Эээ… То есть…

— Маниакальное пристрастие к сыску, шпионажу и вообще к любой форме добычи информации, — пояснил доктор. — А также к разного рода заговорам и интригам. Поручик, чем вызван такой вопрос? Вы наблюдали какие-то девиации?

— Наблюдал, — признался я. — Он переоделся в бомжа, даже парик нацепил и в таком виде шлялся по окрестностям, в урны заглядывал, как будто бы бутылки собирает — в образ вошел… И, как мне кажется, испытывал от этого удовольствие. Честно говоря, не ожидал таких странных телодвижений от рафинированного «белого воротничка».

— Рафинированного «белого воротничка»?! — доктор прыснул. — Надо будет сказать ему об этом! Его это изрядно позабавит.

— Вы меня не так поняли! — всполошился я. — Совсем не обязательно об этом… Эмм… Понимаете, тут нет никакого уничижительного контекста, просто я имел в виду, что люди его профессии — это особая каста, которая привыкла к паркету и лимузинам…

— Успокойтесь, поручик, я не имею обыкновения разглашать суть приватных бесед, — доктор заговорщицки подмигнул мне. — А что касается Ольшанского — это совершенно особый человек в этой, как вы верно выразились, «особой касте»…

Тут доктор вкратце ознакомил меня с некоторыми деталями биографии нашего нестандартного прокурора. На старте Ольшанский три года был милицейским опером, быстро преуспел, в результате его за какие-то невнятные заслуги взяли в Службу, где он семь годков трудился в Следственном управлении, опять преуспел и вырос, подавал огромные надежды, но… в какой-то момент был уволен по результатам закрытого служебного расследования. После этого он четыре года трудился в Интерполе — увольнение из Службы на его репутацию никак не повлияло — и семь лет назад его переманили в Генпрокуратуру, где он тоже стремительно вырос и окреп до полковника юстиции и старшего следователя по особо важным делам. В данный момент холост, дважды разведен, обе семьи живут за рубежом, имеет пятерых детей от обоих браков и всех добросовестно содержит.

— На зарплату прокурора? — усомнился я. — Так он, получается, дикие взятки берет?

— Нет, у него несколько иной источник дохода… — доктор на секунду задумался, стоит ли посвящать меня в такие нюансы, или нет. — Понимаете, поручик… Эмм… Все мы, так или иначе, зарабатываем частной практикой… В определенных кругах Ольшанский имеет репутацию «последнего шанса» и специализируется на деликатных и запутанных делах, которые сильные мира сего ни за что бы не отдали в руки официальных следственных институтов. В плане конфиденциальности он надежен, как швейцарский банк, все это знают и очень ценят. Кроме того, он невероятно талантливый сыщик и настоящий фанат своего дела — я не шутил, когда назвал его маньяком. Проще говоря — это наш местный Шерлок Холмс, светило, и проч., проч. Один маленький характеризующий штришок: в нашем деле, если помните, САМ обратился за помощью именно к Ольшанскому, хотя к его услугам, как вы понимаете, лучшие специалисты всех служб страны.

— Если он такое светило — отчего же тогда до сих пор не занимает пост генерального прокурора или какую-либо равнозначную должность в верхнем эшелоне?

— Ну, для этого он слишком хаотичен, — доктор усмехнулся. — Любит женщин. Любит вино. Очень любит азартные игры. А порой любит все это сразу, и тогда он «ныряет» и на некоторое время выпадает из континуума. Согласитесь, для названных вами постов это не очень удобно. Но главное не в этом. Ольшанский не принадлежит ни к одному клану. Вот это — главное. По этой причине он никогда не займет ни одного поста в этом самом верхнем эшелоне…

Однако интересные люди мои коллеги! Как говорится, чем дальше в лес, тем круче волки, но плюшки больше и вкуснее.

«Все мы, так или иначе, зарабатываем частной практикой…»

Занятно. Как зарабатывает Ольшанский и Юра, я теперь знаю. Инженер — камрад рукастый, так что тут и голову ломать не нужно. Про докторскую практику могу только догадываться — возможно, среди элиты немало психов, мнимых и реальных, и он за деньги вправляет мозги всем желающим.

А вот про частную практику Степы (если у него есть такая практика) я даже и думать не хочу. Знаете, очень хочется верить в доброе и позитивное, особенно, если это касается твоих товарищей по оружию…

Общаться с сестрой Вацетиса поехали вчетвером: Ольшанский, Степа, Юра и ваш покорный слуга. Инженера оставили возиться с машиной — он заявил, что старушку рано списывать в утиль и тенденция к реанимации присутствует, а доктора высадили неподалеку от больницы.

В дороге Ольшанский постоянно курил трубку, и в салоне было некомфортно, невзирая на открытые окна. Коллеги, однако, на это никак не реагировали, так что в единоличном порядке я просить об одолжении не посмел. Ладно уж, потерплю как-нибудь, не маленький.

Мимоходом всплыла одна занимательная деталь.

— А что, у доктора нет своей машины? — спросил я.

— Да, сейчас он без колес, — ответил Ольшанский.

— А что случилось?

— Ничего особенного, все как обычно. Старую разбил в хлам, новую еще купить не успел, все как-то недосуг.

— «Разбил в хлам» — это «как обычно»?! В смысле, он попал в аварию?

— Ну, можно и так сказать, — Ольшанский хмыкнул. — Попал… Он гонщик, так что да, как обычно.

— Гонщик, в смысле — быстро ездит?

— Гонщик, в смысле — гонщик…

Далее Ольшанский объяснять не счел нужным, коллеги интереса к теме не проявили, а я настаивать не стал: чувствовал по настроению Ольшанского, что запросто могу быть послан в разные интересные места. Ну да ничего, со временем все станет ясно.

Информация, которую Ольшанскому удалось добыть по сестре Вацетиса на момент встречи с нами, была мизерной — имя и адрес. Однако это его особо не волновало: он сказал, что пока мы доберемся до места и проведем рекогносцировку, его помощники «пробьют» девушку по всем параметрам, и у нас будут все необходимые данные для начала работы.

— Рекогносцировку? Вы полагаете, что там может быть «наружка»?

— Да, полагаю, — кивнул Ольшанский. — Этот ваш Вацетис — интересный тип. Так что, это вовсе не обязательно, но вполне может быть и так, что в их дворе сейчас сидит парочка обалдуев, пьет дрянной кофе из термоса и решает кроссворды.

— Ага… То есть мы будем, как вчера: парик — плащ — клюка?

— Нет, мы будем, как сейчас: глаза — машина — колеса, — совершенно серьезно ответил Ольшанский. — Пока нет исчерпывающих данных, нет смысла что-либо предпринимать. Так что прокатимся по округе, осмотримся, нет ли каких заведений, перспективных в плане встречи в людном месте. Когда будет информация, попробуем выманить девушку из дому, потому что ломиться туда не стоит: при наличии «наружки» можно запросто засветиться, а нам это сейчас совсем не надо.

Добравшись до дома моего павшего сослуживца, мы объехали район и отметили несколько таких перспективных местечек: рынок, гипермаркет и кинотеатр. Более всего Ольшанскому приглянулся рынок — от дома Вацетисов к нему вела хорошо просматриваемая дорога, а на подступах было немало машин, что в значительной степени облегчало маскировку.

Не успели мы завершить круиз, помощники Ольшанского прислали ему на коммуникатор первичный массив данных по Инге Вацетис: аккаунты в сетях «Сокамерники», «В традиционной позе» и целом ряде тематических форумов, адреса электронной почты, «аську», а также круг общения. Инга вела активный сетевой образ жизни и даже с лучшей подружкой общалась преимущественно в соцсети, хотя та проживала в том же дворе и для личной встречи достаточно было преодолеть не более сотни метров.

— Ну что ж, начнем помаленьку, — Ольшанский протянул мне коммуникатор. — У тебя есть аккаунт в «Сокамерниках»?

— Обычно я в такие отстойные места не «хожу».

— Ну так самое время сходить. Регистрируйся и поболтай со своей подружкой…

Зарегившись под ником «Хорхе Гонсалес», я зашел в сеть «Сокамерников» и осмотрелся. Инга отсутствовала, но ее подружка вовсю трещала в чате сразу с десятком сетевых существ. Я отозвал ее в «приват» и далее действовал по указанию Ольшанского: сообщил, что Инге грозит опасность, за ней следят, звонить ей нельзя, поэтому нужно вытащить ее под благовидным предлогом из дому и прогуляться на рынок. Там к ней подойду я, импозантный, авантажный и весь из себя загадочный, короче, человек, которого она видела на допросе у следователя, и все расскажу.

— В овощном павильоне, возле испанских огурцов, — уточнил Ольшанский.

Я так и передал. Подружка проявила дикую отзывчивость и обещала немедля все устроить.

— Ну вот и замечательно, — обрадовался Ольшанский. — Поехали, выберем НП. Посмотрим, не увяжется ли кто за нашими девицами. Если не увяжется — пообщаемся, узнаем то, что доктор прописал.

— А если в том павильоне нет испанских огурцов?

— Да и черт с ними, — отмахнулся Ольшанский. — Главное, чтобы она зашла на рынок, а там разберемся…

Прокатившись вокруг рынка, мы наметили несколько удобных НП, встали в одном из них и принялись наблюдать за дорогой, по которой должны были подойти наши дамы. Пока суть да дело, Юра сбегал в книжный отдел и прикупил большой региональный атлас Московской области: если сегодня вечерком поедем на «прогулку», он нам пригодится.

Вскоре на обочине дороги возникли две фигуры. Ольшанский достал из бардачка бинокль — чуть больше театрального, но массивный и очень на вид симпатичный — и передал его мне.

Я посмотрел в бинокль и подтвердил: да, одна из девушек — Инга Вацетис.

— Которая? — уточнил Ольшанский, забирая у меня бинокль.

— Та, что слева.

Ольшанский посмотрел, передал бинокль коллегам сзади и сказал, чтобы на всякий случай запомнили — вдруг пригодится, а сам извлек из сумки фотоаппарат и сделал несколько снимков прямо через стекло.

Вскоре девчата проследовали мимо нас и вошли на рынок через центральный вход. И тут же выяснилось, что за ними таки увязались — но отнюдь не «наружка», а парочка юных оболтусов.

— О це шо за чайники? — удивился Юра.

Определение было вполне объективным. Я и сам не спец, но даже на мой взгляд юноши вели себя идиотски: постоянно озирались, останавливались, вытягивая шеи и всматриваясь вдаль, а также выписывали некие хитрые петли и из-за этого двигались рывками вместо того, чтобы спокойно идти на удалении в одном темпе. А вид у парней был такой, словно их только что кто-то шарахнул из-за угла мешком. Иными словами, даже на мой непросвещенный взгляд, они были напуганы и несколько неадекватны.

— Да, занимательное явление, — Ольшанский на всякий случай сфотографировал и оболтусов. — Алекс, ты их знаешь?

— Впервые вижу.

Немного выждав, оболтусы также зашли на рынок через центральный вход. И тотчас же на дороге, с той стороны, откуда пришли девушки, возникли два внедорожника. Подъехав ко входу, внедорожники выпустили троих крепких парней и неспешно поехали вокруг рынка.

— Клоунада! — фыркнул Ольшанский, фотографируя и эту партию.

— Наружка? — уточнил я.

— Нет, это опера, — уверенно заключил Ольшанский. — «Топчут» за пацанами, вполне возможно, будут брать. Давайте так: мы с Юрой пойдем прогуляемся, а вы оставайтесь здесь, следите за обстановкой. Если будут прибывать очередные партии «эскорта» — хе-хе, предупредите.

Ольшанский переслал фото оболтусов своим помощникам и сказал, чтобы те «пробили» — не засветились ли хлопчики в каких-нибудь занимательных «проектах». После этого они с Юрой убыли вслед за «эскортом», а мы со Степой приступили к праздному созерцанию окрестностей.

Вскоре мимо нас опять прокатился один из давешних внедорожников. Двигался он неспешно, словно на патрулировании.

Через некоторое время позвонил Ольшанский и сказал, чтобы мы подъехали к северному входу. Мы подъехали и приняли на борт Юру с Ольшанским, который не стал изгонять Степу с поста рулевого, а торопливо скомандовал:

— Степа, давай к южному входу.

Пока ехали к указанному входу, Ольшанский посвятил нас в суть развития процесса: оболтусы переболтали с дамами, теперь ходят по рынку и, судя по ряду признаков, ищут удобное местечко, чтобы перекусить. Дамы никому не интересны, эскорт в полном составе следует за оболтусами. Очень скоро оболтусы выйдут через южный вход, так что нам нужно побыстрее занять местечко где-то в первых рядах, дабы не пропустить начало спектакля. Мотивация для покупки билетов: если оболтусы так интересны Службе, для нас будет не лишним узнать, почему они ей так интересны.

— Насчет южного входа… Это интуиция? — осторожно уточнил я.

— Это прогноз, — поправил Ольшанский. — Когда объезжали, я заметил: там рядом уличная кафешка, удобное местечко, тихое, безлюдное, а кормят тем же, что и внутри. У парней на физиономиях написано, что они ищут укромный уголок, им явно не по душе большие пространства и многолюдство…

Близко к кафе подъехать не удалось — по обеим сторонам от входа, на некотором удалении, стояли уже ставшие для нас привычными внедорожники: очевидно, старший оперов выдал тот же прогноз, что и Ольшанский.

Мы встали на почтительном удалении и принялись ждать развития событий. Вскоре вышли наши оболтусы, сделали заказ и устроились за одним из столиков.

Через короткий промежуток времени к ним присоединился некий человек, появившийся из дверей рынка, и они принялись общаться. С нашего места стояния невооруженным глазом черты лица рассмотреть было проблематично, но человек показался мне знакомым.

— Ага! — воскликнул Ольшанский, рассматривая беседующих в бинокль. — Знакомые все лица!

— Разрешите взглянуть?

Ольшанский протянул мне бинокль, я посмотрел и опознал человека:

— Это мой следователь, Никита Сергеевич.

— Вот даже как… — глубокомысленно заметил Ольшанский, забирая у меня бинокль. — Интересная картинка вырисовывается…

— Какая картинка?

— Никита — доверенное лицо генерала Коврова. На кого попало он науськивать его не будет, для разного рода оболтусов есть масса рядовых исполнителей… Мм-да, очень интересная картинка…

— То есть это именно те, кого все это время ищет клан? — встрепенулся я.

— Ну, не знаю… — Ольшанский опять принялся рассматривать беседующих. — На мой взгляд, для такой роли хлопцы слишком уж мелковаты… Может, что-то знают, что-то видели, владеют какой-то информацией…

— А нам эта информация не приго…

— Тихо… — оборвал меня Ольшанский, весь подбираясь, как лев перед прыжком, и продолжая при этом сосредоточенно смотреть в бинокль — словно бы по мимике беседующих хотел уловить суть разговора. — Так… Похоже, чем-то они Никиту зацепили.

— Чем?

— Да бог его знает! Я по губам читать не умею, но зацепили крепко, он буквально в ahue! Думаю, сейчас их будут брать…

Отложив бинокль, Ольшанский простецки, словно бы предлагал сходить за хлебом, обратился к Степе:

— Ну что, изымем хлопчиков?

— Ну… давайте изымем, не вопрос, — с пионерской готовностью откликнулся Степа.

Степа с Ольшанским быстро обсудили ситуацию: по их разговору я понял, что техника исполнения такого трюка довольно проста, но для этого обязательно нужна вторая машина.

— Есть вторая машина, — Юра кивнул на припарковавшийся неподалеку уазик, из которого несколько минут назад вышли то ли какие-то бородатые крестьяне, то ли моджахеды, я особо не разобрал. — Крепкая, тяжелая, как раз что надо.

— Это не наша машина, — заметил я.

— А мы ее и не забираем, — фыркнул Юра. — Только прокатимся, да бросим.

— Хорошо, давайте попробуем, — подытожил Ольшанский. — Мы с Алексом дадим круг и встанем в первом попавшемся проходном дворе с той стороны. Как заедем, я вас сориентирую. А вы попробуйте прокатиться с ветерком. Только давайте без надрыва: не получится, бог с ними, обойдемся.

— Никакого надрыва, — заверил Степа, совместно с Юрой покидая салон. — Сделаем все мягко и по-доброму…

Мы с Ольшанским выехали с рынка, выбрали удобный двор со стороны противоположного выезда, встали и по телефону сориентировали коллег на предмет своего местонахождения.

Далее все получилось быстро и, на мой взгляд, несколько бестолково, хотя в принципе по-другому там быть и не могло.

Нашим силовикам удалось-таки выхватить оболтусов из цепких лап Службы, но в самый последний момент они (оболтусы) почему-то передумали ехать с нами и тривиально дали деру. Заниматься организацией преследования времени не было: мы сами в любой момент могли стать дичью, так что пришлось по-быстрому убираться оттуда.

Отъехав подальше, мы дали круг и осторожно прокатились по проспекту, в надежде обнаружить оболтусов в толпе, но они, по-видимому, были опытными убегантами, так что пришлось нам убыть несолоно хлебавши.

Переживать по этому поводу мы не стали.

— Да и черт с ними, — подытожил Ольшанский. — Никите они тоже не достались, так что счет поровну. Мы их видели, срисовали, будет возможность — поищем, не будет — обойдемся. Не думаю, что это какие-то суперинформеры, из-за которых стоит убиваться, так что…

Тут ему позвонил кто-то из помощников и что-то сообщил. От полученной информации лицо Ольшанского вытянулось, а волосики вокруг плеши встали дыбом.

— Понял, спасибо… — тихо поблагодарил он и, тронув машину с места, поставил задачу: — Смотрите по сторонам. Ищем первый попавшийся милицейский стенд.

Вскоре такой стенд был обнаружен, но не в гордом одиночестве, а в компании двух девиц в милицейской форме и с курсантскими погончиками. Девицы клеили на стенд листочки с картинками.

Ольшанского это нимало не смутило, и он отправил нас с Юрой полюбоваться инсталляцией.

— А кого смотреть? — деловито уточнил Юра.

— Оболтусов, которых мы упустили, — упавшим голосом пояснил Ольшанский.

— Оп-па! — удивился Юра. — Они в розыске?

— Говорят, что да. И не просто в розыске. Гхм… В общем, посмотрите…

Девицы были вполне симпатичные, но разнохарактерные: одна хозяйственная, а другая легкомысленная. Хозяйственная на наше приближение никак не отреагировала и продолжала усердно орудовать валиком, а легкомысленная все бросила и с ходу принялась строить нам глазки.

По приближении к стенду на меня напал столбняк: я увидел нашу ориентировку.

О боже…

Нет, я в курсе, что нас объявили… что мы «особо опасные»… Но я, глубоко законопослушный, воспитанный мальчик, впервые в жизни увидел свое мрачное фото под словами «Особо опасный преступник» и от этого чуть было не упал в обморок!

— Привет, девчата! — Юре, как обычно, все было сугубо монохромно. — Вот эту оторвем, не возражаете?

И тотчас же принялся отдирать со стенда какую-то бумажонку.

— Замучаетесь отрывать, — хмыкнула легкомысленная. — Надька клеила, это намертво. Что, хотим три лимона заработать?

— Да, есть такое желание, — признался Юра и кивнул на объемную сумку под стендом. — А у вас не осталось неклееных таких?

— Полно, — хозяйственная склонилась над сумкой. — Сколько вам?

— Две-три штучки, если не жалко.

Тут мой смятенный взор вновь обрел способность к фокусировке, и я, поняв, что нас сей момент никто даже и не собирается идентифицировать с нашей страшненькой ориентировкой, наконец-то сосредоточился на листке, который пытался оторвать Юра.

Это была ориентировка на оболтусов, которых мы только что так легкомысленно упустили. Но, в отличие от нашей, на этой ориентировке, над «особо опасен» жирным шрифтом было указано, что за любые данные об этих людях дают три миллиона рублей.

Неслабо, да? Вот такие, оказывается, ценные оболтусы.

— Вот так у нас всегда и получается, — укоризненно заметила хозяйственная, выдавая Юре три ориентировки. — Все хотят денег, а бесплатных преступников никто не ловит.

Тут она сердито ткнула пальчиком в нашу ориентировку, висящую на стенде, и вновь взялась за валик.

Вот это замечание показалось мне весьма оптимистичным и жизнеутверждающим.

Так это же прекрасно, голубушка! Как говорится, все познается в сравнении. Вы даже не представляете, как это приятно: быть «бесплатным» преступником и знать, что за твою голову не дают ни копейки…

— Напомни мне, дружок, какая у вас была задача?

— Проверка общежития.

— А по пунктам?

— Ну… — Палыч замялся. — Эмм… Проверить… Выявить… Если подпадают — изъять и доставить. Да, вот так.

— Больше никаких задач не было?

— Не было.

— Угу… А если не было, с какого перепугу вы ввязались в драку? Там что, кроме вас некому было успокоить этих джигитов?

— Зато всех раком поставили, — пробурчал Шота, с глубинным моральным удовлетворением рассматривая свои покрытые свежими ссадинами кулаки. — Теперь будут знать, кто тут главный и как надо себя в гостях вести!

Генерал едва удержался, чтобы не застонать от отчаяния.

Господи, за что?! За какие особо опасные грехи ты пометил один из могущественнейших кланов страны печатью вырождения? Ведь это же конец, стагнация, тупик эволюции сообщества, успешно развивавшегося много десятилетий…

На «пятиминутке» присутствовали только свои: Валентин, Палыч, Шота и Володя Липецкий. Глядя на «сынков», генерал вдруг почувствовал острый приступ ненависти, который не миновал даже родного племянника — Палыча. После идиотского высказывания Шоты непроизвольно нахлынуло: возникло непреодолимое желание взять у Валентина пистолет и расстрелять ублюдков. Всех, кроме Валентина — это единственный толковый представитель «последнего поколения» клана, которое имеет перспективы стать реально последним, без кавычек. Причем, как ни прискорбно это признавать, в самом скором времени непременно встанет вопрос о благонадежности этого единственного.

— Диалектический конфликт, — ни к кому конкретно не обращаясь, пробурчал генерал. — Вечное несоответствие спроса и предложения, выражается в стабильной формуле: «когда стране нужны герои, п…а рожает дураков».

Все присутствующие скромно промолчали, и толковый Валентин в том числе: ему было неловко за соратников.

«Я его приподниму, — неожиданно определился генерал, рассеянно глядя на Валентина. — И черт с ним, что не родня и уже ничей не родственник вообще. В нем есть потенциал, которого нет ни в одном из сынков. Сынки — тупик клана. Как только наше поколение одряхлеет и потеряет хватку, клану конец. А от этого будет толк, главное, правильно его приблизить и воспитать. История знает немало примеров, когда приемыши служили хозяину лучше любых сыновей, верой и правдой, и потом возглавляли сообщества, страны, империи… Кто ж виноват, что от родных дебилов мы не видим ничего, кроме неприятностей? Все лавинообразно нахлынувшие проблемы, которые сейчас в экстренном порядке решает клан, начались с того, что сынки решили поиграть в самодеятельность… Желябов, сука, каким местом, вообще, там груши околачивал?! Недосмотрел, старый педераст… А еще у Валентина есть хватка. Одной толковости мало, без хватки в нашем деле — никак. Вон, Никита — воспитанник мой, мать его ети… Вроде умный и тоже толковый, а тюфяк-тюфяком, подряд две такие плюхи пропустил, что хоть стой, хоть падай… Отчасти, конечно, я сам виноват: не спросил за плановый «побег» «отработанного» Дорохова… А Никита, то ли во вкус вошел, то ли безнаказанность с ним сыграла злую шутку. Ну и упустил, сволочь, «крыс» — самых важных объектов текущего момента… Теперь, ко всему прочему, надо думать, как поступить с Никитой — еще одна проблема, а их и так сейчас столько, что впору стреляться… У Валентина, слава богу, хватка есть, не раз имел возможность в этом убедиться… В общем, как только разгребемся со всем «добром», начну помаленьку подтягивать Валентина по всем вопросам, которыми занимаюсь сам, и буду постепенно приближать, шаг за шагом, по мере заслуг, а они непременно будут, есть потенциал, есть… Человек он благодарный, тем более теперь я буду единственной его опорой и поддержкой в клане…»

Определившись таким образом, генерал раздал задачи:

— Володя, продолжаешь работать с аналитической группой. Если хоть одно обращение упустите, спрошу лично с тебя. Все, свободен.

Липецкий-младший облегченно вздохнул и торопливо удалился.

— Валентин, я занят, ты берешь мою работу. Займешься информерами, которых отфильтровали психологи.

— Есть.

— Обязательно проверь список отбраковки. Психологи хорошие, но они люди, так что за ними тоже нужен контроль.

— Понял.

— А вы, дети полной луны, прямо сейчас поехали по вокзалам и аэропортам.

— Так там везде менты и наши работают, — осторожно напомнил Палыч.

— Они там не работают, а номер отбывают, — поправил генерал. — Если «крысы» уйдут, никому из них хуже не будет. А вам будет. Причем настолько хуже, что хуже некуда. Так что — вперед, ваша задача сделать так, чтобы служба повсеместно была организована на высшем уровне. Да, напоминаю: морды бить никому не надо. Если где-то надо будет построить нерадивых, у вас есть связь с их начальством, с Валентином и со мной. Вопросы?

— Никак нет.

— Ну все, по коням…

Работа с информерами была организована в головном офисе издательского дома «Каземат», принадлежавшего клану. С момента объявления об открытии сезона охоты на «крыс» прошло менее суток, но за это время желающих поправить свое финансовое положение набралось более полутора сотен. В конференц-зале проходил «кастинг»: там трудились несколько групп психологов, фильтровавших параноиков и бездарных мошенников, слабо владеющих навыками своего ремесла. Таким образом, до финальной инстанции доходили талантливые жулики, с которыми порой даже полезно пообщаться, на предмет общего развития. Полагая, что это важный участок работы, генерал взял его на себя и в течение вчерашнего вечера с блеском разоблачил и выгнал прочь восемнадцать человек, утверждавших, что они располагают совершенно достоверными данными о местонахождении искомых объектов. Увы, никто из них даже приблизительно не владел нужной информацией, что было вполне закономерно: Москва всегда славилась обилием ловких проходимцев, паразитировавших на розыске пропавших родных и близких, равно как и оброненных с набережной антикварных брегетов, удравших из будуара особо ценных котов, комнатных собак и, конечно же, беглых государственных преступников.

Валентин проверил список тех, кого успели отсеять сегодня с утра (на каждого составлялось экспресс-досье с приложением видеозаписи беседы), счел, что психологи работают добросовестно, и фундаментально обосновался с кофеваркой «эспрессо» в кабинете главреда. Главреду еще вчера пришлось перекочевать к заместителю, но он не роптал: такого рода мероприятия здесь проводились не впервые, так что ни для кого это не было шоком.

На одиннадцать утра уже набралось двенадцать человек: судя по темпам, работа предстояла кропотливая и долгая, и не факт, что результативная. По личному опыту Валентин знал: вероятность того, что иногородних «крыс» отловят на вокзале, каком-нибудь крупном транспортном узле или вообще уже дома, на ПМЖ, была значительно выше, чем шанс получить информацию за деньги. Вот если бы эти «крысы» были коренным москвичами — тогда можно было бы надеяться на обратный результат. Однако задача поставлена, так что надо работать.

— Запускайте по списку, — скомандовал Валентин чопорной секретарше, вместе с кабинетом временно поступившей в его подчинение. — И проследите, чтобы в приемной не было столпотворения: один у меня, второй ожидает, остальные — в зале…

Первые трое были жуликами, четвертая — вполне симпатичной плутовкой, работавшей под экстрасенса. Валентин приятно с нею побеседовал и даже угостил кофе, прежде чем прогнать. Пятый назвался агентом ФСБ, предъявил очень натуральное удостоверение и хорошо поставленным баритоном признался, что, собственно, искомые товарищи уже в багажнике его машины, но он хочет половину денег вперед, причем немедленно.

— Так мы коллеги! — обрадовался Валентин, разрезая «корочки» огромными конторскими ножницами и проверяя на свет. — Подделка, как и ожидалось. Извольте получить дивиденды, коллега…

Тут же «коллега» был сдан с рук на руки «группе поддержки», которая вынесла его на пинках и заставила сожрать удостоверение. Валентин не был злыднем, но ему не нравилось, когда разные проходимцы «красились» под Службу — в стране огромное количество солидных учреждений и организаций, так что нечего трогать святое.

Шестой для мошенника был слишком юн и нервозен, а когда он представился, Валентин подумал, что психологи схалтурили и проморгали девиацию:

— Рэд Шухарт. Под таким позывным меня знают в Московском сообществе.

— Очень приятно, — кивнул Валентин, вынимая телефон. — А я Стервятник Барбридж.[9] Под таким позывным меня знают в отделе, который курирует ваше канализационное сообщество. И мы туда прямо сейчас позвоним и уточним, что это за самонадеянное чудовище обозвалось таким звучным именем.

Надо заметить, что Валентин отнюдь не брал парня «на понт»: Служба действительно местами пыталась контролировать сообщества сталкеров, диггеров и прочих приключенцев, не так, правда, плотно и усердно, как в былые времена, в бытность прежней Системы, но при желании информацию по такому культовому имени добыть было несложно.

— Да ладно, не надо звонить, — тотчас же поправился самозванец. — Григорий Барабанов. Вот паспорт.

— Ну, так-то лучше, — пробурчал Валентин, рассматривая паспорт. — Рассказывай, Григорий, что ты там придумал в надежде срубить три лимонных деревяшки.

— Ничего не придумал! — истово воскликнул Григорий. — Все как есть — чистая правда…

Выслушав сбивчивый стук Барабанова, Валентин в эйфорию впадать не стал. История, конечно, получалась весьма занятная, но… она больше походила на эпизод из шпионского боевика, нежели на реальную ситуацию.

— И где это место?

— Утром деньги, вечером — место, — обозначил условие Барабанов и поспешно застраховался: — Пытать меня нельзя: как минимум десять камрадов знают, куда я пошел, если не выйду вовремя — подымут шум на всю Европу.

— Да-да, конечно… — Валентин был уверен, что это блеф — Барабанов наверняка вообще никого не посвятил в свою затею, но сейчас важнее всего было установить истину, а с деталями можно разобраться позже. — Ну и как мы проверим, что это не байка, живо слепленная на коленке по теме объявления? Ты же не думаешь, что я просто так поверю тебе на слово?

— А вы их живьем видели? — озабоченно уточнил Барабанов.

— Их — это кого? Десятерых камрадов, что знают, куда ты пошел?

— Да нет, я Я-Я имел в виду.

— Я-Я-Я? Ты здоров ли, друг мой?

— Их зовут Я-Я, — терпеливо пояснил Барабанов. — Яков и Ян. В смысле, у нас их вообще никак не зовут, а это в Политехе, меня с ними кореш познакомил…

— Ближе к теме, — поторопил Валентин.

— У меня есть запись, — Барабанов выложил на стол мобильный телефон и недорогой цифровой диктофон. — Тут картинка и звук, а тут только звук, но четкий. Если вы их видели живьем — то сразу узнаете. Короче, смотрите сами…

Судя по всему, во время записи телефон располагался в нагрудном кармане — на рубашке Барабанова была видна свежепрокрученная дырка, которую трезвый человек при нормальном освещении заприметил бы сразу. Диктофон, дублировавший запись, куплен был, очевидно, специально ради такого случая — малоопытный шпион Барабанов выставил высокий уровень и помимо голосов были также зафиксированы все фоновые шумы.

Но это все мелочи, которые терялись перед лицом факта: на записи действительно были искомые «крысы», и характер беседы однозначно свидетельствовал о том, что Барабанов не врет.

Это была редкая удача. На такой результат Валентин даже не рассчитывал: впору было пуститься в пляс и от радости задушить счастливого вестника Барабанова в объятиях.

Впрочем, задушить — это обязательно, но несколько позже, а сейчас следовало уточнить последнюю и крайне важную деталь.

— Итак: место.

— Итак: деньги, — совсем обнаглев, в тон спопугайничал Барабанов.

