СЕМЬЯ БЛИНКОВ

Сэмюэль Блинк. Двенадцатилетний мальчик, чуть менее везучий, чем большинство людей. Он никогда не считал себя героем. А зря, потому что герой из него получился отличный.

Марта Блинк. Младшая сестра Сэмюэля, которая думает, что она играет в мюзикле. Но это не так. Она сидит на заднем сиденье родительской машины и распевает дурацкие песенки прямо на ухо Сэмюэлю. Ну что ж, сегодня ведь день ее рождения.

Лив Блинк. Мама Марты и Сэмюэля. Пение Марты ее вовсе не раздражает, в отличие от стиля вождения ее мужа.

Питер Блинк. Папа Марты и Сэмюэля. Сумасшедший водитель. Если он доживет до конца первой главы, это будет большой удачей.

НОРВЕЖЦЫ

Тетя Ида. Норвежская сестра Лив Блинк. Тетя Сэмюэля и Марты. Бывшая олимпийская чемпионка по метанию копья. Обладательница лампы счастья, десяти пар теплых кальсон, дома возле Тенистого леса и волосатого подбородка. Она тоскует по своему мужу, дяде Хенрику, который десять лет назад пропал в лесу.

Дядя Хенрик. Чш-ш-ш! Не упоминайте дядю Хенрика при тете Иде. Она скорее всего начнет плакать.

Оскар. Бакалейщик в деревне Флом, питающий слабость к галстукам-бабочкам и высоким женщинам (особенно к тете Иде).

Фредрик. Сын Оскара, любит играть со своим калькулятором. Не беспокойтесь о нем: он встретится вам только в двух главах.

Старый Тор. Он старый. И… э-э… его зовут Тор. Он рисует горы и фьорды. И попадающихся ему иногда двухголовых троллей.

ДРУГИЕ ЛЮДИ

Профессор Горацио Тэнглвуд (он же Мастер перемен). Злобный англичанин, живущий в деревянном дворце в самом сердце Тенистого леса, которым он правит под именем Мастера перемен. Он написал книгу «Существа Тенистого леса» и держит в банках замаринованные головы своих врагов. Его любимая музыка — детский крик. В настоящее время он работает над своей автобиографией.

Автор. Носит довольно скучное имя Мэтт Хейг, хотя при крещении его нарекли Церебубулем Осрихом Винтерботтомом Третьим. Дважды он грубо прерывает повествование как раз тогда, когда вы только начинаете входить во вкус. Однажды он наткнулся на Профессора Горацио в его личной библиотеке. Профессор попросил его одолжить ему ручку, но так никогда ее и не вернул.

СОБАКА

Ибсен. Норвежский элкхаунд тети Иды. Любит коричневый сыр, спать и человеческих детей. Ненавидит лес.

ВЕДЬМЫ

Ведьма теней. Используя силы теней, преображает себя и других лесных обитателей. Живет со своим хозяином, Профессором Горацио Тэнглвудом, в его деревянном дворце. Ведьма теней выдыхает облака теней и, покидая лес, имеет обыкновение превращаться в кошку.

Снежная ведьма. Сестра Ведьмы теней, накладывает заклятья на погоду. В настоящее время находится в подземном заключении. Силы ее иссякают, и ее ждет верная смерть. Она знавала лучшие времена.

ХЮЛЬДРЫ

Вжпп. Жестокий до кончиков ногтей тюремный страж, который, как и все хюльдры, боится солнечного света и живет под землей. На случай, если вы пытаетесь понять, как произносится его имя: оно никак не произносится. Это невозможно.

Грентул. Чуть менее жестокий тюремный страж, бесконечно преданный Профессору Тэнглвуду (известному хюльдрам как Мастер перемен). Мечтает о былых временах, когда хюльдры не боялись солнца.

ТРОЛЛИ

Тролль-правый и Тролль-левый. Две головы одного тролля, которые ненавидят друг друга до дрожи в желудке (который, с технической точки зрения, у них один на двоих).

Тролль-папа, Тролль-мама, Тролль-сын и Тролль-дочка. Дружелюбное семейство троллей, имеющее на всех один-единственный глаз.

ДРУГИЕ СУЩЕСТВА

Томте. Золотистое бочкообразное существо, которое носит одежду ярких цветов и распевает радостные песенки даже тогда, когда знает, что радоваться совершенно нечему.

Правдивый пикси. Пикси, живущий в бревенчатой хижине в восточной части Тенистого леса. Он травит ядом всех проходящих мимо и считает ложь неприемлемой. (Если он пригласит вас на обед, имейте наготове подходящее оправдание.)

Летающие головостуки. Смертельно опасные существа, разбивающие клювом любой череп, который могут найти, чтобы насладиться мозгом, их любимым деликатесом.

Спун. Гигантское существо, покрытое мехом и сочетающее в себе черты медведя и льва, с животом более удобным, чем любая подушка. Проводит большую часть жизни во сне, наслаждаясь снами про ягоды. Способен отхватить голову человека за один укус.

Кролик Серохвост. Пожилой кролик, который убедил всех остальных кроликов в загоне, что Тубула, кроличий бог, их всех спасет. В действительности же они скорее всего окончат свое существование в котле троллей.

Калуши. Более глупые даже, чем кролики, калуши — долговязые трехголовые птицы, которые носятся по лесу, кудахча и поминутно падая в ямы.

Бревна, лежащие в кузове фуры, были уложены в подобие пирамиды и закреплены тремя серыми ремнями, сделанными из материала, который Сэмюэль Блинк не мог распознать. Один из ремней был затянут слишком слабо, из-за чего бревна подпрыгивали, словно им не сиделось на месте или они мечтали сбежать и вернуться обратно в лес.

Фура на отчаянной скорости обогнала машину.

— Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное? — возмутился Питер, папа Сэмюэля. — Какой-то маньяк!

Папа Сэмюэля считал маньяками всех водителей, кроме себя самого, а водителей грузовиков — самыми большими маньяками из всех.

— Прекрасно, — сказал он, когда огромная фура начала сбавлять скорость. — Так мы никогда не доберемся до места.

Фура с бревнами теперь ехала прямо перед их машиной, занимая обе полосы, так что белая разметка дороги вылетала из-под ее кузова, вспыхивая, словно лазерные лучи.

— Торопиться некуда, — сказала мама Сэмюэля, которую звали Лив. Когда папа начинал сердиться, она становилась снисходительной как никогда.

Сэмюэль не знал, куда они направляются. Единственное, что он знал, это то, что он не желал больше ни минуты терпеть пение своей сестры. А точнее, «хрипение задушенной кошки» — вот как следовало бы описать этот звук.

— Мам, скажи Марте, чтобы она перестала издавать эти ужасные звуки.

— Это не ужасные звуки! Это красивое пение, — с досадой воскликнула мама.

Это было вранье. Один из миллионов случаев родительского вранья, к которым Сэмюэль успел привыкнуть за те двенадцать лет, что он провел на этой планете. Но он знал, что сегодня не добьется ни от кого поддержки. В конце концов, это был день рождения Марты — факт, подтверждавшийся двумя большими значками на ее свитере, которые гласили: «МНЕ 10» и «1 °CЕГОДНЯ».

Пение стало громче. Голова Сэмюэля затряслась совсем как бревна в грузовике, когда он прижал ее к окну машины, глядя на мелькание травы вдоль дороги.

— Пап, — сказал он, обращаясь ко второму по званию члену их семьи, — скажи Марте.

Папа его проигнорировал. Он был слишком увлечен ворчанием по поводу фуры у него перед носом.

— Это просто смешно! Зачем, черт возьми, обгонять, если собираешься сбросить скорость?!

Марта заерзала под своим ремнем безопасности и громогласно пропела Сэмюэлю прямо на ухо:

Тьфу! Сэмюэлю показалось, что его сейчас стошнит. Даже в свои лучшие дни он ненавидел пение сестры, но особенно он его ненавидел, когда и так был уставшим. А этой ночью он спал всего два часа, потому что ему снился его обычный кошмар. Кошмар про странных хвостатых монстров с серой кожей и немигающими глазами. Он проснулся в холодном поту и уже не смог заснуть.

— Твое пение нужно давать слушать убийцам в качестве наказания, — сказал он Марте.

— Заткнись, вонючка. Ты просто завидуешь.

И она снова завела свою волынку, напевая отрывки глупых девчачьих песенок о любви. Он знал, что она способна петь с утра до ночи. Она и пела с утра до ночи — каждый божий день. Как будто вся ее жизнь была одной длинной песней. Как будто она застряла в одном из тех дурацких мюзиклов, которые она вечно смотрела по телевизору.

Сэмюэль снова отвернулся к окну и стал молиться о том, чтобы Марта замолкла.

Стала тихой, как бревно.

Даже когда она просто говорила, она превращала свою фразу в песню, повышая и понижая голос так, что каждое слово звучало отдельной нотой.

Поэтому вместо того, чтобы спросить: «Куда мы едем?», она пропела, то повышая, то понижая голос:

— Мама и папа, куда мы едем?

На что их мама ответила:

— Ты же не хочешь испортить большой сюрприз, не правда ли?

— Да-а-а, — пропела Марта.

— Ну, скоро сама все увидишь, — ответила мама.

— Не увидишь, если мы так и будем торчать позади этой штуки, — возразил ее папа, имея в виду фуру с бревнами.

Сэмюэль раздумывал, что за большой сюрприз приготовили родители. Он надеялся, что это будет парк аттракционов, как на его последнем дне рождения. Мертвая петля на американских горках, возможно, заставила бы Марту заткнуться, хотя бы ненадолго. В тот раз он ходил с папой на аттракцион под названием «Катапульта», который развивал такую скорость, что невозможно было даже повернуть голову. Сэмюэль наслаждался каждой секундой этой безумной гонки, а папа притворялся, что чувствует то же самое, пока ему не пришлось поспешить в туалет, чтобы избавиться от съеденного обеда (родительская ложь номер 910 682).

Однако теперь Сэмюэль начал подозревать, что большой сюрприз окажется гораздо скучнее парка аттракционов. Он размышлял о тех дурацких вещах, которые любила делать Марта.

Поэтому, с учетом интересов Марты, Сэмюэль сузил круг вариантов, оставив следующие: весь день трястись на лошади, смотреть на то, как сестру стригут в шикарной парикмахерской, или — в худшем случае — пойти на мюзикл. Возможно, даже на мюзикл про парикмахера, который участвует в скачках и посвящает песни своей лошади.

Сэмюэль улыбнулся этой эксклюзивной версии ада у себя в голове.

Би-бииип!

Грезы о людях, поющих песни лошадям, были прерваны папой, который резко просигналил фуре впереди них.

— Это просто смешно, — пробормотал он, включая поворотник.

— Питер, что ты делаешь? — спросила мама.

— Поворачиваю. Если мы будем ехать за фурой, то проторчим на этой дороге весь день. И ты видела, как закреплены эти бревна? Того и гляди случится авария.

— Но мы же не знаем здешних дорог.

— У нас есть карта. В бардачке.

О-о-ох.

Сэмюэль с Мартой знали, что означает карта. Она означала, что папа с мамой затеют серьезную ссору по меньшей мере на час, споря о том, где они должны повернуть налево.

— О'кей, — сказала мама. — Нам нужна трасса «В шесть четыре два». Дети, ищите трассу «В шесть четыре два».

— В шесть четыре два, — пропела Марта.

В шесть четыре два.

Они три раза проехали по кольцевой развязке, прежде чем Сэмюэль заметил указание на В-642, незаметным шрифтом нанесенное на маленький зеленый дорожный знак.

— Вот она, — сказал он.

Машина свернула с развязки, и не прошло и пяти минут, как карта вызвала обычную ссору по поводу поворота налево. Сэмюэль продолжал смотреть в окно, именинница — петь, а ссора их мамы и папы тем временем пустила корни и начала разрастаться.

— Налево.

— Что?

— Слишком поздно. Мы должны были только что повернуть налево.

— Могла бы мне сказать. Карта-то у тебя.

— Я и сказала.

— Ну-ну. Ты могла мне сказать до того, как мы проехали этот проклятый поворот.

— Эта глупая старая карта. В ней слишком сложно разобраться.

Сэмюэль задумался о том, что только что сказала его мама. Интересно, как карта может быть глупой? Потом он подумал о дереве, которое превратили в бумагу, чтобы напечатать эту карту. Возможно, дерево в отместку сделало карту такой непонятной.

Как бы то ни было, они пропустили поворот налево и теперь застряли на трассе В-642.

— Если мы проедем дальше, то сможем вернуться на автомагистраль, — сказала мама Сэмюэля, изучив карту.

— Потрясающе! — воскликнул папа Сэмюэля. — Вернуться туда, откуда мы приехали!

— Это была твоя идея свернуть.

— Да, но все было бы в порядке, если бы ты умела обращаться с проклятой картой!

— О, нет, — сказала мама Сэмюэля.

— Да в чем дело? — с досадой бросил папа.

— Эта дорога не пересекается с автомагистралью… Она проходит под ней.

И, в подтверждение ее словам, за следующим поворотом открылся вид на огромный бетонный мост прямо над трассой В-642.

Сэмюэль смотрел, как далеко слева фура с бревнами упорно взбирается на мост. Но он не мог заметить — для этого ему понадобилось бы телескопическое зрение, — что плохо закрепленный серый ремень, удерживавший бревна, теперь полностью открепился. Два оставшихся ремня тоже были затянуты гораздо слабее, чем следовало бы, и бревна всё отчаяннее подпрыгивали в кузове.

К тому времени, когда открепился второй ремень, стало очевидно, что третий неизбежно последует за ним. Это и произошло, что, в свою очередь, привело к другому неизбежному событию — бревна стали вываливаться из кузова.

Пока машина подъезжала к мосту, Сэмюэль не сводил глаз с фуры. Он рассчитал, что если они продолжат ехать на той же скорости, машина будет под мостом как раз тогда, когда на нем окажется грузовик.

Поэтому, когда он увидел первое бревно, свалившееся с фуры, он уже знал о потенциальной опасности.

— Папа! Останови машину!

— Сэмюэль, в чем, черт побери, дело?

— Останови машину! Бревна! Падают с фуры! Останови машину!

— Сэмюэль, о чем ты вообще говоришь? — Папа Сэмюэля совершенно не собирался останавливать машину.

Первое бревно проломило дорожное ограждение в ста метрах от моста и покатилось вниз по склону по направлению к полю со стороны трассы В-642.

— Останови машину! Останови машину!

— Сэмюэль? — Его мама всегда произносила его имя с вопросительной интонацией, когда начинала сердиться.

— Останови! Останови! Просто останови!

Но машина продолжала ехать вперед, бревна продолжали падать, а его сестра продолжала петь:

— С днем рожденья меня…

— Останови!

— Сэмюэль?

— Мы не можем просто так остановиться.

— С днем рожденья меня…

— Неужели вы не видите?

— Что?

— Смотрите, эти бревна, они скатываются вниз!

— С днем рожденья Марту…

— Бревна? Какие бревна?

— Честное слово, Сэмюэль. Мне кажется, ты перевозбудился…

— С днем рожденья…

Тогда все и произошло. Ровно в тот момент, когда папа Сэмюэля наконец решил затормозить. Именно в этот момент последние десять бревен, оставшиеся в кузове фуры, свалились вниз и проломили ограждение.

Однако на этот раз одно из бревен не покатилось в поле вниз по холму. Оно упало с моста и обрушилось на единственную машину, которая ехала по этому участку трассы В-642.

Ба-бах!

Бревно приземлилось на переднюю часть крыши. Тяжелая шотландская сосна, которая проехала три сотни миль на юг на пути к бумажному заводу в Линкольншире.

Меньше чем за секунду — время, которое потребовалось бревну, чтобы проломить тонкий металл крыши, — Сэмюэль и Марта лишились обоих родителей. Сами они, как и вся задняя часть машины, остались целы и невредимы.

Сэмюэль держал сестру за руку, пока они, оцепенев, сидели на заднем сиденье. Они были слишком шокированы, чтобы пошевелиться. Или чтобы заговорить. Или чтобы издать хоть звук. За одну секунду их глаза увидели больше кошмаров, чем за все то время, что они оба прожили на свете.

Они так и не узнали, куда родители собирались отвезти их на день рождения Марты. Они знали одно: что бы ни случилось дальше, их жизнь уже никогда не будет прежней.

Смерть родителей, убитых огромным бревном, была не первой смертью, с которой столкнулись Сэмюэль и Марта Блинк.

Вообще-то большинство их ближайших родственников были унесены смертью в течение их коротких детских жизней, хоть сами они и не присутствовали ни при одной из этих смертей.

Их не было рядом, например, когда дедушка нес коробку с декоративными гномами в свой садик позади дома и с ним случился инфаркт. Или когда два месяца спустя бабушка споткнулась об одного из этих гномов и упала, ударившись головой о крышу теплицы.

Не было их и тогда, когда дядя Дерек умер от разряда электрического тока, пытаясь вилкой высвободить крошечный кусочек тоста из тостера. Или когда тетя Шейла упала и ударилась головой о дверной упор, выиграв пять очков в лотерею.

Их не было и тогда, когда их норвежский дядя Хенрик… Впрочем, случай с дядей Хенриком оставался весьма загадочным.

В отличие от всех остальных смертей, Сэмюэлю и Марте никогда не рассказывали о том, как умер дядя Хенрик. Если честно, о том, как он жил, им тоже почти ничего не было известно.

Итак, дядя Хенрик был из Норвегии. Из той страны, откуда была родом и Лив, мама Сэмюэля и Марты. Из той страны, где они никогда не бывали. У их мамы была сестра-близняшка по имени Ида. Лив и Ида выросли в городке под названием Фредрикстад недалеко от столицы Норвегии, Осло. Когда им было двадцать, умерла их давно овдовевшая мать. На следующий год Лив переехала в Англию, чтобы учиться в университете, и там встретила своего будущего мужа Питера. В том же году в Норвегии Ида влюбилась в прыгуна на лыжах с трамплина по имени Хенрик.

Сэмюэль и Марта знали о тете Иде и дяде Хенрике очень немногое. Но одно им было известно точно: тетя Ида была очень хорошей метательницей копья, лучшей во всей Норвегии, и участвовала в Олимпийских играх в Москве. Сэмюэлю это всегда казалось поразительным фактом — то, что его кровная родственница участвовала в Олимпийских играх, — и это вдохновляло его на усиленные старания в дни спортивных состязаний. Но после того как он едва не насадил на копье своего тренера, он понял, что, возможно, не будет следовать по стопам своей тети.

Когда бы Сэмюэль с Мартой ни спрашивали про тетю Иду, они всегда получали от мамы один и тот же ответ: «Она добрая и замечательная женщина».

Так почему же они никогда не видели эту очень добрую и замечательную женщину?

Хороший вопрос. И Сэмюэль с Мартой задавали его неоднократно — около сотни раз каждый — но так ни разу и не поучили удовлетворительного ответа.

Вот три из тех не-очень-удовлетворительных ответов, которые они получали:

1) «Ваша тетя Ида боится кораблей и самолетов, поэтому она никогда не выезжает из Норвегии. И никаких больше вопросов, у меня болит голова».

2) «Мы не можем себе позволить путешествие в Норвегию, потому что это очень дорогая страна, а мы не печатаем деньги. И никаких больше вопросов, у меня болит голова».

3) «В Норвегии очень холодно. Я уверена, что вы предпочтете поехать в какую-нибудь теплую страну с хорошими пляжами. И никаких больше вопросов, у меня правда раскалывается голова».

Вот как обстояли дела.

По крайней мере, так обстояли дела до тех пор, пока не прошло шесть дней после смерти их мамы и папы. В этот день пришло письмо, которое Сэмюэлю вручила миссис Финч, добрая пожилая соседка, присматривавшая за ними.

Сэмюэль взглянул на почерк, но не узнал его. Петельки в буквах «д», «у» и «з» напомнили ему о том, как писала его мама, но у мамы почерк был более неразборчивым.

Он вскрыл конверт и нашел там два билета на самолет и письмо, которое он начал читать.

Тетя Ида ждала их в аэропорту, держа в руках кусок картона с надписью:

Сэмюэль заметил надпись.

— Вон она.

Марта повернула голову и увидела высокую худую женщину с седеющими волосами, затянутыми в пучок. Женщина, одетая в длиннейшее оранжевое пальто и длинный полосатый шарф, улыбалась, глядя прямо на нее.

Марта вслед за братом пробралась сквозь толпу и попыталась улыбнуться в ответ, но у нее ничего не получилось. Она утратила способность улыбаться семь дней назад. В тот же день, когда она перестала говорить.

Что касается Сэмюэля, то он не улыбнулся потому, что ему не понравилось, как выглядит тетя Ида. Она определенно не была похожа на человека, когда-то участвовавшего в Олимпийских играх. Она выглядела худой и строгой, и у нее была странная одежда. Ему не понравился ни ее дурацкий длинный шарф, ни ее дурацкие ботильоны с закругленными носами, ни ее огромное оранжевое пальто. Также ему не понравились ее красные щеки, ее длинная шея и ее странные покатые плечи, из-за которых она была похожа на бутылку из-под вина.

Когда они подошли к ней, она распахнула объятия.

— Сэмюэль, — сказала она, все еще широко улыбаясь. — Марта.

Она обняла их обоих вместе, прижав их лица одно к другому. Сэмюэль не мог не заметить, что ее руки, хотя и были худыми, оказались очень сильными. Жесткие волоски на ее подбородке и верхней губе кололи его щеку.

— Ах, бедные дети, — сказала она, до последнего не разжимая объятий. А потом прошептала что-то на норвежском — что-то, чего ни Сэмюэль, ни Марта не поняли. Но похоже, что это что-то значило очень многое, потому что, когда она выпрямилась, в ее глазах блестели слезы.

Она всмотрелась в их лица в поисках того, чего там не было.

— Боже мой, боже мой, — сказала она. — Нам стоит пойти в отдел потерянного багажа и спросить, не фидели ли там улыбок двоих детей.

— Мне двенадцать, — раздраженно сказал Сэмюэль. — А Марте десять. Необязательно разговаривать с нами как с детьми.

У тети Иды был такой вид, словно она собиралась отчитать Сэмюэля, но потом передумала.

— Хорошо, — произнесла она, кивнув на тележку с багажом, которую толкал Сэмюэль. — Я фозьму твою сумку, хорошо, мистер Мне Двенадцать?

— Я сам справлюсь, — ответил Сэмюэль, покрепче сжав металлическую ручку тележки. Честно говоря, справлялся он не очень-то хорошо, потому что ему досталась тележка с расшатанным колесиком, но он изо всех сил старался не показать, как ему тяжело.

— Очень хорошо. Тогда дафайте пойдем к машине, ладно?

Тетя Ида говорила с легким акцентом, словно она позабыла давно знакомые слова. Вместо «в» она говорила «ф», что показалось бы Сэмюэлю довольно забавным, если бы он не был так раздражен тем, что они в Норвегии.

— Она выглядит по-дурацки, — прошептал Сэмюэль Марте, следуя за тетей через зал аэропорта.

Марта бросила взгляд на брата. «Нет, не по-дурацки, — подумала она (но она была слишком грустна, чтобы произнести это вслух). — Она выглядит мило. У нее мамины глаза и мамина улыбка, и она такая дружелюбная».

— Посмотри на ее одежду, — продолжал Сэмюэль. — Посмотри на ее дурацкий шарф. И эти ботинки. И зачем она надела это странное огромное пальто? Она, наверное, потратила целый час, чтобы застегнуть его доверху.

Тетя Ида обернулась:

— Прости? Ты что-то сказал?

— Э-э, я просто говорил, что мне нравится ваша одежда, — ответил он.

— Ох, — сказала тетя Ида. — Спасибо большое.

Дети проследовали за тетей через дверь, на которой висела табличка со словами: «Утанг — выход», и вышли наружу, в холодный воздух. Сэмюэль внезапно осознал, что шарф и пальто тети Иды были не такой уж глупостью.

— Я ненавижу эту страну, — сказал Сэмюэль своей сестре. — Я провел здесь пять секунд и уже знаю, что ненавижу ее.

Его слова затерялись в порывах ветра, пока они шагали по дорожке к потрепанной белой машине, одиноко стоявшей в дальнем углу парковки.

— Посмотри на ее машину, — пробурчал он Марте, пока они помогали укладывать свой багаж в старый помятый багажник. — Она древняя!

Сэмюэль забрался на заднее сиденье и был удивлен, когда увидел Марту на переднем.

— Ну да, она старая, — сказала тетя Ида, как будто услышав, как Сэмюэль охарактеризовал ее машину. — Но машины очень преданны, как мне кажется. Если будешь за ними ухаживать, они никогда не подведут.

Машина несогласно кашлянула, когда тетя попыталась ее завести.

— Ну, давай же, старая штуковина, — сказала она. — Давай… Ага, вот… мурлычет, как лесной кот.

Когда машина тронулась с места, Сэмюэль ощутил смутную тревогу где-то в районе желудка, словно ожидал, что с неба на нее упадет еще одно бревно.

— Это ужасно — то, что случилось, — произнесла тетя Ида. — Я не могла в это поверить. Ваша мама была великолепным человеком. А ваш папа…

Тихо сказанные слова заставили Сэмюэля поморщиться, как будто кто-то провел ногтем по классной доске.

— Вы не знали моего папу, — сказал Сэмюэль. — И маму вы тоже вряд ли знали. Вы никогда с ней не виделись, так что я не понимаю, почему вы хотите, чтобы мы жили с вами. Раньше вы не испытывали желания нас видеть.

— Это неправда, — тихо ответила тетя Ида.

— Почему вы никогда не виделись с нашей мамой, если так ее любили? — спросил Сэмюэль, сам удивившись тому, как зло прозвучал его голос. — Мама говорила, что вы боитесь летать на самолете. И плавать на корабле.

— Да? — на мгновение тетя Ида смутилась, словно узнала о себе кое-что новое. — Ах, да… да…

Ее голос замер.

