В поезде я думал о Руале Амундсене. О том, как он все точно рассчитал, отправляясь к Южному полюсу на собаках. Даже наметил для каждой собаки день, когда она будет застрелена. Собачьи бифштексы поддержали силы и дух Амундсена. Он первым достиг Полюса и благополучно вернулся назад...

Я ехал в Санкт-Петербург на заключительный этап «Московии-96» — первой в России международной гонки на собачьих упряжках. Думал в пути и о других знаменитых полярных исследователях, которых «вывезли» к славе их четвероногие друзья, о человечности одних и жестокой расчетливости других. И еще о том, что в России собачьи упряжки давно стали экзотикой...

Морская набережная Васильевского острова. Морозный февральский туман, поднявшийся над Финским заливом, открыл глазам редких прохожих необычную картину. У заметенных снегом парапетов набережной стоял длинный караван размалеванных рекламой микроавтобусов и джипов. Привьюченный к их крышам загадочный реквизит, собачьи морды, смешно торчавшие из круглых дыр в бортах автомобилей, наводили на мысль о бродячем цирке. Но это была гонка. После старта в Москве, в Битце, после 700 километров по российской глубинке—с двадцати градусными морозами и ночевками в деревенских школах, — после финиша в Новгороде у стен кремля «Московия-96» прибыла в Санкт-Петербург на свой последний, показательный этап.

Я шел вдоль каравана, глядя, как хозяева собак, каюры (на Западе их называют машерами) распаковывают свое снаряжение. Французы, итальянцы, испанцы... Спортивные гонки на собачьих упряжках нынче очень популярны в Европе, но идея их проведения возникла в Америке и почти в то самое время, когда Амундсен совершал свой беспримерный бросок к Полюсу. Именно тогда специалисты с Аляски начали поиск подходящих собак и обнаружили их... в России. Три ездовые породы — камчатская, чукотская и якутская — отправились на Аляску, где из них селекционным путем была получена та самая «сибирская хаски», с которой и начались собачьи гонки ) (Журнал писал о гонках на собачьих упряжках в Америке в № 12/90 и №11/92- (Прим. ред.)

На сугробы уже выгрузилось около сотни собак. Я шел, аккуратно переступая через хвосты, лапы, поводки, опасливо озираясь на разинутые пасти и оскаленные клыки, пока не осознал, что этих собак я не интересую. У хаски необычные глаза. Светло-голубой, почти белый цвет радужки — такая же норма для них, как и карий. Но когда у пса один глаз голубой, а другой коричневый — в этом, честное слово, есть что-то дьявольское!

В конце каравана монументально возвышался «КамАЗ», обозначая место дислокации единственной российской упряжки и ее хозяев — каюров с Камчатки Сергея и Елены Понюхиных. Вокруг них толпился любопытствующий народ.

— Хорошая собака бежит сама, — объяснял Сергей. —Учить ее этому бесполезно, заставлять нельзя. Спортивный кураж — он либо есть, либо его нет... Верно, Абрам?

Сидевший рядом черный пес поднял голову.

— Когда мы с Еленой решили восстановить камчатскую ездовую, то отправились по северным поселкам, где еще могла сохраниться порода, — рассказывал Понюхин. — Купили у местных каюров пять собак... Абрама выменяли на двух здоровенных лохматых псов — таких на севере ценят. Видели бы вы, каким он был, когда летчики привезли его и выпихнули из самолета. Лег ничком и не шевелится, будто его сейчас ударят. Веки трясутся, голова вся в шрамах, шерсть — клочками, бурая какая-то, словно медвежья. Целый год восстанавливался.

— Вожак? — осведомились в толпе.

— Нет. Вожак у нас — Узон. Все оглянулись, чтобы посмотреть на вожака.

— Неказистый, однако... — заметил кто-то.

Сергей усмехнулся.

— А вы, наверное, думали, как у Джека Лондона: если вожак, так — самый сильный, самый авторитетный. В спортивных упряжках все по-другому. Вот, например, Абрам — силач, в одиночку может нарты тянуть, но, поставь его впереди упряжки, — ляжет. Ему обязательно нужен кто-то перед носом. И вот мы ставим Узона, неприметного на вид, но бешено преданного движению вперед. Его главный талант — способность бежать, когда перед глазами нет ничего и никого. Именно он задает темп гонки...

Психологическая тяжесть лидерства, рассказывал Сергей, столь велика, что для поддержания высокой скорости бега каюрам приходится ставить в упряжку несколько лидеров и менять их местами во время гонки. В мире профессионалов вожаки ценятся особенно высоко. Если рядовая собака стоит не более 3 тысяч долларов, то вожак раз в пять дороже — все зависит от его послужного списка. Чем выше призовой фонд гонки, тем дороже ценится вожак-победитель. На многих международных соревнованиях призовой фонд составляет десятки тысяч долларов, а каюр-профессионал способен выходить на старт до пятнадцати раз в году. От уровня и престижности гонки зависит не только финансовое благополучие каюра, но и благосклонность его спонсоров.

Сергей и Елена — каюры-профессионалы, едва ли не единственные в России. В лесу под Петропавловском-Камчатским у них есть свой питомник. Около 30 взрослых ездовых собак. Да еще щенки. Работают с утра до позднего вечера, без отпусков и выходных. Отдых — во время гонок. Эту в полном смысле слова «собачью жизнь» обеспечивает камчатская фирма «Согжой».

— Пока мы не можем претендовать на серьезные награды и выигрыши, — словно оправдывался перед соотечественниками Сергей. — Тем более, что мы отказались от хаски и восстанавливаем нашу, камчатскую, породу. И вообще: на гонках выигрывают те, у кого еще дедушка был каюром. Вот, может быть, наша дочь...

Наверное, лукавил Сергей, однако «дедушкины секреты» — не мистика. Это как раз то, чем ни один гонщик ни с кем не делится. Чем кормить-поить собак перед гонками и за сколько часов... Сбалансированное питание ездовых собак — это целая наука, которую постигают не по учебникам.

Я глянул на Узона. Тот замер, словно почувствовал что-то в морозном петербургском воздухе. И тут я вспомнил, как лет двадцать назад в таймырской тундре видел такой же пристальный и одновременно отсутствующий взгляд. Один охотник привез тогда в поселок двух маленьких волчат, пойманных возле убитой матери. Самочка, очень ласковая, охотно играла и с людьми, и с собаками. Но ее брат, кареглазый волчонок, не хотел замечать ни тех, ни других. То ли он что-то слышал, то ли вспоминал, но его взгляд был всегда неподвижен и будто прикован к чему-то, находившемуся далеко-далеко, за спинами людей, за домами поселка — возможно, в той свободной тундре, из которой его насильно извлекли...

Минута — и волчий отблеск в глазах Узона погас, он вновь стал собакой. В этот момент в мегафон что-то объявили. Елена сделала знак мужу: пора готовиться к старту. Разговор прервался...

К началу старта на набережной собралась уже заметная толпа. Помощники Сержа Мореля — главного организатора гонки — отгоняли от трассы вездесущих городских собак вместе с их хозяевами. Но несмотря на это, то одна, то другая злокозненная шавка прорывалась к стартующим упряжкам, внося сумятицу в ряды «спортсменов».

Судя по всему, Серж Морель решил продемонстрировать на «Московии» чуть ли не весь «джентльменский набор» спортивных упряжек. Здесь были короткая (до 6 собак) и длинная (до 12 собак) категория, и класс северных собак, представленный чистопородными сибирскими хаски, и так называемый открытый класс, в котором гонщики могут выступать хоть на пуделях, но предпочитают, как правило, аляскинских хаски — апробированную помесь сибирских хаски с «гончаками». Была и пулка, или скандинавский класс, — весьма популярная в Европе «сцепка» лыжника и двух-трех быстроногих собак.

Я дождался старта понюхинской упряжки. Азартные камчатские псы так дружно рванулись до сигнала, что, сломав у нарт тормоз и вырвав стальной якорь, поволокли упирающегося каюра по снегу — хорошо Елена, вовремя бросившись на вожака, остановила упряжку. Собак вернули, успокоили, но лишь до отмашки судьи, когда они с удвоенной силой бросились вперед, словно подтверждая недавние слова своего хозяина:

— Первые наши собаки были, что называется, из-под боя и бежали километров 12-14 в час, — говорил тогда Сергей. — Их потомки стартуют сегодня почти вдвое быстрее. Гонщики, видевшие нас в прошлом году во Франции, удивляются, как мы прибавили в скорости...

Я спустился на лед. Упряжки делали восьмикилометровый круг по заливу и возвращались к месту старта. Когда на горизонте появилась черная точка, я вообразил, что нахожусь в тундре: прищурился — точка растянулась в ниточку, ниточка распалась на звенья... «Волчья стая!» — екнуло сердце.

Я протер слезящиеся глаза: волчья стая превратилась в упряжку итальянца Додо Перри — прошлогоднего чемпиона Европы и абсолютного победителя «Московии-96». Его хаски, не снижая скорости, деловито трусили к финишу, и сам Додо, ничуть не менее сосредоточенный, сверкнул солнцезащитными очками и промчался мимо.

Больше волчьих стай я не видел. Были высунутые собачьи языки, скрипящие полозья нарт и яростные междометия на каюро-собачьем диалекте. И вдруг — «Don't worry» — услышал я спокойный женский голос. Это Элизабет Паскинуччи успокаивала своего англоязычного вожака. Еще недавно молодая итальянка работала в паре с Додо, но на «Московии» выступила самостоятельно — и выиграла (в короткой категории), обогнав Сергея Понюхина по сумме этапов всего на несколько минут. Что ж, аляскинские хаски пока опережают своих предков — камчатских ездовых...

Над заливом безмятежно сияло солнце. Упряжки завершали последние, самые спокойные километры гонки. Все уже было позади. Но что? Что вместилось в те одиннадцать дней между символическим стартом в Битце и столь же символическим финишем в Санкт-Петербурге?

Можайск — Гагарин — Ржев... Первые этапы, первые проблемы. Наверное, маленьким «открытием» стало для Сержа Мореля то, что фирменные снегоходы, специально доставленные из Франции, недостаточно хорошо утрамбовывают пышный российский снег. «Два-три отечественных «Бурана» обеспечили бы гонке идеальную трассу», — считает Понюхин. Претензии камчатского каюра стали для французских организаторов гонки еще одним неприятным сюрпризом.

— По-моему, они думали, что в России нет людей, знающих, как должны проводиться международные гонки, — говорил Сергей. — И вдруг я начинаю заявлять им протесты: почему не вывешиваются протоколы прошедших этапов, стартовые листы будущих... Сразу исправились.

Впрочем, к российской стороне у въедливого каюра претензий набралось не меньше.

— Официальные приглашения на гонку разослали слишком поздно. Мы с Еленой узнали обо всем случайно и чудом успели... А с Чукотки так никто и не приехал. И вообще: многое можно было устроить иначе, — не скрывал горечи Понюхин. — Видели бы вы, как возмущались мэры малых городов, когда караван шел мимо: почему не остановились, не сделали этап? Был бы праздник и для гонщиков, и для жителей — с пирогами, блинами, банями — праздник, к которому люди бы месяц готовились, а потом год вспоминали...

Ржев — Селижарово — верхневолжские озера: Волго, Пено. Стерж... Много ли россиян бывало в этих исконно русских местах, да еще в разгар зимы? Французы, итальянцы, бельгийцы и другие участники «Московии», не смутившиеся отсутствием у гонки призового фонда, там побывали. Скандинавы, американцы, канадцы этих красот не увидели, но, как говорится, присматриваются. «Привлекательность гонки определяется не только деньгами», — полагает Понюхин. И он, по-видимому, прав. С каким восторгом один из швейцарских гонщиков рассказывал мне, как гнал упряжку через озеро. Как клубился над снегом морозный туман, как погружалось в него красное закатное солнце, и какое при этом непередаваемое чувство одиночества он испытал... Его молодая спутница-ассистентка поделилась еще одним незабываемым впечатлением: как приходилось греть на керосинках воду, чтобы умыться... Да, в России легко почувствовать себя героем, только зачем это все профессиональным каюрам?

— Зато нас очень тепло принимали, — улыбалась швейцарка, — у вас удивительно гостеприимный народ...

Озеро Селигер — Демянск — река Пола... Однажды под вечер, перепутав левый берег реки с правым, заплутали два француза-«буранщика», прокладывавших трассу. Поиски привели на край глухой деревушки, в одну избу, у плетня которой сиротливо стояли пустые снегоходы. А сами водители, счастливые, отмякали возле русской печки, пригретые какой-то хлебосольной бабулей, — и накормленные, напоенные, были недовольны только тем, что их так рано «спасли».

Село Взвад — Ильмень-озеро — Новгород: финал... К концу гонки устали и каюры, и собаки, и автомобили. У Мишеля Оливье сломался микроавтобус: опоздав к старту очередного этапа, гонщик из Ниццы выбыл из соревнований. Впрочем, говорят, он просто пожалел своих собак и дал им передышку... Я видел лицо Мишеля в Санкт-Петербурге, это не было лицо огорченного человека. По-моему, он нашел то, что искал. Что - я не допытывался. Может быть, завораживающие снежные просторы. Или величественные стены новгородского Кремля. А может быть, то, неизвестное большинству западноевропейцев, подлинное гостеприимство, которое — будь то уха в рыболовецком хозяйстве или простой чай у одинокой старушки — идет в России всегда от самого сердца и не требует ничего взамен...

Дверь отворила Елена. Из глубины московской квартиры доносился раздраженный голос Сергея: он с кем-то спорил по телефону.

— Главные наши проблемы до и после гонок, — пояснила Елена. — Собак ведь приходится везти самолетом. Хорошо, администрация Камчатской области оплатила перевозку...

— Как они переносят полет?

— Нормально. В транспортном самолете мы с ними вместе летим. А вот во Франции собаки нервничали, мы были в салоне, а они в грузовом отсеке. Представляете, самолет садится, моторы глохнут и вдруг слышится... вой!

— Волчьи замашки... — Конечно. У многих камчатских ездовых волк — в дедушках. Мы в лесу живем — однажды я с ними без поводка гуляла. Увидели на дороге чужую собачку — и сразу в погоню. «Ко мне!» — кричу. Не слышат... Разделились: трое по дороге — загоняют, трое через лес — наперерез. Никто ведь их этому не учил... В общем, загнали бедную собачку: визг, вой... Когда я добежала, они уже чавкают... И при этом никакой агрессивности! Можно на хвост, на лапу наступить, можно из пасти любую кость вынуть — не тронут. Но и надежды на то, что они тебя при случае защитят, тоже нет...

— Но самое поразительное произошло с нашей четырехлетней Сашенькой, — продолжала Елена. — Однажды мы ее потеряли — ни в доме нет, ни во дворе. И вдруг, Боже ты мой, обнаруживаем ее... в собачьей конуре, где у нас щенная сука лежала! Тут мы действительно испугались, ведь более сильной защитной реакции, чем в подобной ситуации, от собак трудно ожидать. А собака вылизывает своих щенят, поднимает голову к Сашеньке и... облизывает ее личико!

Не вспомнить о собачьих бифштексах я, конечно, не мог. — Я не стал бы осуждать Амундсена, — включился в разговор Сергей. — Абсолютно неприемлемо для меня выкармливание собак специально для еды, как в Корее, Китае... Что касается нас, то первый наш вожак — ему уже 18 лет — до сих пор живет. На пенсии, конечно. А вот Кинга усыпить пришлось. В старости у него диабет был, ничего не помогало: так истощал, что мышц не осталось. Может, для защитников природы это и покажется страшным, но я — сторонник эвтаназии, и для собак, и для людей тоже...

Но опыты на собаках... Будь Павлов жив, я бы поспорил с ним. Насчет условных рефлексов и прочего.

— Знаете, они сейчас прилетят домой и будут рассказывать другим обо всем, что с ними было, — серьезно добавила Елена.

— У них свой язык, беззвучный: движения ушей, хвоста, лап, повороты  головы, походка... Они — такие же, как мы, только мир воспринимают иначе...

— Самое главное, — сказал напоследок Сергей, — мы с ними в одной Стае, и цель у нас тоже одна. Мы научились понимать друг друга — значит, научимся и побеждать.

Андрей Нечаев / фото автора

Санкт-Петербург — Москва

Стоит только приступить к повествованию, как сознание спотыкается — с чего начать? Где тот первый импульс, который толкнул к поискам? Можно начать со статьи Володи Пушкарева о загадочных чучунаа, после которой пришло озарение: наш вариант гималайского йети... Можно — с осени 1975 года, когда я с группой воркутинских геологов несколько секунд наблюдал на Приполярном Урале странного свистуна на перевале. А можно и с таинственного силового воздействия, испытанного мной на Памиро-Алае. Я расскажу об одном, не самом удачном экспедиционном сезоне, но он, пожалуй, дает представление о наших поисках загадочного менква, чье изображение резали из дерева ханты и манси.

Итак, Урал. Ворота в Гиперборею. Древнейшие капища Евразийского континента. Разве может не волновать тот факт, что в городе Обдорске — нынешнем Салехарде — еще семь тысячелетий назад, во времена, когда и в помине не было египетских пирамид, уже кипела жизнь неведомых нам племен? Что именно сюда вплоть до начала XX века в дни языческих праздников устремлялись кочевники со всей Западной Сибири. Даже из-за Енисея. Главное капище Обдорска находилось на Ангальском мысу. Позднее, еще перед революцией, его превратили в кладбище, а сейчас застроили домами. И, по свидетельству жильцов, в тех домах зачастую творится «неладное»...

Мы высадились в Салехарде, чтоб еще раз попытаться проникнуть в тайну реликтового гоминоида. Мы — это гатчинская группа Юрия Щеглова из шести человек да я с братьями Мазеевыми: Владимиром из Вятки и Виктором из Фрязино. Планы были такие. У реки Сыня, впадающей слева в Горную Обь выше райцентра Мужи, есть два крупных правых притока — Несьеган и Лесмиеган. Их устья находятся в 30 километрах друг от друга. Верхний приток — Несьеган соединяется с Сыней почти у поселка Овгорт. Нижний впадает напротив поселка Ямгорт. Истоки обеих рек находятся на границе Ямало-Ненецкого и Ханты-Мансийского округов.

Мы решили, что Юра со своими ребятами пойдет вверх по Несьегану на байдарках и попытается выйти в бассейн Северной Сосьвы, к верховьям реки Кемпаж, а затем по ней сплавится. Я с братьями поднимусь по Лесмиегану сколь возможно. Потом братья помогут забросить меня на Софьины горы. И я останусь один — у них со временем туго. Юра обещал ждать меня в месте впадения Огурьи в Кемпаж.

Район обследования намечался довольно обширный, и главное, что привлекало, — труднодоступный.

На «Метеоре» по крутой обской волне добрались до поселка Мужи. Пошли с Юрием к председателю местного исполкома. Встретил настороженно. Выслушав нас, сказал: «Были тут несколько... тоже искали реликтового гоминоида. Просили у меня бумагу на отстрел. Я их выгнал, а своим ребятам сказал: увидите где, сразу вяжите стрелков и ко мне».

Пришлось убеждать его, что гоминоид интересует нас в историко-этнографическом плане, а не как объект охоты. Ружья у нас, кстати, не было.

Председатель кому-то позвонил, и вскоре в кабинет зашел местный этнограф Н. Разговорились. Мы коснулись связи культовых мест хантов с устными свидетельствами тех, кто видел и наблюдал реликта. Было очевидно, что вопрос этот не праздный для местных жителей. Председатель заметил, смягчившись, что оленеводы наотрез отказываются пасти стада в определенных местах. Кое-какие места он нехотя назвал, среди них и то, куда я стремлюсь попасть, — Софьины горы. Сказал, что там уже лет двадцать не пасут оленей.

— Почему?

— Да чертовщина разная людям мерещится. То увидят кого, то услышат что-то...

Под конец разговора председатель позвонил в Овгорт. Ему ответили: «Пусть вдут, если не сгорят».

Стояла жара. Горели торфяники, тайга. Фронт пожара шириной около 20 километров двигался от Березова на север — примерно в район наших поисков...

Наутро погрузились на теплоходик и малой скоростью пошли по Горной Оби, а, миновав Святой мыс, длинный, словно копье, вошли в речку Сыню.

Есть что-то трогательное в таком плавании на стареньком тихоходе по узкой реке среди бескрайних зеленых просторов. На палубе — местные жители, женщины в национальной одежде. С грустью ловишь себя на мысли: и это уходит...

Подошли к Ямгорту. Старый поселок. Когда-то тут был перевалочный обогрев-пункт на зимнем почтовом тракте Обдорск — Березово, отсюда и название — Ямская деревня. Поселок свободно раскинулся в обширной кедровой роще, оттого и комара да гнуса тут меньше, чем кругом. Люди живут рыбалкой, охотой, заготавливают сено для Мужинского совхоза. Основной вид транспорта — моторная лодка. Только вот ни запчастей, ни моторов...

Высадились мы под шорох дождя и стрекот киноаппарата: ребята Щеглова начали снимать фильм, удаляясь от нас вверх по Сыне.

Куда прежде всего направляется человек, попав в неизвестный населенный пункт? Правильно: в магазин. Вот и мы, оставив у чьего-то палисадника рюкзаки, двинулись туда же. Не успев зайти внутрь, уже на крылечке познакомились с двумя мужиками — Георгием и Герасимом. Оба только что с покоса — это километрах в пяти вверх по Лесмиегану. И вот-вот собираются туда возвращаться. Уговаривать их долго не пришлось: через полчаса мы уже мчались на двух моторках по широкой протоке.

Мой интерес к восточному склону Приполярного Урала оправдан тем сгустком тайн, что рождены в этих местах. Здесь проходит граница христианского мира с язычеством, И если у оленеводов коми следы последнего найти почти невозможно, то ханты — напротив, сохранили свои исконные верования. Принятие в прошлом веке христианства явилось для них вынужденной акцией, не затронувшей духовных глубин. Наш Север, и в особенности Зауралье, — арена недавних таежных ристалищ в самой совершенной романтической аранжировке. Гигантский хантыйский лук размером с человека да стрелы к нему в полдюйма толщиной, скромно притулившиеся в уголке Овгортского краеведческого музея, красноречиво о том свидетельствуют...

А вот древнее предание манси из книги И.Гемцева и А.Сагалаева о религии этого народа: «Это было, когда земля установилась. Людей еще не было в те времена. Эти менквы с неба в море были спущены. Из моря они пешком вышли, вверх по Оби и Сосьве поднимались. Где они ночевали, в тех местах заметки есть. Выше Березова и ниже Шайтанки на высоком берегу останавливались. Там деревья стоят. У Люликар, ниже Игрима, там тоже яр на левом берегу. Там семь лиственниц стоят — это их посохи оставлены. В устье Ляпина ночевали на левом берегу. Потом ниже Ломбовожа берег есть: мэнкэт рощ (песок менквов). Потом по Малому Кемпажу свернули. Как шли, так и река пошла. Малый Кемпаж — это и есть их дорога. Прямо из Мунгеса свернули туда. И по Кемпажу поднялись туда, где сейчас живут».

Где сейчас живут... Найду ли я следы таинственных менквов или хотя бы услышу о них?

...За очередным поворотом протоки показались шалаши. Покосы. После обильного весеннего паводка — на лугах буйство трав. Герасим, выбрав сеть, занялся разделкой рыбы, спросив: «Нярху едите?»

Услышав в ответ — «да», сразу к нам расположился. Нярха — традиционная хантыйская пища из сырой рыбы. Малосольная пятиминутка. За едой завязался разговор. Немало интересного знают эти люди, но совершенно напрасна попытка выведать у них что-то. Расскажут ровно столько, насколько вы внушаете доверие.

Постепенно разговор вошел в нужное мне русло. Что самое удивительное, здесь, как и на Памиро-Алае, истории о ликом человеке чередовались с наблюдениями «огненных сфер». При этом чаще всего информаторы указывали именно на район Софьиных гор. Вот, например, что произошло в 1937 году. Тогда убили дикого человека за то, что он «повадился воровать оленя». По этому поводу «приезжали люди из центра», но ко времени их приезда от трупа остались лишь клочья шерсти.

С Герасимом и вовсе фантастическая история приключилась. Недалеко от того места, где мы сейчас находились, в 1987 году, он с товарищем перегонял лодки. Шел первым, вторая лодка — на буксире. Неожиданно заметили справа по ходу вынырнувшую из воды голову «с одним большим глазом». Герасим схватил ружье, бывшее под рукой:

— Хочу прицелиться, а не могу. Так и стрелял несколько раз, не глядя. А она, голова, выплывает то с одной стороны, то с другой.

— Попал?

— Нет, наверное.

На следующий день шли вверх по Лесмиегану. На ходу узнал от Георгия, что скоро будем проходить культовое место хантов — «Святой стул».

Смеркалось, когда мы ступили на песчаную отмель. Немного поплутав в прибрежном лесу, услышали возглас Георгия. Подошли. Что собой представляет этот «стул»? Из обкатанных камней размером с кулак и более (возили их, видимо, издалека, так как тут одна глина, изредка — песок) выложено нечто вроде каменного барьера, полукругом. В основании небольшая плита — ложе «стула». Высота сооружения немногим более метра. Каким целям служил «Святой стул» — выяснить не удалось. Рядом с ним на кустах и сучках деревьев сохранились лоскутки материи, кое-какие ветви закольцованы: так обычно метят особые места.

Несмотря на сумерки, я обнаружил невдалеке несколько уже поросших елями прямоугольных углублений в земле с едва намеченными траншейками-входами. Значит, несколько десятилетий назад (судя по диаметру елей) это место было обитаемо? Подтверждение догадки я услышал позже в Ямгорте: таежные реки в прошлом были более обжиты, чем сегодня. Люди просто не могли тогда селиться так кучно, как сейчас. Сегодня промысловик, охотник или рыбак, имея моторную лодку, за полчаса добирается до далекого угодья.

Следующий день показал нам, что значит вычерпывать реку ведром. Моторки дальше не шли. А мы на своей резиновой лодке еле ползли сквозь заросли ивняка. Иногда срезали излучины посуху, но это было ненамного легче — всюду дебри. На перекурах сверяли пятикилометровки и с ужасом осознавали, что за двое суток напрямую прошли около 7-8 километров! Да и дымок все чаще накатывал — горело где-то недалеко.

Труднее всего приходилось моим спутникам, братьям Мазеевым. К концу второго дня я понял, что наш коллектив распадется раньше, чем было задумано. Спутники молчали...

Гул моторной лодки положил конец неопределенности. Значит, начался долгожданный подъем воды в реке. Моторка пристала к берегу. Из нее вышли двое, сели к костру. Старший — Герман Вокуев — охотник-промысловик, имеет в верховьях Лесмиегана угодья. Младший — его племянник Саша. Оба из Овгорта. Герман не скрывал, что посещение своих избушек в столь несезонное время связано с нашей группой и, отчасти, с пожарами. Одним словом, здоровое чувство собственника в эпоху массового туризма. Избушки грабят безбожно, понять хозяина легко.

Взвесив все обстоятельства, а именно: то, что время отпуска у братьев на исходе; усталость их — и физическую, и психологическую, я предложил расстаться. Предложение было принято с достоинством.

Я пересел в лодку к Герману, и мы помчались вверх. Он согласился забросить меня к самому верховью Лесмиегана, но при этом не переставал отговаривать от безумной, с его точки зрения, затеи — идти одному на Софьины горы, на Кемпаж: «Ты даже не представляешь — какие там нюрмы! Уйдешь в сойм, и никто тебя искать не будет!»

Поясню термины. Нюрм, или нюр, — по-русски болото. Когда мчишься на лодке и созерцаешь стройные ряды сосен и елей по берегам, с трудом верится, что это лишь «витрина» тайги, за которой или непролазный бурелом, или непроходимое болото. Сойм — ручей. Но, применительно к превратностям пути, имеется в виду опасная часть ручья, возле устья. Почва глинистая, даже небольшой ручеек прорезает приличной глубины узкую канаву, которая совершенно незаметна из-за разнотравья. Один неосторожный шаг с тяжелым рюкзаком -и можно «уйти в сойм». Так что искать действительно никто не будет. Или будут, но слишком поздно.

По всему было видно, что Герман отлично знает фарватер. Камней тут почти нет, но всегда остается шанс налететь на корягу и остаться без винта... Прошли устье Артемванью, правого притока Лесмиегана. Излучины реки стали более крутыми и частыми. Сама она сузилась, скорость течения намного возросла. С каждым поворотом решимость моя таяла, и когда лодка, вспугнув лосиху с лосенком, уткнулась в глину берега, от нее, решимости, ничего не осталось. Я посмотрел на 55 килограммов груза, потом на удрученного Германа, походившего в этот момент на человека, который «видел его последним» (то есть меня) и... решил маршрут начать с Овгорта, Да, заново. С нуля. Иначе, подумал я, неудача все равно не отцепится.

Итак, мы возвратились к устью Артемванью. Причалили, привязали лодку к кустам и по незаметной для чужого глаза тропинке углубились в тайгу. Метров через сто показалась охотничья избушка с лабазом. А дальше чай, разговоры... Герман и Саша коми-зыряне. Охота не приносит больших доходов, это — образ жизни, который выбрали еще их предки, перевалив в свое время через Камень (Урал) и расселившись в этих местах.

Я неоднократно пытался вызвать Германа на разговор о «диких людях». Свидетельство охотника-зырянина имело бы особое значение. Правда, языческий мир местного охотника пронизан массой архетипов. Всякая попытка вычленить из них какую-то автономную сущность сильно затруднена. Я понимаю, что, по большому счету, этого и делать не стоит — вероятнее всего, тут комплекс явлений, но... желание выявить нечто материальное, «из плоти и крови», не оставляет меня в поисках. Вот короткий рассказ Германа Вокуева, который я заполучил вместе с кружкой чая в его охотничьем домике:

— Дело было поздней осенью. Тут, недалеко у меня есть избушка. Ночевал там несколько раз то с собаками, то один. Первый раз заметил неладное, когда обе собаки вечером не находили себе покоя. Они носились вокруг избушки, но крупного зверя рядом не было — в этом уверен. Да и поведение на зверя у них — характерное. А через несколько дней я ночевал там один. Тогда и случилось то, чего забыть не могу. После всех дел прилег отдохнуть, как вдруг, еще до сна, на меня от стены нашло что-то, от чего я не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть. Ощущение огромной тяжести, которая с силой вдавила меня в нары, перехватила дыхание. Помню, что освободился от этого, лишь что-то крикнув.

Я слушал его рассказ с огромным вниманием. Дело в том, что в совершенно ином районе, на Памиро-Алае, я несколько раз испытывал подобное. Многие знакомые говорили: «Твои контакты — банальная «горнячка». То есть горная болезнь. Но о какой «горнячке» можно говорить в низовьях Оби?

Оказавшись в Овгорте перед новой попыткой попасть на Софьины горы, я решил поподробнее расспросить о них местных жителей. Изучая карту, я был озадачен романтичностью и таинственностью названия этой небольшой возвышенности на границе Ямало-Ненецкого и Ханты-Мансийского округов с максимальной отметкой 213 метров. Водораздел сразу нескольких рек: Лесмиегана, Несьегана и Кемпажа. Гидрография этого узла похожа на лабиринт. (Забегая вперед, скажу, что распутать его мне так и не удалось.) Но главное — я уже говорил — что меня притягивало: по преданию, там, на Софьиных горах, живут менквы. И речка Малый Кемпаж — их дорога...

Мне легче контактировать с зырянами. При расспросах хантов невольно вторгаешься в ту область, которая, по крайней мере, для их дедов, была святой, а для чужих закрытой. Трудно балансировать на границе, где, с одной стороны, самолеты, банки, радио и так далее, а с другой — одухотворенный, во многом неведомый мир, где даже умершие не сразу покидают родных, а продолжают жить с ними несколько лет, воплотившись в небольшие фигурки-иттермы. Не в этом ли сосуществовании двух миров скрыта причина болезненного вживания северных народов в сегодняшнюю действительность?

Событием стало знакомство с Анной Вальгамовой. С ее дочерью Светланой я познакомился в местном музее, разговорившись о хантыйском медвежьем празднике. Она пригласила меня домой. Про Анну и раньше многие говорили мне как про знатока именно тех мест, куда я стремился.

Каково же было мое удивление, когда, войдя, я узнал в хозяйке одну из пассажирок теплохода! Она с внучкой возвращалась из Мужей, обе были в живописных национальных нарядах... После взаимных приветствий меня пригласили к столу.

— Где твои люди? — спросила Анна. И, выслушав объяснение, заметила: — Нельзя на Кемпаж ходить одному. Плохое место, святое место.

Надо сказать, что большого противоречия в ее словах нет. Для человека неподготовленного эзотерическое познание может иметь плохие последствия, для сведущего — опыт благоприятен.