— Вот деньги, — Валентин вынул из барсетки толстый пресс, но не отдал Барабанову, а положил перед собой, на краешек стола.

— Ага… Вижу… — Барабанов, судорожно сглотнув, кивнул на свой телефон, который все еще лежал перед Валентином, рядом с деньгами. — А вот место.

— Не понял?

— Через двадцать минут я им позвоню. Цифр в мобиле нет, они у меня в голове. Пока буду болтать с ними, можете засечь их координаты.

— Разумно, — похвалил Валентин. — Но зачем через двадцать? Звони прямо сейчас.

— Не получится сейчас. Они в коммуникациях сидят, а через двадцать минут должны выйти наверх и ждать моего звонка.

— Разумно, — повторил Валентин. — Хорошо, раз так: подождем. Если желаешь, развлечем друг друга. Ты мне расскажешь диггерские байки, а я угощу тебя кофе.

— Мы… должны выйти на улицу, — Барабанов опять нервно сглотнул и покосился на дверь. — Только вдвоем — вы и я, без ваших помощников. Тут рядом сквер есть, сядем на лавке, подождем. Потом… Гхм… Ну, когда время подойдет, вы мне дадите деньги, я отойду на несколько шагов и позвоню. Вы здоровый, если что — сграбастаете меня, потому я хочу отойти немного… Так пойдет?

— А если ты дашь деру с деньгами?

— Вы же паспорт видели, если что — потом достанете… Правильно?

— Правильно. Более того, сразу предупреждаю: если это какая-то уловка и ты нас водишь за нос — тебе конец. Нет, тюрьма тебе не грозит — это не про тебя. Ты просто умрешь, причем не сразу, а после пыток, и процесс этот будет долгим и мучительным.

— Я не собираюсь вас обманывать, — Барабанов заметно побледнел. — Я просто хочу подстраховаться, чтоб вы не кинули меня на деньги. Это ведь нормально, правильно?

— Правильно. Паспорт, диктофон и мобильный оставляю. Паспорт получишь после звонка, остальное — не взыщи, надо приобщить к делу. Звонить будешь вот с этого аппарата, — Валентин протянул Барабанову резервный телефон с включенным пеленгом.

— Классный аппарат…

— Это подарок. За активную гражданскую позицию.

— Ух ты… Спасибо!

— На здоровье. Так, сейчас сделаем контроль…

Валентин позвонил с телефона Барабанова в службу перехвата и строго-настрого предупредил: все бросить, повиснуть на этом номере и во что бы то ни стало зафиксировать абонента, которому будут звонить через двадцать минут.

— Ну все, пошли в сквер…

Приятного общения в сквере не получилось. Барабанов нервничал, в связи с чем забыл все байки. Валентин тоже не горел желанием общаться: какой смысл разговаривать с покойником? Жить этому человеку осталось несколько часов.

Наконец, пришло оговоренное время, Барабанов получил деньги и телефон, отошел на десять шагов и позвонил.

Разговор длился немногим более минуты: Барабанов отчитался о первых результатах работы по подготовке к «эмиграции» и спросил, как там дела в «надежном месте».

Служба перехвата благополучно зафиксировала местоположение абонента, которому звонил Барабанов, о чем было немедленно доложено Валентину.

— Еще вопрос, — Валентин жестом остановил собравшегося было удалиться Барабанова. — Да не волнуйся, преследовать не буду — просто уточнить надо.

— Что уточнить? — Барабанов с опаской озирался, пребывая в готовности в любой момент пуститься наутек.

— Назови место.

— А вы что, не определили?

— Это необходимое уточнение.

— «Заброшенка» у Кобылкина Оврага.

— Верно. А конкретнее?

— Где конкретно — не скажу. Я их туда привел, сказал — выбирайте, где сныкаться. А выбрать там есть из чего. Вы там были?

— Нет.

— Ну вот, увидите — там большой массив, так что придется поискать. Да и потом — они ребята опытные, полазили немало в коммуникациях, так что на месте сидеть не будут, оборудуют несколько нычек.

— Ясно. И последнее… Ты знаешь, что с тобой будет, если в вашем сообществе узнают, что ты за деньги слил своих камрадов?

— Не понял… Вы что, собираетесь…

— Нет, это не в наших интересах. Так что с нашей стороны молчание гарантировано на тысячу процентов.

— А, понял! Это намек, да? Ну, насчет меня можете не волноваться. Я еще не совсем с дуба рухнул, чтобы кому-то трепаться о ТАКИХ делах.

— Ну вот и замечательно. Все, более не смею задерживать, — Валентин бросил паспорт на асфальт, развернулся и, не оглядываясь, пошел к офису издательства.

Вопреки ожиданиям, инженеру таки удалось реанимировать нашу колымагу, но теперь мы были должны местным механикам два литра: они отпустили недостающие детали в кредит за кубатуру, поскольку другой формы расчета не признавали (напомню, инженер тут за своего, брать с него деньги — неприлично, а отдавать «за так», сами понимаете — расточительство).

Случилось это знаменательное событие в пятом часу вечера, а еще через полчасика Юра окончательно все «пробил по теме», так что поводов отказываться от мероприятия у нас не осталось: времени полно, заняться все равно пока что нечем, а снаряжение и транспорт могут понадобиться в любой момент. Мы экипировались в соответствии с задачами, сели в «таблетку» и отправились надело. Доктора сегодня с нами не было, он остался в городе решать какие-то вопросы по происшествию в больнице.

По дороге Юра посвятил нас в суть мероприятия.

Мы едем в хозяйство лево-кадрированной части аэродромного обслуживания, что располагается в трех десятках километров от ДОСов. У них там сейчас есть два совсем левых «хаммера». Мы их заберем и отгоним на базу Ганса — вот, собственно, и вся операция.

— Как видите, все просто, — резюмировал Юра.

Действительно, звучит все вроде бы просто, но… некоторые моменты не совсем понятны. Что такое кадрированная часть, я в курсе: есть штат и пять процентов личного состава, держат для развертывания на случай военного времени. А что значит лево-кадрированная часть? Откуда в войсках «хаммеры»?! И даже если они там действительно есть, кто нам даст вот так запросто забрать их?

По лево-кадрированной части меня просветил инженер. Если не вдаваться в глубины, то это не часть, а натуральный мираж — по всем документам и инстанциям проходит, а в реальности ее нет. То есть числится она как часть постоянной готовности, и какие-то ловкачи на весь личный состав получают деньги и немаленькое обеспечение по всем статьям: амуниция, техника, продовольствие и прочее и даже умудряются «посылать» этот личный состав в разные замысловатые места, где идет год за три. И там тоже получают — в три раза больше, разумеется. Понятно, что без отлаженной вертикали такая лево-кадрированная часть существовать не может, это вскроется при первой же проверке, так что позволить себе этакий приятный довесок на карманные расходы могут только очень «подвязанные» люди из мощного клана.

Юра подтвердил: да, все примерно так и есть, но в нашем случае, помимо всего прочего, об эту лево-кадрированную часть «трут» разнообразные хитрые схемы, получая на баланс технику и прочие радости жизни и потом ловко списывая все это или переводя куда-то по инстанциям. В результате одной из таких «схем» на складе этой части оказались два «хаммера», которые после праздников уедут в охотничьи угодья какого-то генеральского клуба. А информашку подбросил один из знакомых механиков (тот, что выдал нашему инженеру запчасти за кубатуру в кредит): он как раз трудится в гараже этой «части» — собирает из запчастей списанной техники вполне ездовые машины и потом толкает по сходной цене. Вернее сказать, толкает уже командир — «смотрящий» на хозяйстве, а наш механик там просто вкалывает, в компании еще нескольких таких же работяг. Платят наличкой и даже чуть больше, чем на реальной службе, можно «на шару» разжиться деталями, но… но когда каждый день видишь, как мимо тебя пробегают большущие деньжищи, невольно рождаются самые разные чувства. Так что иногда — под праздники, возникает желание поделиться интересной информацией с хорошими людьми. За хорошие проценты от грядущей добычи.

Вот такая нехитрая система добычи информации. У нас в стране огромная армия проходимцев, которые тащат из государственной казны буквально все, что не прибито гвоздями. Юра умеет на три счета добывать такую информацию и правильно пользоваться ею. С точки зрения ответственности перед законом опасность практически нулевая: никто из Юриных «клиентов» никогда не побежит писать заявление в органы.

Но тут есть опасность иного рода. Как верно заметил инженер, такие интересные места с добычей обычно находятся на «балансе» либо мощного клана, либо хорошо организованной и умеющей постоять за себя группировки.

Иными словами, поймают — убьют. И это не метафора.

В связи с последним изречением весьма актуален выше прозвучавший вопрос: кто нам даст вот так запросто забрать эти лево-схематичные «хаммеры»?

— Обычно там народу хватает, — пояснил Юра. — Те же механики, транспорт постоянно катается, несколько офицеров там буквально живут — сами же и охраняют, не доверяют наемникам. Но сейчас праздники, выходные, механики, например, все по домам, а те, кто там на постоянке, — они уже третий день дико квасят, так что по-тихому попробовать можно…

Прямо к аэродрому мы не поехали: как минимум час убили на маневры и рекогносцировку. Иными словами, мы нарезали круги по каким-то заросшим травой проселкам, высматривая основной и резервные пути отхода, и Юра на ходу делал пометки в атласе.

Меня такая предварительная прогулка слегка встревожила. Если нам нужно всего лишь взять «хаммеры» и отвезти на базу Ганса — зачем столько лишних движений?

— Расслабься, турист, все в рамках темы, — успокоил Юра. — Хочешь украсть на рубль, страхуйся на сотню… А вот этот мосток что-то мне не очень нравится. «Хаммеры» широкие — проедут, нет?

Мы как раз стояли у старого деревянного моста через небольшую речку — не особенно широкую, но с обрывистыми берегами. В километре от моста проселок выходил на оживленное шоссе, так что это был один из наиболее удобных маршрутов для отхода.

Инженер прогулялся по мосту, зачем-то попрыгал по настилу, затем мы в порядке эксперимента переехали на «таблетке» на ту сторону и вернулись обратно.

— Нормальный мост, — резюмировал инженер. — Тут и «Урал» впритирку проскочит, не то что «хаммер».

Такой ответ Юру вполне удовлетворил, и мы отправились к точке высадки.

Вблизи «хозяйство» выглядело заброшенным: огромное летное поле, сплошь заросшее дикими травами и кустарниками, покосившаяся летная вышка, заваленный набок локатор и остовы растащенных казарм, выглядевшие как антураж к фильму «Сталкер». Прямо на поле стояли несколько проржавевших Ми-2 без лопастей и длиннющая шеренга разукомплектованных Ан-24 и Л-29. Никакой охраны видно не было.

Постояв немного, мы убедились, что на наше появление никто не реагирует, проехали чуть дальше и увидели на краю поля на диво сохранившуюся группу строений: складскую базу и чуть поодаль автопарк со зданием КПП и вполне на вид рабочими боксами.

— Дальше — пешком, — скомандовал Юра. — Разберемся, что да как, потом подгоним транспорт, если все нормально будет.

Мы оставили «таблетку» в кустах, взяли снаряжение и потопали вслед за Юрой, прокладывавшим курс. Мешок с инструментом традиционно доверили мне, инженер тащил лом, а Степа следовал в замыкании с трофейным АКС-74У.

Прошлепав прямо через поле к складам, мы немного посидели у крайнего строения, а Юра сходил на разведку.

Людей видно не было, но они тут однозначно присутствовали: со стороны автопарка доносилась громкая музыка, периодически разбавляемая пьяными криками. Меня это здорово напрягало, казалось, что в любой момент оттуда может кто-то прибежать и поднять тревогу.

Коллеги сохраняли невозмутимость: Спартак спокойно курил, а Степа, лежа на траве, задумчиво смотрел в небо. Глядя на них, и я успокоился — люди опытные, знают, что делают, так что не стоит заблаговременно переживать о неслучившемся. Вот обнаружат нас, тогда и буду переживать. Тьфу-тьфу, три раза…

Вскоре вернулся Юра и возбужденно доложил:

— Квасят безбожно. Охраны не видать. По дверям все в точку — сами увидите. Пошли…

Склады были представлены двумя длиннющими приземистыми строениями из белого кирпича, стоящими друг напротив друга. В каждом строении было несколько дверей, выходивших внутрь общей конструкции, таким образом получался закрытый с трех сторон двор. Роль замыкающей стены играла баррикада из покрышек, а заехать-выехать можно было только с той стороны, откуда зашли мы.

Мы обогнули ближнее к нам строение и подошли к двери с номером три. Возле этой двери, на выщербленном асфальте виднелись свежие грязные следы от довольно широкой колесной базы.

— А?! — горделиво подбоченился Юра, показывая на следы.

— Ага, — инженер тряхнул один из замков и задал вопрос по существу: — Отпилим или откроем?

Дверь, а вернее двустворчатые распашные ворота, были выполнены из толстого металлического листа и заперты на два огромным висячих замка. Немного повозившись с замками, Юра сказал, что это вне сферы его компетенции: очень старая конструкция, он ранее с такой не сталкивался, для постижения алгоритма надо бы снять, разобрать и как следует исследовать. О как! А я-то думал, сунул железяку, поковырялся — и получите результат, а тут такие сложности. При этом Юра заметно смутился, словно бы его уличили в некомпетентности во время теста на профпригодность.

— Короче, извините, браты, но… надо пилить дужки.

Инженер сказал, что пилить лучше петли — они тоньше замковых дужек, так будет раза в два быстрее, но для этого придется отжать ломом наружу одну створку и крепко держать, так что получится довольно значительная нагрузка.

Тут они немного поспорили: Юра предложил «заслать гонца» (угадайте — кого?) за «болгаркой» — у нас есть в машине, но инженер сказал, что это будет сверх наглости, так что пилить будем как обычно, полотном по металлу. Особо много времени это не займет.

Степа отдал мне автомат и поставил задачу: встать на угол и посматривать в сторону автопарка на предмет своевременного предупреждения о неурочном явлении пьяных хозяев.

— И ни в коем случае не стрелять, — привычно добавил он.

Я занял указанную позицию, Юра со Степой отжали ломом створку ворот и принялись ее удерживать, а инженер стал пилить замочные петли.

Вначале я был напряжен и сосредоточен, но через некоторое время освоился и несколько расслабился.

За углом играла музыка, коллеги мои разговаривали едва ли не в полный голос и подшучивали друг над другом, мерно вжикало полотно в умелых руках инженера, с летного поля ветерок доносил аромат разлагающегося металла и конопли — и у меня сложилось противоречивое впечатление, что мы сюда не воровать пришли, а на официальный субботник в честь майских праздников.

Освоившись, я вспомнил о некоторых насущных потребностях организма, шмыгнул украдкой в ближайшие кустики и приступил к коррекции соляного баланса местных почв.

— О-о-о, Родина-мать твою так, прими мой скромный дар…

При этом я буквально на пару десятков секунд повернулся спиной к автопарку и тотчас же был за это наказан.

— Стоять, б…!!! — раздался сзади куражливый пьяный крик. — Руки в гору, б…!!!

Втянув голову в плечи, я осторожно обернулся.

На углу противоположного строения стоял камрад в камуфляже и целился в моих коллег из автомата. Камрад был багрово-красен и неустойчив — его слегка штормило, но автомат он держал сноровисто, видно было, что опыт обращения с оружием у него имеется. Меня камрад не видел: он был полностью сосредоточен на моих коллегах, от которых до него было метров десять. Во всем его облике сквозил этакий дрянненький пьяный кураж: он беспрестанно облизывал пересохшие губы, палец его подрагивал на спусковом крючке, и левый локоть непроизвольно дергался, как будто камрад изнывал от желания стрелять и ждал повода.

— Мордой к стене, ж… ко мне! Выполнять, б…, а то завалю нахх!!!

Экономно вжикнув молнией, я перевел автомат с плеча в положение для стрельбы стоя, тихонько щелкнул предохранителем и, мгновенно дослав патрон в патронник, выскочил из кустов.

— Ложись, б…! — рявкнул я с интонацией куражливого камрада и дал поверх его головы длинную очередь.

Камрад был пьян, но ограниченно годен: очевидно, долго служил Родине, и набор стандартных команд прочно въелся в его подсознание. Оружие он не выпустил, но команду выполнил: упал на асфальт и на какое-то время потерял ориентацию — стал водить стволом, сместив сектор на баррикаду с покрышками.

В то же мгновение Юра со Степой злыми тиграми метнулись к нему и произвели ряд ритуальных движений: отняли оружие, выписали порцию увесистых тумаков, быстро обыскали и изъяли лишние вещи. В завершение камрада спеленали его же собственным брючным ремнем, предварительно соорудив из него (из ремня) хитрую двойную петлю с пропуском через застежку.

— Ha предохранитель, — без эмоций скомандовал Степа.

Я щелкнул предохранителем и повесил автомат на плечо.

— Везунчик, — кивнул мне Юра.

— Да, порой я действую быстрее, чем соображаю, — лопаясь от гордости, отозвался я.

— Везунчик в том плане, что рикошетом никого не зацепило, — уточнил Юра и укоризненно покачал головой. — Турист, плятт!

Степа задал пленному ряд процедурных вопросов, но ответов не получил, Юра внес коррективы умеренным дрыгоножеством — результат был тот же. Пленный сыпал проклятиями и общаться не желал.

Выждав немного, мы пришли к выводу, что это, скорее всего, была частная инициатива в плане обхода владений — никто вслед за камрадом не пришел, тревогу не подняли, музыка в автопарке продолжала играть, все так же размеренно перемежаясь пьяными криками.

Перепоручив пленного мне, Степа напомнил задачу:

— Смотреть за автопарком. Никуда не отлучаться. Не стрелять. При появлении противника — немедленно подать сигнал, — после чего они с Юрой вернулись к инженеру и вновь принялись за работу.

Из-за присутствия пленного я ощущал изрядное неудобство. Я полагал, что куражливый камрад, как это бывает в фильмах про фашистов, постарается меня разжалобить, начнет приставать с вопросами, укорять, что я такой молодой, но вредный и так далее, а мне придется грубо его одергивать или даже ударить…

Однако, к моему большому облегчению, этого не произошло. Лежа на боку, пленный с любопытством смотрел на моих коллег, сосал разбитую губу и размеренно бубнил вот такую мантру:

— Pizdets вам… Вот это вы, б…, влетели… Pizdets вам, ушлёпки…

— Чего оно там бубнит? — поинтересовался Юра.

— Прогнозы строит, — сообщил я. — Утверждает, что нам — этот, как его…

— Pizdets? — подсказал Юра.

— Так точно, — под тяжестью чувства вины я был официален. — Он самый.

— Да это нормально, — Юра хмыкнул. — Сколько живу — прогноз всегда один и тот же. Ничто не меняется в этом мире…

Наконец наступил долгожданный момент, когда коллеги мои спилили петли, распахнули двери и вошли в склад. Мне было очень любопытно посмотреть на «хаммеры», но я не смел без команды покидать свой пост: практика показала, что это чревато самыми непредсказуемыми последствиями.

Вскоре из дверей показался озадаченный Юра и кивнул мне:

— А ну, тащи его сюда…

Я поднял пленного на ноги и потащил к распахнутым дверям.

«Хаммеров» в складе не было. На мазутных бревнах покоились два остова какой-то военной техники — в одном с трудом угадывался «66», а второй я так и не опознал, ибо был он представлен голой рамой.

— Ну и где «хаммеры»? — обратился Юра к пленному.

— Pizdets вам… — стандартно ответил камрад.

— Да это понятно, — кивнул Юра. — А «хаммеры»-то где?!

— Pizdets вам…

— Я тебя на лапшу распущу, дебил! — Юра схватил пленного за горло и придавил к стене. — Где «хаммеры», скотина?!

— Pizdets вам!!! — торжествующе прохрипел пленный.

— Оставь его, это бессмысленно, — остановил Юру Степа. — Не видишь — маньячит…

— Ну что ж… Придется навести справки в вышестоящих инстанциях, — огорченно констатировал Юра, отпуская пленного и надевая на плечо автомат. — Возражений нет?

Степа несколько секунд размышлял, глядя на пленного, затем решительно кивнул:

— Возражений нет. Пошли, наведем.

После этого они с Юрой покинули склад и направились к автопарку.

Я не совсем понял, что мои коллеги собираются делать, но спрашивать не рискнул. Мы с инженером подхватили пленного под руки и последовали за нашими решительными товарищами.

От КПП автопарка разухабисто несло «Золотыми куполами». Оригиналу вторил мужской хор: несколько луженых глоток вразнобой, но очень проникновенно, выводили:

А один фальцет-отщепенец, очевидно, не удовольствовавшись оригинальным контекстом, отчаянно взвизгнул после репризы:

— Нету золота!!! Ну вот нету — и все!

В этот момент мы и ввалились.

Стол натуральным образом ломился от яств. Кубатура была представлена разнокалиберной батареей, которая ввиду внушительности стояла не на столе, а рядышком, на ящике из-под автоматов.

За столом сидели пятеро. Вернее, сидели четверо, а один — толстый, лысый, в камуфляжных штанах и штатской футболке с Винни Пухом, стоял, покачиваясь, и махал руками. Дирижировал, стало быть.

Степа с ходу выключил магнитофон, а Юра, безошибочно определив в толстом местного командующего, прыгнул на него, повалил на пол и яростно заорал:

— Где «хаммеры», скотина?! Колись, тварь, а то на гуляш пошинкую!

Справа от входа стояла открытая пирамида, в которой были два автомата и кое-какая амуниция. Инженер сразу взял пирамиду под контроль, а я пошел помогать Степе: он изымал у присутствующей публики брючные ремни и тут же пеленал ея (публику) в том же формате, что и первого пленного. Пеленаться хотели не все, и по этому поводу возникали скоротечные конфликты, которые Степа походя разрешал экономными тычками и затрещинами.

Юра между тем продолжал самозабвенно терзать лысого толстяка:

— Где «хаммеры», mudakk?! Отвечай, а то на лапшу распущу!

Юра вел себя так решительно и напористо, что невольно возникало ощущение, будто бы эти «хаммеры» — его личная собственность, которую он дал толстяку во временное пользование, а тот, негодяй этакий, не оправдал надежд, машины пропали, и теперь Юра пришел, чтобы с полным на то основанием заявить о своих правах.

Надо заметить, что и толстяк — судя по положению, камрад насквозь прожженный и донельзя ушлый — поначалу проникся Юриной решительностью и даже пытался оправдываться:

— Да вы что, ребята, озверели?! Да позвоните Виктору Семенычу, он в курсе, все ведь уже порешали!

— Где «хаммеры», петух ты вафельный?!

— Да я же говорю: отправили уже, в полдень ушли! Ну кто ж так дела делает, а? Ну на пару часов задержали — что теперь, давай поубиваем всех за это, да? Ребят, ну в самом деле, звоните, уточняйте, все уже порешали…

Я так понял, что толстяк принял нас за делегатов от каких-то других товарищей, которые как раз таки имеют право на эти «хаммеры».

— Не понял… — прозрел наконец Юра. — Это что ж… Всё, «хаммеры» ушли?

— Ну так а я о чем говорю?! — обрадованно возопил толстяк. — В полдень отправили, уже, по логике, должны были дойти! Ну звоните, звоните…

— Да уж… Вот это мы пролетели… — огорченно протянул Юра, отпуская толстяка и присаживаясь на табурет.

Это было ошибкой.

Толстяк — даром, что был пьян и крепко помят, мгновенно понял, что мы вовсе не те, за кого он нас первоначально принял.

— Так, минуточку… А вы, собственно, кто такие?

Что ж, вопрос вполне актуальный, наверное, с этого и следовало начинать.

— Да тебе без разницы, — Юра вскочил, интуитивно охлопал полковничью куртку на вешалке и выудил связку с ключами. — Надо посмотреть в боксах, может, будет что полезное…

К этому моменту мы со Степой спеленали всю компанию, уложили на пол у стены и быстро проделали ту же процедуру с толстяком. Инженер забрал из пирамиды все, что там было: два автомата, «разгрузку» с магазинами, два бинокля в футлярах и артиллерийскую буссоль, и, довольно урча, потащил все это на улицу, укладывать в один из ящиков, что горой были свалены рядом с крыльцом.

— Ребята, вы кто такие? — напомнил о себе уложенный в общий штабель толстяк. — Вы, вообще, в курсе, куда вы влезли?

— Pizdets вам! — поддержал командира наш первый пленный. — Тушенку из вас сделают, хе-хе…

— Ну что, пошли смотреть боксы? — Юра, игнорируя вражьи голоса, призывно звякнул ключами.

— Да, сейчас идем, — Степа кивнул на пленных и поставил мне задачу: — Обыскать. Все лишнее изъять. Охранять. Не стрелять. Никуда не отлучаться. Вопросы?

— Никак нет.

— И вот еще что, — Юра кивнул на стол: — Весь хавчик и бухло тоже конфискуй, уложи в ящик. А вот это особо уложи, упакуй как следует…

Тут Юра с пиететом указал на огромный шмат сапа, чинно возлежавший в центре стола:

— Знатный смалец, надолго хватит…

Мои коллеги пошли проверять боксы, а я остался с пленными. Обыскал я их, надо признаться, формально: охлопал абы как, а по карманам шарить не стал — неловко было, воспитание не позволяло. Продукты и бутылки тоже трогать не стал: было неловко мародерствовать на глазах у хозяев. Это не обязательная часть программы, так что если Юре очень надо, пусть сам все пакует.

Не знаю, возможно, моя деликатность была воспринята как некий повод, но как только я завершил «обыск», толстый принялся меня обрабатывать:

— Эй, лейтенант, вы чьи будете? Послушай, что скажу…

Вот это «лейтенант» повергло меня в шок: я застыл как изваяние и с минуту пытался сообразить, где же мы могли с ним встречаться. Может, быть, приезжал к нам в часть, или пересекались на учениях?

Потом я додумался, что звание, скорее всего, произнесено наобум, чтоб разговор поддержать, или по чисто военной привычке разносить всех по категориям.

Сделав такой вывод, я немного успокоился, но комфортнее мне от этого не стало: толстяк не унимался, стращал меня разными интересными перспективами, которые ожидают нас за то, что мы вторглись в их владения, и склонял к предательству — мне все простится; если я сей же момент их развяжу и выпущу, пока мои коллеги орудуют в боксах.

Заткнуть его у меня не хватало наглости — однако целый полковник, да и никто не ставил задачу такого рода, поэтому я просто отошел к выходу и встал в дверях, спиной к пленным, ликом во двор — вроде бы и на посту и в то же время никого в упор не вижу.

Первый пленный, склонный к маньячеству, мою передислокацию оценил превратно:

— Куда ни встань, один хрен — pizdets вам!

— Да погоди ты, Колян, — урезонил его толстый. — Видишь, малыш думает! Глядишь, и додумается до чего путного. Эй, лейтенант, слушай, что скажу…

И далее — по циклу, ничего оригинального, все в том же ключе, что я перечислил выше.

К счастью, соратники мои довольно быстро разобрались с боксами. Вскоре заревел двигатель и во двор выкатился тентованный «Урал».

— Это что, «Урал»? — всполошился толстый. — Слышь, лейтенант, ты скажи своим: пусть берут все остальное, все, что хотят, а «Урал» поставят на место! Это чужой «Урал», не наш, и груз там чужой — вот за него вам точно всем бошки поотрывают! Эй, лейтенант! Я не шучу, если за все остальное — это так, руки-ноги поломают, то за этот «Урал» вас просто на части попилят!

Тут прибежал инженер и попросил меня сгонять за оставленной на поле «таблеткой». Я передал ему предупреждение толстого и гордо напомнил, что я на посту: пленных нельзя оставлять без присмотра. Инженер, как и следовало ожидать, предупреждение проигнорировал, обозвал меня «шлангом» и побежал за «таблеткой» сам.

Юра со Степой тем временем выгнали во двор еще две машины: такую же «таблетку», как наша, только с надписью «ВАИ» и всю в эмблемах комендатуры Московского гарнизона, и УАЗ-469. Помнится, механик сказал, что они тут собирают машины из списанных запчастей, но вся техника выглядела будто только что с конвейера.

В здание КПП ворвался возбужденный Юра, нарычал на меня за саботаж, сам быстро упаковал еду и питие в ящик, и сам же, пренебрегая моей помощью, уволок его в машину — хоть и неудобно было, «балабас» получился весьма увесистый. Обиделся, стало быть.

Инженер пригнал нашу «таблетку» очень быстро. Резко, со скрежетом, притормозил у крыльца, выскочил и громогласно оповестил:

— К нам едут!

— Кто, сколько, с какой скоростью? — уточнил Степа.

— Два транспорта, с юго-запада, — инженер для наглядности обозначил рукой направление. — Ну а там дальше — черт его знает…

Юра схватил бинокль и ошпаренным котом взлетел на крышу КПП — буквально в три касания: бампер «Урала», капот, кабина — четвертый шаг был уже по крыше. Потратив на наблюдение несколько секунд, Юра таким же образом спустился и доложил:

— Два «66» с тентом. Едут быстро, «подлетное» время — от силы пять минут.

— Кто-то «маякнул», — уверенно заявил Степа, кивнув на КПП.

Юра вбежал в задние КПП и начал зачем-то распихивать пленных. И буквально через несколько секунд обнаружил мобильный — на полу, под стенкой, аккурат за толстяком.

Посмотрев сообщения, Юра резюмировал:

— Скинул СМС. Видать, «заготовку» — не мог же он набрать в таком положении, — Юра уставился на меня пронзительным взором. — Слышь, турист… Ты как, вообще, их обыскивал?!

Я стоял ни жив ни мертв. Будь проклята моя щепетильность, из-за нее я опять угодил в отходы, причем совместно со всей честной компанией!

— Ладно, потом разберемся, — спас меня Степа. — Надо сваливать.

Вопреки моим опасениям, толстяка не то что расстреливать на месте, а даже бить не стали: вместо этого коллеги устроили короткую, но бурную дискуссию на тему «риск и жадность».

Степа сказал, что если бросим груженый «Урал», то запросто успеем удрать: три-четыре минуты — неплохая фора, в пяти километрах оживленная трасса, если доберемся до нее, то считай что спаслись.

Юра был категорически против такой постановки вопроса. Он на полном серьезе заявил, что скорее даст себя расстрелять, чем бросит «Урал» с грузом.

Степа возразил, что вариантов нет: или бросаем, или сразу занимаем круговую оборону и берем на душу минимум с десяток трупов — хотя в двух «66» народу приедет побольше.

Тут взял слово инженер и скромно сообщил, что вариант есть, и показал на навес справа от КПП.

Под навесом мирно покоился сварочный аппарат и три баллона с кислородом. Пока Степа размышлял, стоит ли принимать такой вариант к рассмотрению, инженер проверил баллоны и, не дожидаясь командирской воли, позвал меня на помощь.

Мы погрузили все три баллона в нашу «таблетку», Юра сбегал в бокс и притащил канистру с маслом. Инженер поставил канистру в кабину «таблетки» и сел за руль.

— Думаешь… — усомнился было Степа.

— До моста успеем — значит все получится, — обнадежил инженер. — Если будут очевидно догонять, бросим «Урал» и помчимся налегке.

— Ладно, была не была, — принял решение Степа. — Алекс, едешь в трофейной «таблетке», примешь потом инженера на борт. Всё, по местам…

Выдвигались мы в таком порядке: Степа на «Урале» — во главе колонны, за ним Юра на уазике, потом я на новой «таблетке», и в замыкании инженер на нашей развалюхе, летально насыщенной кислородом.

Всю дорогу я дико переживал, но не по поводу «поймают — убьют», и даже не из-за «сейчас кэ-э-эк рванет…» — хотя инженер с баллонами все это время следовал за мной как привязанный, на дистанции не более пятнадцати метров.

Больше всего в тот момент я боялся, что сделаю что-нибудь не так и всех подряд подведу. Видите ли, я ездун еще тот: права есть, а опыта кот наплакал, и, что примечательно, управлять «таблеткой» я научился несколько дней назад. Нет, это была отнюдь не многодневная практика на полигоне, я эту «таблетку» всего лишь перегнал с места на место, на этом обучение и закончилось.