Сэмюэль взглянул на сестру. Она подушечками пальцев выводила кружочки на ладони. Еще неделю назад Сэмюэль молился, чтобы она прекратила петь, а теперь задавался вопросом: услышит ли он когда-нибудь снова ее пение. Думал, будет ли это пение печальным.

«Возможно, нет», — решил он.

Возможно, нет.

Сэмюэль провел в Норвегии всего тридцать шесть минут, но уже был уверен, что это самая ужасная страна из всех, что он видел. Что хорошего во всех этих горах, деревьях и воде? Зачем жить в стране, где так холодно, что ты вынужден носить дурацкие пальто и шерстяные шапки? И что случилось со словами на дорожных знаках?

Названия городов, через которые они проезжали, были не менее странными:

Небольшой городок, который они проезжали сейчас, назывался Хелл.[1] Там даже висела табличка, на которой было написано на английском: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ХЕЛЛ».

И как же выглядел Ад? Да так же, как и все остальные деревни, через которые они проезжали.

Яркие трехэтажные домики и прилепившаяся к пологому склону холма, приземистая деревянная церковь с коротким шпилем, который словно боялся подниматься слишком высоко в небо.

— В Норвегии слово «хелл» означает «преуспевание», — объяснила тетя Ида. — Вы знаете, что такое преуспевание?

Она взглянула на Марту и затем, в зеркало заднего вида, на Сэмюэля. Никто из них, похоже, не собирался отвечать, знают ли они, что такое преуспевание.

— Если ты преуспеваешь в чем-то, это значит, что ты добился успеха. Например, если ты зарабатываешь много денег, про тебя говорят, что ты преуспевающий человек, — сказала тетя Ида. — А Норфегию всегда называют преуспевающей страной. Все здесь зарабатывают довольно много денег. Почтальон зарабатывает почти столько же, сколько доктор или адвокат. Это очень справедливое общество. В Норфегии люди никогда не зафидуют друг другу. Мы мирные и спокойные люди. Здесь достаточно денег и достаточно земель для жизни, так что все счастливы… Вот как говорят.

Сэмюэль видел лицо тети в зеркале и заметил, что в ее глазах вовсе не отражалось то счастье, которое она описывала. «Она не хочет, чтобы мы были здесь, — подумал он. — Вот почему у нее такие грустные глаза. На самом деле она скорее всего ненавидела маму. И наверняка ненавидит нас».

Его не волновало спокойствие или богатые почтальоны. Он просто хотел, чтобы все стало как неделю назад, когда все было нормально.

— Это далеко? — спросил Сэмюэль тетю.

Они уже проехали Хелл и теперь были где-то, где не было ни домов, ни указателей.

— О, мы уже близко, — ответила она. — Но по пути нам нужно будет остановиться у бакалеи в Фломе и купить еды. Флом — ближайшая к моему дому деревня. Это прекрасное место.

Но от этих слов Сэмюэлю не стало легче. Он еще никогда в жизни не чувствовал себя так далеко от дома. И дело было не просто в двух перелетах, долгой поездке на машине или странном пейзаже. Дело было в том, что даже если бы он снова совершил долгую поездку на машине и два перелета в обратную сторону, он все равно не оказался бы ближе к дому. С той самой минуты, как умерли его родители, он знал, что никогда снова не почувствует себя дома — даже если будет жить до ста лет.

— У меня есть собака, — сказала тетя Ида. — Норфежский элкхаунд. Он очень добрый, хотя немного слишком прожорливый. Его зофут Ибсен. Я писала о нем в письме. Он любит полаять, но на самом деле это очень ласковое существо. Вы любите собак?

— Нет, — ответил Сэмюэль.

Марта не ответила ничего.

— Ну, я уферена, что Ибсен вам понравится.

Пейзаж за окном внезапно исчез, сменившись темнотой по обе стороны дороги.

— Это очень длинный туннель, — объяснила тетя Ида. — Он длиной в одиннадцать километров и проходит прямо под горой.

Сэмюэль посмотрел на сестру. Она всегда боялась туннелей, но сейчас на ее непроницаемом лице не отражалось никакого страха.

— Ты очень молчаливая, — заметила тетя Ида, поворачиваясь к Марте. — Почему бы тебе не рассказать мне о своих увлечениях? В какие игры ты любишь играть?

Эти вопросы разозлили Сэмюэля.

— Она не может вам ответить. Она не… не говорит.

Тетя Ида сделала вопросительное лицо, и Сэмюэль объяснил:

— Она ничего не говорит с тех пор, как погибли мама с папой. Она только кивает или качает головой. Задавайте ей только те вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет».

Сэмюэль ожидал, что новость о молчании его сестры впечатлит тетю Иду, потому что она казалась довольно впечатлительным человеком, но она восприняла его слова так, словно это было в порядке вещей. Сквозь мигающие огни туннеля он вгляделся в ее лицо, но не увидел на нем ничего, кроме теплой улыбки и по-прежнему грустных глаз.

— Вот, — сказала тетя Ида, поворачивая за угол. — Это Флом, ближайшая к моему дому деревня. Здесь мы должны остановиться и купить немного еды у бакалейщика.

Флом оказался очень тихой и чистой деревенькой, где почти не было машин. Он напомнил Сэмюэлю об игрушечной модели деревни, которая была у него, когда он был маленьким. Флом казался моделью деревни, увеличенной до реальных размеров. Здесь, точно так же, как в деревне Хелл и всех остальных деревнях, которые они проезжали, по сторонам дороги тянулись бревенчатые домики с остроконечными крышами. Одни домики были выкрашены в белый или синий цвета, другие сохраняли натуральную окраску темной древесины. Тетя Ида медленно проехала мимо церкви — тоже деревянной и имевшей такую же форму, как и все остальные строения, разве что над ней торчал короткий острый шпиль.

— Ваш дядя Хенрик всегда шутил, что это фовсе не церковь, — сказала тетя Ида, затормозив на светофоре. — Он говорил, что это обычный дом с высокими идеями.

Тетя Ида припарковала машину в середине главной улицы.

— Идемте, дети. Давайте купим немного еды, хорошо?

Сэмюэль фыркнул, но подчинился. Они с Мартой проследовали за тетей мимо книжного магазина и затем мимо художественного салона к магазину, на котором висела вывеска с надписью жирными желтыми буквами:

— Это магазин Оскара, — объяснила тетя Ида. — Оскар — бакалейщик. Именно здесь я всегда делаю покупки. Тут очень дружелюбная атмосфера.

Она толкнула дверь, и над ней зазвенел звоночек.

Сэмюэль чуть не задохнулся от запаха, который шел изнутри. Он словно зашел внутрь гигантской горы, сделанной из пахучего сыра.

Магазин был заполнен жителями деревни, которые болтали и смеялись, но когда, услышав звонок, они повернули головы и увидели тетю Иду с двумя детьми, все разговоры внезапно смолкли.

— Гудаг! — весело сказала тетя Ида, но ее приветствие только отскочило от их каменных лиц.

Тетя Ида, изо всех сил стараясь игнорировать сельчан, уставившихся на нее, взяла корзину для покупок. Она начала собирать в нее продукты с полок — пачку плоских хлебцев, пакет морошкового сока, банку маринованной селедки — пока Сэмюэль и Марта топтались возле нее.

Когда она подошла к прилавку с сырами, другая покупательница — пухлая женщина в трех шерстяных кофтах — цыкнула на нее языком и неодобрительно покачала головой, скосив глаза на Сэмюэля и Марту.

— Чего ей надо? — проворчал Сэмюэль.

Но женщина в кофтах была не единственной. Все остальные посетители бросали на Сэмюэля и Марту такие же странные взгляды.

— Ну, Сэмюэль и Марта, вы хотите что-нибудь добавить в корзину? — спросила тетя Ида, стараясь не обращать внимания на окружающих.

Марта отрицательно покачала головой.

— Нет, — ответил Сэмюэль, потому что хотел как можно скорее уйти из магазина.

— Ну, смотрите, — с улыбкой сказала тетя Ида, стоя у сырного прилавка в ожидании Оскара.

— Гудаг, Оскар, — поприветствовала она хозяина, когда он вышел.

Оскар выглядел весьма странно. Он был низеньким, лысым, и у него были внушительные желтые усы. Кроме того, на нем был желтый галстук бабочкой и желтая рубашка, туго натянутая на круглом брюшке. Оскар не ответил на приветствие тети Иды. Он только безмолвно стоял за прилавком в своем желтом одеянии, как будто был одним из сыров, ожидающих покупателя.

— Оскар? — повторила тетя Ида. И заговорила на норвежском, указывая на разные сыры.

Оскар начал резать сыры, но по-прежнему оставался безмолвным.

И в этот момент в двери в дальнем конце магазина появился мальчик. Ему было примерно столько лет, сколько и Сэмюэлю, и у него были белесые волосы и зеленые глаза, казавшиеся огромными за толстыми стеклами очков в золотой оправе.

Он подошел и, усевшись на стул позади отца, начал играть с калькулятором.

«Это, должно быть, единственное развлечение здесь, — подумал Сэмюэль. — Играть с калькулятором».

— Гудаг, — сказал мальчик Сэмюэлю. Он улыбнулся, показав серебристые брекеты.

— Привет, — ответил Сэмюэль.

— Фредрик! — Оскар щелкнул пальцами и отослал сына прочь, как будто Сэмюэль был заражен какой-то опасной инфекцией.

К удивлению Сэмюэля, бедный мальчик сделал в точности то, что ему было приказано, без всяких возражений испарившись со своего места.

Остальные посетители начали выходить из магазина, неодобрительно хмыкая, ворча и бросая пренебрежительные взгляды на тетю Иду с детьми. Когда вышел последний посетитель, лицо Оскара смягчилось, словно кусок сыра, оставленный слишком близко от печки. Он начал говорить, и в голосе его звучали одновременно сочувствие и злость.

Но что именно он сказал тете Иде, Сэмюэлю и Марте осталось неизвестным, хотя его округленные глаза указывали на то, что это было что-то весьма серьезное.

Сэмюэль жалел, что не знает норвежского и не может понять, о чем они говорят. Но, возможно, это было к лучшему, потому что если бы он мог понять их разговор, он решил бы, что все вокруг абсолютно сумасшедшие. Включая тетю Иду.

ТЕТЯ ИДА: Что такое со всеми сегодня? Они кажутся такими недружелюбными.

ОСКАР: А мне, Ида, кажется странным, что ты об этом спрашиваешь.

ТЕТЯ ИДА: Так вот, я спрашиваю.

ОСК АР: Дети! Кто они? Что они делают с тобой?

ТЕТЯ ИДА: Это дети моей сестры. Они приехали из Англии. Моя сестра с мужем погибла в ужасной аварии, и у детей больше никого не осталось. Никого. Они должны жить со мной.

ОСКАР: Возле леса?

ТЕТЯ ИДА: Да, возле леса.

ОСКАР: С таким же успехом ты можешь убить их прямо сейчас. Это будет более милосердно. Потому что ты знаешь: если они зайдут в лес, они никогда не вернутся.

ТЕТЯ ИДА: Они не зайдут в лес. Я ясно дам им понять, что они никогда не должны заходить в лес.

ОСКАР (качая головой): Как только они услышат о существах, живущих там, — хюльдрах, пикси, троллях и остальных, — они захотят на них посмотреть. Ты же знаешь, что такое дети.

ТЕТЯ ИДА: Нет, я предельно ясно дам им понять, что им ни при каких обстоятельствах нельзя приближаться к деревьям. И при условии, что они никогда не пойдут в лес, они будут в безопасности.

ОСКАР (перегнувшись через прилавок): Нет, Ида, прости меня, но, боюсь, ты ошибаешься. Возможно, тебе удастся удержать детей вдали от леса, но удастся ли тебе удержать лес вдали от детей? Ты слышала о Старом Торе, художнике?

ТЕТЯ ИДА: О Старом Торе? У которого художественный салон вниз по улице? Чья жена всегда так груба со мной? Да, когда-то я покупала у него картины. А что с ним случилось?

ОСКАР: Ну, он рассказывает, что в пятницу он был на улице, недалеко от фьорда, и рисовал пейзаж с лунным светом, когда вдруг увидел чудовище. Чудовище, которое выбежало из леса. Тролль с двумя головами!

ТЕТЯ ИДА (сдерживая волнение): Тролль с двумя головами?

ОСКАР: Да, и за ним гнались еще более мерзкие существа. Хюльдры!

ТЕТЯ ИДА: Хюльдры! Те, о которых говорил профессор?

ОСКАР: Да. Они были верхом. Старый Тор видел, как они накинули на двухголового тролля сетку и повалили его на землю. А потом поволокли его обратно в лес.

ТЕТЯ ИДА: А что сделал Старый Тор?

ОСКАР: Он спрятался за своим холстом и молился, чтобы никто его не заметил. Он два часа просидел там, трясясь от ужаса, прежде чем осмелился сдвинуться с места.

ТЕТЯ ИДА: Он не ошибся? Я уже много лет не видела, чтобы что-то выходило из леса. И как он мог рассмотреть это? Ведь у него всего один здоровый глаз, разве нет?

ОСКАР: Да. Я знаю. Но этот глаз видит очень хорошо. Ты ведь знаешь его картины. Старый Тор — самый уважаемый человек во всей деревне… И если существа выходят из леса, можно понять, почему люди волнуются. Они волнуются за детей. Твой дом слишком близко, Ида.

ТЕТЯ ИДА: Да, он близко. Думаешь, мне это неизвестно? Но что думают все эти взволнованные люди? Они думают, я пущу детей в лес? Они думают, я не запрещу им ходить туда? Они думают, я не скажу им, что нельзя находиться на улице, когда стемнеет? Конечно, я скажу. Что еще я могу сделать?

ОСКАР: Ты можешь… переехать. Возможно.

ТЕТЯ ИДА: Ох, и что тогда скажет мой дорогой Хенрик?

ОСКАР: Хенрик? Ида, Хенрик… исчез. Ты должна это осознать.

ТЕТЯ ИДА: Да. Конечно. Я это знаю. Я знаю это так же хорошо, как и то, что он вернется.

ОСКАР: Но, Ида, прошло уже десять лет. Десять лет с тех пор, как он вошел в лес. Ты должна понимать, что он не вернется.

ТЕТЯ ИДА: Если бы я понимала это, я бы ушла за ним в лес десять лет назад, чтобы тоже умереть.

ОСКАР: Ида, ты не можешь говорить это всерьез. Ты же знаешь, здесь много мужчин. Возможно, среди них есть те, кому тоже иногда бывает одиноко.

ТЕТЯ ИДА: Ну да, возможно. Но теперь я должна заботиться о Сэмюэле и Марте. И, в любом случае, я точно знаю, что Хенрик все еще жив. Он где-то там. В недрах этого леса. И я знаю, что он скоро вернется.

ОСКАР: Да. Но теперь? Спустя десять лет? Не будет ли для тебя проще…

ТЕТЯ ИДА: Нет. Он жив. И он на пути назад. Я чувствую это сердцем. Если бы ты верил в любовь так же, как веришь Старому Тору, ты бы меня понял.

ОСКАР: Ох, Ида, если бы знала, как сильно я верю в настоящую любовь.

ТЕТЯ ИДА: Что ты имеешь в виду?

ОСКАР (покрываясь краской): Ничего. Ничего я не имею в виду.

ТЕТЯ ИДА: Ну, вот двадцать крон за покупки. Можешь оставить себе сдачу. Морна, Оскар.

ОСКАР: Морна.

И затем Оскар сказал детям на весьма странном английском:

— Запомните, нужно делать, как ваша тетя говорит вам делать: не подходить к бесу.

«К бесу? — подумал Сэмюэль. — К какому еще бесу?» (Он не понял, что бакалейщик говорил о лесе и хотел сказать «к лесу», а не «к бесу».)

Тетя Ида, Сэмюэль и Марта вышли из магазина и пошли обратно к машине. По дороге Сэмюэль бросил взгляд на окно художественного салона Старого Тора.

Он увидел пухлую женщину в трех кофтах, которая вела себя так грубо. Она разговаривала со стариком с очень длинной бородой и одеждой, заляпанной красками. Поймав взгляд старика, Сэмюэль заметил, что один его глаз был белым, как молоко. Сэмюэль сделал вид, что заинтересовался холстами за окном. На большинстве из них были изображены горы и фьорды, но потом он заметил другую картину. Она не была выставлена в окне, а висела на стене за спиной старика. На ней было нарисовано какое-то дикое существо с двумя головами. Картина была настолько реалистичной, что Сэмюэль подпрыгнул на месте, словно опасаясь, что существо вот-вот выпрыгнет с холста.

Помотав головой, как собака, отряхивающаяся от воды, Сэмюэль прогнал из головы этот образ и пошел к машине вслед за тетей и сестрой.

— Почему все здесь такие противные? — спросил он у тети, когда они загружали продукты в багажник.

— На самом деле они совсем не противные. Они хорошие, когда узнаешь их поближе. Они просто немного напуганы, вот и все. Страх заставляет людей фести себя немного странно.

— А почему они напуганы? — спросил Сэмюэль. — Чего здесь бояться?

— Ничего, — ответила тетя Ида слишком поспешно, чтобы это походило на правду. — То есть ничего, если мы будем следовать определенным правилам. Так, Сэмюэль, я вижу по твоему лицу, что тебе очень не нравятся эти слофа. Но правила не только для тебя, они и для меня тоже. Если мы, все трое, будем следовать правилам, с нами все будет в порядке. И мы не станем странными, как эти старые напуганные дураки.

Сэмюэль, устраиваясь на заднем сиденье, презрительно скривил губы. Всю свою жизнь он должен был следовать чужим правилам. Вовремя делай домашнее задание. Застели постель. Переодевайся в домашнюю одежду после школы. И к чему его все это привело? В проклятую Норвегию, к его усатой тете.

Нет уж. Хватит с него. Отныне Сэмюэль Блинк не собирался следовать никаким правилам.

В конце концов, что ему было терять?

Тетя Ида жила в белом бревенчатом домике с крутой покатой крышей, в нескольких милях от Флома.

Любой гость, приехавший сюда, был бы очень впечатлен месторасположением дома. Он приютился на покрытом пышной зеленой растительностью склоне холма, с которого открывался вид на один из красивейших норвежских фьордов. Фьорд назывался Аурландсфьорден — это был огромный залив со спокойной и чистой водой, похожий на гигантское зеркало, в котором отражался лесистый холм и обступившие его горы со снежными шапками.

Однако Сэмюэль не был похож на любого гостя. С первой же секунды он возненавидел и дом, и пейзаж. Те же чувства он испытывал к поросшему травой склону холма, который поднимался к густому темному лесу позади дома.

— Это худшее место на земле, — пробормотал он сестре, которая не ответила ни «да», кивнув, ни «нет», покачав головой.

Где все люди? Где то, чем можно заняться?

— Пойдемте, дети, я покажу вам дом, — позвала тетя Ида, шагая от машины к узкой входной двери. Сэмюэль не мог не заметить того, как легко худощавые руки тети Иды несли и чемодан, и сумки с покупками, как будто внутри них не было ничего, кроме перьев.

— Это холл, где мы оставляем пальто и шапки и снимаем обувь, — сказала она, поставив на пол сумки и чемодан. — Там, слева, кухня и фанная… а справа, если пройти дальше, гостиная.

Она провела их в большую комнату с бревенчатыми стенами, ковриками на полу и камином. Сэмюэля пробрала дрожь, когда он окинул взглядом комнату. У него было странное чувство, что он бывал здесь прежде. Он узнавал все, но не мог понять откуда. Кресло-качалка, диван, покрытый разноцветным шерстяным одеялом, темный деревянный стол, полки, заставленные стеклянными вазами и пахнущими старостью книгами, вставленные в рамы картины гор и фьордов на стене и другие, настоящие, горы и фьорды за окном.

— Ах, да, — сказала тетя Ида, заметив, что Сэмюэль разглядывает картины. — Их нарисовал тот старик из деревни. Старый Тор — так его назыфают. Иногда он допоздна сидит на улице, рисуя воду и горы под звездным небом.

Из заднего окна открывался совсем другой вид — поросший травой склон, протянувшийся к странной массе темных сосен на горизонте.

Сэмюэль постарался прогнать ощущение, что он бывал здесь прежде, и вдруг заметил кое-что гораздо более чудовищное:

— А где телевизор?

— Здесь нет телефидения, — объявила тетя Ида.

Она как будто бы гордилась этим. Гордиться тем, что у тебя нет телевизора!

— Но я привез с собой игровую приставку, — сказал он. — И мне нужен телевизор, чтобы в нее играть.

Тетя Ида, похоже, не осознала серьезность ситуации, потому что сказала:

— Ну, значит, теперь тебе придется найти какого-нибудь другого тофарища для игр.

— Кого, например? — угрюмо осведомился Сэмюэль.

— Например… например… — тетя Ида чуть не сказала «например, твою сестру», но передумала, посмотрев на унылое и безжизненное лицо Марты. — Например, милого старого Ибсена.

При звуке этого имени в гостиную бесшумно вошел большой черный с серым пес и представился, завиляв хвостом. Хвост был белым и закручивался так, что кончиком касался спины, как будто был ручкой от горшочка в форме собаки.

— Не приставай ко мне, — сказал Сэмюэль, оттолкнув собачью морду.

Он ожидал, что пес заворчит на него, но тот только вильнул своим закрученным хвостом и посмотрел вверх на Сэмюэля с такой безграничной любовью, какую большинство людей выражают только тому, с кем прожили всю жизнь. Затем Ибсен мягко подошел к Марте, и на какое-то мгновение она как будто забыла о своих бедах. Радость тронула уголки ее губ, вызвав пусть не настоящую улыбку, но что-то, что могло бы в нее перерасти.

— Марта, — сказал Сэмюэль, показывая на ее лицо. — Ты улыбаешься!

Но полуулыбка, едва показавшись, вновь исчезла, словно испуганная лань, и Марта снова вспомнила всю свою печаль. Печаль, которая слегка облегчалась шершавым языком Ибсена, лижущим ее ладонь.

— Кажется, у тебя пояфился друг, — заметила тетя Ида, но осталось неясным, к кому она обращалась — к Марте или к Ибсену.

Пес пошел вместе со всеми наверх, где детям показали их спальню. Там стояли две кровати. Простыни и одеяла были заправлены аккуратно, как в больнице. В углу комнаты, словно неуклюжий гость, стоял высокий старый гардероб, взирая на детей сверху вниз.

— Я знаю этот шкаф, — сказал Сэмюэль. — Я его уже видел.

По лицу тети Иды пробежал испуг, словно слова Сэмюэля были опасными существами, ворвавшимися в комнату.

— Это очень популярная модель гардероба, — сказала она.

— Но эти обои я тоже видел.

— Эти обои чрезвычайно популярны по всему миру, я уферена… Итак, вот ваши кровати…

Кровати были обращены к двум окнам, за которыми виднелся пологий зеленый склон и темнеющий вдали лес.

Ибсен, который теперь стоял рядом с Сэмюэлем, поднял взгляд на мальчика и заскулил. И продолжал скулить, пока Сэмюэль не перестал глядеть на лес.

Тетя Ида была занята тем, что показывала Марте, куда складывать одежду в шкаф, когда Сэмюэль спросил:

— А что в лесу?

Тетя Ида резко повернула голову, как будто Сэмюэль только что произнес какое-то ужасающее ругательство.

— Там, в лесу, — продолжал Сэмюэль. — Там медведи? Или волки? Или что-то еще? Этого боялись те глупые люди?

Тетя Ида отошла от платяного шкафа, приблизилась к Сэмюэлю и нагнулась, так что ее лицо оказалось на одном уровне с лицом Сэмюэля.

Взглянув ей в глаза, Сэмюэль почувствовал, что его сердце стало биться быстрее. Вопрос о лесе как-то странно подействовал на тетю. Ее лицо, внезапно преобразившись, сделалось таким суровым, словно было выточено из камня.

— Не упоминай это место, — произнесла она пугающе серьезным голосом. — Не позволяй своему разуму думать о том, что там внутри. Когда выходишь на улицу, ты должен оставаться на траве, где я могу тебя фидеть. Это касается вас обоих. Это самое фажное правило из всех моих правил. Никогда не ходи в лес. Никогда. И никогда снова не заговаривай о нем. Ты меня понял?

Разумеется, Сэмюэль ничего не понял. Теперь у него в голове было больше вопросов, чем когда-либо прежде. Что такого опасного в этом лесу? И если оно так опасно, зачем жить так близко к лесу, что он виден из твоих окон?

Но Сэмюэль был так поражен внезапным преображением тети, что не нашел в себе сил сказать что-нибудь, кроме:

— Да, я понял.

Тетя Ида втянула воздух носом, словно проверяя правдивость его слов по запаху.

— Хорошо, — сказала она.

Затем она выпрямилась в полный рост и заставила себя вернуть улыбку на лицо.

— Ладно, — добавила она. — А теперь дафайте спустимся вниз и накормим ваши голодные желудки.

— Что это? — спросил Сэмюэль, глядя в миску с мутной коричневой жидкостью.

— Олений суп, — ответила тетя Ида так невозмутимо, как будто суп из оленя был самой обычной вещью на свете.

Сэмюэль посмотрел на волоски на ее подбородке и верхней губе.

«Она такая же отвратительная, как этот суп», — подумал он, с трудом веря, что она и его мама были сестрами-близняшками.

Его мама была хорошенькой, и она всегда носила красивую одежду и красилась. Она мазала кожу над верхней губой каким-то вонючим кремом, чтобы избавиться от усиков, и дважды в неделю делала упражнения, чтобы держать фигуру в порядке. Она носила джинсы и яркие футболки, и каждую субботу по утрам ходила к парикмахеру, чтобы уложить или подкрасить волосы.