— А чем оно плохое?

— Там живут менквы. Когда мои дочери были маленькие, мы вместе с покойным мужем пасли там оленей. Очень часто слышали по ночам крики, свист. Очень страшно бывало. Жить там нельзя.

— Давно ли там перестали пасти оленей?

— Больше двадцати лет. Тропы все заросли.

— А менква видел кто-нибудь или только слышали?

— Видели не раз. Муж на Ворге встречал его. Олени чуют раньше и отказываются идти. Смотреть на него невыносимо. А тридцать лет назад недалеко отсюда на Несьегане был случай.

Есть место, Патыкорт-соим называется. Там у нас чумы стояли. Однажды осенним вечером мужа менкв схватил. Держал долго силой. Иван говорил ему, мол, отпусти, у меня семья, дети. Отпустил. Но ушел не сразу. Отошел метров на десять, постоял, посмотрел. Муж говорил, что смотрел на него через силу. Лицо покрыто волосами, даже глаз не видно... До этого случая он по ночам тревожил оленей.

Поговорили и про Софьины горы. Анна сказала: охотники туда не ходят, а куда ты идешь один? Такой молодой, наверно, мать есть... Не надо знать!

Что ответить? Я сам себе и кнут, и погонщик.

Резиновую лодку, большую часть фотоаппаратуры оставил у Германа с коротким письмом родным — на всякий случай.

Перед выходом зашел к лесничему: пожары не прекращались. Павел Лонгортов оказался радушным веселым человеком, он познакомил меня с супругой Натальей, пригласил к чаю. Хозяйка угостила огурцами из парников, вареной рыбой и прекрасным вареньем из лесной смородины.

Павел Семенович хорошо помнит погибшего в одиночном походе Володю Пушкарева, одного из тех, кто пытался решить загадку реликтового гоминоида; перед самым отъездом Володя заходил к нему. Хозяйка заметила, что тогда очень рано началась зима, второго октября выпал снег, местами по пояс. Сегодня можно только гадать, что произошло с Володей поздней осенью 1979 года.

Вот несколько записей из моего путевого дневника в тех местах, куда нельзя ходить одному.

«6 августа. В низинах — болота, где ноги утопают по колено во мху и жиже, а на кряжах бесконечные завалы вырванного с корнем леса — последствие ураганов. Жара. Все время хочется пить, пить, пить... Судя по сухости болот, я забираюсь на Софьины горы. После затяжного подъема наткнулся на очень старую просеку, идущую строго с севера на юг. Предполагаю, что это давняя привязочная просека картосъемщиков.

Предвижу еще большее безводье. На одной из возвышенностей оставил на поваленном дереве весь запас овсянки, кеды и записку, чем облегчил себя на пяток килограммов. К тому времени жажда достигла апогея, и я сказал себе, что если через полчаса не встречу воду, то придется возвращаться к последнему пройденному ручью. Но судьба улыбнулась мне. После очередного косогорчика за пересохшим болотцем я припал к прекрасному ручейку и решил, что на сегодня хватит.

Лес был на удивление сухой и чистый. Немного поколебавшись, поставил палатку. В ней я, конечно, более уязвим, но в то же время палатка создает чувство дома... После тяжелого дня блаженство — лежать, засыпая под бархатным пологом заката.

Уже затемно, сквозь глубокую дрему услышал короткий, но странный крик. Его сила постепенно возросла и столь же постепенно иссякла, вызвав в груди какую-то странную вибрацию. Сонливость как рукой сняло. Я прислушивался, но повторения не было, лишь обычные шорохи ночного леса. Потом были цветные сны, от которых к утру остался в памяти лишь яркий образ пожилой женщины и тающее убеждение, что это и есть та Софья, чьим именем названы, словно в шутку, эти пологие таежные горы.

12 августа. Весь день занимался постройкой плота. Нелегко оказалось отыскать семь сухих елок подходящего размера. Очень много сухих листвянок, но из них плот, как топор. Прикинул размеры: длина — 3,5 метра; ширина — 1,5 метра. Тяжеловат, конечно, для каменистых мест — ведь там придется, разгрузившись, вручную его перетаскивать, но делать нечего — хочется, чтобы плот был и просторным, и устойчивым. В комле бревна около 20 сантиметров.

Весь день парило, но работа спорилась.

13 августа. Ночью сквозь сон ощутил воздействие, подобное Памирскому. На Севере у меня это впервые. Кроме явного осознания чужого присутствия, я как бы несколько минут побывал под высоким напряжением. Уверен, что слышал в тот момент звук, похожий на гудение шмеля.

Утром разбудили крупные капли дождя. Наконец-то. Закрякали и заплескались в реке утки.

15 августа. Я попал в интересную ситуацию: оказался там, куда местные не заглядывают, а туристы и вовсе. Затем заблудился в таком месте, где нет совершенно никаких следов человека; пошел на плоту по неведомой реке и попал на другую, более широкую, тоже неведомую... Конечно, это тот же Несьеган, но все же есть в нем нечто и от затерянного мира. И это ценно.

Спал на отмели без палатки.

16 августа. Долго шел на плоту, подыскивая подходящее место для ночлега и дотянул до того, что разразилась апокалипсическая гроза. Раскаты грома по силе и  продолжительности  напоминали  взлет реактивного самолета в пяти шагах. Сверкало все небо,  и продолжалось это  часа три. Всю грозу я пролежал прямо на плоту под целлофаном. Так и прошла ночь.

Над одной из отмелей увидел знак — поставленную вертикально корягу с закрепленной вверху берестой. На бересте записка, а рядом воткнутая палка с лосиным черепом. Впечатляет. В записке: «Привет, коллеги! Четвертый день пути вниз. Состояние критическое. Еды на три дня. Лодка вся течет, клея нет. Но думаем добраться вовремя. Наверху стоянка. До встречи. Олег».

Я, взглянув на череп, пошел наверх. Там кострище с уже холодной золой, но в то же время зола не замыта ливнем, а значит, бивак был уже после сильного дождя. Что за глупость — не поставить число? Думаю, Олег — парень из группы Юры Щеглова.

Река обладает явным обаянием. Тайга по берегам очень стройная, травы густые, а земля под ними черная (видно по обрывам у воды) на целые километры. Горельников очень мало. На месте грозовой ночевки была очень странная глина, похожая на урановую, от нее на болотниках сияет радуга...

17 августа. Меня догнали двое ребят из группы Юры. Окончательно определившись с рекой (Несьеган, а ранее Катвой), я узнал, что Юра с товарищем на Кемпаже, пойдут на байдарках вниз завтра или послезавтра, так и не дождавшись меня.

Ребята посоветовали сделать весло, чем я и занялся, потеряв, в сущности, день. От шеста уже толку не было. Весло сперва получилось короткое, пришлось удлинить, сделав вставку.

Уже темнеет. Поставил палатку, постелив под нее лапник. Холодно, и комаров нет. Сижу у костра, слушаю тайгу. Через день буду в Овгорте».

Итак, Софьины горы пройдены. Убедился ли я в правоте легенды, утверждающей, что там живут менквы? Нет, конечно. Но ощущение этого места появилось, а это уже немало наряду с новыми фактами и свидетельствами очевидцев. А тут еще письмо от Юры Щеглова, которое я получил спустя несколько месяцев после похода. «Не дойдя до реки Кемпаж двух-трех километров, — сообщал он, — на ровной поляне, на моховой подстилке я обнаружил цепочку следов. Каждый длиной около 40 сантиметров, в пятке — 10, в самом узком месте — 8, в самом широком — 12, длина шага около метра. Я видел в тайге тысячи следов — таких не встречал. Следы находились почти на одной оси, смещены лишь на величину ступни... Думай сам».

Похоже, нашим поискам не видно конца...

Александр Новиков / фото автора и Алексея Дроздова

Отправляясь в Париж, который, несомненно, «стоит мессы», я позволил себе осторожно отнестись к заманчивому лозунгу турфирмы «Париж — всегда Париж». Хочу оговориться, что прелести ночной жизни в районе Пигаль, канкан в мюзик-холлах и кабаре, таких, как «Мулен Руж» и даже «крутом» «Крейзи Хоре», меня не привлекали, да и командировочные не позволяли отобедать хоть раз в знаменитом «Максиме — или «Фуке», где сиживал за столиком Хемингуэй.

Оставалась плановая обзорная экскурсия, «укладывающая» в один заход все главные достопримечательности столицы Франции с Версалем впридачу, что меня мало прельщало, отпугивая четкой запрограммированностью.

Следовательно, надо было выбирать свой путь знакомства с Парижем. Я вспомнил родной Ленинград, где учился в школе около Аничкова моста с известными на весь мир укротителями коней, а в университет ходил мимо Зимнего дворца, через Дворцовый мост, постоянно видел золотой купол Исаакия, похожий на парижский Дом инвалидов, и, что самое забавное, не очень-то замечал все эти шедевры. Я просто жил в Питере, как в своем доме: мне одинаково были близки и проходные дворы на улице Зодчего Росси, и Александрийский театр с Екатерининским садиком. Вот так бы мне хотелось сблизиться с Парижем, узнать его улицы и жителей, затеряться среди них, даже поплавать по Сене, как когда-то я путешествовал на лодке по Неве, любуясь снизу дворцами и гранитными стенами Петропавловки, И первое, что я сделал по прибытии в Париж, — отправился на набережную Сены.

Конечно, до этой «колыбели Парижа» можно преспокойно добраться на метро, но все же заманчивее проплыть по волнам Сены на маленьком суденышке.

Именно здесь, на острове, местное галльское племя паризиев (от его названия, естественно, и произошло имя французской столицы) заложило первые кварталы будущего Парижа. Правда, не без помощи римлян.

По римской традиции, остров Сите (что означает всего-навсего «город») был укреплен и привязан к берегам мостами, порт углублен, и, если начать, по выражению археологов, снимать один «культурный слой» за другим, то мы найдем развалины терм, арен, форумов, чем можно сейчас полюбоваться на левом берегу Сены.

Итак, вперед, к острову Сите. Я выбрал вечерний рейс. По колеблющимся мосткам перебрался на палубу речного трамвайчика, который здесь называют «бато-муш», то есть «кораблик-муха». Мне рассказали, что еще в конце прошлого столетия в Лионе опробовали подобный пароход-автобус для прогулок достойной публики. И, вроде бы, название «муха» приклеилось не из-за миниатюрности суденышка, а идет от фамилии ловкого предпринимателя, который сумел добиться успеха своих прогулочных корабликов на Сене.

Вот на одном из таких «бато-муш» я и оказался посреди Сены в ночную непогоду. Волны раскачивали кораблик, да еще пошел спорый дождь. Потоки воды, льющиеся по стеклам, не давали ничего разглядеть. Я вышел на палубу, подняв капюшон куртки. Хотя ветер бросал в лицо пригоршни дождя, но все искупало фантастическое зрелище ночного Парижа, рассеченного Сеной. За пеленой дождя смутно проступали очертания площадей и дворцов, окаймленные огнями. Но главное — мосты. Когда мы проносились под ними, было такое ощущение, что еще чуть-чуть — и голова заденет их низкие своды. Мосты Сены — особая тема, а я запомнил только мост Марии, под которым можно закрыть глаза, загадать желание, и оно обязательно сбудется.

Но вот вдали, посреди реки, показался остров. Точнее — встречь нам плыл не остров, а большой дредноут, обращенный кормою на восток, а носом — на запад. Он резал острым носом волну, возвышаясь над водой каменными бортами набережных. Я увидел рой палубных надстроек — кровель домов, над которыми, за стенами Дворца правосудия, круглилась свинцовая крыша древнейшей готической часовни Сент-Шапель, выстреливавшей в небо отточенным шпилем.

Говорят, что изображение судна на древнем гербе Парижа появилось именно из-за сходства острова Сите с кораблем...

Среди многочисленных колоколен, непонятно как умещавшихся на островке, призрачным великаном высился Нотр-Дам де Пари, известный у нас как Собор Парижской Богоматери.

Утром следующего дня я стоял на площади перед собором. Описать его лучше, чем это сделал Виктор Гюго в романе «Собор Парижской Богоматери», — невозможно. Площадь окружали старинные дома, с южной стороны ее замыкал, возможно, самый старый французский госпиталь Отель-Дье.

Боже, ведь здесь когда-то танцевала цыганка Эсмеральда с козочкой, отсюда, с паперти собора, следил за нею брат Фролло, по химерам собора карабкался Квазимодо, а по площади шествовали короли и королевы Франции и чеканил шаг Наполеон, чтобы быть провозглашенным под его готическими сводами императором.

Это, конечно, самое древнее место в столице. На этой площади собора когда-то стоял древнеримский храм, затем христианская базилика, а «всего лишь» в 1163 году началось строительство Нотр-Дама. Вот она, неохватная поступь Времени! А когда я вошел в небольшой круг, начертанный в центре площади — отсюда начинается отсчет расстояния по всем дорогам Франции, — я почувствовал и неохватность Пространства.

В этот момент мне было просто необходимо осознание вечности жизни, потому что я направлялся в стоявший неподалеку угрюмый замок Консьержери. Если Нотр-Дам — застывший в камне символ постоянства, то этот замок — зеркало тревожных времен в жизни государства, времен заговоров и мятежей.

Возведенный еще во время правления Филиппа Красивого, Консьержери знавал и веселые разгульные дни, когда в обширную королевскую столовую (ныне носящую имя «Зала жандармерии») искусные повара подавали — из скрытых за стенами огромного зала кухонь — бесчисленную череду блюд для тысячи разодетых вельмож.

Сменились времена, и с XVI века здание стало государственной тюрьмой. (По одной версии, название этого здания происходит от французского слова «concierge», что означает «королевский сановник», по другой — замок назван в память о временах Карла Безумного, разжаловавшего своего канцлера в привратники — консьержи. Здесь и далее примечания автора.) Теперь любое упоминание Консьержери вызывает в памяти времена Французской революции. Дело в том, что в те горячие дни камеры замка были заполнены сотнями граждан, которые проводили здесь свои последние часы, прежде чем подняться на помост с гильотиной.

В сводчатом зале, разгороженном на маленькие комнатки, сегодня можно ощутить себя свидетелем тех событий. Каких? В голове мелькают эпитеты: «исторических», «великих», «трагических», ведь в результате только гильотинированы были тысячи людей — на стенах их имена.

А неподалеку поочередно высвечиваются портреты вождей Революции — Сен-Жюста, Дантона, Марата, — звучат их выступления, обрываются на полуслове, слышен гул, а может быть, ропот толпы.

И вот профиль Неподкупного — Робеспьера. Мне кажется, что я слышу его скрипучий адвокатский голос, бросающий слова: «рабы», «тираны», «террор» и, наконец, раздается призыв к «Разуму».

Но кто знал тогда, к чему приведут эти прекрасные, иногда громкие, иногда ужасные по своей взрывоопасной сути слова? Это теперь мы знаем: списки казненных на стене, плывущие по Сене трупы. И как вещественный знак подобных лозунгов — нелепое сооружение с тяжелым треугольным ножом, висящим на простой веревке (до сих пор гильотина почему-то считается самым гуманным орудием казни).

«Самопожирающее» свойство революции (да и других исторических катаклизмов) давно замечено историками: вначале на эшафот события вытолкнули вождей революции, друзей — Демулена и Дантона, а затем нож гильотины просвистел и над головой их противника — несгибаемого Робеспьера. Кстати, в Консьержери есть и его уголок с памятной доской и бюстом, где он провел последние мгновения перед казнью.

Проходя по нижнему этажу замка, мимо камер заключенных, мы как бы идем по следам обреченных на смерть людей. Но и здесь нет равенства. Вот комната с печально известным названием «Рю де Пари» (Парижская улица), где на брошенной соломенной подстилке сидят трое молодых людей (муляжи, конечно): длинные волосы, шейные платки, у ног стоят кувшины — камера для простонародья. Рядом — заключенный лежит на кровати, а есть еще камера-одиночка со столом, за которым приличного вида господин читает книгу.

Но их всех уравнивала близкая встреча с палачом, который не знал снисхождения и к королям.

Я спускаюсь по стертым ступеням в подвал, где когда-то ступали каблучки гордой «австриячки» Марии-Антуанетты. Здесь за дверьми, запирающимися на кованый замок, она пребывала достаточно долго после казни своего мужа, Людовика XVI. За ширмой — ее охрана — два солдата в мундирах с красными обшлагами, а она, в черном платье и в черном платке, сидит на невысоком креслице с молитвенником в руке перед черным распятием. Остался, кажется, подлинным лишь фарфоровый кувшинчик с нарисованным букетиком на боку, из которого ей дали напиться последний раз. Утром 16 октября 1793 года королева сама обрезала свои волосы и села в телегу, чтобы отправиться на эшафот.

Я иду через двор мрачного замка-тюрьмы, выхожу на набережную и снова с облегчением вижу знакомый силуэт Собора Парижской Богоматери. А ведь провозглашая «триумф Разума», якобинцы хотели смести и его, лишь посвящение собора богине Разума (Об этом можно прочесть у Ивана Бунина в рассказе «Богиня Разума»), культ которой ввел Робеспьер, спасло собор от разрушения. Не иначе - вмешались силы небесные, просветив горячие головы преобразователей.

Пожалуй, больше всего времени я провел на площади Республики: отдыхал в скверике с клошарами, французскими бомжами, любуясь на детишек, катающихся на карусели; наблюдал за прогуливающимися обывателями; слонялся вечерами, заглядывая в яркие витрины магазинчиков и изучая написанные от руки меню дешевых кафе; старался не мешать влюбленным парочкам, хотя они частенько по-хозяйски располагались на моей скамейке, где я вел душевные беседы с клошаром Пьером. Почему именно эта весьма обычная столичная площадь стала мне такой родной? Причина проста: я поселился в двух шагах от нее на улице Турбиго в якобы двухзвездочном отеле, таком дешевеньком, что там можно было спокойно пропустить единственную бесплатную кормежку, так называемый «европейский» завтрак, состоящий из жидкого чая и черствой булочки. Кроме того, в этой беспокойной гостинице я еле выкраивал четыре-пять часов для сна, так как все остальное время в нее постоянно въезжали шумные постояльцы, иногда за полночь, но часа через два исчезали в неизвестном направлении.

В своих фантазиях я допускал, что, возможно, попал в тайный дом свиданий, где сдаются номера на час (такой тип гостиниц хорошо описан в романах моего любимого Мопассана), но был уверен, что сейчас подобные заведения, как и проституция, запрещены в столице, хотя на площади Пигаль... впрочем, это не моя тема.

Здесь старались сорвать оплату за все малейшие услуги (парижане, надо сказать, если не жадноваты, то весьма экономны), предъявляя каждый день разные счета, в том числе и за короткие городские телефонные переговоры, а за предоставленный отдельный крошечный номер содрали с меня дополнительно аж тысячу франков за неделю. Зато теперь я мог себе позволить беспрепятственно, утром и вечером заваривать чай с помощью кипятильника в привезенном из дома граненом стакане (горничная предложила только одноразовые прозрачные пластиковые стаканчики, наверное, чтобы жильцы не побили посуду).

Стараясь не прислушиваться к голосам за тонкими стенками, я с наслаждением попивал вечерний, крепкий по-московски чаек, а после отправлялся гулять к площади Республики.

Со своей скамейки я мог наблюдать не только за сверкающим кругом карусели, за упитанными дамами и кавалерами, которые преспокойно усаживались на лошадок, купив перед этим напитки в маленьком буфетике, но и следить за всей кипучей жизнью на площади, за снующими пассажирами — в метро и обратно — через причудливо изогнутые металлические своды (хочется сказать, что они сделаны в стиле рококо), а также созерцать величественный монумент в центре площади.

Здесь я наслушался множество баек, в том числе и о происхождении площади, которое парижане толковали по-своему, имея весьма туманное представление об истинной ее истории. Так, пожилые супруги были уверены, что здесь находилась гильотина, которую по желанию жителей перевезли в другое место. И не они одни путали площадь Республики с площадью Революции, может быть, потому, что та существовала всего три года.

Произошло это так. Возникшая где-то в середине XVIII века площадь была посвящена Людовику XV, конная статуя которого возвышалась в ее центре и была свергнута во время Французской революции. Вот тут-то восставший народ и установил на месте статуи гильотину, дав площади имя Революции. Именно здесь были казнены Людовик XVI (жестокая игра судьбы: погибнуть на площади, названной именем своего предшественника) и Мария-Антуанетта, а затем нож гильотины просвистел и над головами вождей революции. И лишь после этого площадь Революции была переименована в площадь Согласия (возможно, этим названием подчеркивалось, что люди ужаснулись пролитой крови и пришли к примирению); теперь это красивейшая и самая главная площадь Парижа — Place de la Concorde.

А на площади Республики, где я провожу время, особых исторических событий не происходило, и была она создана после всех революций, правда, своей прямоугольной формой напоминает учебный плац для войсковых частей, призванных подавлять народные волнения.

Я рассматриваю статую Республики — дородную женскую фигуру в лавровом венке с оливковой веткой мира в поднятой руке, у ног которой, вокруг пьедестала, расположились, как близкие подруги, женские фигуры с факелами и знаменами в руках, символизирующие Свободу, Равенство и Братство, а внизу — бронзовый, совсем позеленевший от старости лев, в окружении барельефов, отображающих события из истории Франции.

А тем временем сегодняшняя история выходит на площадь в буквальном смысле слова: слышится громкий барабанный бой, звучат клаксоны автомобилей, и со стороны бульвара Вольтера появляется колонна демонстрантов, развеваются знамена, из мегафона летят лозунги о свободе, равенстве и социальных правах...

Идут и белые, и цветные, а в конце колонны — курды, требующие освободить своих собратьев из турецких тюрем. В общем, вот такая смешанная демонстрация протеста, движение которой четко направляют полицейские-регулировщики. Значит, демонстрация разрешена. А вокруг площади стоят запечатанные урны, чтобы террористы не подложили бомбу.

Демонстранты уходят, и площадь начинает жить своей привычной жизнью. Из магазинчика «Тати» (Сеть таких недорогих магазинов разбросана по всему городу, их название как будто бы пошло от первого владельца — русского — из рода Татищевых.) вываливается целая толпа чернокожих покупательниц. Выходцев из африканских и азиатских стран проживает в центре столицы мало, они селятся в «своих» кварталах.

Так есть целые кварталы, где обитают китайцы, — там все отражает их образ жизни: иероглифы на стенах, ресторанчики китайской кухни и прочее; соблюдаются национальные праздники и обычаи. В Бельвиле (Belleville) — бывшем рабочем квартале, где в кабачках когда-то пели Эдит Пиаф и Морис Шевалье, сейчас оседают переселенцы из Центральной и Северной Африки, Азии и даже с Антильских островов. Когда я бродил по таким кварталам, где магазинчики и развалы дешевых, ношеных вещей предназначены для новых жителей, я почти не встречал коренных парижан. Раз мелькнула старушка, вышедшая с беленьким пуделем. Парижане тут не бывают: одни побаиваются появляться в подобных местах, другие даже не слышали о них или не хотят говорить. Натура у французов деликатная, они не всегда склонны открыто высказать правду о своей жизни, хотя для всех очевидно, что увеличивающийся приток переселенцев усложняет и без того непростые проблемы Парижа.

— Впрочем, эти проблемы не только у нас, но и в Берлине, и в Лондоне, растет преступность из-за притока переселенцев, — сказал мне высокий старик, прогуливавший в скверике овчарку. — Ну а дела до этого никому нет, вот и толкают молодежь к Ле Пену.

Он безнадежно махнул рукой и отправился в ближайшее кафе, где пил свой чай, а собака лежала у его ног.

Поздним вечером площадь затихает, закрылись магазинчики, из дешевого кафе «Квик» выходит компания ребят-рокеров, они пересчитывают оставшиеся франки — собираются отправиться на своих мотоциклах в ближайшую дискотеку.

И тут на краешек моей скамейки присаживается Пьер. Он не из тех французов, о которых один давний путешественник написал, что «вы еще не кончили вопроса, а он сказал свой ответ, поклонился и ушел». Мы с ним познакомились вчера, когда на повороте с площади юркий автомобиль сбил женщину, и вокруг сразу же, как на любой московской улице, образовалась «ахающая» и горячо обсуждающая происшествие толпа. Только человек с жиденькой эспаньолкой и темными волосами, ниспадавшими волной из-под шляпы на светлый плащ, стоял в сторонке и ожидающе поглядывал в сторону магазина «Тати». Там находился полицейский с радиотелефоном, и оттуда вынырнула красная машина, похожая на пожарную.

— Кто это? — спросил я человека с эспаньолкой, когда шустрые ребята в синих комбинезонах выскочили из машины.

 — «Поппье-сапер», они оказывают первую медицинскую помощь, — ответил он. И представился, приподняв шляпу: — Пьер Лаваль.

Так вот, оказывается, как выглядят «саперы-пожарные», о которых я уже был наслышан. Мы не успели сказать и двух слов, как санитары притащили пластиковый мешок, уложили пострадавшую, внесли в машину и укатили, унося за собой вой сирены.

— Быстро! Да? — произнес Пьер. — Они спасли моего дядюшку Альбера, когда тот не захотел жить на пособие и бросился под машину.

Я никак не мог определить, был ли Пьер настоящим клошаром или просто бродяжничал, но что он при своей беспокойной жизни не оставил гурманских замашек — это точно. Как и вчера, раскладывая аккуратно на скамейке (конечно, подложив сначала целлофановый пакет и бумажные салфетки) ломтики колбасы и сыра, он просвещал меня, что и как подают в парижских ресторанах.

— Вы знаете, что в самом дорогом из них, в «Серебряной башне» около Нотр-Дама подают номерную утку? Нет? — Он обрадовался моей неосведомленности, и продолжил: — Со времени основания этого ресторана, то есть уже несколько веков, ведется нумерация фирменного блюда — фаршированной утки. Вы обгладываете косточки утки, конечно, необыкновенно вкусной и, кроме того, увозите с собой памятный «документик» с номером лично вами съеденной птицы. Ну что же, «закуска» готова, — произнес Пьер понравившееся ему вчера русское слово.

Я достал из сумки фляжку с «Московской» и наполнил пластмассовые стаканчики, прихваченные мною из отеля.

— Будем здоровы! — поднял я свой «бокал».

— Сайте! — ответил Пьер.

Мы выпили, с удовольствием закусили и тут обнаружили, что в скверике расположилась еще одна компания. Двое мужчин угощали женщину. Пили они совсем не по-французски, а «из горла», как у нас выражаются. Пьер с гримасой отвращения смотрел на это «пиршество», не отвечающее его тонкой натуре, потом не выдержал и плюнул.

И мы пошли гулять по Парижу в сторону расцвеченных Елисейских полей, а следом неслась тихая мелодия шарманки и по-прежнему в золотом сверкании кружилась карусель.

Когда я созерцал ажурную башню, стоя у ее подножия, мне и в голову не приходило что-то критиковать, хотя я ощущал какую-то неловкость, подавляя невольно возникавшую мыслишку: «Зачем это железное сооружение воздвигли в центре Парижа?»

Конечно, башня, названная по имени своего создателя Эйфеля, — несомненное чудо инженерной мысли (Ее технические данные поражают: более 15 тысяч металлических деталей, соединенных двумя с лишним миллионами заклепок, — ничего себе железное кружево в 7 тысяч тонн, покоящееся на огромных четырех пилонах, но оказывающее на землю не больше давления, чем человек сидя на стуле — 4 кг на квадратный сантиметр.), достойное украшение Всемирной выставки 1889 года. Однако вокруг этого самого высокого по тем временам сооружения в мире (320 метров) разразился, как известно, настоящий скандал. Не могу удержаться, чтобы не процитировать один документ.

«Мы протестуем против этой колонны, обитой листовым железом на болтах, против этой нелепой и вызывающей головокружение фабричной трубы, устанавливаемой во славу вандализма промышленных предприятий. Сооружение в самом центре Парижа этой бесполезной и чудовищной башни Эйфеля есть не что иное, как профанация...»

Этот протест подписали композитор Шарль Гуно, писатели Александр Дюма, Ги де Мопассан и многие другие выдающиеся люди. Среди них — Шарль Гарнье.

Возможно, если бы я как-то днем, назначив свидание одному человеку, не провел около часа на ступенях, ведущих к центральному входу Гранд-Опера, то, читая письмо-протест, не обратил бы внимания на фамилию Гарнье. Но когда я столько времени вышагивал вдоль пышного фасада оперного театра, не запомнить фамилию его архитектора было просто невозможно. Гарнье построил здание Гранд-Опера при Наполеоне III, полностью соблюдая принятую тогда эстетику. Отсюда и богатый декор, и колонны, и статуи, и барельефы... А Эйфелева башня создавалась в годы промышленной революции, когда инженерная мысль вторгалась в искусство, стараясь преобразовать его в духе времени, когда стекло и сталь открыли новые возможности. Да, новые времена — новые песни...

Не сбылось предсказание поэта Верлена, что «эта скелетообразная каланча долго не простоит», хотя Эйфелева башня сооружалась как временная, и ее не раз собирались сносить. А теперь этот символ Парижа размножен в миллионах значков и открыток, и на ее лифтах ежегодно поднимается более пяти миллионов туристов...

Я стою у подножия башни и наблюдаю, как шныряют вокруг продавцы сувениров, как толпы иностранцев жаждут сняться на ее фоне — сие простительно обычным смертным, если и великие, цари, шахи, императоры и президенты, поднимались на башню и фотографировались там.

Башня превратилась в какое-то подобие гигантского магнита, притягивающего людей. Одни утверждают, что под ее опорами можно «зарядиться» и стать сильным и здоровым; более слабые духом выбирали башню местом самоубийств: с платформ трех уровней (57, 115 и 274 метра) бросались вниз головой; третьи на этих же платформах сидят в барах и ресторанах и наслаждаются вечерними эстрадными праздниками, когда мечутся лучи прожекторов, гремит музыка и взлетают гирлянды фейерверков.

Конечно, моему сердцу более близок Париж старины, запечатленный в романах знаменитых писателей, от Дюма и Бальзака до Хемингуэя, и на полотнах французских импрессионистов; поэтому я очень понимаю Виктора Гюго, певца средневекового Парижа, который бесподобно воспел его облик в своей «поэме в прозе» — «Париж с птичьего полета» (Глава из романа В.Гюго «Собор Парижской Богоматери».), предостерегая современников, что при таком быстром разрушении памятников «наши потомки будут обитать в Париже гипсовом».

Что делать, теперь буквально каждое десятилетие в Париже возникают строения, которые, несомненно, нарушают прежний архитектурный ансамбль города.

Отправляйтесь в новый район, предназначенный для деловой жизни, — Дефанс, этот маленький Нью-Йорк во французской столице, и вы будете поражены скопищем ультрасовременных зданий геометрических форм, торчащих, как грани невиданного кристалла, который возвышается над гигантской эспланадой, ступенями спускающейся к Сене.

Если вы пройдете к большой арке Дефанс, прямоугольник которой сверкает стеклом и каррарским мрамором (под нею запросто уместился бы Нотр-Дам), то окажетесь у своеобразных ворот, замыкающих центральную ось Парижа. От их подножия открывается фантастический вид: величавая Триумфальная арка в конце Елисейских полей, которая на расстоянии кажется игрушкой, и сверкающая на солнце стеклянная пирамида. Эта пристройка к Лувру, спроектированная американским архитектором китайского происхождения, — тоже «вызов» историческому пейзажу Парижа. А когда прозрачный лифт арки Дефанс домчит вас за несколько секунд до смотровой площадки, вы увидите в центре столицы Бобур, опоясанный снаружи разноцветными трубопроводами. Бобур тоже был встречен в штыки общественным мнением, а сейчас стал культурным центром имени Помпиду.

Рядом с этой «городской машиной», у забавного фонтана «Тингелли» скульптора-кинетика резвятся дети, которые, несомненно, увидят Париж еще более изменившимся. Что делать — такова жизнь.

Еще до поездки в Париж я твердо решил побывать в квартире Виктора Гюго, чьими романами зачитывался с детства. Нетерпение мое попасть в его музей-квартиру было столь велико, что я отправился на поиски его в первый же день по приезде в Париж. И вот шагаю по старинным улицам квартала Марэ, нет, конечно, не «шагаю», а осторожно двигаюсь, благоговейно осматривая древние дома, поднявшиеся еще при Генрихе IV в XVII веке. Квартал Марэ знавал, как, впрочем, и весь Париж, и взлеты и падения. Вначале здесь обитали аристократы, чьи дворцы соперничали друг с другом богато украшенными фасадами; позднее, когда время дворцов прошло и в моду вошли дорогие дома на западе Парижа, про Марэ забыли, и здесь стали селиться торговцы и ремесленники. Вот тогда-то, в 1832 году, по брусчатке площади Вогезов процокали копыта лошадей, перевозивших в повозке вещи семьи Гюго.