Ехали мы быстро, дорога была отвратительная — заросший травой старый проселок — так что все рытвины и ухабы были мои.

Но не это главное.

Степа задавал темп, двигались мы с постоянной скоростью, и это здорово меня выручало, я даже представить себе боялся, что произойдет, если мы вдруг будем перестраиваться, срезать по полю и вообще хоть как-то маневрировать, как это показывают в кино про шпионов и погони. Я ведь даже толком переключаться не умею, обязательно врежусь во впереди идущую машину или, напротив, резко приторможу и инженер влетит мне в зад, и тогда нам точно конец…

Так совпало, что мост и машины преследователей я увидел одновременно. Только мост спереди, а «66-е» — сзади, они выскочили из-за поворота, который мы миновали буквально минуту назад. Теперь я хорошо видел их в зеркало, и, как мне показалось, они быстро нас нагоняли.

В этот момент я испытал приступ малодушия: трагическая развязка казалась мне неминуемой, остро захотелось вывалиться из машины и зайцем рвануть в посадки. Удержался лишь на корпоративном настрое: колонна двигалась прежним темпом, явным образом никто не рефлектировал, как будто все шло строго по плану.

На завершающем этапе проселок выписывал пологую дугу, что позволяло издалека рассмотреть мост — и в этот момент он показался мне чудовищно узким.

О боже…

Что, если инженер ошибся в расчетах, и «Урал» там не пройдет?!

Или, не дай бог, Степа чуть оплошает и не впишется в габариты?

А сам я — если остальные проедут нормально — не улечу ли в речку?

Вот незадача, столько срочных вопросов, и рядом нет никого, кто бы мог на них ответить…

«Урал» проскочил благополучно, а за ним все мы — как по линейке, я даже ойкнуть не успел, а уже оказался на том берегу и сразу же затормозил: замыкающая «таблетка» осталась на середине моста, мне нужно будет потом принять на борт инженера, я помнил задачу!

«Урал» отъехал метров на сто, а «уазик» остался. Наверное, Юра страховал нас на случай, если я сделаю что-то не так.

Выскочив из кабины, инженер крикнул мне:

— Не глуши!..

…и, распахнув задние двери «таблетки», пропал на несколько секунд.

Не знаю, что он там делал, но эти секунды показались мне вечностью: высунувшись в окно, я отчетливо видел, что наши преследователи неумолимо приближаются к мосту — еще полминуты, и они будут здесь!

Когда инженер свернул работы и побежал ко мне, до «66-х» осталось метров двести.

— От винта! — рявкнул инженер на бегу и помахал рукой — «Урал» тотчас же тронулся, а я, проявив недюжинную сообразительность, реактивным змеем сполз по мотору вправо, освобождая место водителя.

Инженер добежал, вскочил за руль, и мы вслед за Юриным уазиком поспешили прочь.

— Пригни голову, — посоветовал инженер.

Я послушно выполнил команду, хотя заметил, что сам советчик как сидел, так и сидит и с любопытством смотрит в зеркало.

В этот момент сзади оглушительно рвануло.

Нашу машину ощутимо подбросило, и тотчас же что-то глухо шмякнуло в задние двери, напрочь выбив стекла.

— А-а-а, плятт! — весело крикнул инженер. — Теперь стекла придется ставить!

— Ш-што эт-то было? — заикаясь от плещущих через край эмоций, спросил я.

— Да откуда я знаю! Какая-то херня прилетела с моста!

Высунувшись в окно, я посмотрел назад.

Моста не было.

Нашей многострадальной развалюхи — тоже.

Покойся с миром, железяка. Ты свое отработала честно и ушла из жизни громко, красиво и с пользой для дела.

«66-е» остановились в полусотне метрах от речки, из них выпрыгивали крохотные фигурки и разбегались цепью вдоль берега.

— Не понял? — удивился я. — Они что, пешком за нами побегут?

— Поступила команда искать брод, — пояснил инженер. — Но это они зря: в радиусе десяти кило тут нигде не переехать…

И только сейчас до меня дошло: все, ребята, мы ушли! Причем не просто удрали, спасая свои жизни, но еще и сохранили при этом всю добычу. Можно считать, что рейд удался…

До базы Ганса добрались уже в сумерках.

Да, я не оговорился, мы поехали не в бар «Урбан-трава», а на базу, располагавшуюся в северо-западной промзоне. Бетонный забор с «егозой» поверху, раздвижные массивные ворота, КПП, охрана, несколько ангаров и боксы — это действительно была база, Юра ни капли не преувеличил.

Заехали, спешились, стали ждать: Ганс должен был прибыть с минуты на минуту. Пока ждали, Юра просветил нас (то ли желая подчеркнуть свою значимость, то ли просто так, от души): подвал в Урбан-траве это всего лишь декорация и вершина айсберга. Все реальное добро хранится у Ганса именно здесь, на базе. И сюда допускаются только избранные, самые проверенные камрады, которым Ганс доверяет как себе.

— А кто «кроет» Ганса? — спросил Степа.

Вопрос был вполне актуальный. Держать такое хозяйство в столице без высокого покровительства невозможно. Да и не только в столице. А поскольку у нас сейчас, мягко говоря, некоторые трения с Системой, неплохо бы определиться, какой именно сегмент Системы оказывает Гансу патронаж.

— Ганс — под моими коллегами, — ответил Юра, мгновенно ухватив подоплеку вопроса. — Не боись, хлопцы, старый фриц своих не сдает. Это я вам чем хотите гарантирую…

Вскоре подъехал Ганс и они с Юрой с ходу приступили к отработанному годами ритуалу приемки-сдачи «хабара».[10]

Тут я наконец-то узнал, из-за чего мы потратили столько времени и нервов и в итоге взорвали мост. «Урал» был доверху, по самые дуги, забит новехонькими бронежилетами.

Это меня не впечатлило: я почему-то полагал, что там нечто особенное, типа сложных приборов или дорогостоящей аппаратуры. Ганс, однако, был доволен. Распаковав один из жилетов, он надел его и стал довольно цокать языком.

— Да ты просто красавчик! — подхалимски заявил Юра, помогая Гансу подгонять «разгрузку» по фигуре. — Как будто специально для тебя шили…

Да, вот это новости. Я постепенно постигаю суть военного снабжения. Нет, это не про «лево-кадрированную» часть, где мы сегодня гостили, — тут вообще разговор особый — а я имею в виду бронежилеты. Теперь я в курсе, что к каждому жилету в комплекте идет «разгрузка». Непонятно только, почему даже в наш придворный полк жилеты поступали «голые», без «разгрузок», а зачастую и без сумок и дополнительных пластин. Вот это загадка.

Ганс безоговорочно принял весь груз вместе с «Уралом».

Я полагал, что нам сейчас вывалят целую кучу какого-нибудь барахла, но тут вступила в действие некая сложная система взаимозачетов. Не ручаюсь за точность — я глубоко не вдавался, но судя по тому, что до меня дошло, нам нужна была экипировка, которой в настоящий момент у Ганса не было. Юра знал, у кого ее можно взять. Ганс этих людей тоже знал, так что оставалось договориться о неких условных единицах и эквиваленте.

В процессе оценки «хабара» Юра с Гансом азартно спорили и даже ругались. Юра пытался навязать свои цифры, Ганс давал втрое меньше, в результате они постепенно сдавали позиции и приближались к некому взаимоприемлемому числу.

Я уже понял, с учетом опыта прошлого посещения, что такого рода торг — это своего рода традиция, так что меня нисколечко не смущали взаимные проклятия договаривающихся сторон, обвинения в нечестности, подлости, жадности и прочие формы словоблудия, что у нормальных людей запросто могли сойти за повод к смертельной вражде.

В итоге они ударили по рукам, и Ганс с надеждой уточнил:

— Изюминка будет?

— Нет, брат, сегодня без изюминки, — с сожалением констатировал Юра. — Изюминки были, числом два штук — жирные такие, увесистые, но… угнали, гады, в полдень, так что мы маленько не успели… Зато могу салом угостить. Посылку с дому прислали, так что…

— Фирменное, хохляцкое? — оживился Ганс.

— А то! Я другого не потребляю, — Юра извлек из ящика трофейный шмат сала и располовинил его своим страшным ножом. — Держи, по-братски, пополам — от сердца отрываю.

Ганс принял сало с большим пиететом и принялся с вождением его нюхать, словно это была некая божественная субстанция, как минимум продлевающая молодость.

— Ну, брат… уважил…

От неудобства я покраснел. На моих глазах Юра обманывал своего постоянного партнера, причем обманывал по мелочи, выдавая паршивый шпик какого-то подмосковного хряка за раритетное хохляцкое сало домашнего изготовления. Опровергать его, разумеется, я не стал, но неприязнь затаил.

В завершение, как водится, Ганс пригласил нас в бар, отдохнуть за счет заведения, но мы вынуждены были отказаться.

— Мы сейчас в «летнем лагере», далеко добираться, — Юра передал Гансу ориентировки на оболтусов. — Поспрашивай бродяг, может, кто знает этих хлопцев.

Ганс посмотрел ориентировки и заявил, что знает этих людей. Более того, они сегодня были в баре — после долгого перерыва, с полгода где-то отсутствовали, — общались с неким Барабаном и с ним же вместе ушли.

Сообщение Ганса вызвало у всех присутствующих приступ эйфории. Юра от радости взвизгнул, инженер воскликнул: «Ух ты!», а Степа сделал такой жест, словно бы засучивал рукава в преддверии тяжелой работы. Я тоже обрадовался: если оболтусы мелькнули в Юриной среде обитания, значит, можно считать, что вопрос решен — очень скоро мы их найдем.

Юра этого Барабана знал, но поверхностно:

— Не мой уровень… — …поэтому спросил у Ганса, у кого из камрадов можно навести по нему справки. Ганс назвал несколько имен, Юра тотчас же позвонил и буквально за пару минут добыл всю доступную информацию: адреса, профиль, склонности и привычки.

После этого мы тепло распрощались с Гансом и поехали к Барабану.

— Вообще-то, сказали, что по ночам он обычно «работает», — сообщил Юра. — Но раз уж мы в городе, не помешает проверить — чем черт не шутит, глядишь, и застанем…

Барабан проживал в малосемейке, пользующейся дурной славой. Во двор заезжать не стали — Юра сказал, что не стоит раньше времени «светиться», мы подождали, а он сходил на разведку.

Как и было предсказано, Барабана дома не оказалось.

— Ничего страшного, завтра приедем, — подытожил Степа.

Мы с чувством хорошо исполненного долга поехали в наш «летний лагерь».

Понедельник — день тяжелый. Поэтому спали долго и зарядку пропустили, придя к единому мнению, что сейчас гораздо полезнее будет обстоятельный завтрак с моей вкусной колбасой, дареными плюшками и безразмерной яичницей на трофейном сале.

До завтрака мне пришло в голову одно интересное предположение. Я решил его проверить и предложил Степе поплавать в озере — как вчера. Степа наотрез отказался, из чего я сделал вывод, что он отнюдь не фанат майских заплывов в ледяной воде, а вчера сделал это из чувства товарищества. Потому что если бы он загнал меня в озеро, а сам остался на берегу, это было бы очень похоже на издевательство.

Я подумал, что это определенным образом его характеризует. Далеко не каждый командир полезет в ледяную воду в ситуации, когда это делать не обязательно, а можно ограничиться ролью стороннего наблюдателя.

За завтраком мы с Юрой вполне по-домашнему поскандалили. Я заметил, что моя вкусная колбаса стремительно улетучивается, и легко определил главную причину этой проблемы. Дело в том, что остальные члены коллектива, и ваш покорный слуга в том числе, обращались с колбасой бережно: по мере надобности аккуратно нарезали тонкими ломтиками и делали эстетически привлекательные бутерброды. А Юра пластал здоровенными кусками и глотал почти не пережевывая — за завтраком он слопал колбасы больше, чем мы все трое разом. Я не удержался и сделал ему замечание:

— Тщательно пережевывая пищу, ты помогаешь обществу.

— Не понял намека, коллега? — сказал Юра с набитым ртом и отчекрыжил очередной кусище колбасы.

— Не обязательно так неистово концентрироваться на колбасе, — вежливо намекнул я. — Тут полно других, не менее интересных яств. Например, твое чудесное «хохляцкое» сало.

— Ничего не могу с собой поделать, коллега, — пожал плечами Юра. — Мне нравится эта колбаса.

— Ну так ведь другим она тоже нравится, — не унимался я. — А ты ешь ее в три раза больше, чем остальные, то есть отнимаешь вкусную колбасу у товарищей!

Такой, казалось бы, неопровержимый довод Юру нисколечко не смутил. Он хмыкнул и походя расправился со мной на моем же поле:

— Ты заметил, я не обзываю тебя жлобом? Колбаса — это последнее, что осталось у тебя от родного дома, я это понимаю. Ты не переживай, я достану тебе десять палок точно такой же колбасы.

— Но это будет совсем…

— Да, это будет не та колбаса, я в курсе, — жестом остановил меня Юра. — Но ты намажешь ее маслом, подвесишь на веревке и через неделю она будет точно такая же, как и та, что ты забрал из дома. Через неделю ты привыкнешь к этим ДОСам, и они будут для тебя домом. Дом — это не отдельное здание в секторе, а то место, где ты живешь. А про сало для Ганса — это, Сань, вовсе не подлянка, а просто чтоб сделать ему приятно. Нормальное сало, с чесноком, душистое такое… Он будет его есть и думать, что это «эксклюзив от Юрика»… Ну и чем это плохо?

— А тем, что ты его обманул! Если ты обманул его, значит, и нас тоже можешь…

— Ну, если так все будут обманывать, хуже от этого никому не станет, — уверенно заявил Юра. — А доброты в мире станет больше. Сань, не кипи. Хочешь, пойдем с тобой, купнемся в том ставке, где вы вчера бултыхались?

Ну вот и попробуй позлись на него после этого…

В конце завтрака подошел механик-наводчик (это вовсе не военно-учетная специальность, а камрад, который навел нас на «лево-кадрированную» часть). Оказывается, у них аж до десятого мая выходной, делать нечего, и скуки ради он заскочил провентилировать вопрос насчет своей доли в добыче. Немного посовещавшись, решили выделить в качестве доли уазик — но не прямо сейчас, а по прошествии некоторого времени, когда у нас закончится командировка.

Механика такой вариант вполне устраивал. Инженер, как мне показалось, лукаво усмехнулся — полагаю, он не стал рассказывать своему приятелю, как у нас в команде принято поступать с лишней техникой в пиковых ситуациях. Воодушевленный хорошим началом дня, механик напомнил, что мы должны ему два литра за детали, но он, в принципе, не настаивает и может подождать.

— А чего ждать? — вспомнил Юра. — Прямо сейчас и рассчитаемся…

И широкодушевно приволок четыре литра трофейной кубатуры.

Механик сразу воссиял, но наш расчетливый инженер тут же внес коррективы: другие два литра — это за стекла, починку задних дверей «таблетки», и ободрать и закрасить броские эмблемы.

Механик, не раздумывая, согласился, и они с инженером тут же отправились ремонтировать пострадавшую у моста «таблетку». Вид у обоих был вполне целеустремленный, я бы даже сказал, перспективно-озабоченный — четыре литра, как-никак…

— У нас еще визит к клиенту, — напомнил безжалостный Степа. — Ты будешь рулить, мы пойдем решать вопросы. Так что, если есть какие-то планы — все переносится на вечер.

Инженер грустно вздохнул, но возражать не стал: как говорится, служба превыше всего.

Степа пошел читать «Похождения Рыжего Фрица», Юра завалился спать, наказав растолкать его как только инженер пригонит «таблетку», а я одолжил у соседей карандаши с бумагой и пристроился в углу, решив все-таки воссоздать тот чертеж, что мы с Маней — тут я вздохнул — смотрели в архиве. Надо набросать хотя бы то, что помню. А помнил я, оказалось, много. Мою работу прервал звонок доктора.

История, которую рассказал доктор, была похожа на детектив в лучших традициях Агаты Кристи.

Оказывается, его друг, который при странных обстоятельствах умер в детской больнице, оставил предсмертную записку. Поскольку эта записка вполне вписывается в рамки официальной версии о самоубийстве, особых мер по ее сокрытию принято не было, и доктору удалось заполучить фотокопию.

Вот текст записки: «Очень жаль, что пришлось так поступить, но по-другому не получается. Простите меня за то, что я сделал…»

Доктор полагает, что в этой записке друг зашифровал имя убийцы.

— Видите ли, поручик… Он прекрасно знал, что если с ним случится что-то странное, я обязательно буду искать причины — со всей присущей мне дотошностью…

Тут доктор привел результаты своих наблюдений.

Если читать записку поверхностно, все кажется вполне нормальным, за исключением орфографической ошибки в слове «палучается». Но если взять лупу или просто как следует присмотреться к этому слову невооруженным глазом, можно заметить следующее. Буква «п» чуть выше остальных, так что при определенном условии можно принять ее за большую «П». В букве «у», в верхней половине, есть лишний завиток, а «хвостик» пририсован несколько наособицу, отдельно — если все это принять во внимание, получается очень похоже на букву «ы». Ну а после буквы «ч» идет небольшой пробел.

Таким образом, если как следует присмотреться, можно без особо труда прочесть слово «Палыч».

В связи с этим есть просьба: вспомнить самому и спросить коллег, не звучало ли такое слово во время беседы с инженером «Блиндажа» Геной.

— Доктор, а вы что, сами не помните?

— К стыду своему должен признаться, что в тот момент я как-то не концентрировался на именах, были проблемы поважнее. Кроме того, наш собрат в синем мундире писал все на диктофон, так что…

— А собрата спрашивали?

— А вот он, как раз таки сконцентрировался на Желябове — сами понимаете, в тот момент это было важнее всего. Никаких других имен вспомнить не может, и сомневается вообще, что они звучали, — инженер-то был крайне плох, какие там имена…

— Доктор, слово «Палыч» таки прозвучало, мне даже и спрашивать коллег не надо, — уверенно заявил я. — Прозвучало вот в таком аспекте: Гена сказал, что он доложил Палычу о нашем обнаружении. Вернее, о стуке в тоннеле. Прозвучало одной фразой, коротко, дословно это было так: «Палычу доложил»…

— Поручик, да у вас просто феноменальная память! — возликовал доктор. — Доложил — это уже кое-что! Значит, будем искать «Палыча» в руководящем составе среднего звена и дальше вниз…

Вдохновленный похвалой старшего товарища, я сел малевать пейзаж, а примерно через час инженер с приятелем-Механиком сделали «таблетку», и мы отправились в гости к Барабану.

В город мы заезжали не как обычно, а несколько вычурно: огибая все подряд стационарные посты и места, где, по мнению Юры, могли быть «засады».

Инженер рулил, Юра консультировал, а мы со Степой участия в процессе не принимали, просто сидели и смотрели по сторонам.

Вопросов по методике перемещения у меня не было.

Когда перед выездом мы укладывали в «таблетку» оружие и боекомплект, я поинтересовался, насколько это опасно. Юра со знанием дела сказал, что не опаснее, чем возить свежую рыбу. Рыба может протухнуть, а оружие нет. Заметив мое недоумение, он усмехнулся и заявил, что при некоторых навыках можно запросто проехать через всю страну, ни разу не пересекшись ни с одним «гайцем», и преспокойно объехать стороной все посты. Такие навыки у нас есть, так что переживать не стоит.

По оружию тоже вопросов не было: нам противостоит могущественный клан, так что не грех позаботиться о собственной безопасности.

Один вопрос, впрочем, меня немного напрягал. А что будет, если мы серьезно пересечемся не с клановыми церберами, а с родной милицией? Мы что, по ним стрелять будем? Интересный такой вопрос, надо будет как-нибудь найти повод да озвучить его…

К малосемейному общежитию, в котором проживал Барабан, мы подъехали в половине третьего пополудни.

Юра напомнил, что народ здесь проживает разбойный и чуткий:

— Половина аборигенов постоянно стремаются по любому поводу, так что светиться толпой не стоит…

Поэтому мы не стали заезжать во двор, остановились через дорогу на прилегающей улице, выбрав местечко, чтобы просматривался пятачок перед подъездом Барабана.

Юра высадился с правой стороны (левым бортом мы смотрели на объект) и дворами пошел проверить, на месте ли наш клиент.

Через несколько минут он вернулся — все так же с правой стороны, сообщил, что клиента нет и, примостившись у окна с биноклем, приступил к наблюдению.

— Располагайтесь поудобнее, коллеги. Если не повезет, ждать придется долго.

— Ты был в общаге? — усомнился я.

— Угу.

— А почему мы не видели, как ты заходил?

— Залез в окно с другой стороны, через прачечную на первом этаже. Вылез там же…

Ну просто цирк, да и только! Я понимаю, что «светиться толпой не стоит», но что мешает кому-то одному зайти, как все, через подъезд и поинтересоваться, дома приятель, или нет? Мы, между прочим, находимся в столице нашей Родины, а не в каком-нибудь районе боевых действий…

Ждать пришлось довольно долго. Спартак со Степой синхронно дремали, Юра добросовестно наблюдал за подступами к общаге, а я отвлеченно размышлял.

Размышления были из серии «Эй, дядя, а что это за деревня?»

Видите ли, доктор правильно назвал меня рафинированным. Я вырос и развивался в пределах Садового кольца, которое изредка покидал только для того, чтобы прокатиться на экскурсию в какой-нибудь экзотический уголок, все время вращался в интеллигентной тусовке и служил в придворном полку. А еще я прочел очень много книг и отсмотрел неисчислимое количество шедевров мирового синематографа. В связи со всем вышеперечисленным у меня было свое, возможно, несколько идеалистическое представление о жизнеустройстве моей страны.

Дабы избежать отвлеченного философского экскурса, не буду вдаваться в детали, а просто скажу: представление это оказалось не «несколько», а насквозь идеалистическим, и жизнь в моей стране устроена совсем не так, как мне виделось ранее.

Из того, что я увидел за последнюю неделю, можно сделать вывод, что власть в стране принадлежит кланам, кланчикам, разнообразным группировкам и сообществам. Все эти составляющие «общества» поголовно воруют — зачастую в промышленных масштабах, грабят друг друга, регулярно устраивают разборки разной степени тяжести и не стесняются привлекать для этого как отдельные подразделения разных служб, так и сами службы целиком. Чем занимается простой люд, не принадлежащий к кланам и группировкам, я как-то не заметил. Даже работяги-механики, и те непременно вкалывают на какой-то клан и умудряются при этом подымать свои мелкие «темы», сливая полезную информацию представителям другого клана (нас ведь тоже можно за клан посчитать — пусть маленький, хроменький, но пока что вполне жизнеспособный). И ладно бы, если все это происходило бы где-нибудь в Сомали или предгорьях Северного Кавказа! Но это все «варится» здесь, в столице нашей родины и ближнем Подмосковье. Вот сейчас мы сидим чуть ли не в центре Москвы, напротив логова контрабандистов и разбойников, как их отрекомендовал Юра, и стесняемся выйти, дабы, не дай бог, не «засветиться».

Так что вопрос «Эй, дядя, а что это за деревня?» для меня весьма актуален. Я — рафинированное дитя Арбата, постигаю суть современного бытия и заново открываю для себя свою страну…

Барабан появился в начале пятого пополудни с двумя девицами и целой кучей ярких пакетов.

— Вот он, крысеныш, — обрадовался Юра. — С хабаром, видать…

— Это Барабан? — заволновался я.

— Угу.

— А чего ждем? — я в нетерпении схватился за дверную ручку — не то чтобы возжелал обнять этого Барабана, а просто устал сидеть взаперти, хотелось как можно быстрее выйти на воздух и размяться.

— Не спеши, — остановил меня Юра. — Проверим.

— Что проверим?

— Хвост.

— Думаете…

— Думаем, — подтвердил Степа. — Барабан общался с людьми, которых ищет клан. Где он с ними шарахался, мы не знаем. Результаты поисков клана не знаем. В общем, на всякий случай надо провериться.

Не прошло и минуты, к подъезду подошли двое мужчин. У одного через плечо висела довольно объемная сумка, а второй держал какой-то предмет одежды, перекинутый через руку — то ли куртку, то ли толстовку, не разобрать.

— Интересные ребята, — Юра сразу насторожился. — Командир, что думаем?

— Пятьдесят на пятьдесят, — Степа пожал плечами. — Либо за Барабаном, либо мимо. Впустим, пойдем следом, проверим. Но это не хвост. Это, скорее, исполнители…

Мужчины постояли несколько секунд под козырьком, неспешно оглядываясь, как будто изучали обстановку, затем вошли в подъезд. Интересно, а вот они сейчас не «засветились»? Или, если под козырьком, то не считается?

Степа тотчас же раздал команды:

— Спартак за рулем, мотор не глушишь, готовность к быстрому старту. Алекс, пойдешь впереди — «пустышкой».

— Кем?

— Гражданским «чайником» без оружия. По команде «падай» садишься, где стоишь, и быстро прикрываешь уши руками. Быстро. Ты понял?

— Да, понял.

— Всё, поехали.

Подъехав к крыльцу, мы оставили Спартака тихонько газовать в готовности к эвакуации, а сами быстро вошли в подъезд.

— Второй этаж, направо, — сориентировал Юра. — Не спеши, там близко.

Я шел впереди, за мной, строго в затылок, двигался Степа, затем Юра — оба с изъятыми в автопарке автоматами АК-74М, снаряженными и готовыми к бою: мои коллеги в машине присоединили магазины и достали патрон в патронник.

В общаге было шумно и пахуче. Сразу в нескольких местах играла громкая музыка, воздух был насыщен тяжелой смесью множества сортов дрянного табака, едкой браги и тошнотворной конопляной сладости.

Поднявшись на второй этаж, мы вошли в узкий длиннющий коридор с дверями по обеим сторонам.

Когда в нерусских боевиках показывают батально-брутальные сцены в коридорах, там действующие лица — независимо, злодеи или герои, обычно стартуют из разных концов коридора. Одни стоят, оценивая ситуацию, а другие идут к ним, медленно и величественно, как крыльями, колыша полами кожаных плащей в замедленной съемке и давая зрителю возможность проникнуться драйвом момента.

У нас все получилось несколько иначе.

Наши злодеи были от входа очень близко, буквально в десятке шагов.

В тот момент, когда мы вошли в коридор, они, по всей видимости, собирались вламываться в одну из дверей: один держал наизготовку пистолет, а в руках у другого был короткий дробовик, без приклада, но с ручкой.

Я успел сделать по коридору буквально один шаг.

— Падай, — скомандовал Степа.

Я резко присел, закрыв уши руками — успел заметить, что камрад с дробовиком поворачивает ствол в нашу сторону, и с ужасом зажмурился — показалось, что сейчас он выстрелит мне прямо в лицо!

— Та-та, та-та! Та-та, та-та! — четыре «двойки» приглушенно прозвучали прямо у меня над головой, в ритме стремительно влетающего в глухой тоннель литерного скорого.

Ей-богу, это было один в один похоже на стук вагонных колес, никогда бы не поверил, что ЭТО можно исполнить на таком непослушном инструменте, как обычный АК.

Открыв глаза, я увидел, что оба незнакомца лежат на полу.

Владелец дробовика не подавал признаков жизни, а камрад с пистолетом полз на месте, скользя подошвами туфель в быстро расползающейся краповой луже, и тихо хрипел.

Остро воняло порохом и кровью.

— Та-та! — милосердно добавил Степа.

Камрад с пистолетом затих.

Степа хлопнул меня по плечу: я воспринял это как сигнал, отнял руки от ушей и сдал в сторону, пропуская коллег.

Коридор тотчас же ожил: раздалось хлопанье дверей и зазвучали недоумевающие голоса.

Затем распахнулась дверь, у которой легли незнакомцы, и раздался истошный женский вопль.

— «Кондор» — «Двадцатому»! — раздался негромкий хрипловатый призыв из-под куртки камрада с дробовиком. — Вроде бы слышали стрельбу. Это у вас, нет?

— А-а-а-а! — теперь из распахнутой двери, у которой лежали трупы, заорали дуэтом. — Уби-и-и-или!!!

— Оружие, связь? — деловито уточнил Юра, склоняясь над трупами.

— Клиент, эвакуация, — остановил его Степа. — Быстро.

— «Кондор» — «Двадцатому»! — продолжала надрываться рация из-под куртки павшего камрада. — Я не понял, вы чё там примолкли?

Перешагнув через труп, Юра вбежал в распахнутую дверь и выволок в коридор бледного пацана примерно моего возраста — худосочного и, как мне показалось, ничего не соображающего от страха.

— Куда… меня… куда?! — заикаясь, блеял камрад. — Ребята, я не при делах…

Схватив камрада в охапку, мы выскочили на лестницу и сбежали вниз.

Здесь потратили десять секунд на перегруппировку.

— Держишь за руку, тащишь в машину, мы прикрываем, — поставил мне задачу Степа. — При попытке побега убей его на месте.

— Да вы чё, пацаны… Да я вам — что хотите… У меня — бабки…

— Заткнись, Барабан, — посоветовал Юра. — Рванешь — огонь на поражение. Ты понял, нет?

— Понял, — кивнул пленник.

— Все, выходим, — скомандовал Степа.

Коллеги выскочили из подъезда первыми, присели на колено, целясь куда-то вдоль дома, затем Степа махнул мне — пошел!

Я схватил Барабана за шкирку и буквально поволок его к машине — у него, кажется, ноги не гнулись (очень знакомое состояние!).

Не успели мы усесться, из-за угла во двор с пронзительной пробуксовкой влетел черный «мини-вэн».

Коллеги мои, не сговариваясь, в два смычка лупанули по колесам, в мгновение ока усадили «мини-вэн» на ступицы и запрыгнули в «таблетку».

— Пошел!

Спартак рванул «таблетку» с места, мы вильнули за угол и помчались прочь.

Да уж… Вот так ничего себе, сходили в гости!

Ну и как тут не вспомнить: «Эй, дядя, а что это за деревня?»

До Кобылкина Оврага добрались в начале третьего пополудни. Приехали на двух машинах: трио действующих генералов — Ковров, Бабададзе и Липецкий-старший — на БМВ последнего, с Валентином в роли водителя, а ГБР (группа быстрого реагирования) — на «лендкрузере». ГБР взяли на тот случай, если удача и тут неожиданно выкинет трюк и по ситуации получится сработать с ходу, что называется, с колес.

Близко подъезжать не стали, выбрали «господствующую высоту» — проще говоря, первый попавшийся пологий холм, забрались на него и принялись любоваться видами.

В превосходный бельгийский бинокль заброшенка[11] выглядела вполне безжизненной. Местами уцелевшие фрагменты бетонного забора, полуразрушенные корпуса, груды технического мусора и вроде бы ни одной живой души… Хотя нет, вон, дымок виднеется, чуть дальше еще один, и если как следует присмотреться, в разных местах можно различить вялое хаотичное движение.

Заброшенка была обитаема. И с этими обитателями в самое ближайшее время придется знакомиться, причем со всеми подряд, без исключения, до обнаружения и идентификации искомых объектов.

В настоящий момент Кобылкин Овраг — это всего лишь метка на карте Подмосковья. До начала Эпохи Всеобщего Бардака здесь располагался завод ВПК. Чего он там выпускал, мы допытываться не станем, потому что это военная тайна. С началом вышеупомянутой эпохи все оборудование завода было демонтировано и продано за небольшие деньги дружественным моджахедам Ближнего Востока, а сам завод бросили на произвол судьбы, как и великое множество подобных объектов, что медленно, но верно превращаются в руины на бескрайних просторах некогда великой страны.

Все, что представляло хотя бы какую-то ценность, отсюда давно утащили, так что никакого интереса для хапуг и прочего делового люда этот объект не представляет. Но поскольку Кобылкин Овраг располагается вблизи магистралей и сравнительно недалеко от Москвы, бывший завод пользуется популярностью у самой широкой публики, в диапазоне от бомжей, гастарбайтеров, цыган и разнообразных уголовных элементов, до вполне приличных граждан, имеющих обыкновение проводить романтический досуг в антураже «техногена» разнообразных промзон и прочих «необитаемых пустошей».