Сэмюэль посмотрел на черные с проседью волосы тети, стянутые в пучок. Посмотрел на ее красные щеки. Посмотрел на ее блузку и кофту, которым вполне могло бы быть двести лет. Ему было сложно поверить, что она и его мама принадлежали к одному виду — не говоря уже о том, что они были близняшками.

— Олень? Это отвратительно.

«Фу, — подумал он. — Суп из Рудольфа».[2]

— На самом деле это очень вкусный суп, — сказала тетя Ида. — Думаю, по вкусу он напомнит вам гофядину.

Сэмюэль наблюдал за тем, как его сестра отхлебнула немного супа из ложки, не проявляя никаких признаков отвращения или удовольствия. Он сделал то же самое, и его чуть не вырвало.

— Но это правда отвратительно.

— Это был любимый суп Хенрика, — заметила тетя Ида.

— Ну, значит, у этого Хенрика был очень плохой вкус, — заявил Сэмюэль.

Тетя Ида нагнулась над столом:

— Никогда не говори так о дяде Хенрике. Слышишь?

Ее голос был немногим громче шепота, но в нем прозвучала внезапная тихая злость, напоминающая кошачье шипение. Однако Сэмюэля взволновал не столько ее голос, сколько выражение лица. В ее глазах было столько боли, что в первый раз с тех пор, как они приехали, Сэмюэлю стало стыдно за свою грубость.

Ему захотелось сказать: «Простите меня», но он почему-то не смог выдавить из себя этих слов. Однако стыд отразился на его лице, потому что тетя Ида удовлетворенно кивнула и приступила к своему супу.

Повисла неловкая тишина, которая прерывалась только скулением Ибсена.

— Ох, Ибсен, что с тобой? — спросила тетя Ида.

Ибсен смотрел в окно, вытянув нос в сторону леса. Сэмюэль взглянул на пса и подумал, что в нем есть что-то странное, но не смог решить что именно.

Тетя Ида проигнорировала Ибсена и вернулась к своему супу.

— Ну, — сказала она, — когда мы доедим суп, я объясню фам обоим правила. Ведь вы же не сможете следовать правилам, не узнав сначала, в чем они заключаются. Согласны?

Марта кивнула. Сэмюэль не шевельнулся. Он не хотел выслушивать правила. Почему он должен делать так, как говорит тетя? В конце концов, никто никогда не делал так, как говорил он. Даже когда то, что он говорил, было вопросом жизни и смерти — как, например, его попытка остановить родителей перед тем, как на машину упало бревно.

— Правила ставят все на свои места, — сказала тетя Ида. — И мы с фами тоже должны оставаться в определенных местах. Для нашей же пользы.

Сэмюэль взглянул на ее кофту, застегнутую до самого верха, и понял, что именно представляет собой тетя Ида. Она была человеком, застегнутым до самого верха. Он задумался над тем, что же заставляло все ее невидимые пуговки держаться на своем месте.

— Итак, — сказала тетя Ида. — Поскольку вы доели суп, теперь пришло время фыслушать правила.

Сэмюэль собрался было возразить, но посмотрел на сестру и увидел, что она внимательно слушает тетю. «Может быть, Марте интересно, — подумал он. — Может быть, она хочет узнать правила». Поэтому Сэмюэль решил молчать и без возражений выслушал весь список тетиных правил с первого пункта по десятый.

1) Никогда не ходите на чердак.

2) Не говорите ничего плохого о дяде Хенрике, потому что его здесь нет и он не может постоять за себя.

3) Снимайте обувь у входной двери.

4) Никогда не кормите Ибсена в промежутках между едой, даже если он будет выпрашивать.

5) Съедайте все за завтраком, обедом и ужином. Однажды вам могут понадобиться все ваши силы.

6) Всегда спрашивайте у меня разрешение, прежде чем выйти на улицу.

7) Никогда не выходите на улицу после того, как стемнеет.

8) Если начинает темнеть, когда вы уже снаружи, возвращайтесь домой как можно скорее.

9) Никогда, ни при каких обстоятельствах, не ходите в лес.

10) Никогда не оспаривайте ни одно из правил. Особенно правило номер девять.

За окнами было темно.

Сэмюэль и Марта никогда не видели темноты, подобной этой. В Англии ночная тьма всегда смягчалась далекими уличными огнями. Но здесь, вблизи дремучего леса, за несколько миль от ближайшей деревни, темнота была такой густой, что почти имела собственный вес. Можно было почувствовать, как она давит снаружи на окна, как будто дом схвачен лапой какого-нибудь гиганта.

Сэмюэль заметил, как что-то отразилось в стекле, и обернулся.

— Что это? — спросил он. Он указывал на странный свет, светивший в лицо тете Иде.

— Это специальная лампа, — тихо ответила она. — Лампа счастья. Она помогает мне не грустить слишком сильно, когда за окном становится темно.

Сэмюэль взглянул на сестру и задумался, не может ли лампа помочь и ей.

— А можно Марте попробовать? — спросил он.

— Если она захочет. Марта, ты не хочешь воспользоваться моей лампой счастья?

Марта посмотрела на трубки, испускавшие ультрафиолетовый свет, и отрицательно покачала головой.

Тетя Ида, отвернувшись от лампы, улыбнулась Марте.

— Ты как хюльдры, — заметила она, грустно улыбнувшись. Но на ее лице вдруг отразилось замешательство, словно она не собиралась произносить это вслух.

— Что такое хюльдры? — спросил Сэмюэль от лица Марты.

Тетя Ида надолго замолчала, глядя в темноту через щель в занавесках. «Возможно, не помешало бы рассказать им о хюльдрах, — подумала она. — Просто на случай, если что-то случится».

— Хюльдры — это существа, которые, как говорят, боятся света, — сказала она наконец, изменяя угол наклона лампы. Она старалась изобразить хюльдр менее опасными, чем они были на самом деле — так, словно они были просто выдумкой из детской сказки, а не существами, живущими в лесу возле ее дома. — Если на них попадает солнечный свет, их плоть испаряется. Они жифут в своем собственном подземном мире и выходят наферх только по ночам. Они зафидуют людям, которым не нужно проводить свои дни в темноте. «Хюльдр» по-норвежски означает «внизу». Хюльдры предположительно ростом с нас, но они очень мерзкие. У них есть хвост, их глаза очень странные, кожа серая, а тело костлявое. Говорят, что они заманивают людей и других существ в лофушки и заключают их в подземные тюрьмы.

Она внезапно замолкла, вспомнив о хюльдрах, которых, по словам Оскара, видел Старый Тор.

Сэмюэль подумал о кошмарах, которые он иногда видел, и о чудовищах с серой кожей, хвостами и широко расставленными глазами. Но это были всего лишь кошмары. Он знал, что они нереальны.

— А вы верите в хюльдр? — спросил Сэмюэль.

Тетя Ида пожевала ртом, как будто пробуя этот вопрос на вкус. А потом сказала:

— Я ферю, что на свете существует больше вещей, чем нам известно.

«Она сумасшедшая, — подумал Сэмюэль. — Абсолютно чокнутая».

Его мама, конечно, верила в знаки зодиака, но она, по крайней мере, не верила в хвостатых существ, живущих в подземном мире. Это все лампа безумия: она посылает безумные идеи в тетин мозг.

Позже, уже лежа в кровати, Сэмюэль сказал Марте:

— Я ненавижу это место.

Марта ничего не ответила.

— И я ненавижу ее. Я ненавижу ее волосатый подбородок, и ее суп из Рудольфа, и то, что у нее нет телевизора, и ее пуговки, и ее правила.

Марта по-прежнему ничего не отвечала.

— Марта… Марта, скажи что-нибудь… Пожалуйста… Просто спой песенку… издай хоть один звук… Пожалуйста… Я не могу это выносить: все время слушать только ее. Пожалуйста, сестренка. Пожалуйста…

Но Марта по-прежнему молчала. Где-то глубоко внутри она хотела поговорить с братом, но не могла найти слов.

— Знаешь, кто ты, Марта? — спросил он, вылезая из кровати. — Ты эгоистичная корова. У тебя вполне мог бы быть коровий хвост, потому что ты и есть корова. Ты эгоистка, и я понимаю, что ты ведешь себя так, потому что горюешь о маме с папой. Но я тоже горюю, и мне было бы гораздо лучше, если бы ты поговорила со мной. Марта? Говори! Скажи что-нибудь!

Он тряс ее за плечи, но она продолжала молчать. Только крепко зажмурилась и — когда он ее отпустил — как можно глубже зарылась в темноту под одеялами.

«Как кролик, — подумал Сэмюэль. — Или как хюльдр».

Дождавшись, когда Сэмюэль вернулся в свою кровать, Марта вылезла из-под одеял и стала смотреть на съежившийся силуэт брата на соседней кровати. Ей казалось, что между ними лежит целая вселенная. Более того, ей казалось, что вселенная окружала ее со всех сторон.

Ее не смущало это чувство. Она знала, что на самом деле это лучший способ существования. Ведь если ты не являешься частью этого мира — мира, который говорит, улыбается и поет, — то ты никогда не сможешь почувствовать себя по-настоящему несчастной.

Она была так близка с родителями — и вот чем это обернулось.

Нет. Вот как все будет отныне. Марта Блинк, окруженная вселенной со всех сторон, чтобы защититься от всей боли, всех слез и всего счастья этого мира.

На следующий день, предварительно спросив разрешения у тети, Сэмюэль отправился играть на травянистый склон, который поднимался от заднего фасада дома к кромке леса на горизонте. Он знал, что тетя Ида наблюдает за ним из окна кухни, чтобы удостовериться, что он не подойдет к лесу слишком близко.

«Что мне делать?» — подумал Сэмюэль.

Он решил выйти наружу только потому, что внутри делать было нечего. Ни телевизора. Ни игровой приставки. Только сестра, чей голос умер вместе с родителями.

Поэтому он отправился наружу, на поросший травой склон, протянувшийся между домом и лесом. Но, оказавшись на улице, он понял, что и здесь точно так же нечего делать. Здесь был только лес, куда ему нельзя, и трава. Много, много травы.

Он уже собрался было обратно, когда заметил черную кошку с необыкновенно яркими зелеными глазами, которая смотрела прямо на него.

«Странно, — подумал Сэмюэль. — У тети Иды ведь нет кошки».

Подойдя ближе, он увидел, что на кошке надеты два ошейника. Черный и белый. Оба были сделаны из какой-то ткани, и на каждом был маленький металлический диск.

— Эй, кис-кис.

Сэмюэль наклонился и поманил кошку рукой, но она и ухом не повела. Она сидела на своем месте, гордая как королевна, и продолжала смотреть на мальчика изумрудными глазами.

— Эй, кис-кис. Кис-кис!

Протянув руку, Самюэль погладил кошку по голове и просунул палец под один из ошейников. Он попытался притянуть кошку за ошейник, но встретил сопротивление. Кошка рванулась назад, и ее ошейник, порвавшись, остался в руках Сэмюэля.

Он осмотрел металлический диск, прикрепленный к белой ткани, и прочитал выгравированное на нем слово:

— Хек, — произнес Сэмюэль. — Это имя тебе подходит. Странное имя для странной кошки.

Оставаясь на том же месте, кошка зашипела на мальчика, укравшего один из ее ошейников.

— Нет уж, извини, — сказал Сэмюэль. — Теперь он мой. Да и зачем тебе два ошейника?

Внезапно Сэмюэль, потрясенный, замолчал. Он был уверен — настолько, насколько можно быть уверенным в подобных вещах, — что глаза кошки только что изменились. Он мог бы поклясться, что на одно короткое мгновение они сменили цвет с зеленого на черный или темно-темно-серый.

Он ощутил пробежавший по телу холодок. Причиной его был не только прохладный ветер; он понял, что в этом похожем на кошку создании, сидящем перед ним, было что-то ненатуральное.

— Мерзкая кошка, — пробурчал Сэмюэль. — Странная мерзкая кошка.

Он обернулся и взглянул через плечо на дом. В окне гостиной он видел тетю Иду, которая прошла на кухню, чтобы начать готовить ужин Ибсену.

Хотя он был напутан, домой ему идти не хотелось. Ведь обнаружение этой непонятной кошки, вполне вероятно, могло стать самым захватывающим событием, на которое можно надеяться в этом скучном месте.

— На что ты смотришь? — спросил Сэмюэль.

Глаза кошки, которые теперь снова приобрели свой нормальный цвет, были направлены прямо на белый ошейник, украденный Сэмюэлем.

— Ты, кажется, очень любишь этот ошейник, да?

Кошка снова зашипела, но шипение это не было обычным. Вместе со звуком изо рта кошки вырвалось небольшое облачко черного дыма, поднявшееся в воздух.

И в этот момент Сэмюэль ощутил легкое головокружение. В голове у него возникла какая-то путаница, заставившая его на минуту забыться.

«Кто я? Где я?»

«Я Сэмюэль Линк».

«Я в Ворнегии».

«Я Лэмбюэл Синк».

«Я в Снорвегии».

Во время этого странного душевного состояния все тело Сэмюэля внезапно ослабло, включая руку, сжимавшую белый ошейник.

Пальцы разжались, и ошейник упал на землю. Он моргнул, потом моргнул еще раз, и постепенно головокружение прошло.

«Я Сэмюэль Блинк. Я в Норвегии».

Он опустил взгляд на траву и увидел черную кошку с черным ошейником, уставившуюся на него.

— Эй, кис-кис. Кис-кис!

Сэмюэль смотрел в зеленые кошачьи глаза и понятия не имел, что всего пару секунд назад он видел, как они поменяли свой цвет на черный. Не помнил он и о маленьком облачке черного пара, которое кошка выпустила изо рта, и о белом ошейнике, который сейчас лежал на земле возле его ноги.

Кошка зашипела и продолжала шипеть, безуспешно пытаясь выпустить еще одно облачко пара, но у нее ничего не получалось. Конечно, Сэмюэль не понимал, что именно кошка пыталась сделать, потому что события последней минуты начисто исчезли из его памяти.

— Что с тобой? — спросил он, пока кошка отчаянно выпускала изо рта воздух. — Он снова наклонился и протянул руку к кошке. — Иди сюда, — позвал он. — Ты могла бы быть моей кошкой.

И в тот момент, когда он уже почти просунул палец под черный ошейник, кошка вдруг повернулась и со всех ног понеслась к лесу. Сэмюэль погнался за ней по склону холма, но не успел сделать и нескольких шагов, как услышал позади голос тети:

— Сэмюэль! Остановись! Остановись! Сию же секунду возвращайся!

Обернувшись, он увидел тетю Иду, стоявшую возле дома и сжимавшую в руке нож, которым она нарезала обед для Ибсена.

При нормальных обстоятельствах он бы продолжал бежать. Ведь те вещи, которые тебе запрещают делать родители и тети, обычно оказываются самыми увлекательными и стоят двойных усилий.

Но когда Сэмюэль увидел, как черная кошка стрелой промчалась по сосновым шишкам и исчезла в туманной темноте между деревьями, он остановился. Не потому, что тетя Ида приказала ему остановиться. И не потому, что он запыхался, пока бежал против ветра. Нет, он остановился из-за внезапного страха, охватившего его, когда он приблизился к лесу, страха, который казался реальным и плотным, как кирпичная стена.

Он немного постоял на месте, вглядываясь в шершавые стволы сосен, которые теперь темнели всего в нескольких метрах от него. Они были похожи на грозные ворота, ведущие в тенистую и неизведанную землю. Сэмюэлю послышался какой-то звук. Странный далекий выкрик, который, казалось, не принадлежал к тому миру, который он знал.

А затем он увидел движущийся силуэт. Темноту, перемещавшуюся на фоне темноты там, где только что была кошка. Птица? Он не знал. И не хотел знать. Он повернулся и зашагал к тете, имевшей изрядно напуганный вид. Спускаясь по холму, он не заметил, как белый ошейник, подхваченный ветром, покатился вниз по холму, перелетел через дорогу и исчез в направлении дальнего фьорда.

С помощью простого поворота шеи Ведьма теней превратилась из черной кошки в черного ворона, и оставшийся ошейник точно по размеру сжался вокруг ее шеи.

Ведьма лавировала между деревьев, держась низко над землей. Она миновала покинутую деревню хюльдр, где в домах лежали скелеты, и каменные дома троллей; все дальше и дальше летела она, прокладывая путь между сосен, пока не достигла поляны на севере леса.

Там стояло дерево. Дерево с исполинским темным стволом, которое было больше самых больших деревьев во внешнем мире. Среди его ветвей был устроен огромный деревянный дворец. Громадное дерево стояло особняком, вдали от других сосен, обрамлявших поляну. Оно было известно — среди тех, кому оно вообще было известно, — как Безмолвное дерево.

Ведьма теней влетела в окно дворца и приняла свое истинное обличье, превратившись в седую сморщенную старуху с черными глазами, с каждым выдохом выпускавшую изо рта струйки теней.

— Хозяин, у меня есть новости.

Человек, к которому она обращалась, сидел, ссутулившись, за письменным столом. В руке он держал перо, а перед ним лежал чистый лист пергамента. И то, и другое наколдовала ему его слуга, Ведьма теней. Это комната была его кабинетом, и здесь он проводил теперь большую часть своего времени. Возле письменного стола стоял книжный шкаф, на полках которого была только одна книга (зато представленная во множестве экземпляров). Это был бестселлер, который он написал много лет назад: книга под названием «Существа Тенистого леса». На верхних полках шкафа вместо книг стояли головы. В банках, головы тех, кого он называл Врагами леса. Эго были те существа, которые попытались — и не смогли — сбежать во Внешний мир.

Этого человека звали Профессор Тэнглвуд, и в течение последних десяти лет он работал над своей книгой. Все это время он пытался написать историю своей жизни, но до сих пор не мог придумать достойное начало.

— «Я родился ясной звездной ночью», — пробормотал он себе под нос. — Нет! Дрянь! Никуда не годится!

Ведьма теней вежливо кашлянула:

— Хозяин.

— Да! Что такое? — рявкнул он, не оборачиваясь.

— Хозяин, я принесла тебе новости, — Ведьма теней сама слышала, как нерешительно прозвучал ее голос. Хотя прошло уже столько лет, человек, властвовавший над нею, до сих пор вселял в нее ужас.

— Говори, — скомандовал он. — Го-во-ри.

И тогда Ведьма теней заговорила, обращаясь к затылку профессора:

— Хозяин, я была во Внешнем мире, следила за белым бревенчатым домиком, как ты мне приказал. Я просто сидела на траве, когда вдруг увидела… мальчика. Человеческого мальчика, хозяин.

— Мальчика? — Профессор Тэнглвуд повернулся в своем кресле. У него было длинное худое лицо, пожилое, но не такое старое, как у ведьмы. Под левым глазом виднелся узкий горизонтальный шрам. Волосы Профессора Тэнглвуда все еще были темными, и в менее злой версии мира он, возможно, считался бы весьма привлекательным.

— Да. Мальчика, хозяин. Он подошел ко мне. Я сидела неподвижно, так что смогла хорошо его рассмотреть, но затем он попытался схватить меня и…

Колючие глаза ее хозяина были направлены на ее запястье.

— На тебе всего один браслет, Ведьма теней. Черный. Где же другой? — Он встал и подошел к ней.

— Хозяин, мальчик попытался схватить меня, так что я рванулась прочь, но он держался за белый браслет — браслет, который я украла у сестры. Я попыталась вернуть его колдовством, но ты же знаешь, как я слаба вне леса. Все, на что я оказалась способна, — это заклинание по стиранию памяти, так что мальчик забыл о браслете. Хозяин, прости меня.

Профессор Тэнглвуд закрыл глаза, вздохнул и произнес голосом спокойным и жутким, как кладбищенский ветер:

— Ты потеряла браслет.

— Хозяин, прости меня.

— Прости? Довольно бесполезное слово, не так ли? Что оно может сделать, это «прости»? Может быть, вернуть браслет? Или помешать любопытному ребенку войти в лес? Или, возможно, написать мои воспоминания?

— Нет, хозяин, оно этого не может.

Профессор Тэнглвуд долгим взглядом посмотрел на Ведьму теней, размышляя, когда же настанет тот долгожданный день, когда он убьет ее и похитит ее силы.

— Этой ночью мне приснился сон.

— Сон, хозяин?

Профессор кивнул.

— Сон о том, что два ребенка вошли в лес. — При воспоминании об этом уголки его губ растянулись в улыбку. — Они были убиты какими-то существами. Думаю, это была стая летающих головостуков. Ах, слышала бы ты этот восхитительный звук! Я смотрел, как они умирают. Я смотрел и слышал их крики, и это меня утешало. А после того как дети умерли, весь лес зааплодировал. Все хюльдры, тролли, пикси и все остальные. Они аплодировали мне, словно осознав вдруг, зачем я внес перемены. В тот миг они знали, что я спаситель, уберегший их от людей. Которым я, разумеется, и являюсь. Видишь ли, Ведьма теней, даже твоя глупость не может поставить лес под угрозу. Ибо что самое плохое, что может произойти? То, что мальчик найдет белый браслет и решит нанести нам визит. Но ведь все мы знаем, что белая магия не чета черной. Впрочем, гораздо более вероятно то, что мальчик войдет в лес без защиты, которую дает браслет. А если это случится, его смерть будет такой же неизбежной, как восход солнца.

— Да, хозяин, — подтвердила Ведьма теней, выдыхая облачка черного пара.

— Оставь меня, — произнес он. — Мне нужно заняться книгой, ибо в тот день, когда все существа узнают, как много я сделал для их защиты, они полюбят меня. И тогда не будет ни сопротивления, ни попыток сбежать, и в любом месте леса, где бы я ни появился, будет раздаваться один и тот же возглас: «да славится Профессор Тэнглвуд, ибо он — Мастер перемен!» А теперь иди, Ведьма теней. Иди. Но оставайся в лесу. Я не могу доверить тебе выходить за его пределы. Ты поняла меня?

— Да, хозяин.

Ведьма теней склонила голову и снова обернулась вороном. Она вылетела в то же окно, в которое влетела, и начала бесцельно парить над деревьями, глубоко печалясь по браслету, который она потеряла. Печалилась она также и по мальчику, которого встретила на опушке. По мальчику, который — она знала это — однажды войдет в лес и никогда не вернется назад или вернется измененным до неузнаваемости.

Она летела так высоко, что ей был виден белый бревенчатый домик, и думала о людях, находившихся в нем.

«Оставайтесь там, — подумала она. — Оставайтесь в безопасности».

Ветер со злостью бился в окно кухни, и такая же злость отражалась на лице тети Иды.

— Ты нарушил мое правило, — сказала она, отрезая последний кусок красного мяса, предназначенного Ибсену на ужин. — Самое важное правило.

— Я не нарушал его, — возразил Сэмюэль. — Я не заходил в лес.

— Да? А что же ты делал? Ты был прямо на фершине, — она поискала нужное слово, — склона… ты собирался войти в лес, не так ли?

Сэмюэль помедлил.

— Там была кошка.

— Кошка?

— Черная кошка. Я шел за ней. А она убежала в лес. Оставьте ваши трусики на себе.[3]

Тетя Ида смутилась:

— Не понимаю, какое отношение к этому имеет мое нижнее белье.

— Это просто такое выражение.

— Ну, в Норфегии такого выражения нет. В любом случае, ты должен понимать, что я не придумываю правила просто для забавы. Я не сижу и не думаю: «Ага, дафайте-ка сегодня придумаем правило, просто так. Дафайте носить только зеленую одежду, потому что сегодня вторник». У меня есть определенные причины для того, чтобы не пускать вас в лес.

— Ну, а я собираюсь пойти в лес, — Сэмюэль проверял тетю.

На самом деле его не особо тянуло в лес, но ему хотелось узнать, почему это было так важно.

И вот тогда-то, посмотрев на тетино рассерженное лицо и сжатые в ниточку губы, он кое-что понял. «Она не имеет надо мной власти».

Всю жизнь родители Сэмюэля контролировали его, запрещая делать всякие вещи.

Если он получал плохие оценки в школе, ему запрещали играть в игровую приставку.

Если он приходил домой слишком поздно, на следующий вечер ему запрещали идти гулять.

Если он дрался с сестрой, ему не давали карманных денег.

Поэтому большую часть времени он сдерживал себя, думая о том, что он потеряет, если поведет себя не так.

Но что он мог потерять теперь?

Он потерял маму и папу. Он потерял половину сестры (ту половину, которая болтала, улыбалась и пела). Он потерял всех своих друзей. Он не мог смотреть телевизор или атаковать другие планеты на игровой приставке.

Какое наказание могла придумать для него тетя Ида?

Ее еду он и так ненавидел, поэтому мысль о том, что его оставят без обеда, ничуть его не пугала. Она могла отправить его в комнату — ну и что с того? Там было не более скучно, чем во всех остальных скучных комнатах.

Она не могла придумать наказание, которое было бы страшнее воспоминаний, хранившихся у него в голове. Воспоминаний о том, что случилось на трассе В-642. Так что терять ему было абсолютно нечего.

— Да, я собираюсь пойти в лес, — повторил он. — Однажды, когда вы не будете следить за мной. Я пойду туда и увижу, что там такого особенного, о чем вы не можете даже говорить. Вы не сможете наблюдать за мной все время.

Тетя Ида бросила на него свирепый взгляд.

— Но почему же ты будешь делать это после того, как я тебе объяснила, что это нарушение самого фажного правила?

— Потому что мне скучно, — ответил Сэмюэль. — Чем я, по-вашему, могу здесь заняться? Тут нет телевизора. Тут ничего нет! Только куча книг, написанных на норвежском, с дурацкими словами и дурацкими буквами вроде æ, ø и å.

— Ох, — вздохнула тетя Ида, — ты думаешь, это какая-то игра? Тебе кажется, что очень фесело нарушать правила твоей скучной старой тетки и ее скучного старого дома? А если я скажу тебе не бегать по краю пропасти, ты что, все равно станешь бегать по краю пропасти?

— Это не пропасть, — возразил Сэмюэль. — Это всего лишь деревья.