Многие парижане считают площадь Вогезов, сохраняющей уже который век свой первоначальный облик, — самой красивой в столице. После шума и суеты парижских улиц здесь тебя охватывает тишина и покой, из садика, занимающего всю центральную часть площади, доносится чириканье птиц, за металлической оградой шумит зеленая листва, а жаркий воздух освежают струи фонтанов.

Иду под аркадами (нижние этажи всех тридцати восьми домов на площади — беспрерывная аркада) в правый дальний угол и вижу — дом 6 и табличка: «Музей Виктора Гюго». Не решаюсь вначале войти туда, куда каждый день двенадцать лет входил сам Гюго. Наконец толкаю тяжелую деревянную дверь и сразу сталкиваюсь лицом к лицу с писателем — против входа установлен его бронзовый бюст.

На втором этаже квартиры более всего привлекают внимание многочисленные иллюстрации к произведениям Гюго, в основном к «Собору Парижской Богоматери» и «Отверженным». Мир писателя точно передан в рисунке «Видения поэта», где сам Гюго запечатлен рядом с химерами Нотр-Дама, а в небе кружатся его герои. Мир писателя — что это такое? В отношении Гюго ответ на этот вопрос дают его романы, уже названные здесь, и еще, несомненно, «Девяносто третий год», так как Французская революция во многом повлияла на его мироощушение. У Гюго есть замечательное предисловие, заказанное ему к путеводителю «Париж», а в нем главка, почти стихи в прозе, где он воспевает свой город. Называется она «Главенство Парижа», а начинается следующими строками:

«1789. Вот уже скоро столетие, как эта цифра беспокоит мысль человечества. В ней — все явления современности».

Гюго, конечно, не случайно поселился на площади Вогезов. Каждый день, слегка отодвинув тяжелую портьеру, он мог из окна квартиры любоваться своим Парижем.

Он, конечно, знал, что на месте площади когда-то располагался Отель де Турнель и что здесь погиб на турнире Генрих II. Ровный квадрат площади, обрамленный аркадами, над которыми высятся два этажа с рядами окон и мансарды, увенчанные высокими печными трубами, успокаивал глаз писателя, тем более, что все дома были выкрашены в кирпичный цвет. Действительно, площадь выглядела так, будто и не менялась со времен Генриха IV. Кстати, король допустил единственное разнообразие в четком ранжире домов: с южной стороны, в центре, соорудил для себя самый богатый Павильон Короля, а напротив него — Павильон Королевы. Вот только конная статуя Людовика XIII, садик и лужайки, которыми любовался Гюго из окна своей квартиры, появились гораздо позже.

В рабочем кабинете Гюго хранятся орденская колодка (четыре крошечных ордена, вероятно, для сюртука) — дань славе писателя, пистолет и ружье. Еще я заметил забавную бутылку, на этикетке которой было написано: «Чернила В.Гюго». Наверное, смышленые торговцы стали выпускать такие чернила для рекламы своего товара.

На рабочем столе — часы писателя. Их стрелки показывают 7 часов 15 минут. В этот момент закончилось время, отведенное гениальному сыну Франции для жизни, великому писателю — для творчества.

Я выхожу на площадь Вогезов, которая, как и квартал Марэ, считается сейчас одним из самых дорогих и престижных районов. Прежние резиденции аристократов и дворцы отреставрированы, и в них вселяются очень состоятельные люди и нувориши.

Когда прогуливаешься под аркадами, то глаз невольно привлекают модные салоны с картинами и скульптурами, антикварные лавки, художественные галереи. Здесь любят устраивать выставки, и прямо на площади играют музыканты, собирая франки слушателей в скрипичные футляры. А вот к ресторану «Амброзия» подкатил свадебный кортеж: из черного «ситроена» выпорхнула белоснежная невеста в шуршащих юбках, и жених в смокинге, ловко подставив ей руку, повел к услужливо открытой двери.

По-прежнему мила парижанам старинная площадь Вогезов.

Владимир Лебедев / фото Льва Мелихова.

Париж

Архимандрит Августин — в миру Дмитрий Никитин — знаком нашему читателю по публикациям о Святой Земле, Андаманских островах и дорогах Индии. Дела духовные и человеческая любознательность приводят его в места не только всемирно известные, но и туда, где не слишком часто ступает нога туриста. Об одном из своих — весьма необычном — последнем странствии рассказывает он в предлагаемом очерке, ни на йоту не отступая от жизненной правды.

Мое многодневное путешествие по Индокитаю завершалось. Деньги кончались, но я не очень волновался: осталось немногое — сесть на поезд в Пномпене, добраться до города Баттамбанга, потом пересечь границу с Таиландом и рейсом Аэрофлота из Бангкока вылететь в Москву. Утром беру в гостинице велосипед напрокат и кручу педали в сторону железнодорожного вокзала. Мой план камбоджийской столицы несколько устарел: бульвар, примыкающий к вокзальной площади, там назван в честь Советского Союза. Нынче он именуется бульваром Российской Конфедерации. (Мы все спорим о будущем государственном устройстве, а в Пномпене уже все за нас решили!) Местные власти стараются поддерживать геополитический баланс: бульвары, идущие перпендикулярно «Российскому», названы, видимо, не без умысла — именами Джавахарлала Неру и Мао Цзедуна. Вокруг вокзала непривычная тишина; ворота закрыты; в тени под навесом дремлют нищие. Сквозь решетку видны платформы, но пассажирских поездов нет — в тупиках грузовые вагоны и цистерны. Между платформами пасутся свиньи. Вдалеке, у депо — покореженные остовы вагонов, словно вокзал только что покинули полпотовцы. Сонный привратник нехотя открывает дверь, ведущую в зал ожидания. Спрашиваю у вокзального стража: где расписание поездов на Бангкок? Когда откроют кассу? Он смотрит на меня с недоумением. Какие поезда? Они не ходят уже почти год! — Причина? — Красные кхмеры! Из дальнейшего разговора выясняется, что борцы за социальную справедливость нападали на поезда, брали заложников и убивали иностранцев, если не было выкупа. Баттамбанг — ворота в Таиланд, город, лежащий на северо-западе от Пномпеня, контролируют королевские войска, но полпотовцы взорвали мосты в его окрестностях. В 50 километрах от города то и дело идут бои с красными боевиками, так что камбоджийско-таиландская граница закрыта. Из Пномпеня до Баттамбанга местные жители добираются по шоссе на свой страх и риск, мимо многочисленных блок-постов. На доске объявлений — изысканная надпись по-французски: «Королевская железная дорога имеет честь известить дорогих клиентов...» Ниже — расписание поездов на Сиануквиль — главный портовый город страны. Так что жизнь на королевской железной дороге еще теплится: через день гоняют вагоны на юго-запад, к заливу, туда, где относительно безопасно и набегов «рыцарей революции» почти не бывает. Но этот город лежит в стороне от границы с Таиландом, и вряд ли оттуда ходят пароходы до Бангкока.

Снова сажусь на велосипед. Близ пересечения бульваров Российской Конфедерации и Мао Цзедуна высится пагода буддийского монастыря. У ворот  — молодые монахи в желтых одеяниях. Пожилых насельников не видно: при красных головорезах «буддийский вопрос» был решен окончательно. Монахов убивали ударами мотыги по затылку, экономя силы и патроны. Проехав квартал, поворачиваю на Камбоджийскую улицу, оттуда на улицу Монивонг, где расположен офис Аэрофлота. Молодой камбоджиец, работник Аэрофлота, сообщает, что рейсы Пномпень — Москва выполняются всего два раза в месяц, и до ближайшего — больше недели. Делать нечего; пересчитываю оставшуюся у меня наличность и, обгоняя велорикш, еду в офис камбоджийской авиакомпании. Миловидная сотрудница приветствует европейца и называет стоимость авиабилета до Бангкока. Это превышает мой бюджет. А девушка с улыбкой добавляет, что перед отлетом необходимо заплатить еще 15 долларов — налог за пользование аэропортом. На всякий случай, интересуюсь: быть может, таиландским самолетом долететь до Бангкока дешевле? — Наоборот, дороже, — следует ответ. Обещаю подумать и выхожу на шумную Монивонгскую улицу. Итак, ловушка захлопнулась... Что делать? Идти в российское посольство и просить о помощи? Да там все сами нынче нищие, а я — случайный путник...

К юго-западу от Пномпеня, на мысу, врезающемся в залив Кампонгсаом, лежит город Сиануквиль (бывший Кампонгсаом), названный так в честь нынешнего короля Камбоджи. У кружочка, обозначающего этот город, нарисован якорь — значит, там есть морской порт. Выход один: надо ехать в Сиануквиль. А с пограничными властями можно договориться — в худшем случае, отправят обратно в Пномпень. Автобус на Сиануквиль отходит от центрального базара, где, несмотря на все усилия полпотовских наркомов, ежеминутно рождаются капиталистические отношения.

В полдень автобус прибывает в Сиануквиль. Местные жители расходятся по домам, а на чужестранца, как голодные комары, набрасываются гостиничные маклеры, соблазняя преимуществами своего отеля. Каждый сует в руки свою визитку. На одной из них читаю: «Низкая цена. Вид на море и главный порт». Вид на порт — решающий аргумент, возможно, там повезет с шаландой. Но сначала нужно обменять немного денег и осмотреть город. Моторикши кружат вокруг одинокого иностранца. Их заработок невелик, и путника — а тем более белого, — идущего пешком, они воспринимают, как личного врага. Городок невелик и напоминает райцентр где-нибудь на Кавказе. Здесь все еще видны последствия полпотовского правления. Пламенные революционеры когда-то предали огню этот буржуазный центр. Вот трехэтажное здание из бетона со следами копоти от пожара. Часть стен разрушена, и зияющие проломы закрыты частично бамбуковыми щитами. Здесь поселились сельские жители, на балконе держат квохчущую и хрюкающую живность. Обменяв небольшую сумму, выхожу на пыльную площадь. И тут же среди моторикш начинается борьба за право везти пассажира. Самый проворный выхватывает у меня из рук гостиничную визитку с красивым названием отеля — «Меличенда». И вот мы уже несемся по пригородному тракту к берегу залива Кампонгсаом. Через четверть часа из-за поворота открывается вид на морскую гавань, и водитель подкатывает к отелю. Отель — это громкое слово. Хлипкое деревянное сооружение стоит на сваях; в номере — топчан, стул, сетка от москитов и большие щели в полу — так что ронять мелкие предметы не рекомендуется. Вентилятора, а тем более кондиционера, нет: считается, что с моря постоянно дует освежающий бриз. Работники отеля — одна семья — дремлют в тени тут же, на веранде, у алтаря со статуей Будды, перед которой курятся ароматные палочки. Однако рассиживаться некогда: надо идти в порт и выяснить насчет фелюги. Порт Сиануквиля — единственный в стране, и весь грузопоток идет через него.

Потолкавшись среди портового люда, узнаю, что из близлежащего рыбацкого поселка ежедневно ходит «хайдрофойл» (водометное судно) до Ко Конга — острова, близ которого проходит камбоджийско-таиландская граница. Значит, мне — туда, хотя дальше — полная неизвестность... Рано утром постояльцев «Меличенды» будят голосистые петухи. Оказывается, при постоялом дворе большое птичье хозяйство, и куры обосновались как раз пол полом гостиничных номеров. Периодически их выхватывают из подполья — и в кастрюлю или на сковородку. В гостиничном «ресторане» почти все блюда в меню начинаются со слова «чикен». Хотя стоимость номеров низкая, цены в ресторане высокие. Отель стоит в стороне от поселка с его дешевыми харчевнями, и постояльцы вынуждены переплачивать. Мой сосед по гостинице — англичанин из Австралии. Он немногословен, но чувствуется, что отдых на море в его планы не входит. Услышав о моих намерениях, он проявляет живейший интерес к деталям предстоящего путешествия. Выясняется, что он тоже хотел бы попасть в Таиланд наземным или водным путем. Наши цели совпадают, и мы решаем держаться вместе. При переходе границы может случиться всякое, а его паспорт с британским «двуспальным Левою» внушит местным властям доверие и уважение. Так что у меня, кажется, будет хорошая «крыша».

Утром деревенские мотоциклисты везут нас в рыбацкую деревушку Томнопроло, к причалу. По дороге встречаем засаду: легковушка с надписью «Таможенная служба» стоит в кустах, а два таможенника внимательно наблюдают за транспортом, идущим в город. Мой водитель рассказывает, что здесь процветает контрабанда сигаретами и прочим. Камбоджийские и таиландские рыбаки пашут в заливе бок о бок, и невозможно уследить — что они там перегружают с одного баркаса на другой. Приходится проверять конечное звено цепочки, выборочно, кустовым методом. Минут через двадцать въезжаем на территорию пристани. Здесь множество харчевен, меняльных лавок и ночлежек. Это транзитка для пассажиров, отправляющихся на острова Самит, Ко Конг и в прибрежные селения, стоящие в устьях рек Тяйаренг и Каеп. По суше передвигаться опасно из-за красных полевых командиров, по воздуху — накладно. Идем к деревянному бараку, где продают билеты на водомет. Цена проезда указана почему-то не в местных дензнаках, а в таиландских батах и американских долларах.

Похоже, что «хайд-рофойл» перемешает пассажиров в некую буферную зону со своими законами. Покупаем билеты, а затем идем на посадку мимо нищих калек, которые протягивают пассажирам металлические плошки для сбора милостыни. Один из них тянет моего спутника за рукав, тот отмахивается, но тут же обнаруживает свою оплошность не. Это вовсе не нищий, а работник пограничного контроля, приглашающий нас показать документы. Заходим под навес, где в бамбуковом кресле угнездился пограничный страж.

Изучив наши паспорта, он подзывает помощника, говорящего по-английски. Первый вопрос — о цели поездки. С пограничными властями темнить не рекомендуется, и мы честно признаемся, что хотим попасть в Таиланд. Переводчик, уточняя сказанное, говорит нам, как бы между прочим: «Кип смайлинг!» («улыбайтесь!»). И мы понимаем, что сейчас все зависит от настроения руководства. Офицер, подышав на печать, заявляет: «Я закрываю ваши камбоджийские визы. На Ко Конге нет КПП, дальше действуйте на свой страх и риск». Что делать? Ведь если не удастся пересечь таиландскую границу, то обратно нас не впустят, и мы окажемся в патовой ситуации. Отказаться от задуманного? Нет, отступать поздно; как, говорят, кажется, в Париже, «назвался шампиньоном, полезай в ридикюль».

Ступаем на борт водомета. Салон забит до предела, на Ко Конг едет больше ста человек. Места в салоне нумерованные, и мы садимся в разных рядах. У меня колоритные соседи: справа — буддийский монах с желтой переметной сумой, слева — солдат с автоматом и подсумком. Кресла стоят тесно, и подсумок упирается мне в ребра. Впереди — два цветных видика — значит, будут развлекать пассажиров. Проводник идет по салону, прислушиваясь к визгу из-под сиденья. Приблизившись к бабульке, обложенной сетками и коробками, он извлекает из-под ее кресла бамбуковую клетку с поросенком. Поросенок переселяется на крышу водомета, туда, где уложен основной багаж. Между рядов идет стюардесса с подносом: она продает американскую жвачку. Отваливаем от причала, разогнав множество рыбацких ботов, стоящих в гавани.

Вспыхивают экраны телевизоров; по каждому идет показ таиландского фильма с мордобоем и перестрелками. За иллюминаторами потянулись островки с пальмами. Побережье Сиамского залива похоже здесь на черноморское, и такое впечатление, что следуешь на «Метеоре» из Сухуми в Сочи. И стреляют теперь там так же, и свои охотники за черепами завелись в ущельях... Через два часа пути вдоль берега — небольшой островок, краткая стоянка, досмотр и проверка документов.

Молодой камбоджийский пограничник вертит мой паспорт с надписью «СССР» и спрашивает: «Где такая страна — «Си-Си-Си-Пи?» Отвечаю: «Нет такой страны». Его палец упирается в графу «место выдачи паспорта», и он читает: «Ле-нин-град». «Нет такого города», — говорю я снова. Страж с изумлением смотрит на меня, не зная, как быть. Чтобы дожать его окончательно, назидательно произношу: «Надо лучше учить географию». Махнув рукой, он идет дальше, вдоль рядов, с озадаченным видом. Что докладывать начальству? С англичанином проблем нет, а все остальные пассажиры — местные. Наконец выход найден. Пограничник снова подходит ко мне, протягивает свою ладонь и просит написать на ней название страны. Это можно. Заполняя эту мозолистую анкету, я вывожу по-английски: «Из России — с любовью».

Об иностранцах, прибывших на Ко Конг, уже сообщили куда надо, и у причала нас встречает полицейский. Мы идем с ним в дежурку, где он записывает наши паспортные данные в амбарную книгу. При этом происходит невольное знакомство с немногословным англичанином. Джон Малколм Тэйлор — так зовут моего спутника, выясняет, что мы — «с одного года» и даже родились в одном месяце. Это как-то сближает нас, и Джон становится раскованнее.

Близится вечер, но еще довольно светло, и Джон предлагает перебраться в Таиланд до захода солнца. Я отговариваю его от этой авантюры, но он стоит на своем. Его даже не смущает красная опасность, таящаяся где-то рядом. Наши визы аннулированы, и по бумагам — нас нет. Мы — нелегалы и посему подчиняемся только закону джунглей. Случись что, полиция не поднимется на ноги, и лишь полпотовскис комиссары в пыльных (тропических) шлемах склонятся над нашими телами в поисках скудной наличности.

Кроме того, если мы утром вместе наймем лодку, это обойдется каждому вдвое дешевле. Последний довод оказывается решающим, и мы отправляемся на поиски гостиницы. Джон отказывается от услуг велорикш; он весьма бережлив и повторяет английскую пословицу: «Сэкономленный пенни — заработанный пенни». Находим дешевые номера в ночлежном доме барачного типа.

Солнце садится. Из соседнего буддийского монастыря через динамики льются молитвенные песнопения. Из бара напротив — звуки караоке. Здесь свободная идеологическая зона. За ужином Джон немного рассказывает о себе. Жил в австралийском Перте, двадцать лет занимался торговлей лекарствами. Объездил полмира, снимал престижные номера в отелях, заказывал деловые обеды с партнерами по бизнесу. Во время хитрых завтраков подписывал, бывало, миллионные контракты. Четыре года назад супруга Джона, немка по происхождению, заявила, что уходит от него. В Канаде у нее завелся приятель, и она, оставив Джону двух малолетних сыновей на попечение, укатила в Ванкувер. Через своего адвоката она начала бракоразводный процесс и выставила супругу счет в миллион долларов. Истратив 50 тысяч на услуги юристов, Джон смог снизить сумму отступного до 200 тысяч, но, несмотря на это, стал бедным холостяком. Спрашиваю его о детях. Джон мрачнеет и уходит от ответа: «Как-нибудь в другой раз».

Буддийские песнопения стихают через час-полтора, а мелодии караоке не дают заснуть до двух ночи. Потом небольшой перерыв, а с пяти утра — снова на всю округу несутся буддийские молитвы. С утра начинается самое главное — поиск лодки для прорыва через границу. Идем по набережной, приглядываясь к лодочникам. Они, в свою очередь, смотрят на нас, чувствуя поживу. Отойдя в сторону, договариваемся с одним из них: он перевезет нас через пролив, отделяющий Ко Конг от Большой земли. Наша посудина то вздымается на гребень волны, то проваливается вниз. Через 10 минут оказываемся на противоположном берегу. Это последние километры камбоджийской земли. До границы нас берется довезти местный шофер такси. Водитель хочет заработать, и ему все равно: пропустят нас через границу или нет. Если от ворот поворот, то он же доставит незадачливых беглецов обратно, за отдельную плату.

Но Джон — тертый калач, и он ставит условие: мы заплатим, если на КПП не будет проблем. И тогда шофер раскалывается: для иностранцев КПП закрыт. Туристы должны покидать Камбоджу только на самолете. Кто же установил такие правила? Оказывается, они введены с подачи камбоджийской авиакомпании, которая таким способом увеличивает число своих клиентов. Но у нас уже нет визы, и нам остается только одно — вперед! Водила дает дельный совет: снова нанять лодку и прорываться в Таиланд вдоль побережья Сиамского залива. Он же знакомит нас с лодочником, который соглашается доставить нас через границу. Лодка идет протокой, и минут через пять мы видим на берегу блок-пост с камбоджийским флагом. Наш кормчий ведет лодку прямо к солдату, дежурящему с автоматом в руках. Неужели это ловушка, и нас сдадут как нарушителей госграницы? Однако солдат лежит в своем гамаке и даже не смотрит в нашу сторону. Таковы здешние правила игры: лодки должны замедлять ход у поста, чтобы автоматчик мог бросить ленивый взгляд на шаланду из своей люльки: нет ли подозрительного груза, оружия? Не прячутся ли на дне шаланды полпотовскис красноармейцы? Бледнолицые иностранцы его не интересуют. Миновав стража, наш лодочник сворачивает в протоку с мангровыми зарослями, и мы крадемся к границе вдоль берега. Мангровые заросли кончились, ревет мотор, и вот мы уже несемся в открытую вдоль побережья. Кормчий показывает на небольшой мыс, к которому мы приближаемся. Это таиландская земля. Из-за деревьев видны развевающиеся на шестах камбоджийский и таиландский государственные флаги. Значит, здесь действительно начинается сухопутная граница. Наш узкоглазый корсар лихо огибает мысок и чалится у таиландского берега. Плата за страх тут же перекочевывает в его руки, и пока мы карабкаемся наверх по мокрому от прибоя склону, лодка уже несется обратно — к нейтральной полосе.

Готовые к самому худшему, делаем первые шаги по Сиаму. Узкая тропинка выводит нас на дорогу; она упирается в ворота, опутанные колючей проволокой. У КПП — таиландские автоматчики. Как они воспримут наше появление из зарослей? Однако долго совещаться не пришлось: слышится шум мотора, и недалеко от нашей засады останавливается пикап. Это маршрутное такси, доставившее местных жителей к границе. Надо использовать неожиданный шанс. Пристраиваемся к группе крестьян и не спеша подходим к КПП. Солдат вопросительно смотрит на нас, и мы киваем в сторону Камбоджи: можно ли нам туда? — Нет, — отвечает автоматчик, — здесь проход только для местных. — Жаль, — вздыхаем мы и направляемся в сторону такси, словно только что приехали на нем.

Забившись внутрь салона, ждем, когда наберется комплект. Шофер собирает плату. Ему все равно, откуда появились нежданные клиенты. Трогаемся в путь. Здесь многое необычно: движение левостороннее, асфальтовое шоссе идеально ровное. Глаз привычно ищет танки, бэтээры, пулеметы, но их нет. Из тяжелой техники — только буйволы, мирно пасущиеся по брюхо в воде рисовых полей.

И все же близость границы чувствуется. По дороге до близлежащего городка — две проверки на дорогах. Но полицейских интересуют в основном полпотовские нелегалы, а не белые туристы. А Джон действительно выглядит, как курортник: в пляжных тапках на босу ногу, в руке — небольшая сумка. Паспорта перелистывают больше для вида, тем более, что в них все пестрит визами, штампами о въезд-выезде. Теперь мы с Джоном не просто попутчики, а подельники, и нам надо срочно легализоваться. А для этого требуется добраться до ближайшего города, отыскать полицейскую службу иммиграции и поставить въездную печать.

Джон достает из баула калькулятор и начинает подсчитывать наши расходы. Оказывается, мы истратили на все про все столько, сколько пришлось бы заплатить в аэропорту Пномпеня только в виде налога. Так что мы вышли из окружения с минимальными потерями. «Маршрутка» доставляет пассажиров в Трат — первый таиландский городок, лежащий на нашем пути. Отправляемся на поиски «иммигрэйшн оффис», чтобы сдаться местным властям. Однако выясняется, что такого заведения здесь нет, а обычная полиция нас принимать отказывается. Ближайшее заведение, где нами будут заниматься, — в 20 километрах от Трата, в местечке Лаем Нгоп, откуда уходят паромы на остров Ко Чанг.

Близ городского базара садимся в новую «маршрутку» и едем в Лаем Нгоп. Это курортный городок, здесь тишина, покой, шелест пальм. В местной иммиграционной конторе наше появление особого интереса не вызывает. Жара в разгаре, полицейские дремлют в своих креслах. Сонный офицер в полуха выслушивает сбивчивый рассказ Джона о нелегальном переходе госграницы. А я в это время мысленно прикидываю, что было бы в такой ситуации у нас в стране. Ведь это все равно, что Руст, приземлившись на Красной площади, отправился бы на Лубянку отметить командировочное удостоверение. Наверное, по коридорам власти начали бы бегать с папками чины не ниже полковника. Выслушав нашу историю, офицер говорит что-то своему помощнику, и тот по ВЧ звонит в центр, чтобы сообщить о нас «вышесидящим товарищам». Нам же сообщают, что наша дальнейшая участь будет решаться в Бангкоке, а здесь только запишут в протокол показания.

Пока идут согласования, шеф угощает нас кофе, предлагает Джону сигареты. С наших слов помощник составляет протокол, а шеф как бы невзначай уточняет, как мы добирались от границы, сколько стоил проезд и прочее. Нам дают на подпись бумагу с таиландскими литерами. Что в ней сказано? Быть может, мы подписываем свой приговор? Но выхода нет, и мы прикладываем руку к таинственной бумаге. Затем ее запечатывают в конверт и отдают... нам же: мы должны доставить пакет в центр, так сказать, фельдъегерской связью. Теперь наши судьбы неразлучны; скованные одной цепью, мы повезем материал на самих себя в столицу Таиландского королевства.

В столицу добираемся на попутке и автобусом-экспрессом «Трат — Бангкок». Переночевав в привокзальной гостинице, идем в иммиграционную полицию. Наш путь лежит вдоль Сатонроуд, мимо российского и австралийского посольств. Ситуация, как в шпионском романе: мы нелегалы, и нам к своим нельзя. По бумагам в Таиланде нас нет, и ни одно посольство нас не примет. А вот и здание полиции. Отыскав нужное окошечко, вручаем сотруднице в форме наши паспорта и пакет с «делом». Вежливая девушка выдает нам бланки въезда-выезда (как на границе) и просит их заполнить. По пути в полицию мы уже выработали линию защиты. Поэтому в графе «цель визита в Таиланд» пишем

— «транзит». Джону — в Малайзию, а мне — в Россию. С проезжих меньше спроса; нет человека, нет проблем. Нас просят подождать в коридоре, где для сотрудников устроена курилка.

Кажется, дело идет к концу, и никто не собирается бросать нас в темницу. Джон закуривает очередную сигарету. Он исхудал, искусан москитами, глаза воспалены. Но напряжение, в которое он себя загнал, уже заметно спало. Ему теперь нужно излить душу перед собеседником, который ему сопереживает. А те двое суток, что мы вместе, нас сблизили. Еще через несколько часов мы разъедемся — каждый в свою сторону. Опасность миновала, и Джон открывается. Он тихо говорит: «Вообще-то меня разыскивает Интерпол...» То, о чем Джон рассказал в полицейской курилке, выглядело почище, чем в детективе. ...Бракоразводный процесс привел Джона на грань разорения. Продав свою фирму и рассчитавшись с долгами, он стал работать агентом по продаже легковых машин. Однако год назад бывшая жена Джона и ее приятель разбежались. Из Канады она вернулась в тихий Перт и, отыскав бывшего супруга, решила высудить у него сыновей. Суд по делам семьи (есть и такой в Австралии), не вникая в детали, принял сторону матери и предписал Джону отдать ей сыновей. Но мальчики не захотели расстаться с отцом, и он отказался исполнить решение суда. Вскоре его банковский счет в Перте был заблокирован, но Джон, взяв с собой детей, скрылся в Индонезии, где стал работать в филиале той же фирмы. Разъяренная мать наняла частных детективов и специалистов по киднэппингу — похищению детей. Те разыскали Джона в Джакарте и приступили к операции. В сопровождении подкупленных солдат они ворвались в особняк, который снимал Джон, и, применив слезоточивый газ, нейтрализовали отца. У него на глазах они схватили сыновей и, запихнув их в машину, повезли в аэропорт. Придя в себя, Джон тут же обратился за помощью в полицию. Теплая компания была арестована прямо в аэропорту. Налетчиков препроводили в тюрьму; самое пикантное в этой истории было то, что в числе задержанных оказалась и бывшая супруга Джона. Она прилетела в Джакарту, чтобы принять сыновей из рук в руки. Детей Джону тут же вернули. Как потерпевшему, ему пришлось участвовать в расследовании — в тюрьме он имел встречу со своей змеей-женой, к его удовольствию, сидевшей за решеткой. Но Джон почувствовал, что в Индонезии ему становится горячо, и с помощью друзей перебрался в Сайгон вместе с детьми, чтобы обрубить концы.

Частные детективы разыскали его и там. На Джона было совершено нападение под видом грабежа. Однако грабители не тронули вьетнамские донги: донги — не деньги. Они отобрали у Джона метрики его сыновей. Правда, до детей им добраться не удалось. Предусмотрительный отец прятал их в доме своих друзей. Агенты подкупили прессу, и в местных газетах появились статьи, в которых Джона пытались скомпрометировать как замешанного в торговле наркотиками. Решив бежать в соседнюю Камбоджу, Джон избрал наземный вид транспорта; в аэропорту он был бы наверняка схвачен, тем более, что на детей бумаг у него уже не было. Сев в автобус, несчастный отец с детьми добрался до вьетнамского КПП в селении Мок Бай, где и пересек границу. Обосновавшись в Пномпене, он немного успокоился и занялся прежним делом — продажей машин. Особенно выгодный контракт намечался с полицейским управлением. Велись переговоры о закупке двух десятков патрульных машин с «мигалками». Через день его офис был разгромлен неизвестными лицами... Значит, снова надо бежать из страны. Аэропорт Пномпеня, конечно, блокирован; дорога по суше опасна из-за полпотовцев: сколько лет они уже путаются у всех под ногами! Значит, остается только водный путь. Но где-то произошла утечка информации, и после того как Джон с детьми сел в такси, чтобы ехать в Сиануквиль, водитель, проехав метров сто, остановил машину. Около нее тотчас появился тот самый детектив, что участвовал в джакартской операции. Сзади встала машина с «мигалками», и кортеж направился в полицию. Пять часов продолжалась беседа в участке, куда привезли Джона. Любезные разговоры, кофе, сигареты. А в это время дети Джона, в сопровождении матери, улетали из Камбоджи в неизвестном направлении...

Рассказ о злоключениях подошел к концу, когда в коридоре появился полицейский с нашими паспортами. В вежливом полупоклоне он вручил каждому его корочки, где стоял штамп с отметкой о въезде в Таиланд. Нам, транзитникам, разрешалось находиться в стране в течение месяца. Однако ноги сами понесли нас на железнодорожный вокзал. Джон намеревался податься в Малайзию; он рассчитывал на помощь друга, живущего в Куала-Лумпуре. Он должен встать на ноги, привести в порядок свои финансовые дела. И приняться за поиск детей: в Австралии, а может быть, и в Германии...

Архимандрит Августин (Дмитрий Никитин)

С именем Маннергейма у всех, кто изучал историю СССР, связано понятие «Линия Маннергейма». Старшее поколение, возможно вспомнит, что именно под руководством барона Маннергейма в 1918 году военной силой была подавлена революция в Финляндии. И не так уж много россиян знает, что Карл Густав Эмиль Маннергейм, швед по национальности, выходец из голландского рода Маархайм, был в течение почти тридцати лет офицером русской армии. Дослужившийся до чина генерал-лейтенанта выпускник Николаевского кавалерийского училища был участником русско-японской и первой мировой войн. Из 124 наград, в том числе и высших, разных стран, Маннергейм больше всего ценил скромный крест ордена Св. Георгия 4-й степени, которого был удостоен за личную храбрость в 1914 году.

Но совсем мало кто знает, что Карл Маннергейм был выдающимся путешественником. Николай Пржевальский, Михаил Певцов, Всеволод Роборовский, Петр Козлов — в этот ряд русских офицеров, в разные годы возглавлявших военно-географические экспедиции в Центральную Азию и Китай, по праву должен быть включен полковник Карл Маннергейм, совершивший в 1906-1908 годах экспедицию из Средней в Центральную Азию: от Самарканда до Пекина, верхом на лошадях.

В истории русских путешествий это была поистине «пропавшая экспедиция». До революции на отчете о ней, написанном Маннергеймом, стоял гриф «Не подлежит оглашению», а после революции имя Маннергейма, если и упоминалось, то только в «контрреволюционном» и «антисоветском» контекстах.