— Вот они, голубчики… — вдоволь налюбовавшись видами, пробормотал Липецкий.

— Ты увидел «крыс»? — живо заинтересовался Бабададзе. — Ну и как они выглядят, не похудели?

— Да ладно прикалываться! — Липецкий по-мальчишески шмыгнул носом и возбужденно предложил: — Ну что… Попробуем? Попытка не пытка…

— В смысле, попробуем спугнуть? — иронически хмыкнув, уточнил Бабададзе.

— Ну почему сразу «спугнуть»? — Липецкий покосился на внедорожники, мирно дремавшие у подножия холма. — Ребята у нас толковые, ну и сами мы — гхм-кхм… тоже ничего… Игорь, как думаешь?

— Вот именно что думаю, — недовольно обронил Ковров. — Не мельтеши, дай поразмыслить.

Предложение было во всех отношениях заманчивое и в то же время крайне рискованное.

Крысы были здесь. За то время, что генеральский кортеж перемещался от Москвы к Кобылкину Оврагу, служба перехвата доложила, что фиксируемый абонент проявил себя дважды. По ряду объективных причин точную локализацию (с точностью до метра) произвести было затруднительно, но тот факт, что абонент находился на территории завода, не вызывал никаких сомнений.

Территория завода занимает обширную площадь, для того чтобы просто объехать объект по периметру, понадобится минут пятнадцать. С трех сторон завод окружает лес, с четвертой вплотную прилегает глубокий овраг — очевидно, тот самый, что дал название местности, за которым также простирается бескрайний лесной массив.

В принципе, шанс сделать все быстро и без лишних затрат присутствует, как, впрочем, и в любой ситуации, когда приходится полагаться исключительно на волю случая, благоприятное стечение обстоятельств и просто наудачу. Но! Стоит ли сейчас злоупотреблять расположением фортуны, которая не далее как пару часов назад смилостивилась и прислала абсолютно нежданного «барабанщика» с информацией о местонахождении «крыс»? Вопрос очень серьезный, ответить на него нужно, особо не раздумывая, в течение ближайших минут.

Даже если предположить, что «крысы» упились в стельку и валяются где-нибудь наверху (не в коммуникациях), для того чтобы просто отыскать их тем количеством народа, который сейчас присутствует, понадобится не менее суток. И не факт, что такая импровизированная поисковая деятельность завершится обязательным успехом. Нет, вполне может быть такое: зашли и сразу напоролись, но это будет совсем уж дикая удача, такое случается крайне редко.

А если «крысы» совершенно трезвые и, как и полагается преследуемым могущественным врагом беглецам, чутко бдят, поочередно наблюдая за подступами к объекту? Тогда они при малейшем намеке на опасность шмыгнут в лес, за двадцать минут доберутся до магистрали — и поминай как звали.

Сейчас точно известно, что «крысы» здесь, а если им удастся улизнуть, все вернется в нулевую точку, и получится, что масса усилий и нервов потрачены впустую.

Нет, рисковать нельзя, это совершенно очевидно. Не стоит злоупотреблять благосклонностью фортуны, иначе она обидится и повернется к тебе задницей. Тем более что для проведения операции клану не придется потратить ни копейки из своего кармана, все можно устроить за государственный счет.

— Будем готовить операцию, — решительно заявил Ковров, заканчивая размышлять и направляясь к машинам. — Пошли, с картами поработаем, да задачи раскидаем…

На капоте БМВ развернули военную карту, заимствованную из секретного архива, затем все трое генералов приготовили к работе электронные планшеты со свежими схемами местности, составленными на основе спутниковой съемки.

Здесь возникла пауза: Ковров минуты три рассматривал карты, сверяясь со схемой в планшете, и озабоченно морщил лоб.

Валентин, занятый некоторыми переживаниями личного характера, несколько выпал из обстановки и решил было, что генерал утратил навыки работы с картой. В связи с этим возникла мысль предложить помощь — Валентин подошел поближе и открыл было рот, но очень вовремя вспомнил одно важное обстоятельство и осекся.

— Что такое? — отреагировал Ковров.

— Ничего, — помотал головой Валентин. — Если надо…

— Не надо, — Ковров, верно оценив движение своего помощника, иронически хмыкнул. — Валя, я еще не настолько стар, так что — сам справлюсь.

— Да нет, я просто…

— Всё, внимание сюда, — оборвал его генерал. — На пометки не отвлекайтесь, схему я потом вам скину. Слушать внимательно, повторять не буду…

Валентин напрасно плохо подумал про генерала. Эти три минуты понадобились Коврову, чтобы всесторонне оценить обстановку и принять решение. Для тех, кто по каким-то причинам подзабыл азы штабной работы — для такого рода операции это прекрасный результат, люди тратят часы, чтобы спланировать куда как менее емкие и масштабные мероприятия.

Генерал принялся делать пометки в планшете, и через минуту таких пометок набралось более трех десятков.

— Во всех этих пунктах должны встать усиленные патрули ДПС, будучи в готовности предотвратить проезд и прорыв на транспорте, а также несанкционированный проход в пешем порядке в зоне ответственности поста.

Далее. Район будем блокировать двумя замкнутыми линиями оцепления, вот здесь, на ближних подступах, по опушке — рубеж блокирования номер один, и тут, в глубине — соответственно, второй рубеж блокирования. Условно разбиваем район на четыре сектора. В каждом секторе, на расстоянии не менее десятка километров от центра, назначаем пункты сосредоточения. Разбивку по зональным группам произвести заблаговременно, чтобы не путались друг у друга под ногами и сразу выдвигались из расположения подразделений в свои пункты сосредоточения.

— Десять кэ-мэ — не далековато? — усомнился Липецкий.

— Самое то, — возразил Бабададзе. — Если ближе — могут услышать выдвижение колонн.

— Затем организуем работу на периметре и на фильтрпунктах, где будут проверять всех, кого погонят с объекта. Непосредственно на объекте будут работать наши: если всех подымем, получится пара сотен штыков, этого вполне достаточно. С десяток зондер-команд собственно на территории, и пять — по секторам, и одна резервная — в коммуникациях. Эти группы отберем особо и усилим специалистами, которых я привлеку дополнительно. И, разумеется, сразу после замыкания кольца блокирования перекроем выходы из коммуникаций за пределами периметра. План коммуникаций я добуду сам, лично. Ну и, напоследок, нам обязательно нужна поддержка с воздуха. Как насчет звена «Аллигаторов»?

— «Звена»? — Бабададзе от возмущения даже хрюкнул. — Если один удастся выдернуть — и то за счастье. Честно говоря, по нашей задаче — для полного контроля над районом — будет вполне достаточно двух Ми-24.

— Хорошо, рассмотрим этот вопрос отдельно, — Ковров взял небольшую паузу, что-то подсчитывая в уме, затем выдал: — Итак, привлекаем следующие силы: дивизия внутренних войск, полк ОМОН, полк ДПС — дорог и проселков в районе предостаточно, плюс две сотни наших для зондеркоманд и с десяток офисных жакетов на «фильтры» — ну и сами сядем, поработаем немного. По авиации решим отдельно. Ну вот, примерно такой расклад.

— Ни фига себе… — Липецкий присвистнул. — Не крутовато ли будет, ради парочки каких-то паршивых «крыс» такую армаду привлекать?! Басаева блокировали — и то меньшей толпой!

— И что тебя смущает? — невозмутимо ответил Ковров. — Нам это не будет стоить ни копейки. Мы люди государевы, так что сам бог велел решать свои проблемы за государственный счет.

Бабададзе одобрительно кивнул: очень правильная постановка вопроса. Такую операцию не потянуть ни одному клану, какой бы он могущественный ни был, так что совмещение государевой службы с решением личных проблем — это очень удобно и просто невероятно экономно.

— Да нет, это я к тому, что втихаря такую толпу привлечь не выйдет, — стал оправдываться Липецкий. — Нужны серьезные санкции, согласование…

— Мне бы тоже санкции не помешали, — поддержал Бабададзе. — Одно дело — мухлевать с бортами, что стоят в штатном полетном расписании, и совсем другое — такая операция.

— Будут вам санкции, — все так же невозмутимо заверил Ковров. — Вы не забыли: я председатель комиссии с чрезвычайными полномочиями. Санкции вам будут — министерские, и буквально через десять минут. Так что можете не стесняться в подборе сил и средств.

— Ну что ж, если так — никаких проблем, все сделаем в лучшем виде.

— Вот и замечательно. Андрюха, будешь ставить задачи войскам, не забудь: пусть на всех возьмут сухпай и прихватят несколько полевых кухонь. Если придется ночевать, дадим бойцам горячего чаю с сухарями и подогреем «тушняк» — все веселее будет.

— Хорошо, сделаем.

— Так, вроде бы все… По задачам все понятно?

— Одни маленький вопрос, — встрепенулся Бабададзе. — По боевому применению авиации…

— Возможно, придется работать по наземным целям, — Ковров усмехнулся. — Улететь, сами видите, нашим «крысам» не на чем, так что «обвес» должен быть целиком для работы по земле.

— Ясно. Тогда вопрос второго плана… Что делать в случае прорыва — на транспорте или в пешем порядке? Я сразу поясню: на поражение сработать — не вопрос… Но они же нам нужны живыми, верно?

— Хороший вопрос, — одобрил Ковров. — Своевременный. Насчет транспорта… По логике, не должно быть такой ситуации. Все заблокировано, откуда транспорт? Пешком — да, если им дико повезет вырваться за кольцо оцепления… Хм… В чем я сильно сомневаюсь… Но ты прав, надо определиться по этому вопросу, даже если такая ситуация минимально вероятна. До границы зоны утраты контроля — упреждающий огонь. Причем очень аккуратно, чтоб не было потом мучительно больно за роковую случайность. Но если будет ясно, что все — сейчас уйдут, без вариантов: огонь на поражение.

— То есть, при постановке задач экипажам можно обозначить крайний вариант: работа на поражение? — без обиняков уточнил Бабададзе. — Проще говоря, если совсем все не срастется — мы убиваем «крыс»?

— Мы их убиваем в любом случае, — философски заметил Ковров. — Понятно, что экстренно необходимо сначала пообщаться с ними, и мы все из кожи вон вылезем, чтобы взять их живыми. Но! В жизни ведь всякое бывает, сами понимаете. Если они отсюда каким-то чудом выскочат, считайте, что нам всем — конец. Потому что второго счастливого случая, как с этим «барабанщиком», у нас не будет: лимит везения исчерпан. В общем, либо мы их поймаем, либо убьем: другого не дано, выйти отсюда они не должны ни при каких обстоятельствах. Еще вопросы?

— Да нет, все ясно.

— Ну вот и замечательно. Если вопросов нет, давайте быстренько уточним схемы да разбежимся по задачам: мне надо еще план коммуникаций добыть…

Пока генералы обменивались схемами, Валентин зашел за машину, имитируя сугубо природный позыв и очень осторожно проверил, как все получилось.

Сегодня он впервые в жизни совершил чудовищный, с точки зрения корпоративной этики, поступок. Валентин записал все совещание на мобильный и дублем на диктофон. Возможно, кому-то это покажется странным и смешным, но вдохновил его на такой поступок камрад Барабанов, за деньги сдавший своих товарищей. Более того, дублирующее устройство записи — диктофон, был как раз таки тот самый, что Валентин изъял у Барабанова.

Нет, Валентину даже в самых страшных снах не приснилось бы сливать хозяев за деньги, и, честно говоря, он пока что не представлял, каким образом можно будет использовать записи такого рода. Но ситуация была очень скользкая и неприятная, и в том случае, «если совсем все не срастется» — по выражению Бабададзе-старшего, вполне может сложиться так, что клану экстренно понадобится «стрелочник».

А теперь угадайте с одного раза, кто в настоящий момент является лучшим кандидатом на роль стрелочника? Кто-то из генералов или их сынков? Да ни за что в жизни. Скорее всего, это будет человек, недавно лишившийся покровительства по праву кровного родства, и, в общем-то, не особенно нужный «среднему звену», которое сейчас активно берет власть в свои руки.

Иными словами, Валентин решил, что пора потихоньку обставляться и оборудовать позиции для спасительного маневра, не дожидаясь рокового удара с господствующей высоты. Будучи прилежным воспитанником клана, он прекрасно знал, что если не сделать это заблаговременно, то после такого удара ему вряд ли удастся выжить…

К 19.00 в районе проведения операции были перекрыты все дороги, независимо от типа покрытия, ширины и пропускной способности. В 19.50 командиры всех подразделений доложили о прибытии в пункты сосредоточения. Еще через десять минут, по общей команде, началось одновременное выдвижение к рубежам блокирования, и над районом появилась вертолетная пара Ми-24ПН, приступившая к боевому патрулированию.

Штаб расположился на облюбованном накануне холме. Пока что никакого движения не было видно, даже в самые распрекрасные бинокли, но вдали уже слышался гул приближающихся моторов.

— Обстановка, — запросил по радиостанции Бабададзе.

— Чисто, — доложил командир ведущего вертолета. — Помимо «ленточек» никакого движения не наблюдаем…

Липецкий, по обыкновению, активно нервничал: непрерывно мерил шагами вершину холма, грыз ногти и ежеминутно припадал к биноклю, таращась в направлении завода. Ему постоянно казалось, что со стороны оврага кто-то движется.

— Вот блин… Сейчас рванут — и привет. И все старания псу под хвост…

Бабададзе и Ковров переживали молча. Момент, безусловно, очень напряженный. Если бы «крысы» были диверсантами или просто опытными людьми, имеющими представление об алгоритме действа, происходящего сейчас в районе проведения операции, — в ближайшие двадцать минут у них был бы шанс уйти. «Вертушки» не висят на месте, они двигаются по заданному кругу, который нетрудно просчитать. Полутораминутный спурт с рывком через овраг — пока пройдет запрос, пока «вертушки» развернутся в направлении цели — в общем, шанс есть, и достаточно высокий. Рывок возможен именно сейчас, пока личный состав чинно сидит в кузовах движущегося транспорта и на рубежах блокирования никого нет…

Через полчаса с начала выдвижения личный состав второй оперативной группы прибыл на дальний рубеж блокирования и приступил к занятию позиций.

Еще через двадцать минут подразделения первой оперативной группы добрались до ближнего рубежа и принялись неспешно выстраивать цепь, смыкая кольцо оцепления.

Пока войска без суеты, слаженно и организованно занимались маневрами, на периметр прибыли омоновцы, за ними подтянулись люди клана — бойцы зондеркоманд и «кастинг-группа». Эта интересная группа с ходу стала ставить палатку для оборудования первого фильтр-пункта, а бойцы клана со служебными собаками быстро перекрыли пять точек выхода из коммуникаций завода — за периметром, в соответствии с добытым Ковровым планом.

— Обстановка, — запросил Бабададзе.

— Чисто, — привычно доложил командир ведущего вертолета. — Кроме элементов боевого расчета, вне периметра никого не наблюдаем. Есть минимальное движение на самом объекте, но не в сторону периметра, а между корпусами…

Генералы облегченно вздохнули.

Хорошо, что крысы — не диверсанты, а обычные студенты, загнанные в угол. Это многое упрощает. Характерно, что никто из «живности» на заводе не попробовал рвануть через периметр: все словно бы впали в оцепенение и ждали дальнейшего развития событий. Судя по всему, здесь никогда не проводились мероприятия такого масштаба и люди просто не имели представления, как нужно себя вести в таких случаях.

В половине десятого вечера командиры всех подразделений доложили о завершении размещения личного состава на рубежах блокирования. Вся операция от момента выдвижения до закрепления за последним солдатом персональной сосны (березы или кустика — это уж кому как повезло) заняла не более полутора часов.

— Молодец, Андрюха, — без тени иронии похвалил Ковров. — Не зря свой хлеб с икрой ешь.

— Служу Отечеству, — привычно буркнул Липецкий. — Вот теперь я верю, что они у нас в руках…

Совершенно верно: «крысы» были намертво закупорены на территории завода и деться им было некуда. Осталось дело за малым: провести зачистку, выкурить и отфильтровать всех лишних и принять долгожданных беглецов в крепкие клановые объятия.

В десять вечера (22.00) уже было темно. На ближнем рубеже блокирования запустили дизеля, врубили мощные прожекторы и тщательно осветили периметр: буквально каждый квадратный метр, так что не осталось ни одного темного пятнышка.

Тут возникла вполне ожидаемая дилемма: работать с ходу, прямо сейчас, или дожидаться рассвета?

Мнения разделились. Служивым было глубоко плевать — когда, кого и в какой позиции — они штатно тянули лямку, а кровно заинтересованные немного подискутировали. Старшие зондеркоманд били копытом и рвались в бой: генералы дали слово, что тот, кто первым обнаружит «крыс», получит три миллиона рублей. Почему прозвучала цифра, указанная в объявлении, по которому вроде бы уже оплачено — никто не спрашивая, но стимул был, согласитесь, вполне внушительным. Палыч и Шота, возглавлявшие особо крупные команды, тоже ратовали за немедленное начало операции, хотя было ясно, что вопрос, касающийся вознаграждения, их обоих не касается вовсе — платить-то придется папашам. Липецкий-старший их категорически поддерживал и даже самолично собрался участвовать в «зачистке».

Ковров и Бабададзе сомневались.

В конечном итоге, изрядно поспорив и взвесив все за и против, решили проводить операцию с рассветом. Деться «крысам» некуда, так что время никого не лимитирует, а по свету действовать во всех отношениях удобнее и безопаснее. Вертолетчикам днем работать проще: все видно как на ладони без каких-либо приборов, да и в случае обострения ситуации на земле (на заводе вполне могли оказаться неорганизованные представители криминалитета) меньше риска при внезапном применении оружия — ночью же организовать взаимодействие в таких условиях непросто, а вот схлопотать случайную пулю от своих — элементарно.

Определившись по времени начала зачистки, дали команду войскам: разворачивать полевые кухни, кормить личный состав, устраиваться на ночевку с посменным дежурством.

Затем подогнали к периметру две КШМ[12] и занялись психологической обработкой заводской «фауны» в формате «Русиш зольдатен — выходи получать чистые портянки и шоколадку с плешью вождя — только очень шнелле, ибо время добровольной сдачи ограничено до рассвета, а потом начнется раздача штатных мешков с пи… в общем, сами знаете с чем — и уже без лимита, так что хватит всем».

В перерывах между обращениями к народу через репродукторы транслировали военные марши, очевидно, чтобы побыстрее сподвигнуть публику на добровольную сдачу и поднять настроение войскам.

Заводская «фауна» отчасти подпала под воздействие то ли маршей, то ли хриплых громогласных обращений, через некоторое время поперло движение, но не строго в заявленном формате, а с некоторыми девиациями. То есть десятка полтора сознательных камрадов пришли сдаваться, а с полсотни несознательных (или скверно понимающих по-русски) попробовали рвануть через периметр. Всех их легко изловили и притащили на фильтр, заодно и потренировались.

Генералы скуки ради сами работали на фильтре, пили чай с солдатскими сухарями, вспоминали молодость под дымок полевых кухонь и военные марши из репродукторов и рассматривали сдавшихся и отловленных камрадов.

Увы, «крыс» среди них не оказалось. Впрочем, на это никто особо и не надеялся. «Крысы» прекрасно знают, что их ожидает, так что будут держаться до последнего, и завтра всех ожидает тяжелая изнурительная работа — отыскать двоих человечков на такой огромной территории, среди хаотичного нагромождения стали и бетона, будет очень непросто даже с собаками.

К полуночи движение на периметре утихло. Желающих сдаваться либо прорываться более не было, завод словно бы вымер, и Ковров решил, что самое время запускать «нижние» зондеркоманды.

Построив группы, специально отобранные для работы в коммуникациях, генерал поставил задачу: провести разведку, проверить соответствие плана реальному состоянию коммуникаций — на предмет обвалов, реконструкции и всеобщей проходимости системы (добытому плану было тридцать лет — более поздних в природе не существовало) и, если повезет, — захватить «крыс».

В качестве дополнительного стимула генерал пообещал лично от себя:

— Команда, захватившая «крыс» до начала утренней зачистки, получит сверх обещанного вознаграждения еще три миллиона миллионов рублей. С Богом, ребята, я на вас рассчитываю…

Я полагал, что мы поедем в какой-нибудь старый парк, найдем укромное местечко и будем неспешно и обстоятельно беседовать под сенью векового дуба.

Однако мы даже останавливаться не стали: немного покружили по соседнему району, проверяясь на предмет наличия (отсутствия) «хвоста», затем, никуда не заезжая, направились к кольцевой и побеседовали прямо на ходу, в салоне «таблетки».

Перед началом беседы Юра тщательно обыскал Барабана.

— Ребята, вы чего…

— Сиди, не дергайся, проверим, нет ли на тебе «жуков». Ты у нас с такими интересными людьми трёшься, так что не помешает…

На талии Барабан носил широкий матерчатый пояс, очевидно, самодельный, в котором было множество карманов и кармашков. Помимо разной мелочи и безделушек, в карманах пояса были обнаружены немалые деньги: два миллиона восемьсот пятьдесят тысяч рублей.

— Почти три лимона, — Юра сурово нахмурился. — Какая интересная сумма…

— Иуда, — вынес вердикт Степа. — Продал братов.

— Да вы что, ребята… — пролепетал Барабан. — Да я ваще не в курсях, об чем речь…

— Зря ты так, — сказал Юра и без всяких преамбул и объявлений о намерениях, тотчас же принялся бить Барабана.

Бил Юра методично и жестоко, размеренно дыша, как опытный бегун на дальние дистанции, и негромко приговаривая на выдохе:

— Вот тебе бабки, сцуко… Вот тебе Братство, падаль…

Барабан метался по тесному салону в поисках укрытия (напрасно метался — тут его отродясь не было) и отчаянно визжал, аки покрываемая слоном мордовская выхухоль.

Мне было очень неудобно. Степа со Спартаком сидели в кабине, а я находился в салоне, в самой гуще событий, и процедура задевала меня буквально, то рукой, то ногой, мне приходилось постоянно маневрировать и испытывать страдания сугубо эстетического характера. Не люблю, знаете ли, когда рядом со мной бьют людей, даже если и за дело — не приучен я к такого рода экзерцициям.

В какой-то момент мне показалось, что наш мелкий бес лупит Барабана не просто так, чтобы отвести душу, а целенаправленно забивает его насмерть.

Барабану, очевидно, тоже так показалось: он прекратил визжать и метаться, свернулся калачиком и стал жалобно хрипеть:

— Все скажу… не надо… пжжжалста!!!

Уловив перемену в умонастроении клиента, Юра сбавил темп и принялся задавать вопросы. Барабан быстро и вроде бы даже охотно отвечал. Если возникала хотя бы даже малейшая заминка, Юра тут же возобновлял процедуру. В результате через пару минут такой беседы, мы имели на руках полный расклад по последним приключениям парочки оболтусов, которых неистово искал клан, милиция, Служба, мы и бог еще знает какие силы.

Основательно выкосив информационное поле клиента, Юра уточнил:

— Ну что, коллеги, есть вопросы к нашему гостю?

Вопросов не было.

— Смотри сюда, сволота, — подвел итог беседы Юра. — Заметь, мы тебя не завалили. Цени. У тебя есть сутки. Ровно в это же время, завтра, всему сообществу станет известно, что ты сотворил. Ты понял?

— Понял.

— Где «спасибо»?

— Шпашиппо, — прошепелявил Барабан, пуская кровавые пузыри.

— Ну все, а теперь пошел на йух…

Тут Юра открыл двери и пинком под зад выкинул Барабана из машины — прямо на ходу!

Барабан с воплем вылетел, прокатился по асфальту и недвижно замер грязной кучкой на обочине шоссе.

— Ты убил его! — ужаснулся я. — Ты что, совсем ненормальный?!

— Такая тварь сама не сдохнет, — успокоил меня Юра. — Ее надо убить, закопать на три метра, через пару дней прийти, раскопать, опять убить, закопать и сверху привалить каким-нибудь рефрижератором — и то не факт, что будет результат.

Как только мы отъехали на приличную дистанцию, Барабан вскочил и бросился бежать, выписывая кривые зигзаги. И с самом деле, какой живучий экземпляр!

После этого Степа позвонил Ольшанскому и сообщил, что есть важные новости и нужно немедленно пересечься. Место встречи было назначено неподалеку от выезда из города, на шоссе, ведущем к ДОСам. Новая зона наших интересов (Кобылкин Овраг) находилась на том же направлении, что многое упрощало.

Пока добирались, Юра обзвонил нужных людей в поисках гида для предстоящей «экскурсии».

Без гида, как выяснилось, нам не обойтись: Юра был на интересующем нас объекте очень давно, на заре своей туманной юности, и буквально наскоком: приезжал навести справки, нельзя ли там утащить что-нибудь ценное. Увы, к тому моменту все ценное уже было украдено, так что объект сразу выпал из круга Юриных интересов и больше там никогда не бывал. А поскольку объект огромен и «сложен для восприятия», без гида мы будем осваивать его очень долго и мучительно.

Юрины информеры отличались завидной осведомленностью: уже на четвертой переадресации гид был найден. И, что немаловажно, Юра этого человека хорошо знал:

— Доводилось работать вместе, — уклончиво сказал Юра. — Нормальный пацан. Берет дорого, но никогда не подведет. Единственно, что не фарт — на бартер, гад, никогда не ведется. Все расчеты только наличкой.

Тут Юра с сожалением похлопал по карману, в котором были экспроприированные у Барабана деньги.

— Но для дела придется раскошелиться, тут уж никуда не деться…

Переговорив с нашим потенциальным гидом, Юра сообщил, что вопрос, в принципе, почти решен, осталось только пересечься и обсудить детали.

— Насколько хорошо знает объект? — уточнил Степа.

— Как свои пять пальцев, — заверил Юра. — Он туда уже лет пять всяких чайников-туристов таскает.

— Чайников-туристов? — встрепенулся я.

— Это не про тебя, турист, — успокоил меня Юра. — Это про совсем туристов, на всю голову.

Меня как бывалого туриста такая неожиданная девиация изрядно заинтересовала. Я понимаю в этом толк: туризм — это неизведанные дали, сплав на «понтонах» по стремительным горным рекам, живописные перевалы и прочие экзотические места. А какой может быть туризм на техногенных руинах?

Юра пояснил, что я отстал от жизни, и как раз в таких местах туризм прет «за всю мазуту», причем в массовом порядке. Многие его приятели зарабатывают таким образом деньги: набирают на выходные группы офисных мальчуганов, вывозят на объекты наподобие нашего и до посинения играют там в «Сталкер» — не в кино, а в игру такую, только в реале.

— И что, находятся желающие платить деньги за такое сомнительное удовольствие?

— Полно. Просто отбоя нет, у них там запись за пару недель, опоздавшие плачут и вскрываются.

Да, занимательная форма идиотизма. Я читал книгу «Пикник на обочине», смотрел «Сталкер» и даже играл в одноименную игру и полагал, что сталкеры должны исследовать различные аномальные зоны, наподобие группы «Неман», и вообще, заниматься разнообразной поисковой деятельностью. На мой взгляд, шарахаться все выходные по развалинам завода, где нет ничего, кроме битого кирпича, арматуры и многочисленных отходов, да еще и платить за это деньги — это конкретная перверсия.

Решив вопрос с гидом, Юра позвонил дельцам, у которых есть экипировка, отсутствующая на базе Ганса, навскидку назвал ассортимент и сказал, что это может понадобиться уже сегодня. Дельцы заверили, что проблем нет, нужно только уточнить список, и они подвезут все, что надо, в любое время.

— Ну вот, по обеспечению вроде бы определились, — с важностью резюмировал Юра (а прозвучало так: «цените, коллеги, что бы вы без меня делали?!»). — Теперь осталось пересечься с нашими «головастиками» и решить, будем, вообще, работать или нет…

К месту встречи Ольшанский успел раньше нас, причем прибыл не один, а с доктором. Доклад по полученной информации их обоих ошеломил. Ольшанский сразу же загорелся:

— Нужно немедленно отправляться туда и с ходу приступать к работе!

— Минуточку, — остановил его доктор. — Если коллеги сами туда не поехали, а дождались нас, значит, не все так просто, верно:

Юра сказал, что верно, есть ряд нюансов. Объект огромный, небезопасный, нужен проводник и соответствующая экипировка для ночной работы. Потому что работы там, даже с проводником, как минимум на всю ночь.

Ольшанский пояснил свою позицию: это вовсе не восторженная поспешность, а неумолимое требование неочевидных для нас обстоятельств. Если Барабан в полдень «слил» оболтусов клану, значит клан уже вовсю работает в этом направлении. И тут возможны два равновероятных варианта развития событий: либо быстрый поиск своими силами, либо полномасштабная поисковая операция с привлечением всей мощи государственной машины и полным блокированием района. Если клан прибегнул к первому варианту, то по прибытии на место мы рискуем пересечься с несколькими поисковыми группами — это неприятно, но не летально. При выборе второго варианта основная активность будет значительно позже, но после полного блокирования района наши шансы на успех практически равны нулю. Поэтому нужно ехать прямо сейчас, провести разведку и определиться по вариантам. Если выяснится, что клан выбрал второй вариант, нужно заскочить на объект и попробовать хоть что-то сделать до начала блокирования. Шанс обнаружить оболтусов с ходу, без длительных поисков, очень мал, но… другого варианта у нас просто не будет, так что придется довольствоваться тем, что дают.

— Ну так поехали, посмотрим, — сказал Степа. — На месте будет видно…

Я уже говорил, что интересующий нас объект находится на одном направлении с местом встречи, так что далеко ехать не пришлось: до поворота на Кобылкин Овраг было немногим более пятнадцати километров.

Свернуть, однако, нам не удалось, сразу за поворотом стоял усиленный пост ДПС — две машины и пятеро бойцов в бронежилетах.

Следующей дорогой, ведущей к Кобылкину Оврагу, была старая грунтовка, едва обозначенная на атласе. Добравшись до нее, мы обнаружили, что съезд с шоссе перекрыт таким же образом: парой машин и несколькими бойцами, праздно лузгающими семечки.

— Такое ощущение, что все-таки второй вариант, — пробурчал Ольшанский и с «корочками» наперевес пошел общаться со старшим наряда.

Для того чтобы проехать куда нужно, авторитета старшего следователя по особо важным делам оказалось недостаточно.

— Посылают к генералу Липецкому, — вернувшись, сообщил Ольшанский. — Проезд-проход только с его личного разрешения, исключений не предусмотрено, в районе проводятся мероприятия.

— Какие мероприятия, не сказали? — живо уточнил доктор.

— Нет, но мы сейчас же все узнаем, — Ольшанский задумчиво качнул в руке телефон. — Липецкий — среднее звено клана, так что комментарии, я думаю, излишни… Ну что, попробуем обмануть бдительных церберов?

— Чего тут пробовать? Надо — обманем, — Юра открыл атлас. — Вот тут чуть дальше поля, наверное, пашня — объедем, затем выберемся на ту же грунтовку. Только не знаю, пройдет ли ваша тачка. На пашне может сесть.

— Значит, бросим на дороге и прокатимся на вашей, — решил Ольшанский. — Поехали.

Проехав немного дальше по шоссе, мы оставили прокурорский «кашкай» на обочине, прокатились на «таблетке» с километр по окраине вспаханного поля и выехали на ту же грунтовку. Километра три ехали спокойно, затем остановились: атласный штурман Юра сказал, что впереди развилка, и там вполне может быть пост.

— Объект уже недалеко, толпой переться не стоит. Посидите пока, я пойду посмотрю.

Юра взял бинокль и пошел на разведку. Воспользовавшись паузой, Ольшанский стал названивать своим источникам на предмет уточнения обстановки.