Тетя Ида засмеялась. Но смех этот не был радостным. Это был резкий пронзительный смешок, который разнесся по всему дому:

— Ха!

Марта, услышав этот звук из гостиной, оглянулась на брата, стоявшего на кухне. Громкий тетин смешок вернул ее назад к реальности, пусть и всего на одно мгновение.

— Ха! Всего лишь деревья! — воскликнула тетя Ида. — Если бы это были всего лишь деревья, думаешь, я вы сама не показала тебе лес?

Сэмюэль пожал плечами.

— Пожалуйста, Сэмюэль. — Пока тетя Ида боролась с особенно жестким куском мяса, Сэмюэль заметил, что она едва не плачет.

И тогда он нашел в себе силы сказать то, что вчера казалось ему таким трудным.

— Я… простите меня, — произнес он и почувствовал, что после этих слов ему стало легко, как будто он сбросил с плеч тяжелую ношу.

— Ох, Сэмюэль, — сказала тетя Ида, сдерживая слезы. — Ты прав. Одних правил недостаточно. Я не могу просто запретить тебе ходить в лес. В конце концов, ты федь мальчик. А для мальчиков правило — что-то вроде игрушки: что-то, с чем можно поиграть и посмотреть, как оно ломается.

Тетя Ида закрыла глаза и медленно выдохнула воздух через нос, показывая, что она собирается принять очень важное решение.

— Я должна рассказать тебе про лес, — прошептала она так тихо, что ее мог услышать только Сэмюэль. — Я должна рассказать тебе о том, что случилось с дядей Хенриком.

— А Марта? Ей вы об этом расскажете? — спросил Сэмюэль, оглянувшись на гостиную, где Марта сидела на коврике в обнимку с Ибсеном.

Тетя Ида нахмурилась:

— По-твоему, ей мало своих темных страхов в голове?

Сэмюэль затряс головой:

— Нет. Мы ей расскажем, но позже. Это будет наш с тобой секрет, понимаешь? Наш секрет. Очень фажный секрет. А теперь я пойду в холл накормить Ибсена, а после этого все тебе расскажу. О’кей?

— О’кей.

— Ибсен! Ибсен! Мербрад! Мясо!

Пес поднял голову с коврика и взглянул на Марту, как будто говоря тете Иде: «Я приду через пару минут. Но пока я должен еще немного побыть с Мартой».

Сэмюэль смотрел, как тетя Ида несла в холл миску с мясом.

Вернувшись, она приняла решительный вид, потому что история, которую она собиралась поведать, требовала он нее немало сил и храбрости. Она снова закрыла глаза и глубоко вздохнула, как будто готовясь нырнуть под воду.

— Ты слушаешь? — спросила она.

— Да, — ответил Сэмюэль.

— Тогда я начну…

Дядя Хенрик был замечательным челофеком. Он был лучше всех, кого я когда-либо знала. И мне несказанно повезло, что я фообще его встретила. Он занимался прыжками на лыжах с трамплина, а я была метательницей копья.

Это было двадцать пять лет назад. Мы оба были спортсменами, и не будет таким уж хвастовством сказать, что мы были весьма хорошими спортсменами, потому что мы оба участвовали в Олимпийских играх… Да, Сэмюэль, это правда… Твоя скучная старая тетка однажды участвовала в Олимпийских играх.

Я кидала копье! Я так и не выиграла медаль, но я была близка. Очень близка. Иногда я думаю, что если бы поспала тогда на час дольше или съела еще одно яйцо на завтрак… Но, в любом случае, мне не о чем жалеть.

Спустя два года меня пригласили на церемонию закрытия Зимних Олимпийских игр в Инсбруке. Этот город находится далеко за теми горами, которые ты видишь из окна. Это были те Зимние Олимпийские игры, на которых Хенрик выиграл серебряную медаль за прыжки с трамплина… Ах, ваш дядя был потрясающим прыгуном с трамплина… У него не было страха. Фообще. Он взлетал в фоздух так высоко, что казалось, будто ты смотришь на человека, укравшего у птиц секрет полета. Он проводил в фоздухе едва ли не целые минуты, так далеко наклоняясь вперед, что носом почти касался своих лыж. Ох, это было нефероятное зрелище!

Ну, так фот, тогда-то я и встретила его. Мы полюбили друг друга и поженились, и это было прекрасно. Нам не хотелось расставаться ни на минуту.

— У меня есть чудесная идея, — сказал мне Хенрик. — Мы переедем в дом далеко на севере и купим коз. Мы сможем делать свой сыр.

Мне казалось, что это глупая идея, и я боялась, что позже Хенрик будет сожалеть о своем решении. Он всегда любил сыр, но у него были все шансы выиграть золото на следующих Зимних Олимпийских играх. А быть золотым медалистом — это гораздо лучше, чем быть фермером и разводить коз!

Но Хенрик был настойчив.

— Ты единственная награда, которая важна для меня, — сказал он мне.

И мы сделали это. Мы проехали через туннели в горах и прибыли в этот дом, где мы сейчас находимся. Он был идеален. Слишком идеален, подумала я, потому что он стоил всего сто крон. И я была права. Фидишь ли, скоро мы узнали, что последний человек, живший в доме, пропал… в лесу.

Жители Флома толковали о лесных существах. Хюльдры, ведьмы, тролли, пикси и сотни других. Они рассказывали об ужасном создании, которое властвует над лесом, по имени Мастер перемен. Конечно, я думала, что невежественные сельчане просто несут какую-то чушь. Федь ясно, что все эти создания существуют только в сказках и детских книжках.

Однако мне было любопытно, как человек мог просто так исчезнуть. Поэтому я решила разузнать что-нибудь про предыдущего хозяина. Я узнала, что он был англичанином, профессором, его звали Горацио Тэнглвуд. Сельчане все нам о нем рассказали.

Они рассказали, что он был очень высокомерным человеком, который десять раз просил Старого Тора нарисовать свой портрет.

Он был профессором по норфежскому фольклору. Это значит, что он изучал всех тех странных тварей, в которых ферили люди в Норфегии, пока наука и Библия не объяснили им, что тролли, хюльдры и пикси не могут существовать в реальности.

Выяснилось, что Профессор Тэнглвуд пропал во время своего второго похода в лес. В первый раз он спасся и тогда-то и дал лесу его имя. Тенистый лес, или Мерке Ског, как называют его норвежцы. Он пофедал всем о своем опыте в книге под названием «Существа Тенистого леса», в которой говорилось о том, что истории о троллях и хюльдрах — чистейшая правда. Также там описывались многие другие твари. Всего больше сотни. И все были одинаково смертоносны. Он написал, что все лесные твари находятся под властью жестокого существа по имени Мастер перемен, который не останавливается ни перед чем, только бы не позволить людям проникнуть в лес и открыть его тайны.

Эта книга сделала профессора посмешищем в Бергенском Университете, где он работал. Говорили, что он так долго изучал мифы, что утратил связь с реальностью. Но ни у кого не хватало мужества пойти в лес и проверить, правду ли он говорил. И тогда люди стали бояться еще сильнее.

Почему? Да потому что, когда профессор во второй раз отправился в лес, он больше не вернулся.

Я сказала дяде Хенрику, что мы ни в коем случае не должны ходить в лес, и дядя Хенрик согласился со мной. Каждое утро мы вставали, доили наших коз, и Хенрик делал сыр в той комнате, что находится за кухней. Вон в той, с желтой дверью. Теперь это фанная.

Наш сыр «Гейтост» скоро стал самым популярным в округе. Жители Флома не дураки, когда дело касается сыра.

У этого сыра был идеальный вкус и идеальная структура, и он был легче обычного «Гейтоста». Он был золотистого цвета, не слишком коричневый. Фот почему Хенрик назвал его «Золотая медаль». Он говорил мне: «Фидишь, я все-таки получил свою золотую медаль!»

Он так гордился этим сыром. Так, так гордился. Он полюбил сыр даже больше, чем когда-то любил прыжки с трамплина. Оскар, бакалейщик, тоже любил сыр Хенрика и заказывал его у нас на год вперед… Мы с Хенриком были так счастливы, и мы зарабатывали очень много денег. Мы были преуспевающими — помнишь, как по-норфежски будет «преуспевающий»?.. Правильно, Сэмюэль. Хелл.

Итак, на чем я остановилась? Ах да, сыр. Мы зарабатывали много денег, и это было золотое время смеха, горящих дров в камине, теплых объятий и вкусного сыра. Но потом кое-что произошло. Кое-что плохое. И это навсегда изменило нашу жизнь.

Сэмюэль был захвачен рассказом тети Иды. Он размышлял, была ли она тогда такой же, как сейчас. Была ли она такой же строгой и застегнутой на все пуговицы. Он сомневался в этом. Так что же случилось с дядей Хенриком?

По мере того как тетя Ида приближалась к кульминации рассказа, ей становилось все труднее продолжать повествование. Она вдруг остановилась — внезапно, как человек, только что заметивший, что бежит к краю пропасти. Она сделала себе чашку яичного кофе и налила Сэмюэлю морошкового сока.

За дверью Ибсен со скрежетом возил железную миску по полу, вылизывая последние капли своего ужина.

— Ладно, — сказала тетя Ида, подув на свой кофе. — Теперь я расскажу тебе, что было дальше.

Она глубоко вдохнула, как будто собираясь нырнуть. И когда она начала говорить, ветер, бившийся в окно, вдруг затих, словно остановившись послушать ее рассказ.

— Мы поняли, что что-то не так.

Наши козы стали пропадать. Каждую ночь одна из них просто-напросто исчезала. Дядя Хенрик был в таком отчаянии, что пошел в Флом и рассказал об этом жителям… ну, ты можешь представить, что они сказали. Они винили во всем лесных тварей. А именно троллей. Тролли известны тем, что крадут коз, сказали они ему.

Я велела Хенрику не слушать этих невежественных людей, которые жили в плену суеферий. Но Хенрик возразил, что это единственное возможное объяснение. В округе не было других фермеров, которые могли бы украсть наших коз, и Хенрик сказал, что козы не могут случайно пропадать каждую ночь.

И тогда, в тот день, когда мы потеряли нашу одиннадцатую козу, он пошел в книжный магазин в Фломе и купил книгу Профессора Тэнглвуда. В ней говорилось, что тролли известны тем, что крадут коз, а также убифают людей.

Чем дальше он читал, тем больше начинал верить «Существам Тенистого леса». Он сидел и проглатывал одну страницу за другой, не отрыфаясь от книги часами.

Дочитав книгу, Хенрик сказал, что есть только один способ найти наших коз: пойти в лес. Я напомнила ему о данном мне обещании — не поддаваться соблазну идти в лес, в котором пропал человек. Но я знала, что это бесполезно. У него был такой же взгляд, как перед прыжком с трамплина. Он только повторял: «Никто не может украсть безнаказанно — даже тролли».

Я сказала ему: «Я пойду с тобой», но он попросил меня остаться и присматривать за оставшимися девятью козами. Я говорила: «Люди не возвращаются из этого леса». А он отфечал: «Не возвращаются только те, кто не хочет вернуться. Не волнуйся, Ида, любимая, что бы ни случилось, я всегда найду дорогу к тебе. Ни один тролль не сможет меня остановить. Я обещаю».

И он отправился в лес, а я ждала его. Я ждала, ждала… Через три дня я пошла в Флом. Я объявила в полиции, что он пропал, но они только отнекивались, сказав, что Тенистый лес — не их территория. Я рассказала всем, что он пропал, но никто не осмелился пойти в лес на его поиски. Никто, даже Оскар, который так много заработал на его сыре.

Я продолжала каждую ночь следить за козами, как велел Хенрик, но я не могла обходиться совсем без сна, и когда я в итоге засыпала, пропадала очередная коза. И так продолжалось до тех пор, пока коз совсем не осталось. Ни коз, ни Хенрика.

В то утро когда я обнаружила пропажу последней козы, был сильный снегопад. Ранним утром я вышла из дома в поле и уфидела на снегу отпечатки ног, идущие от леса. На секунду мое сердце подпрыгнуло от счастья. Хенрик вернулся! Но потом я поняла, что следы заворачивают и возвращаются в лес. Я всмотрелась в них повнимательнее и обнаружила, что это были отпечатки не ботинок, а босых ног. И не просто ног, а огромных ног с тремя пальцами. Следы тролля. Все это время Хенрик был прав. Это тролли крали наших коз и утаскивали их в лес! И только Богу известно что они сделали с Хенриком.

Я была в отчаянии. Я не знала, что делать. Я часто лежала без сна, думая о том, что могло случиться с ним в лесу. Но я научилась следить за собой и держать эти мысли под контролем — я еще не была готова сойти с ума.

Я знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь, не захотелось ли мне пойти за ним в лес? Ну, могу тебе сказать, что много раз я паковала рюкзак, надевала ботинки и хватала свое копье, готовясь идти на его поиски.

Но каждый раз, когда я уже шла по пустому полю, где больше не было коз, я чувствовала, как что-то меня удерживает. Я вспоминала, как он просил меня ждать его дома, и слышала его последние слова: «Что бы ни случилось, я всегда найду дорогу к тебе». Может быть, это было просто моей слабостью. Может быть, я была слишком напугана. Но я так и не смогла заставить себя войти в лес.

И я остафалась дома, стараясь занять себя чем угодно: книгами, вязанием и другими вещами, которые могли меня отвлечь. Я молилась о какой-нибудь компании, о чем-то, что позволило бы мне не сидеть сложа руки, и, видимо, мои молитвы были услышаны, потому что однажды утром я нашла бродячую собаку, спавшую на трафе. Да, правильно. Это Ибсен. Возможно, он не такая хорошая компания, как ваш дядя, но определенно лучшая, чем коза. И благодаря ему я почувствовала себя в безопасности. Он стал моим защитником от троллей.

Прошло время, и ужасные мысли о том, что могло случиться с Хенриком в лесу, сменились более приятными. Например, воспоминаниями о нем — о том, как он летит по воздуху на своих лыжах, или улыбается, нюхая свой сыр «Золотая медаль».

Конечно, было бы проще, если бы мне не приходилось каждый день видеть эти жуткие деревья. Но я не могу переехать — так же, как не могу войти в лес. И, в любом случае, теперь у меня есть ты и Марта… Какая команда, а? Ибсен, Сэмюэль, Марта и старая тетя Ида.

Сэмюэль посмотрел на тетю и увидел, что в ее глазах блестят слезы, которые она пытается скрыть. Он отхлебнул морошкового сока, как будто пытаясь избавиться от неприятного вкуса во рту.

Тролли, хюльдры и сотни других существ, живущих в лесу возле дома… В это невозможно поверить. Он и не поверил. По крайней мере, не до конца. В конце концов, что доказывают следы на снегу? И почему он должен верить в сумасшедшего профессора?

Но он вспомнил свой собственный страх, охвативший его, когда он смотрел в темноту между деревьями, и проглотил остатки сока.

— Итак, — сказала тетя Ида. — Теперь ты все знаешь.

— Да, — ответил Сэмюэль, хотя это было и не совсем так.

Он вышел из кухни и присоединился к сестре, сидевшей в гостиной. Она глядела в заднее окно, выходившее на лес.

— Марта, — позвал он.

Сестра повернулась к нему. И он увидел ее взгляд, ставший бессмысленным от страха.

— Марта…

Он не знал, что сказать.

Посреди ночи Сэмюэль проснулся от звуков пения.

Этот звук был совсем тихим. Но Сэмюэль спал некрепко, и этого звука оказалось достаточно, чтобы он открыл глаза и заинтересовался тем, что услышал.

Он лежал в темноте, ожидая возвращения голоса, но ничего не происходило. Было слышно только, как дождь мягко стучится в окно. Он перекатился на другой бок и посмотрел на темный силуэт сестры, спавшей глубоким сном без сновидений.

А потом он снова это услышал. Пение.

Песенка показалась Сэмюэлю давно знакомой и похожей на те детские песенки, которые часто напевала его мама. Он знал, что откуда-то помнит этот голос. И язык. Сэмюэль скинул одеяло и подошел к окну. Выглянув сквозь шторы, он всмотрелся в темную дождливую ночь и поначалу не увидел ничего. Все вокруг было такого же фиолетово-черного цвета, что и небо.

Но постепенно, когда его глаза привыкли к бледному свету луны, он начал различать разные степени темноты. Густую черноту дальнего леса и менее темную траву под окном. Он окинул взглядом склон холма, разрешив своим ушам вести за собой глаза, и наконец увидел маленький круглый силуэт, похожий на ходячий бочонок, который спускался с холма по направлению к фьорду. Существо. Из леса. Он открыл окно, чтобы лучше слышать голос этого существа.

Сэмюэль стоял у окна, слушая забавные песенки существа и глядя на его маленькую толстенькую фигурку, спускавшуюся с холма.

Дождь прекратился, и песня умерла вместе с ним, и теперь не было слышно ничего, кроме жутковатой тишины лунной ночи.

Сэмюэль потерял существо из виду. Снова начался перестук дождя. Или, по крайней мере, того, что звучало как дождь. Потому что когда Сэмюэль высунул руку в окно, на его руку не упало ни единой капли.

«Это не дождь».

Он был прав. И спустя пару секунд он увидел что-то вдали. Тусклый трепещущий свет, похожий на свет умирающего солнца, который двигался со стороны леса. По мере того как золотистый огонек приближался и становился больше, сердце Сэмюэля начинало колотиться все сильнее, почти в одном ритме со звуком, движущимся по направлению к опушке леса.

И тут он понял, что это за звук. Это был топот копыт. Он разглядел трех белых жеребцов и всадников, каждый из которых держал по пылающему факелу. Они уже выехали из леса, но все еще находились слишком далеко, чтобы в темноте можно было рассмотреть их лица.

Решив, что с первого этажа ему будет виднее, Сэмюэль вышел из спальни. Он на цыпочках прошел мимо двери тети Иды и тихонько прокрался в гостиную. Там он подошел к окну и просунул голову между занавесок. Он увидел, что теперь пылающие факелы приблизились, освещая трех всадников. Сначала ему показалось, что это люди, но потом, в свете мерцающих факелов, он увидел, что это были странные сухопарые существа с широко расставленными глазами и приплющенными сморщенными носами.

Это были они. Чудовища из его кошмаров.

«Я сплю, — сказал он себе. — Конечно же, я сплю».

Они выкрикивали команды и хлестали лошадей, несясь галопом за бочкообразным поющим толстячком.

— Сэмюэль? Сэмюэль? Что случилось?

Тетя Ида в длинной ночной рубашке, очень взволнованная, стояла за его спиной.

— Я не знаю, — ответил Сэмюэль, когда тетя подошла к окну и встала рядом с ним.

— Хюльдры, — торопливо прошептала она.

Хюльдры уже скрылись из виду и скакали к фьорду. На некоторое время воцарилась тишина, и Сэмюэль с тетей Идой замерли у окна, неподвижные и бесшумные, словно стеклянные вазы на полках. Когда хюльдры, летя галопом, снова появились в поле зрения, они тащили за собой сеть с поющим существом внутри.

— Отойди, — сказала тетя Ида. — Отойди от окна! Отойди! Сейчас же!

— Ай, — воскликнул Сэмюэль, когда она рванула его за руку. — Не трогайте меня.

Он отбросил руку тети и продолжал смотреть в окно.

— Сэмюэль. Отойди, или они тебя уфидят. Отойди. Быстро. Если они уфидят тебя, они придут за тобой. И за мной. И за твоей сестрой.

— Я не боюсь, — возразил он, но не смог скрыть страх в своем голосе.

— Тот, кто боится, остается в живых, — ответила она.

В голосе тети слышался неподдельный ужас, поэтому он отступил назад и слушал, как хюльдры тащили за своими лошадьми сетку с несчастным поющим созданием.

Тетя Ида удерживала его за руку, и на этот раз он не сопротивлялся. Он чувствовал, как постепенно успокаивается ее колотящееся сердце, и ощущал крепкую хватку ее сильных рук.

— Что это было за существо? То, которое пело? — спросил Сэмюэль.

— Томте. — ответила тетя Ида.

— Вы видели их прежде?

— Да, — сказала она. Ее голос дрожал, как бревно под порвавшимся ремнем. — Да, фидела. И… и ты тоже.

— Не понимаю.

— Разве это пение не показалось тебе знакомым? А также шкаф и обои, которые ты узнал?

— Я… — пробормотал Сэмюэль, отстраняясь. — Я… не… я…

И тогда-то тетя Ида рассказала Сэмюэлю о том, о чем она умолчала днем. О том, как ее сестра — мама Сэмюэля — приехала навестить ее с мужем и детьми.

— Это правда, Сэмюэль. Ты… ты… был здесь, когда тебе было два, а Марта была совсем крошкой. Твоя мама узнала о том, что дядя Хенрик пропал, и приехала меня поддержать. Конечно, она не ферила моим рассказам о лесных существах. Не ферила до тех пор, пока не услышала однажды ночью твой крик.

Сэмюэль был совершенно сбит с толку. Он стоял и пытался сквозь тьму вглядеться в тетино лицо.

— Нет. Мама говорила, что она не возвращалась в Норвегию. Вы врете. Она говорила…

— Она говорила так, чтобы защитить тебя, Сэмюэль. — прервала его тетя Ида. — Она хотела, чтобы ты забыл, что когда-то быфал здесь, забыл, что видел нечто похожее на то, что увидел только что. После того как твои родители поняли, что лесные существа реальны, они больше не возвращались сюда, потому что боялись, что вы с Мартой не будете здесь в безопасности. А я не могла навестить вас в Англии, потому что должна была оставаться здесь до возвращения Хенрика.

Сэмюэлю хотелось бы думать, что все это ложь, но он помнил странные сны, которые видел постоянно. Сны про существ, которые, как он знал теперь, назывались хюльдрами.

— Я был здесь прежде, — прошептал он, когда эта мысль оформилась у него в голове. — Я знал это. Я был здесь прежде. Чудовища были настоящие.

— Да, — подтвердила тетя Ида. — Теперь ты понимаешь, почему мои правила так фажны? Понимаешь, почему нельзя выходить из дома, когда стемнеет, и подходить близко к лесу?

— Но я не понимаю, — сказал Сэмюэль, — почему вы не можете просто переехать?

Тетя Ида сглотнула подступавшие к горлу слезы.

— Я обещала Хенрику остаться, — проговорила она. — Уехав из этого дома, я предам его. Понимаешь?

— Хенрик не вернется, — сказал Сэмюэль.

— Нет, — возразила тетя Ида. — Он вернется. Я знаю это. Он обещал. И он ни разу в жизни не нарушал своих обещаний.

Проснувшись утром, Сэмюэль удивился, увидев, что тетя Ида ведет себя так, словно ничего не случилось. Ему хотелось поговорить о хюльдрах, но он знал, что нельзя этого делать при сестре, поэтому он тоже стал вести себя как ни в чем не бывало.

Сэмюэль не знал, что за ночь тетя Ида приняла решение. Они уезжают. Им нельзя оставаться здесь еще на одну ночь. Оскар был прав. Одно дело — удержать детей вдали от леса, и совсем другое — удержать лес вдали от детей. Хенрик бы этого хотел, сказала она себе. И поэтому утром она встала очень рано и, как только рассвело, вывесила на улице постиранное белье, чтобы быть уверенной в том, что все готово к переезду. Но она решила до поры до времени не сообщать об этом детям, потому что это только взволновало бы Марту и испортило бы ей аппетит за завтраком.

— Отнеси это на стол, — попросила тетя Ида, протягивая Сэмюэлю поднос для завтрака, уставленный тарелками с хлебцами и сыром.

Сэмюэль никогда не любил сыр. Однако он никогда еще не видел ничего похожего на то, что лежало на тарелке. Сыры, которые он пробовал дома, были желтые или белые, но этот был странного коричневого цвета.

— Что с твоим лицом, молодой человек? — осведомилась тетя Ида, протягивая детям по стакану морошкового сока. — Ты никогда раньше не фидел сыр?

— Только не коричневый сыр, — последовал ответ Сэмюэля.

— Это потому, что ты никогда не фидел сыр «Гейтост», — сказала тетя Ида. — Это сыр вроде того, что делал дядя Хенрик. Он очень популярен у лыжников. Они берут головки такого сыра с собой на склоны, чтобы поддерживать свои силы. Конкретно этот сыр не такой вкусный, как Хенрикова «Золотая медаль», но все равно это норфежский деликатес. Это сладкий козий сыр. Вкус немного напоминает карамель. Или даже шоколад. Дети едят его на завтрак, и взрослые его тоже едят. — Она говорила быстрее, чем обычно, как будто боялась тишины между словами.

Тетя Ида отрезала тонкие, как бумага, ломтики сыра каким-то забавным ножиком. Сэмюэль заметил, что ее рука дрожит. Ибсен очень внимательно наблюдал за происходящим. Создавалось впечатление, что он любит сыр больше всего на свете. Даже больше мяса. Не то чтобы ему когда-нибудь давали попробовать сыр. Ему приходилось довольствоваться его ароматом, который дразнил его ноздри и заставлял его капать слюной на ковер.

— Фидишь эту ручку? — спросила тетя Ида Марту, не ожидая ответа. — Она сделана из оленьего рога.

Сэмюэль вздохнул, вспомнив хюльдр:

— И кого это волнует?

Тетя Ида решила проигнорировать угрюмое выражение лица, которым сопровождался этот вопрос.

— Ну, — заметила она, — думаю, что оленя это волновало очень сильно.

Она улыбнулась, как будто удачно пошутила, но в глазах ее таился страх.

— Я не люблю козий сыр, — сказал Сэмюэль. — Я люблю коровий сыр.

Трясущимися руками тетя Ида положила пять тонких ломтиков «Гейтоста» на тарелку, добавив туда немного хлебцев.

— Что ж, молодой человек, в этой части Норфегии люди держат коз, а не коров.