«Весной в 1906 году, вскоре после моего возвращения с театра войны, мне было предложено начальником Генерального Штаба совершить поездку из Русского Туркестана через Западный Китай... вплоть до Пекина», — такими словами Карл Карлович Маннергейм (так он звался в России) начинает свой отчет о «поездке», изданный в 1909 году. Описывая подготовку экспедиции, К. Маннергейм «не огласил» ее подоплеку. А заключалась она в том, что генерал Палицын, предложивший полковнику Маннергейму «совершить поездку» по северным провинциям Китая, граничащим с Россией, преследовал цель получить военно-политические сведения. И сделать это предполагал, включив русского офицера, способного получить такие сведения, в состав экспедиции известного французского синолога Поля Пеллио. Однако тот поставил условия, которые русский Генеральный Штаб счел унизительными, — и по высочайшему повелению была снаряжена самостоятельная экспедиция. «После некоторых колебаний, вызванных недостаточным знакомством с Центральной Азией и Китаем», полковник Маннергейм все же «решил воспользоваться заманчивым предложением».

Цель экспедиции барона Маннергейма была напрямую связана с неудачами России в недавней войне с Японией. Пройдя по провинциям Застенного Китая, полковник Маннергейм должен был ознакомиться с подготовкой обороны страны, обучением войск, выяснить, насколько реформы центрального правительства Китая отразились на его северных провинциях, какова интенсивность их колонизации китайцами, как относится коренное население этих мест к России и насколько в этих местах заметно японское влияние. Было поручено также исследование пути к городам Кашгару, Ланьчжоу и далее — Пекину «в смысле изучения условий движения наших кавалерийских отрядов».

Военно-географическими целями экспедиции были — описание пути из Кашгара в Уч-Турфан, а также военно-статистическое описание оазиса Аксу и пути из него в Кульджу. Требовалось, кроме того, исследовать долину реки Юлдуза. Последним пунктом обширного экспедиционного задания была «разведка подготовки г. Ланьчжоу в смысле военной базы».

К тому же Маннергейм имел поручение Финно-угорского общества собрать, по возможности, археологические и этнографические коллекции для создававшегося в Гельсингфорсе Национального музея Финляндии.

И все эти задачи ставились не перед многочисленной экспедицией, которую полковник Маннергейм только возглавляет, а собственно перед ним, поскольку в составе экспедиции, кроме ее начальника, были два конвойных казака да несколько «наемных людей» из местных жителей, включая переводчика.

Особенностью снаряжения экспедиции был фотоаппарат «Кодак» с двумя тысячами стеклянных пластинок и запасом химикатов для их обработки. Фотографом был все тот же начальник экспедиции полковник Маннергейм.

Сопровождать экспедицию должны были казаки 2-го Уральского казачьего полка, квартировавшего в Самарканде, — Игнатий Юнусов и Шакир Рахимжанов. «На выбор казаков было командиром полка обращено самое серьезное внимание, последний из них был магометанином и оба говорили по-киргизски. Они сидели на прекрасных конях с щегольскою седловкою. Снаряжение одеждою и оружием было безукоризненно, даже богато», — писал о своих спутниках полковник Маннергейм. Забегая вперед, скажем, что ни одному из них не удалось дойти до Пекина: после первого горного перехода в Кашгар Юнусов был отправлен обратно в полк, а в Кульдже, где закончился первый этап путешествия, серьезно заболевший Рахимжанов был заменен казаком 2-го Сибирского казачьего полка Луканиным. Ему хотя и довелось проделать путь до Пекина, но — на конечном этапе без экспедиции, по железной дороге, что было сделано по совету английского врача, осмотревшего казака, «сильно ослабленного от продолжительного путешествия».

Из Самарканда Маннергейм с двумя казаками выехал через Андижан в Ош. Здесь было заготовлено необходимое снаряжение, по соседству, на ярмарке в Узгене куплены вьючные лошади — и 29 июля 1906 года экспедиция полковника Маннергейма тронулась в далекий путь.

Первым пунктом стал Кашгар — главный город одноименной области, входящей в китайскую провинцию Синцзянь. Экспедиция, преодолев Талдынский перевал, прибыла в него 17 августа. По каким-то причинам Маннергейм в своем отчете 1909 года не упомянул, что путь от Андижана до Кашгара проделали вместе с экспедицией Поля Пеллио. В Кашгаре Маннергейму предстояло «крещение китайскою фамилиею». Вот как он сам рассказывает об этом. «Иностранцы обычно поступают следующим образом. Ставят первым один из немногочисленных иероглифов, употребляемых китайцами в виде фамилий. При этом выбирают такой, который фонетически более всего соответствует первому слогу данной фамилии. К нему прибавляются два других, составляющих вместе с первым красивое изречение... Мне была дана очень распространенная среди китайских мусульман фамилия Ма (конь) и к ней добавлено «да-хан», что вместе значит: «Конь, проскакавший через звезды».

Кстати, конем, проскакавшим вместе со своим всадником от Кашгара до Пекина, стал рыжий киргизский мерин Филипп.

Из Кашгара Маннергейм предпринял «экскурсию» в Хотан через Яркенд по участку знаменитого Шелкового пути. К этому его вынудили упорные слухи о появлении японцев в Китайском Туркестане. В пути Маннергейм жестоко простудился, вслед за ним заболел сопровождавший его переводчик — и в результате в Кашгар, откуда 29 сентября началась «экскурсия», путешественники вернулись только 21 декабря 1906 года. Но поездка в Хотан не была бесполезной, хотя Маннергейм и убедился в беспочвенности слухов о японцах. Ему удалось собрать обширную коллекцию древностей, раскопанных местными жителями, в том числе старинные манускрипты. Кроме того, он выяснил, какие племена населяют этот и соседний районы Кашгарии, и составил описание местных ремесел. Собрал Маннергейм также сведения о черных и белых нефритах — священных камнях этих мест.

Из Кашгара путь экспедиции лежал по горам Тянь-Шаня на северо-восток, в долину реки Или, к Кульдже. Через перевал Гульджат-Даван экспедиция достигла Уч-Турфана и двинулась далее по реке Таушкан-Дарья от ее выхода из гор до впадения в Оркенд-Дарью, протекающую в песках на севере пустыни Такламакан. Этот нелегкий участок пути экспедиция закончила в оазисе Аксу.

Маннергейм скупо пишет о трудностях, которые приходилось преодолевать. Но само описание пути и сопутствующих событий свидетельствует о том, каким тяжелым подчас оказывалось путешествие. Вот, например, как они добирались из Аксу в Кульджу через горные хребты Хан-Тенгри и Музарт.

«18 марта (1907 г.) мы перевалили через ледник Туф-Мус... Выступив еще в сумерки в 6 часов 20 минут утра, мы достигли поверхности ледника после четырехчасового утомительного подъема. Дорога идет по почти отвесному ледяному склону... После 4-5 часового движения по льду открывается с севера узкое ущелье с глубоким снегом и еловыми лесами... Только в 11-м часу вечера после безостановочного движения с 6 часов 20 минут достигли мы сарая. Вьюки пришли только в 1 час ночи. Переход был особенно тяжелым, потому что Рахимжанов во время подъема заболел лихорадкой. У него оказалась температура в 40^о. Вдобавок ко всему его лошадь поскользнулась и упала в трещину, из которой ее с трудом вытащили.

Остановиться, кроме сарая, было негде, да и топлива не было с собою. На этом переходе я насчитал более 30 конских трупов на снегу, другими словами, павших в течение зимы».

31 марта 1907 года в Кульдже закончился первый этап экспедиции. Здесь Маннергейм провел почти месяц, часто выезжая на археологические раскопки вместе с секретарем русского консульства А.А.Дьяковым, археологом-любителем. В Кульдже Маннергейм занимался также антропометрическими измерениями жителей, среди которых насчитывалось более двенадцати национальностей. Здесь, к огорчению Маннергейма, сменилось ставшее привычным имя Ма-Дахан — в паспорте, прибывшем из Пекина, он назывался «Ма-ну-э-хэй-му» («Несуразное для уха китайца», — заметил Маннергейм).

22 апреля 1907 года экспедиция полковника Маннергейма выступила из Кульджи «в сопровождении каравана из 1 казака, 5 наемных людей и 16 лошадей». Она спустилась на юг и вышла в долину реки Юлдуз, «втиснутой между громадными горными массивами». По этой долине — участку Шелкового пути — экспедиция двинулась к оазису Карашар: «Ни одного ровного места нет, только камень всевозможных размеров, или же карнизы, где лошади высоко над рекою двигаются по обнаженной, скользкой скале». В Карашаре Маннергейм предпринял очередные археологические раскопки и направился в Урумчи — административный центр провинции Синцзянь, куда прибыл 15 июля 1907 года.

После месяца, проведенного в Урумчи, экспедиция направилась в Гучен — один из оживленных торговых центров Синцзяня, а оттуда по вьючной дороге через горы — в Турфан. «На шестой день ...мы после утомительного перехода по раскаленным солнцем камням достигли Турфана». Здесь Маннергейму удалось пополнить археологическую коллекцию уникальным приобретением: он купил фрагменты манускриптов тысячелетней давности, найденные в песках местными жителями.

Из Турфана, снова по участку Шелкового пути, экспедиция направилась в оазис Хами. «Переход через перевал, называемый «Тянь-Шань-даван», был необычайно труден. Нам пришлось в течение 2-х суток лопатами очищать дорогу на расстоянии около 4 верст... Снег имел до 2 аршин глубины». В Хами Маннергейм встретился с представителями малой народности, называемой желтыми уйгурами, о чем позднее написал этнографическую работу, изданную в 1911 году в Гельсингфорсе.

17 ноября 1907 года вблизи Цзяюйгуаня экспедиция прошла через ворота Великой Китайской стены. На следующий день она вступила в Сучжоу — один из трех больших городов провинции Ганьсу. Дальнейший путь проходил по провинциям Внутреннего Китая. Новый, 1908 год Маннергейм встретил в городе Лянчжоу, третьем по населению в провинции Ганьсу. Отсюда экспедиция выступила в Ланьчжоу — главный город провинции, лежавший на берегу Желтой реки (Хуанхэ), и пришла туда 17 января. Здесь по инструкции Генерального Штаба полковник Маннергейм должен был провести «разведку подготовки г. Лань-чжоу в смысле военной базы». Это было выполнено, однако работа, как писал в отчете Маннергейм, «сильно затянулась вследствие инфлюэнцы эпидемического характера, которой поочередно переболели все мои люди. Мне самому пришлось слечь три раза, и мы вышли оттуда 4 марта только наполовину здоровыми».

В конце мая экспедиция прибыла в Тайюань, главный город провинции Шаньси, печально известный поголовным избиением христианских миссионеров во время Боксерского восстания 1900-1901 годов. Здесь китайские власти, по словам Маннергейма, «употребили всевозможные усилия к тому, чтобы побудить меня отказаться от задуманных поездок в северную часть провинции к Далай-ламе в Утай-шань и к северному изгибу Желтой реки». Однако обе «задуманные поездки» предписывались инструкцией Генерального Штаба. Первая предпринималась для «выяснения роли Далай-ламы в движении областей или местных племен к самостоятельности», а вторая — для «ознакомления с китайской колонизацией в полосе среднего течения Желтой реки». И 8 июня 1908 года, несмотря на неудовольствие китайских властей, Маннергейм со спутниками все же выступил на север, предварительно отправив из Тайюаня по железной дороге в Пекин ослабевшего казака Луканина.

«После двух переходов... мы дошли до святыни монголов, знаменитого буддийского монастыря Утай-Шань. Живописно расположенная на небольшом холме, окруженном горами, группа кумирен, золоченых каланчей и белых «субурган» — башен, представляла чудную картину со своими золотисто-желтыми и бирюзовыми черепичными крышами, которые сверкали на солнце среди окружающей зелени».

В то время в монастыре находился Далай-лама 13-й, вынужденный покинуть священную для буддистов Лхасу из-за военных действий англичан в Тибете. Маннергейм встретился с Далай-ламой, как он сам пишет, во время «особой для меня назначенной аудиенции», которая состоялась безо всяких промедлений, благодаря исключительному расположению Далай-ламы к России.

«Во время моего приема он сидел на золоченом кресле, поставленном на возвышении из досок против окна в конце небольшой приемной комнатки. По обеим сторонам этого возвышения стояли два широкоплечих тибетца средних лет с угрюмыми лицами темно-бронзового цвета.

Далай-лама с видимым интересом расспрашивал о Государе Императоре, России, нынешней силе армии и т.д. По его указанию, почти сейчас после ответа на мой поклон, был доставлен ему кусок белой шелковой материи, т.н. «хатан», который он торжественно, собственноручно передал мне с просьбой от его имени по приезде моем в Санкт-Петербург представить Государю Императору».

12 июля 1908 года Маннергейм достиг, наконец, Пекина — «с рыжим Филиппом, юным переводчиком Чжао и славным китайцем-поваром из Ланьчжоу, жаждавшим повидать Пекин». Он был радушно принят в Российской дипломатической миссии, поселившись в которой, в течение шести недель занимался подготовкой отчета. «Внутри ограды миссии» Маннергейм нашел то, «чего недоставало почти за все время продолжительного путешествия — приятных собеседников». Среди них он особую признательность выражал русскому военному агенту в Пекине, давшему ценные советы по редакции отчета. Этим военным агентом был полковник Лавр Георгиевич Корнилов — будущий командующий Добровольческой армией во время гражданской войны в России...

«Выехав из Пекина во Владивосток через Японию, где я провел 8 дней, я вернулся по железной дороге в Санкт-Петербург, куда прибыл 25 сентября (1908) после 27 месячного путешествия», — так заканчивает отчет полковник Маннергейм.

Каковы же оказались результаты 27-месячной экспедиции? Маннергейм нанес на карту 3087 км пути («в смысле изучения условий для движения наших кавалерийских отрядов», — как гласила инструкция Генерального Штаба). А вот как Маннергейм говорит об условиях, в каких приходилось это делать.

«Я наносил свою дорогу при помощи обыкновенной карманной буссоли, пользуясь для этого разграфленной записной книжкой, которая удобнее планшета для маршрутной съемки верхом и имеет то преимущество, что менее обращает на себя внимание».

К тому же им было составлено военно-географическое описание пути Кашгар — Уч-Турфан, исследована река Таушкан-Дарья от ее выхода из гор до впадения в Оркенд-Дарью («в смысле оборонительной линии»). Он составил планы двадцати китайских гарнизонных городов и дал обширное описание города Ланьчжоу («разведка подготовки Ланьчжоу в смысле военной базы»). Полковник Маннергейм все задания Генерального Штаба выполнил. А как путешественник образованный, пунктуальный, с широким кругом научных интересов, Маннергейм собрал множество материалов научного характера, составил фонетический словарь языков народностей, проживающих в северных провинциях Китая. Будучи любителем в вопросах науки, сам он недооценивал собранные им коллекции. Однако со временем их объективная ценность становилась все более очевидной. В 1937 году, когда на английском языке был издан полный текст дневника путешествия, весь 2-й том этого издания составили статьи ученых разных стран, написанные на основе собранных Маннергеймом коллекций. Лишь недавно началось изучение около двух тысяч фрагментов древних китайских манускриптов, найденных в песках Турфана и привезенных Маннергеймом. Остается неопубликованным редкое собрание китайских зарисовок из Ланьчжоу, содержащее 420 персонажей разных религий.

И еще Маннергейм сделал в экспедиции более 1,5 тысячи снимков. Фотография не была, в отличие от охоты и верховой езды, его страстью. Тем не менее он показал себя прекрасным фотографом. Публикуемые нами впервые в российской печати его фотографии подтверждают это.

Итак, пантеон выдающихся российских путешественников, многие из которых были иностранцами по происхождению и истинными россиянами по жизни, должен, наконец, пополниться именем Карла Маннергейма, совершившего для России беспримерное двухлетнее путешествие. И не его вина, что до сих пор это путешествие, оцененное всем миром, остается у нас практически неизвестным. Несомненно, время всему дает справедливую оценку.

Владимир Лобыцин

Хельсинки

От редакции

Фотографии, публикуемые нами, взяты из альбома «Фотографии К.Г.Маннергейма из его путешествия по Азии 1906 - 1908», изданного в 1990 г. финским издательством «Отава». Альбом подарен журналу директором музея Маннергейма в Хельсинки г-жой Керстин Мальм, которой мы приносим глубокую благодарность.

Мы благодарны также за помощь и содержательные рассказы о жизни и путешествии Маннергейма экскурсоводу музея, баронессе Вере Ферзен, чей род, много лет служивший России, дал известных офицеров Российского флота.

«Сенсацией 1895 года явился некий русский Василий Малыгин (или, как его называло местное население, Малиган), возмутитель спокойствия в Нидерландской Ост-Индии», — писала в том же году голландская газета «Zeventiende Jaargang».

Впервые о Малыгине (Василий Малыгин послужил прототипом повести Е.Чекулаевой «Малиган и Кардила», опубликованной в нашем журнале в №№ 7-10/93. Но многое в биографии реального Василия Малыгина оставалось неясным. Прим. ред.) я услышала от индонезийского ученого Сумитро на острове Бали. В одной из наших бесед профессор неожиданно сказал:

— А вашего земляка Малыгина у нас до сих пор вспоминают.

— Чем же он так отличился? — поинтересовалась я.

Сумитро искренне удивился, что я ничего не слышала о Малыгине, но постарался тактично скрыть свое недоумение. Я много лет с мужем прожила в Индонезии, где он находился на дипломатической службе, и по опыту общения с индонезийцами знала: одна из основных черт их характера — деликатность.

— Он приехал к нам в конце прошлого столетия, — начал свой рассказ профессор. — и на острове Ломбок (он расположен рядом с островом Бали) возглавил восстание против голландцев. Остров в то время являлся их колонией. Восстание с трудом было подавлено, Малыгина поймали и осудили на 20 лет тюрьмы. Русскому правительству только через два года удалось получить разрешение голландских властей на депортацию его на родину. И представьте себе, он через некоторое время опять вернулся, правда, на этот раз на другой остров — в провинцию, которая долгие годы не покорялась голландцам. Если хотите узнать о Малыгине подробнее — почитайте голландские и малайские газеты того времени. Получить доступ в наш архив я вам помогу, — заверил меня Сумитро.

Действительно, через несколько дней я сидела в просторной комнате, стены которой украшали изысканные балийские картины, и перелистывала пожелтевшие от времени, хрупкие, как засушенные цветы, голландские и малайские газеты. Имя Малыгина, или точнее — Малигана встречалось довольно часто. Как только его ни называли: авантюристом, опасным бунтарем, шпионом, бандитом, искателем приключений...

Сведения же о самом Малыгине были крайне скудные, и поэтому, вернувшись в Москву, я решила прежде всего побывать в Институте Азии, чтобы разузнать о судьбе загадочного русского. Там я встретила известного ученого, долгие годы проработавшего корреспондентом центральной газеты в Индонезии, Льва Михайловича Демина. К сожалению, о Малыгине Демин знал в основном из зарубежных источников.

— Гневушева! — вспомнил он. — Конечно же, она! Удивительный ученый, кропотливый исследователь — Елизавета Ивановна много лет посвятила именно Малыгину. Так жаль — два года назад, уже в преклонном возрасте, она скончалась. Но остался богатейший архив...

Выяснилось, что архив Гневушевой находится у ее племянника — Бориса Федоровича Яхимовича. Позднее от него я узнала, что он неоднократно пытался передать его государству. Куда только ни обращался, но у одних не было помещения, у других — особого интереса.

В небольшой двухкомнатной квартире Бориса Федоровича одна комната была полностью завалена книгами, папками, старыми газетами. Три объемистые папки привлекли мое внимание.

— Это переписка Елизаветы Ивановны с голландскими и индонезийскими учеными, — объяснил Борис Федорович. — Вот в этой папке — о ее поездке в село, где родился Малыгин.

«Наконец-то, — обрадовалась я. — Узнаю о Малыгине все. И конечно, побываю в его родном селе».

В записях Гневушевой почти каллиграфическим почерком было выведено: «Родом Василий Малыгин из села Пашканы Бессарабской губернии».

Теперь такой губернии нет. Ни на современной карте Молдавии, ни на картах прошлых лет это село не обозначено. Пришлось сделать запрос в посольство Молдавии. Пока я ждала ответ — решила сначала пойти в Государственную Историческую библиотеку, а затем получила доступ в архив МИДа.

Документы почти столетней давности перенесли меня в далекое прошлое. ...В 1891 году в Сингапур из Китая отправилось торговое судно. Два европейца вели на палубе оживленную беседу. Оба рослые, с решительными, волевыми лицами. И все же различие в их внешности было несомненным: у одного серые глаза, добродушный взгляд, широкое лицо, рыжая борода; у другого — глубоко посаженные глаза, узкое, гладко выбритое лицо. Первым пассажиром был русский горный инженер Василий Малыгин. Так он представился своему собеседнику — англичанину Джонатану Холмсу, эсквайру. Оба они надеялись разбогатеть в процветающем Сингапуре.

Во время морского путешествия Холмс и Малыгин подружились. Чопорный англичанин увидел в русском не просто интересного собеседника, прекрасно владеющего английским языком, но и пытливого, сердечного человека. Малыгин же откровенно восторгался соотечественником Холмса — Раффлзом, сумевшим превратить Сингапур, гнилое, болотистое место, в богатейшую колонию.

На берегу произошла неожиданная встреча с евразийцем Крэгли: его мать была яванкой, отец — англичанином. Холмс познакомился с ним в Батавии, где он пробыл несколько лет.

В голландских архивах Крэгли упоминается как надежный осведомитель голландских властей.

Он поспешил предложить Холмсу и Малыгину остановиться вместе с ним, на что Василий охотно согласился. Вдали от родины любой доброжелательный жест принимается с огромной благодарностью. О себе Малыгин рассказал, что «искал счастья в Китае, но оно обошло меня стороной. Приехал в Сингапур поступить на работу в какую-нибудь богатую фирму, добывающую нефть».

Крэгли, надо думать, сразу почувствовал, как не прост этот добродушный русский, и возможно, сведения о нем могут принести немалые деньги. Крэгли стал уговаривать Малыгина поехать на Бали, где обещал ему без особых хлопот получить горную концессию, Малыгин, будучи человеком рисковым, обрадовался такому предложению. Он стал уговаривать Холмса поехать вместе. Но англичанин — более сдержанный и рассудительный, наотрез отказался. Зная о финансовых трудностях своего русского приятеля, Холмс перед отъездом дал ему денег на дорогу и обустройство на новом месте.

Добравшись до Бали, Крэгли сообщил Василию, что балийский раджа Агунг находится на соседнем острове Ломбок, который также является его владением. «Это то, что нам надо, — заверил Крэгли. — Остров очень богат нефтью, далеко от столицы, и голландцы редко наведываются туда. Так что все зависит от раджи, и конечно, моего влияния на него».

Когда в 1892 году Малыгин прибыл на Ломбок, он пришел в восторг от острова, о чем позднее упомянет в своих немногочисленных записях: «Ломбок превосходно возделан. Его рисовые поля Образцовы, природа богатейшая».

Крэгли на Ломбоке совершенно преобразился. Он тотчас переоделся в национальный костюм, подчеркивая свою принадлежность к окружению раджи, и не особенно обольщался простодушием своего благодарного слушателя. Его настораживало прекрасное знание Малыгиным английского, китайского, голландского языков. Буквально через несколько недель русский свободно объяснялся с местным населением.

Все отчетливей вырисовывались характеры описываемых мною людей по мере того, как я читала архивные документы МИДа России. Здесь я нашла донесения русского консула в Батавии — Модеста Бакунина. Это был блестяще образованный человек, окончивший престижный Пажеский корпус в Санкт-Петербурге, бескомпромиссный педант, считавший свое назначение в Азию «адской ссылкой», Бакунин явно обладал литературным даром и посылал в Россию письма, содержащие детальные и весьма оригинальные наблюдения.

Однако в своих донесениях Бакунин ни словом не упомянул о Малыгине, хотя ему уже стало известно о прибытии в Батавию русского горного инженера. Консул обладал отменной памятью и вспомнил некоего Василия Малыгина, служившего на таможне в Кантоне (китайская провинция). «Что же он делает здесь, без официального назначения и должного представления мне и местным властям?!» — недоумевал Бакунин. Поразмыслив, он решил сделать вид, что ему ничего не известно о прибытии странного русского.

В это время энергичный, не лишенный авантюризма Малыгин, не мог дольше оставаться безликим «оранг путих» (белым человеком). Он сказал радже Агунгу, что обладает сверхъестественной силой и способен творить чудеса. Малыгин понимал: слово в Азии подобно карнавальной маске — за ней можно ловко скрыть свои помыслы и чувства. Для того, чтобы убедить раджу и его окружение в своем превосходстве, необходимо совершить подлинное чудо.

Малыгин объявил, что заставит гореть воду. Даже самые простодушные жители Ломбока огорченно качали головами, жалея такого большого, но совсем неразумного «оранг путих». Раджа приказал принести большой сосуд, наполненный водой. Малыгин медленно подошел к нему и наклонился, бормоча при этом непонятные для присутствующих слова. Местные жители не мигая смотрели на сосуд. Их лица выражали откровенное недоверие, смешанное с любопытством.

Незаметно Малыгин бросил в воду кусочек натрия, и бурное пламя вырвалось из сосуда. Потрясенные увиденным, приближенные раджи упали на землю, издавая отчаянные вопли. Раджа с трудом сдерживал дрожь во всем теле. Собравшись с духом, он выкрикнул: «Назначаю тебя, Малиган, моим первым советником и доверенным лицом».

Следуя советам Малыгина, амбициозный раджа Агунг перестал принимать голландских чиновников, направляемых на остров для сбора внушительной дани. За откровенным неповиновением голландским властям последовало спешное вооружение местного населения. Вскоре об этом стало известно не только голландцам.

В начале 1894 года Бакунин направил в МИД России «совершенно секретную» депешу: «Раджа о. Ломбок спешно построил военный флот, купив три или четыре ветхих судна по очень дорогой цене в Сингапуре. Там, через своего поверенного вел переговоры с представителями других держав. Раджа не прочь был бы признать, разумеется, в качестве временной меры суверенитет любой европейской державы, лишь бы устранены были ненавистные ему голландцы».

Подробно изучая документы тех лет, я убедилась, что познания Малыгина о. Сингапуре явно не ограничивались личными впечатлениями и рассказами Холмса. В «Деле Малыгина № 51», которое хранится в МИДе в отделе «Архив русского императорского консульства в Сингапуре», мое внимание привлекла выписка из донесения консула Выгодцева в МИД России от 13 января 1891 года, где подробно рассказывалось об основании в 1819 году сэром Стэмфордом Раффлзом новой английской колонии на бедном и неустроенном рыбацком острове.

Несмотря на загадочное для меня появление в «Деле Малыгина» этой выписки, теперь поступки Малыгина не казались мне лишь ловко задуманной авантюрой. Превратить необжитой остров Ломбок в столь же богатейшее государство, как Сингапур, — не об этом ли он мечтал?! Полагаю, именно этот пример, который не раз приводил Малыгин, определил решение раджи.

Из казны Агунга Малыгину выдали много денег, золота, драгоценностей, и он отправился в Сингапур закупать порох, оружие, лошадей.

Первый, к кому он обратился по прибытии в Сингапур, был, конечно, Холмс. Он радушно встретил своего русского приятеля, посетовав на неудачи в бизнесе. Тогда Малыгин рискнул предложить ему отправиться на Ломбок вместе, подробно рассказав о богатейших нефтяных месторождениях на острове. И произошло невероятное: осторожный и рассудочный Холмс поверил в успех задуманного Малыгиным дела.

Предусмотрительный англичанин понимал, что вдвоем с таким опасным грузом им не добраться до острова. Он нашел еще троих надежных компаньонов: соотечественников Пейджа, Смайлса и норвежца Даниельсона.

С немалым трудом Холмс с помощью своих друзей закупил оружие и амуницию. Малыгин в это время нанял судно со звучным названием «Гордость океана». Кроме внушительных размеров, ничто больше не соответствовало его названию. Едкие замечания Холмса по поводу наспех залатанной посудины не охладили энтузиазма Малыгина.

Поздно ночью начали грузить ружья, стараясь все делать бесшумно, не произнося ни единого слова. Даже прибрежные чайки притихли, будто сочувствуя заговорщикам. Вдруг тишина взорвалась гортанными звуками голландской речи. Солдаты появились на судне, как привидения, внезапно и стремительно.

— Это работа Крэгли, — успел шепнуть Холмс Малыгину.

Основной груз был конфискован. Только небольшую часть ружей удалось надежно спрятать, и голландцы их не нашли. Холмс с Малыгиным упорно повторяли, что идут к берегам Новой Гвинеи за жемчугом, а ружья им необходимы для защиты от пиратов. С явной неохотой, спустя несколько часов, их отпустили.

Холмс посоветовал Малыгину отплыть не утром, а днем, когда в порт придут десятки рыбацких шхун, и в этой суете будет легче выйти в море незамеченными. Так и сделали.

Много времени не понадобилось, чтобы Малыгин с горечью осознал свою ошибку. Громоздкая посудина вряд ли доберется до острова без частых заходов в порты, а на это уйдут долгие месяцы. С каждым днем Холмс становился все неразговорчивей, лицо его выражало откровенное разочарование, но он ни в чем не упрекнул Малыгина.

«Гордость океана», как злой гений, притягивала к себе одну беду за другой. Сильный шторм чуть не потопил судно, и на его ремонт опять ушло драгоценное время. Наконец они пришвартовались в районе Белеленга, откуда виднелся долгожданный Ломбок.

Малыгин купил у местных жителей несколько лошадей с повозками, погрузил на них ящики с оружием и порохом, и все это отвез подальше от селения. Англичане пошли за едой. На судне остался только Даниельсон. Здесь его и арестовали голландцы, отыскав несколько ружей. Из столицы к ним поступил приказ о тщательном досмотре и задержании опасного судна.

От местных жителей Малыгин узнал о случившемся и решил добираться до острова один, не желая больше рисковать жизнями своих друзей.

Он уговорил Холмса, Пейджа и Смайлса вернуться в Сингапур.

Им больше не суждено было встретиться.

Долгие месяцы Малыгин провел в изнурительном плавании и ничего не знал о страшных событиях, происходивших на Ломбоке.

Рату Агунг, как и большинство правителей островных государств, охотно пополнял свою казну, грабя проплывавшие мимо торговые суда. Он не делал разницы между китайскими, малайскими или европейскими. И за это жестоко поплатился. Раджа ограбил голландское торговое судно и захватил в плен его команду. На требование голландских властей немедленно освободить голландских моряков, он не счел нужным дать ответ.

30 июля 1894 года голландская военная эскадра в составе 9 судов встала на якорь у Ампенана — гавани ломбокской столицы Матарам, высадила 9 батальонов пехоты, эскадрон кавалерии и артиллерию.

Матарам голландцы взяли почти без боя. Они захватили любимого сына раджи — принца Маде, друга Малыгина. Не желая отдаться живым в руки голландцев, чтобы быть сосланным на какой-нибудь отдаленный остров, и убедившись, что всякое сопротивление немыслимо, Маде предпочел кончить жизнь самоубийством, вонзив кинжал себе в грудь.

Голландцы узнали, что у старого раджи есть русский советник, который в данный момент выполняет рискованное поручение в Сингапуре. На одном из приемов беседа коснулась «деликатного» вопроса — о Малыгине. Бакунин поспешил от него отречься, дав понять, что ему «ничего не известно об этом искателе приключений».

Через неделю после кровавых событий Малыгин достиг Ломбока. Его встретил разоренный и разграбленный остров со множеством недавно вырытых могил. Раджа Агунг пребывал в неутешном горе. Возвращение Малыгина явилось для него единственной надеждой. Он ждал от русского друга еще одного чуда — полного отмщения голландцам.

Несколько дней ко дворцу раджи — крепости Чакранегара собирались вожди племен, еще недавно враждовавшие между собой. Малыгин убеждал их последовать примеру жителей Аче (одной из провинций острова Суматра), которые уже 21 год умело отстаивали свою независимость.

Он составил план уничтожения немногочисленного голландского отряда, оставленного неподалеку от крепости Чакранегара.

Ночью 26 августа 1894 года голландские солдаты крепко спали, не выставив даже часовых. Ломбокцы во главе с Малыгиным внезапно атаковали голландский лагерь со всех сторон. Все это сопровождалось страшным шумом и криками, которые на время парализовали сонных голландцев.

Голландцы бежали в беспорядке, за каждым зданием, каждой стеной их поджидала смерть. Лишь незначительная часть отряда, которую вел генерал Феттер, добралась до Ампенана.

Известие о разгроме голландского отряда на Ломбоке, захвате мятежниками обоза, четырех орудий явилось для голландцев страшным позором.

Малыгин понимал, что вскоре на острове появятся мощно вооруженные голландские отряды. День и ночь ломбокцы под его руководством строили укрепления, приводили в порядок брошенные голландцами орудия.