— Ну что, коллеги… Вынужден вас огорчить — у нас второй вариант, — сообщил Ольшанский, собрав всю доступную информацию. — Причем задействованы такие силы, как будто собираются разом покончить со всем бандподпольем Северного Кавказа. Дивизия ВВ, полк ОМОНа, ДПС и еще куча разной пристяжи.

— Ценные мальчики, — усмехнулся доктор. — Интересно, что же они такого знают, что для их поимки приходится делать столько сложных движений…

— Кстати, чуть не забыл, — Ольшанский ткнул пальцем назад, в направлении шоссе. — По завершении блокирования района, посты ДПС, перекрывающие дороги, будут усилены бронетехникой из дивизии Внутренних войск.

— Все подряд? — уточнил Степа.

— Нет, не все, а только те, что стоят на ключевых точках. Но бог его знает, какие именно точки они посчитают ключевыми, так что через пару часов по пашням надо будет кататься с оглядкой. А то долбанут сдуру из пулеметов, на звук, с них станется…

После такого оптимистичного прогноза я подумал: ну вот и все, никакой работы не будет, сейчас дождемся Юру и поедем домой. Даже мне, не специалисту, и то понятно, что «работать» в таких условиях — это не просто идиотизм, а натуральное самоубийство.

Степа, однако, был более сдержан в оценке ситуации:

— Да, ситуация непростая… Работа будет довольно трудоемкой…

Что значит «непростая»? Это что, вот такое командирское решение?! Меня так и подмывало крикнуть: Степа, алле, ты все прослушал! Район заблокирует дивизия, на объект загонят полк ОМОНа, и они там все разнесут вдребезги. О какой, вообще, работе, может идти речь?!

Однако я сдержался. Я тут и так уже имею репутацию записной истерички, так что не стоит лишний раз ее подтверждать. Полагаю, что по возвращении Юры возникнет затяжной консилиум, в ходе которого все будет разложено по полочкам, и коллеги сами поймут, что никакой «работы» в сложившихся условиях быть не может.

Вскоре вернулся Юра.

— На развилке пост, на самом красивом холме штаб, — лаконично доложил Юра.

— Так уж и штаб? — уточнил Степа.

— Хорошая такая массовка на лучшем НП в округе, — пожал плечами Юра. — Не маскируются, ведут себя по-хозяйски, все дружно пялятся в бинокли на объект.

— Да, возможно, штаб, — кивнул Степа. — Слепые зоны?

— С нашей стороны вообще без вариантов — хороший у них холмик. С обратной — да, есть минимальная слепая зона, но туда придется добрый крюк выписывать, часа три как минимум.

— А к тому моменту как раз завершится блокирование, — безрадостно подытожил Ольшанский.

— О, плятт… Пока я гулял, поступила инфо по второму варианту?

Ольшанский довел до Юры последние новости. Юра даже не удивился (по-моему, он с самого начала предполагал, что именно так все и будет) и вынес вердикт:

— В общем, по-светлому сработать не получится. Никак. Засекут сто пудов…

Вот! Вот это я и ожидал услышать. Тут и консилиум не нужен: если главный разведчик вынес такой вердикт, можно ехать домой. Потому что, коль скоро «по-светлому» работать не получится, то уж «по-темному» там вообще ловить нечего.

— …Но по ночи заскочим запросто, — как ни в чем не бывало продолжил Юра.

— А блокада? — напомнил Ольшанский.

— Нас эта блокада не колышет, — самоуверенно заявил Юра. — С правильной экипировкой мы может гулять между рубежами чуть ли ни в полный рост. Я даже без проводника запросто проведу группу туда и обратно. А тем более с таким гидом…

О черт… Нет, Юра, это очень плохое решение! Даже мне, не специалисту, очевидно, что…

— Это если не будет «вертушек», — дополнил Степа.

— Да, будем надеяться, что их не будет, — согласился Юра. — Иначе…

— А разве ночью вертолеты работают? — с надеждой уточнил я.

Степа специально для меня пояснил: да, работают. Причем те вертолеты, что адаптированы под работу «по-темному», помимо ночных приборов имеют нехорошие такие штуковины, под названием «тепловизоры», и для нас это крайне чревато.

— Так… А по «вертушкам» инфо была? — нахмурился Юра.

— Нет, по привлечению авиации никто и словом не обмолвился, — покачал головой Ольшанский. — Но не факт, что ее не будет. В общем, гарантировать в этом плане ничего не могу, лучше перестраховаться.

— Так, уже интересно… — Юра достал телефон и набрал номер. — Привет, это я. Слушай, а у вас от «вертушек» что-нибудь есть?

Получилось как-то по-домашнему, словно человек собрался на дачу и спрашивает у друга: «а от насекомых что-нибудь есть?»

Степа со Спартаком переглянулись и хмыкнули — очевидно, поймали комичность момента. Ольшанский с доктором были серьезны, они с надеждой смотрели на Юру, как наивные дети на фокусника с волшебной шляпой — вытащит кролика, или нет?

— Есть?… Понял… Да, небольшая — пять-семь штыков… Ага… Угу… А эффект?… Да ты что!.. Слушай, ну это же все решает… Да-да, не вопрос, дам наличкой, вы только привезите…. Да, через полчаса уточню список… Все, давай…

— Есть прибор? — уточнил Степа.

— Есть! — Юра сиял, как неоновая реклама над подпольным казино. — Привезут.

Ну вот, видите, как все плохо. Я ненавижу технический прогресс! Как здорово было пацанам с дубинами в каменном веке: «по ночи» они сидели в пещерах, привалив вход огромным валуном, и при свете костра праздно играли в кости — хищники были круче любых «вертушек», и никакие приборы от них не спасали.

— Значит, попробуем поработать? — затаив дыхание, спросил Ольшанский.

— Сначала подготовимся, — оговорил условие Степа. — Привезем проводника, экипируемся, уточним все детали. Если все будет «бить» и не обнаружим явных косяков в плане, — попробуем работать. Юра, как тебе маршрут, по которому только что ходил?

— Нормально, — уверенно кивнул Юра. — Проводник будет — уточним, но даже так, навскидку, можно заходить отсюда.

— Хорошо. Если проводник не внесет поправок, ночью заходить будем отсюда, чтобы не делать лишних движений: мы тут все видели по-светлому. Определимся так: вот это место — пункт высадки, там, где съехали с шоссе, — пункт сосредоточения. Все, поехали в пункт сосредоточения, там уже разбежимся по задачам…

По дороге Юра решил все вопросы со «снабженцами» и гидом, так что по прибытии в «пункт сосредоточения» мы сразу разъехались по задачам. Ольшанский с доктором отправились за гидом и медикаментами, мы с инженером поехали в ДОСы за уазиком и саперным снаряжением, а Степа с Юрой остались на месте — «снабженцы» обещали приехать быстро.

Когда мы прибыли обратно с уазиком и снаряжением, на обочине шоссе стоял микроавтобус «Фольксваген» с распахнутой задней дверцей, возле которого деловито общались четверо: Юра, Степа и еще двое незнакомых мне камрадов. Вернее, с камрадами общался Юра, а Степа молча проверял снаряжение, но тоже деловито и обстоятельно.

Юра коротко нас отрекомендовал «это наши» (имен не называл) и продолжил дискуссию: он спорил с камрадами о достоинствах и цене некоего прибора.

Даже не пытаясь вникнуть в суть дискуссии, я рассеянно осмотрелся и прислушался.

Вечерело. Горизонт тревожно подрумянился закатным пурпуром, прозрачно намекая, что в самое ближайшее время и окрестности, и наша предстоящая работа накроются черным чепцом облачной ночи.

Закат всегда вызывает у меня необоснованное чувство тревоги, как, впрочем, и у большинства впечатлительных особей. А сегодняшний закат был дополнен очень неприятным звуковым сопровождением. Вдали был слышен гул множества мощных моторов — в вечерней тиши этот гул, казалось, раздавался буквально отовсюду, со всех сторон. И не нужно было обладать развитым воображением, чтобы догадаться, что в район отовсюду сползаются колонны тяжелой техники.

В этот монотонный гул вплетался другой звук, еще более тревожный и обещавший специально для нас массу проблем: негромкое стрекотание вертолетных винтов.

— Да не может он стоить триста штук! — возмущенно кричал Юра. — Вы что, совсем илеухо? Ну откуда такие цены?!

— Да ты отстал от жизни, Юрик! Ты знаешь, что там за начинка внутри?

Мы с инженером подошли поближе и оценили: ничего особенного, небольшая круглая коробка с кнопками. В багажнике лежали гораздо более интересные вещи: два «Вала»[13] с патронами, ночные приборы, комплекты радиостанций и расфасованные брикеты — очевидно, та самая пластиковая взрывчатка, которую запросил инженер.

Оставив Липецкого дежурить до утра на операции, генерал Ковров убыл домой, неспешно поужинал и стал перебирать доставшееся от Старика «наследство», рассеянно размышляя об итогах проделанной работы и ближайших перспективах.

Несмотря на немалые личные заслуги Коврова, сделавшего очень многое для выравнивания ситуации, положение клана сейчас можно было охарактеризовать как шаткое и весьма неустойчивое.

Если не углубляться в нюансы и коллизии, слоганом нынешней ситуации следует брать слово УПУСТИЛИ, причем «крыс» это не касается. Да, безусловно, «крыс» тоже упустили, причем дважды, но это проблема второго порядка, и она почти наверняка будет решена уже завтра до полудня.

На самом деле проблемы кроются несколько в иной плоскости — с первого взгляда вроде бы неочевидной.

Упустили интересы и чаяния соседей — кланов-конкурентов, которые во всей этой истории вроде бы никак себя не проявляли.

Вот это была реально серьезная проблема.

Что сейчас происходит в клане? Верхнее звено низложено и находится под следствием. Среднее звено одновременно пытается взять власть в свои руки, решает лавинообразно поступающие проблемы, вызванные общеизвестным событием и — как бы это ни выглядело смешно — отчаянно пытается поймать каких-то паршивых «крыс». Да, они, конечно, паршивые, но поймать их нужно во что бы то ни стало, иначе даже страшно подумать, чем все это может закончиться…

Итак, верхи деактивированы, середина по уши в делах и проблемах, низы в ступоре, застыли в ожидании, когда же все утрясется. Вот так сейчас обстоят дела в клане.

Для соседей-конкурентов складывается очень удобная ситуация в самом широком диапазоне, от «поправить свое положение за счет ослабления конкурента» до «уничтожить соседа и прибрать к рукам все его хозяйство».

По поводу красивых сказок про клановые понятия, этику и кодекс чести, Ковров ни разу не заблуждался: это не более чем клише из любимых народом фильмов про мафию. В реальности отношения между кланами более похожи на законы волчьей стаи: если ты теряешь хватку и начинаешь слабеть, соседи твои непременно воспользуются ситуацией, чтобы урвать кусок твоей добычи. И не приведи господь тебе в таком случае пустить ситуацию на самотек и не дать достойного отпора любым, даже самым незначительным, посягательствам на твои интересы. Это будет сигналом к началу общего нападения: как только поймут, что ты окончательно ослаб и уже не сможешь никого ранить некогда острыми клыками — бросятся всей стаей, мгновенно загрызут и расхватают все твое неправедно нажитое добро.

Ковров не рефлектировал и не ругал себя за поверхностный подход к оценке ситуации в целом: с момента запуска цепи событий прошло немного времени, все усилия были сосредоточены на решении внутренних проблем клана, так что обратить свой взор вовне и разобраться в телодвижениях соседей было просто недосуг.

А вот сейчас совершенно ясно, что такие телодвижения имели место едва ли не с самого начала и как раз таки в отношении пресловутых «крыс». На это несложное умозаключение наталкивали элементарные вопросы, возникавшие по мере развития ситуации.

Что позволяет простым студентам так долго бегать от могущественного клана, обладающего колоссальными возможностями и кровно заинтересованного в их скорейшей поимке?

Как им удалось удрать при облаве в общежитии, когда вокруг было столько служилого люда? Помощь извне в этом случае никак не проявлялась, но вовсе не факт, что ее не было: как-то все получилось очень кстати и неправдоподобно дерзко, словно бы по заранее отрепетированному сценарию.

Кто умыкнул «крыс» из-под самого носа у Никиты? Вот тут помощь была вполне очевидной, непонятно только, зачем эти помощники потом отпустили «крыс» гулять — для генерала это пока что было загадкой.

Предположений по принадлежности помощников было несколько — ровно по числу соседских кланов, наиболее заинтересованных в расшатывании ситуации.

Других предположений не было. «Бункерных» парней Ковров отмел сразу — мастерски выверенным движением, это случайное недоразумение (другого определения для новой службы у Коврова не нашлось) было надежно выбито из игры. Сейчас для них главная задача: спастись от тюрьмы, а для их шефа — с минимальными потерями сдать на пару ступеней ниже по карьерной лестнице. О сохранении позиций и какой-либо активной деятельности в такой ситуации даже и говорить не стоит.

Составив список наиболее злостных «соседских» иерархов, которые могли проявлять активность по вышеуказанным вопросам, Ковров, теперь уже целенаправленно, принялся искать в архиве Старика, нет ли на этих славных ребят каких-нибудь интересных фактов.

Работа была довольно кропотливая и утомительная, информации — море, но все разложено как-то хаотично, то ли совсем без системы, то ли в соответствии с каким-то алгоритмом, понятным лишь самому Старику. Постичь бы этот алгоритм — можно было бы значительно упростить процесс и сэкономить время…

Кое-что занимательное и даже местами фатальное для некоторых соседей генерал обнаружил в течение ближайшего часа, но главным плюсом неурочной работы было то, что в процессе поисков мелькнуло несколько обстоятельств и имен, подтолкнувших Коврова к принятию немедленного решения.

Вернее сказать, это был даже не толчок, а завершающий штрих в очень непростой дилемме морального плана.

Нужно было как можно быстрее закрыть вопрос по Желябову.

Нет, Ковров не тешил себя иллюзиями: он с самого начала предполагал, что рано или поздно этот вопрос возникнет и его придется решать, но постоянно откладывал детальный разбор ситуации на потом, полагая, что в таком щекотливом деле спешить не следует.

В силу чудовищной информированности Желябов был крайне опасен для клана. Куда как опаснее «крыс». Нетрудно представить, какой вред сообществу может нанести низвергнутый иерарх, буде вдруг ему втемяшится искать защиты и покровительства у «соседей».

С чего бы вдруг ему это делать? Вот то-то и оно! До сегодняшней ночи Ковров об этом даже и не задумывался, хотя неприятная дилемма — как поступить с Желябовым присутствовала с самого начала, как уже говорилось выше.

А теперь выясняется занимательная и отчасти роковая подробность: по некоторым данным из архива Старика становится очевидно, что Желябов (с санкции Старика, разумеется) имел весьма интересные отношения с рядом представителей других кланов.

Теперь Старика нет, и Желябова вроде бы тоже нет — «сгорел», бедолага, вместе с загородной резиденцией, при штурме спецназа.

И сидит сейчас этот погорелец в надежном месте, ждет, когда все уляжется, чтобы начать процесс безболезненной «экстрадиции»… и размышляет на досуге, как бы ему половчее выкарабкаться из ситуации, с наименьшими потерями и надежными гарантиями. И совершенно неясно, к чему эти размышления могут привести, даже если не будет никаких побудительных усилий извне. А если будут? Нетрудно представить, что произойдет, если в один прекрасный момент Желябов окажется в руках у «соседей».

«Крысы» для клана опасны и болезненны, но, в принципе, переносимы. Желябов опасен втройне, это уже едва ли ни нокаут, смотря по ситуации, и как минимум нокдаун.

А связка «Желябов — “крысы”» будет однозначно фатальной: после такого удара клан уже точно не оправится.

Нужно решать этот вопрос немедленно, не дожидаясь утра. Потому что утром уже может быть поздно.

Приняв решение, генерал позвонил Валентину:

— Извини, если разбудил, но нужно срочно закрыть одни вопрос. Экипируйся КАК ОБЫЧНО и давай бегом ко мне…

«Погоревший» Желябов скрывался в резервной загородной резиденции Ковровых.

Когда-то это была дача Виктора Коврова, близкого друга и соратника Старика, и отца двух генералов — ныне действующего и отставного. Получилось так, что Ковров-Самый-Старший ушел из жизни сравнительно недавно, немногим более трех лет назад. К тому моменту у обоих его сыновей было все, что нужно человеку для безбедной жизни; квартиры, загородные усадьбы, парк личных авто и огромные деньги на счетах — поэтому никто из них на отцовскую дачу особо не претендовал: оставили как общесемейный резерв на попечение старухи-домохозяйки и приезжали сюда раз в год, в день памяти отца.

Желябов коротал время в компании квартета «офицеров по особым поручениям» (читай — отъявленных головорезов клана), и все прекрасно понимали, что эти люди находятся здесь не только лишь для того, чтобы скрасить досуг опального генерала.

Ковров с Валентином прибыли на дачу в начале третьего ночи. В окнах гостиной горел свет.

— Как он? — приняв доклад по обстановке, спросил Ковров старшего группы.

— Не спит. Курит. Пьет. Читает книгу, — доложил старший и, слегка замявшись, угрюмо уточнил: — Это… Гхм-кхм… Мне пойти с вами?

Товарищ опытный, битый жизнью, прекрасно понимает — неспроста Хозяин заявился в такую пору.

— Не надо, мы сами, — отказался генерал.

— Может, я тоже останусь? — неожиданно проявил инициативу Валентин.

— Нет, ты идешь со мной. Соберись…

Генерал взял Валентина с собой отнюдь не для поддержки штанов и даже не для соблюдения неписаного регламента Непричастности Первых Лиц.

Это было очередным шагом по приближению человека, который должен стать надеждой и опорой клана, и одновременно уроком жизни. Валентин — парень толковый, должен понять, что это особый выбор. Для сравнения: никого из кровных «сынков» в такое щекотливое дело посвящать не стали. Не доросли еще, ни умом, ни заслугами.

В огромной гостиной, из-за обилия кадочных растений больше похожей на оранжерею, было сильно накурено.

Облаченный в домашний халат Желябов сидел в кресле-качалке перед старым камином, в котором едва тлели почти прогоревшие угли, дымил папиросой и читал затертого до дыр Климовского «Князя…». На каминной полке стояли две бутылки крымской мадеры из погреба Коврова-Самого-Старшего, еще две пустые бутылки валялись на полу. Вход в погреб располагался здесь же, в гостиной, дверь была открыта. Ковров, хоть и не до того было, мимолетно озадачился: вообще-то все ключи находились у него, а дверь в погреб — он помнил совершенно точно — была заперта на амбарный замок.

Низложенный иерарх был пьян.

«Как-то все это предсказуемо и однообразно, — машинально отметил Ковров. — Старик всегда очень берег себя, пил крайне мало и не курил. А в последний день — как будто с цепи сорвался. Андрей Иваныч тоже не курит и не пьет, большой любитель здорового образа жизни, а вот поди ж ты, один в один копирует поведение Старика».

И еще почему-то подумал: тоже как-то отвлеченно и, пожалуй, совсем некстати: «И я пью очень мало, не курю и всю жизнь страдаю физкультурой… Черт, к чему это я? Не стоит сейчас об этом думать…»

— А-а-а! Вот он, трибунал инквизиции! — пьяно крикнул Желябов, с риском для равновесия бросаясь обнимать Коврова и Валентина — с последним, кстати, у него были прекрасные отношения. — А почему не трое? Должна же быть эта… хмм… чрезвычайная тройка, разве нет? А вдвоем — как-то несолидно. Как-то некомплектно, разве нет?

— Не паясничай, — попросил Ковров.

— А то что, накажешь? — живо заинтересовался Желябов, выплевывая потухшую папиросу в камин и доставая из кармана халата пожелтевшую пачку «Севера». — Как будешь наказывать: плетьми побьешь? Или шпицрутенами? Или сразу — туххх… А?

— Ты где такие папиросы достал? — переключая внимание собеседника, спросил Ковров.

— У бати твоего, в кабинете, — охотно признался Желябов, прикуривая папиросу от еле теплившегося уголька и протягивая Коврову кольцо с ключами. — Нычку нашел, прикинь? В книжных полках. Там и ключи были, видать, запасные. Вот, добровольная сдача, так и запишите;

— Да, помнится, в детстве пробовал этот «Север», — с несолидной суетливостью поддержал разговор Ковров, забирая ключи. — Такие крепкие, зараза, что твой порох, я с непривычки чуть легкие не вывернул наизнанку; полдня кашлял…

— Ты мне зубы не заговаривай, — неожиданно оборвал его Желябов. — Ты мне сразу скажи: как мы будем? А?

Повисла тягостная пауза. Ковров не знал, что ответить, и переминался с ноги на ногу, словно школьник у доски, который примерно представляет суть задачи, но не знает, как за нее взяться.

Валентин потихоньку сдал назад, встал у стены и, чтобы ненароком не пересечься взглядом с бывшим Хозяином, уставился в незашторенное окно. Пожалуй, большей неловкости он не испытывал никогда в жизни — хотя от него сейчас совершенно ничего не зависело.

Желябову было не до Валентина. Он курил, покачиваясь с пятки на носок и пристально, в упор, смотрел на Коврова, ожидая вынесения вердикта.

Никаких иллюзий.

Никаких надежд.

Он был частью этого единого организма и полноправным членом стаи. Он прекрасно знал законы стаи и не просил для себя снисхождения. Все было в пределах правил: сильный, здоровый волк пришел загрызть раненого собрата своего, ибо оставлять его в живых было смертельно опасно для стаи, потому что обязательно найдется множество желающих подобрать, подлечить, посадить на цепь и использовать против стаи.

Желябову было любопытно, как друг и соратник вывернется из этой ситуации, во всех отношениях неприятной и крайне щекотливой.

— Ну… Как мы будем… — Ковров, наконец собравшись с духом, нарушил молчание. — Думаю, ты знаешь, как поступить… Не мне тебя учить… Гхм-кхм…

— Стреляться не буду, даже и не надейся, — беспощадно заявил Желябов. — Я вам не Старик. И ты меня пойми правильно: это не из вредности. Просто не хочу, чтобы меня похоронили за оградкой. Понимаешь, нет? Грех это. Лучше в бою или… Ну, сам понимаешь…

— Старика похоронили со всеми почестями, — напомнил Ковров. — Причем тут, вообще, «за оградкой»?

— Ну, не знаю… — Желябов пожал плечами. — Меня, наверное, закопают как собаку, где-нибудь в вашем лесу…

— Что ты гадости всякие несешь? — возмутился Ковров. — Все будет нормально, я тебе обещаю! Все как положено, со всем почестями…

— С почестями? — Желябов желчно хмыкнул. — На лафете, под оркестр, с приспущенным знаменем, да?! Ордена на подушке, почетный караул, салют, да?! Игореха, ты бредишь? Я же, б…, сгорел! Нет меня, я — пепел! Осталось закопать этот пепел, и вся недолга…

— Я тебя прошу — давай уже, решайся, — униженно попросил Ковров едва ли не плачущим голосом. — Ну ты же ведь все понимаешь…

— Бежать тебе надо, — тихо сказал Желябов, приблизившись вплотную к Коврову и обдавая его крепкой смесью ядреного табака и мадерного выхлопа. — Бабок — валом, никто пока не держит, все возможности есть, все козыри на руках! Будешь жить королем где-нибудь на островах в океане… Игорь, ты не понимаешь, да? С КАЖДЫМ из нас в итоге будет вот ТАК. С каждым! Это закон. Рано или поздно и к тебе придет кто-нибудь и скажет: давай решайся…

— Андрей Иваныч, прекрати, — Ковров отвернулся и сделал шаг назад. — Я тебя прошу…

— Не проси! — решительно отрезал Желябов. — Я тебе сказал: стреляться не буду. Это мое последнее слово.

Высказавшись таким образом, Желябов выплюнул окурок в камин, достал из пачки очередную папиросу, прикурил от уголька и отошел к погребной двери. Спустившись на три ступеньки, он остановился спиной к своим палачам и замер в ожидании, мерно выпуская клубы дыма.

Судорожно выдохнув, Ковров обернулся к Валентину, кивнул и протянул руку ладонью кверху.

Очень характерный жест.

Желябов, будучи хозяином, тоже так делал, в полном соответствии с неписаным регламентом Непричастности Первых Лиц.

Первые Лица никогда не бывают виновны. Любую работу «делают» либо исполнители, либо — если возникает некий особый формат наподобие теперешней ситуации — с использованием оружия исполнителей, которые в случае чего все возьмут на себя.

В этот раз Валентин, обычно выполняющий любую команду мгновенно и беспрекословно, слегка замешкался. Вопросительно посмотрел на Коврова, медленно расстегнул пуговицу пиджака, в нерешительности задержал руку у поясной кобуры…

Ковров принял эту заминку как должное: еще раз кивнул и прищелкнул пальцами: давай, не тяни…

Валентин достал пистолет из кобуры и протянул рукоятью вперед.

Ковров принял оружие и пошел в сторону погреба.

Валентин тотчас же достал из кармана мобильный, повесил на пояс и включил запись, слегка отдернув полу пиджака.

И в этот момент генерал вдруг резко остановился и развернулся.

«Допрыгался, идиот! — у Валентина мгновенно перехватило дыхание, в глазах потемнело от ужаса и ноги сделались ватными. — Господи… он что, спиной чует?!»

Вернувшись к Валентину, Ковров тихо и даже как будто ласково пояснил:

— Валя, так надо… Ты думаешь, я сам в восторге от этого? Верь мне — другого выхода нет…

Затем он вновь развернулся и решительно направился к Желябову.

Подойдя к погребу, Ковров ступил на первую ступеньку, приставил ствол к затылку низложенного иерарха и с отчетливой слезой в голосе произнес:

— Прости, брат. Сам знаешь, других вариантов нет…

Добравшись до пункта высадки, мы бросили уазик на произвол судьбы, резво отбежали от него метров на сто, затем выстроились в колонну по одному и направились к дальнему рубежу блокирования.

Радиостанции и ПНВ (приборы ночного видения) были выключены, мы двигались вполне первобытно, в гробовом молчании, держа в левой руке «флажок» путеводной веревки и «прислушиваясь» к малейшему ее натяжению.

Ну, что вам сказать про ощущения?

Темно, страшно, ни фига не видно, где-то впереди стрекочут «вертушки». Очень хочется включить ПНВ и как следует осмотреться. С непривычки постоянно спотыкаешься, о буграх и выбоинах никто из спереди идущих почему-то не предупреждает.

Нет, это все не то…

Это незначительные детали, а вот вам мое общее состояние: первые двадцать минут движения я невыносимо страдал.

Сразу после высадки непослушный организм зачем-то выдал лошадиную дозу гормонов, и от такого обилия я буквально задыхался, меня распирало изнутри не выплеснутой энергией, давление зашкаливало, казалось, я в любой момент могу лопнуть!

Шли мы вроде бы размеренным темпом, но я чувствовал себя так, словно только что пробежал километров пять с полной выкладкой и сейчас из последних сил добиваю завершающий круг.

В общем, было мне, ребята, очень плохо. Страшно хотелось все бросить, упасть и заявить идущему сзади меня Степе: да хоть пристрели меня, а дальше я не пойду!

Вот такой тихий ужас. Никогда ранее не замечал за собой таких приступов малодушия, а с тех пор как попал в команду, они случаются с завидной регулярностью (да почти что на каждой акции!). Если переживу сегодняшнюю ночь, надо будет потом обязательно обсудить это отклонение с доктором.

Страдал я таким образом, на грани жизни и смерти, без малого полчаса.

А потом мои страдания как-то самопроизвольно закончились. Организм прогрелся, привык, вработался в режим рейда, гормоны постепенно разбежались по нужным местам, да и размеренное движение тому способствовало (шли мы ровно, без рывков, можно сказать, монотонно), и стал я чувствовать себя сначала вполне сносно, а потом и хорошо, даже какую-то нездоровую эйфорию поймал.

Чувствовал я себя, ребята, не просто молодым, здоровым парнем, с автоматом на плече и двадцатью кило полезного груза за спиной, а полноправным членом команды профессионалов. И пусть сам я пока что отнюдь не профи, а скорее зрелый «чайник», но вскоре я обязательно стану таким же, как остальные члены команды. Я выложусь, я буду таким же, я буду… я буду!..

Я повторял это как мантру, ритмично, нараспев, и от этого у меня поднялось настроение и возникла та самая вышеуказанная эйфория (а тоже ведь отклонение, не к теще на блины идем!), в результате чего я выпал из обстановки и стал мурлыкать под нос в маршевом темпе We Will Rock You.

В этот момент путеводная нить резко дернулась, и я послушно рухнул наземь.

— Извини, упустил, — сказал Степа ровным тоном, словно бы сидел в кабинете и наблюдал за всем происходящим через камеру. — При постановке задач забыл дать команду «не петь». Персонально для тебя: не петь! Ни в голос, ни под нос. Задача ясна?

— Так точно!

— Гут. Встать.

Я послушно вскочил.

— Слушай, а что-то он громко упал, — заметил спереди вредный Юра. — Я услышал!

— Ну так какие проблемы? — разрешил Степа. — До рубежа не близко, можно потренироваться.

Я слегка попрактиковался в бесшумном приземлении и даже не подумал при этом роптать: все было правильно, получил по заслугам. По окончании экзерциций Степа меня напутствовал:

— Через километр у нас уже не будет возможности заниматься твоим воспитанием. Так что сделай одолжение, веди себя прилично. Вопросы?

— Никак нет!

— Гут. Продолжаем движение…

Двигались мы в следующем порядке: впереди Юра, за ним проводник, Спартак, я и в замыкании Степа. Шли, как и было сказано, в режиме радиомолчания, кроме общения на тему моего воспитания не было сказано ни слова, а все команды передавались посредством веревки.

Команд было немного, на инструктаже я их запомнил с первого раза. Резкий рывок в стойке — упали, тот же резкий рывок лежа или сидя — встали. Два коротких рывка — на колено, замри. Если натяжение — начинай движение, если лежишь и резкого рывка не последовало — ползи. Темп движения определяет ведущий, остальные подстраиваются под натяжение. В общем, все просто и легко запоминается. Единственно, с непривычки не сразу привыкаешь постоянно «прислушиваться» к веревке, но со временем приноравливаешься и начинаешь чувствовать ее как родную, как обязательное связующее звено между всеми членами команды. И — да, теперь я по-новому понимаю смысл выражения «идти в одной связке»…

По мере приближения к дальнему рубежу блокирования и вездесущим «вертушкам», нарезавшим круги над районом, о размеренном перемещении пришлось забыть, и мы стали двигаться в ритме вертолетного вальса. Заход, ближний разворот — сидим, отход, дальний разворот — перемещаемся.

Когда пара заходила на нас в первый раз, я, простите за фривольность, чуть было не обверзался.

Как всегда, в такие моменты меня одолевали сомнения: работает ли прибор, эффективен ли он? А ну как ничего не поможет — засекут, да как долбанут с ходу со всего обвеса — даже и не знаю, что у них там под консолями…

На собственно разворот заходили, казалось, прямо над нашими головами: было очень громко и просто дико страшно, продирало буквально до каждой косточки. Как всегда при пиковой ситуации, время резиново растянулось, мгновения стали тягучими и долгими…

И в этот момент ровный гул винтов разделился на фазы: я слышал каждый отдельно взятый оборот винта, каждый удар лопасти о воздух, как будто над моей головой злой самурай ритмично рубил ветер огромной катаной и постепенно приближался ко мне…

Однако и к этому привык: на третий раз даже и не вздрагивал. Воистину, человек — отлично обучаемое животное, быстро привыкает буквально к любым условиям и факторам.

Чем ближе мы приближались к рубежу, тем чаще приходилось падать и выжидать: расточительные военные регулярно вешали «светильники» (это такие осветительные ракеты на парашютах).

Метров за пятьдесят до рубежа мы сгруппировались для оценки обстановки и уточнения задач по предстоящему рывку. Минут десять Юра высматривал бреши в линии охраны, затем мы легли «ромашкой», головами к центру и шепотом посовещались.