Она положила Марте такое же количество сыра и хлебцев, и Сэмюэль смотрел, как сестра начала есть, не выказывая никаких признаков недовольства или энтузиазма. Потом он взглянул через окно гостиной на пустое поле, покрытое травой, которое простиралось перед лесом, и подумал о хюльдрах, поймавших маленькое существо. Его пробрала дрожь.

Сэмюэль отогнал от себя страх и подхватил с тарелки ломтик коричневого сыра и хлебец.

Если бы в те пять минут, за которые Сэмюэль расправился со своим завтраком, в комнате появился гость, он был бы введен в заблуждение, решив, что этот внезапно притихший молодой человек был самым послушным двенадцатилетним мальчиком на свете.

Однако если бы у гостя было острое зрение — более острое, чем у тети Иды, — он бы заметил, что Сэмюэль ест только хлебцы.

Перед тем как откусить первый кусок, он встряхнул рукой. Сыр при этом упал ему на колени. И затем он мог складывать упавшие ломтики в карман рукой, которую он незаметно держал под столом. Он улыбался, зная, что нарушает пятое тетино правило.

И затем, сразу после завтрака, Сэмюэль решил нарушить еще одно правило тети Иды.

— Я собираюсь залезть на чердак, — сказал он сестре, когда они сидели на кроватях в своей спальне.

Марта отрицательно затрясла головой.

— Да, — подтвердил Сэмюэль. — Когда она пойдет вешать белье, я собираюсь пойти посмотреть, что там наверху такого особенного, что она хочет от нас скрыть. — Он был полон решимости разузнать побольше про лес, особенно после этой ночи, и был уверен, что найдет подсказку на чердаке.

Марта снова затрясла головой, и на мгновение Сэмюэлю показалось, что она искренне обеспокоена.

— Да, — сказал Сэмюэль. — Я иду.

И поэтому, когда Сэмюэль услышал, что тетя направляется к бельевым веревкам, он оставил сестру сидеть на кровати и спустился на лестничную площадку. Там находилась лесенка, ведущая к потолку с маленькой квадратной деревянной дверцей.

Однако на полпути Сэмюэль столкнулся с неожиданной проблемой. Проблема имела четыре ноги, виляющий хвост и весьма громкий голос.

— Нет, Ибсен! Чш-ш-ш! — взмолился Сэмюэль.

Но Ибсен был не из тех собак, которых можно легко утихомирить, и продолжал своим лаем уведомлять тетю Иду о том, что Сэмюэль нарушает правило.

И тогда Сэмюэль вспомнил. Сыр! Он вытянул из кармана тонкие ломтики «Гейтоста» и бросил их на лестничную площадку.

Сработало! Лай затих. Молчание Ибсена было куплено за пять ломтиков коричневого сыра.

Сэмюэль отодвинул щеколду и толкнул дверцу, после чего забрался наверх в комнатку, полную пыли и паутины.

На чердаке было темно, и Сэмюэлю пришлось подождать, пока его глаза привыкнут к темноте. Там было маленькое оконце, но оно было так сильно заплетено паутиной, что неяркое норвежское солнце с трудом пробивалось сквозь стекло.

Потолок был низким, и любому человеку повыше ростом, чем Сэмюэль, пришлось бы согнуться в три погибели, идя по скрипящим половицам. Однако Сэмюэль был значительно ниже своей тети и поэтому мог передвигаться по темной комнатке с относительной легкостью. Несмотря на это, он все же ухитрился удариться коленом о коробку из-под чая, коварно притаившуюся в полутьме.

— Ой, — воскликнул Сэмюэль и тут же зажал себе рот.

Он порылся в коробке, ожидая найти что-нибудь интересное, но обнаружил только старую одежду. Одежда была мужской, так что Сэмюэль предположил, что она принадлежала дяде Хенрику.

На стенах висело несколько картинок. Фотографии в рамках. Сэмюэль прищурился и разглядел мужчину, стоящего на снежном склоне горы и сжимающего в руках пару лыж. Мужчина улыбался — или, может быть, смеялся. На нем был сиреневый спортивный костюм, так плотно прилегавший к телу, что если бы его кожа была сиреневой, невозможно было бы сказать, где кончается костюм и начинается кожа.

Рядом висела другая фотография. Мужчина, летящий по воздуху на лыжах. И еще одна, на которой тот же мужчина стоял перед большущим куском коричневого сыра.

Сэмюэль снова перевел взгляд на фотографию с мужчиной, стоящим на снежном склоне. Когда он на нее смотрел, у него появлялось странное чувство, что он видел этого мужчину только вчера. Эти смеющиеся глаза казались ему такими же знакомыми, как глаза тети Иды. Он понимал, что это дядя Хенрик, но от этого чувство узнавания не становилось менее загадочным.

— Как странно, — сказал он себе.

Он огляделся вокруг и увидел какой-то предмет, лежавший у стены за чайными ящиками. Это были лыжи, которые он видел на фотографии. Потом на другой стене он заметил кое-что еще. Стеклянный ящичек с серебряной медалью его дяди.

Сэмюэль направился к ящичку, чтобы рассмотреть медаль получше, но внезапно его внимание привлекла еще одна чайная коробка. Она была накрыта старой скатертью, как будто скрывала что-то находившееся внутри. Оглядевшись вокруг, он посмотрел на другие чайные коробки, но скатертью была накрыта только эта.

Заинтригованный, Сэмюэль начал стягивать скатерть с коробки. Но не успел он заглянуть внутрь, как вдруг подскочил на месте, испуганный внезапным порывом ветра, ударившего в маленькое чердачное оконце.

Он сам не понимал, почему так испугался. Возможно, из-за того, что он видел этой ночью. Или, быть может, из-за того непонятного чувства, которое появилось у него, когда он смотрел на фотографию дяди.

Как бы то ни было, Сэмюэль знал, что у него осталось не так много времени до того момента, когда тетя застукает его за разведкой на чердаке. Поэтому он закрыл глаза и резко сорвал скатерть с коробки, словно фокусник, проделывающий трюк с вырыванием скатерти из-под чайного сервиза.

Он открыл глаза и тут же почувствовал разочарование. Коробка была заполнена книгами, которые даже не казались хоть сколько-нибудь интересными. Это были старые книги в скучных твердых обложках тусклых цветов и без картинок. И они были написаны на норвежском.

Сэмюэль не прочел ни одной книги с тех пор, как умерли родители. Он пытался. Миссис Финч, соседка, присматривавшая за ним с Мартой до тех пор, пока они не улетели в Норвегию, предложила Сэмюэлю попробовать почитать, чтобы отвлечься от печальных мыслей. Но он никак не мог достаточно сосредоточиться, чтобы дочитать до конца хоть одно предложение. Его сознание было слишком наполнено воспоминаниями об аварии, так что его глаза скользили между слов, как ноги по обледенелому тротуару.

Вытаскивая книги одну за другой из чайной коробки, Сэмюэль просматривал названия на корешках.

Но потом под всем этим он заметил другую книгу. Она лежала на самом дне коробки, так что Сэмюэлю не сразу удалось достать ее.

Книга была тяжелой — тяжелее, чем обычно бывают книги такого размера, — как будто каждое слово в ней имело двойной вес. Обложка была скучных зеленых оттенков, как трава в мартовском тумане, но почему-то смотрелась лучше, чем обложки всех остальных книг.

Сэмюэль взглянул на корешок и почувствовал, как у него по спине пробежал холодок. А ветер продолжал стучать в боковую стену дома.

На книге было название, которое он мог прочитать. Она называлась «Существа Тенистого леса» и была написана Профессором Тэнглвудом.

Пока ее брат проводил разведку на чердаке, Марта, сидя в спальне у окна, наблюдала за тетей, снимающей белье с веревок.

Дул сильный ветер, который швырял в лицо тете Иде куртки и кальсоны, пока она снимала с них прищепки. Одна непослушная простыня, словно в отчаянном прощальном объятии, закрутилась вокруг ее головы и тела перед тем, как тетя Ида положила ее в корзину.

О чем думала Марта, сидя в своей спальне и глядя в окно? Будь вы в тысячах миль от нее или в той же спальне, вы бы все равно не поняли, что таилось в глубине этих карих глаз, наблюдавших, как тетя Ида борется с ветром.

Правда заключалась в том, что она не обращала почти никакого внимания на то, на что смотрели ее глаза. Со времени смерти родителей все, что она видела во внешнем мире, отскакивало от нее, как мячик от кирпичной стены. Какой смысл что-либо делать? К чему все это приведет? В конце концов все умирают; рано или поздно всему приходит конец — не важно когда. Она знала, что некоторые люди — вроде тети Иды — могли держаться и проводить время, разговаривая и улыбаясь, чтобы скрыть свою внутреннюю печаль. Но слова и улыбки теперь принадлежали к другому миру. К миру, в который — Марта знала — она больше никогда не сможет вернуться.

Поэтому, когда Марта заметила, что простыня, которую тетя Ида положила в корзину, надулась от ветра, как полотняный воздушный шар, и улетела в воздух, она не открыла окно, чтобы крикнуть тете Иде, что белье убегает от нее по ветру.

Тетя Ида заметила взбунтовавшуюся белую простыню только тогда, когда сняла с веревки последнюю пару кальсон и повернулась к корзине.

Она сунула кальсоны в корзину и погналась за белой простыней, которая устремилась в воздух и затем, опав вниз, покатилась по траве по направлению к лесу.

Марта увидела, что остальное белье тоже начало вылетать из корзины, потому что ветер стал еще сильнее. И очень скоро уже все белье, подхваченное ветром, устремилось по воздуху к лесу, перелетая через голову тети Иды или проносясь мимо нее по траве.

Куртки, кальсоны, свитера, кофты, шерстяные носки, трусы — все летело, то обрушиваясь на землю, то стремительно взмывая в воздух, словно птицы с раненым крылом…

Тетя Ида умудрилась поймать несколько носков, куртку и свитер; затем она увидела простыню, зацепившуюся за траву всего в паре шагов от леса. Она побежала к ней, левой рукой прижимая к груди то белье, которое удалось спасти. Подбежав к простыне, она протянула к ней свободную руку — руку, когда-то кидавшую копье, — но в ту секунду, когда она уже была готова схватиться за белую ткань, простыня, повинуясь ветру, снова рванулась прочь от нее.

Тетя Ида пробежала еще несколько шагов вперед, неуклюже сжимая охапку сухого белья, но затем, когда простыня исчезла во тьме леса, внезапно остановилась.

Марта смотрела, как ее тетя стояла лицом к деревьям.

Тетя Ида то ли не могла, то ли не хотела шагнуть вперед и достать простыню, которая белела прямо за огромными стволами перед ее лицом. И только тогда, в тот момент, вспомнив о смертельном ужасе, который, судя по всему, внушал ее тете лес, десятилетняя девочка у окна начала интересоваться тем, что она видит. Когда ее тетя направилась обратно к пустой корзине и бельевым веревкам, глаза Марты остались прикованными к деревьям.

Они казались прекрасными.

Прекрасными и странным образом манящими. Стоя на своем месте, у окна, она была зачарована ими. Они казались такими непохожими на бессмысленные улыбки и бессмысленные слова, которые окружали ее с тех пор, как погибли родители.

Что-то таившееся в этой тьме между деревьями, казалось, обращалось прямо к ней и манило ее внутрь — манило так же непреодолимо, как манит бассейн с прохладной водой в жаркий летний день.

В те минуты, когда Марта смотрела в окно, Сэмюэль находился этажом выше нее и открывал книгу «Существа Тенистого леса». Перевернув первую страницу, он начал читать:

Сэмюэль сглотнул и почувствовал, что его ладони намокли от пота. Затем он перешел к следующей странице и начал читать о существах из своих кошмаров.

Сэмюэль перевернул страницу и, торопясь, стал читать про другой вид существ: троллей.

К тому времени, когда Сэмюэль дочитал последнее слово, он дрожал от ужаса. Он полистал страницы, бегло просматривая названия других существ. Спуны, правдивые пикси, томте и другие… Он решил оставить книгу у себя и с этой целью засунул ее под ремень джинсов и прикрыл свитером. Затем он снова накрыл скатертью чайную коробку. И зашагал по скрипящим половицам к лестничной площадке рядом с отверстием в полу.

«Мне лучше уйти», — подумал он. Он понимал, что тетя, наверное, уже закончила снимать белье с веревок.

Уже поставив ногу на первую ступеньку, он вдруг заметил нечто похожее на копье в углу чердака.

«Старое копье тети Иды».

Но времени осматривать его уже не было. Внизу послышались шаги тети Иды, поэтому он торопливо слез по лестнице и вернулся обратно в спальню с книжкой Профессора Тэнглвуда, спрятанной под свитером.

— Марта, там ко…

Фраза Сэмюэля осталась незаконченной и повисла в воздухе, когда он оглядел спальню в поисках сестры. О, нет.

Марты нигде не было видно.

— Марта?.. Марта?

Куда она подевалась?

Сэмюэль сбежал вниз и посмотрел в гостиной, но из присутствующих там был только Ибсен, который спал в плетеной лежанке, подергивая всеми четырьмя конечностями в сладком сырном забытьи.

Марты не оказалось ни в холле, ни на кухне. Может быть, она была в ванной, помогала тете Иде разбирать высохшее белье? Эта мысль погнала Сэмюэля через всю кухню к желтой двери с разболтанной ручкой. Он открыл ее и шагнул в маленькую комнатку, которая когда-то использовалась как крошечный сырный завод. Тетя Ида что-то ворчала себе под нос на норвежском, пытаясь разложить носки по парам на стиральной машине. Закончив со стиркой, она собиралась позвонить Оскару и спросить, можно ли им остановиться у него на какое-то время, пока она не найдет дом, где они смогут жить. Эти мысли занимали ее настолько, что она не заметила, как Сэмюэль подошел и встал на каменном полу рядом с ней.

— Где Марта?

Этот вопрос заставил тетю Иду подпрыгнуть на месте. Она отвернулась от кучи белья, вытащенного из машинки.

— Святые небеса, Сэмюэль. Ты чуть не довел меня до инфаркта. — Потом она осознала его вопрос и нахмурилась. — Марта наверху. В спальне. С тобой. И, кстати, я приняла решение. Сегодня мы переезжаем…

— Нет, — прервал ее Сэмюэль. — Она не там. Марта. Ее нет в спальне.

Тетя Ида повернулась к Сэмюэлю, и, когда она посмотрела ему прямо в глаза, ее охватил внезапный ужас.

— Когда ты в последний раз фидел ее? — спросила она его.

— Десять минут назад, — ответил Сэмюэль. — Я ходил на… — Он едва успел остановиться и не ляпнуть «на чердак».

Тетя Ида оглядела маленькую ванную без окон. Хотя прошло уже много лет, здесь до сих пор пахло сыром.

— Я была здесь, внутри, последние пять минут, — сказала она, обращаясь скорее к себе, чем к Сэмюэлю. И затем, с внезапным волнением в голосе, воскликнула: — Выгляни в окно!

Сэмюэль вышел обратно в желтую дверь и выглянул из кухонного окна. «Существа Тенистого леса» по-прежнему были под его свитером. Он не увидел ничего, кроме пустых полей, фьорда и гор вдали.

— Нет! — вскрикнула тетя Ида, подойдя к нему. — В заднее окно гостиной!

Они побежали в гостиную, но возле входной двери тетя Ида вдруг остановилась.

— Ее туфли, — сказала она. — Ее туфли исчезли.

Сэмюэль посмотрел в окно, которое располагалось над лежанкой Ибсена. (Ибсен, проснувшись от внезапной суматохи, теперь сонно зевал.)

Сэмюэль напряг зрение, но не увидел ничего, кроме пустой бельевой веревки и травянистого склона, тянувшегося к…

И тут он увидел кое-что еще. Маленькую точку вдали. И когда его взгляд сфокусировался, он разглядел, что эта точка была человеком, идущим прямо по направлению в лесу.

— Нет! — закричал Сэмюэль, когда узнал темно-синее платье сестры, развевающееся на ветру.

Он вылетел из комнаты и понесся по половицам холла, пролетев мимо тети и выскочив в дверь. Оказавшись снаружи, он бросился бежать вверх по холму по направлению к Марте и лесу. Во время бега он вытащил книгу из-под свитера и теперь крепко сжимал ее в правой руке. Он подумал о том, чтобы бросить ее, но решил, что, если Марта успеет зайти в лес, книга ему еще пригодится.

— Марта! Марта! Остановись!

По мере того как он приближался к Марте, он почти не обращал внимания на хлеставший его ветер и мокрую грязную траву, набивавшуюся ему в носки.

— Марта! — звала тетя Ида. И затем: — Сэмюэль! Сэмюэль!

Однако Сэмюэль едва слышал тетин голос. Как будто тот Сэмюэль, которого она звала, был кем-то другим, бегущим рядом с ним.

— Мартааааа! — прокричал он. Единственная вещь, на которую он сейчас смотрел, была темно-синяя точка, которая с каждым его шагом по траве все больше приобретала знакомые очертания сестры. Он не заметил даже того, как пробежал по грязным отпечаткам копыт, оставленным жеребцами хюльдр прошлой ночью.

— Не заходи в лес! — прокричал Сэмюэль во всю силу своих легких. Теперь он уже мог разглядеть длинные волосы Марты, которые ветер сдувал вперед, так что они протягивались по направлению к лесу совсем как ветви деревьев перед ее лицом. — Марта! Остановись! Чудовища! Хюльдры! Тролли! В лесу!

Но Марта продолжала идти. Она все еще была далеко от него, и Сэмюэль знал, что он не успеет ее догнать.

— Марта! Нет! Вернись!

Марта не обернулась и никак не показала, что услышала брата. Она просто продолжала шагать вперед — не ускорив шаг, но и не замедлив, — пока не подошла вплотную к деревьям.

Но и тогда она продолжала идти, все дальше и дальше, пока не исчезла в темноте леса.

Она исчезла.

Сэмюэль продолжал нестись к прогалине между деревьями, где сестра была видна всего секунду назад, и пытался вглядеться дальше в темноту.

— Марта! Вернись! Марта!

Он бежал очень быстро. Быстрее, чем бежал к лесу в прошлый раз, когда гнался за кошкой. И тете Иде было очень сложно поспеть за ним.

Да, у него было преимущество на старте. Он вылетел, даже не надев ботинки, в переднюю дверь, когда тетя Ида все еще продолжала смотреть в окно. Но, кроме того, Сэмюэль несся на такой скорости и с такой целеустремленностью, что тетя Ида на своих старых ногах никак не могла сократить дистанцию между ними.

— Не ходи за ней! — молила она, задыхаясь и пытаясь догнать его. — Не ходи в лес!

Но, конечно, ее слова были бесполезны. Страх леса никогда не был так же силен в душе Сэмюэля, как страх потерять сестру.

И даже несмотря на то, что она рассказала Сэмюэлю историю о том, что случилось с дядей Хенриком, она понимала: он, наверное, думает, что уж ему-то удастся войти в лес и привести обратно свою сестру. Ведь Марта прошла между деревьями всего пару секунд назад. Она не могла уйти слишком далеко, и поэтому у Сэмюэля были все основания верить, что он сможет ее найти.

Но тете Иде было известно больше. Она знала, что в лесу не действуют обычные законы пространства и времени. Она знала, что из леса не возвращается никто — никто и ничто. И не имело значения, была ли это белая хлопковая простыня или ее муж из плоти и крови — лес никогда не отпускал то, что попадалось ему в лапы.

И поэтому, когда она увидела, как Марта исчезает в темноте между деревьями, тетя Ида знала, что она ее потеряла. Единственное, на что она еще надеялась, взбегая вверх по травянистому склону, — это догнать Сэмюэля прежде, чем он тоже исчезнет навсегда.

«Чертовы старые ноги», — пронеслось у нее в голове, и она наклонилась, чтобы прибавить скорость.

— Сэмюэль! Не ходи дальше! Сэмюэль!

Но мальчик по-прежнему ее не слушал. Он несся вперед с неисчерпаемой энергией, отчаянно надеясь хотя бы мельком увидеть длинные волосы сестры или ее темно-синее платье.

Он был уже почти на опушке.

— Сэмюэль! Сэмюэль! Останофись! — Этот крик отнял у тети Иды остатки дыхания и, казалось, сделал склон еще более скользким.

Но вдруг, как раз в тот миг, когда она подумала, что уже все кончено, она кое-что услышала. Шум. Позади нее. И в тот же миг она осознала, что это было бренчание ошейника Ибсена.

И в самом деле: пес был тут, летел по траве по направлению к Сэмюэлю. Это было невероятное зрелище. Пес, который всегда боялся даже повернуться носом в сторону леса, теперь сломя голову несся к нему на сумасшедшей скорости. Казалось, внутри него проснулись какие-то неведомые силы. Ибсен, которого в последнее время не увлекало почти ничего, кроме выпрашивания сыра и похрапывания в своей лежанке, стремительно летел по травянистому склону, словно гепард, преследующий газель.

Надо заметить, что Сэмюэль не подозревал о своем четвероногом преследователе. Сейчас для него все, находившееся позади, могло бы с таким же успехом просто прекратить свое существование. Единственное, что имело значение, — это добежать до леса, а потом отыскать сестру.

Он уже почти был там. Уже мог разглядеть стволы других сосен, скрывающиеся дальше во тьме.

Однако ровно в ту секунду, когда он уже был готов очертя голову нырнуть в лесную тьму, он почувствовал, как что-то держит его за руку.

Сперва он подумал, что это была рука тети Иды.

— Отпустите меня! — Но потом он заметил, что у этой руки были зубы — зубы, которые совсем не хотели отпускать его рукав.

Ибсен, подпрыгнувший в воздух, чтобы схватить Сэмюэля за рукав, теперь уперся всеми четырьмя лапами в землю с твердым намерением не позволить мальчику убежать в лес.

Хотя пес весил гораздо меньше, чем двенадцатилетний мальчик, которого он пытался удержать, на его стороне было земное притяжение и две дополнительных ноги.

— Отцепись, ты, тупая собака!

Но Ибсен, кажется, понял его слова как раз наоборот, потому что еще сильнее вцепился ему в рукав. Сэмюэль поднял руку, заставив пса встать на задние ноги. Однако, несмотря на такое грубое обращение, непреклонный элкхаунд не отпустил мальчика. Он вполне мог бы усилить хватку, вцепившись зубами в руку Сэмюэля, а не только в его рукав, но благородно не стал использовать эту возможность.

— Отцепись! Отцепись! Отцепись! — умолял Сэмюэль, вглядываясь в бесконечную тьму леса.

Сэмюэль продолжал трясти рукой и даже замахнулся на Ибсена книгой. А потом он обернулся и увидел тетю Иду, бежавшую вверх по склону в его сторону.

— Нет! — вскричал Сэмюэль, выпустив вместе с криком облачко пара в холодный норвежский воздух.

И в этот момент — как раз за мгновение до того, как рука тети Иды смогла бы до него дотянуться — свитер Сэмюэля порвался, оставив Ибсена стоять с вырванным клоком ткани во рту.

Осознав, что он свободен от собачьей хватки, Сэмюэль рванул прямиком в лес. И, вбегая во тьму, он уже не обращал внимания ни на предупреждающий лай Ибсена, ни на крик своей тети. Крик такой страшный, что он прозвучал как крик женщины, дающей жизнь ребенку.

Или оплакивающей смерть.

Марта шла по прямой — насколько это было возможно, учитывая количество сосен, попадавшихся на ее пути.

Она не знала, куда она направлялась.

В голове у нее не было никакого плана — разве что плана как можно дальше углубиться в темноту леса. Поэтому она просто продолжала идти сквозь какие-то зеленеющие растения, задевавшие ее коленки, по направлению к маленькой земляной тропинке, обрамленной с обеих сторон небольшими кустиками с ягодами.

А потом она что-то услышала.

Что-то похожее на птичье квохтанье.

Звук был отвратительным, и он приближался к ней.

Сквок! Сквок! Сквок!

И вот что она увидела.

Три гигантские птицы ростом выше нее, быстро бегущие на тонких ногах. У птиц было серое оперение и длинные шеи, похожие на лебединые. На их головах, которые были темнее, чем остальное тело, виднелись белые полоски на лбу и очень длинные (и очень громкие) клекочущие клювы.

Птицы продолжали бежать по направлению к ней, и Марта рассмотрела толстое тело и крошечные, неспособные к полету крылышки передней птицы. Она поискала взглядом тела других двух птиц, но не обнаружила их.

И тут она поняла.

Это были вовсе не три птицы.

Это была одна птица с тремя головами на трех отдельных шеях. Калуши были одними из тех многочисленных лесных существ, которые описал Профессор Тэнглвуд в своей книге «Существа Тенистого леса». Но Марта ничего не знала об этой книге, поскольку ни ее брат, ни тетя Ида ничего ей об этом не рассказали. (Калуши, кстати, испытывают такой же ужас по отношению к Внешнему миру, как люди — по отношению к Тенистому лесу, и никогда не выходят на открытые пространства; вот почему вы, вероятно, никогда с ними не сталкивались.)

Марта уставилась на калушу, бегущую к ней. И тут вдруг птица застыла на месте. Все ее три клюва одновременно издали громкое кудахтанье, когда земля под ней внезапно разверзлась и птица рухнула в яму. После чего поверхность земли снова закрылась и приобрела свой прежний вид. Марта огляделась, раздумывая, есть ли тут еще замаскированные ямы в земле.

«Он, должно быть, уже близко и скоро меня найдет», — подумала она. И вдруг осознала, что это было бы не так уж плохо. Возможно, она слишком опрометчиво бросилась в лес. Возможно, ей следовало послушаться тетю Иду.

Она решила пойти навстречу брату, но не могла понять, где он находится. Его голос отражался от деревьев, и создавалось впечатление, что он был повсюду. Она прошла немного в одном направлении, потом еще немного в другом, осторожно оглядывая землю на предмет ям, но голос Сэмюэля по-прежнему был далеко от нее.

Она продолжала идти, потом перешла на бег и почувствовала, что теперь она приближалась к Сэмюэлю.