На этот раз к экспедиции на Ломбок голландцы готовились особенно тщательно. В походе против мятежников участвовали «4 батальона, эскадрон, 4 взвода артиллерии (полевой и горной), команда крепостной артиллерии, 4 мортиры — всего 108 офицеров, 2270 нижних чинов и 1800 каторжников из туземцев» (секретное послание в Тайную канцелярию МИД России от 1895 г., дело 65).

Сильные артиллерийские обстрелы, ожесточенные бои велись вокруг хорошо укрепленной крепости Чакранегары почти два месяца. «Сражались все, — сообщал в МИД России Бакунин. — Осажденные поклялись драться до последнего и уже готовили костры, на которых сожгут своих жен и детей, дабы они не попались живыми в руки голландцев...

Накопленные в течение веков сокровища, бесценные изделия ремесла и искусства, уникальные летописи и книги на пальмовых листах, составленные в одном экземпляре, попали в руки голландцев. Кроме того, они завладели сокровищами султана, зарытыми в землю, в числе до 400 кг золота и до 4200 кг серебра. Словом, успех был полный»,

Но человека, чья вина на весах колониальной Фемиды представлялась наиболее тяжкой, не было ни среди мертвых, ни среди раненых. Феттер отправил на его розыски солдат во все концы острова. Шли дни, но о Малыгине ничего не было слышно. Генерал удвоил объявленное за поимку «русского бандита» вознаграждение.

Малыгина предал советник раджи, бежавший вместе с ним. Он давно завидовал особому расположению раджи Агунга к иноземцу.

В январе 1895 года Малыгина в оковах доставили в Сурабайю, где должен был состояться суд. Это событие стало сенсацией не только для голландской прессы. Газеты многих стран запестрели статьями о «русском злодее, главном зачинщике восстания на острове Ломбок».

Следствие было путаным, велось долго. Даниельсон, помогавший Малыгину переправлять оружие, умер во время предварительного заключения в тюрьме. Холмса и Пейджа найти не удалось. Голландцы неоднократно спрашивали Малыгина: «Откуда вы получали такие большие суммы денег?» Ответ был всегда один и тот же: «Я их не украл». Описывается и как выглядел Малыгин: «Русский был одет в серый костюм, вел себя корректно, очень хорошо говорил по-английски. Он сильно похудел за время следствия и часто направлял письма к консулу Бакунину, жалуясь на ужасное с ним обращение в тюрьме».

После четырех месяцев следствия крайне истощенного Малыгина поместили в тюремный лазарет. Он едва передвигался, и его болезненное состояние не вызывало сомнений. Но на следующее утро охрана лазарета обнаружила в палате Малыгина сломанную решетку. Арестант сбежал. В голландских газетах того времени высказывалось предположение, что ему помогла бежать женщина, но имени ее не называлось.

Далеко уйти Малыгину не удалось. Его поймали, заковали в кандалы и до самого приговора держали в них.

Русский консул явно не желал быть причастным к делу своего соотечественника и потому неоднократные просьбы Малыгина игнорировал. Но не посмел ослушаться директора Департамента внутренний сношений МИД Остен-Сакена, который настойчиво «рекомендовал»: «Недурно, если бы русский представитель выказал участие к судьбе русского уроженца, какой бы он ни был... Ваш визит должен произвести некоторое впечатление на голландские власти, и он, быть может, не останется без последствий для судьбы Малыгина».

В ответ Бакунин сообщал: «...Быть может, моя поездка оказалась в конце концов вовсе не бесполезной: смертной казни Малыгин избегнул и приговорен к 20 годам заключения».

Напрасно Бакунин приписал себе лавры освободителя Малыгина. На самом деле, его истинным освободителем от смертной казни явился голландский адвокат ван Гроот. Из материалов, которые впоследствии голландские ученые переслали Е.И.Гневушевой, совершенно очевидно честное и благородное поведение ван Гроота. Основной акцент адвокат сделал на том, что Малыгин — иностранец, российский подданный, и потому судить его за государственную измену нельзя.

После суда российское правительство неоднократно обращалось к голландским властям с нотами о депортации Малыгина в Россию и отбытии им наказания на родине. Два года прошения упорно отклонялись. Все это время «Дело Малыгина» оставалось сенсацией для голландской прессы. В одном из голландских журналов я увидела фотографию Василия Малыгина. Даже не зная его истории, понимаешь, что это неординарная личность. Особенно поражал взгляд — острый и в то же время необычайно добрый и открытый.

Более 700 дней Малыгина держали в кандалах в переполненной зловонной камере в одной из самых ужасных тюрем в Сурабайе.

В августе 1898 года последовала амнистия по случаю совершеннолетия голландской королевы Вильгельмины. Только тогда благодаря настойчивым запросам российского правительства «злокозненного русского» амнистировали с условием, что он навсегда покинет Нидерландскую Ост-Индию. В тот же день его посадили на пароход, уплывавший в Порт-Саид. Оттуда Малыгина доставили, на другом пароходе, в Одессу, а затем — в его родное село Пашканы.

В долгом пути на родину Малыгина сопровождали негласные уведомления о его передвижении.

По прибытии в село Пашканы над Малыгиным был учрежден негласный полицейский надзор...

Наконец я получила ответ на свой запрос из посольства Молдавии: меня ждали в селе Пашканы. Село, где родился Малыгин, лежало в той местности, которую называют «кодры» — в переводе с молдавского «чаща». Пашканы расположились в долине, утопающей в садах. Крутые склоны покрывали густые виноградники.

Бывший директор Пашканской школы Василий Кожохарь охотно согласился помочь мне в нелегких поисках. Он хорошо помнил рассказы современника Малыгина — Ивана Дмитреску. Отец Василия — Пантелеймон Мамалыга (это подлинная фамилия Малыгина) был приходским священником. В полицейских документах того времени написано: «Василий Мамалыга родился 20 мая 1865 года. У него был брат Дмитрий».

— Василия Мамалыгу в селе уважали за грамотный разговор и диковинные рассказы. Знали, что за ним следят жандармы. Три года он прожил у брата Дмитрия. Потом как-то вечером пришел к нам и уговорил моего отца отвезти его в Кишинев. Просил, чтобы никто об этом не знал.

Наутро к нам пришли жандармы и долго допытывались: «Куда делся Мамалыга?» Но ни мы, в селе ничего им не сказали.

Так из Пашкан «Секретно. В Департамент полиции» поступило первое тревожное сообщение: «Малыгин скрылся в неизвестном направлении».

Прошло шесть лет со дня драматических событий на острове Ломбок. В Сингапур был назначен новый консул, представляющий Россию, — барон Кистер.

14 августа 1901 года он сообщил: «Два месяца тому назад, на пароходе Российского общества промышленности и торговли «Диана» из Одессы прибыл в Сингапур русский подданный Василий Малыгин, поступивший на «Диану» в качестве повара».

В ответ в адрес консула Кистера стали поступать телеграммы с требованием приложить все усилия для скорейшего возвращения Малыгина в Россию.

Но Малыгин исчезает из Сингапура и появляется на Малаккском полуострове. А спустя некоторое время неутомимый Малыгин — вновь в Сурабайе. Что заставило его вернуться в город, где он провел самые страшные годы своей жизни?!

Исследователь Гневушева неоднократно обращалась к индонезийским ученым, журналистам, писала в Голландию профессору Вертхейму с просьбой сообщить о дальнейшей судьбе Малыгина. Только в конце 70-х годов она неожиданно получила от профессора Вертхейма копию небольшого объявления, опубликованного в индонезийской газете «Педоман» от 5 января 1961 года. В нем извещалось о смерти госпожи Сити Джохан Малиган, умершей в Сурабайе. Адреса не было указано.

Почему покойная Сити Джохан Малиган носила такую явно не индонезийскую фамилию?!

Много лет назад современник Малыгина, голландский журналист Пала недвусмысленно намекал в своей статье, что в побеге из тюрьмы Малыгину помогала женщина.

Вот она, еще одна загадка в «Деле Малыгина». Надеюсь, что со временем и она будет разгадана.

Елена Чекулаева

Максим объезжал поселки оленеводов. Дело, сулившее большие выгоды, оборачивалось крахом. За предоплату оленеводы обещали отдавать ему панты, ценное лекарственное сырье. Но кто-то опередил его, оленеводы клялись, что панты у них забирали силой. «Деньги твоя уже нет, — говорили они, — в следующий раз, однако, пантами вернем».

Мотосани «Ямаха» несли Максима и его «оруженосца» Никиту по льду замерзшего Амура. Мимо плыли, разворачиваясь, лесистые берега. Максим полной грудью вдохнул первозданной свежести воздух и вдруг осознал, что счастлив, что нет ничего слаще, чем скользить вот так среди заснеженных лесов, вбирая в душу летящее, кружащееся пространство, А впереди — поселок Никольское и там, в деревянной гостинице, новая жена Максима — Марина. Что-то буркнул за спиной Никита.

— О чем ты, Никитушка? — спросил, слегка обернувшись, Максим.

— Белый Камень проезжаем, помнишь, учитель рассказывал?

...Два дня назад, в «сельпо» (так они окрестили местный универмаг), где рядом со сбруей и водкой «Сибирская» продавали томики Джорджа Оруэлла, к ним подошел очкарик в пальто на ватине.

— Позвольте представиться, — чинно сказал он, — местный учитель истории, краевед, Вадим Владимирович Домогацких...

Максим, Марина и Никита отчужденно молчали. Глаза учителя за тонкими стеклами очков глядели растерянно и беспомощно. Проходившая мимо маленькая пожилая женщина с кирзовой сумкой насмешливо хмыкнула.

— Ну а меня зовут Максим, это Марина, моя жена, а это Никитушка, — не выдержал Максим и улыбнулся, добавив: — Прошу любить и жаловать...

Магазин был уже осмотрен, и потому Максим, сделав приглашающий жест новому знакомому, направился с ним к выходу. Марина с Никитой шли сзади.

— А скажите, — спросил Максим, — что это за валы у поселка? Какой век?

Домогацких с готовностью кивнул, как будто только и ждал подобного вопроса:

— На этих землях мохэский князь Цзюхун основал государство. Его, это государство, вначале называли Чжэнь, а потом — Бохай или Бо-Хай-Го — Великое Поморское Государство...

Они направились в гостиницу. По дороге учитель, увлеченный разговором, шагнул с тротуара под колеса мчавшегося МАЗа, и Максим успел оттолкнуть его в полуметре от бампера грузовика.

Происшествие произвело впечатление на всех, кроме самого Вадима.

— А вы знаете, — как ни в чем не бывало продолжил он, когда они пришли в номер и расселись вокруг стола, на котором появилась бутылка водки и закуска — есть неподалеку от нашего поселка Белый Камень — место тоже историческое, можно сказать... В двенадцатом веке возродилась тунгусская государственность, было создано чжур-чжэнское государство Цзинь. И его правитель Агуда разгромил империю киданей. Кидане всегда враждовали с местными племенами. Они потом помогли монголам завоевывать эти земли, без них монголы не справились бы... Так вот, разгромив киданей, Агуда пошел на Китай и осадил Пекин. Китайцы решили откупиться от северных варваров — отдали им часть своих земель, заплатили огромную контрибуцию... Один из полководцев Агуды, Полашу, был местным князьком, с Амура. Ему и его воинам досталась богатая добыча, много пленных. Но когда они вернулись домой, их добыча не понравилась шаману: «Мы все больше и больше уподобляемся изнеженным китайцам! Роскошь и богатство портят воинов. Грядут кровавые войны, их ждут суровые битвы. Надо всю добычу пожертвовать реке!» Шаман был старый и мудрый, ему верили... Пленных заставили прорыть канал, параллельный одному из притоков Амура. Воду пустили по каналу, перегородив плотиной реку. На дне реки, напротив Белого Камня и закопали всю военную добычу. Воды реки вернули в старое русло, а пленных, искуснейших ремесленников, художников, ученых, перебили. То ли за ненадобностью, то ли для сохранения тайны...

— Сведения о сокровищах на дне реки просочились в наше время, — продолжал рассказывать Вадим. — Лет тридцать назад, когда отношения с Китаем ухудшились, недалеко от Никольского расквартировали дивизию. Местные краеведы уговорили командира выделить бойцов-водолазов для поиска клада. И бойцам тренировка, и науке польза. Место клада было уже определено. И тут погиб один солдатик. Дело в том, что ныряли они в изолирующих противогазах ИП-47. В них реакция идет с выделением кислорода. Чтобы реакция началась, надо разбить капсулу с реактивом. Тот солдат капсулу разбил, но начала реакции не дождался, полез в воду. А вода холодная, реакция и не началась. И вытащили из воды уже труп... Поиски клада тут же прекратили.

Закончив эту трагическую историю, Вадим одним махом выпил очередной стакан и произнес:

— А еще...

Историй он знал бесконечное множество и рассказывал их до той поры, пока Максим не сказал:

— Ну все. Пора спать.

Вадим с трудом встал, глаза за косо сидящими на переносице очками смотрели удивленно. Держа корпус преувеличенно прямо, направился к двери.

— Пойду провожу его, — сказал Никита, — а то попадет под какой-нибудь грузовик...

Вернувшись, Никита застал Максима в коридоре, тот курил перед сном.

— И здесь не ленятся пить, — сказат Никита.

— Да, самоотверженно пьют.

— Как тебе история с сокровищами реки? Максим неопределенно пожал плечами.

— А может, попытаем счастья? — предложил Никита. — Это не панты, которые из-под носа уводят. Достанем водолазный ботик, снаряжение... А еще лучше акваланги купить, компрессор. За зиму кончили бы курсы аквалангистов. Как ты?

Максим усмехнулся.

...Коротко взглянув на Белый Камень, чем-то похожий на половецкую бабу, Максим в мыслях своих снова вернулся к неудаче в поселке оленеводов, неудаче окончательной и бесповоротной, смысл которой — финансовый крах всего предприятия.

Наступили сумерки, пока еще синие, прозрачные, но дальний лес был уже черным.

— Не успеем засветло, — сказал за спиной Никита.

Наконец за очередным поворотом реки вдали замелькали огоньки Никольского. Но за следующим — исчезли. На мгновенье Максиму показалось, что они остались одни на этой мертвой, стылой земле...

Вскоре огоньки снова вынырнули из темноты, уже гораздо ближе. А потом, как по волшебству, их мотосани очутились среди домов и людей. Они бесшумно скользили по разъезженной дороге, привлекая внимание редких прохожих.

«Ямаху» оставили у отделения милиции — договорились с милиционерами, что те будут присматривать за ней ночью. На одеревеневших ногах пошли к двухэтажному зданию гостиницы.

— Вам записка, — ответив на приветствие, сказала девушка за столиком у входа, и дежурная, и горничная в одном лице.

Максим взял листок бумаги и встал в круг желтого света, падавшего из-под засиженного мухами плафона. Прочитал: «Жену вернем за сорок тысяч баксов. Не рыпайся! Будет хуже! Жди дальнейших указаний».

Записка дрогнула в руке. Буквы поплыли перед глазами, он тряхнул головой, прищурился, перечитал. И бросился на второй этаж, в номер. Долго стучал в дверь, потом рванулся было вниз за ключом, но вернулся с лестницы и снова забарабанил в дверь, громко крича: «Марина! Марина!»...

Когда с помощью дежурной открыли номер, он предстал перед ними в своей сиротской пустоте. Максим зачем-то заглянул в душевую, открыл встроенный шкаф. Шубки Марины не было, остальная одежда была не тронута.

— Никому ни слова, — сказал Никита вслед уходившей девушке. Та обернулась, кивнула и неприязненно посмотрела на Максима.

Максим сел на кровать, уставился в пол тяжелым взглядом. Никита прошел к окну. От окна тянуло холодом, стекла обледенели. Студеная тьма за окном. Горе путнику, который не найдет пристанища в такую ночь. Уходя в свой номер, Никита сказал:

— Если что, я у себя...

Оторопь уступила место горестным размышлениям. Заявить в милицию? Они здесь все свои, лишь мы — чужие... Искать бандитов? Они сами на него выйдут... А глаза у Марины огромные, зеленые, шея тонкая и нежная... Ведь говорил же, не надо ей ехать...

Сорок тысяч! Идиоты! Вся его теперешняя экспедиция в кредит! И «Ямаха» в долг куплена! Выручать его здесь никто не станет, кроме, может быть, учителя Вадима, но у того все богатство — пальто на ватине!

Максим сидел, смотрел в пол. Думать было не о чем. Ждать? Кого? Чего?.. У Марины во сне лицо, как у ребенка. И детская привычка свертываться клубочком...

Наступило утро. Серый свет залил комнату. Максим погасил лампу. Зашел Никита, ходил по комнате, затих на казенном стуле у окна. Вспыхнули красноватым светом узоры на окне — это взошло солнце. Начинался стыдный, стылый день.

В дверь робко постучали. Вошла давешняя девушка. Взглянув на Максима, сказала:

— Вам записка.

— Кто вам эти записки дает? — спросил от окна Никита.

— Почтальон.

— А ему кто?

— Не знаю, — тихо ответила девушка.

Максим развернул сложенный вчетверо листок бумаги:

«Езжай вниз от Никольского, к десяти будь за вторым поворотом реки, один. И молчи. Тогда кончим дело добром».

Задолго до десяти Максим был на месте. Здесь по берегам росли гигантские кедры. День был безветренным, и великаны стояли не шелохнувшись. Лишь изредка ком снега, скользнув с перегруженной ветки, рассыпался у подножья дерева. Глаз едва успевал отметить это единственное в замерзшем лесу движение. Солнце низко висело над лесом, и даже комочек снега у ног Максима имел собственную тень.

Максим замерз. Он понял это, когда, попытавшись закурить, ощутил, как непослушны окоченевшие мышцы лица.

Издалека донесся гул мотора. Он приближался. Максим повернул на звук голову и терпеливо ждал, пока из-за поворота реки не появились они. Их было четверо. Они ехали на стареньких аэросанях под самолетный гул мотора, четырехглавым чудищем маячили на фоне вращающегося пропеллера. Сидели свободно, вальяжно, как будто под ними были не трясущиеся аэросани, а покойные кресла. Гул мотора стих, но все еще продолжал давить на барабанные перепонки. Они попрыгали в снег, разминали ноги, смотрели на него. С равнодушным презрением. На человека, жена которого была в их руках. Быть может, буквально. Один, высокий, с бородой заговорил:

— У нас твоя жена. Пока не трогаем...

— Руками... — пошутил кто-то, и они загоготали.

— У меня нет денег, — медленно и отчетливо сказал Максим.

— Это твои проблемы, — строго сказал бородач, остальные снова загоготали. — Тебя сюда никто не звал. Заплатишь, и чтобы духу твоего здесь не было...

И снова захохотали. Они явно развлекались, для них ситуация была просто забавной. Максим оторопел, последняя, не вполне осознанная надежда — уговорить, отмолить, погасла. Он понял: пощады не будет.

— Неделю тебе даем, — сказал бородач тоном, каким говорят с неисправным должником.

— Мало.

— Да ты что в непонятку-то играешь, падла! — возмутился бородач. — Не будет денег — пустим твою шмару на хор, а потом — в прорубь. И к ментам не вздумай соваться. У нас там свои. И рта не успеешь раскрыть...

— Недели мне мало.

— Ладно, десять дней.

— А ну-ка, — услышал вдруг Максим над ухом чей-то голос, и железное плечо смахнуло его с сиденья мотосаней.

Бандит в рыжей меховой шапке умастился на место Максима. Черная дубленка так плотно обтягивала широченную спину парня, что чувство безнадежности с новой силой сжало сердце. Повозившись, бандит завел двигатель и покатил прочь. Двое других с истошными воплями бросились ему наперерез. Сани остановились на мгновенье, приняли двух бандитов и помчались, набирая скорость, прочь.

— Браток, все понятно? — крикнул на прощание бородач, заводя мотор своих аэросаней. — Собирай зелень и увози свою маруху.

Аэросани, покачиваясь на неровностях снежного поля, уплыли.

Приходя в себя, Максим долго стоял неподвижно. Путь пешком до поселка показался ему непосильным. Вдруг какая-то мысль вывела Максима из прострации. Он зашагал к поселку уверенной поступью человека, решившего, что надо делать...

На другой день, в предрассветных еще сумерках, Максим и учитель Вадим, надев лыжи, пошли в лес. Изрядно поплутав, чтобы сбить с толку тех, кто захочет пойти по их следам, они вышли к Белому Камню.

Накануне вечером верный Никита уехал в Москву собирать деньги.

— Бери под любой процент, — напутствовал его Максим. — Согласен по гроб быть в долговом рабстве...

Белый Камень на фоне снежной белизны казался серым и мрачным. Встали под камнем, под береговым обрывом и, отсчитав от него пятьдесят шагов, оказались на самой середине реки.

— Говорили: здесь, — сказал Вадим.

Максим, осунувшийся, потемневший лицом, достал из мешка пешни и лопаты.

— Все-таки не пойму, как мы до дна реки доберемся, — сказал Вадим, — способ у тебя очень странный.

— Суть его проста, — бесцветным голосом ответил Максим. — Снимаем верхний слой льда, снизу нарастает новый, снова снимаем верхний слой льда, тем самым углубляя яму, и снова лед снизу нарастает... И так до тех пор, пока до дна не дойдем. Так раньше в Сибири делали. Я читал. Старинный способ...

И, взяв пешню, стал долбить лед. Вадим молча присоединился к нему.

Когда взошло стылое солнце, они уже выгребали куски колотого льда из огромной, многометровой в диаметре ямы. Глубина ямы получилась сантиметров тридцать-сорок.

На другое утро они вновь долбили лед, углубляя яму. Края ямы были им теперь почти по пояс.

— Какая здесь глубина? — спросил Максим.

— Метра три, — ответил Вадим.

— Значит, будем приходить и вечером. За день лед тоже нарастает.

— Может, кого-нибудь на помощь позвать? — спросил Вадим. Лицо его пылало багровым цветом, из-под шапки выбились и замерзли сосульками пряди белокурых волос — он явно страдал от непомерных физических усилий.

Максим покачал головой:

— Надо все сохранить в тайне.

В вечерних сумерках они снова встретились у Белого Камня, Вадим был не один, с ним пришел невысокий коренастый парень в зеленой телогрейке. У парня было широкое скуластое лицо с восточным разрезом глаз.

— Шурин мой — Коля, — представил Вадим своего попутчика. — Ему можно доверять. Не проболтается. К тому же он — каратист.

— Каратэ — японский вид, мы из корейцев, — поправил Коля.

— Таэквон-до? — спросил Максим.

— Нет, тхаэкион — более древняя разновидность, — уточнил Коля. — Я в Москву ездил наниматься инструктором...

— Ну и как? — спросил Максим, берясь за пешню.

— Не прижился, — улыбнулся Коля. — Там у вас тоже мафия. В Колиных руках пешня казалась невесомой.

— Осторожнее, Коля, насквозь не пробей, зальет яму водой, пиши пропало — все сначала придется начинать, — забеспокоился Максим.

Николай кивнул. Адский холод, физическая нагрузка, похоже, были ему нипочем — лишь густел румянец на лице. Когда они собирались уходить, Николай сказал:

— Надо вырубить льдину и закрыть яму, неровен час, пойдет кто в темноте, свалится, ноги переломает...

— Сюда почти никто не заглядывает, — заметил Вадим. Но льдину они вырубили и перед уходом закрыли ею яму.

На следующий день принесли с собой веревочную лестницу, чтобы можно было опуститься на дно ямы. А еще через день сквозь лед и тонкий слой воды разглядели дно.

Было уже темно.

— Завтра будем дно копать, — уверенно сказал Вадим. Максим кивнул и впервые за последние дни что-то похожее на улыбку осветило его лицо.

Ночью он почти не спал. Завтрашний день будет решающим. Неужели ему повезет? Что-то слишком все хорошо складывается! Нужны деньги — вот тебе клад!

На следующий день к Белому Камню они шли не таясь — по льду реки, а не плутали в лесу. Солнце еще только поднималось над лесом. Над рекой плавал морозный туман, превращавший выдыхаемый воздух в сосульки на усах Максима. В тумане тонули голоса, и в десяти шагах уже ничего не было видно.

Они сдвинули в сторону льдину, закрывавшую яму, и по веревочной лестнице спустились вниз. Сколов последний слой льда, стали копать песчаное дно. Копали долго. И вот лопаты стали увязать в чем-то, похожем на ткань.

Клад? Суеверный страх шевельнулся в душах копателей. Томление охватило их, как будто им предстояло занятие сладостно-желанное, но предосудительное.

Орудуя пешнями, как копьями, они изодрали в клочья накрывавший клад слой материи. И увидели скрюченный труп. Мертвец был в долгополой черной одежде — одна нога согнута в колене, другая выпрямлена, как будто он застыл в беге.

Кладоискатели отпрянули. С ужасом смотрели на останки человека. Кожа лица высохла, сморщилась, обнажив, как в улыбке, желтые зубы. У мертвеца оказалась отсеченной кисть правой руки, из спины торчало оперенье стрелы.

Первым пришел в себя Николай. Он откинул угол черной кожаной подстилки, на которую был положен труп. Взорам открылись груды предметов, отливавших желтым блеском. Они вытащили огромное блюдо с выгравированной на нем птицей, на ее груди было изображено человеческое лицо. На другом блюде был выгравирован великолепный дворец в орнаменте из слонов и коней. Нашли и полуистлевший ремень с бляхой — на бляхе контуры трех пляшущих человечков. Николай взял в руки чашу, разглядывал на ее боках изображения сражающихся воинов в рогатых шлемах. И вдруг замер. Прислушался. Наконец спросил шепотом:

— Слышите?

Максим и Вадим тоже прислушались. Издалека доносился нарастающий гул моторов. Николай поспешно выбрался из ямы, за ним — Максим с учителем.

Гул шел со стороны поселка. Максим стал поспешно закрывать льдиной яму. Николай бросился помогать ему.

— Да вы что встрепенулись? — удивился Вадим. — Надо еще узнать, кто это...

— Ясно — кто, — бросил Максим.

Льдина примерзла, и ее пришлось вырубать. И в тот момент, когда она заскользила, прикрывая яму, из-за поворота реки показались аэросани и «Ямаха».

Шум двигателей смолк. Сани застыли на месте. Бандиты спрыгнули на лед, улыбаясь, шли к кладоискателям. Один, показывая на них пальцем, истерично хохотал.

«Началась забава», — подумал Максим.

Первым хозяйской походкой подошел невысокий человек, которого Максим видел впервые. Он был в неопрятной дубленке с оторванными пуговицами, но сверкал золотыми зубами.

— Ну что, кладоискатели, — сказал он, добавив к обращению ругательство, — теперь — свободны, спасибо за труд!

Бандиты расхохотались.

— А что, Джага, — сказал, обращаясь к бандиту с золотыми зубами, бородач, — может, дадим им что-нибудь по мелочевке, все-таки трудились мужики?

— Дашь из свой доли, — ответил Джага и приказал: — Марш отсюда. И чтобы духу вашего здесь не было.

— Постойте же... — совершенно опешил Максим. — На сорок тысяч баксов возьмите себе золота, остальное — наше...

Ответом ему был издевательский хохот.

— Во-первых, ты нам зелененькими должен, а не рыжовьем — уговор был, — сказал Джага, — а во-вторых, клад принадлежит государству, то есть народу, а не тебе. Как ты посмел в народный карман залезть?! В общем — убирайтесь! Иначе...

— Да ты... — сверкнул на него глазами Максим.

Грохнул выстрел, прокатился эхом по окрестностям. Фонтанчик ледяных брызг вспыхнул рядом с левой ногой Максима. Но выстрел не испугал Максима, он бросился на Джагу. Однако был перехвачен Николаем. Николай обхватил его, стал отпихивать в сторону. Бандитские стволы, готовые изрыгнуть пламя, опустились. Джага криво усмехнулся:

— Марш отсюда.

Бандиты сноровисто отодвинули льдину, прикрывавшую яму.

— Верните мне мою жену, — вырываясь из объятий Николая, выкрикнул Максим.

Глянув поверх головы Максима, едва разлепив рот, Джага сказал:

— Посмотрим на твое и ее поведение... А теперь — валите отсюдова!

Вадим пошел прочь, за ним — Николай. Максим остался на месте.

Теснясь, бандиты стали спускаться в яму по веревочной лестнице. Парень с обрезом, стрелявший в Максима, направил на него обрубок ружья, сказал:

— А ну, давай отсюда!

Другой бандит с криком: «Братки, рыжовье!» спрыгнул в яму на головы своих товарищей. Из ямы послышались возмущенные крики. Теперь все бандиты оказались в яме. Максим подошел к ее краю, заглянул вниз.

Там потрошили клад. Труп, как тряпичная кукла, был отброшен в сторону. На его плече и спине остались снежные следы чьих-то подошв.

— Не тырить, — раздался голос Джаги. — Ошмонаю всех, соринку найду — считай, крест.

Максим бросился к веревочной лестнице и стал лихорадочно вытягивать ее из ямы. На царившем в яме пире алчности этого никто не заметил. А Николай, вернувшись к Максиму, уже надвигал на яму льдину. Максим бросился ему на помощь. И когда льдина закрыла бандитам свет, те взревели.

Глухо забухали выстрелы. Но льдина только потрескивала, вбирая в себя пули. Стреляли долго. Потом стрельба прекратилась.

— Эй вы, слушайте, — сказал Максим. — Мы не выпустим вас, пока не скажете, где моя жена.

Под льдиной молчали.

— Может быть, не слышат, — сказал Николай, отодвигая льдину. Лишь только над ямой открылась щель величиной с ладонь, как опять запели пули.

— Прекратите стрельбу! — крикнул Максим. — Говорите, где моя жена! Как только ее найду — вы свободны.

— Да мы твою... — заорал кто-то из ямы. Но послышался шлепок, и голос смолк.

Потом заговорил Джага:

— Мы скажем, где твоя жена, а ты выпусти нас...

— Я выпущу вас не раньше, чем найду ее, — твердо сказал Максим.

— Ты не найдешь ее без нас.

— Найду. А если не найду, вы так и останетесь в яме. Внизу помолчали, наконец Джага сказал:

— На Оленьем ручье есть зимовье, там...

Уже через несколько минут Максим с Вадимом на мотосанях подъезжали к Оленьему ручью. Николай остался сторожить бандитов.

Несмотря на лютый мороз, лед на ручье был тонок, тревожно похрустывал.

— Загадка природы, — сказал Вадим, — в любой, самый сильный мороз вода почти теплая. И очень полезная для здоровья. Искупаешься — помолодеешь.

Максим уже терял терпенье, когда между деревьями мелькнул сруб. Окна избушки были безжизненны, слепы, и Максиму показалось, что за ними нет ни души.

Дверь из толстых плашек была не заперта, лишь примерзла к косяку. С силой рванув ее, Максим бросился внутрь.

Глаза не сразу привыкли к темноте. Наконец различили остов печи, стол, лавки, кучу шкур в углу. Куча зашевелилась, мелькнуло лицо. Максим, разбросав пахнувшие пылью шкуры, вызволил Марину...

— Боже мой, — говорил Максим, сжимая ее в своих объятьях. — Ведь ты не заперта была, могла бы бежать.

— Максимушка, миленький, куда? Лес кругом, я так боялась. И шубку у меня отобрали...

— Но хоть печку могла бы затопить. Питалась чем?

— Приходила одна женщина. Печь топила, еду приносила. Очень грубая... — Марина куталась в шкуру и жалась к Максиму.

В максимовой «аляске» Марина выглядела подростком. Максим ехал, завернувшись в шкуры, — не то снежный человек, не то первобытный охотник. Они возвращались к реке по своим следам. Деликатному Вадиму места на сиденье не хватило, и он бежал, держась руками за корпус саней.

— Так даже лучше, теплее, — уверял он.

Выезжая из леса, в сгущавшихся уже сумерках увидели человека, шедшего им навстречу. Это был Николай.

— Коля, что случилось? — тревожно спросил Максим. — Где бандиты? Ты их отпустил?

— Отпустил... — Николай, остановившись, оглянулся назад. — Отпустил — к Господу Богу! Беда случилась. Утонули... Яму стало заливать... Они кричали, руки ко мне тянули... А я льдину не мог с места сдвинуть. Примерзла намертво. Стал обкалывать ее, хотел щель расширить. Не успел...

— Откуда же вода взялась? — растерянно спросил Вадим.

— Они выбраться попытались. Взрывчатка у них оказалась. Рванули. Но неумело. Лед не там треснул. Вода и прорвалась...

Нависло тягостное молчание.

— Как они смеялись... — сказал наконец Максим.

Сергей Мухин

С легкой руки сэра Артура Конан Дойла затерянный мир обычно ищут среди непроходимых дебрей и болот, за стеной отвесных скал. Однако же на планете существует немало мест, внешне открытых, кажущихся легкодоступными, но в действительности столь обособленных, что там до сих пор едва ли ступала нога человека.