Оказывается, «светильники» — это для нас очень здорово. «Забивка» приборов — и наземных и вертолетных, и частичное ослепление бойцов на постах (глаз не успевает адаптироваться к частой смене светового режима, к тому же скучающие бойцы зачастую смотрят собственно на свет, а не на обстановку) — осталось только ловить паузы и медленно перемещаться в то время, когда в небе не висит ничего лишнего.

Юра показал маршрут: небольшая ложбинка в створе между двумя постами. Мы еще минут десять полежали, пытаясь уловить систему в светооформлении, и не уловили. Константа была только в местонахождении: ракеты запускали из одних и тех же мест, очевидно, там располагались старшины с запасом. А по времени все было хаотично, никаких интервалов и даже какого-то намека на цикличность: всяк вешал свой «светильник» когда хотел, так что случалось, что две-три минуты была полная темень, а потом запускали сразу целый фейерверк — тогда на постах бойцы улюлюкали и всячески выражали одобрение по поводу красивой иллюминации. В общем, старшины развлекались.

— Внимательно «слушать» стропу, — предупредил Степа. — В следующую паузу начинаем движение…

Этот рубеж мы миновали без приключений. Падать вблизи пришлось дважды: в ложбинке между постами — на свет, и второй раз, метрах в двадцати за постами, но почему-то «по-темному» — в небе ничего не висло.

В ложбинке лежали совсем рядом с правым постом.

Пахло дешевым табаком и тушенкой, был слышен негромкий спокойный говор — кто-то из бойцов рассказывал анекдот, остальные тихо смеялись. Не было никаких признаков тревоги, настороженности или даже простой служебной сосредоточенности: бойцы вели себя естественно и непринужденно. Между тем буквально в нескольких шагах от них, в ночи затаился враг.

В этот момент я чувствовал себя ночным хищником, матерым волком, тихо крадущимся между группками ничего не подозревающих ягнят, которых он может легко убить одним движением.

Чувство это было новым и неожиданным, оно изрядно удивило меня. Со мной происходит какая-то трансформация, за последнюю неделю я открыл в себе столько нового, что просто диву даюсь.

Отдалившись от рубежа на относительно безопасное расстояние, мы сгруппировались для уточнения маршрута.

Тут Юра пожаловался:

— Ненавижу вэвэшников!

…и передал мне какой-то предмет.

— Сунь в мешок.

Я ощупал предмет — это была сигнальная мина, мне приходилось баловаться с такими на учениях.

— И чем тебе вэвэшники не угодили? — спросил Спартак. — Сколько доводилось пересекаться, нормальные ребята, по многим вопросам — лучше прочих.

— Вот за это и ненавижу. Все люди как люди, сядут на посты и давай бухать или дрыхнуть, вплоть до того, что могут к деффкам уйти — «свет» и патроны давно пропили, про «сигналки» вообще не слышали ни разу, в общем, можно в полный рост гулять мимо, а то и закурить попросить. А эти, гады… Светильники вешают ежеминутно — сами видели, службу несут, гады, да еще и обставятся со всех сторон собаками и «сигналками». Кстати, чуть не сдернул эту паршивую растяжку, еще сантиметр, и засветились бы! Хорошо, не бежали, вовремя почуял, что проволока на ноге.

Ну ничего себе… Мы были буквально в сантиметре от провала?! Я видел, как работают эти «мины»: если бы мы ее активировали, к нам сбежалась бы вся группировка.

— Собак пока не было, не сочиняй, — заметил проводник Гена.

— Ну, это пока, — уверенно пообещал Юра. — Подойдем к ближнему рубежу — будут:.

Пока лежали, я заметил, что в вертолетном рокоте, к которому мы уже успели привыкнуть, что-то изменилось. Он словно бы поредел и разделился: один источник остался кружить над районом, а другой стал медленно отдаляться в северо-западном направлении.

— Одна «вертушка» улетела! — поспешно доложил я.

— Заправляться пошел, — спокойно отреагировал Степа.

— Я думал, они парой заправляются.

— Да, для нас это было бы здорово, — Юра хмыкнул. — Пока на заправку ходят, тут можно дивизию провести…

— Ну все, хорош валяться, — скомандовал Степа. — Встали, попрыгали, выдвигаемся…

По мере приближения к ближнему рубежу блокирования, я вновь стал волноваться: издали, из разных мест, был слышен негромкий лай собак, что, сами понимаете, не сулило нам ничего хорошего. Кроме того, где-то впереди работали моторы, периодически доносились какие-то вопли через репродукторы и даже музыка, что невольно наводило на мысль: может, враги уже отловили наших оболтусов и на радостях гуляют?

Метров за сто до рубежа мы вновь сгруппировались для оценки обстановки и уточнения задач.

На ближнем рубеже было довольно шумно: сразу в нескольких местах работали дизеля, подающие питание на прожекторы, освещавшие периметр объекта. Метрах в двухстах правее нас, уже за линией рубежа, было заметно небольшое скопление техники. Полюбовавшись в обычный бинокль, Юра сказал, что там два БТР, ЗИЛ и КШМ.

— Очевидно, штабной резерв…

На периметре было заметно какое-то хаотичное движение. «Светильники» на этом рубеже никто не вешал, очевидно, в этом не было нужды.

Возможно, мы бы еще долго медитировали на подсвеченный периметр, но Степа внес неприятные коррективы: нужно торопиться, минут через десять-пятнадцать поменяется ветер. То есть будет дуть не от рубежа на нас, а наоборот, а это очень плохо, даже при наличии воняющих солярой дизелей.

Для рывка выбрали створ между постами в трехстах метрах левее нашего местоположения. На обоих постах не было собак, а на одном, ко всему прочему, гудел дизель.

Гена тоже одобрил этот маршрут: он сказал, что на периметре, в том месте, где мы будем заходить, сохранился фрагмент забора, высотой от «по колено» до «по х…» причем не строго в одной точке, а где-то на протяжении полусотни метров по кругу, так что есть варианты для маневров, если напоремся на тех, кто там сейчас праздно гуляет мелкими группами.

Решили, что рывок будем делать в две фазы. Сначала — до забора, там укроемся, если поблизости кто-то будет — переждем, затем рванем до здания заводоуправления, и уже там мы — «дома».

Степа сказал, что в любом случае придется гасить прожектор, иначе не пройти: периметр был очень хорошо освещен.

Я сумничал: если стрелять по лампе, в рефлекторе останутся дырки, при замене это обнаружится и станет ясно, что в районе работает диверсионная группа.

Степа хмыкнул, а Юра снизошел до пояснения:

— Ну, турист, ты даешь… Да по лампочкам только фулюганы во дворах стреляют, из рогатки! А приличные люди вот уже лет триста палят по кабелю, и попробуй потом определи по ночи, чем его перебило…

Сместившись в выбранном направлении и немного приблизившись к рубежу, мы приготовились к рывку.

Выждав момент, когда одинокая «вертушка» подошла на разворот, Степа принялся шлепать из «Вала».

Выстрелы были негромкими, но отнюдь не совсем бесшумными, спасибо, дизель работал, да и «вертушка» помогла — думаю, в полной тишине мы такой близкой стрельбой с большой вероятностью могли бы «сдать» себя.

Я подумал, что Степа изведет на прожектор половину боезапаса: темно, стрелял он без прибора (освещенный периметр исключал такую возможность), до рубежа — метров сорок-пятьдесят, попробуй, попади «на ощупь» по тому кабелю.

Степа, однако, «погасил» прожектор с пятого выстрела.

— Надо поторопиться, — скомандовал он, занимая свое место в походном порядке. — Все, ребята — двинули…

Между постами таки пришлось падать: какой-то деятель, озадаченный погасшим прожектором, подвесил «светильник».

Лежали, смотрели, как возле прожектора копошатся люди с фонарями, слушали ленивую перебранку на фоне работающего дизеля, и я опять смалодушничал: вот как сейчас не успеем, то-то будет здорово! Не хватало еще застрять тут, в створе между постами, когда до периметра — рукой подать…

Дождавшись, когда погас «светильник», мы почти бегом рванули к периметру и спустя минуту уже лежали за фрагментами бетонного забора.

Ну вот, почти что добрались. Остался один рывок, и, как сказал Гена — мы «дома».

Немного полежали за обломками забора, выжидая: прямо перед нами, в нескольких метрах, прошел патруль с фонарями, оживленно переговариваясь и волоча какого-то бедолагу.

Бедолага был пленен, но не раздавлен: он гордо орал на всю округу:

— Я свободный сталкер! Не имеете права!! Я буду жаловаться в Гаагский трибунал!!!

— Молчи, дурак, пока п… не дали, — напутствовал свободного сталкера один из патрульных и для убедительности вытянул его дубиной — сочная плюха и закономерный «ай, б…!!!» были слышны, наверное, за километр.

По-видимому, у патрульных было какое-то предубеждение против вышеназванного трибунала, то ли против свободных сталкеров — пока они не исчезли из нашего поля зрения, бедолага получил еще трижды.

— Это не наш, случайно? — обеспокоился Юра.

— Наших двое, должны держаться вместе и вести себя крайне скромно, — сказал Степа. — В любом случае, надо идти на объект и выполнять задачу…

Рывок до заводоуправления самую малость не задался.

Напомню, я шел предпоследним. Заходили мы через небольшой пролом в стене, так вот, когда я уже одной ногой был внутри, из-за угла вынырнули двое, с фонарями и, по моему, заметили нас.

— Прилипли к стенам, — скомандовал в кромешной тьме Степа, вваливаясь последним.

Я прилип к стене и замер: снаружи доносился приближающийся топот. Вскоре у пролома раздались голоса:

— Может, показалось?

— Да нет, я говорю тебе — кто-то только что сюда влез!

— Ну давай, залезем, посмотрим. Страхуй, я первым пойду…

В проломе появился узкий сноп света и некоторое время шарил по противоположной стене. Не знаю, вполне возможно, они бы и не стали заходить внутрь, но через пару секунд луч света остановился на… дранном матрасе справа, в углу, на котором лежал лохматый человек в драной одежде!

— Какого х….!? — пьяно пробурчал человек, прикрывая глаза ладонью. — Иннна, я сплю!

— А-а-а! — обрадовался обладатель фонаря. — Вот кто тут шарахается! Заходим, Сань, у нас тут клиент!

Он влез в пролом и прямиком двинулся к человеку на матрасе. Его напарник далеко не пошел — забравшись внутрь, остался у пролома и повел лучом фонаря влево, по стене.

Я инстинктивно зажмурился.

Там наверняка стоит кто-то из наших, еще пара метров, и…

— Бац! — человек у пролома утробно хекнул и упал, выронив фонарь.

Черная тень метнулась к первому бойцу, послышался еще один глухой удар, и он тоже рухнул наземь, не издав ни звука.

— «Сквозняк» есть? — деловито уточнил Степа, гася поочередно оба фонаря.

— Да-да, — взволнованно ответил Гена. — Вот тут через дверь, потом еще пролом — и мы во дворе. А эти…

— Скоро очухаются, — успокоил Степа. — И будут долго разобраться, кто их так приложил.

— Иннна! — подтвердил человек на матрасе. — Дайте поспать, уроды!

— Ничего не берем, пусть погуляют в непонятках, — специально для Юры сказал Степа. — Гена, веди, надо шевелиться.

Пройдя за Геной по заводоуправлению, мы зигзагами преодолели довольно большую площадь, сплошь заваленную кучами бетона с торчащей арматурой, и финишировали у первого цеха.

Здесь никто не гулял. Вообще, все движение, насколько я заметил, осуществлялось именно по периметру, соваться вглубь никто не пробовал: то ли ввиду поставленных задач, то ли из чувства здоровой осторожности.

— Ну, все, мы «дома», — с облегчением констатировал Гена. — Немного передохнем и можно начинать работать. Жалко только, что «нейтрала» подставили. Очухаются — убьют ведь…

Завод был огромен, мрачен и тих. Мне он показался небольшим прифронтовым городом, затаившимся в преддверии нашествия безжалостных оккупантов. Еще у меня возникла мысль, что за ночь мы ничего не успеем сделать — разве что обойти пешком некоторую часть этой гигантской территории.

Я полагал, что по заводу мы будем перемещаться так же, как между рубежами блокирования: с рывками и падениями и веревкой в руке. Однако у моих коллег на этот счет было другое мнение. Нет, гопака мы не отплясывали и «Уй ты Русь моя родная…» хором не пели, но двигались в полный рост, без походного охранения, спокойно переговаривались вполголоса, а если и затаивались ненадолго, то только перед проверкой очередной «нычки», чтобы не спугнуть искомых оболтусов.

«Живность» на заводе присутствовала.

Кое-где мы натыкались на скрывавшихся в темноте людей, которые при нашем появлении замирали, надеясь, что мы их не заметим, либо торопливо удалялись прочь. Попадались и бесшабашные пьяные камрады, которым было все сугубо фиолетово — наподобие кудлатого типа в заводоуправлении — они либо мирно спали, не реагируя на наше присутствие, либо вольготно упоминали некую пани Инну.

Агрессоров мы не встречали: то ли они отсутствовали, то ли, завидев довольно основательную группу, спешили заблаговременно убраться подальше.

Наш проводник явно стоил даденных ему денег. Без него нам бы пришлось здесь очень туго. Несмотря на то что нам накануне дали ознакомиться с планом, сами мы не обнаружили ни одной «нычки», Гена безошибочно водил нас от точки до точки, по схеме, которая надежно застряла в его голове, и каждая следующая «нычка» была для нас (во всяком случае — для меня) полной неожиданностью.

В течение первого часа пребывания на объекте мы успели проверить одиннадцать «логичных нычек» и три «нелогичных» (т. н. нычек-нычек). «Нелогичные» проверяли не специально, а просто потому, что они попадались по пути — на всякий случай.

Чуть в стороне от промежуточного сектора между первым и вторым цехом — в заводской столовой — нас поджидало крайне неприятное открытие.

В этой столовой было три «нычки», и все — «логические». Стояла она несколько наособицу, вне основных секторов, намеченных нами для проверки — ближе к периметру, и мы решили завернуть туда и проверить по ходу, чтоб потом не возвращаться.

В столовой были люди… но отнюдь не бесшабашные пьяные камрады или безмолвные обитатели руин, которые при виде нас стремились убраться подальше.

Это была вооруженная группа, заметили ее благодаря чуткому Юре, который неотступной тенью следовал за проводником и вовремя подал сигнал.

Заметили, сдали назад и затаились, рассредоточившись в боевой порядок на случай внезапного открытия огня.

Люди в столовой вели себя по-хозяйски. Несколько неярких фонарей деловито обшаривали стены, кто-то неспешно и обстоятельно докладывал по рации. Осторожно поднявшись на кучу битых блоков, Юра, насколько это было возможно, рассмотрел их в обычный бинокль.

Через пару минут они исчезли. Явным образом никуда не выходили, но движение в столовой прекратилось, и все стихло.

Немного выждав, Юра прокрался к столовой, проверил, затем вернулся и доложил:

— Пусто. Как сквозь землю провалились…

Расспросив Гену о коммуникациях под столовой, Степа сделал вывод:

— Плохие новости, ребята…

Степа пояснил, что враги, скорее всего, запустили «нижние» команды для отработки коммуникаций. Возможно, у них есть «родной» план завода. По логике, эти команды должны проверять коммуникации на проходимость и соответствие плану. Если этих команд много, к утру все коммуникации будут «оконтролены». Делается это просто: нарезаются сектора — наподобие того, как это сделали мы — по мере проверки в каждом выставляется наряд-патруль-камера, чтоб «живность» не шарахалась с непроверенного на проверенный участок.

— Так что, бойцы, томная прогулка закончилась. Дальше двигаемся по-боевому и смотрим в оба.

Тут Степа выдвинул претензии к проводнику: тот вроде обещал, что сразу по заходу опросит каких-то своих корешей насчет «неофитов» — и не опросил.

— Кореш во втором цехе, — стал оправдываться Гена. — Как дойдем, сразу спросим. Просто по пути проверяем все что под руку подвернулось, чтоб потом не возвращаться. Нам, кстати, осталась столовая — и сразу во второй цех. Столовую пойдем проверять?

Степа сказал, что пойдет один Юра, чтобы не шуметь толпой. Гена популярно объяснил, где находятся нычки и люки, и Юра убыл на разведку. Вернувшись, он сообщил, что нычки пустые, а люки вроде бы «молчат» — активность снизу не прослушивается.

После этого мы разобрались в боевой порядок и пошли во второй цех.

В кладовой второго цеха было оборудовано совершенно секретное логово местного авторитета Швондера: он когда-то работал на этом заводе, в этом же цехе, а теперь тут же бомжевал, но с какими-то невнятными привилегиями.

Швондер не спал. Он читал книгу при свете керосинки, возлежа на старом продавленном диване. Ему очень не понравилось, что Гена притащил посторонних людей, и поначалу отказался откровенничать, даже за деньги (Гена предложил ему тысячу).

— Мне эта бумажка пригодится только послезавтра, — пробурчал он, сверкнув в тусклом свете керосинки железными зубами. — Я только послезавтра в люди вылезу… А мне бы что-нибудь сейчас… У вас есть что-нибудь — сейчас?

— И что мы можем дать тебе прямо сейчас? — обескураженно спросил Гена.

— Ну-у-у… — Швондер задумался. — Что-нибудь вкусненькое… У меня от денатурата и собачатины уже желудок опух… У вас есть что-нибудь вкусненькое?

Юра, не раздумывая выдал ему на растерзание свой персональный бутерброд с колбасой.

Вот это, скажу я вам, был жест. Никогда не думал, что наш прожорливый мелкий бес добровольно расстанется со своей пайкой.

— Оумррр! Упфф…

Бутерброд Швондера впечатлил. Громко чавкая и ухая от удовольствия, он тут же поделился свежими новостями: в районе мастерских третьего цеха люди видели двух чужаков. Молодые, совсем пацаны еще, «необстрелянные», нездешние, прибыли совсем недавно. Скорее всего, остановились в берлоге Дизеля.

— Не понял, — удивился Гена. — Это кореша Дизеля?

— Дизель сдох. Два дня тому назад… — без эмоций пояснил Швондер. — А берлога у него, сам знаешь — оторви да брось. Не берлога, а проходной двор. Ну и не занимает пока никто, никому она не нужна…

— Поня-ятно, — задумчиво протянул Гена. — Очень интересный вариант… Ну, спасибо тебе, выручил.

— Это тебе спасибо. Колбаса была — ну о-о-очень вкусная! И — сегодня. Тысяча, конечно, это хорошо, но — послезавтра. А колбаса была сегодня… Вкусная… Спасибо!

Нет, это мне спасибо. Это моя колбаса! Что бы вы, вообще, без меня делали…

Распрощавшись со Швондером, мы коротко посовещались. Гена сообщил, что в районе второго цеха — в собственно помещениях цеха, во дворе, и в конвейерном зале — почти два десятка «логических нычек». По идее, второй цех — это основной объект наших ночных поисков. Однако Степа сказал, что разумнее будет прямиком топать к третьему цеху и смотреть берлогу Дизеля, а если там никого не будет, тогда уже возвращаться сюда. На том и порешили.

До третьего цеха дотопали вполне благополучно, но несколько нервозно. Теперь любой встречный силуэт во мраке ночи воспринимался уже не так безобидно, поскольку это с равным успехом мог быть и местный обитатель, и боец одной из «нижних команд».

Гена сказал, что в мастерские лучше заходить со стороны периметра: по цеху идти не стоит, там полно ржавого железа, если кто-то ненароком заденет, в берлоге могут услышать. Довод был принят во внимание и нам пришлось давать основательный крюк, огибая огромное здание со стороны периметра.

По прибытии на место мы остались во дворе, а Гена пошел смотреть, как там поживает берлога Дизеля.

— Интересно… — сумничал я. — Дизель — это не брат Дизеля?

— Какого Дизеля? — не понял Юра.

— Который «Форсаж» и «Риддик».

— Тупой юмор, — неожиданно поругал меня Юра. — Совсем не смешно. Человек умер.

— Не понял… — опешил я. — А нам какое дело до этого человека?

— Молчи, дурак, — приблизившись ко мне, горячо прошептал на ухо Юра. — Если кто умер, в том месте до сорока дней нельзя про него шутить и плохо говорить!

— А иначе что?

— Иначе п… тебе настанет, — Юра с беспокойством оглянулся, как будто боялся, что этот самый п… наступит прямо сейчас, и не мне, а всей команде разом. — Слышь, ты не шути так, ну его в ж…

— Ладно, не буду.

Да уж, шиза косит наши ряды. Головорез Юра, спокойно работающий в амплуа мясорубки во вражьем бункере, боится духов? Это как минимум забавно…

Гена вернулся через пару минут, весь из себя взбудораженный и радостный, и поделился с нами результатами первичного осмотра.

Берлога Дизеля — это небольшое помещение в подвале, там есть железная дверь — старая, проржавевшая насквозь, но на довольно прочной раме, изнутри запирается на задвижку. Так вот, сейчас дверь заперта, и через щели виден тусклый свет. То есть там кто-то есть.

— А чего ждем? — не понял Степа. — Пошли, пообщаемся?

Гена объяснил особенность берлоги Дизеля: там даже не люк, а целый провал в коммуникации, заложенный сверху досками. Если спугнуть тех, кто там сейчас сидит, они просто отодвинут доски, спрыгнут в этот провал и убегут по трубе. И показал, куда выходит труба — почти в центре двора находился люк без крышки.

— Хорошо, давайте так, — Степа хлопнул меня по плечу. — Мы выставим блок, а вы идите общаться. Побегут — перехватим.

— Я видел, вы укладывали инструмент, — сказал Гена.

— А зачем инструмент?

— Дверь там довольно крепкая. Они наверняка не откроют, выбивать ногами будет долго и шумно. А если разом отжать, в двух местах, успеем вломиться быстро: если они спят, то даже не успеют понять, что происходит.

Инженер забрал мой мешок и достал инструмент. Степа попросил уточнить, что там под люком в центре двора.

— Довольно большой коллектор, круглый, в него выходят пять труб, — как по-писаному отбарабанил Гена. — Две проходные, один «ракоход», две — никакие. Нормальная лестница, внизу не река, но влажно, осадки были. Если побегут — то по той трубе, что справа от лестницы. Если пробегут до того, как успеете спуститься, — сразу лезьте в «ракоход», это прямой путь, быстро выпадете в другую трубу, в рост сечением, она там петлю делает. Все понятно?

— Эмм… — Степа призадумался. — Ни фига не понятно, но на месте разберемся. Значит так: сразу не ломитесь, как подойдете, оцените дверь, тихонько примерьтесь, прикиньте, что к чему. В общем, подождите пару минут: нам осмотреться надо. Все, разбежались…

Коллеги с проводником пошли в мастерские, а мы со Степой выдвинулись к люку посреди двора.

Несмотря на то что отсюда до периметра было довольно далеко, мы приняли некоторые меры предосторожности. Напомню: по объекту шарахались «нижние команды» противника и встреча с ними в наши планы не входила.

Степа немного послушал люк, затем мы тихо отошли в сторону и пошептались:

— Не пойму… Какие-то фоновые шумы… Но невнятные, не определить, что это… Пойдешь первым — «пустышкой».

«Пустышка» — это значит гражданский чайник без оружия, я помню.

Думаю, вы меня понимаете: «пустышкой» идти я не хотел.

— Степа, как — «пустышкой»? А вдруг там внизу — ЭТИ?

— И что ты с ними сделаешь? Положишь всех одной очередью с лестницы? — Степа хмыкнул. — Ты не дрейфь, влет тебя валить никто не будет. У них другие задачи. Тебя сначала рассмотрят, поговорят с тобой, спросят, как звать, — это если ты будешь пустой. А если со стволом прыгнешь, может выйти по-всякому. Так что распрягайся: «разгрузку» и ствол оставь здесь.

— А если…

— Если там кто-то есть, с момента обнаружения считай до десяти и падай: желательно ближе к стене и ничком, даже если личиком в воду. Ты понял?

— Да. До десяти, и — ничком.

— Молодец. Все, пошел…

Я переложил в карман фонарь из разгрузки, подошел к люку, перекрестился и полез…

Плюхнувшись в воду по щиколотку, я достал фонарь и хотел было его включить, но в этот момент меня разом ослепили сразу несколько чужих фонарей.

— Руки в гору! — негромко, но властно рявкнул кто-то из-за вражьей стены света.

Я поднял руки и стал считать:

Раз…

— Еще один горе-сталкер? — спросил кто-то. — И чего вам не спится, идиотам? Какого хрена вы тут шарахаетесь?

В это время меня обшаривали и обхлопывали чьи-то крепкие руки: я был ослеплен, часто моргал, пряча глаза от света, и ничего не видел.

Что удивительно: мне ни капельки не было страшно. Люди, обыскивавшие меня, даже не потрудились предположить, что я могу гулять тут не один. Между тем сверху у люка затаился страшный ночной хищник, и участь этих «нижних» уже была предрешена. Не поверите, но в этот момент я их всех пожалел — заблаговременно.

— Пустой, — доложил обыскивавший.

Десять.

Где тут стена — я не видел, поэтому просто отпрыгнул в сторону и упал ничком, как и было приказано.

— Ты чё, совсем деби… Гхрр…

Раздался тупой тяжелый удар — Степа, очевидно приземлился прямо на того, кто меня обыскивал, — затем сразу, без паузы, прозвучали три негромкие очереди, похожие на звук детской трещотки:

— Тр-р-р-рр… Тр-р-р-рр… Тр-р-р-рр…

Дальше все было очень быстро: вопреки команде я не лежал ничком, а повернулся набок, прижался спиной к стене и смотрел.

В воде валялись фонари, создавая тусклую подсветку скоротечного боя, чуть дальше кто-то выл от боли. Там, откуда раздавался вой, можно было различить два темных пятна — очевидно, тела.

Совсем рядом, едва ли не наступая мне на голову, молча и яростно дрались двое: по стене плясали рваные тени, слышно было тяжелое прерывистое дыхание и сдавленное рычание. Еще один источник звука и света поспешно удалялся: по неширокой трубе (наверное, тот самый «ракоход») кто-то удирал с фонарем, громко стеная от боли.

— Хррр… Ыкххх…

Один из силуэтов рухнул в воду, второй тотчас же метнулся к нему, сделал резкое завершающее движение — хрип утих. Если это не Степа, то мне пи…

— Алекс?

— Жив!

Да кто бы сомневался! Это не Степа, а просто какой-то демон войны!

— Встать. На выброс. Бегом… — Степа тяжело дышал сильный враг ему попался, вымотал.

— Ты не ранен?

— Цел вроде.

— По «ракоходу» один ушел.

— Видел. Ранен. Далеко не уйдет. Давай на выброс. Поверху будет быстрее…

Едва мы выбрались на поверхность, к нам тотчас же присоединились коллеги… с каким-то двумя парнями.

— А ну, зацените! — Юра осветил лица парней фонарем. — А?!

Это были те самые искомые оболтусы, грустные, испуганные и со связанными руками.

Первую часть задачи можно было считать выполненной. Теперь осталась самая малость: выжить и выбраться отсюда вместе с оболтусами.

Подозреваю, что вторая часть задачи по ряду причин будет очень не простой.

— Убери свет, — буркнул Степа и буквально вцепился в Гену: — Гена, куда выходит тот «ракоход»?

— Ну… «Ракоход» по прямой выходит в трубу канала, я говорил, — напомнил Гена. — А вот труба…

— Гена, живее! Куда ведет труба? Где ближайший колодец?

— Не понял, — обескуражено пробормотал Юра. — А что случилось?

— Там было четверо, один ушел, — коротко пояснил Степа. — Гена?

— Ну… Следующий колодец уже гораздо ближе к периметру, — стал объяснять Гена. — Вот смотрите, дальше куча металлолома, а за ней…

— Тихо… — оборвал его Степа. — А ну…

С той стороны, куда показывал Гена, слышался голос — кто-то плаксиво выкрикивал отрывистые фразы:

— Все «двухсотые»… Да, я один… Один, говорю, выжил!.. Они за мной идут… Двенадцатый сектор… Давайте все сюда… И медика мне… Я ранен…

Одним словом, вы уже поняли: наш недобитый раненый вылез наверх и наябедничал.

— Ну все, pizdets… — потерянно пробормотал Юра. — Сейчас начнется…

Совещались недолго:

— Ну и что будем делать? — спросил Юра с едва заметной ноткой отчаяния в голосе.

Степа молчал.

Остальные тоже молчали, ожидая, когда командир выдаст решение.

Текли тягучие секунды, на периметре возникло какое-то оживление, да и не только на периметре — где-то в сотне метров от мастерских, были слышны многообещающие звуки: кто-то двигался в нашу сторону и периодически задевал ржавое железо. Вскоре точно такие же звуки стали раздаваться со стороны периметра: очевидно, оттуда к нам выдвигались люди.

Степа молчал.

Мне стало страшно. Не скажу, что страшнее, чем в тот момент, когда на нас впервые заходила «вертушка» — там был страх другого формата, внезапный и резкий, а сейчас я почувствовал какую-то засасывающую, как омут, обреченность…

Я подумал, что если Степа молчит, то это конец: ситуация неразрешима, сейчас займем круговую оборону и будем отстреливаться до последнего патрона. Финал наступит очень скоро: сюда быстро набегут все «нижние», зафиксируют нас, свяжут боем, а потом подтянут полк ОМОН, что праздно гуляет по периметру, и от нас живого места не останется.

Или еще вариант: может, какой-то выход и есть, но у Степы после боя что-то сломалось в голове, и он начисто утратил командирское мышление. Не знаю, какой вариант хуже, первый или второй, но у меня возникло такое чувство, какое, наверное, было у молодых необстрелянных солдат на войне, когда их опытного командира где-то посреди выполнения задачи внезапно убивала пуля вражьего снайпера.

Одни во тьме, на вражьей территории, сейчас замкнется кольцо окружения, а что делать — никто не знает…

— Ну что, браты… — Юра, видимо, подумал примерно то же самое — в голосе его теперь звучала нотка обреченности. — Давайте хотя бы попробуем…

— Гена, до «врезки» далеко? — перебил его Степа.

— До «врезки»… — растерянно пробормотал Гена. — До какой «врезки»?

— До длинной трубы с «Учкудуком».

— А, три колодца… Да нет, в принципе, недалеко, но… Какой смысл? Там же все запечатано, если рвать — сразу вычислят…

— Других вариантов нет, — решительно отрубил Степа. — Это единственный. Понизу пройдем?

— Где-то понизу, где-то поверху, — слегка приободрился Гена. — Там, в конце, обвал, так что по-любому придется поверху, но… Пройдем, в общем.

— Ну все тогда. Развяжите пацанов.

— Думаешь… — усомнился было Юра.

— Пацаны, слушайте… люди, которые блокировали объект, ищут вас, чтобы убить, — попросту объяснил ситуацию Степа. — А нам вы нужны, чтобы дать показания на тех, кто хочет вас убить. Разницу улавливаете?

— Мы все понимаем, — сказал один из наших пленников. — Мы вам благодарны.

— Тогда топайте за нами. Нянчиться с вами никто не будет. Отстанете — сдохнете. Развязывай.

Юра снял с пленников путы.

— Ну все, — скомандовал Степа. — Взяли мешки, потопали…

До этой самой «врезки» мы добирались комбинированным способом: отчасти поверху, лавируя между руинами и нагромождением техногенного мусора, отчасти понизу, шлепая по подтопленным тоннелям местных коммуникаций.

Поверху было значительно быстрее, но и опаснее: через несколько минут прохождения мы едва не напоролись на большую группу, выдвигавшуюся от периметра к третьему цеху.

Немного переждав, шмыгнули в ближайший колодец и далее следовали только по тоннелям. Внизу мы никого не встретили: очевидно, всех оповестили, что нужно выдвигаться в «двенадцатый сектор» на поиски неведомо откуда взявшихся диверсантов.

«Врезка» действительно была недалеко, на весь маршрут у нас ушло едва ли более десяти минут. Однако на последнем участке пришлось идти поверху: до заветного коллектора с «врезкой» осталось метров пятьдесят, но здесь давно все завалило, так что нам не оставалось ничего другого, кроме как выбираться через провал наверх.