— Марта! Марта!

Да, теперь он точно был где-то поблизости.

Она ускорила бег.

Шаг за шагом, шаг за…

Ее нога провалилась в пустоту, и за ногой последовало все тело. Земля под ней разверзлась, и теперь она летела вниз в кромешную тьму. Над ямой низко свисала ветка ближайшего дерева, но она не успела вовремя за нее схватиться.

Марта закричала.

Это был первый звук, вырвавшийся из ее рта за последнюю неделю, и этот звук она издала только потому, что у нее не оставалось выбора. Потому, что именно это делают рты, когда обнаруживают, что падают в темную яму, где нет ничего, кроме абсолютной пустоты.

— Ааааааааааааах!

Марта приземлилась на что-то мягкое и похожее на перья. Вообще-то, оно было так похоже на перья, что ей пришлось прийти к заключению, что это и есть перья. Она взглянула наверх, на небольшое пятно света. Замаскированный люк.

Она перекатилась на бок и попыталась встать, но у нее получилось только подняться на четвереньки. Она перебралась через кучу перьев, и глаза ее начали понемногу привыкать к темноте. Протянув руку в сторону, она нащупала земляную стену гигантской ямы.

Яма освещалась неярким желтоватым светом, который потихоньку становился ярче. Скоро она смогла рассмотреть перья — они были серыми, как и те, что покрывали ту трехголовую птицу, которая свалилась в другую ловушку.

Она огляделась вокруг и увидела источник света. Подземное окно с металлической рамой. Подобравшись поближе к окну, она услышала голоса и увидела промелькнувшее пламя факела. Голоса и факел двигались в ее направлении, спускаясь по чему-то вроде коридора.

«Может быть, они придут выпустить меня», — подумала она.

Однако она понимала, что это не так. Люди не расставляют ловушки с целью выпустить тех, кто туда попался.

Марта знала: кто бы (или что бы) к ней ни приближался, целью его была вовсе не дружба. Поэтому она легла и закопалась поглубже в перья, надеясь остаться незамеченной.

— Марта! Марта! Мааартааааааа!

Сэмюэль продолжал выкрикивать имя сестры, но в ответ он слышал только эхо. Он огляделся вокруг, пытаясь высмотреть Марту среди деревьев, но не увидел никаких признаков ее присутствия.

Это было по меньшей мере странно. Ведь она просто не могла уйти очень далеко. Она вошла в лес всего пару минут назад.

Он продолжал бежать через пышную зелень, сжимая в руке книгу и стараясь не обращать внимания на боль в босых ногах, которыми он натыкался на веточки и острые камни.

— Мааартааааааа!

Он снова остановился. Создавалось впечатление, что она просто-напросто растворилась в воздухе. Задрав голову, он посмотрел на верхушки высоких деревьев, как будто они были незнакомцами, которые могли бы ему помочь, но ответом ему была только тишина. Он снова засунул книгу под свитер и, повернувшись на триста шестьдесят градусов, огляделся вокруг.

Сэмюэль прищурился, вглядываясь в чередование темных и зеленых пятен, но так и не увидел Марту. Он не понимал даже, откуда он пришел. Сквозь просветы между деревьями он не мог разглядеть ни далекий фьорд, ни горы. Не было видно никаких признаков тети Иды.

Компас в его голове перестал работать как следует. Он уже не мог сказать, какой путь привел бы его обратно к мягкой траве и белому деревянному домику. Точно так же не понимал он, в каком направлении ему следует искать Марту.

Казалось, будто деревья каким-то образом двигаются вокруг него, словно облака, которые перемещаются в другое место, пока ты на них не смотришь.

— Марта. Ну, пожалуйста, Марта.

Голос Сэмюэля теперь звучал тише. Он еще не успел испугаться по-настоящему, но уже потерял былую уверенность.

— Кто здесь? — произнес он, застыв на месте. Ему показалось, что позади него хрустнула веточка. — Марта? Это ты?

Но сестры нигде не было видно.

Он услышал треск ветки еще раз, и потом еще. И он определенно слышал шаги, приближающиеся к нему.

Сэмюэль ждал, размышляя, кто бы это мог быть.

— Эй? — сказал он.

Ответа не последовало, что заставило его подумать, что это, возможно, все-таки его сестра. Сэмюэля начало подташнивать от страха, пока он стоял на месте в мучительном ожидании.

— Марта?

Сэмюэль попытался сдвинуться с места, но страх приковал его к земле. Где-то в отдалении он услышал звук. Едва слышный крик, как будто кто-то упал. Была ли это Марта?

— Марта! — позвал он, двинувшись в том направлении. Но потом он услышал кое-что другое.

Лай.

Обернувшись, он увидел Ибсена.

Пес снова залаял.

— Иди обратно! — сказал ему Сэмюэль. — Иди обратно к тете Иде.

Ибсен, казалось, пытался пролаять то же самое, но ни один из них не слушал другого.

— Иди домой! — снова попробовал Сэмюэль.

Снова лай.

— Иди домой, тупая собака! Иди обратно домой!

Ибсен прекратил лаять, но с места не сдвинулся.

Сэмюэль снова двинулся в глубь леса. Ибсен пошел за ним.

— Делай что хочешь, — пробурчал Сэмюэль, не сбавляя шаг. — Но я не собираюсь возвращаться обратно, так что, если хочешь, можешь снова порвать мой свитер.

Пес, словно все поняв, понурил голову, и Сэмюэль продолжал выкрикивать имя сестры:

— Мартааа! Мартааа!

Он держал путь в сторону услышанного крика, и Ибсен следовал за ним по пятам.

В то время как Сэмюэль с Ибсеном изо всех сил пытались найти ее, сама Марта изо всех сил пыталась спрятаться. Ей удалось с головой накрыться перьями, и теперь она затаилась на дне ямы, стараясь вести себя как можно тише.

И вот что она услышала:

Шаги, подходящие все ближе.

Бренчащий звук — ключи.

Приглушенные голоса.

Ключ, скользящий в замочную скважину.

Скрип открывшейся двери.

Голоса стали громче, но говорили они на языке, который Марта никогда не слышала прежде. Этот язык, с одной стороны, чем-то напоминал норвежский, но с другой — был совершенно на него не похож.

ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Енна фрегг ода бленф?

ВТОРОЙ ГОЛОС: Вен! Фрога ода клумпк!

ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Кюдер фрегг лоссвемпер.

ВТОРОЙ ГОЛОС: Фрога ода бленф. Фрога ода калуш!

Эти шепчущие голоса почти не были похожи на собственно голоса. Скорее они напоминали зловещий ветер, шуршащий листьями, с тем только отличием, что этот ветер приобретал очертания слов.

Марта не знала, что эти голоса принадлежат хюльдрам. Не знала она и того, что только что упала в одну из ловушек, которые хюльдры придумали для ловли калуш и случайных лесных странников. Но хоть Марта и не могла понять их язык, она безошибочно почувствовала, что ей грозит серьезная опасность. Ей не очень-то хотелось торчать в этой перьевой ловушке, но она понимала, что судьба, ожидавшая ее за дверью, может оказаться гораздо хуже.

Поэтому она решила притаиться и подождать, пока эти два существа уйдут.

Но решить притаиться и притаиться на самом деле — две очень разные вещи. Хотя Марта почти не издавала никаких звуков с тех пор, как погибли ее родители, она была очень близка к тому, чтобы выдать себя.

Видите ли, у перьев есть одна особенность: они щекочут вам нос. А у носов есть другая особенность: когда их щекочут, они проявляют склонность к чиханию.

Марта чувствовала, что вот-вот чихнет. Она уповала только на то, что это случится после того, как два существа захлопнут дверь и уйдут прочь.

— Фрога ода бленф, — проговорил первый голос, что приблизительно означало: «Я что-то слышал», хоть это и не очень точный перевод.

Он думал, что слышал одну из калуш, кудахчущую трехголовую птицу, от которых хюльдры получали мясо и перья, а также развлекались наблюдением за их драками.

— Нип. Кейдер фрегг лоссвемпер, — произнес другой хюльдр немного менее зловещим голосом, чем первый страж. Он был уверен, что в перьях не было ни калуши, ни чего-либо еще.

Они как раз собирались захлопнуть дверь, когда услышали:

— А-а-а-а-апчхии!

И одновременно с Мартиным чихом перья, закрывавшие ее лицо, взметнулись высоко в воздух, открыв ее взглядам двух хюльдр.

Марта видела их в первый раз в жизни. Их слишком широко расставленные глаза, их когти, их костлявые тела, их серая кожа и их коровьи хвосты мелькнули перед глазами человеческой девочки, окруженной перьями калуш. Это были те самые хюльдры, которых Сэмюэль и тетя Ида видели прошлой ночью, когда они преследовали поющее существо и тащили его обратно в лес. На них была одежда, сшитая из кожи калуш, а к ремням на поясе было пристегнуто оружие. Меч, небольшой метательный топор, кинжалы и еще что-то, названия чему Марта не знала.

— Иг киппенк, — произнес менее зловещий хюльдр, в чьих широко расставленных глазах скрывалась глубокая печаль.

Его звали Грентул, но это не было то имя, которое дала ему мама. Это было имя, которое он дал себе сам, давным-давно. Тогда, когда все вокруг стремительно менялось и хюльдр принудили жить под землей.

— Иг киппук, — сказал другой хюльдр, который был таким тощим, что его ребра, казалось, вот-вот прорвут кожу на груди.

Он перегнулся к Марте через заваленную перьями яму, наклонив голову, совсем как кошка, которая вот-вот бросится на мышь. Его звали Вжпп — имя, которое человеческий язык произнести не способен.

Марта не знала, о чем они говорят, но по их жестам она догадалась, что они спорят, как ее оттуда вытащить. Сначала Вжпп растянул губы в злобную ухмылку и поманил ее своим когтистым пальцем.

Излишне говорить, что Марта не подчинилась этому жесту и осталась на том же месте, где была.

Два существа поспорили еще некоторое время, и Марта увидела, как Вжпп указывает на пылающий факел, который держал Грентул. В ответ на это второй хюльдр с неохотой кивнул и протянул факел.

— Фугаппук кю брекк! — прокричал Вжпп.

Следующее, что увидела Марта, — это горящий факел, пролетевший по воздуху над ее головой. Повернувшись, она увидела, как он с треском приземлился, разбрасывая в темноту вокруг себя танцующие искры.

Перья молниеносно вспыхнули, и огонь заревел и начал стремительно подбираться к ней.

— Фугаппук!

Вжпп возбужденно грохотал связкой ключей. Это была самая жестокая и самая восхитительная вещь, которую ему посчастливилось сделать за весь сегодняшний день.

— Фугаппук! Фугаппук!

Марта почувствовала, как жар лизнул ее щеку, когда пламя подобралось ближе, и поняла, что у нее нет выбора.

Ей нужно было выбираться из перьев, если она не хотела разделить их участь.

Поэтому она села и, задыхаясь от дыма, на четвереньках поползла прочь от огня.

Когтистые руки хюльдр как раз вовремя вытянули ее наружу и затем захлопнули толстую тяжелую дверь, оставив огонь догорать внутри. Ее потащили вниз в темный коридор, но она была слишком поглощена кашлем, чтобы заметить существ, сидящих за решетками на другой стороне коридора, и их лица, фантастические и причудливые в мерцающем свете факела.

Марту швырнули в камеру в конце коридора. Вместо стен там были металлические решетки. И ничего больше.

Ни кровати. Ни туалета. Ни окна.

Ни надежды на освобождение.

— Об кенк, — сказал Вжпп, смеясь, отчего его ребра дрожали под туго натянутой кожей.

Грентул посмотрел на Марту своими печальными, широко расставленными глазами, словно хотел сказать что-то. Попросить прощения? Что-то объяснить? Но что бы это ни было, она все равно не поняла бы его, поэтому он ушел прочь. Вжпп задержался еще на мгновение, чтобы через решетку плюнуть синей слюной в Марту. Затем он тоже повернулся и зашагал вниз по коридору.

Когда жестокий смех Вжппа затих и его подрагивающий хвост пропал в темноте, Марта осмотрела обитателей других камер.

В камере напротив стояла и смотрела на нее старая женщина с длинными белоснежными волосами, спадающими до самых щиколоток, одетая в белую тунику и шаль.

Дальше по коридору она увидела существо устрашающего вида с двумя головами и четырьмя глазными яблоками, вглядывавшимися в нее сквозь металлические прутья. На обеих головах были косматые черные волосы и бороды, но правая голова казалась гораздо более сердитой, чем левая. Она никогда не читала о троллях в «Существах Тенистого леса», но одного вида этого существа оказалось достаточно, чтобы она пришла в ужас.

Потом она услышала шум, доносящийся из соседней камеры. Этот шум был пением — и, надо сказать, пением довольно-таки фальшивым.

Она вгляделась повнимательнее в того, кто был способен так беззаботно петь, будучи запертым в подземной тюрьме.

Тот, кого она увидела, был томте (хотя тогда она этого еще не знала), а именно — тот самый томте, которого на глазах Сэмюэля и тети Иды поймали хюльдры (хотя этого Марта тоже не знала). По форме он напоминал бочонок: тело у него было шарообразное, а шея и вовсе отсутствовала — по крайней мере, шея, хоть сколько-нибудь заметная глазу. У него была золотистая кожа, невероятно косматые брови и приплюснутый нос. Под носом красовались длиннейшие светлые усы, которые, словно лучики солнца, щетинились по сторонам от его лица.

Его одежда также была весьма необыкновенной. Туника, сшитая из разноцветных лоскутков — ярко-зеленых, ярко-желтых и блестящих красных. Туника была короткой и прикрывала его тело только до пояса. Нижняя половина тела была украшена лиловыми штанами. Надо сказать, что его штанам — о чем другие заключенные могли бы сообщить Марте — была посвящена одна из написанных томте песен под названием «Песнь о лиловых штанах». Это песня была очень длинной, она состояла из двадцати двух куплетов и трех разных припевов, и томте считал ее своим шедевром.

Его одеяние смотрелось довольно нелепо в темной и грязной подземной тюрьме, но еще более нелепо смотрелась его широкая улыбка — ведь находился он в условиях, в которых ему следовало бы быть очень и очень грустным.

На мгновение наступила тишина, которая, судя по всему, принесла большое облегчение троллю с двумя головами, а потом томте затянул следующую песню.

От звуков этой песни двухголовый тролль схватился за обе свои головы:

— Томте, пожалуйста, прекрати, я умоляю тебя, — попросил он своей сердитой головой, которая находилась справа.

Пение томте, сопровождавшееся стонами тролля по поводу его двойной головной боли, продолжалось довольно долго.

Марта тем временем уселась в дальнем углу камеры, вытянув перед собой ноги. Оглядевшись, она посмотрела на остальных заключенных и задумалась: что бы они сделали с ней, если бы их не разделяли решетки? Убили бы ее? Она взглянула на седоволосую женщину в камере напротив, которая смотрела на нее добрым взглядом. Можно ли доверять этой доброте?

Она не знала.

Все, что она знала, — это то, что она пачкала свое синее платье, сидя на земле. Платье, которое родители подарили ей на день рождения. Но здесь не было никого, кто мог бы отругать ее за это.

Продолжая идти в направлении крика, Сэмюэль вдруг заметил кое-что еще.

Дым.

Он поднимался от земли в некотором отдалении от него и Ибсена. Они пробрались сквозь папоротники поближе, продолжая поглядывать вокруг в поисках человеческого силуэта.

— Марта? Марта? Ты там?

Но если Марта там и была, то она определенно не подавала никаких признаков своего присутствия.

А потом случилось нечто странное.

Дым, который вплоть до этого момента был густым и тяжелым, внезапно бесследно исчез. Сэмюэль поспешил туда, чтобы посмотреть, как огонь мог так быстро погаснуть, но Ибсен не сдвинулся с места и зарычал.

— В чем дело, мохнатый идиот? — осведомился Сэмюэль.

Увидев, что Сэмюэль не намерен прислушиваться к его ворчливому предупреждению об опасности, Ибсен подошел на пару шагов ближе. Он продолжал ворчать и даже залаял, когда Сэмюэль приблизился к тому месту, откуда шел дым.

— Ибсен, заткнись! Я пытаюсь услы…

Сэмюэль провалился в ту же ловушку, что и Марта, и полетел в пустоту. Дым вовсе не исчез. Он просто был скрыт за закрытым люком ловушки. Теперь дым окружал его со всех сторон, и он чувствовал ужасный жар, поднимающийся от пылающего внизу пламени.

Поскольку перед падением Сэмюэль повернулся, чтобы обругать Ибсена, он в последний момент успел ухватиться руками за край ямы. Теперь он отчаянно вонзал в почву пальцы, пытаясь ухватиться за нее покрепче.

Посмотрев вверх, Сэмюэль увидел ветку дерева, низко свисавшую над ямой. Ветка была вне его досягаемости.

— Помоги!

Он посмотрел вниз. Клубы черного дыма ударили ему в лицо, и он отшатнулся прочь от адского жара. Пылающий внизу огонь почти доставал до его босых ног, а искры, взлетая вверх, опускались ему на ступни.

— Ибсен! — задыхаясь, прокричал он. — Ибсен! Помоги!

Сэмюэль ухитрился подтянуться на руках настолько, чтобы увидеть, как Ибсен уходит прочь от ямы.

— Ибсен! — прохрипел он, чувствуя, что его пальцы вот-вот разожмутся. — Вернись!

Конечно, он и сам не знал, какой помощи можно ждать от Ибсена. В конце концов, тот был всего лишь собакой. Но когда вы обнаруживаете, что, ухватившись за край ямы, висите над пылающим огнем, который уже поджаривает ваши пятки, вы начинаете цепляться за любую, самую ничтожную надежду.

— Ибсен… Ибсен, вернись. Помоги! Вернись, трус!

Но Ибсен, хоть и был изрядно напуган, трусом вовсе не был. Он отходил прочь от Сэмюэля только для того, чтобы взять разбег. Отойдя на несколько шагов назад, он разбежался по направлению к яме и, перепрыгнув через клубы дыма, приземлился на другой стороне. Это был поистине замечательный подвиг, в особенности потому, что размеры ямы значительно превышали размеры его тела.

Благополучно приземлившись, он покрепче обосновался на земле и снова подпрыгнул, сначала оттолкнувшись передними лапами и затем подбросив себя вверх задними. Секундой позже в его зубах уже была нижняя ветка, которую он начал нагибать к яме, полной удушающего дыма.

— Помоги! Помоги!

Земля крошилась под пальцами Сэмюэля. Он был уже готов разжать пальцы и упасть в адское пламя, пылавшее внизу.

Но тут он почувствовал, как что-то толкает его в плечо. Повернув голову, он увидел ветку, которая всего пару мгновений назад, словно издеваясь, маячила высоко над его головой.

Он не понимал, как ветка могла оказаться здесь, но был несказанно рад увидеть ее. Однако ему следовало поторопиться. Земля, осыпавшаяся под его левой рукой, недвусмысленно предупреждала о том, что он должен как можно скорее что-то предпринять.

Сэмюэль уцепился за ветку правой рукой. Движение вышло неуклюжим, потому что клубы едкого дыма застилали ему глаза. Но он сделал это. Когда он схватился за ветку обеими руками, она подпрыгнула и отбросила Сэмюэля на другую сторону ямы. Длины ветки как раз хватило на то, чтобы Сэмюэль смог выбраться наружу и отползти от дыма.

Согнувшись пополам, он заходился в кашле в течение добрых пяти минут. Затем он взглянул на Ибсена и понял, что тот прыгнул через яму, чтобы спасти его.

— Спасибо, — сказал Сэмюэль, проверяя, не выпала ли книга из-под его свитера. — И я… э-э… прости. За то, что называл тебя тупым. И я не считаю тебя мохнатым идиотом.

Ибсен ответил ему, коротко вильнув хвостом. «Извинения приняты», — казалось, говорил он.

И вдруг Сэмюэля поразила ужасная мысль. Что, если Марта тоже упала в яму? Что, если он сгорела заживо? Но рядом не было никого, кто мог бы ответить на эти вопросы.

— Марта, где ты? — пробормотал Сэмюэль, оглядывая деревья в надежде увидеть хоть что-нибудь, что могло дать ему подсказку.

А потом он кое-что увидел. Серое пятно, выделяющееся среди высоких коричневых стволов.

Дом.

Сэмюэль похолодел от страха. Однако он понимал: есть шанс, что тот, кто живет там, сможет помочь ему найти сестру. Шанс был ничтожен, но не более ничтожен, чем шанс спастись от огня. Поэтому Сэмюэль двинулся по направлению к дому, а Ибсен осторожно ступал рядом с ним, проверяя землю на предмет ловушек.

Когда они подошли ближе, сердце Сэмюэля заколотилось. Он осознал, что небольшой дом был не один. Там был и другой, чуть подальше. И еще, и еще…

— Это деревня, — сказал Сэмюэль Ибсену, хотя было не совсем ясно, как Ибсен должен был отреагировать на это сообщение.

Деревня состояла из двенадцати маленьких домиков с каменными стенами и деревянными дверями и крышами. Все окна, как и сами дома, были круглыми. И все вместе домики, в свою очередь, образовывали идеальный крут.

В центре этого круга стояло три пенька, срезы которых были украшены узорами. Каждый узор изображал солнце с лучами, окружавшими его наподобие гривы. Точно такие же картинки были вырезаны на дверях всех домиков.

Сэмюэль подошел к одной из дверей и постучался, ударяя рукой в центр деревянного солнца.

— Здравствуйте? Тут кто-нибудь есть?

Нет ответа.

— Эй? Извините, кто-нибудь есть дома?

Он подошел к незастекленному окну и задал тот же вопрос. Засунув внутрь голову, он получил на него ответ. Дома никого не было.

На самом деле создавалось впечатление, что здесь никого не было уже очень давно, потому что все внутри было покрыто толстым слоем пыли и затянуто паутиной.

В следующем доме он увидел такую же картину. И в следующем тоже. Когда они с Ибсеном подошли к четвертому дому в круге, Сэмюэль решил попробовать открыть дверь.

Она со скрипом распахнулась, порвав сетку паутины, растянутой на верхнем углу двери.

Ибсен пролаял свое взволнованное предостережение.

— Оставайся там, если ты такой заяц-трусишка, — сказал Сэмюэль. — То есть собака-трусишка.

Но Сэмюэлю и самому было по-настоящему страшно. Если бы не необходимость найти сестру или хотя бы что-то, что могло бы ему помочь, он бы уже, без сомнения, со всех ног бежал в обратном направлении.

Но что же он надеялся здесь найти?

Карту леса? Какое-нибудь существо, оставшееся жить среди паутины и пыли, которое указало бы ему путь?

Взглянув направо, он увидел маленькую кухню с дровяной печью. Внутри лежали дрова, так и не дождавшиеся того, кто бы их сжег.

«Вот странно, — подумал Сэмюэль. — Зачем класть в печку свежие дрова, если все равно не собираешься их использовать?»

Сэмюэль медленно прошел в столовую, где стоял круглый деревянный стол с вырезанным на нем изображением все того же солнца. Вокруг этого изображения были расставлены четыре деревянные миски с четырьмя деревянными ложками. Приборы для еды, которую никто так и не съел.

— Ой!

Он ударился обо что-то большим пальцем ноги.

Обо что-то твердое, но легкое, со стуком покатившееся по полу.

Он посмотрел вниз, и то, что он увидел, заставило его задохнуться от ужаса.

Это был череп.

Череп, который от удара ноги Сэмюэля только что отделился от остального скелета.

Уже второй раз за сегодня он пожалел, что не послушал Ибсена.

Он разрывался между двумя Сэмюэлями, спорящими в его голове. Там был Сэмюэль, который мечтал со всех ног убежать прочь, и Сэмюэль, который хотел остаться и все осмотреть. И именно второй Сэмюэль выиграл этот короткий спор, внимательно приглядевшись к скелету на полу.

Череп не был человеческим.

Глазницы были слишком широко расставлены и находились примерно посередине между переносицей и боковыми частями черепа. Сэмюэль вспомнил существ из своих кошмаров — хюльдр, которых они видели с тетей Идой, — и подумал об их странных глазах.

«Нет, — пронеслось у него в голове. — Это не может быть хюльдр. Они живут под землей».

Он заставил себя осмотреть остальной скелет и попытался сравнить его с теми изображениями человеческих скелетов, которые он видел в научных книгах. Разница была очевидна. Слишком много ребер. Более длинные ноги и руки. Скелет хвоста. Это действительно был хюльдр.

«То, что убило это существо, может все еще находиться здесь и убить меня».

Дверь у него за спиной с треском захлопнулась от порыва ветра.

И тогда его оцепенение превратилось в панический страх.

От страха его затошнило.

Его сердце превратилось в безумный барабан, отбивающий ритм в три раза быстрее обычного.

Ибсен залаял.

На этот раз Сэмюэль послушался его и выбежал наружу.

— Бежим, — сказал он собаке. — Уходим отсюда.

И они оба побежали прочь из пустой деревни так, что только пятки засверкали. Но Сэмюэль еще долго не мог прогнать из головы увиденный череп и мысли о тайнах, которые скрывались где-то глубоко в зияющей пустоте тех широко расставленных глаз.

Итак, вам наверняка интересно, что именно делала в этот момент тетя Ида.

Возможно, конечно, что вас это совершенно не интересует. Вполне вероятно, что вы просто размышляете о том, что заставило хюльдр уйти жить под землю, или, может быть, вы думаете о Марте, сидящей в тюремной камере. Я не удивлюсь также, если вы просто думаете, что бы вам съесть на завтрак. Я не знаю. Я всего лишь автор и не умею читать мысли. Но если вам правда интересно, что делала тетя Ида, то вам стоит прочитать следующую главу. Если же это не так, вы можете пропустить ее и начать прямо с той, что идет после нее и называется «Тролль-левый и Тролль-правый» Но если вы сделаете это, конец книги, возможно, приведет вас в некоторое замешательство. Не подумайте, что я пытаюсь указать вам, как читать эту книгу или что-то в этом роде. Вы можете читать ее задом наперед, если вам так удобнее. Это ваша книга. Но, как бы то ни было, я просто подумал, что мне стоит предупредить вас о том, что следующая глава будет о тете Иде. На тот случай, если она — ваш самый нелюбимый персонаж.