Если вы посмотрите на карту Азии, то восточнее Каспия легко отыщете плато Устюрт — гигантский стол, поднимающийся над уровнем моря в среднем на 120-180 метров и простирающийся до самого Арала. Несмотря на то, что через северную оконечность плато в начале 70-х пролегли железная дорога и газопровод, что здесь добывают газ и калийные соли, Устюрт по-прежнему остается одной из самых безжизненных территорий планеты. По сравнению с ним раскинувшиеся по соседству неласковые Каракумы — поистине райский сад. Недаром каракалпаки и туркмены говорят; «Барса-Кельмес» — «пойдешь — не вернешься». (Так называется и один из островов в Аральском море).

Я не стану решительно настаивать на версии о подлинности песчаного чудовища, и все же...

Впервые я услышал о нем четверть века назад.

В ту пору, будучи молодым специалистом по строительству высоковольтных линий, я «сидел» с бригадой монтажников на станции Ак-Чалак. Так именовался крохотный разъезд на только что построенной через Устюрт железной дороге, по которому еще не началось регулярное движение поездов.

Был саратан — самый знойный период лета. Солнце, будто насмехаясь, раскаляло и без того растрескавшуюся, твердую, как бетон, землю. Соль выступала, казалось, даже на рельсах, к которым невозможно было притронуться. Далеко на горизонте желтели крутые уступы — «чинки».

Мы столпились у короткого состава: раз в две недели, по четвергам, локомотив прикатывал из Кунграда цистерну с теплой солоноватой водой и вагон-магазин с неизменным ассортиментом: хлеб, рыбные консервы, макароны, чай, сигареты.

Внезапно раздался удивленный возглас. Кто-то из наших заметил, что по гребню чинков движутся три точки. На миг мы забыли о покупках: ведь за полтора месяца в той стороне не случалось увидеть даже парящей птицы.

Прошло, должно быть, часа полтора, когда к разъезду приблизился небольшой карнавал.

Впереди шел поджарый кочевник в пропыленном ватном халате и высокой бараньей шапке, такой древний, что его лицо, казалось, состоит из одних морщин, В поводу он вел навьюченного двугорбого верблюда. Сам ступал с той неторопливой легкостью, какая отличает людей, привыкших ежедневно покрывать пешком десятки километров.

На втором верблюде величественно восседала полная женщина средних лет в длинном темном платье, черном бархатном жилете и коричневых ичигах — легких восточных сапожках. Ее голова была подвязана цветастым платком, но широкое азиатское лицо оставалось открытым — у кочевников женщины никогда не носили чадру.

Замыкал шествие третий верблюд, на котором сидел мужчина неопределенного возраста, чрезвычайно изможденный. Он раскачивался между горбов, как китайский болванчик, рискуя вот-вот свалиться. На его голове красовалась мятая соломенная шляпа, одежда же шее заслуживала именоваться лохмотьями.

Верблюды ступали след в след, хотя вокруг была необъятная ширь.

По местному обычаю, мы пригласили путников к столу. Объяснялись жестами, ибо кочевники, как правило, совершенно не понимают по-русски, а может, просто делают вид, что не понимают.

— Господи, неужели добрался?! — воскликнул вдруг на чистейшем русском языке третий путник и всхлипнул.

Мы изумленно пригляделись. Белесые ресницы, а в особенности курносый нос выдавали в нем славянина.

За столом он поведал нам свою удивительную историю, Вот вкратце его рассказ.

— Меня зовут Александр Гуслянников, Алик. Сам я ленинградский, а в Кунград приехал на два года по найму. Устроился водителем в управление механизации. На позапрошлой неделе мой начальник вызывает меня и говорит:

— Алик, мои кавказские родственники купили для меня машину. Надо перегнать. Возьмешься?

Я согласился не раздумывая, Отчего не посмотреть новые места?

Самолетом добрался до Баку, там принял машину — новенькую молочную «Волгу» — и вместе с ней погрузился на паром до Красноводска. Далее я намеревался ехать через Ашхабад — Мары — Чарджоу — Ташауз. Крюк — ого-го!

На пароме, на свою беду, сошелся я с одним туркменом из Куня-Ургенча. Хороший мужик, звать Курбан. Он тоже перегонял машину — «Москвич» — и, значит, были мы попутчики.

Узнав о моих планах, он рассмеялся:

— Зачем через Мары? Поедем напрямую. Раза в четыре короче.

— Как — напрямую? — удивляюсь. — Через Устюрт, что ли?

— Конечно!

— Да ты что?! Заплутаем!

— Не бойся, дорогой. Многие ездят через Устюрт. Я сам три раза ездил. Есть накатанная колея. Есть приметы. Надо только не сворачивать и держаться подальше от песков.

Он говорил с такой уверенностью, что я не только согласился, но и загорелся идеей. Я вообще заводной. Словом, когда через сутки мы вошли в красноводский порт, я был твердо настроен на короткую дорогу.

Ранним утром мы отправились в путь. Но едва отъехали от Красноводска, как у «Москвича» застучал мотор. Пришлось Курбану остаться. Мне бы, дураку, повернуть обратно, да куда там! Говорю же — заводной характер! Притом Курбан меня поддержал. Начертил схему, обозначил на ней ориентиры, все растолковал.

— Держись колеи, и все будет хорошо. Ребенок, и тот проедет. — Но на прощание предостерег еще раз: — Бойся песков! Там нечисто...

И вот я на Устюрте.

Ничто не вызывало опасений. Я уверенно гнал вперед по солончакам и такырам, опустив стекла. Только на большой скорости можно было спастись от нещадного зноя. Часто встречались «пухляки» — этакие озерца мельчайшей невесомой пыли, в которой машина могла утонуть по оси. Перед пухляками дорога разбивалась на десятки рукавов: каждый водитель искал более подходящий объезд. За пухляком рукава снова сходились в единое русло. Основная колея была хорошо накатана, сбиться с нее казалось невозможным.

В точности появлялись приметы, обозначенные Курбаном: триго-пункт из пропитанных антисептиком бревен, шест с выцветшей тряпкой на макушке, куча камней, одинокая скала, лысая покрышка...

Постепенно у меня начали слипаться глаза: все же накануне я провел две почти бессонные ночи. Да и монотонность пейзажа убаюкивала...

Вдруг самым краешком угасающего сознания я понял, что сплю, причем давно. Резко ударил по тормозам.

Машина стояла среди чахлых кустиков кейреука. Колеи не было. Я похолодел, но сумел взять себя в руки. Не паниковать. Не мог я отъехать очень далеко. Сейчас вернемся на трассу по собственным следам.

Но, увы, развернув машину, я убедился, что жесткая, как камень, сожженная солнцем почва почти не сохранила отпечатка протекторов.

Чертыхнувшись, я вылез наружу, забрался на крышу и принялся озираться. Ни-че-го. Наконец, далеко-далеко, у самой линии горизонта, я разглядел крохотную черную точку и тут же припомнил, что следующим «маяком» должна быть ржавая кабина ЗИЛа. Очевидно, это она и есть.

Я снова сел за руль и погнал вперед. Вскоре солончак кончился, а еще через пару сотен метров я выехал на колею. Она вела в нужном направлении, к запримеченной точке, и все мои сомнения отпали.

Черное пятнышко росло на глазах.

Но это была не кабина ЗИЛа, а остов «Урала», почерневший и смятый...

До «Урала» оставалось с полсотни метров, когда моя тачка забуксовала. Я выглянул в окошко и обомлел: машина по оси сидела в серо-желтом рассыпчатом песке. Песок расстилался повсюду. Поглощенный своими мыслями, я слишком поздно заметил его. И еще: колея здесь обрывалась. Конец дороги. Тупик. Я попросту ехал по следам заблудившегося грузовика...

«Бойся песков!» тут же вспыхнуло в сознании, и отчего-то подумалось, что в эти слова Курбан вкладывал особый смысл, не только предостережение об опасности забуксовать.

Я снова вылез и осмотрелся.

Машина увязла капитально. Надо было что-то подмостить под колеса. Но что? Не удастся ли оторвать какую-нибудь штуковину от «Урала»? Я взял ломик и двинулся к покореженному автомобилю.

В деформированном кузове не сохранилось никаких деревянных деталей: ни скамеек, ни бортов. Я расхаживал по нему, прикидывая, что же подцепить ломиком?

И тут за спиной раздалось сухое шуршание.

Я обернулся.

Происходило что-то непонятное. Такое впечатление, что самопроизвольно перемешался участок поверхности.

Но в следующую секунду меня обуял ужас.

Невиданная тварь пятнисто-землистой расцветки, ромбовидной формы, плоская, как скат, настороженными волнообразными движениями приближалась к «Волге». Ее размер по большой диагонали составлял не менее четырех метров. По периметру шевелились десятки щупальцев, похожих на маленьких змеек, но ни лап, ни глаз, ни пасти существо не имело.

Мои ноги приросли к кузову, позвоночник превратился в каменный столб.

Между тем тварь сложилась в омерзительный рулон и проползла под днищем. Затем развернулась наподобие кошмарного конверта и полностью обволокла автомобиль. Раздался хруст, вылетели стекла, затрещал корпус.

Пластичность чудовища была невероятной. Оно легко складывалось вроде гигантского комка бумаги. Щупальца шарили по салону, поглощая мои припасы.

Время будто остановилось. Я по-прежнему не мог ни пошевелиться, ни выдохнуть.

Вот чудовище отвалилось от машины. Красавица «Волга» превратилась в смятую и почерневшую железку. А тварь, заметно утолстившаяся, покружилась на месте и... легко заскользила по моим следам.

Опомнившись, я заорал, швырнул в песчаного ската ломик и, спрыгнув по другую сторону кузова, начал карабкаться вверх по склону. Я боялся обернуться. В моих ушах не смолкало страшное шуршание, я обливался холодным потом, представляя, как слизистая масса навалится на меня. Я был на грани безумия и несся, не разбирая дороги, — от холма к холму. Падал, поднимался и снова бежал. Сердце выпрыгивало из груди, но ноги, ведомые инстинктом, уносили меня прочь от опасного места. Наконец силы оставили меня, я упал и лишился чувств.

Когда очнулся, стояла глухая ночь. В небе горели звезды, но пространство было насыщено таким густым мраком, что я не различал кончика собственного носа.

Что ж, мне повезло, я сумел чудом избежать гибели. Но остался без воды, пиши и транспорта, кроме того, заблудился. По моим прикидкам, я находился в центре плато, в его неизведанной глуби, а значит, мои шансы выбраться равнялись нулю...

Рассказчик перевел дыхание.

— Три дня я брел наугад, похоронив всякую надежду. И вдруг — чудо! Верблюды, идущие прямо на меня... — Он горько усмехнулся: — Да только какая мне радость? Что я скажу хозяину? Как расплачусь? Надо разыскать Курбана. Он знает...

С разъезда донесся гудок тепловоза. Состав собирался в обратный путь, в Кунград. Мы предложили нашему гостю отправиться туда, благо, и машинист, и продавец были нам хорошо знакомы. Алик охотно согласился, и мы проводили его, собрав на дорогу немного денег.

За затянувшимся ужином мы долго обсуждали услышанную историю. Поначалу говорили о том, что много, мол, еще на земле непознанных тайн и чудес, и Устюрт, которого мы коснулись лишь с краешку, конечно же, не исключение.

Но вскоре верх взял здоровый скептицизм. Мы сошлись на том, что Алик и вправду заснул за рулем и перевернул или же разбил машину. А затем сочинил небылицу, чтобы хоть как-то оправдаться перед начальником. Шоферская байка.

Еще более прагматичную версию выдвинул наш бригадир Илья Загудиллин:

— Большой хитрец, этот мужик — вот что я вам скажу! Да он просто втридорога продал машину какому-нибудь чабану. (В ту пору почему-то считалось, что у каждого чабана — мешок денег.) Тот ему и сопровождающего дал до Кунграда. А теперь напускает туману...

На том и порешили.

Позднее — и в Кунграде, и в Чимбае, и в Тахиаташе, и в Ходжейли — я настойчиво расспрашивал местных жителей о песчаном чудовище, но те лишь недоуменно пожимали плечами либо отмалчивались. На долгие годы я выбросил рассказ шофера из головы.

Но лет десять спустя, когда я благополучно обитал уже в Ташкенте, судьба свела меня с интересным человеком, геологом Сашей Суспенцевым, обошедшим пешком едва ли не всю Среднюю Азию.

Как-то раз за бутылкой превосходного «Окмусаласа» мы заговорили об Устюрте, откуда Саша только что вернулся. Нежданно мне вспомнилась та давняя история, и я пересказал ее приятелю. Саша — известный насмешник, и я ожидал если не взрыва хохота, то наверняка язвительных реплик.

Но Саша слушал меня серьезно, а когда я закончил, призадумался.

— Знаешь, — проговорил, наконец. — У кочевников существует табу на всякое упоминание о таинственных силах. Чтобы не накликать беды на свою юрту. Даже если песчаный скат существует, никто об этом не скажет. Я никогда не слышал ни о чем подобном, хотя немало общался с кочевниками. Кстати, песчаные массивы, и довольно обширные, на Устюрте не редкость.

Но вот, слушай, какая однажды приключилась история...

Мы бурили разведочную скважину к юго-западу от Сарыкамышской впадины. Как-то раз двое наших поехали поохотиться на сайгаков. К ночи они не вернулись. У нас был вертолет, и с утра мы отправились на поиски. Машину обнаружили примерно в шестидесяти километрах к западу. Она... она была почерневшей и скомканной, как консервная банка. Рядом валялись ружья. Без прикладов, А стволы были завязаны узлом. Неподалеку простирался большой песчаный массив... — Саша посмотрел мне прямо в глаза и добавил: — Если когда-нибудь нелегкая снова занесет на Устюрт, бойся песков!

Валерий Нечипоренко

Этот триптих и пояснение к нему прислал в редакцию художник Александр Разбойников из Челябинска. Может, потому, что в 1989 году, в 3-м номере нашего журнала был опубликован очерк «За две тысячи лет до Трои, в котором археолог Геннадий Зданович рассказывал об открытии в южноуральских степях городища Аркаим.

Уникальная сохранность городища; возраст его — XVI век до нашей эры; находки, говорящие о существовании высокой культуры местных древних племен, — все это ставит Аркаим в ряд выдающихся памятников истории. Неудивительно, что Аркаим вдохновил художника... Конечно, трудно объяснить словами каждое движение кисти, но все-таки художник попытался рассказать, как рождался его триптих, который он назвал «Страна городов» — Аркаим — Синташта».

Впервые об Аркаиме я узнал лет пять назад. Работал тогда на фабрике художественных изделий и получил заказ — сделать эскиз значка «Аркаим». Я плохо представлял себе, что это такое, поэтому отправился в лабораторию археологических исследований Челябинского университета. К моему удивлению, многое здесь было мне уже знакомо: сосуды, ножи, скульптурки из камня... И вспомнил: годом ранее я даже в руках держал эти предметы культуры ариев эпохи бронзы и железа. Их тогда привезли на съемку в фотолабораторию моего знакомого Сергея Арканова. А у археологов мое внимание привлекла обложка одного из буклетов, на котором был изображен стрелок-арий на колеснице.

Только прошлым летом я увидел Аркаим своими глазами. Пригласили те самые археологи, с которыми у меня теперь дружеские отношения. Эта поездка была мне интересна и как энтомологу: я уже знал, что на Аркаиме водится редкая бабочка аполлон. Я вспомнил стрелка-ария с обложки буклета. Тогда-то и возник у меня образ Аполлона — солнечного бога древних греков, стреляющего из лука золотыми стрелами с колесницы, запряженной четверкой лошадей. И ведь сама форма Аркаима в плане напоминает солнечный диск с лучами секторов-жилищ.

Родилась первая идея картины: греческий бог и стрелок-арий связаны лучами солярной символики Аркаима. Да и бабочка аполлон оттуда (см. центральную часть триптиха).

Кстати, об аполлоне. Как же хорошо, что на земле жил Карл Линней, шведский ученый-систематик XVIII века, который был не только крупным ботаником, но и, вероятно, лириком! Ведь только лирик мог назвать впервые описанных и систематизированных бабочек аполлонами, галатеями и т.п. в честь древнегреческих божеств. Я же благодаря этому стал не только интересоваться природой, в частности бабочками (как член Энтомологического общества России), но и историей, в том числе древней Эллады.

И вот наконец я в лагере археологов-аркаимцев. И в моих руках — бабочка аполлон. Может, это душа самого греческого Аполлона?! Столько интересных, прекрасных бабочек здесь! И многие с греческими именами: дриада, ио, бризеида, геката...

А сосуды из раскопок Южного Зауралья... Какие замысловатые орнаменты! Среди них я с удивлением увидел несколько вариантов «греческих» квадратных волн-меандров и ступенчатые пирамидальные орнаменты. Я узнал, что в Аркаиме, в эпоху бронзы (XVIII — XVII вв. до н.э.), сложилась яркая протоцивилизация, современница цивилизации не только крито-микенской, но и Среднего царства Египта.

В Древнем Египте поклонялись богу Солнца Ра. Арии-огнепоклонники использовали солнечную (солярную) символику в своих городищах, которые были также и храмами, и крепостями, и ремесленными центрами, и поселками, а, возможно, и древнейшими обсерваториями. Арии называли себя «арья». Корень «АР». И в Аркаиме — «АР» — здесь, в начале Азии. А в том, другом древнем мире, в начале Африки, в Египте был бог Солнца РА... словно в зеркальном отражении того же Солнца. Вот и еще идея для меня, для центральной части триптиха, — матрица и пуансон (словно в штамповке медали) — земной и небесный отпечаток — план Аркаима. И бабочка Солнца, аполлон, левая пара крыльев которой, как оттиск, точно повторяет правую пару крыльев (кстати, тоже с изображениями красных «солнышек»). И вслед за главным божеством — душой — устремляются к центру солярного всевидящего Ока еще 12 бабочек-душ, не то ариев, не то греков (левая часть триптиха). А может, это 12 посланников (по-гречески — апостолов) — спутников светлого (солярного?) бога присутствуют при его вознесении? И огненные языки (Солнца) над их головами — это сошествие духа святого (души) на посланников из 12 семейств (престолов)...

12 ангелов из небесного города... 12 верховных богов в Греции и Риме. Случайно ли совпадение? Ведь я взял лишь по одному представителю из шести дневных и шести ночных основных семейств бабочек. И еще об одном открытии: среди бабочек я обнаружил на Аркаиме необычного представителя семейства голубянок, ярко-голубую бабочку с греческим именем мелеагр. Но она резко отличалась рисунком низа крыльев от других мелеагров. Рисунок этой бабочки я отправил в Петербург, в Зоологический институт, на определение, и получил ответ, что это действительно очень необычная форма. Возможно, и мелеагр, но ее нет в крупнейшей коллекции АН России. Следовательно, нужно определять спецметодами, вдруг все-таки новый вид?

Бабочки не могут существовать без растений. И вот, благодаря ботанику Дмитрию, на моем триптихе появились характерные степные виды, такие, как ковыль, кермек и растения-эндемики, то есть встречающиеся только в данном небольшом регионе. Почему-то их тоже получилось 12.

Очень символичной была для меня встреча со змеей на самом подходе к Аркаиму. В сопровождении археолога Сергея и биолога Антона иду я впервые к раскопкам и вдруг вижу совсем рядом гадюку. И здесь оказалась своя хранительница древнейшей цивилизации, символ мудрости, вечности. Конечно, это была не индийская или египетская кобра... И все же удивительно! Ничего, что это лишь степная гадюка — она тоже предупреждающе приподняла голову, потом отползла в траву, и мы прошли прямо в «бронзовый век». Во времена Линнея пресмыкающихся называли «гадами», живущими «под землей». В греческой мифологии Гадес (Аид) был богом подземного царства. Получается, что у подземного царства Аркаима есть свой хранитель сокровищ (см. центральную часть триптиха).

Хоть и называется та эпоха «эпохой бронзы», но и в те далекие времена у ариев были культурные связи с другими народами, в частности, с Грецией. И знали арии не только бронзу, но и медь, серебро, золото. Резали по кости и камню. «Человек, смотрящий в небо» — скульптура из камня, найденная в наших краях, почему-то напомнила мне каменных статуй с острова Пасхи. Сравнил по книгам лица — действительно, похожи по типу. Вспомнилось, что в начале XVIII века европейцы (голландцы), открывшие остров Пасхи в Тихом океане, обнаружили на нем представителей трех рас: чернокожих, краснокожих и белых. А в наше время археолог и антрополог Тур Хейердал, плававший на тростниковом челне «Ра-II» древнеегипетского типа, доказал, что на таких примитивных судах люди древности могли покрывать большие водные пространства. И представилось мне, что «человек, смотрящий в небо» видит степную «Страну городов», обозначенную на небе, где каждая звездочка — это городище в системе рек к востоку от Урала. Он сидит на холме Шаманка, что неподалеку от Аркаима (см. левую часть триптиха). Шаманка — след доисторического вулкана, когда-то вокруг него плескалось море. Арии же использовали уже окаменевшие раковины в качестве украшений.

Осталось сказать о Синташте, открытой на юге Челябинской области раньше Аркаима. Это тоже древнее городище; неподалеку от него — знаменитый Синташтинский могильник эпохи бронзы. В погребениях под низкими курганами были обнаружены сосуды, бронзовые топоры и копья, остатки боевых колесниц... В переводе с тюркского «сынтасты» обозначает каменное изваяние: «сын» — изваяние, идол, «тас» или «таш» — камень. Три фотоснимка из этих раскопок помещены даже в двухтомнике «Мифы народов мира». Здесь найдено много, хотя от «солнца» Синташты остался всего лишь «полумесяц» (см. правую часть триптиха): изменившееся русло реки Синташты со временем просто смыло основную часть городища. Но почти все орнаменты на периферии моего триптиха как раз с сосудов Синташты, и самый интересный орнамент, на мой взгляд, окаймляет «серп» Синташты. За ним идут рисунки, подсказанные наскальными изображениями, — стрелок в колеснице с лошадьми, а также животные, обитавшие в эпоху бронзы в Южном Зауралье, — верблюд, волк, лоси...

На небе помещены, словно планеты или звезды, изображения донышек сосудов с солярной символикой (тоже из раскопок Синташты). А созвездие Большой Медведицы, часто называемое в легендах «Колесницей», как бы примыкает к летящей ночной бабочке-медведице (Аrctia). И, что удивительно, по греческому мифу, в созвездие Большой Медведицы Зевсом был превращен царь АРКАдии АРКАс, сын нимфы Каллисто, которая была превращена в созвездие Малой Медведицы. В честь царя Аркаса названа одна из из бабочек-голубянок (Nausithous), которая, я думаю, есть на Аркаиме. На картине изображена также бабочка-бархатница аркания. Это слово происходит от латинского «Агсаша» — таинственная, скрытная.

Слово «Аркаим» с тюркского переводят как «арка» — спинной хребет, а «арка ер» — возвышенная местность, «Арка-тау» — гора, как спинной хребет. Частица «им» привносит ласкательный оттенок — милый, миленький. Пример: янкаим — душа моя, Челябекаим — милый мой Челябинск и т.д. Аркаим получил свое название от близлежащей одноименной горы.

Одна из гипотез помещает родину ариев (древних иранцев) в наши степи, где Ахурамазда создал АРЙАНУ ВЭДЖА — «арийский простор», страну, описанную в «Авесте».

В 1992 году Тамара Глоба, побывав в Аркаиме, сказала, что он был открыт в момент вхождения Юпитера в созвездие Овена. За 12 лет с момента открытия — в 1987 году — город пройдет через массу испытаний, даже приутихнет к нему интерес. Ну а в 1997 году Уран войдет в Водолей и придет время Нового Правления. Судьба Аркаима будет светлой и обнадеживающей. Он станет известным всему миру.

Александр Разбойников

У каждого человека есть какое-то увлечение. Одни собирают марки, другие — юбилейные монеты. Ну а мистер Зибра, простой американский служащий, собирал сенсации. Это была его страсть и его жизнь. Наш рассказ посвящен одной из частей его огромной коллекции — загадочным находкам.

Дело было в 1965 году. Именно тогда, во время раскопок в одном из индейских захоронений, относящемся примерно к XVI веку, были обнаружены монеты. Украшения из монет встречались в захоронениях и до этого, удивительно было вот что: найденные монеты, судя по дате, размеру и внешнему виду, являлись... денежными единицами США, выпущенными в том же, 1965, году! Находка была столь необычной, что никто не принял ее всерьез. Газеты сообщили о ней, как о курьезе, удачной шутке студентов, помогавших в раскопках. И лишь один мистер Зибра посчитал возможным появление американских монет в средневековом захоронении...

Он опубликовал свою версию случившегося. По мнению мистера Зибра, это было делом рук пришельцев из космоса, владевших секретом перемещения во времени и пространстве. Правда, он не пояснил, зачем они это сделали, но привел «неопровержимые доказательства» того, что все те же пришельцы пытались скрыть следы своего пребывания и пробовали прорыть туннель к захоронению, чтобы убедить ученый мир в том, что все случившееся — просто мистификация и досадное недоразумение (как будто убеленные сединами ученые мужи давным-давно не пришли к такому мнению), но что-то в их инопланетной технике отказало, и гениальная затея провалилась. Гипотеза фантастическая. Однако...

Реакция ученого мира на гипотезу мистера Зибра была однозначной — полное неприятие. Это и неудивительно — история знает много примеров такого отношения мэтров науки ко всему новому. В одном из манускриптов св. Августина, жившего в 1354 — 1430 годах, мы встречаем такую мысль: «Исходя из того, что Библия никогда не ошибается, легко можно прийти к выводу, что никакой жизни по ту сторону океанов не существует. Также не подлежит сомнению, что на другой стороне океана нет ничего — ни суши, ни воды». Но сегодня-то мы знаем: за океаном люди худо-бедно, но живут. Несмотря на то, что со времен падре, сочинявшего философские трактаты в тиши и уединении, прошло шесть столетий, методы опровержения в научных спорах не изменились. Так, еще два века назад, в 1790 году, в Парижской Академии наук обсуждался интереснейший вопрос: «Могут или не могут металлические либо каменные объекты (современным языком — метеориты) падать на Землю?» Резолюция этого собрания была просто великолепна: «Нелепо было бы считать, что с небес на Землю может что-либо падать — всем известно, что никаких камней на небе нет!» Что ж, вполне разумное объяснение...

Конечно, можно сказать, что все это — ошибки прошлого, но ведь еще в первой половине XIX века морские глубины были объявлены «необитаемыми» из-за низкого содержания кислорода и слишком высокого давления. А в нашем, XX веке звания наук были лишены генетика и кибернетика, социология и психология... Так почему же мы должны полностью доверять суждениям ученых мужей, которые зарекомендовали себя не лучшим образом? Ведь, как уже было сказано, методы ведения научных диспутов остались неизменны со времен нашествия варваров на Римскую империю...

Так давайте же отбросим предвзятость и консерватизм и посмотрим на мир глазами, не затуманенными предрассудками.

Науке известно много необъяснимых находок. Так, в 1871 году недалеко от местечка Чилликоте, штат Иллинойс, при закладке шахты на глубине 42 метра было найдено несколько незнакомых бронзовых монет. Сорок два метра — не такое уж большое расстояние по горизонтали, но посмотрите в скважину глубиной в 42 метра — и вам покажется, что она уходит к самому центру Земли. И не мудрено — 42 метра — это высота четырнадцатиэтажного дома! А если мы обратимся к специалистам, то они скажут, что в породах, расположенных на глубине 42 метра, нет и не может быть никаких следов человеческой деятельности. Что же касается предположений о том, что монеты могли быть занесены на столь огромную глубину землетрясением, то они совершенно беспочвенны — этот регион спокоен в плане сейсмической активности, а высказывания о неких буровых машинах древности пока преждевременны...

До сих пор никто не дал разумного объяснения этой находке, как и им подобным. Все в том же Иллинойсе, но уже в 1851 году на глубине тридцати шести с половиной метров были обнаружены медные кружки, напоминающие монеты. А в июне того же года в Дорчестере, штат Массачусетс, во время проведения взрывных работ с большой глубины был извлечен прекрасно сохранившийся кувшин, сделанный из неизвестного (!) металла и украшенный декоративным орнаментом...

Однако на этом цепь загадочных происшествий не оборвалась. Через несколько лет некий врач из Калифорнии обнаружил кусок кварца с вкраплениями золота внутри, Находка была бы вполне обычной, если бы золото не образовало фигуру, в точности повторяющую... ведерную ручку. Однако и это можно бы было списать на игру природы, если бы через несколько месяцев в совершенно другой точке земли, а именно — в Кингуди, Северная Англия, не была найдена другая «ведерная ручка», Она была около двадцати трех сантиметров в длину и, по словам экспертов, попала в кристалл кварца 10-12 тысяч лет назад.

Далее. В 70-х годах прошлого века в Австрии, недалеко от Зальцбурга, в одной и соляных шахт был обнаружен таинственный предмет, названный впоследствии «Зальцбургским параллелепипедом» и хранящийся теперь в Зальцбургском музее. Он был найден в отложениях третичного периода (70-12 миллионов лет назад) и состоял из углеродистого железа с вкраплениями никеля. Исходя из этой информации, ученые пришли к заключению — метеорит, Метеорит в форме куба? Где же это такое видано? Конечно, существует вероятность того, что загадочный предмет появился на свет вне нашей планеты, но кто станет утверждать, что попал он к нам путем простого падения — ведь на нем нет ни оплавленностей, которые должны бы были появиться при прохождении сквозь атмосферу Земли, ни каких-либо деформаций, без которых не обошлось бы падение на поверхность планеты.

Но и это еще не все. В ноябре 1869 года новая находка всколыхнула ученый мир — в Трежер-Сити, штат Невада, в куске скалы был найден… винт длиной 5,08 сантиметра. Тысячи лет он лежал в пустыне. Как сказал один из экспертов в Сан-Франциско, «эта находка может перевернуть все наши представления об истории человечества». Но, хотя с тех пор прошло более ста лет, никто так и не признал ее научную ценность.

И напоследок вспомним еще об одной невероятной находке — что бы вы сказали о человеческом следе многомиллионнолетней давности? Именно его в свое время обнаружили в Коровьем каньоне, штат Невада. По оценкам специалистов, он был оставлен в середине третичного периода неким приматом (человеком или человекообразной обезьяной). Что ж, вполне разумное объяснение, если забыть, что, согласно современной науке, первые приматы появились через десятки миллионов лет после того, как кто-то оставил нам такое своеобразное послание...

Это лишь несколько фактов из коллекции мистера Зибры...

Айве Сандерсон,

перевел с английского С.Сумленный

В домашней библиотеке моего скудного детства, пришедшегося на военные времена, насчитывалось всего-навсего семь книг. Одна из них была дороже всех, хотя и не художественная. Это — труд профессора-историка Н.А.Куна «Что рассказывали древние греки о своих богах и героях».

Я перечитывал эту книгу много раз. Особенно мне полюбился Ахилл (или Ахиллес) — участник Троянской войны, воспетый Гомером в поэме «Илиада». Помню, мне не хотелось мириться со смертью Ахилла от роковой стрелы Приама...

Уже став взрослым, я узнал, что эллины, его современники, тоже не согласились с гибелью Ахилла под стенами Трои и подарили ему загробную жизнь... на черноморском острове Змеиный. Разумеется, тогда, до нашей эры, остров в Понте Эвксинском назывался Левка или Левки (в разных источниках — по-разному).

В VII веке до нашей эры на правом берегу реки Буг (у лимана, в 35 километрах от Николаева) греки-колонисты построили крупный полис Ольвию. Город стал торговым центром на Черном море, через который эллины общались со Скифией.

Мореходы, основатели Ольвии, преклонялись пред Ахиллом и считали его своим покровителем. Они поселили его вместе с прекрасной супругой Еленой — дочерью Зевса и Леды — на пустынном острове Левка, построив там великолепный храм, в котором Ахилл почитался, как властитель Понта Эвксинского. Все мореходы, уходящие в плавание, заходили на остров и преподносили богу-покровителю дорогие подарки, совершали жертвоприношения.

В храме веками, пока длилась греческая колонизация северных берегов Черного моря, накапливались сказочные богатства. Об уровне художественности храмовых украшений мы можем судить по постаменту для статуи Ахилла, который сохранился до наших дней и находится в Одесском археологическом музее...

В последние годы специалисты из Одесского музея, спелеологи и аквалангисты не раз высаживались на остров Змеиный. Они занимались обследованием подводных гротов, карстовых пещер, прибрежного морского дна. Пока их поиск не увенчался какой-либо серьезной находкой, что не помешало директору музея И.Т.Чернякову заявить:

— В Европе нет другого такого же ценного для археологической науки острова, как Змеиный. Более тридцати авторов древности писали о нем. Нет сомнений, поиск статуи Ахилла следует продолжать!