До люка добрались быстро, но «прыгнуть» успели не все: когда на поверхности остались Степа, я и один из наших пленников, совсем рядом, метрах в тридцати от нас, кто-то возбужденно крикнул:

— Есть контакт! Четвертый сектор, мы их засекли!

Степа буквально спихнул нас с пленником в люк и следом прыгнул сам. Не знаю, как мы не расшиблись при падении и ничего друг другу не отдавили, — слава богу, тут было невысоко и относительно чисто: без торчащей арматуры и прочих прелестей местной «флоры».

— Засекли! — сообщил Степа поджидавшим нас товарищам. — Шевелись, надо быстрее убираться отсюда…

Убираться далеко не пришлось: немного пробежав по тоннелю, мы выскочили в довольно вместительную водосборную камеру. Из нее выходило несколько труб, в том числе и та самая «врезка» — бетонная труба сечением в человеческий рост, убегавшая бог знает как далеко — луч фонаря тонул во тьме.

С ходу в трубу мы не полезли, на несколько секунд сгруппировались в камере и слегка подискутировали:

— Надо завалить камеру, — сказал Степа инженеру.

— Не вопрос, — инженер сдернул с плеча мешок и принялся в нем копаться.

— А если вдруг не получился выйти из последнего колодца? — усомнился Юра. — Это что ж, получается, мы себя сами заживо замуруем?

— Тихо… — Степа предостерегающе поднял палец и все прислушались.

Где-то позади слышалось негромкое шлепанье: за нами кто-то шел. Учитывая тот факт, что обнаружившая нас группа сразу следом не сунулась, можно было предположить, что она дождалась подкрепления и теперь за нами топает весьма внушительный отряд.

— А ну, все — в трубу, спорить будем дома, — буркнул Степа и кивнул инженеру. — Работай, я прикрою, если что.

Пройдя по трубе до первого колодца, мы остановились. Колодец был выполнен в выноске (короткое боковое ответвление): Юра сказал, что даже если инженер переборщит с зарядом, тут мы в гарантированной безопасности. Мы укрылись в выноске, и через минуту к нам присоединились Степа с инженером.

— Ага, вижу, вы сами умные, — похвалил нас инженер. — Забыл сказать, чтоб сховались на всякий пожарный…

В этот момент позади рвануло. Взрыв получился глуховатым и не особенно громким, но по трубе мимо выноски пронесся мощный поток воздуха, и, как мне послышалось, что-то увесисто просвистело.

— Все, закупорились, — удовлетворенно пробурчал Степа. — Теперь можно спокойно топать к последнему колодцу и строить планы на ближайшее будущее.

Труба в самом деле была длиннющей, пока добрались до последнего колодца, я успел основательно пропотеть. Здесь было значительно теплее, чем на поверхности, и, как мне показалось, не хватало кислорода: воздух был спертым, чтобы насытить легкие, приходилось учащенно дышать.

Последние несколько десятков метров было некоторое понижение, и мы шли по пояс в затхлой вонючей воде — я уже подумал, что сейчас придется плыть. К счастью, обошлось без этого: вскоре лучи наших фонарей уперлись в глиняный пласт, и мы наконец-то добрались до последней выноски с колодцем.

Задачи уточняли по Гениной карте. Карандаши и ручки, как я понял, были безвозвратно утрачены в ходе выдвижения: мы с инженером держали карту под самым сводом, чтоб ненароком не намочить, а Степа «нарезал делянки» острием своего боевого ножа.

Для начала уточнили, где мы находимся, — Гена показал на карте. Получалось, что точка выхода у нас будет меньше чем в сотне метров за ближним рубежом блокирования.

— Вот это нехорошо, — огорчился Юра. — Слишком близко.

— Согласен, — кивнул Степа. — Вызовем бригаду, чтоб проложили еще пару сотен метров?

— Ценная мысль, — хмыкнул инженер.

Коллеги шутили: пусть не смешно и натужно, но вот вам факт — эта незамысловатая шутка слегка подняла мне настроение.

Значит, не все потеряно. Мы живы, продолжаем бороться, и еще неизвестно, как в итоге все сложится, так что рано опускать руки и доставать последний патрон.

Степа уточнил, нет ли поблизости от точки выхода «рабочих» троп, ведущих в сторону дальнего рубежа. Гена сказал, что троп тут полно и сыпанул названиями маршрутов, по которым у них тут ходят группы. Степа его остановил — нам нужна одна, но поближе и потолще. Еще неплохо было бы определиться по неровностям. Гена взял у него нож и стал показывать на карте, где что находится.

Плотно поработав с картой и уточнив все интересующие нас детали, Юра со Степой заметно приободрились и даже повеселели. На мой взгляд, это была явная девиация. Мы были намертво закупорены в бетонной трубе, стояли по пояс в вонючей воде, а наверху целая группировка знала, что мы находимся где-то рядом. Там, наверху, сотни людей только и выжидали того момента, когда мы себя обнаружим. Ну и где здесь хоть один повод для веселья?

— Слушайте внимательно, повторять не буду, — Степа наконец-то перешел к непосредственной постановке задач. — После взрыва выходим двумя группами. Я, инженер и Юра выдвигаемся вот сюда (он показал на карте), к штабному резерву, за «броней». Без «брони» нам не уйти, так что других вариантов нет. Остальные работают наживкой. Старший группы — Алекс. Гена, ты ведешь группу строго по тропе и слушаешь Алекса. Ты понял?

— Понял.

— Гут. Юннаты, идете строго в затылок за Геной, Алекс в замыкании. Слушать его как маму. Скажет есть землю: есть и не спрашивать зачем. Вы поняли?

— Поняли, — кивнул один из пленников — очевидно, старший в паре. — Мы, в общем-то, уже ужинали, но… Мы будем слушать.

— Гут. После взрыва сюда сбежится вся группировка. Но у вас будет фора: вы побежите по тропе, а вся толпа будет топать по полю. А это значительная разница в скорости. Вот тут масса небольших овражков и две балки, и это нас очень здорово выручает. Обычная техника по прямой не пройдет, придется выписывать неслабого крюка, а «броня» выпадает: одну «броню» мы заберем, вторую положим. Спартак?

— Десять секунд, — кивнул инженер. — Мне надо будет только нырнуть «в трюм», восстанавливать будут минимум пару часов.

— Гут. Алекс, прибор заберем мы, так что сразу после «выброса» вас будет сопровождать «воздух». Бояться не надо, до границы зоны контроля долбить по вам не станут ни с воздуха, ни с земли. Ну, разве что, над головами пальнут для острастки. Так что ваша задача: намотать на себя всю группировку, отвлечь всех от нас и продержаться десять-пятнадцать минут. За это время мы постараемся управиться и подберем вас.

— Где кончается зона контроля? — уточнил я.

— БМП,[14] — Степа пожал плечами. — Но не ближе дальнего рубежа, это сто пудов.

— Приборы, фонари…

— Никаких приборов, — Степа покачал головой и хмыкнул. — Будет светло, гарантирую. Еще вопросы?

— А ес-сли вы не ус-спеете уп-правиться? — спросил младший пленник.

— Тогда мы все умрем, — простецки ответил Степа. — Только мы почти сразу, а вы значительно позже: вас будут пытать и долго допрашивать. Еще вопросы?

Вопросов больше не было.

— Ну все, отходим. Спартак, займись люком.

Инженер занялся люком, а мы отошли по трубе на почтительное удаление. Через несколько минут инженер присоединился к нам и стал загибать пальцы. На счете семь раздался взрыв.

— Неплохая цифра, — суеверно отметил Юра, поспешно направляясь вслед за Степой и Спартаком к последнему колодцу. — Алекс, смотри, детей не обижай. Удачи…

Я предполагал, что при «выбросе» возникнет небольшая пауза, вызванная эффектом неожиданности и всеобщим замешательством, и у нас будет время, чтобы осмотреться, оценить обстановку и спокойно добраться до тропинки.

Я не угадал. Выбравшись на поверхность, мы увидели, что от ближнего рубежа к нам топает немаленькая такая массовка, фонарей этак в двадцать. Топает вроде бы неспешно, но неотвратимо, разноголосо переговариваясь и обсуждая тему свежего взрыва. Кроме того, в нашу сторону были повернуты два прожектора, которые хищно шарили лучами в опасной близости от нас.

Наших товарищей видно не было: то ли они залегли где-то неподалеку, пережидая оживление, то ли успели убраться достаточно далеко, в общем, мы никого не видели, кроме вот этой массовки с фонарями.

Несколько секунд мы впитывали обстановку, затем Гена истеричным шепотом скомандовал:

— Валим отсюда!

… и мы во всю прыть побежали к заветной тропе.

Вот тут я как командир дал маху. Надо было поправить Гену и скомандовать «шагом» — бойцы от рубежа шли к нам шагом и правильно делали. За ту неполную стометровку, что мы добирались до тропы, пленники раз десять упали, основательно расшиблись и выдохлись так, что еле волочили ноги. Я сам дважды упал и постоянно спотыкался, а для пленников ситуация усугублялась закономерным выбросом гормонов, к которому они оказались не готовы. У них не гнулись ноги, они задыхались и чуть ли ни плакали. Очень знакомое состояние!

Сообразив, наконец, что если мы будет продолжать в том же темпе, то нам придется их тащить, я дал команду «шагом».

— Какой, на хрен, «шагом»?! — возмутился легконогий Гена, бежавший впереди. — Бегом, бегом, бегом — сейчас уже выйдем!

— Шагом, я сказал! — повторил я. — Иначе потащишь обоих.

Гена застонал от отчаяния, но темп все-таки сбавил, высказавшись при этом по существу вопроса:

— Б…, понарожают рахитов, и е…сь потом с ними! Лучше бы вас ЭТИ до нас взяли, никаких проблем бы сейчас не было…

К тому моменту, когда мы добрались до тропы, нас обнаружили буквально все, кто только мог.

Рассказываю обстановку. Прожектора держали нас в фокусе, «вертушки» барражировали чуть ли ни над нашими головами, от ближнего рубежа за нами двигалась вопящая и улюлюкающая толпа, фонарей, наверное, в сотню.

Степа угадал: было светло. Группировка вывесила в небе над нами, наверное, весь свой запас «светильников».

Был момент, когда я подумал: ну все, конец, сейчас догонят и схватят. Однако мы благополучно добрались до тропы, пленники на ходу немного отдышались и пришли в себя, и мы неспешной трусцой припустили вслед за Геной.

Тропа нас выручила. Или Гена на тропе выручил? В общем, Гена вел нас по тропе, как матерый лоцман ведет судно среди рифов и отмелей: наши преследователи, обуянные охотничьим азартом, тоже пробовали бежать и регулярно падали — позади часто слышались вопли и проклятия. А поскольку тропу как-то забыли пометить люминесцентной краской, кроме Гены ее никто не видел (я, например, ее точно не видел, просто бежал след в след за предпоследним в группе), мы двигались раза в три быстрее тех, кто следовал за нами по полю и постепенно отдалялись от них.

Минут через пять мы вошли в ритм и я почти успокоился, несмотря на громкий рокот близко летевших «вертушек». Отстающая армада меня уже не волновала, и единственное, что напрягало: мы потихоньку приближались к дальнему рубежу. Если наши не успеют, вскоре нам навстречу вывалится такая же армада, что ковыляет сейчас сзади.

Еще минут через пять позади нас послышался гул мотора.

Оглянувшись, я увидел, что от ближнего рубежа к нам, наискосок через поле, движется какой-то транспорт с тремя фарами.

Других вариантов не было: через оставленные позади овражки мог переехать только БТР.

В этот раз обошлось без приступа малодушия, была просто оценка ситуации: если это не наши — нам конец.

Спустя минуту БТР догнал нас и резко притормозил.

— Эй, «приманки» — бегом на броню! — раздался Степин голос.

— Вы сделали это! — не сдержавшись, радостно заорал Гена.

— Не ори, — поправил Степа. — Рано радоваться. Бегом на броню, нельзя стоять…

Я горжусь отечественной военной техникой.

Да, говорят, что в последнее время наша оборонка окончательно скурвилась и производит черт знает что, но все, что сделано в Совке, — сделано на совесть и с умом.

Доводилось ли вам мчаться в ночной тьме на БТР через дикую равнину, переполосованную рытвинами, ложбинами и прочими буедобинами и колдораками? Если нет, то вы очень много потеряли. Потому что это можно без всяких скидок назвать квинтэссенцией первобытного драйва и жизненного тонуса. Я не мог справиться с эмоциями, в голос выл от восторга, и никто из коллег меня не поправил: очевидно, сами испытывали примерно те же чувства.

Черной птицей перемахнув поле, мы вылетели на шоссе, развернулись и помчались в сторону города. Вертолетная пара неотступно следовала за нами — увы, БТР не мог развить такую скорость, чтобы потягаться с «ночными охотниками». Спартак рулил, Юра сидел за пулеметами, Степа разговаривал по телефону с нашими эвакуаторами, уточнял задачи. Остальные, вцепившись кто во что мог, тряслись на броне и ждали команды «к машине!».

Отговорив с «эвакуаторами», Степа уточнил задачи: раньше границы зоны контроля атаковать нас не будут, разве что попугают слегка, но надо быть в готовности в любой момент спрыгнуть с брони и разбежаться в разные стороны. Граница, предположительно, за Павловской эстакадой: за ней начинается собственно пригород, дальше работать с воздуха очень неудобно, так что там будет последний «блок». Дальше нас просто не выпустят.

Впереди были видны сполохи проблесковых маяков и свет множества фар — специально для нас добрые люди в форме устроили первый «блок».

Я не понимал, зачем нам к эстакаде, тем более, если там все перекрыто. Не проще ли свернуть на ближайший проселок, махнуть до темнеющего невдалеке леса и там разбежаться?

— Нам нужно к эстакаде, — упрямо заявил Степа. — Доберемся — выживем…

Мы стремительно приближались к «блоку» на шоссе: уже были видны очертания нескольких машин и силуэты людей на обочинах, кто-то орал в мегафон, но рокот «вертушек» глушил слова, слышно было только «стой» «огонь» и «первый». Далеко позади нас тоже были видны огни, очевидно, за нами по шоссе двигалась колонна.

— Борт «полета первый», приказываю остановиться! — я чуть с брони не свалился — громогласный призыв зазвучал прямо с неба, перекрывая «рокот винтов». — Сопротивление бессмысленно, есть команда работать «на поражение»! Борт «полета первый», ты меня понял, нет?

— Я тебя понял! — крикнул в небо Степа, и, посунувшись в люк, озадачил пулеметчика Юру. — А ну, сделай нам «пошли все в ж…», и «разделительную полосу»!

Когда до «блока» оставалось не более ста метров, Юра дал предупредительную очередь поверх голов. От «блока» тотчас же побежали во все стороны люди, после этого Юра влупил сразу из двух пулеметов точно по «сплошной», и мы пулей просвистели дальше, с легкостью расшвыривая покореженные машины.

— Ту-ту-ту! Ту-ту-ту! Ту-ту-тухх! — небо озлилось на нас и сыпануло спереди по курсу из вертолетных пушек.

Было неприятно, но предсказуемо: Степа предупреждал, что будут стращать.

— «Полста первый»! Вы чё творите, идиоты?! — гневно неслось с небес. — За сто метров до эстакады — огонь на поражение!!! «Полста первый», вынь вафли из ушей, ты меня слышишь? Не остановитесь — сдохнете!!!

Впереди маячила эстакада. Шоссе было перекрыто: на нем не было ни одной транспортной единицы, кроме нашего БТР. За эстакадой, с той стороны, был «блок», очевидно тот самый, последний: блики проблесковых маячков и изрядное скопление фар, гораздо больше, чем на первом «блоке».

Когда до эстакады осталось метров пятьсот, вертушки заложили вираж и пошли на боевой разворот.

— Приготовились! — крикнул Степа. — Пушками не обойдется, сейчас ракетой угостят! По команде — все с брони, и бегом под эстакаду! Спартак, сбавил скорость, ноги на руль!

БТР сбавил скорость, из водительского люка показалась голова инженера.

Сзади неумолимо приближались «вертушки». Когда злой самурай опять начал рубить ветер своей огромной катаной, а до эстакады осталось метров сто, Степа скомандовал:

— К машине!!! — И мы все разом сыпанули с брони, как сухой горох из разбившейся банки, и бросились в разные стороны от дороги.

В этот момент раздалось яростное шипение: словно сто тысяч кобр разом выпрыгнули перед нами в атакующей стойке, и тут же, с миллисекундной задержкой, на продолжавший катиться к эстакаде БТР обрушилась кара небес.

— БУ-БУXXX!!!

Взрыв был оглушительным и звонким, на какое-то время я оглох и потерял ориентацию. Земля под ногами подпрыгнула и вернулась на место, в следующее мгновение я заметил, что со всех ног бегу под эстакаду, оскальзываясь на галечной круче, и… внимание… волоку за собой одного из наших пленников!

Второго пленника толкал перед собой Юра, замыкал шествие Степа, а Спартак с Геной просто очень быстро съехали на заднице вниз и оказались под эстакадой раньше нас.

Я не совсем понимал, что мы тут забыли, под эстакадой.

«Вертушки» заходили на второй разворот, наверное, чтобы долбануть под эстакаду из пушек, с той стороны, сверху, бесновался в сполохах мигалок и мегафонных воплях многочисленный «блок» — на фига мы сюда залезли, здесь что, магическая пентаграмма, в которой нас никто не тронет?!

— Свет! — скомандовал Степа.

Юра посветил фонарем: вокруг первой опоры было несколько чугунных люков, на вид вполне обычных. По указанию Степы мы со Спартаком открыли один из этих люков и в порядке живой очереди, шустрыми крысами скользнули в неглубокий колодец.

Последним спустился Степа и закрыл за собой люк. И тотчас же сверху послышалось:

— Ту-ту-ту! Ту-ту-ту! Ту-ту-ту!

Мы были в небольшой камере, сплошь из стали — при взрывах снаружи, стенки ее гулко вибрировали и солидно гудели, очевидно, металл был достаточно толстым.

Не обращая внимания на вертолетные забавы, Степа сделал странный жест: достал свой боевой нож, надрезал куртку на левом плече и… приложил плечо к одной из стенок камеры.

Справа от него тотчас же разверзлось круглое отверстие диаметром метра в полтора и послышалось тихое шипение, как будто из пробитой шины выходил воздух.

— Шевелись! — скомандовал Степа, и мы все поспешно зашли в квадратное помещение, примерно четыре на четыре, с низким потолком и единственным тусклым плафоном по центру.

Из стены тотчас же с тихим жужжанием выползла панель с клавиатурой, двумя окулярами и небольшой круглой выемкой. Степа нажал пару клавиш, и вход с тем же шипением загерметизировался.

— Идентификация, — прозвучал из панели металлический голос. — Отсчет.

На панели засветились убывающие цифры: 20, 19, 18… а из противоположных углов, под потолком, выкатились два шестиствольных пулемета на шарнирных консолях.

Ничего себе, новости…

Степа бодро отстучал на клавиатуре длинный код — как минимум десятизначный, и отработанным движением словно всю жизнь только этим занимался, приблизил глаза к окулярам, одновременно вставив в выемку на панели большой палец правой руки.

Палец дернулся — Степа вынул его из выемки и совсем по-детски принялся сосать. Чудо произошло не сразу — некоторое время после этого отсчет продолжался.

…9, 8, 7, 6, 5… — счет на панели остановился.

— Паладин триста двадцать семь, — констатировал металлический голос. — Добро пожаловать. Система функционирует стабильно.

Пулеметы уехали в свои ниши, Степа нажал пару клавиш — в противоположной от входа стене со знакомым шипением разверзлось отверстие.

— Вперед, по тоннелю, — скомандовал Степа.

— А мертвая зона у них есть? — Юра ткнул пальцем в угол, очевидно, имею в виду пулеметы.

— Десять сантиметров у стены под консолью, — сообщил Степа. — В принципе, если превратиться в крысу, — можно отсидеться. Все, пошли, не задерживаемся.

Прогулявшись по длиннющему тоннелю, экономно подсвеченному тусклыми плафонами, мы выбрались на поверхность вдали от эстакады, и тут же были подобраны нашими «эвакуаторами».

Позади нас, за эстакадой, бесновались мигалки и рокотали «вертушки», но нас это уже не касалось.

Мы возвращались из рейда домой.

С добычей.

Поспать в ту ночь Коврову так и не удалось.

Генерал не был сентиментальным мямлей, ему не раз доводилось «решать» по разным людям, и порой самолично прикладывать руку к такого рода решениям — особенно по молодости.

«Решать» по другу и соратнику пришлось впервые в жизни. Событие, как видите, был из ряда вон, да еще и усугублялось досадной потерей «крыс». В общем, эта ночь сожрала колоссальный запас эмоций и буквально опустошила душу генерала.

К девяти утра Ковров чувствовал себя вконец разбитым и смертельно уставшим. Состояние было абсолютно нерабочее, хотелось только одного: выпить водки и завалиться спать. Увы, ни то ни другое генерал позволить себе не мог: с девяти и до двух пополудни ему пришлось ударно потрудиться на службе государевой. Коллегия, доклады, расширенное совещание комиссии — при этом приходилось изо всех сил держаться этаким всемогущим пробивным бодрячком, у которого все под контролем и кругом «в шоколаде» — по-другому никак, статус не позволяет, нельзя ни на секунду давать слабину.

В половине третьего пополудни, когда генерал наконец-то добрался до дома, он шатался от усталости и еле ворочал языком.

— Меня нет, — вот такой инструктаж получила домработница Ниночка. — Ну, а если кто из ЭТИХ — только в самом крайнем случае.

После этого генерал махнул сто пятьдесят коньяка и рухнул в постель.

Надо отдыхать. Этак недолго и загнать себя. Неделя выдалась просто убойная, по-другому не скажешь: каждый день по степени нервотрепистости запросто сойдет за год. А то и за три…

Через полтора часа генерала разбудил Валентин, и не по телефону, а лично: заявился, мерзавец, домой, притащил Палыча и в комплекте к нему запись короткого телефонного разговора.

— Извините, ради бога, что разбудили… но вам стоит это послушать…

Без намека на шутку предупредив, что оштрафует каждого на месячную зарплату, генерал истребовал у Ниночки кофе, умылся холодной водой и приготовился слушать.

Для начала Валентин вкратце изложил суть. Не далее как полтора часа тому назад Палычу позвонило некое недоразвитое существо, отрекомендовалось представителем группировки «Траншейные волки» и без обиняков потребовало миллион евро в обмен на «крыс» и одну очень интересную запись.

Поскольку существо вело себя по-хамски, Палыч — парень простой и незамысловатый, даром что из элиты, ответил в том же тоне и предупредил: поймает и открутит голову, потому что такому диблоиду она совсем без надобности.

Существо огорчилось и сказало, что перезвонит через десять минут, в надежде что за это время Палыч остынет и будет годен для общения, и предупредило, что это будет последний звонок. То есть ежели общение не состоится, то по Палычу будут приняты меры.

За отведенное время Палыч в самом деле слегка остыл и сообщил о случившемся Валентину.

Валентин моментально поставил телефон Палыча на «прослушку» и провел профилактическую беседу о колоссальном вреде скверного нрава для некоторых частей организма субъекта нрава (конкретнее — для головы и ее антипода) и его, субъекта, ближайшего окружения.

Беседа по теме уже проходила под плотным патронажем Валентина, Палыч был жестко проинструктирован, так что никаких вывихов не последовало и теперь генерал может послушать запись:

«…— Ну че, ты подумал?

— Да, подумал.

— Ну и че ты надумал?

— Я готов общаться.

— Ну вот, уже лучше. А то мы уже решили, что ты совсем бык без мозгов и тебя надо сразу в Сеть сливать.

— Нет-нет, это я так… Погорячился. В общем, давайте договариваться.

— Ну, особо-то и договариваться не о чем: я ж тебе сразу все сказал. Готовь лимон, потом мы тебе позвоним, договоримся, передадимся — ты нам бабки, мы тебе запись и студентов.

— А какие гарантии?

— Я тебе потом все скажу, как будем решать по обмену. Да, вот еще что: за грубость мы тебя оштрафуем.

— В смысле?

— Ну, ты там быковал, когда в первый раз общались — плохие слова говорил, причем совсем незнакомому человеку. Это нехорошо, согласен? Короче, поверх еврейского лимона, что на положняк, завернешь еще три лимона рублями, как по объявлению обещали. Ты понял, нет?

— Еврейского лимона?

— Миллион евро, дебил! Евро — от слова еврей, че непонятно?

— Да нет, в принципе, все понятно…

— Ну вот и молодец. Давай, дерзай, контрольный звонок через три часа. По этому телефону можешь не париться, все, его нет, мы люди опытные и не в таких делах бывали.

— Три часа? Почему так мало…

— Нормально! И я тебя сразу предупреждаю: если начнешь подключать какие-то подвязки, коллег своих тормошить, органы — ну не знаю, короче, если будут замечены какие-то движения — запись сразу будет выложена на «Хрю-Туб», ты понял? Ты после этого для своих коллег-корешей и так далее — будешь полный чмо, они от тебя как от заразного шарахнутся, так всегда бывает — ну, ты в курсе, точняк?

— Да ну, какие движения…

— Ну все, я тебя предупредил. Больше эту тему не подымаем: любое левое движение — и сразу запись на «Хрю-Туб».

— Да-да, я понял, все будет нормально.

— Да, и смотри: мы тебе тут не хухры-мухры, все пробили по тебе, ты понял?

— В каком смысле.?

— Ну, чтоб не было потом отмазок: типа баблоса нема, надо искать и тэ-дэ и тэ-пэ — мы все про тебя знаем, ты понял? Живешь в центре, катаешься на классных тачках, пахан у тебя крутыш, так что про «нет баблоса» даже рот свой чтоб не разевал, ты понял, нет?

— Ну, в общем…

— Все, давай…»

— Ну ни хрена себе… — простецки отреагировал генерал, прослушав запись, — вообще-то он интеллектуал и эстет, но других слов, по-видимому, в данной ситуации не нашлось. — Вот это, б…, запрос на членство в клубе… Какие, говоришь, волки?

— Траншейные.

— Черт-те что… Надо же было такое придумать!..

— Это не выдумка. Это реальная команда.

Тут Валентин пояснил, что по предварительной работе с информацией удалось выяснить, что такая группировка «черных археологов» реально существует. Вроде бы команда авторитетная, солидная и давняя: лет им уже пятнадцать или даже более того. Состоит из бывших военных, есть люди с боевым опытом, ввиду хорошей организации и дисциплины не имеет равных на рынке черных копателей. Однако до сих пор эти люди все делали тихо и осторожно, ковырялись себе помаленьку на полях сражений, даже какую-то патриотическую работу проводили и в ни в чем явно криминальном (незаконный сбыт исторического оружия — не в счет) замечены не были.

— Занимательно… Какова степень достоверности информации?

— Сеть, — пожал плечами Валентин — читай, достоверность нулевая, с равным успехом это может быть правдой или запущенной кем-то «дезой» на заданную тему. — Дадите команду — займемся вплотную. Но на это уйдет немало времени, к следующему разговору не успеем однозначно.

— Не распыляйся, — покачал головой генерал. — Я озадачу кого надо, чтобы запустили механизм детальной пробивки через агентуру, так что это уже не твоя проблема.

— Понял… — Валентин от такого ответа почему-то слегка побледнел и не присущим ему нервным жестом без надобности одернул пиджак.

Генерал на это не обратил внимания: он сосредоточенно размышлял над ситуацией.

Что это — хитрый ход «соседей» или выходка дилетантов, волею случая ставших обладателями «ликвидной» информации? Если это «соседи», то ход настолько хитрый, что суть его начисто ускользает от стратегического мышления генерала.

Во-первых, миллион евро — это не деньги для любого клана. Если уж кто-то из оппонентов и опустился до такого, то потребовал бы как минимум на пару порядков больше.

Во-вторых — ну не в их стиле это, хоть убейте: деньги кланы зарабатывают сами, ни разу не было прецедента, чтобы на таком уровне кто-то тянул у оплошавших соседей живую монету. В такой ситуации резонно было бы потребовать «делянку», с которой гарантированно можно стричь «капусту» и прочие зеленые (а местами сиреневые и прочих оттенков) производные.

Но миллион евро и плюс штраф? Это, господа, просто смешно. Если это действительно те самые «черные археологи» — то они либо отмороженные на всю голову и таким образом решили коллективно свести счеты с жизнью, либо настолько далеки от понимания структурного устройства «элиты» родной страны, что невольно возникает вопрос: они что, из своих траншей совсем не вылезают? Просто удивительно, откуда такие невежды могли взяться!

В любом случае, до повторного разговора выводы делать рано: для них пока что нет достаточного объема информации.

— Поехали готовиться к контакту, — скомандовал генерал. — На месте во всем разберемся…

К указанному сроку все было готово: Палыч вусмерть заинструктирован, специально для него составлен вопросник на все случаи жизни — чтоб не мычал на резких поворотах, мобилизованы «прослушка» и служба перехвата, генерал и Валентин — в наушниках, в готовности гибко реагировать на непредвиденные нюансы. Всего ведь не предусмотришь, в таких случаях частенько приходится работать экспромтом, по ситуации.

Пунктуальностью шантажисты не отличались: звонок поступил с опозданием в 17 минут.

«…— Ну че, ты, провентилировал вопрос? Пахан твой готов расстаться с маленьким баблосом?

— Знаешь, в принципе, все на мази, но… Слишком большая сумма, может, упадете хотя бы наполовину…

— Ты че, мразота, уху ел?! Тебе сказали русским языком: ни копейки меньше! Еще одна такая заява — и запись на «Хрю-Туб», ты понял, нет?!

— Да нет, я просто…

— Да ты просто баран, я так и понял! Ты че, сцуко, косяки лепишь — мы тут за тебя воевали, падла, а ты там жировал, на тачках катался, по клубам зависал, девок мял, сцуко, сынуля папенькин, мля, мажор, мля, арбатский…»

Палыч наливался кровью и багровел: он честно отслужил свое, и за такую «предъяву» в очном порядке порвал бы любого. Генерал показал ему кулак: терпи, лебези, надо — в попу целуй, твой номер сейчас шестой, как скажут, так и сделаешь…

«…— Да-да, я все понял… Но надо время, чтобы…

— Никакого времени, дебил! Мы все пробили, все знаем: лимон — это как раз можно легко снять, быстро, так что смотри: ровно в семь вечера ты стоишь с бабками на Ростовском повороте. Только ты и бабки — и больше никого, ты понял? Если левая какая движуха — все, можешь сразу лезть в Сеть и смотреть свою запись на «Хрю-Тубе», ты понял?

— Понял. А с кем мне там…

— Мы подъедем, посигналим, увидишь. Вопросы?

— А гарантии?

— Какие, на хрен, гарантии?! Ты че, опять быкуешь?!

— Нет-нет, я готов, я — буду, но… Ну, я вам — бабки, вы мне — запись. А что на записи? Стоит оно таких денег, нет?

— Ну че, нормальный вопрос. Показать не могу, но послушать дам. Слушай…»

Прослушивание короткого фрагмента записи убедило всех присутствующих: безусловно, запись стоит денег (и даже совсем других денег), это не компиляция, и шантажисты с полным на то основанием могут рассчитывать на сговорчивость контрагентов.

«…— Ну че, нормально? Там твоя харя жирная, ты — Палыч, че еще надо?

— Да нет, в принципе, все понятно…

— Понятно ему… Это ты вот так развлекаешься, сцуко, за папиной спиной, да? Мля, были бы деньги не нужны, я б… сцуко, самолично бы тебя слил, мр-разь…

— Да я…

— Да ты рот закрой, сцуко, тебя никто не спрашивает! Все, давай: ровно в семь вечера стоишь, где сказано, с сумкой, в сумке деньги. Мы подъезжаем, посигналим тебе, ты оставляешь сумку и отходишь на пятьдесят метров. Мы тебя видели, ты кабан, так что это мы так страхуемся, чтоб ты там не забыковал. Мы берем сумку, смотрим, если все ништяк, высаживаем студентов с записью, уезжаем. И — ни дай бог! Хоть какой-то намек — тебе хана. Вопросы?»