Лично мне она очень симпатична, но ведь все люди разные. И еще: если вы только что поужинали, вам, возможно, стоит подождать, пока еда переварится, прежде чем читать главу «Белый браслет», потому что она содержит довольно мерзкий поцелуй, сопряженный с сырным дыханием и мохнатыми усами.

И не говорите что я вас не предупреждал.

Еще никогда в жизни тетя Ида не вела машину на такой скорости. Она всегда побаивалась дорог и несущихся по ним металлических коробок на колесах. А с тех пор как она узнала о том, что случилось с ее сестрой Лиз, ее страх превратился в тихий ужас.

Но теперь, спеша по направлению к Флому, она ехала так быстро, что ее старая помятая машина уже не понимала, на какой скорости она едет. Цифры на спидометре доходили только до девяноста км/ч, но тетя Ида превысила эту скорость, едва выехала на главную дорогу.

— Давай же, старая развалина, — умоляла она. — Ты можешь ехать быстрее, чем сейчас.

Машина возмущенно стонала, но деваться ей было некуда, и она продолжала мчаться по направлению к деревне.

Трава за окном слилась в единое расплывшееся пятно. И только дальние горы и фьорды оставались неподвижными, спокойными и прекрасными, как на одной из картин Старого Тора.

Машина с визгом и скрежетом въехала в деревню и покатилась вдоль домов, мимо церкви, затем повернула налево на перекрестке и поехала по главной улице. Остановившись перед лавкой Оскара, тетя Ида ударила по тормозам и вбежала внутрь.

Внутри были кое-какие покупатели. Ида осмотрелась, пытаясь найти Оскара, но его нигде не было видно. Вместо него она увидела его светловолосого сына Фредрика, сидевшего на стуле и игравшего со своим калькулятором.

— Фредрик, где твой папа? — спросила тетя Ида по-норвежски.

Мальчик растерялся, словно тетя Ида была арифметической задачкой, которую он не мог решить.

— Э-э… он наверху.

— Мне нужно его видеть. Это очень срочно.

Тетя Ида протолкалась мимо покупателей, неодобрительно косившихся на нее, и вошла в дверь в задней части магазина.

— Подождите! — воскликнул Фредрик. — Папа меня убьет! Я нарушил его правило.

Но тетя Ида знала, что сейчас нет времени на соблюдение правил. Она вскарабкалась по узкой темной лесенке и, двигаясь на голос Оскара, вошла в большую белую комнату с деревянным полом и головой оленя, взирающей вниз с одной из стен.

Оскар, стоя спиной к тете Иде, говорил по телефону с одним из поставщиков сыра.

— Нет, нет, нам больше не нужен ваш «Гейтост». Ваш «Ярлсберг» отличный. Очень белый и нежный. Но, боюсь, ваш «Гейтост» далек от совершенства. Он слишком коричневый. Этот сыр должен быть более золотистым, а его вкус должен напоминать карамель… А пока что приходится признать, что по вкусу он больше напоминает сыр, который только что вышел у оленя из…

Тетя Ида кашлянула.

Оскар подпрыгнул от неожиданности, но, когда он увидел, кто это, на его лице изобразилось облегчение. Видимо, он ожидал, что это будет двухголовый тролль.

— Э-э… извините, мне нужно идти, — сказал он своему собеседнику. И затем, повесив трубку, повернулся к своей незваной гостье, — Ида. Что ты здесь делаешь? Кто тебя впустил? Неужели Фредрик не попытался тебя задержать?

— Он пытался, — ответила тетя Ида. — Но сегодня меня ничто не остановит. Прости меня, но я пришла попросить тебя о большой услуге.

— Услуге? Ида… Я не знаю…

— Ну, думай об этом скорее как об услуге Хенрику. В конце концов, оказывая услугу мне, ты оказываешь услугу и ему. А ты ведь помнишь, как он помог тебе, когда у твоей лавки совсем не было покупателей. Он бесплатно привез тебе сыр «Золотая медаль». Запас на месяц.

Оскар горестно взглянул на телефон:

— Ах, если бы он все еще был здесь! Мне бы тогда не приходилось полагаться на болванов из Осло с их вонючим коричневым сыром. Есть его все равно что жевать носки. Эти дураки бы не узнали настоящий «Гейтост», даже если бы он упал на них с неба. Если бы у меня по-прежнему была «Золотая медаль» Хенрика, от моего прилавка тянулась бы очередь до самого Лиллехаммера.

— Значит, ты мне поможешь?

Оскар кивнул:

— Хорошо. В чем дело?

Тетя Ида набрала в легкие побольше воздуха и без лишних предисловий сказала:

— Мне нужен мужчина.

Оскар поправил свой желтый галстук-бабочку и поднял брови.

— О-о, — протянул он. — Ну, должен тебе сказать, что это не такая уж большая неожиданность для меня.

Тетя Ида смутилась:

— Правда?

— Видишь ли, у меня нюх на такие вещи. — Он пошевелил гигантскими ноздрями в подтверждение своим словам. И неожиданно почувствовал радость от того, что Хенрика здесь нет.

— Нюх?

— Любовь — совсем как сыр. Время идет ей только на пользу. А такие люди, как мы, Ида, не созданы для одиночества. Спать в пустой постели — это все равно что есть пустой хлеб без ничего. Не правда ли?

Он подошел к тете Иде, обхватил руками ее голову и, прежде чем она успела возразить, поцеловал ее. Она оттолкнула Оскара с его сырным дыханием и мохнатыми усами.

— Нет, — воскликнула она, вытирая губы. — Нет! Оскар. Нет.

Она собиралась было рассердиться, но затем вспомнила, зачем пришла сюда:

— Послушай, Оскар, мне кажется, ты меня неправильно понял. Ты прекрасный человек, но мне не нужен новый муж.

Оскар пришел в замешательство и посмотрел вверх на оленью голову, словно опасаясь, что она расскажет кому-нибудь, каким дураком он только что себя выставил.

— Ох, ясно. Так для чего же я тебе нужен?

Тетя Ида зажмурилась и на одном дыхании выпалила:

— Чтобы пойти со мной в лес.

— В лес? В Тенистый лес? В самое опасное место во всем мире? В место, где люди пропадают навсегда?

— Это все Сэмюэль и Марта, — объяснила тетя Ида. — Дети, за которыми я присматриваю. Они ушли в лес. С Ибсеном. И я должна их найти.

— О, нет. Дети. Эти несчастные дети.

— Я должна вернуть их, но я не могу сделать это одна. Я знаю, что раньше ты говорил нет — тогда, когда я просила тебя помочь найти Хенрика. Но на этот раз ты должен помочь мне. Пожалуйста. Я умоляю тебя.

Но Оскар уже тряс головой и, перебивая ее, говорил:

— Ида, Ида, послушай. Я очень хочу помочь тебе, и я бы сделал что угодно еще… Что угодно… Но… но в этом лесу ужасные вещи. Даже лесные существа пытаются сбежать. Старый Тор вчера видел еще одного. Я говорил тебе, что он видел двухголового тролля. Так вот, прошлой ночью он снова ходил к фьорду и увидел кое-кого еще. Томте, и еще нескольких хюльдр.

Тетя Ида сглотнула, догадавшись, что они с Сэмюэлем видели то же самое.

— Но на этот раз они заметили его, — продолжал Оскар. — Хюльдры. Они заметили его и погнались за ним. И он убежал.

Тетя Ида вспомнила, как хюльдры неслись галопом по направлению к фьорду.

— Но Старый Тор не может бегать. Он и ходит-то с трудом.

Оскар кивнул:

— Знаю. Это какая-то загадка. Но он клянется, что это правда.

Не понимая, какое отношение все это имеет к походу в лес, тетя Ида попробовала упросить его еще раз:

— Пожалуйста… Пожалуйста, Оскар…

Но ничто не могло убедить Оскара.

— Я не могу пойти с тобой в лес, — сказал он. — Прости. Я не могу сделать это. У меня есть обязанности. У меня есть лавка. У меня есть Фредрик. Прости меня, но я не могу помочь тебе. Я слишком стар, чтобы быть героем.

— И что же мне теперь делать?

Он пожал плечами:

— Ты можешь попросить других мужчин в деревне. Может быть, они помогут.

— С таким же успехом я могу попросить о помощи этого оленя. Ты знаешь, что обо мне думают в деревне. Они решат, что я сама во всем виновата, поселив детей так близко к лесу.

Взметнувшиеся вверх брови Оскара показали ей, что он, возможно, тоже разделяет эту точку зрения. Она немного помедлила, раздумывая, не попробовать ли еще немного его поуговариватъ, но потом решила, что времени на это нет. Она вышла из комнаты и сбежала по лестнице в лавку. Помимо Фредрика, там было несколько старых дам, несколько еще более старых сыров, но ни одного мужчины.

Она выбежала из лавки и побежала вниз по улице, стучась во все двери и прося о помощи всех мужчин, которых могла найти. Но куда бы она ни шла, везде она встречала отговорки.

Первым был Джонас, торговец книгами, который после публикации норвежского перевода «Существ Тенистого леса» помог сделать его самой популярной книгой Флома:

— У меня у самого есть дети. Прости. Я нужен своей жене здесь.

Потом был Томас, местный полицейский, который показал ей карту:

— Боюсь, лес по другую сторону границы. Он за пределами моего участка. Полиция бессильна поддерживать порядок среди троллей, хюльдр и пикси.

Третьим был Кристофер, местный парикмахер, который сказал ей, что у него аллергия на сосны.

Затем был Ульф из почтового отделения, который в виде оправдания вытянул свою деревянную ногу.

— Упал, катаясь на лыжах, — объяснил он.

Затем Андреас из сувенирного магазина, который сказал, что у него и так дел по горло.

— Но твой магазин пуст, — возразила тетя Ида. — Уже многие годы у тебя нет ни одного покупателя.

Андреас затряс головой:

— Завтра у меня начнется распродажа. Десятипроцентная скидка на все мои сырные ножи с ручками из оленьего рога. И предложение «два по цене одного» на мои статуэтки.

Ида покосилась на деревянные статуэтки пикси и троллей: некоторые — с одним глазом, другие — с двумя головами. Она вздрогнула, представив, что Сэмюэль и Марта, вполне возможно, уже встретили этих существ в реальности.

После этого Ида пошла в местную церковь к Мартину, приходскому священнику.

— Бог осветит им дорогу и поможет найти путь домой, — изрек Мартин.

— А ты — ты мне поможешь?

— Кто я такой по сравнению с Богом? И кто ты такая? Мне жаль. Мы бессильны что-либо сделать. Остается только молиться.

Последним по счету и по значению (как полагала тетя Ида) был Старый Тор, который сидел, взгромоздившись на старинный стул посреди своей мастерской. Он рисовал безобразного хюльдра, скачущего на лошади под лунным светом.

— Старый Тор, ты должен помочь мне: дети, за которыми я присматриваю, пропали в Тенистом лесу.

Глаза старика расширились от ужаса, и он впал в какой-то транс.

— Старый Тор? Старый Тор? Ты слышишь меня?

В этот момент в мастерскую вошла его жена, пухлая женщина в трех кофтах, которая была так груба с тетей Идой у сырного прилавка.

— Оставь нас в покое, — сказала она. — Мы ничем не можем помочь!

— Мои дети пропали в лесу. Я не смогу найти их в одиночку. А твой муж уже встречался с лесными существами…

— Не нужно мне об этом напоминать, — сказала старая женщина, кивая на холст. — С тех пор он больше ни о чем, кроме этого, не думает. А люди хотят видеть картины гор и фьордов. Мирные живописные пейзажи. Они не хотят вешать на стены изображения чудовищ.

Женщина в кофтах начинала порядочно раздражать тетю Иду.

— Ты, наверное, не понимаешь. Дети пропали в…

— Ну, это твои проблемы. Если у тебя хватило ума поселить их вблизи такого опасного места.

Тетя Ида предпочла пропустить мимо ушей последнее замечание и попыталась снова воззвать к Старому Тору:

— Послушай, я понимаю, что ты не пойдешь со мной в лес, но я — иду. У меня нет выбора. Мне больше нечего терять. Пожалуйста, есть ли что-то, что ты мне можешь рассказать о лесных существах, которых ты видел?

В первый раз с начала разговора Старый Тор отвернулся от картины и поднял взгляд на тетю Иду. Один его глаз был молочно-белым, и тетя Ида вспомнила слова Оскара: «Он совсем ничего не видит одним глазом». Она задумалась о том, сколько ему лет. Восемьдесят? Девяносто? Как может такой старик убежать от несущейся галопом лошади? Она посмотрела на его высохшую от времени руку, державшую кисть.

Рука с кистью все еще оставалась неподвижной, но Старый Тор уже принял какое-то решение. Потом он встал и медленно, с усилием побрел прочь от тети Иды.

— Отлично, — пробормотала тетя Ида. — Благодарю за помощь.

Но Старый Тор вовсе не уходил. Он просто направлялся к своему пиджаку, висевшему на крючке в углу комнаты. Сунув руку в карман пиджака, он вытянул оттуда что-то. Что-то белое. Похожее на браслет. Или на кошачий ошейник.

Он заковылял обратно, не обращая внимания на ворчание жены, и протянул это тете Иде.

— Возьми это, — сказал он, вкладывая предмет ей в руку.

Что это было? Какой-то амулет?

Жена Старого Тора издала глухое ворчание, как будто у нее в голове произошел небольшой взрыв, и в негодовании вышла из мастерской.

— Что это? — спросила тетя Ида.

— Я нашел его возле камня у самой воды, прошлой ночью, когда я ходил к фьорду дописывать картину… Видишь этот оловянный диск? Ну, прочти, что там написано.

Тетя Ида взглянула на белый матерчатый браслет и серебристый диск, прикрепленный к нему. И увидела три большие буквы, выгравированные на нем:

— Хек, — прошептала тетя Ида. — Ведьма.

Старый Тор кивнул:

— Он был у меня в кармане, когда за мной гнались хюльдры.

Тетя Ида все еще не понимала.

— Прости, — сказала она. — Я не…

Старый Тор показал на свой слепой глаз:

— Оно вернулось. Зрение в этом глазу. Всего на те несколько секунд, что я убегал и оно было мне необходимо. Я видел лучше, чем когда-либо, даже несмотря на то, что было темно. Это было совершенно невероятно. И мои ноги тоже. На моих ногах словно выросли крылья, я словно снова стал мальчишкой — и не просто мальчишкой, а самым быстроногим мальчишкой во всем мире.

Тетя Ида сжала браслет в руке.

— Может быть, это был страх, — заметила она. — Страх может придавать человеку силы.

Старик потряс головой:

— Страх не может помочь человеку различать цвета ночью. И он не может помочь старику убежать от лошади.

Тетя Ида посмотрела на наполовину законченную картину. Уродливое существо с широко расставленными глазами и коровьим хвостом, сидящее верхом на скачущем галопом белом жеребце.

— А теперь? Ты можешь бегать?

Он улыбнулся:

— Нет. Ты видела меня. Чтобы пересечь комнату, мне нужна целая минута. Браслет дал мне определенные… силы… но только тогда, когда я был в опасности. Возьми его, пожалуйста. Если в лесу еще больше этих существ, он тебе пригодится.

Тетя Ида натянула белый браслет себе на запястье.

— Спасибо тебе, Старый Тор, — сказала она. — Но как же дети? Ведь у них нет браслета, который бы их защитил.

— Нет, но у них есть ты, — ответил он. — А теперь иди. И пусть Бог пошлет тебе удачу.

Пятнадцатью минутами позже тетя Ида уже была на своем чердаке, пытаясь найти «Существа Тенистого леса».

— Где она? Где она? Где она? — твердила она, роясь в содержимом чайной коробки. — О, нет, — произнесла она. — Кто-то ее взял.

Но кто?

Это могли быть только Марта или Сэмюэль. Она огляделась вокруг в поисках чего-нибудь еще, что могло бы ей помочь.

Старая одежда. Нет.

Фотографии Хенрика. Нет.

И тут она увидела его, лежащего у стены. Копье. Уже долгие годы она не притрагивалась к нему, а руки ее были уже совсем не те, что прежде. Было так странно смотреть на него. Она словно смотрела на саму себя в молодости.

— Ты отправишься со мной, — проговорила она, поднимая его.

Она спустилась вниз, вышла из дома и, торопясь, полезла вверх по склону. Достигнув сосен, она остановилась и еще раз крикнула в лес:

— Сэмюэль! Марта! Ибсен!

Но ей ответило только эхо.

— Ну, Ида, — сказала она себе. — Да будет так.

Она крепко сжала копье в руке и убедилась, что белый браслет с серебристым диском по-прежнему у нее на запястье. Удостоверившись в том, что все на своих местах, она набрала полные легкие холодного воздуха, словно стараясь вдохнуть побольше мужества, и вступила в тень деревьев.

Шло время, а Марта все сидела на твердом полу тюремной камеры.

— Ты не разговариваешь, человеческое дитя, — сказала седоволосая женщина из камеры напротив. — Где твои слова? Где ты их потеряла?

Марта ничего не ответила, но старая женщина кивнула головой, словно ее молчание уже заключало в себе ответ.

— Ты знаешь, почему они тебя заперли?

Марта покачала головой:

— Ты — человек. Людям опасно находиться в лесу. Если тебя поймают, тебя уже никогда не отпустят… Это несправедливо, но в этом лесу больше нет справедливости. Больше нет. С тех самых пор как лес изменился. Никто из сидящих здесь не заслужил своей участи, никто из нас не совершил никакого преступления.

— Никто из нас, кроме томте, — сказала правая голова тролля. — Мастер перемен был прав, когда запретил пение. Особенно пение такого рода.

Тролль взглянул на Марту обеими своими головами, и они обе решили представиться.

— Я — Тролль-левый, — сказала левая голова.

— А я — Тролль-правый, — сказала правая голова.

— Некоторые считают нас одним троллем, потому что у нас всего одно тело, но это не так.

— Завтра у нас не будет ни одного тела, — плаксиво пробурчал Тролль-правый. — Мы станем всего лишь парой камней. И все по твоей вине.

— Ох, прекрати свое нытье, — сказал Тролль-левый.

— Если бы ты прислушался к моему нытью, нас бы сейчас здесь не было, — возразил Тролль-правый.

— Я прислушивался к твоему нытью всю свою соседскую жизнь. Я никогда не мог искупаться в лесном озере, потому что ты говорил, что вода слишком опасна.

— Но вода действительно слишком опасна.

— Неудивительно, что мы теперь так воняем.

— Лучше вонять, чем быть мертвым.

— Ты большой соседский трус, — сказал Тролль-левый.

— А ты соседский маньяк, — парировал Тролль-правый. — Я предупреждал тебя о том, что может случиться, если мы попытаемся сбежать из леса. Я предупреждал тебя, но разве ты меня слушал? Нет.

Внезапно Тролль-левый вспомнил, что они начали представляться Марте.

— Вы должны извинить нас за наши манеры, — сказал он. — Мы всего лишь тролли. Мы не злобные, как считают большинство существ. На самом деле мы хорошие. Но мы не такие чистоплотные и вежливые, как вы, люди. А мы с Троллем-правым не очень-то хорошо ладим, как видите. Жить в одном теле бывает очень тесно. А он соседский трус, простите меня за мой хекрон.

— Я тебе покажу труса, — воскликнул Тролль-правый, и правая рука вцепилась в волосы Тролля-левого.

— Боится купаться! Да на любом языке это называется именно «соседский трус», — сказал Тролль-левый, и левая рука дернула Тролля-правого за бороду.

В драке между двумя половинами тролля ни одна из сторон не имела явного преимущества, потому что обе половины тела обладали совершенно одинаковой силой.

— Получай, — воскликнул Тролль-левый, хватая другую голову за нос.

— Получай, — взвыл Тролль-правый, дергая соседнюю голову за нижнюю губу.

После того как тролли наконец довели себя до изнеможения, женщина с длинными седыми волосами снова заговорила с Мартой. Слова, которые она произносила, казалось, леденили тюрьму, потому что они повествовали о самых глубоких тайнах леса.

— Я — Снежная ведьма, — сказала старая женщина. — Ты когда-нибудь в жизни встречала ведьму?

Марта отрицательно покачала головой.

— Не бойся, человеческое дитя. Магия не есть зло: злыми могут быть только цели ее применения. — Снежная ведьма печально покачала головой: — Бойся этих целей, дитя. Не бойся магии… А магия, которой обладала я, исчезает. У меня почти не осталось заклинаний. Даже когда я пытаюсь сотворить хоть немного мороза, все мое тело пронзает боль. Это все моя сестра. Ведьма теней. Она украла у меня кое-что. Браслет. Браслет Хек. Он дает защиту от зла в этом лесу. А потом, украв мой браслет, она похитила и мою магию.

— Ты ненавидишь ее? — спросил Тролль-левый, недовольно покосившись на Тролля-правого.

— Нет, я ее не ненавижу, — ответила Снежная ведьма. — Она моя сестра. И, кроме того, это не ее вина…

Тролль-левый нахмурился:

— Она похитила твою магию, и это не ее вина? Это какая-то бессмыслица.

— Ее заставили измениться, — объяснила Снежная ведьма. — Мастер перемен, который властвует над лесом, заставил ее украсть тени у добрых существ и сделать их злыми. Когда-то этот лес был раем, но теперь это жуткое место. А я заперта в тюрьме и чувствую себя такой старой, какой я на самом деле и являюсь.

Марта посмотрела на остальные камеры, на двухголового тролля и на томте и задумалась о том, опасны ли они. Тролль-левый говорил, что тролли безвредны, но, возможно, он врал.

— Я знаю, о чем ты думаешь, человеческое дитя, — сказала Снежная ведьма. И она действительно знала, потому что вслед за этим она проговорила: — Не волнуйся о троллях и томте. Они — Неизменные. Их тени не были украдены. А у томте и вовсе нет тени, которую можно украсть.

Марта взглянула на томте, который улыбался ей, словно лучшему другу, и увидела, что Снежная ведьма права. Вместо тени у его ног лежал круг слабого золотистого света, словно он был какой-то диковинной лампой. Потом она посмотрела на двухголового тролля и увидела, что у него есть тень. Даже в тусклом освещении тюрьмы она была хорошо различима. Это была самая темная из всех теней, что она когда-либо видела.

И снова Снежная ведьма знала, о чем она подумала.

— Да, человеческое дитя, у троллей есть тени, но эти тени нельзя оторвать от земли. Они слишком тяжелые, чтобы их поднять, даже с помощью магии.

Тролль-левый и Тролль-правый удивленно посмотрели друг на друга и затем пожали каждый своим плечом.

— Что ж, — сказал Тролль-левый, — это кое-что объясняет.

Снежная ведьма вздохнула. Этот вздох, казалось, вобрал в себя печаль всего леса.

— Вот зачем построена эта тюрьма. Если Мастер перемен не в силах контролировать тебя, он не может заставить тебя следовать его правилам. И тогда ему приходится применять страх. Если кто-то нарушает его правила, если Неизменные существа бродят вне своих деревень или вне леса, они оказываются здесь.

— И ожидают дня своей смерти, — горестно добавил Тролль-правый.

Снежная ведьма кивнула:

— Да. Я сижу здесь многие годы. Все остальные пленники уже давно отосланы к Мастеру перемен и приговорены к смерти. Его оружие — страх. Тех, кого он не может изменить, он наполняет ужасом. И ужас ныне повсюду. Все остальные существа теперь злы и опасны. И самые злые из них — хюльдры. Это те существа, которые заперли тебя здесь. Но тем не менее, человеческое дитя, ты должна понимать, что если бы ты не упала в ловушку, тебя бы очень скоро поймал кто-то еще. Даже самые искренние и чистые из всех существ — правдивые пикси — превратились в самых жестоких. Да, поистине в самых жестоких. Ах, мое слабое сердце замирает от ужаса при одной мысли об этом. Об этом темном и страшном дне.

Когда Снежная ведьма закончила свой рассказ, в тюрьме повисло угрюмое молчание. Даже томте прекратил напевать свои песенки и задумался о своих друзьях-томте, которых убил Мастер перемен. И только Марта не почувствовала никакого страха, услышав рассказ Снежной ведьмы.

Она знала, какой беспощадной может быть жизнь, и ничего хорошего она от нее уже не ждала.

Она закрыла глаза и представила, что жизнь — это маленький человечек в ее голове. Нет, не человечек. Жестокий хюльдр, который плюет на нее, лежащую за решеткой.

Но ведь жестокость питается страхом и другими подобными чувствами. Если она не будет ничего чувствовать, жестокость не будет иметь над ней власти.

«Я перестану чувствовать так же, как перестала говорить», — сказала себе Марта. Но перестать чувствовать не так-то просто. И одно из чувств, которое никак не хотело ее покидать, было чувством вины. Она ощущала себя виноватой перед братом за то, что ему пришлось пойти за ней в лес. Она подумала об ужасных существах вроде правдивых пикси. Они были там, снаружи, готовые причинить боль любому человеку, который попадется им на пути. Она закрыла глаза и начала молиться за брата, тихо говоря про себя:

«Сэмюэль».

«Мне так жаль».

«Мне очень, очень жаль».

И в этот момент она начала плакать.

Она не плакала с того самого дня, когда на машину упало бревно. Ее слезы оставались узниками, как и она сейчас, но при мысли о брате, потерянном в этом жутком лесу, печаль, так долго копившаяся в ней, вдруг вырвалась на свободу.

Она плакала не так, как обычно.