Добавим: нельзя забывать и о знаменитом щите героя, сделанном для него за одну ночь в кузнице хромоногого бога Гефеста.

... Щит, огромный, выпуклый, круглый, был сделан из пяти сложенных медных листов и окован тройным ободом. Божественный кузнец-художник украсил его множеством изображений из золота, серебра, белого олова. Наверху полукругом раскинулось небо; по нему плыли золотое солнце, серебряный месяц и блестящие созвездия. Внизу была изображена земля и жизнь людей на этой земле.

Посреди земли — два города. Один живет мирной жизнью: по улицам с плясками движется свадебное шествие; на площади собрался народ; между горожанами на отесанных камнях сидят старейшины со скипетрами в руках; они выслушивают просьбы и жалобы граждан и вершат суд.

Другой город осадили враги; навстречу им, сверкая щетиной копий, выходит войско защитников города. Над воинами возвышаются две фигуры в золотых доспехах — это боги Арей и Афина, которые предводительствуют войсками. А по рядам уже рыщут Вражда и свирепая Смерть...

За городами расстилаются широкие поля, на них трудятся землепашцы.

Картину на щите замыкает хоровод юношей и девушек; у юношей через плечо висят золотые ножи на серебряном ремне; девушки все в легких одеждах, с венками на головах. Щит окаймляет белая полоса — это была мировая река Океан, обтекающая землю...

Ни один художественный пересказ «Илиады» Гомера не обходится без подробного описания чудо-щита. Где затерялся этот шедевр?

Все кладоискатели по натуре — доверчивые оптимисты. Они верят в существование щита Ахилла. Еще Генрих Шлиман, раскопавший античную Трою, часто говорил:

— Я должен найти щит Ахилла...

Об этом мечтают и в российском Институте археологии. Ведь еще в начале XIX века русские исследователи И.И. Бларамберг и П.А. Дюбрукс обнаружили на дне Керченского пролива, к югу от косы Чушка, шесть мраморных колонн. Внимательно изучив античную литературу, археологи предположили, что эти колонны принадлежали некогда весьма известному в Древнем мире храму Ахилла...

Думается, что шансы у археологов и кладоискателей Украины есть. Ведь у них, в Одесском музее, находится такой бесспорный «козырь», как часть постамента от статуи Ахилла с острова Левка. Если им удастся найти статую героя у берегов острова, это, несомненно, вдохновит всех остальных искателей, мечтающих вернуть человечеству легендарный щит Ахилла.

Легенда о двух золотых конях, которые многие годы украшали ворота столиц Золотой Одры — Сарай-Бату и Сарай-Берке, а затем вдруг исчезли, относится к временам одного из величайших событий в истории Российского государства — Куликовской битвы. Сделаны кони были в натуральную величину по приказу хана Батыя.

Легенда утверждает, что после поражения на Куликовом поле раненый хан Мамай вернулся в Сарай-Берке, где и скончался. Его якобы похоронили под городской защитной стеной и, в знак признательности его боевых заслуг, положили в могилу одного из золотых коней...

Историческая правда далеко не всегда подтверждает народные сказания. На самом деле, поражение Мамая в битве с русскими войсками принесло ему, помимо раны физической, рану душевную — он потерял власть над Золотой Ордой.

Восстания ханской знати против Мамая следовали одно за другим. Трижды его изгоняли из Сарай-Берке. Ему приходилось править в основном западной частью Золотой Орды, в которую входили нижнее Поволжье, устья Дона и Днепра, а главное — Крым. Когда хан Тохтамыш в четвертый раз не пустил Мамая в столицу, тому пришлось продолжить свое бегство до Крыма. Там его и убили посланцы нового владыки Золотой Орды.

Сомнительно, что хан Тохтамыш распорядился положить в могилу Мамая (пусть даже в Крыму) одного из золотых коней. Но нельзя исключать возможность, что конь действительно оказался в могиле, правда, другого хана Золотой Орды, под стеной Сарай-Берке...

Гораздо интереснее, на мой взгляд, исчезновение второго золотого коня от ворот Сарай-Бату. Легенда связывает его исчезновение с... казаками. Но откуда знали казаки дорогу в столицы Золотой Орды? «Казак» — слово нерусское. Оно пришло к нам от степных кочевников, которые с незапамятных времен совершали набеги на земли восточных славян. Конные лавины степняков на пути к богатым городам и селам земледельцев нередко натыкались на такие же летучие конные отряды вольных славян, выступающие как защитники южных рубежей своих земель. И закипали жаркие схватки...

Со временем степные кос-саки стали завязывать дружеские знакомства с похожими на них конными витязями славян, даже родниться с ними, также называя их коссаками. Во времена татаро-монгольского нашествия пограничные отряды коссаков-славян не смогли удержать натиск завоевателей... Ханская Золотая Орда в течение многих последующих лет специально формировала такие же летучие конные отряды из угнанных в плен русских и украинских юношей, называя их казаками. Как правило, отправляясь в очередной набег на земли восточных славян, ордынцы пускали вперед себя отрады казаков, которые первыми гибли в сражениях против своих же братьев.

Так не могло продолжаться вечно. Перелом в настроении казаков-рабов произошел в ходе Куликовской битвы. Они в решающий момент отказались быть авангардом в атаке на русские войска, отвернули в сторону, а после поражения Мамая всем кошем перешли на сторону победителей. По соглашению с Дмитрием Донским, казаки так и остались боевым лагерем на Дону, приняв на себя охрану южных границ славянской Руси.

Теперь становится понятным, откуда казаки знали дорогу к Сарай-Берке и Сарай-Бату, знали про золотых коней, стоящих у ворот столиц. Их смелый набег был рассчитан на внезапность, на резвость коней. Хотя они понимали, что погони им не избежать.

В какую из степных речушек бросили казаки золотого коня? Надо думать, не просто бросили, а, устроив запруду, засыпали ценную добычу песком, пустив речку вновь по ее руслу...

Найдите на современной карте Липецкой области город Лебедянь и попробуйте мысленно заглянуть в XVI век, когда Московское государство занималось укреплением своих восточных и южных границ. Самым крупным шагом в этом направлении было взятие войсками Ивана Грозного Казани (1556 год). На южных границах при активном содействии донского казачества строились городки-крепости на реках.

Старинное донское поверье гласит, что Иван Грозный решил щедро одарить казаков Дона за участие во взятии Казани. Казаки же отказались от царских подарков, но зато попросили, чтобы царь признал за ними право на владение Доном «до тех мест, кои им надобны». Якобы Московский государь не только устно подтвердил права казаков на приречные земли, но и грамоту пожаловал: «Кто, буде, дерзнет сих Донских Казаков с мест их сбивать, тот да будет проклят на веки веков»...

Следом за спускавшимися вниз по Дону верховыми казаками прибирали к рукам новые южные земли служивые люди московского государя — воеводы и стрельцы. Они воздвигали небольшие крепости, как правило, на левом берегу Дона, из которых постепенно выросли города: Лебедянь, Донское, Конь-Колодец, Воронеж...

Эти пограничные крепости (казаки называли их станицами) цепочкой спускались до укрепленных городков низовых казаков. Таким образом донское казачество довольно быстро освоило всю Донскую равнину, образовав вольное объединение земель — от Московского государства на севере до владений Крымского хана на юге.

Но даже в те, относительно вольные для казачества времена, находились среди них отдельные вожаки, не желающие подчиняться общинным законам, предпочитающие заниматься воровством и разбоем. Таким и был донской атаман по кличке Тяпка.

Хозяйничала его банда в окрестностях города Лебедянь, который со временем превратился в торговый центр, собиравший со всей округи купцов на ежегодные ярмарки. А выше и ниже по течению Дона город был окружен лесами да болотами, рыбными озерами. Раздольные места для разбойников.

Как водилось в те времена, даже ближайшие сподвижники Тяпки не знали, куда прячет атаман свою долю награбленного богатства. Тайну своей подземной галереи, вырытой многолетним трудом, Тяпка, когда пришел час расплаты, не выдал даже истязателям, умер от страшных пыток.

Краеведы Лебедяни давно пытались отыскать клад легендарного атамана Тяпки. И нашли подземную галерею в пять этажей. У них не было сомнений, что эта галерея — и есть творение рук разбойника Тяпки. Но чтобы произвести тщательное обследование уникальной галереи, необходима новая поисковая техника типа металлоискателеи американской фирмы «Фишер», предлагаемых фирмой «Гера».

К сожалению, американский «Фишер» стоит дорого и явно не по карману рядовому кладоискателю-любителю. Однако не забыт старинный, прадедовский способ поиска подземного золота и серебра — «волшебный ореховый прут» или «магическая лоза». Эти древние «приборы», с помощью которых и сейчас ищут воду, металлы и различные аномалии под землей, упростились до рогаток, рамок и ручек из обыкновенной алюминиевой проволоки диаметром два-три миллиметра.

Лозоходство (биолокация) возрождается, забытое на то время, когда оно считалось проявлением мракобесия и мистицизма. Между прочим, первый фундаментальный камень в научное отрицание народных методов биолокации заложил М.В.Ломоносов. Он писал:

«К поиску рудных жил употребляют некоторые горные люди прут... Некоторые сие почитают за натуральное действие и приписывают металлам силу, которой будто бы они рудоискательный прутик к себе тянули. Но повседневное искусство и здравый разум учат, что такой притягивающей силы в металлах быть нельзя: ибо помянутые вилки не у всякого человека и не на каждом месте к металлам и рудам наклоняются... Способом развилистого прута руд ищущие никогда не найдут, если тому вышепоказанных признаков прежде не применят. Немало людей сие за волшебство признают и тех, что при искании жил вилки, употребляют, чернокнижниками называют. По моему рассуждению лучше на такие забобоны, или как прямо сказать, притворство, не смотреть, но вышепоказанных признаков держаться и ежели где один или многие купно окажутся, тут искать прилежно...»

Как видим, Михаил Васильевич весьма осторожно отрицал лозоходные «забобоны», не исключая возможности, что пруты и вилки в руках отдельных, особенных людей могут творить чудеса.

Подготовил Александр Еременко, газета «Клады и сокровища»

В просторном заливе Инглиш-Бей на рейде ждали очереди на разгрузку торговые суда со Всего света, ходили прогулочные яхты и морские трамвайчики. В стороне от главного фарватера соревновались любители виндсерфинга. Иногда нас обгоняли на водных мотоциклах отчаянные водные рокеры, привлеченные невиданным здесь никогда поморским кочем. В небе над заливом кружили небольшие частные самолетики. В такой обстановке мы подходили к одному из самых красивых городов Канады — Ванкуверу. С палубы нашего коча были видны набережные со стройными рядами небоскребов, с банками, офисами, магазинами и кварталами жилых домов, живописно расположенными на холмистой местности с буйной растительностью.

Но запомнился мне Ванкувер не своеобразием своего облика, не сказочным местом расположения, не обилием красивых товаров в магазинах, даже не встречами с интересными людьми, а совсем, совсем другим. Но об этом несколько позже.

Морской исторический музей, по приглашению которого мы прибыли в Ванкувер, выделил нам удобную стоянку среди десятка старинных судов. Здесь были и паровой катер, и парусно-моторная шхуна, ходившая в начале века во льды Арктики, и старинный паровой буксир, и даже огромная, ярко раскрашенная пирога североамериканских индейцев. Наш коч хорошо вписался в эту компанию и был для нее как бы дедушкой, так как представлял точную копию поморского судна ХVII-ХVIII веков.

Надо сказать, что в Ванкувере я много снимал для своего будущего фильма о нашей экспедиции и, к величайшему своему изумлению, в этом огромном городе, с миллионным населением, с кипучей шумной жизнью обнаружил разнообразный животный мир. Раньше я считал, что животные в мегаполисах — это нонсенс. Особенно в шумных американских городах. Не могу забыть своего первого впечатления, когда я с кинокамерой поднялся на скоростном лифте на 110-й этаж Международного торгового центра в Нью-Йорке и глянул вниз. Кругом, насколько хватало глаз, не было видно ни деревца — только камень, бетон, металл и стекло. На улицах среди домов — муравейники машин. Настоящему муравью пробежать здесь места не найдется, не говоря уже о животных покрупнее.

Позже я побывал с камерой на небоскребах других городов США и Канады, и утвердился в мнении, что города каменных джунглей подписали смертный приговор своей экологии, своему животному миру. Исключение составляет Ванкувер.

Мое знакомство с фауной, этого города началось необычным образом. Утром, на второй день нашего пребывания в Ванкувере, я решил поснимать прямо с причала, где стоял наш коч, панорамы города. Поставил кинокамеру на штатив, навел объектив на противоположную набережную, где возвышались ряды небоскребов, включил камеру и повел панораму с этих гигантов на набережную, где бежали красивые автомобили. С набережной, не выключая камеры, перевел панораму на берег залива и неожиданно увидел через объектив какие-то небольшие комочки, похожие на уток. Я наехал объективом на более крупный план и не поверил своим глазам: на песке возле воды сидела довольно крупная стая канадских гусей. Я легко узнал их, потому как не раз гонялся за ними с кинокамерой у нас на Чукотке, куда канадские гуси изредка прилетают. Крупно тогда мне так и не удалось снять эту осторожную птицу.

Дикие канадские гуси в Ванкувере?! Эти прирожденные стайеры, способные покрывать в полете огромные дистанции! Как они оказались в шумном городе? Для меня это было загадкой. Немного подумав, я решил, что, очевидно, в стае много молодых птиц, и стая, пролетев слишком большое расстояние и устав, вынуждена была сесть для отдыха в черте города.

Случай сам шел мне в руки. Не мешкая, я снял камеру со штатива и, прихватив легкий нагрудный штатив, побежал по мосту на противоположный берег. Минут через двадцать я уже был на набережной вблизи дикого пляжа, где по-прежнему спокойно сидели гуси.

Прячась за выброшенные морем коряги и редкие кустики, я подобрался к ним совсем близко. Помня, как трудно давалась мне подобная съемка на нашем Севере, я старался двигаться очень осторожно, не поднимая высоко головы и почти не дыша. Наконец переполз к последней, разделявшей нас коряге. От меня до птиц оставалось какие-нибудь 8 - 10 метров. Гуси словно не хотели меня замечать. Они гуляли по песку, чистили свои перья клювами, иногда щипали травку, а некоторые, как мне показалось, двигались в мою сторону.

Я так увлекся съемкой, что не сразу почувствовал, что меня кто-то дергает за штанину. Оглянулся и застыл от удивления. Несколько крупных густей незаметно обошли меня сзади и сейчас разглядывали с явным интересом. А один, самый нахальный, дергал за штанину. Он либо проверял прочность моих фирменных джинсов, либо надеялся таким образом выпросить подачку. Я ничего не мог понять: передо мной явно были дикие гуси. Но почему они не испытывают здесь страха перед человеком?

Дождавшись, когда стая поднялась и полетела над заливом, я снял на прощанье птиц в полете и пошел вдоль набережной в сторону Стенли-парка. Я шел мимо зеленых лужаек и стоянок легковых машин, удивляясь тому, что видел: через каждые двести-триста метров встречал одну за другой стаи гусей, свободно разгуливающих на лужайках, спортивных площадках, возле припаркованных автомашин и не обращавших внимания на снующих мимо пешеходов. Помню, мальчишки-школьники гонялись за ними. Гуси убегали от них, не желая улетать. Им явно здесь нравилось...

Через полчаса я вошел в Стенли-парк. Собственно, я даже не сразу понял, что давно иду по парку. Парки здесь не такие как у нас, например, в Москве парк Горького или Сокольники, где обязательно есть забор, ворота... — то есть обозначенная территория. А здесь ничего такого нет, нет самого момента перехода из города в парк; пять минут езды от знаменитого центра Ванкувера — Даунтауна с небоскребами, и ты среди вековых деревьев. Разве что Стенли-парк расположен на своеобразном полуострове, окруженном с трех сторон водой и дорогой, идущей по периметру всего парка...

Не успел я войти в парк, как дорогу мне перебежали косули и зверьки с пушистыми хвостами, подобные нашим хорькам. Здесь их называют скунсами. Потом я заметил, что идущие мне навстречу люди, улыбаясь, показывают на мою кинокамеру, которую я нес на плече. Я взглянул на камеру и ахнул: на ней, как ни в чем не бывало, сидела и грызла орех черная каролинская белка. В своей черной серебрившейся шубке она была очень красива. Но почему она выбрала именно мою кинокамеру в качестве обеденного стола, я сразу понять не мог. Потом подумал: видимо, здесь белке было спокойнее за свой орех, который на земле могли у нее отобрать шустрые товарки, которых в парке было видимо-невидимо.

Позже я узнал, что каролинская белка не всегда бывает черной. В основном ее цвет — серый. И мне повезло, я попал в Ванкувер, когда каролинская белка меняла одежду.

Покончив с орехом, белка спрыгнула с камеры и побежала в чащу, а по земле меня уже сопровождало еще несколько таких же белок. Так я дошел до маленького кафе под открытым небом. Оно было устроено на небольшой площадке перед лесом и косогором, из которого бил лесной ключ с прохладной водой. Пять-шесть столиков, не более, уютно и свежо. Я сел за крайний к лесу столик, заказал себе булочку с обжаренной сарделькой и кофе, осмотрелся.

Приветливая хозяйка кафе принесла все, что я просил, и я уже приготовился приняться за еду, когда неожиданно все белки до единой быстро исчезли на высоких деревьях. Что-то потревожило их. Я подумал, что бы это могло быть, и увидел, как из ближайших кустов вышел красивый американский енот-полоскун. Здесь их называют рэккун.

За самцом вышла самка. Она была такая же красивая в своей осенней полосатой шубке, но только чуть меньше. Глаза мои еще более округлились от удивления, когда за родителями из леса вышли еще трое енотов-малышей. Вся семья чувствовала себя совершенно спокойно, несмотря на присутствие человека.

Енот-самец подошел ко мне, привстал на задних лапах и положил передние пушистые лапки с длинными коготками мне на колени. Затем потянул носом, пытаясь понять, что же лежит у меня на столе. Я дал еноту половину своей сардельки. Он взял ее с достоинством, но есть сразу не стал, а понес в лапках к ключу и, старательно пополоскав в воде, съел. Тоже самое проделала мамаша-енотиха. Она получила вторую половину сардельки и тоже съела после того, как пополоскала ее. Булочка моя досталась малышам. Я остался без завтрака, но зато в память об этой семейке у меня остались чудные цветные фотографии.

Позже, когда я показывал их в Москве в зоологическом музее специалистам, мне пояснили, откуда у енота по прозвищу полоскун привычка мыть еду. Оказалось, основная пища этого вида енотов — моллюски, крабы, червяки, лягушки, которых еноту приходится добывать в далеко не чистой среде. Оттуда и рефлекс смывать грязь. Но почему енот ополаскивает даже чистую сардельку? Возможно, отбивает водой чужой запах, а может, инстинкт подсказывает ему, что мокрая пища лучше усваивается...

Когда еноты ушли, я пошел погулять по парку и вышел к набережной. Здесь, в воде, были владения водоплавающих птиц. Сотни птиц — утки разных видов, лебеди, серые цапли и, конечно, мои знакомые — канадские гуси. Люди фотографировали птиц, а иногда и фотографировались с ними сами, катаясь на лодках. Это была идиллия взаимной любви. Никто никого не гонял и никто ни на кого не кричал. Не забуду Московский зоопарк с обилием на грязном пруду чахлых водоплавающих птиц с подрезанными крыльями, чтобы не улетели. Помню, я подлез поближе, чтобы снять крупным планом двух лебедей, так на меня накричали служители зоопарка, как будто я совершил государственное преступление.

Стенли-парк в Ванкувере — тот же зоопарк, только животным и людям здесь дышится легко, и никто не подрезает птицам крылья: хотят — улетают, хотят — прилетают. Краем глаза я заметил, что навстречу мне по парапету семенит какая-то птичка. Я повернул голову и увидел, что вплотную ко мне подошел красивый темно-серый скворец в белую крапинку. Его совершенно не смущали ни люди, ни другие крупные птицы. Он рассчитывал получить от меня какой-нибудь гостинец.

Моя юность прошла в Крыму, среди скворечников и скворцов. Но я не припомню, чтобы эта осторожная птица подпускала хотя бы на 8 - 10 метров. А тут... Я порылся в своей операторской сумке и нашел кусочек старого, еще московского, сыра, покрошил его скворцу. Тот с удовольствием поел, уступив часть красивому селезню.

О доверии животных человеку я разговаривал в Ванкувере с моими новыми друзьями, и они пояснили, что канадцы очень любят животных, а привили им эту любовь канадские законы, которые защищают животных так же тщательно, как и человека «Попробуй у нас, говорили они, обидеть животное, или, тем хуже, убить. Будешь всю оставшуюся жизнь помнить решение суда и штраф, который на тебя наложат. Закон защищает здесь не только диких животных, но и домашних. Если кто-то, скажем, выгонит из дома навсегда на улицу собаку, этим займется полиция и обязательно разыщет бывшего хозяина, и тоже наложит на него большой штраф». Вот почему в Ванкувере я вообще не видел на улицах бездомных животных.

Подобное отношение к животным я встречал и в некоторых штатах Америки — в Миннесоте, например, на Аляске. В городах Миннесоты олени и лоси спокойно бродят по улицам целыми семьями. А на Аляске знаменитый и некогда очень редкий белоголовый орел — символ Америки, теперь встречается целыми стаями. И все благодаря строгим законам, защищающим эту птицу, и уважению этих законов жителями Аляски. В городе Уналашка на Аляске, куда мы тоже заходили на своем коче, мы часто видели белоголовых орлов, сидящих на радиоантеннах, верхушках деревьев и мачтах кораблей. Однажды и наш коч удостоился такого посещения. Как-то утром, проснувшись и выйдя из кубрика на палубу, мы увидели огромного белоголового красавца на рее нашей грот-мачты. Вдобавок он, словно бы нам на счастье, как мы подумали, сбросил на палубу большое маховое перо. Я подобрал его и хотел взять на память в Москву, но наш приятель Уолтер, шеф-повар из местного ресторана, отсоветовал делать это, сказал, что у нас будут большие неприятности с американской таможней и нам будет трудно доказать, что мы не убивали орла, а перо нашли. И тем более, говорил он, никто не поверит в байку, что орел сел к вам на рею и сам сбросил на палубу свое изумительной красоты перо. Уолтер убедил нас. Пришлось оставить перо в Уналашке.

В связи с тем, что в Канаде защитой флоры и фауны занимается полиция, в природных канадских зонах всегда порядок. И животные чувствуют, что здесь их никто не обидит. Вспоминаю смешной случай. Один сотрудник Морского ванкуверского музея, как-то вечером, побывав в гостях на коче, пригласил нас всей компанией к себе на виллу помыться в его баньке. Мы с радостью согласились. Договорились, что утром канадец заедет за нами на автомобиле. На следующее утро ждем час, два, три — приятеля с автомобилем нет и нет. Капитан коча Юрий Лысаков сходил в музей и позвонил ему на виллу. И вот что он услышал по телефону: к нему на виллу пришел бурый медведь, и канадец не может выйти из дома, потому что мишка как раз сейчас обнюхивает его крыльцо. Как только лохматый гость закончит знакомство с виллой, он тут же приедет за нами.

Все обошлось благополучно, и мы, конечно, в баньке помылись. И хозяин виллы рассказал, что посещение Ванкувера медведями — довольно частое явление, люди к этому привыкли и не пугаются. Мишки человека не трогают. Они приходят по реке, привлеченные ходом форели. Правда, те, у кого нервы послабее, могут вызвать полицию. Та тут же приедет, но не угробит зверя, а усыпит и вывезет подальше в горы и там выпустит.

У нас в России подобные ситуации, к сожалению, оканчивается не в пользу зверя. Часто погибают попавшие в черту населенного пункта животные, занесенные в Красную книгу. Такие, как тигры, белые медведи, горные козлы, снежные барсы, не говоря уже о волках, кабанах, лосях, оленях. Я сам был свидетелем того, как однажды в город Анадырь на Чукотке пришел белый медведь. Какая тут началась пальба из всех видов оружия — стреляли и милиция, и добровольные охотники. Каждому непременно хотелось убить зверя первым и быть героем дня. Никто в эту минуту не подумал: а почему зверь пришел в город? А пришел он, ища помощи у человека. Дело в том, что если белый медведь пришел в город, это означает — ледовый припай унесло южным ветром далеко в море, и он не может охотиться на нерпу. Не найдя ее, он бродит по городским помойкам, невольно пугая своим видом жителей. Люди в Анадыре могли помочь страдающему зверю. В городе были отходы мясокомбината, рыбзавода и зверосовхоза. При желании на время можно было бы подальше от города устроить подкормку медведю этими отходами. А когда льды с северным ветром вернулись бы к берегам, зверь ушел бы сам.

Но нет, легче нажать на курок — и проблему списать! Такими действиями официальные власти сами сеют неуважение к закону. А ведь белый медведь занесен в Красную книгу, и по закону убивать его нельзя.

Помню случай, который произошел на Чукотке, в поселке Уэлен во время посещения его губернатором Аляски. Губернатор знакомился с косторезной мастерской, с музеем, где собраны уникальные изделия из моржовой кости и меха морских животных. И вот, на прощанье, мастера Уэлена, по инициативе начальства, преподнесли губернатору Аляски в подарок свои изделия из моржового клыка и меха нерпы. Губернатор замялся, что-то мешало ему принять подарки. Потом, почувствовав, что не взять их все-таки неудобно, а дарили старики-эскимосы, он взял, но был при этом сильно смущен. Нас тогда из Москвы было три кинооператора, и от нашего внимания смущение губернатора не ускользнуло. После официальной встречи мы подошли к референту губернатора и спросили, с чем оно было связано, и то, что мы узнали, повергло нас самих в еще большее смущение. Мы почувствовали себя папуасами, впервые увидевшими белых людей. Оказывается, на Аляске вышел закон, запрещающий не только охоту на морских животных, но и ввоз и вывоз меха и изделий из моржового клыка. Закон, необходимый для сохранения этих животных. И каждый нарушивший его, подлежит уголовному наказанию и подвергается огромному штрафу. Губернатор испытывал неудобство потому, что ему, как любому гражданину США, при въезде на Аляску, предстояло объясняться с таможней относительно подаренных ему на Чукотке изделий.

Конечно, подтвердил референт, губернатора никто не обвинит в контрабанде, но его самого ставит в неловкое положение уже одно то, что он является одним из авторов этого закона и его гарантом, а в данном случае ему приходится быть его нарушителем. И, чтобы не быть им, выход только один — сдать подарки в один из музеев Аляски. И он сдаст их, отметив это в декларации.

У нас же количество животных катастрофически уменьшается. Города растут вширь, отнимая у них законную территорию. Животные пытаются приспособиться жить рядом с человеком, но мы не готовы к этому, не задумываемся над жизнью животных, особенно хищников. Спроси, например, любого москвича: «Хотели бы вы, чтобы в Москве, в московских парках, лесах жили волки?» На вас посмотрят как на сумасшедшего: «Волки?! А зачем они нужны? Они ведь хищники!»

В шестидесятые годы весь мир выступил в защиту волков. Все наконец поняли, что у волка в природе — своя необходимая ниша. Во всем мире появилась масса книг, рассказывающих о пользе существования волков. Среди них на первом месте книга канадца Фарли Моуэта — «Не кричи: «Волки!»

А у нас... Помню, лет 8-10 назад в Москве был случай — позвонила с Ленинского проспекта в милицию какая-то женщина и сообщила, что по проспекту бегают волки. Наряд милиции с собакой тут же выехал. Собака взяла след, который вывел милицию в лесок юго-западного района Москвы, где и было обнаружено логово двух волков. Бедных животных тут же застрелили. Кто-то из специалистов догадался обследовать логово, чтобы установить, чем же питались эти несчастные животные. Оказалось, что питались они мышами, крысами и бродячими кошками. То есть делали еще и полезную для города работу вместо районных санэпидемстанций...

В Ванкувере я задумался над тем, почему канадские гуси на нашем Севере делают все, чтобы избежать встречи с человеком, и абсолютно доверяют ему в Канаде? Ответ я нашел для себя только один — причиной всему является любовь. Только в первом случае — отсутствие ее, во втором — наличие.

Для примера приведу еще один интересный случай. Он произошел с моей знакомой художницей Татьяной Еленок. Было это в Суздале. Еленок пригласили расписать фреску на стене одного реставрируемого храма. Днем работать мешали многочисленные туристы, поэтому она работала в основном ночью. Когда уставала, могла часок-другой поспать тут же, на раскладушке. Но заснуть ей не давали сверчки, поселившиеся во всех углах храма. Сначала Еленок захотелось взять ведро с водой и облить все углы, но потом она пожалела сверчков и, встав с раскладушки, обратилась к ним со словами: «Ах вы мои милые, хорошие! Ну что ж вы не даете мне отдохнуть? Я так стараюсь, чтобы здесь было красиво. Вы же видите, я очень устаю, а вы не даете мне отдохнуть. Я ведь могла бы сейчас залить вас всех водой, но я же не делаю этого. Я жалею вас. И вы пожалейте меня! Пожалуйста, дайте мне поспать».

И что вы думаете, не успела Татьяна закончить свой монолог, как сверчки прекратили треск, и в храме наступила абсолютная тишина. И когда, отдохнув, она продолжила работу, сверчки вновь застрекотали...

А вот противоположный пример. Расстреляли однажды японские рыбаки из пулеметов огромную стаю дельфинов возле своих берегов — только за то, что те любили ту же рыбу, что и японцы. На такую «любовь» вскоре пришел «ответ». Со всего Японского моря собрались все оставшиеся в живых дельфины и уничтожили всю рыбу этого вида, так любимую японцами.

Но вернемся снова на Североамериканский континент. Неподалеку от городка Оук-Харбор, около нашей стоянки, крутилась семья серых тюленей. Животные не боялись меня даже тогда, когда я на резиновой лодочке подплывал к ним, чтобы сфотографировать. За три недели стоянки в Ванкувере мы привыкли к тому, что огромная голубая цапля поселилась на пирсе возле нашего коча. Перед тем как лечь в кубрике спать, мы всегда выходили на корму, чтобы понаблюдать, как наша цапля охотится на рыбу, поднимающуюся к поверхности воды на свет пирсового фонаря. Мы фотографировали цаплю, сколько хотели. Она не возражала...

И всегда, когда в Ванкувере я сталкивался с непуганными животными, я думал: «Не может только один строгий закон привить человеку любовь к животным. Для того, чтобы любить природу, человек должен прежде всего ее хорошо знать».

В Ванкувере есть несколько больших и малых ботанических садов и парков с флорой и фауной со всего света. И, конечно, гордость — его всемирно известный океанариум. В чистейшей воде здесь живут всевозможные коралловые рыбы, морские черепахи, осьминоги, рифовые акулы, морские выдры, панцирные щуки, мурены, крабы, морские звезды, актинии и прочая донная живность. На территории океанариума обитают и полярные животные: из Арктики — белые медведи; из Антарктики — пингвины; а также животные тропиков — гигантская анаконда, крокодилы. И конечно, гордостью океанариума являются китообразные — косатки, белухи и дельфины, которые дают в специальном водном амфитеатре представление...

Отцы города, когда решили построить океанариум, сразу поставили цель — создать заведение, приносящее не материальную прибыль, а знания людям. Вот почему плата за вход в океанариум — небольшая, я бы сказал, чисто символическая. Ведется здесь и научная работа. А для популяризации знаний о животном мире океанариум выпускает много общедоступных книг и журналов, создает видеофильмы, фотоальбомы, проводит циклы лекций для студентов и школьников.

Мои любимые канадские гуси уже хорошо себя чувствуют в городах Германии, в скандинавских странах. Для распространения их по территории самой Канады один канадский специалист приучил этих водоплавающих птиц — не поверите! — к своему мотодельтаплану-амфибии. Птицы растут, становятся на крыло, но инстинкт следовать за мотодельтапланом, заложенный сразу после рождения, остается. Когда приходит время, мотодельтаплан взмывает ввысь и ведет послушную стаю туда, куда запланировано ее расселить.

Прощаясь с Ванкувером, я в последний день перед отъездом еще раз сходил и в Стенли-парк, и в океанариум. Помню, был момент, когда все посетители зала вышли, и я остался один с десятью двухтонными китами; хотя нас и разделяло толстое стекло, ощущение было не из приятных. Все белухи смотрели на меня и о чем-то переговаривались; звуки через динамики летели в зал, и я чувствовал, что они гипнотизируют меня. Что хотели сказать мне белухи? Не знаю. Пока расшифровать их речь мы не можем, но если это когда-нибудь удастся, сколько мы узнаем нового о животных и о том, как мы должны себя с ними вести! И еще, я совершенно уверен, что язык общения человеку и животному нужен для того, чтобы человек мог покаяться перед животными за все то зло, какое он им причинил.