Тут генерал надавил на паузу, скинул наушники и, наклонившись у уху Палыча, принялся его спешно инструктировать.

«…— Э, алле! Ты че там, жиробас, в кому впал?..»

Проинструктированный Палыч был решителен и тверд:

«…— Нет, ребята, так не пойдет. Это выглядит как реальный «кидняк»! Так что, если хотите, можете сливать запись в Сеть — но тогда вы хрен что получите… Или дайте мне хотя бы минимальную возможность подстраховаться. Вы страхуетесь — и я хочу подстраховаться.

— Ну, плятт… И как ты хочешь подстраховаться?

— Давайте так сделаем. Мы приедем на двух машинах, со мной будут еще два человека: совсем не кабаны, один вообще пожилой, мой родственник. Они встанут на повороте, а я подальше, где скажете. Вы покажете им студентов и запись, потом они мне позвонят, скажут, что все в порядке, я оставлю сумку и отойду, как вы сказали. Так пойдет?

— Ну ладно, уболтал. Значит, так… Сам встанешь рядом с АЗС, там недалеко, за поворотом, а эти твои — пусть стоят на повороте. Значит, смотри, пусть все двери в машине откроют и немного отойдут, мы сначала проедем, посмотрим. И ты тоже, машину откроешь, и сам отойдешь с сумкой. Если, не дай бог, мы там увидим в том районе хоть один подозрительный фургон, какую-то группу и так далее — все, считай, что ты сам себя слил в Сеть. Ты все понял?

— Да, понял.

— Ну все. Встречаемся в семь вечера на Ростовском повороте…»

По окончании беседы генерал суммировал впечатление и вкратце подытожил первые результаты.

Телефон был каждый раз новый, а локализация одна и та же. То есть эти «волки» в своих траншеях несколько отстали от жизни и не в курсе, что можно определить местонахождение любого абонента, пользующегося стандартными базовыми станциями.

Миллион евро — это смешные деньги для любого клана.

Переговоры вело отъявленное быдло: соседи выставили бы спеца-психолога.

Нет, это не «соседи».

Это на самом деле банда отмороженных на всю голову идиотов, которые возомнили себя этакими рембами местного разлива и решили опустить на деньги один из могущественнейших кланов страны.

— Я вообще, не понял, куда страна катится? — искренне возмутился генерал. — Это что, тенденция? Еще лет десять, и у нас кругом будет хаос и анархия…

Справедливости ради следует отметить, что эти отморозки, очевидно, понятия не имеют, с кем связались и видят перед собой только «жирного» Палыча и его небедного папашу. Но это уже сугубо их, отморозовские проблемы. Как говорится: назвался груздем — ну так и получи кувалдой по шляпе.

— Все, господа офицеры, готовим операцию, — с веселой злостью пробурчал генерал. — Я это быдло живьем в землю закопаю…

Из достоверных источников известно, что пираты, разбойники и прочие лихие ребята, регулярно ходившие в рейды, после выполнения задачи получали заслуженный отдых на трое суток. Обычно так и пишут: «три дня и три ночи».

В нашем случае имела место мощная девальвация традиции: вредные «головастики» дали нам поспать всего лишь три часа.

За это время они успели плотно поработать с пленными оболтусами и родили на пару «гениальный план». В половине девятого утра мы были беспардонно разбужены, предметно озадачены и после короткого завтрака разбежались кто куда. Юра и Степа убыли наблюдать за неким Володей Липецким, Спартак остался стеречь оболтусов, а доктор с Ольшанским поехали на встречу с «созревшим клиентом», прихватив меня в качестве вспомогательной силы (другой силы в обозримой видимости не нашлось).

Встреча была назначена на одиннадцать утра в неком книжном магазине.

В «гениальный план» я был посвящен лишь в общих чертах, поэтому, как обычно, по дороге пристал к доктору с вопросами.

Доктор объяснил, что мы едем на встречу с «пятой колонной» — Валентином Кравцовым, который сейчас является правой рукой генерала Коврова. Я не совсем понял, с чего бы вдруг «правой руке» втемяшилось предавать своего повелителя, но доктор сказал, что вычислил его по целому ряду признаков и еще накануне сделал ему интересное предложение в приватной форме. Кравцов не отверг с ходу это интересное предложение (что уже говорит о многом) и обещал подумать. И вот теперь, спустя сутки, стало быть — додумался. Как говорится, клиент созрел.

Интересно, что же такого произошло за эти сутки, что заставило «правую руку» принять окончательное решение?

— В общем, сломался, — резюмировал Ольшанский.

— Я бы не спешил с выводами, — осторожно заметил доктор. — Он пока что в сомнениях. Причем в страшных сомнениях. Сейчас решается судьба всей его жизни. А «сломается» он через полчаса — если два наших аргумента будут убийственно убедительными…

Мы подъехали к магазину и разделились: я остался на улице с диктофоном, а Ольшанский с доктором зашли внутрь и принялись прогуливаться по магазину — я их видел через витрину.

Вскоре к ним подошел высокий импозантный мужчина лет тридцати с небольшим, и они некоторое время о чем-то разговаривали. Стало быть, это и есть Кравцов, «пятая колонна» во вражьем клане. Через какое-то время доктор позвонил мне, попросил воспроизвести запись и передал телефон Кравцову. Я включил диктофон: это был фрагмент рассказа оболтусов о том, что они видели в подземном павильоне неделю назад.

Не знаю, впечатлил ли Кравцова этот рассказ, но слушал он с напряженным вниманием, а когда отдал телефон доктору, несколько раз утвердительно кивнул.

Это, я так понял, был наш первый аргумент. Интересно, каков же будет второй?

Примерно через минуту после того, как Кравцов вернул доктору телефон, к беседующим подошел… сэр Доминик с парой кирасиров! Эмм… извините, от неожиданности вырвалось: в общем, это был наш шеф, товарищ Домовитый, подчеркнуто скромный, всего лишь с парой телохранителей, которые остались на почтительном удалении.

Да, ничего так аргумент, вполне весомый.

Они немного поговорили, Кравцов опять несколько раз кивнул — по-моему, более энергично, чем вначале — и, пожав руки всем троим, удалился восвояси. После этого наша троица перекинулась парой фраз, Домовитый остался смотреть книги, а доктор с Ольшанским поспешно направились к выходу.

Ну что ж, по-моему, «сломался». По крайней мере, из-за витрины все выглядело именно так…

Оказывается, Кравцов во время встречи передал нашим флэшку с какими-то записями, этот момент я даже и не заметил. В машине Ольшанский перегнал записи с флэшки на ноутбук, и мы их посмотрели.

На всех записях был генерал Ковров, говоривший интересные слова и совершавший не менее интересные поступки. Один короткий ролик был настолько убойным, что у меня в буквальном смысле челюсть отвисла. Я возопил от восторга и высказался в том ключе, что теперь нам ничего не надо делать: достаточно опубликовать этот единственный ролик, и генералу конец — во всех смыслах, и как высокопоставленному чиновнику, и просто как человеку.

Доктор меня урезонил: все это, конечно, очень здорово и своевременно, но чтобы свалить такого монстра, как Ковров, одних только записей мало. Если просто опубликовать записи, начнется затяжная возня в формате «обвинение-оправдание» с непредсказуемым финалом: у клана мощный ресурс, так что еще бабушка надвое сказала, кто тут победит, даже при наличии такого ужасающего компромата. Поэтому нам нужно обязательно довести ситуацию до логического завершения и спровоцировать генерала на красноречивый поступок, тем самым поставив эффектную точку во всей этой истории. В принципе, у нас уже почти все готово, но нужен человек, способный сделать сенсационный репортаж.

Ольшанский с доктором принялись перебирать имена: они знали немало известных репортеров и журналистов, но все они по некоторым причинам не подходили для этого дела. Дело очень скользкое, без твердых гарантий рисковать никто не станет: мало кто соблазнится перспективой в случае провала остаться один на один с мощным кланом и с треском вылететь буквально отовсюду. В принципе, смелые и рисковые люди есть, но им придется давать большие деньги, которые могли бы гарантировать рывок за рубеж и безбедное проживание всей семьи в течение многих лет, а таких денег у нас нет, так что…

— Как у вас все сложно… — лопаясь от самодовольства, заявил я. — Я могу решить эту проблему буквально за ящик пива.

— Это шутка? — вскинулся доктор. — Поручик, вы понимаете, вообще, всю суть и глубину проблемы?

— Возможно, я не совсем верно выразился, — уточнил я. — Ящик пива — мне. Я знаю человека, который организует нам репортаж на высшем уровне. За это я возьму с него ящик пива. Деньгами брать неудобно, друг все-таки.

— Алекс, не томи! — воскликнул Ольшанский. — Кто этот человек?

— Олег Самойлов, стрингер. Вы видели его работы… — тут я перечислил целый ряд репортажей. — А в Сети он работает под псевдонимом КПП — «Комендант Провинции Писюань».

Доктор с Ольшанским оживленно обменялись мнениями. Работы Олега Самойлова они видели многократно, но про самого автора слышали впервые, и это было вполне закономерно. Самойлов сотрудничал с CNN и целым рядом зарубежных агентств, регулярно поставляя им «жареный» материал, и по понятным причинам об авторстве этого материала умалчивалось. А сетевые репортажи «Коменданта…» иначе как дикими флэш-мобами на грани безумия назвать было трудно, они хоть и пользовались большой популярностью среди отвязной публики, но у людей нормальных вызвали стойкое чувство отторжения.

Итак, предложенная мною кандидатура товарищей отнюдь не вдохновила — но другой у нас не было, поэтому после недолгих прений мы все же решили обратиться к стрингеру.

Позвонив Олегу, я обрисовал формат работы и спросил, возьмется ли он за нее.

— Идиотский вопрос, старина! — Олег был в восторге. — Что ты хочешь за эту работу?

— Ящик «пльзеня» — ты знаешь, который я люблю.

— Я тебе дам два! Когда работать? Я могу выехать хоть сейчас!

Я сказал, что прямо сейчас не надо, и передал трубку доктору. Они быстро обсудили детали и обо всем договорились. При этом, однако, у доктора был такой вид, словно он разговаривал с сумасшедшим. Я его успокоил: ну да, Олежка умеет напугать непривычного к нему человека, но в работе он — ас, каких поискать, так что я на тысячу процентов гарантирую, что у нас все получится.

— Очень надеюсь, что это так, — с некоторой растерянностью пробормотал доктор. — Очень надеюсь…

Следующим этапом нашей кипучей деятельности был выезд на пленэр. Мы покатались в районе Ростовского поворота и провели рекогносцировку. Этот поворот занимал какое-то важное место в нашем плане, равно как и АЗС в километре от него — я не вникал в подробности и, пока Ольшанский с доктором оживленно обсуждали диспозицию, вольготно дремал на заднем сиденье.

С поворота доктор позвонил инженеру и попросил, по мере возможности, подобрать два весомых аргумента: один большой и общий, для группы захвата, а второй полегче, но тоже увесистый, для упертых типов, которые в этой группе могут обнаружиться. Инженер вроде бы обещал все устроить.

Затем мы заехали на рынок, приобрели несколько «серых» телефонов и ненадолго забрали Юру с наблюдательного пункта. Доктор с Юрой проработали диалог, после чего мы сделали первую заявку в стиле «алле, ребята — шантаж заказывали?». На мой взгляд, в роли гопника Юра был очень аутентичен. Не хочу оскорблять боевого брата, но… мне кажется это неотъемлемая часть его натуры. У меня бы так никогда не получилось.

В награду за прекрасную работу мы повезли Юру обедать в одну очень недурственную корчму — по рекомендации доктора (да и сами были не прочь как следует закусить). Пока обедали, позвонил инженер: сказал, что аргументы готовы и спросил, куда завезти. Ольшанский назвал адрес, а доктор напомнил, что нужно обязательно взять с собой пленных оболтусов, потому что их нужно будет кое-кому показать.

После обеда мы хотели было вернуть Юру на НП, совместно с двумя порциями шашлыка, завернутого в лаваш, — для Степы. Однако тут позвонил Степа, сказал, что уже управился самостоятельно, помощь не нужна, и тоже поинтересовался, куда подъехать. Ольшанский продиктовал ему те же координаты, что и Спартаку, после чего мы сами отправились в указанный адрес.

Минут через сорок мы подъехали к VIP-сауне на Бульваре Мародеров, которой заправлял друг Ольшанского — старый грек Христофор.

Спартак на «таблетке» с оболтусами и «аргументами» уже поджидал нас во дворе: проинструктированный Христофор впустил их и вежливо выпроводил двоих посетителей — я так понял, что Ольшанский не раз проворачивал с ним отнюдь не прокурорские делишки.

Спустя несколько минут во двор въехал кроваво-красный «Ягуар». За рулем сидел довольный Степа — машина ему явно приглянулась, а хозяин красной штучки, щуплый паренек моего возраста, был связан по рукам и ногам и крепко напуган.

В салоне «таблетки» мирно покоилась старая облезлая «пятисотка».[15] Мы там чуть не упали. Вот так ничего себе, «аргумент»!

— Пустышка, — успокоил инженер.

— «Пустышка» — это гражданский «чайник» без оружия, — компетентно заявил я. — А это…

— А это военный «чайник» без ВВ,[16] — сказал инженер. — С муляжом инициирующего устройства и яркой индикацией — чтоб всем было видно.

— А второй аргумент? — поинтересовался доктор.

— Вот, пожалуйста, — Спартак достал из-под лавки толстенную дубину.

На дубине налипли картофельные очистки и распаренное зерно.

— Что за гадость… — поморщился доктор. — Ничего получше не нашлось?

— Толкушка для поросячьего корма, — пояснил Спартак. — У соседей одолжил.

— Пойдет, — одобрил Степа, взвешивая дубину в руках. — Мы что, быка будем глушить?

— Будем, если придется, — кивнул доктор. — Чуть позже я все объясню. А сейчас, если не возражаете, пообщаемся с нашим гостем.

Мы завели гостя в сауну и накоротке пообщались.

Доктор задал ему ряд вопросов, гость был неискренен. Он, хоть и был напуган, но очень умело и толково врал.

— Весь в папу, — огорчился доктор. — Надо же, такой молодой, а как ловко моросит не по сезону… Нет, такое кино нас не устроит…

Он отозвал в сторонку инженера с Христофором, и они немного пошептались.

— Не стоит, — возразил инженер. — Надо делать понижающую линию, мы же не знаем, как у него со здоровьем — вдруг окочурится.

Тут Христофор о чем-то вспомнил, хитро улыбнулся и убежал в подвал. Через минуту он притащил допотопный ТА-57 (это такой военный телефонный аппарат, у нас в полковой кладовке их сотни валяются) и моток проводов.

— Годится, — одобрил инженер, осмотрев аппарат. — Можно приступать.

— Итак, дорогие дамы и господа, у нас намечается типичная викторина «Угадай правильный ответ», — тоном заправского шоумена начал доктор. — Поскольку наш гость — Вова Липецкий — постоянно отвечает невпопад, мы дадим ему три стандартных варианта поддержки. Первый — помощь зала. Второй — пятьдесят на пятьдесят. И третий — звонок другу.

Доктор красноречиво посмотрел на нас. Степа, Спартак и я дружно принялись засучивать рукава и подступили к Липецкому.

— Не желаете ли помощь зала, молодой господин?

— Не надо, я прошу вас…

— Вы уверены, что нет? Тогда, может быть, «пятьдесят на пятьдесят»?

Тотчас же Юра достал свой страшный нож, подскочил к Липецкому, и нацелившись острием на его гульфик, деловито уточнил:

— Правое, или левое?

— Нет!!! Я прошу вас, не надо!

— Ну, тогда, может быть, звонок другу? — доктор постучал пальцем по ТА-57.

— Да! — с облегчением воскликнул Липецкий. — Да — звонок!

— Вы уверены?

— Да!

— Очень хорошо, — кивнул доктор. — Оператор, я прошу вас установить линию связи.

Степа с Юрой спустили с Липецкого штаны, а инженер взял провода и произвел ряд несложных манипуляций а районе паховой области младого лгуна. Лгун отчаянно извивался и вопил, но силы были неравны. В итоге линия связи была установлена, штаны возвращены на место, а руки лгуна прочно зафиксированы за спинкой стула.

— Итак, Алекс звонит другу. Алекс?

Я без сожалений крутанул ручку индуктора. От души крутанул, оборотов семь дал.

Липецкий отчаянно орал и выгибался на стуле дугой.

— Спасибо, Алекс, пока достаточно. Итак, молодой господин, мы позвонили вашему другу. Теперь, надеюсь, ваши ответы будут более искренними.

— Проще говоря, чмо, как только нам покажется, что ты врешь, Алекс опять позвонит твоему другу, — упростил посыл Юра. — Ты меня понял, чмо?

Липецкий отчаянно закивал головой:

— Я все понял! Не надо, я прошу вас…

— Ну что ж, начнем…

Доктор задавал вопросы, Ольшанский снимал на камеру: Липецкий, постоянно косясь на меня, без утайки рассказывал, что случилось в подземном павильоне и почему клан так страстно хочет отловить «крыс» (так они обозвали наших оболтусов). Вид у него был в общем-то ничего, только волосы стояли дыбом — ни дать ни взять, пушистый одуванчик, а глаза были такого размера, что невольно на ум приходил древний анекдот:

— Доктор, а что у нашей девочки с глазами?!

— С глазами все в порядке. А вот косичку так туго заплетать не надо…

Ролик получился вполне кондиционный. Ольшанский перегнал запись на флэшку и ноутбук, а доктор сказал, что на этом приготовления можно считать законченными и нам пора выдвигаться: нужно сделать еще один звонок, встретиться пораньше с Олегом Самойловым, проверить, как он подготовился к репортажу и подмонтировать запись с Липецким к общему ряду. Оставив Липецкого на попечение Христофора, мы всей бандой двинули к Ростовскому повороту — совместно с оболтусами и со страшненькой «пустышкой».

Повторный «звонок в клан» произвели по дороге: Юра общался под присмотром доктора, и все опять получилось вполне сносно. Встречаться договорились в семь вечера, у нас было достаточно времени для уточнения всех деталей и решения спорных вопросов.

Олег подъехал к пункту пересечения (на площадку в трех километрах от Ростовского поворота) на микроавтобусе Mitsubishi с комфортабельным салоном. Он сказал, что установил пять скрытых камер: три в салоне и две снаружи, на тот случай, если высокий гость откажется войти.

Осмотрев салон, доктор с Ольшанским остались вполне удовлетворены: одну камеру обнаружили, но для этого нужно было приблизиться к ней вплотную, что генерал вряд ли будет делать.

— У меня еще две камеры есть, — похвастал Олег. — Может, на одну из ваших тачек поставим, для «вида со стороны»?

— Поставь на «таблетку», — сказал Ольшанский. — Она на заправку поедет, там тоже могут быть интересные картинки.

Олег при помощи инженера смонтировал на «таблетку» камеры, после чего мы неспешно и обстоятельно распределились по группам и задачам.

Степа, Юра и Спартак на «таблетке» поедут к АЗС беседовать с Палычем и развлекать группу захвата.

— А кто сказал, что она вообще будет? — усомнился Юра.

— Она будет обязательно, — обнадежил доктор. — Прогноз таков: с учетом наших требований, исключающих открытое скопление сил и техники — а там все просматривается за пару километров, — это будет «автовоз» как минимум с восемью быстроходными машинами хорошей проходимости. В каждой машине будет экипаж из четырех человек, не знаю, что там по маскировке — тонировка, или просто лягут на пол, но три десятка человек они обеспечат запросто. Ну и, как только они заберут наших хлопцев, за нами сразу же начнется охота.

Мне показалось это несколько экзотичным (никогда не думал, что «автовоз» можно использовать таким способом), но вопросов я задавать не стал: коллеги приняли информацию как должное, из чего я заключил, что такой вариант имеет право на существование.

По группе болтологии решили так: генерал знает в лицо Ольшанского и доктора, так что беседовать буду я, доктор сядет за руль микроавтобуса и наденет маску. Таким образом, в микроавтобусе нас будет трое: Олег, я и доктор — орган контроля и палочка-выручалочка на тот случай, если я ненароком что-то скажу не так.

— Очень хорошо, — Олег вручил мне камеру. — На старте будешь моим оператором. Когда клиент подойдет, спрячешь камеру вот сюда, под сиденье…

Остаются Ольшанский и оболтусы. Ольшанский посадит оболтусов в свой «кашкай», сам тоже наденет маску, будет ехать позади нас и, если потребуется, покажет оболтусов генералу.

Затем мы обговорили вопросы взаимодействия на случай внезапных осложнений ситуации и, коль скоро у нас оставался запас времени, сели с доктором репетировать предстоящую беседу.

Репетировать, однако, нам пришлось недолго: Ольшанский вдруг вспомнил одну деталь — у нас не было масок.

— Твою мать! — Ольшанский рванулся было к своей машине. — Боюсь, теперь не успеем.

— Я успею, — доктор остановил его, сам прыгнул за руль и с дикой пробуксовкой улетел в сторону города.

— Да, он точно успеет, — сказал Ольшанский и тут же поругал себя: — Вот недотепа… Десять раз по дороге могли заехать и купить…

— Петрович, есть вопрос по ситуации, — меня, как обычно, мучили сомнения, и я решил воспользоваться случаем, чтобы их разрешить. — Доктор у нас, конечно, умница, светило и все такое прочее… Но он ведь обычный психиатр, верно?

— Не пойму, куда ты клонишь, — Ольшанский хитро прищурился, по-моему, он все понял сразу, что называется — влет.

— Откуда он знает, что будет группа захвата? Почему — «автовоз», с какого перепугу? Откуда, вообще, он знает, как будет вести себя генерал в той или иной ситуации, почему так уверенно дает прогнозы? Вам не кажется, что для обычного психиатра он несколько… специфичен, что ли…

— Специфичен… — Ольшанский усмехнулся. — Понимаешь, Алекс… Папа Семена тридцать лет был психиатром… в одном интересном ведомстве. И Семен был психиатром в этом же ведомстве. Очень долго. Нет, я не скажу, что он с ними ходил на операции… хотя, черт его знает… но вот факт: он много лет ковырялся у них в мозгах. И он прекрасно знает, как эти мозги работают — в той или иной ситуации…

Да, интересная у нас команда. Все с каким-то невнятным двойным дном и секретами. Один я — лапоть лаптем, весь как на ладони, прост и бесхитростен. Даже как-то неудобно, завести себе, что ли, какой-нибудь фамильный секрет для приличия, чтоб товарищам была пища для размышлений…

Дождавшись доктора, мы провертели в привезенных шапках дыры, расселись по боевому расчету и поехали к месту встречи. До назначенного времени оставалось пятнадцать минут…

«Таблетка» ушла первой, мы выждали минут пять и неспешно двинули следом. При подъезде к повороту Олег начал репортаж, я работал оператором:

— Мы приближаемся к печально известному в народе Ростовскому повороту. Справа вы можете видеть (повинуясь его жесту, я повел камерой в окно) памятники, венки и просто тарелки со свечами — это дань памяти лихим наездникам, что не рассчитали своих сил и вылетели с этого поворота. Сегодня здесь может появиться еще один памятник — огромный, монументальный и величественный, но это будет, скорее, политическая смерть, невероятно высокая персона с треском вылетит с поворота жизни, и мы с вами будем присутствовать при этом…

Пока он болтал, на экране ноутбука, стоящего на откидном столе, шло интересное кино, смонтированное из наших роликов. Олег-словоблуд рассчитал все как на калькуляторе: витиеватый панегирик тотальному засилью коррупции и клановому беспределу закончился блестящим резюме метров за сто до стоящего на обочине «Кайена».

— Извините, но далее нам придется смотреть на все это глазами скрытых камер, — заговорщицки подмигнув в объектив, Олег ткнул пальцем под сиденье.

Я резво спрятал камеру и зачем-то сел прямо, положив руки на колени: как примерный ученик при приближении грозного завуча. Доктор натянул шапку с дырами, а Олег остановил кино, все это время крутившееся по циклу, и закрыл ноутбук.

Все двери «Кайена» были распахнуты настежь. Метрах в десяти спереди, на обочине стояли двое — Кравцов и генерал Ковров. Кравцова я наблюдал «живьем», а генерала видел в интересных роликах, так что сразу узнал его.

— Поручик, я рядом, — очень спокойно сказал доктор, принимая вправо и останавливаясь. — Не стесняйтесь делать ошибки, если что, я поправлю.

— С кем будем общаться?

Генерал не спешил проходить в салон, он стоял у раскрытой двери и смотрел прямо на меня. Кравцов стоял рядом, весь какой-то съежившийся и с потухшим взглядом.

— Со мной.

— Хорошо. Мне кажется, я вас где-то видел…

Очень может быть, господин генерал: наверное, вы видели фото на деле, когда давали команду растоптать меня как личность. Но на фото человек выглядит иначе, да и мелковат я для вашего масштаба. Сколько такой никчемной мелкоты вы походя растоптали за свою блестящую карьеру?

— А что-то я не наблюдаю наших «крыс», — заметил генерал, заглянув в салон. — В «кашкае»?

— Так точно, — от волнения я охрип и изъяснялся военизированными штампами.

Генерал не поленился сходить к машине Ольшанского, где ему были явлены вожделенные «крысы», и вернулся обратно — как мне показалось, очень довольный и в приподнятом настроении. На этот раз он соизволил войти в салон и сел на кресло у двери.

— Вы довольны увиденным?

— Очень доволен.

— Вы готовы заплатить миллион евро за этих людей?

— Готов, малыш, готов, — генерал свойски подмигнул мне. Я заметил, что, несмотря на показную бодрость, он выглядит очень уставшим и рассеянным. — Но сначала я хочу видеть запись.

— Извольте, — я передал мобильный с роковым роликом.

Генерал просмотрел запись и с недоумением пожал плечами:

— И это всё?! Больше у вас ничего нет?

— Да, другой записи нет. Они снимали через решетку водостока, освещение было ужасное, так что, как видите, картинка подкачала.

— Боже мой! — генерал всплеснул руками и хрипло рассмеялся. — А я-то, дурак, подпрыгивал! Да это — ничто, ноль, вы понимаете? Здесь не видно ни одного лица!

— То есть деньги вы нам…

— Да дам я вам деньги, дам, не волнуйтесь! Деньги я вам даю за «крыс». Эти твари стоят того. И спасибо за хорошую новость, теперь я могу спать спокойно… Минутку… Я не понял, это что…

Тут генерал хищно подобрался и, воткнув пальцы в обшивку на потолке, безжалостно выбрал портативную камеру.

— Я не понял… Это что — запись?!

— Это трансляция он-лайн, — компетентно поправил Олег, открывая ноутбук и выщелкивая окно с цифирью. — Судя по статистике, нас сейчас смотрят восемь миллионов абонентов…

— В числе которых Президент, Премьер, директор Службы и весь Совбез разом, — добавил доктор, снимая шапку с дырами. — Поздравляю, Игорь Викторович — у вас ошеломляющий рейтинг.

Генерал несколько секунд растерянно смотрел на доктора, затем медленно вышел из салона и, пожав плечами, криво ухмыльнулся:

— Не понял, это что за клоунада? Это ведь ровным счетом ничего не значит…

— А это что-нибудь значит?

Доктор сделал знак Олегу — тот опять запустил наше интересное кино, причем с того ролика, где генерал убивает Желябова.

— Я тут «петельку» зациклил на Сеть, — бесхитростно признался Олег. — Пока ехали сюда, раз пять, наверное, прокрутилось. В общем, все увидели и скачали…

На генерала было страшно смотреть. Он не то что побагровел, а буквально почернел лицом, наливаясь дурной кровью.

— Как… — хрипло каркнул генерал, хватая Кравцова за грудки. — Как ты мог… ТЫ!!!

— Спокойнее, Игорь Викторович, — Кравцов освободился от захвата и легонько оттолкнул генерала. — Не нервничайте, вам вредно…

— Ну, погодите, твари, я вам сейчас…

Выхватив из кармана небольшую рацию, генерал повелительно крикнул:

— Палыч?

— Группы захвата не будет, — покачал головой доктор. — Олег, картинку с АЗС.

Олег пробежался по клавиатуре: на экране ноутбука возникла заправка. «Автовоз» с восемью машинами, шеренга лежащих лицом вниз людей в черном, Спартак с пультом в руке и Степа с поросячьей толкушкой, рядом с квадратным атлетом.

Атлет сидел на земле, схватившись за голову и медленно раскачивался. Голова у него была в крови.

— Ах вы, твари… И вы думаете, это вам вот так просто сойдет с рук?!

Генерал несколько секунд смотрел на экран ноутбука, затем вдруг метнулся к Кравцову и молниеносно выхватил пистолет из его поясной кобуры.

Отскочив на шаг, он дважды выстрелил в Кравцова, затем в мгновение ока выпустил в нас весь магазин, очень профессионально перенося огонь с цели на цель.

Все это произошло буквально за пару мгновений, я даже «мама» крикнуть не успел!

Вместо полновесных пистолетных выстрелов раздавались какие-то вздорные хлопки, боли не было, ни удара в грудь, ничего такого…

Кравцов тер глаз, кажется, выстрел генерала обжег его.

— Холостые, Игорь Викторович, — пробурчал Кравцов. — И хватит уже паясничать, сейчас сюда спецназ подтянется…

— Да чтоб вы все сдохли, мрази!!! — раненым волком взвыл генерал, разворачиваясь и бросаясь к своей машине.

— Камеру!

Олег выдернул из-под сиденья камеру, выскочил наружу и принялся снимать убегающего генерала.

— Уй, какой кадр… Какой кадр!

А по-моему, ничего особенного… И не стоило даже снимать такой неприятный кадр. Просто пожилой загнанный человек убегал прочь, от нас, от судьбы, от жизни, от всего мира — и никто из присутствующих даже не пытался его преследовать…

В апартаментах генерала Коврова было людно.

Суровые люди в синих мундирах (Ольшанский экстренно вызвонил коллег из Управления по надзору за Службой) беседовали с хорошенькой заплаканной горничной. Горничная путалась в показаниях и пила валокордин.

По комнатам разгуливали люди в штатском и смотрели на нас с подозрением. Они бы нас с удовольствием выгнали, но стеснялись Домовитого — все знали, чьи мы хлопцы, и не желали портить отношения.

Домовитый задумчиво медитировал на старый раскрытый чемодан, брошенный в гостиной. Рядом толклись доктор с Ольшанским, сличали чемодан с какой-то пожелтевшей фотографией и уныло спорили вполголоса.

Ковров не стал традиционно гореть совместно с апартаментами и домочадцами (это у них такой клановый обряд, если кто не в курсе), но успел удрать и утащить с собой нечто очень ценное, что было в чемодане.

— А где ручка?

Домовитый наконец выпал из медитативного транса и обратил внимание на детали.

В самом деле, у чемодана не было ручки. И хотя вопрос был адресован в никуда, Юра поспешно ответил:

— А не было ручки. Мы зашли — валяется…

— Но это ведь ненормально, — пожал плечами Домовитый, забирая у Ольшанского старое фото. — Вот, тут есть… И вообще, все чемоданы — обычно с ручками.

— Обычно — да, с ручками, — охотно согласился Юра. — Но этот, как видите, без ручки…

Домовитый задумчиво посмотрел на него (Юра ответил невиннейшим взглядом), сгреб чемодан в охапку и направился к выходу.

Вы, наверное, заметили: в этот раз я вел себя паинькой и не задавал шефу неприятных вопросов по поводу нашего статуса.

Теперь это уже неактуально: коль скоро Домовитый не постеснялся показаться на людях в нашей компании, вопрос по статусу можно считать решенным.

Ну вот, собственно и все, дорогие мои.

Пора ставить точку на последней страничке и завязывать тесемки на папке этого дела.

Всего вам доброго, будьте здоровы, удачи во всем.

До новых встреч…

Дело № 2 закрыто.