Владлен Крючкин / фото автора.

Ванкувер, Канада

В прошлом году по приглашению Общества и Фонда Джека Лондона мне довелось дважды побывать в Калифорнии. В Соединенных Штатах почитатели таланта знаменитого писателя — ученый и неученый мир — отмечали его годовщины. Мне довелось быть участником встреч и научных дискуссий, проходивших в Сономе, Окленде, Глен-Эллене, Санта-Розе, в Мемориальном парке и других местах, связанных с жизнью и творчеством писателя. Первым литературным опытом Джека Лондона был рассказ «Тайфун у берегов Японии», написанный 17-летним автором на конкурс, объявленный газетой «Сан-Франциско Кол» и завоевавший ему первый приз. Вторая его публикация, случившаяся полтора года спустя, — созданный по впечатлениям того же плавания очерк «Острова Бонин».

С помощью американских лондоноведов мне удалось достать фотокопии школьного журнала, напечатавшего это произведение молодого матроса и бродяги.

И в первом, и во втором произведении — юношеское восхищение красотой увиденного мира и умение передать его прелесть. Было отчего закружиться кудрявым головкам девочек и появиться уважению и зависти мальчишек оклендской средней школы, в многотиражном журнале которой был напечатан в 1895 году очерк «бывалого моряка».

На русском языке очерк «Острова Бонин» публикуется впервые, фотографии — из архива внучатого племянника Лондона Майло Шепарда.

Виль Быков

На свете есть немало удивительных, неведомых уголков — таких, где не ступала нога пытливого странника.

Такое множество цветов никто не видит.

Они растратят аромат в пустыне.

Их видят одни лишь грубые, невежественные обитатели да команды случайно забредших судов, в спешке даже не замечающие их прелести.

К таким известным и в то же время неизвестным местам, о которых знают навигаторы и картографы и почти не слыхал остальной мир, относятся острова Бонин, расположенные между 22 и 27 градусами северной широты и на 140 градусе 23 минуте восточной долготы. Открыты они, согласно поверью, двести пятьдесят лет назад путниками, возвращавшимися в Японию на большой джонке, когда тайфун выбросил их судно на прибрежные скалы. Вскоре японское правительство приняло острова в свое владение и заселило, но полвека спустя они опустели. В течение последующих двух веков брошенные своей страной на произвол судьбы, отрезанные от внешнего мира немногочисленные обитатели опустились до состояния близкого низшей ступени варварства. Об этой своеобразной колонии островитян совсем забыли, и мир о них больше ничего не слышал.

Правда, в середине нынешнего столетия туда иной раз заходили китобои за водой, покупали у оторвавшихся от цивилизации жителей лук, сладкий картофель, батат, а команды, высадившись на берег, охотились за дикими свиньями и оленями, которых в горах было в изобилии, ловили рыбу и гигантских зеленых черепах по берегу и на рифах.

Но вскоре пробудившаяся от длительной спячки Япония, начав энергичное движение к цивилизации, ныне удивляющее и восхищающее весь мир, осознала, что владение этими островами — не пустячное дело. Она вторично колонизовала их, на сей раз с размахом. На Сент-Джонс — главный остров группы, — где обитало не более сорока человек, прибыло две или даже три тысячи переселенцев из Иокогамы и Токио. Наделенные упорством и энергией современных японцев, они преобразили остров. Аборигены с неодобрением встретили вторжение инородцев, но, подобно краснокожим американским индейцам, были поглощены накатившейся волной и на своей собственной земле стали чужими. Только на каком-нибудь уединенном коралловом берегу или в сумрачных глубинах вулканического каньона теперь еще можно неожиданно натолкнуться на убогую тростниковую хижину, из которой угрюмо и недоброжелательно глядит на посетителя-нарушителя собственности ее дикий владелец — человек неопределенной национальности, невероятная смесь первых поселенцев с канаками и беглецами, сбежавшими в давние времена с китобойцев. Это его последнее убежище от деятельных японцев.

В маленькой колонии есть свой губернатор, полиция, несколько благоденствующих деревень, преуспевающие плантации, приличный причал и школы. Одним словом, своя цивилизация, воспроизводящая в миниатюре японскую. И тем не менее — они практически непосещаемы. Всего лишь два раза в год сообщаются они с метрополией, и тогда им дает о себе знать внешний мир. Правительственный пароход с новыми иммигрантами прибывает каждые полгода, привозит предметы роскоши, последние новости и все необходимое для цивилизованной жизни. После этого дивные острова еще полгода дремлют в покое субтропиков до другого «пароходного дня».

Самая главная и привлекательная для странников особенность островов — пейзажи, их многообразие, броские и резкие контрасты на каждом шагу. Тут вертикально из океана поднимаются высочайшие горы, покрытые до самых вершин пышной тропической растительностью, а там к отвесной скале прильнул крошечный коралловый пляж, чистейший, отличающийся белизной, насквозь промытый неустанным прибоем. А здесь рельефный контур ландшафта сглаживается плодородной равниной с зеленью капусты, тутовых, банановых деревьев и плавным склоном сахарного тростника; на щедрой земле зреют батат, ананасы, сладкий картофель. А вон там гигантские утесы и наводящие страх бездонные пропасти вносят новые мотивы в ландшафт. И в каждом укромном уголке и расщелине что-то буйно произрастает. Растительность, кажется, вырывается даже из несокрушимых вулканических пород, где не видно ни грана почвы. Наверху из скал, из оснований их глубоких расщелин бьют источники чистейшей воды, посылают далеко вниз сверкающие ледяные струи навстречу беспокойным волнам прибоя. Разбиваясь о вулканические породы теснин, они превращаются в бурлящие потоки и, устремившись в умопомрачительную пропасть, рассыпаются в воздухе и парят, словно серебристые вуали, не разрываясь, летят полупрозрачной дымкой сотни футов вниз. Миновав ливнеобразное состояние, струи так и падают в море или, пересекая плодородные участки и плантации трудолюбивого фермера, замедляют свой величавый полет и в конце концов теряются из вида на окруженных коралловыми утесами белых песках, сквозь которые и просачиваются в соленое море.

А вид из гавани, где на якорь стал корабль, почти целиком утопающей в тени громадных вулканических гор, величественные головы которых исчезают в туманных облаках над головой!

Хорошо укрытая гавань имеет удобный просторный причал, от десяти до пятидесяти морских сажен. В ней можно разместить целый флот, но залив почти всегда пустует, если не считать живописных каноэ и сампанов местных жителей. Китобои с давних времен более не посещают эти дивные места, лишь дважды в год нарушает монотонную жизнь правительственный пароход.

Однако в том, 1893 году, когда я там был, неторопливые, заторможенные обитатели пережили такую основательную встряску, что вряд ли до сих пор успели от нее оправиться. Это случилось в первой декаде месяца марта. А с того дня, как последний китобоец появлялся в этих водах, прошли многие годы, и колония, никого не ожидая, почивала в мире. Вдруг в океане возник парус. Все жители Сент-Джонса насторожились. Корабль уверенно приближался, и, не убирая паруса, прошел опасным фарватером, не обратив внимание на многочисленных доброхотов, кинувшихся навстречу на каноэ, чтобы предложить провести корабль, как это они делали прежде. Это была небольшая шхуна, идущая по ветру с натянутыми парусами, и, как только она бросила якорь, у нее на мачте затрепетал американский флаг. Стало ясно: отчаянный парусник пришел от американских берегов, отстоящих на пять тысяч миль, это — предшественник идущего флота.

Губернатор, он же начальник порта, глава таможни, арбитр и мировой судья, не считая десятка прочих почетных должностей, нанес визит капитану и вернулся на берег. Население острова пришло в крайнее возбуждение. По заливу шныряли каноэ, сампаны, все хотели попасть на борт странного корабля, прибывшего прямым ходом из Америки, из страны, о которой столько слыхали и которой так безгранично восхищались.

На следующий день удивление жителей возросло — к небольшой шхуне приплыл компаньон. Он был под британским флагом — предвестник английского флота, курсирующего из Виктории. А в сумерках любопытные обитатели прибрежной полосы увидели еще два паруса, ожидавшие дневного света, чтобы совершить опасный проход. И к середине марта в маленькой гавани собрался флот из пятнадцати судов.

Едва оправившись после первых впечатлений от неожиданного нашествия, островитяне поняли возможность огромной выгоды, которую можно извлечь из взаимоотношений с чужеземцами. С энергией, свойственной предприимчивой расе, они ринулись в до того незнакомую им коммерцию. Обобрав плантации, обрадованные собственники прибыли к кораблям на своих суденышках, до краев нагруженных бананами, ананасами, ямсом, сладким картофелем, сахарным тростником и всевозможными овощами, а рыбаки в изобилии предлагали свежую рыбу, которой кишели рифы и мели, и неисчислимое количество океанских черепах. Капитанам судов на продажу предлагали свиней, бычков, оленей. Ну а как напивались эти иноземцы! На бутылках голландского джина и невыдержанной японской рисовой водки сакэ изготовители спиртного сколотили состояние.

И сразу пошли дела! Простые японцы, должно быть, подумали, что нагрянул золотой век. Все устремились в погоню за богатством, они, видимо, решили, что эти белые заморские пришельцы сделаны из золота и корабли их полны драгоценного металла. Цены взлетели проворнее воздушных шаров. Вчера свежая говядина была по три цента за фунт, сегодня — четыре, завтра — пять, на следующий день — девять, а к субботе дошла до невероятной цены в двадцать два цента и продолжала дорожать. Если раньше за десять центов ты мог купить стебель сахарного тростника длиною с удилище, то теперь за один кусочек не более фута пришлось платить двадцать пять. А кварта голландского джина, которую вначале продавали за сорок центов, подскочила в два приема аж до шести долларов.

Японцы — ловкие спекулянты, вероятно, это у них в крови, но на этот раз они совсем потеряли совесть. Из-за неразумных цен невостребованное мясо приходило в негодность. Тогда один капитан сошел на берег с двумя охотниками и подстрелил бычка, но ему не разрешили взять его на борт, запретил губернатор и шеф полиции. «Морские пришельцы» решили тогда прорвать блокаду, и на следующий день разразилась величайшая из битв, какую только знала история островов.

Десятка два морских охотников, первоклассных стрелков и сотни бравых решительных матросов буквально заполонили остров, проникли до дна скалистых ущелий и до вершин заоблачных гор. И целый день ничего не было слышно, кроме треска ружейных выстрелов и сердитых криков веселых парней, развлекавшихся, слоено школьники на природе. Пальба и свист пуль завершались радостными возгласами охотников. Иногда можно было видеть продирающийся сквозь густые джунгли, спасающийся бегством скот, преследуемый группой возбужденных моряков, метавшихся повсюду вместе и поодиночке, прежде чем нагрузиться взбесившимся кабаном или бычком.

Так вот и шла веселая охота. Тщетно пытался губернатор ее прекратить. Он требовал, урезонивал, умолял, ругался — все напрасно. Беспорядки вышли из-под контроля. «Белые пираты» и «заморские дьяволы» не обращали внимания на пару дюжин его полицейских. Лишь с наступлением ночи прекратилась бойня, и тяжело нагруженные добычей шлюпки возвратились на свои шхуны.

Тогда губернатор обнародовал манифест. Закон и порядок должны быть восстановлены, все нарушители спокойствия понесут наказание. Всем морякам к десяти часам вечера надлежит быть на борту соответствующих судов. Нарушители будут арестованы и заключены под стражу. Суда же тех капитанов, которые не способны держать под контролем свои команды, будут выдворены с острова.

Но тем же вечером все «заморские дьяволы» были на берегу. Десять часов минуло, а ни одна душа и не помышляла о возвращении на судно. Куда там — вечернее празднество только разгоралось. Как раз перед особняком губернатора бушевал вирджинский хоровод. Гигант норвежец — «Большой Оскар», на целую голову возвышающийся над всеми, подыгрывал танцующим на аккордеоне, а блюстители порядка циркулировали в толпе. Хотя для очистки улиц были выведены все полицейские силы, губернатор предпочел осторожность доблести и мудро воздержался от решительных действий.

Наутро капитанам было дано указание покинуть порт. Требование было полностью проигнорировано, ибо у губернатора из морских сил имелось всего три матроса и командирская шлюпка, поэтому он был не в состоянии заставить выполнить свой приказ. Несмотря на дебош и одержанную победу, моряки у большинства островитян не вызвали возмущения, они примирились с их присутствием и даже были рады, что такие хорошие покупатели остались. Цены вскоре упали до приемлемого уровня, и добрые отношения между сторонами были восстановлены.

А однажды утром на борту судов стала наблюдаться какая-то активность. Убирались сходни, освобождались паруса, шлюпки поднимались на борт, все приводилось в готовность к отплытию. А потом до слуха любопытных жителей донесся бодрый мотив: то матросы затянули у брашпиля вдохновенные песни, которые помогают им вытягивать из моря тяжелые якоря. Поднимался парус за парусом, и шхуна за шхуной с надутыми попутным ветром парусами побежали через узкий пролив в открытое море. Флот направился к японским берегам, где все лето будет преследовать тюленей, плывущих на север, к лежбищам в Беринговом море. Не успели жители опомниться, как в их маленькой гавани не осталось ни одного корабля.

Отныне острова Бонин вновь погружались в мирную дрему, покой блаженного тропического климата, обласканные голубыми водами великого океана в ожидании следующего «пароходного дня». А их обитатели вновь и вновь возвращались к воспоминаниям о вторжении белых пришельцев и рассказам об их дикарстве и необычных нравах.

А? Вот это была жизнь! И они одобрительно причмокивали губами, вспоминая давние события и позванивания золотыми монетами

в своих кошельках.

Джек Лондон

Перевел с английского Виль Быков

— А солнце уже село... — с огорчением произнесла за нашей спиной пожилая дама, выходя из только что подъехавшего автобуса. Ее разочарование можно понять — люди со всех концов земли, приезжая в Грецию, специально выбираются на мыс Сунион к храму Посейдона, чтобы полюбоваться потрясающей красоты закатом, окрашивающим в теплые желто-розовые тона стройные античные колонны. Последние лучи солнца заставляют пылать огнем отвесные скалы, окутывают пурпурной дымкой ближние и дальние острова...

С этой, самой южной точки Аттики открывается лучший вид на Эгейское море и Саронический залив, а в ясную погоду корабли, приближающиеся к мысу Сунион, видны за многие километры. Неслучайно древние эллины именно здесь, на 60-метровой высоте воздвигли храм во славу бога моря.

Две молодые англичанки, неподвижно минут пятнадцать проведшие на самом краю обрыва, ловя последние лучи опускающегося в море солнца в видоискатели своих камер, поднялись и не спеша побрели к автобусу. Их соотечественник Джордж Байрон за сто семьдесят лет до них так же приезжал к храму Посейдона полюбоваться закатом. А потом писал, что влюбился в двух очаровательных греческих девушек, одна из которых — брюнетка — и была мысом Сунион. Другая, блондинка — остров Эгина, что в розоватой дымке вырисовывался на горизонте, — там Байрон встречал рассвет. На мраморе же храма Посейдона он оставил свое имя, положив начало не самой лучшей традиции. Поэтому теперь, чтобы люди, не столь знаменитые, как английский поэт, сражавшийся за независимость Греции, не портили мрамор своими письменами, античные руины обнесли заграждением.

Примерно на полпути от центра Афин до мыса Сунион раскинулся курортный пригород Вулягмени. Эвкалипты, сосны, олеандры и другая субтропическая растительность, не утрачивающая своей яркости и источающая, особенно ночью, пьянящие ароматы даже в середине ноября; лазурная вода заливов, столь чистая, что морское дно видно в самых глубоких местах, делают Вулягмени одной из наиболее уютных и удобных зон отдыха в районе Афин. Расположенный на полуострове в получасе езды от центра города — со всеми плюсами и минусами мегаполиса с населением в четыре миллиона человек, Вулягмени слишком близок к Афинам, чтобы не перечеркивать плюсов, но достаточно далек, чтобы избежать минусов. Недаром именно в Вулягмени минувшим летом провел несколько дней Борис Ельцин. Так, по крайней мере, нам сказали греческие хозяева и даже показали роскошные президентские апартаменты в отеле «Астир Палас». Мы жили по соседству, в гостинице «Армония», и могли по достоинству оценить все прелести Вулягмени. И каждый раз, возвращаясь в отель, мы словно попадали в оазис спокойствия, наполненный ароматами моря и хвои.

На побережье и в Афинах есть немало разнообразных гостиниц, на любой вкус — и президентский, и самый невзыскательный. Размещение в гостинице в центре Афин имеет одно бесспорное преимущество: видом Акрополя, господствующего над греческой столицей, можно любоваться в любое время суток. Ибо ночью, благодаря искусной подсветке, он не менее прекрасен, а может, выглядит даже более впечатляюще и как-то загадочнее, нежели днем.

Помимо Акрополя, в Афинах немало других античных памятников, например, Адрианополь — «новый город» римского периода, храм Гефеста или храм Зевса Олимпийского.

— Вы не можете уехать из Афин, не побывав в Национальном археологическом музее, — сказал директор принимавшей нас фирмы «Фэйс трэвел» Михалис Просалентис и сам вызвался быть нашим гидом. Эколог по образованию и туроператор по профессии, он с таким знанием и любовью рассказывал нам о древностях Эллады, собранных в музее, что мы поняли: нынешние греки чувствуют себя полноправными наследниками старейшей из цивилизаций Европы. Кстати, даже на эмблеме «Фэйс трэвел» изображены дельфийские руины.

Афины — одна из самых молодых современных столиц континента: главным городом независимой Греции они стали лишь в 1843 году. В городе не строят высотных зданий, которые бы скрывали вид на Акрополь. Лабиринты уютных пешеходных улочек наиболее старого квартала Плаки уводят от суеты деловой столицы в размеренную жизнь тихого южного города. Здесь сразу забываешь о пробках и столпотворении на главных магистралях, запруженных транспортом. А разбросанные по Афинам древние византийские храмы, словно под грузом промчавшихся над ними веков осевшие в землю, снова и снова напоминают о том, что даже во времена долгого турецкого владычества Греция была хранительницей самой древней ветви христианства — православия.

В представлении мыслителей античности Греция была центром ойкумены - известного тогда мира. Более того, есть вполне конкретное место, где находится этот центр — тот самый Пуп Земли, к которому, мы не отказали себе в удовольствии припасть, когда оказались в Дельфах.

Примерно на полпути из Афин в Дельфы дорога проходит через Фивы. Сегодня это небольшой промышленный городок, лежащий среди хлопковых полей и оливковых плантаций. А когда-то именно в нем разворачивалась трагическая история царя Эдипа, натолкнувшая Фрейда на введение термина «Эдипов комплекс».

Дельфы расположены на склонах горного массива Парнас, обращенных к заливу Ионического моря. На Парнасе жил Аполлон. Гора служила обителью муз, отчего это название и стало именем нарицательным. Среди скал бил священный Кастальский ключ, омовение в котором давало людям вечную молодость. Здесь, на вершине, жрицы устраивали свои вакханалии. А когда Зевс решил истребить человеческий род, обрушив на Землю великий потоп, Девкалион, по совету своего отца Прометея, построил корабль и со своей женой Пиррой спасся на вершине Парнаса. Из камней, которые бросал вниз Девкалион, рождались мужчины, а из камней Пирры — женщины. Как бы там ни было, вторая по высоте горная вершина Эллады соперничает по своей божественной славе не только с Олимпом, но и с Араратом...

Дельфы привлекают не только руинами древнего святилища, но и горнолыжными курортами на склонах Парнаса, а также прекрасным Археологическим музеем, где собрано все то, что сохранилось от пожаров и разрушений в древних Дельфах и что уже не может находиться под открытым небом — включая позолоченные деревянные статуи и те самые культовые треноги, на которых, по преданию, восседали пифии — жрицы-прориштельницы. А рядом с Дельфами, в деревушке Арахова, прилепившейся к склонам Парнаса, до сих пор процветает ковроткачество.

Путь из Афин на полуостров Пелопоннес лежит через Коринфский перешеек. Неподалеку на берегу Ионического моря лежит курортный городок Лутраки. Целебные свойства его минеральных вод, говорят, привлекали даже римских императоров, а с 1847 года все в той же Италии было официально признано лечение больных ваннами и питьем минеральных вод Лутраки. На этом старейшем греческом курорте появился и первый в Элладе игорный дом. Теперь в этом помещении — ресторан, который, однако, сохранит название «Казино». Само же казино перебралось в более шикарный игорный комплекс, по ночам голубым нимбом рекламы светящийся над водами залива. Ночью с набережной Лутраки видны и огоньки кораблей, входящих в Коринфский канал. Но конечно, лучше всего наблюдать это зрелище днем и в том месте, где канал пересекает шоссе, ведущее на Пелопоннес.

Еще в незапамятные времена Коринфский перешеек использовался как кратчайший путь из Эгейского моря в Ионическое — корабли перетаскивали по нему волоком. Об идее соединить в этом самом узком месте два моря подумывал еще Александр Македонский. Обуреваемы ею были и Цезарь, и Калигула. Л император Нерон даже начал строительство канала, прибыв на открытие работ и собственноручно вынув золотой лопаткой первые комья земли. Но мы знаем, чем кончил Нерон, а из-за нападений варваров римлянам стало и вовсе не до канала. За его сооружение всерьез взялись лишь во второй половине прошлого века, поручив строительство Фердинану де Лессепсу, проложившему Суэцкий канал (кстати, и ширина обоих каналов одинакова). Однако французская фирма, взявшая первоначально подряд, разорилась, и достраивали канал уже англичане.

Поросшие сосновыми лесами горы по берегам Эгейского моря за Коринфским перешейком — обитель духа полубога-получеловека Эскулапа, или Асклепия. Именно здесь, среди горных лесов находится Эпидавр. Этот крупнейший из сохранившихся античных театров используется в летние месяцы по своему назначению и сегодня. Правда, здесь проводятся уже не религиозные таинства, которые лицезрели одни лишь мужчины, накачивавшиеся вином -для большей глубины восприятия, — а ставятся классические пьесы, на которые съезжаются все желающие. Иногда зрителей, правда, оказывается слишком много, и как-то недавно в Эпидавре разразился скандал, когда амфитеатр на 14 тысяч мест не смог вместить всех тех, кто приобрел билеты (а их было продано 18 тысяч!).

Провинция на северо-востоке Пелопоннеса — Арголида славится своими цитрусовыми и оливковыми рощами. Потребление оливкового масла и вина делает греков нацией долгожителей. Нам рассказывали, что неподалеку от Эпидавра археологи отыскали еще один прекрасно сохранившийся амфитеатр (правда, поменьше — всего на 4 тысячи мест). От разрушений его спас толстый слой земли. Супружеская чета, на земле которой обнаружили амфитеатр, ничего не имела против раскопок на их территории и лишь просила не начинать работ, пока они спокойно не закончат свой век. И оба прожили до ста лет!

Арголида знаменита и гробницами в Микенах. Микенская культура — самая древняя в Греции. Ее памятники относятся к середине второго тысячелетия до нашей эры. Огромные мегалитические руины Микен недаром называют циклопическими — люди древности считали, что ворочать такие глыбы под силу лишь великанам.

Конусообразные гробницы, смахивающие на египетские пирамиды, только зарывшиеся в грунт среди гор, начал раскапывать удачливый коммерсант и самый удачливый из археологов-любителей Генрих Шлиман. Изучив тексты поэм Гомера, он открыл Трою, а затем — и «королевские могилы» в Микенах. Среди нескольких золотых надгробных масок он выбрал самое, как ему показалось, «интеллигентное» лицо и приписал его Агамемнону.

Сегодня до сих пор некоторые называют микенские захоронения агамемнонскими. Но увы — годы жизни полулегендарного царя и возраст построек в Микенах не совпадают.

Если золото Трои проделало долгий путь из Малой Азии и пропало в конце второй мировой войны, чтобы затем «совершенно случайно» обнаружиться в Москве, большинство находок из Микен спокойно перебрались в Национальный археологический музей в Афинах. В Афинах же Шлиман отстроил себе роскошный особняк, стены которого украсил росписями, в соответствии со своим эксцентричным вкусом поместив изображения самого себя и своей жены среди античных богов и героев.

Особняк Шлимана появился в Афинах в то время, когда город быстро разрастался, обзаводясь красивыми постройками, дабы превратиться в столицу не хуже других европейских метрополий.

Первой же официальной столицей независимой Греции стал, пусть и ненадолго, небольшой и ныне неприметный городок на Пелопоннесе, неподалеку от Микен — Нафплио. Сегодня лишь мощные укрепления цитадели Паламиди на вершине горы, к которой прижался городок, да еще форт на острове, прикрывающий вход в гавань, напоминают о былой истории этого небольшого порта, откуда вывозятся дары плодородных равнин Арголиды.

Но если вы отправитесь в однодневный круиз на острова Саронического залива, то во время первой стоянки в городке Эгина на одноименном острове вам обязательно скажут, что именно он-то и был первой столицей Греции. В этом нет ошибки или натяжки. Эгину действительно провозгласили греческой столицей, но страна еще не была признана за границей. А вот первые монеты независимой Греции были выпущены именно здесь.

Эгина — самый крупный из островов залива. Равнины на северо-западе острова занимают плантации фисташек, которые завезли сюда из Сирии сотню лет назад. Здешние орешки сегодня считаются лучшими в мире. В 12 километрах от города, у противоположного, восточного берега острова, среди поросших соснами гор, обрывающихся к Эгейскому морю, расположен храм Афеи — местной богини, которую, дабы избавить от домогательств мужчин, сделали невидимой, что в переводе и означает ее имя. Построенный в 490 году до нашей эры (на 50 лет раньше Парфенона), храм считается одним из самых красивых и сохранившимся лучше других храмов Древней Греции. Бродя вокруг его колонн, легко понять Байрона, который влюбился в блондинку Эгину, как и в брюнетку Сунион.

У храма Афеи есть и другая связь с храмом Посейдона. Оба они находятся на абсолютно одинаковом расстоянии от Парфенона, и все три представляют собой вершины равностороннего треугольника, над загадкой которого по сей день ломают головы ученые.

Еще полтора часа хода по синему с белыми бурунами морю, вызывающему неизбежные ассоциации с «Похищением Европы» Валентина Серова, и мы у берегов острова Порос. Рядом с башенкой с часами на вершине горы развевается греческий флаг. Ступеньки, кривые улочки и снова ступеньки влекут вверх, к этой башенке. А белые стены домов, украшенные разноцветными ставнями и свешивающимися с крыш цветами, зовут в сторону, в тихие проулки — щели меж спускающихся к морю красных черепичных крыш...

Остров когда-то славился своими морскими губками. Здесь есть Русский залив, названный так в память о наших моряках, что стояли на острове в 70-е годы XVIII века. На Поросе — масса сувенирных магазинчиков и просто таких живописных, спокойных и уютных мест, что хочется там присесть, обхватить руками колени и сказать себе: «Никогда отсюда не уеду!» И лишь часы на башне,  заметной едва ли не отовсюду, неумолимо бегут вперед и все сжимают и сжимают время, «отведенное на Порос»...

Еще час хода на теплоходе «Эгейская слава» — сначала проливом, потом среди привольно разбросанных островков — и вот причал Идры. Мы уж было решили, что познали на Эгине и Поросе ту притягательную силу крошечных средиземноморских кусочков суши, что так манила европейских интеллектуалов, включая Альбера Камю, но тут поняли, что это было лишь преддверие к открытию островного мира Греции.

...На Идре нас приветствовали стаи кошек. Скорее всего бродячих, но чистых, упитанных и, похоже, вполне довольных

жизнью. Самый маленький из обитаемых островов Саронического залива, Идра, закрыт для автомобилей, и единственное средство передвижения на нем — ослики, которые тоже ждали нашего прибытия.

Приход теплохода означает всплеск жизни на набережной да и во всем городке. Но чем дальше от моря, чем реже слышна английская, испанская, русская, японская, итальянская речь, тем более умиротворенна и более независима от суеты и даже самого понятия о времени жизнь. Не верится, что за каких-то пару часов на «Летающем дельфине» — раскрашенной в ярко-желтый цвет нашей «Комете» — отсюда можно добраться до Пирея и вновь оказаться в толчее большого города. И подумалось: вот бы снять здесь комнату в одном из маленьких отельчиков, разбросанных тут же, прямо на этой набережной, где в одном и том же «туристском офисе» и валюту меняют, и билеты на пароход продают, и торгуют почтовыми марками и открытками... А дождавшись вечернего часа, когда отчалит последний корабль, вновь пройтись по берегу моря, зная, что до следующего дня ты отрезан от всего окружающего мира.

Местные жители всегда были прекрасными мореходами. Идра дала Греции множество знаменитых ныне судовладельцев. Сегодня остров притягивает любителей морских путешествий со всего света, и у причала мы видели яхты под американским, канадским, австралийским флагами. Здесь на лето, которое продолжается до конца ноября, обосновывается и богема, ибо ничто так не настраивает на творчество, как уединение, спокойствие и красота. А если что и отвлекает от сокровенных мыслей, так только легкий шум прибоя да цокот копыт по мостовой...

На обратном пути штормило. Ветер и брызги согнали пассажиров с верхних палуб в салоны. Пожилая чета японцев-пенсионеров, путешествующих по Европе, разоткровенничалась: «От нас до Европы так далеко, поэтому мы стараемся за один раз увидеть как можно больше. Но если бы мы побывали только на этих островах, то уже стоило бы проделать весь этот путь».

Каждый из греческих островов по-своему уникален. Оказавшись, например, на острове Закинф, названном так по имени сына царя Трои — Дарданоса, вы не без интереса узнаете, что у этой земли есть и другое название — «левантийский цветок», или «цветок восходящего солнца». На Закинфе — самом южном из Ионических островов — насчитывается более 7500 видов цветов! Здесь же находится заповедник редчайших черепах вида caretta caretta — головастых морских. Как уверяют путеводители, Закинф — самый жизнерадостный остров архипелага, остров поэтов и музыкантов, черпающих свое вдохновение в раскинувшейся меж горных цепей живописной долине цветов и уединенных заливах.

На «Эгейской славе» пассажиров развлекали артисты: звуки бузуки сливались с размеренным шумом судовой машины. Хоровод сиртаки на изрядно покачивающейся палубе, аромат кофе, разноязыкая речь — и было весело.

Уже в Афинах, поздно вечером мы снова слушали греческую музыку. Михалис повел нас в один из центральных «магазинов» — так греки называют ночные клубы с традиционной музыкой. Все как и положено: сцена, столики, закуски, вино... Только немного необычно смотрелись девушки, проходящие между столами с круглыми подносами, на которых слоями было уложено что-то белое, издали напоминающее взбитые сливки.

То, что поначалу мы приняли за торты, оказалось белыми цветками гвоздик. По одному, по два, по три, а затем целыми пригоршнями купленные цветы посетители стали бросать в артистов. И когда, уже глубоко за полночь, мы уходили из клуба, вся сцена была усыпана белыми гвоздиками. Нас поразил этот красивый обычай. А Михалис пожал плечами: «У нас так принято...»

Наверное, когда-то, в глубокой древности восторженная толпа вот так же приветствовала спускавшихся с Олимпа богов и своих героев, бросая к их стопам белоснежные цветы.

...Прощаясь с Грецией, мы подумали: как не правы те многочисленные турагентства, что пытаются показать своим клиентам лишь «пляжную» сторону этой удивительной страны. Да, с окончанием купального сезона курортная жизнь на многих островах замирает. Но есть и другая Греция — страна Афины и Аполлона, Геракла и Одиссея, Атлантов и Диоскуров... Мы знаем о них с детства. Не увидеть места, где зарождались эти легенды, — значит не увидеть Грецию. И вот что удивительно: в учебниках и энциклопедиях древнейшие храмы, как правило, изображены совершенно изолированно от окружающего их природного ландшафта. Мы же были буквально потрясены великолепием гор и лесов, посреди которых воздвигнугы эти храмы.

Поездки, которые организует греческая фирма «Фэйс трэвел» и о которых мы рассказали, проводятся круглый год. В них — вся классическая Греция. И знайте: если вы оказались в стране в курортное межсезонье — не отчаивайтесь, что не придется поплескаться в теплом море. Отправляйтесь к Парнасу, поднимитесь по священной дороге к храму Аполлона, полюбуйтесь закатом солнца на мысе Сунион, опробуйте, похлопав в ладоши на сцене, акустику Эпидавра, пробегите несколько десятков метров по дорожке Олимпийского стадиона в Афинах — и впечатлений от поездки у вас хватит на всю жизнь!

Никита Кривцов, Юрий Мешков | фото Н.Кривцова