Не так, как она плакала, когда Сэмюэль прятал все ее заколки для волос. Или когда мама опаздывала, забирая ее с занятий по верховой езде. Или когда ее родители без остановки кричали друг на друга.

Все те слезы всегда были нужны для того, чтобы что-то получить. Неважно что — заколки для волос, маму, приехавшую вовремя, или спокойных родителей.

Но слезы, которые сейчас катились из ее глаз, были совсем другими. Во-первых, они были тихими. И совсем не напоминали истерику. И у них не было ровно никакого практического применения. Они были словно бесполезные деньги в чужой стране и не могли принести ей ровно никакой пользы.

— Не плачь, человеческое дитя, — сказала Снежная ведьма.

Но тихие слезы все лились, и их было так много, что ими можно было наполнить целый стакан.

Снежная ведьма начала что-то едва слышно бормотать, и при этом ей, казалось, было очень больно.

— Что такое со Снежной ведьмой? — спросил Тролль-левый.

— Ты задаешь слишком много вопросов, — ответил Тролль-правый.

— Ты просто боишься ответов, — парировал Тролль-левый.

— Мир без вопросов — самый безопасный мир, — сказал Тролль-правый.

— Ты хочешь сказать: самый скучный мир, — возразил Тролль-левый.

— Я хочу сказать: безопасный.

— Об этом я и говорю.

Марта почувствовала холод в глазах и на щеках. Она взглянула на Снежную ведьму, которая по-прежнему выглядела так, словно ей было очень больно.

И вдруг Марта поняла.

Она больше не плакала.

Она дотронулась до своей щеки. И прикоснулась к своим слезам. Они были твердыми. Ледяными. И на другой щеке было то же самое. Крошечные тонкие льдинки.

Слезы раскрошились у нее в руке и превратились в маленькие капельки на полу.

— Я избавила тебя от слез, человеческое дитя, — сказала Снежная ведьма. — Но мои силы слишком малы, чтобы избавить тебя от горя.

Или, может быть, горе Марты было слишком велико.

— Ну же, — пропел томте веселым голосом, которым когда-то говорила и сама Марта. — Выше нос! Все не так уж плохо, ты же знаешь.

Но Марта знала, что томте ошибается.

Все было очень плохо.

И более того: она знала, что дальше будет только хуже.

Сэмюэль с Ибсеном шли уже много часов, совершенно не представляя, куда они идут. Они так поспешно убежали прочь от вымершей деревни и скелета хюльдра, что теперь понятия не имели, где находятся.

— Мои ноги меня убивают, — сказал мальчик своему клыкастому компаньону. — Тебе-то хорошо. У тебя есть подушечки на лапах.

Сэмюэль пытался ступать своими босыми ногами по траве в стороне от дорожки, избегая твердой почвы в середине.

Ибсен поднял на него голову и сочувствующе улыбнулся одними глазами.

— Марта!

Крики Сэмюэля теперь стали менее частыми и все более и более отчаянными. Имя его сестры прыгало между деревьев, как мячик, который никто не хотел ловить.

— Марта!

Он чувствовал слабость от голода. Его ноги покрылись порезами и синяками. Ветер пробирал его до костей. Он задумался было о том, чтобы попытаться найти путь назад, к тете Иде, но решил не делать этого. Марта — это единственное, что имело значение, и он не собирался покидать этот лес прежде, чем найдет ее.

Он шел все дальше и дальше, и рядом с ним брел усталый Ибсен. Сэмюэль не знал, приближаются ли они к девочке, которую ищут, или только уходят от нее еще дальше. Он прижал к груди книгу Профессора Тэнглвуда «Существа Тенистого леса» и посмотрел на часы на свободной руке. Они показывали половину одиннадцатого — но они показывали половину одиннадцатого с тех самых пор, как они вошли в лес. Время словно остановилось в тот момент, когда он вступил в зеленый сумрак леса.

Сэмюэль замер на месте.

Где-то раздавался рокот, похожий на дальний гром.

Прислушавшись, Сэмюэль понял, что это.

«Это не гром. Это мой желудок». Он с тоской подумал о тех пяти ломтиках сыра, что он отдал Ибсену. Сейчас он мог бы проглотить целый круг коричневого сыра.

Голод отнимал у него все силы. Еда виделась ему везде — и нигде. Стволы деревьев превратились в гигантские куски хорошо прожаренного мяса, а грязная дорожка приняла вид подливки.

Шатаясь, он брел вперед, и его обступали воспоминания запахов и вкусов.

Он вспомнил, как папа пришел домой в дождливый пятничный вечер с теплыми пакетами рыбы с жареной картошкой на всю семью. Дом наполнился волшебными запахами солодового уксуса и папиного мокрого плаща.

Он вспомнил день накануне аварии. Его мама испекла праздничный пирог для Марты, и ему разрешили вылизать сахарную глазурь из миски.

Он зажмурился, словно, закрыв глаза, он мог вернуться обратно на кухню. Обратно ко вкусу сахарной глазури на языке, обратно к теплой и такой надежной маминой улыбке.

Но этого было мало. Воспоминания могут только дразнить; они не могут наполнить желудок — так же, как не могут вернуть к жизни мертвых.

И вдруг за темнотой закрытых глаз он почувствовал, как его ноздри щекочет какой-то аромат. И на этот раз аромат был реальностью, а не воспоминанием.

И, если честно, нос Сэмюэля еще никогда не нюхал ничего настолько восхитительного.

Он открыл глаза и увидел перед собой дилемму. Дорога образовывала распутье в форме буквы «У», разветвляясь на две тропинки. Одна вела вверх по крутому холму, а другая полого спускалась вниз.

Его нос принял решение за него. И хотя его ноги ныли от усталости, ноздри Сэмюэля повели его вверх по узкой извилистой тропинке, уходящей вправо, и на сей раз Ибсен не пролаял никаких явных возражений.

Сэмюэль понятия не имел, что это за запах. Но он никогда прежде не нюхал ничего подобного. Запах был одновременно сладким и соленым. Сильным, но при этом тонким.

Это был запах, no сравнению с которым все остальные запахи мира не значили ничего.

— М-м-м, — простонал он, потому что его нос командовал его ртом точно так же, как и его ногами.

Подъем стал более пологим, а кроны деревьев над головой расступились, пропуская вниз немного мягкого света. В просвете между двумя деревьями возникла маленькая бревенчатая хижина.

В хижине была зеленая сводчатая дверь и два окна, одно из которых было открыто. «Вот оно, — подумал Сэмюэль. — Вот откуда идет этот запах».

Он в замешательстве остановился, вспомнив о последнем доме, который он видел. Доме со скелетом внутри. Он вспомнил о том, что рассказывали ему тетя и книга обо всех ужасных созданиях, населявших лес. Но ведь, с другой стороны, тот, кто жил в этом доме, мог знать что-нибудь о том, где искать Марту.

Спотыкаясь, Сэмюэль пошел по тропинке, испещренной пятнами света. Он был заворожен запахом, который соблазнял его ноздри и дразнил желудок. Ибсен заскулил, но и он, казалось, был зачарован волшебными ароматами, витавшими в воздухе.

— Еда, — пробормотал Сэмюэль.

А потом дверь открылась, из хижины вышло маленькое существо — человечек примерно в метр ростом. Нет. Не человечек. Это было крошечное, похожее на ребенка создание с заостренными ушками и нежным ангельским личиком, которое казалось невинным и чистым, как снежинка.

Было невероятно сложно поверить, что такое личико может принадлежать убийце, но ведь убийцы бывают самых разных форм и размеров. И Сэмюэлю вскоре предстояло это узнать.

Сердце Сэмюэля заколотилось, и каждая клеточка его тела наполнилась страхом. Череп был ужасен, но он, по крайней мере, был мертвым. Конечно, он уже видел хюльдр и томте, но только издали и в темноте. Но теперь, когда в ярком дневном свете он стоял лицом к лицу с живым существом, не похожим ни на человека, ни на животное, все было совсем по-другому. Он чувствовал, что не может поверить своим глазам.

— Привет тебе, друг, — сказал пикси, словно уже давно ждал Сэмюэля.

Друг.

Сэмюэль был озадачен. Почему это существо называло его другом? И почему он понимал, что оно говорит? Он вспомнил, что читал в книге, которую держал в руках:

«Большинство лесных созданий говорят на хекроне, универсальном языке, который понятен всем — даже людям…»

Он крепче прижал книгу к груди. В мире, которому он больше не доверял, книга Профессора Тэнглвуда оставалась единственной надеждой, единственным, чему можно было верить.

— Ты в порядке, друг?

Вот опять. Друг.

Сэмюэль не доверял этому слову.

Но у невинного маленького создания были самые добрые глаза и самая добрая улыбка из всех, что когда-либо видел Сэмюэль. Все в нем казалось таким дружелюбным — даже его странный вздернутый носик и заостренные ушки. Сэмюэль почувствовал, как страх покидает его тело, а голод возвращается.

— Привет, — сказал он, чувствуя, как аромат окружает его невидимым облаком.

— Ты выглядишь усталым, друг. И голодным. Почему бы тебе не зайти ко мне и не съесть немного супа? — Существо спустилось с порога на траву, но Сэмюэль не заметил, что у него нет тени.

— Я ищу свою сестру, — сказал Сэмюэль. — Она зашла в лес, но я не могу ее найти. Ей десять лет, и она одета в темно-синее платье. Ты не видел ее?

— Нет, друг. Я не видел никакой сестры.

— Я должен ее найти. Ты не знаешь…

Но не успел Сэмюэль закончить свой вопрос, как существо перебило его, сказав:

— Ну, с пустым желудком ты далеко не уйдешь, не так ли? Входи! Что скажешь?

Сэмюэль не сказал ничего, но за него ответил его желудок, издав утробное бурчание.

Пикси хлопнул в ладоши:

— Точно!

Минутой позже Сэмюэль с Ибсеном уже сидели в бревенчатой хижине, глядя на то, как существо помешивает котел с супом, стоящий на чугунной печке. Это было все равно что сидеть внутри кукольного домика: все вокруг было несоразмерно маленьким. Сэмюэль огляделся вокруг и обратил внимание на то, как странно была украшена хижина. Ее стены были выкрашены в белый цвет с большими пурпурными и серыми пятнами.

— Мне правда очень нужно найти мою сестру. Ты уверен, что не видел ее?

— Да, друг. Я уверен.

Пока пикси стоял к нему спиной, Сэмюэль под столом открыл книгу.

Ну почему там не было картинок? Насколько было бы удобнее, если бы Профессор Тэнглвуд сделал фотографии лесных существ или хотя бы иллюстрации.

Вместо этого он просто написал заглавными буквами названия существ в начале каждой страницы и под ними поместил их описания. Это означало, что Сэмюэлю понадобится немало времени, прежде чем он поймет, к какому из многочисленных лесных существ они попали в гости.

Хюльдр? Нет.

Тролль? Нет.

Томте? Нет.

Летающий головостук? Нет.

Он перевернул страницу, но не успел взглянуть на нее, потому что к столу подошло существо с миской ярко-желтого супа. В руках пикси миска казалась очень большой, но для человека она была в самый раз.

Вместе с паром от миски поднимался аромат, нежно ласкавший ноздри Сэмюэля. Он дрожал от голода. Он знал, что даже если в супе будет оленье мясо, он проглотит все содержимое миски ровно за пять секунд.

— М-м-м, — услышал он собственный голос. — Пахнет восхитительно.

Существо в предвкушении потирало руки, как будто собиралось наслаждаться тем, как его гости пробуют суп, почти так же, как Сэмюэль собирался насладиться поглощением этого супа.

— Это мой особый рецепт. Особый, особый.

— О, — сказал Сэмюэль.

Ибсен гавкнул, и Сэмюэль воспринял это как: «Я бы тоже хотел немного супа, если ты не возражаешь».

— Не волнуйся. Я оставлю тебе немного.

Сэмюэль взял ложку и собрался было набрать в нее супа, но Ибсен вдруг прыгнул на него, так что суп пролился из ложки на страницу, которую он еще не успел просмотреть.

Сэмюэль опустил взгляд на книгу и увидел слова «ПРАВДИВЫЙ ПИКС». На самом деле надпись гласила «ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ», но на букве «И» было пятно супа.

Сэмюэль прочитал:

Сэмюэлю пришлось прервать чтение, потому что правдивый пикси заговорил:

— В чем дело? Ты не хочешь есть мой прекрасный суп?

— Нет, — сказал Сэмюэль, глядя на большие ноги пикси. — То есть да… Я имею в виду, я не отказываюсь есть его. Я просто пролил немного. На коленку.

Он затолкал книгу глубже под стол, чтобы правдивый пикси ее не заметил. Пикси подозрительно взглянул на гостя.

Сэмюэль, по очевидным причинам, не хотел объяснять, что он читает.

Он заметил буханку черного хлеба на серебряном подносе, стоящем на маленькой печке.

— А можно мне немножко хлеба? Я просто… я просто хотел бы его макать в суп.

Правдивый пикси стоял неподвижно, как на картинке, и лицо его выражало нечто среднее между улыбкой и неодобрением.

— Ты хочешь хлеб к супу?

— Э-э… да… пожалуйста.

— Хлеб к супу! Какая забавная просьба!

— Это… м-м… так принято там, откуда я родом. И я смогу поделиться им с моей собакой.

Правдивый пикси, казалось, был близок к тому, чтобы сильно рассердиться, но сдержал свою злость и сказал:

— Очень хорошо. Хлеб к супу.

Затем существо повернулось, подошло к серебряному подносу и стало резать хлеб ножом. Сэмюэль, воспользовавшись тем, что пикси стоит к нему спиной, быстро вытащил книгу из-под стола и продолжил читать.

Но ниже, мелким шрифтом внизу страницы, было написано кое-что еще.

— Пять ломтиков.

Сэмюэль подскочил на стуле. Он не слышал, как пикси вернулся к столу, держа в руках хлеб.

Сэмюэль зажал книгу между ног.

— Спасибо, — поблагодарил он.

— Что это? — Палец пикси указывал на колени Сэмюэля.

— Ах, это просто… э-э… книжка. Книжка со сказками. Ничего особенного. Просто выдумки.

— Сказки. — Правдивый пикси состроил гримасу, высунув язык, словно сказки были какой-то отвратительной едой. — Я ненавижу сказки. Я люблю факты, а не выдумки.

Правдивый пикси тихо вздохнул, и Сэмюэль на секунду подивился, как такое миловидное существо на самом деле может быть очень опасным.

— Он остывает.

— Что?

Правдивый пикси показал на миску Сэмюэля:

— Мой особый суп. Он вкуснее, когда горячий. Ты должен попробовать — м-м-м-м. Хороший суп. Особый суп.

Сэмюэль взял один ломтик хлеба и переломил его пополам. Глаза правдивого пикси расширились от возбуждения, когда Сэмюэль обмакнул кусочек хлеба в суп.

Разумеется, Сэмюэль не собирался есть суп, однако он до сих пор не знал, каким образом он может избежать этого. Он понимал, что должен сделать что-то, но что?

И тут он вспомнил — «Слабость: неспособность лгать».

— Ты правдивый пикси? — спросил Сэмюэль, задержав руку с хлебом на полпути между миской и ртом.

Правдивый пикси скривился, словно этот вопрос больно ударил его по вздернутому носику.

— Да, — сказал он, и тут же прикрыл рот рукой.

Сэмюэль кивнул:

— Этот суп отравлен?

Лицо пикси сморщилось еще сильнее.

— Да, — ответил он, отнимая руку ото рта.

— Что он со мной сделает?

Правдивый пикси содрогнулся:

— Он очень ядовитый, и от него твой мозг взорвется, разорвав голову, и забрызгает стены, и ты умрешь от самой страшной боли, которую только можешь представить.

Сэмюэль продолжал задавать вопросы, а правдивый пикси выдавливал из себя ответы, поминутно шлепая себя по лицу и кусая свою руку.

— Значит, ты пытаешься убить меня?

— Ннннннн-да!

— Почему?

— Потому что я этим наслаждаюсь! Это помогает мне чувствовать себя не таким маленьким!

— Что случится, если я не съем суп?

— Ничего!

— Ты меня не тронешь?

— Нет! — В этот момент правдивый пикси кусал свою руку так яростно, что из нее пошла кровь.

— Почему нет?

— Потому что я боюсь, что ты дашь мне сдачи!

— Почему?

— Потому что я маленький, слабый пикси, который чувствует боль сильнее, чем все остальные существа.

— Что ты сделаешь, если я встану и выйду из твоей хижины? Ты последуешь за мной?

— Нет!

— А что, если я возьму твои сандалии? — спросил Сэмюэль, глядя на сандалии на больших ногах пикси. — Ты сделаешь что-нибудь?

— Я могу назвать тебя нехорошим словами.

— Каким словами?

— Вонючий грязехлеб. Эльф-вонючка. Жопохлюп.

— Эти слова не обидят и пятилетнего ребенка.

Правдивый пикси вздохнул:

— Это самые ужасные ругательства, которые я знаю.

— А ты сделаешь что-нибудь еще?

Правдивый пикси отчаянно попытался соврать:

— Дет. Я имею в виду, нда. То есть…

— То есть нет, правда?

— Ннннннн-да!

Правдивый пикси был совершенно измотан своими безуспешными попытками соврать.

— Не мучай меня. Пожалуйста. Пожалуйста. Я не могу с этим ничего поделать. Я не всегда был таким… я никогда не пытался никого отравить. Раньше я всегда был хорошим, и никогда не добавлял губорез в свой суп, я просто радовался тому, что я хороший… хороший…

Сэмюэль не мог поверить своим ушам. Минуту назад пикси пытался убить его, а теперь он был близок к тому, чтобы расплакаться.

— Почему ты изменился? — спросил Сэмюель. — Почему ты не можешь варить нормальный суп? Почему ты не можешь просто… быть хорошим?

— Это все моя тень, — ответил пикси. Он выглядел удивленным собственными словами, словно у него изо рта только что выбежала четыре маленьких мышки. — Я не… не понимаю. Когда у меня была тень, я любил нежные вещи. Я любил танцевать танец солнечных зайчиков и петь цветочные песни, но теперь пикси больше не делают таких вещей. Больше не делают. Теперь нам нравятся злые вещи… жестокие вещи. Взрывать головы. Головы троллей, главным образом. Эти тупые создания не заслуживают своего роста. Они думают исключительно желудками. Правда, когда они взрываются, это создает ужасный беспорядок. Их кровь и мозги пачкают стены.

Сэмюэль сглотнул, так как серые и пурпурные пятна на стенах дома обрели новое значение. Однако мысль о разбрызганных мозгах оказалась недостаточной для того, чтобы испортить ему аппетит.

Он взял со стола ломтики хлеба.

— Он отравленный?

— Нет.

Сэмюэль поделился хлебом с Ибсеном и не переставал жевать, пока от хлеба не осталось ни крошки. После чего Ибсен повалился на пол и заснул, а Сэмюэль решил вытянуть как можно больше информации у кровожадного маленького существа без тени.

СЭМЮЭЛЬ: Что произошло? Кто украл твою тень?

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: Это была Ведьма теней. Она одна из двух Лесных ведьм. Я не понял, как это произошло. Она и прежде бывала здесь, и я готовил ей суп. Суп без губореза. Для нее и ее сестры, Снежной ведьмы. Они были очень милы со мной. А я был мил с ними. И я показал им мой танец солнечных зайчиков. Но потом однажды на траву возле моей хижины опустились два ворона. Один из них обернулся Ведьмой теней, а другой остался там, на траве. Ведьма теней постучалась ко мне в дверь, и я впустил ее. У нее было очень постаревшее и опечаленное лицо, хотя с тех пор, как я в последний раз видел ее, прошло всего шесть месяцев.

СЭМЮЭЛЬ: И что случилось? Что она сделала?

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: Она бормотала что-то себе под нос. Что-то меньшее, чем слова, но большее, чем тишина. После того как она закончила бормотать, она вышла, а я ее проводил, но потом, посмотрев на землю, я понял, что чего-то не хватает. Я посмотрел на траву и увидел, что у меня нет тени. Хотя это был солнечный день. На небе не было ни облачка. Вот, посмотри, даже сейчас, когда я стою у окна, я не отбрасываю вообще никакой тени.

СЭМЮЭЛЬ: Ты не привидение?

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: Нет. Но иногда я… иногда мне кажется, что это так. Я так сильно изменился — все равно что умер. Все, что было хорошего, теперь исчезло… Ох, это ужасно. Я ужасный. Как бы я хотел увидеть, как взрывается твоя голова. Это звучит так жутко, не правда ли?

СЭМЮЭЛЬ: Немного. Да. Ты знаешь, где может находиться моя сестра?

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: Нет. Нет. Я не знаю этого.

СЭМЮЭЛЬ: Я слышал крик. Недалеко от опушки леса. А потом я нашел яму. С дымом, который поднимался из нее. Я подумал, что она могла туда свалиться.

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: Это хюльдры. У них есть ловушки по всей границе. Они служат Мастеру перемен. А он властвует над всем Тенистым лесом. Я никогда его не видел, но его имя леденит сердца всех лесных существ, особенно тех, у кого до сих пор остались тени. Они — Преступники. И если твою сестру поймали хюльдры, ее отошлют к Мастеру перемен, как и всех других узников.

СЭМЮЭЛЬ: И что тогда с ней случится?

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: Я не знаю. Я знаю только, что те, кого посылают к Мастеру перемен, никогда не возвращаются обратно.

СЭМЮЭЛЬ: Надеюсь, что это неправда.

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: И я.

СЭМЮЭЛЬ (который не знал, что Мастер перемен был на самом деле Профессором Тэнглвудом): Но кто такой Мастер перемен?

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: Я не знаю.

СЭМЮЭЛЬ: Он злой?

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: Зло — это не то, чем ты являешься. Это то, что ты делаешь. Он делает зло. И я тоже.

СЭМЮЭЛЬ: Я должен найти сестру. Где мне лучше всего искать ее?

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: Лучше всего пойти к Мастеру перемен. Именно туда хюльдры поведут ее, если она действительно в тюрьме.

СЭМЮЭЛЬ: А где живет Мастер перемен?

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: Мастер перемен живет на поляне в северной части леса. В деревянном дворце вместе с Ведьмой теней. Дворец расположен в середине поляны на дереве, которое называют Безмолвным деревом.

СЭМЮЭЛЬ: Как мне туда попасть?

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: Ты должен идти по извилистой тропинке вниз по холму. Нужно идти очень прямо. Не отклоняясь слишком сильно влево. И не забирая слишком далеко вправо. Немного погодя ты увидишь куст губореза. Ты узнаешь куст губореза по его ярко-желтым листьям с зубчатыми краями — таким, как вот этот лист. После того как ты минуешь этот куст, ты окажешься в самом опасном месте леса. Чем ближе ты будешь подходить к Мастеру перемен, тем более мертвым будет становиться лес. И помни, существа без тени смертельно опасны. Ты должен идти прямо еще довольно долго, пока не дойдешь до дороги. Это широкая дорога со следами от повозок, выбитыми в земле. Увидев эту дорогу, иди по ней направо. Она тянется мимо озера и приведет прямо к поляне Мастера перемен.

СЭМЮЭЛЬ: На что еще я должен обращать внимание?

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: На пустые круги на земле, где ничего не растет. Это ловушки на калуш. Если ты наступишь на них, то упадешь вниз в подземное царство хюльдр. А также следи за своей тенью. Пока твоя тень с тобой, ты остаешься самим собой. Если твоя тень украдена, ты будешь тем, кем Мастер перемен захочет тебя сделать. А если ты попытаешься ему противостоять, он тебя убьет.

СЭМЮЭЛЬ: Каковы мои шансы на то, чтобы убежать от Мастера перемен после того, как я найду сестру?

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: Один на тринкиньон.

СЭМЮЭЛЬ: Тринкиньон?

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: Это число пикси. Тринкиньон. Оно такое огромное, что по сравнению с ним бесконечность кажется ничтожно маленькой. Это число, которое используют, чтобы исчислять печаль и воспоминания.

СЭМЮЭЛЬ: Значит, вероятность убежать из леса вместе с сестрой совсем мала?

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: Да. Совсем мала. Примерно так же, как вероятность того, что солнце превратится в масло.

СЭМЮЭЛЬ: А теперь можно я возьму твои сандалии?

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: Это моя единственная пара.

СЭМЮЭЛЬ: Ты пытался меня отравить. Самое меньшее, что ты можешь для меня сделать, — это отдать мне свои сандалии.

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: Ох, ладно.

СЭМЮЭЛЬ: Спасибо. Они мне как раз по размеру… Ибсен. Ибсен, просыпайся. Нам нужно идти искать Мастера перемен.

ИБСЕН (встряхиваясь со сна): Гав.

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: Вы уходите?

СЭМЮЭЛЬ: Да. Уходим.

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ: Очень хорошо.

СЭМЮЭЛЬ: Постарайся быть хорошим.

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ (махая рукой с порога): Я всегда стараюсь… прощай.

СЭМЮЭЛЬ: Прощай.

ПРАВДИВЫЙ ПИКСИ (себе под нос): Вонючий грязехлеб.

Сэмюэль с Ибсеном спускались по крутой извилистой тропинке, следуя инструкциям правдивого пикси, и держали ухо востро, опасаясь существ без тени.

Как и его сестре, Сэмюэлю было очень грустно. Но, в отличие от сестры, грусть Сэмюэля была смешана со злостью, так что он не понимал толком, что же конкретно он чувствует. Это не было чистой грустью или чистой злостью — скорее «зрустью». Он знал, что такого слова не существует, но подумал, что стоило бы его создать.

Он пришел к выводу, что две самых страшных беды в его жизни случились из-за людей, которые его не слушали.

Если бы папа послушал его, когда он закричал: «Остановись!», его родители были бы до сих пор живы.

Если бы Марта послушала его, когда он кричал ей не идти в лес, ему бы сейчас не пришлось думать, как ему использовать один из тринкильона шансов и успешно вызволить ее из рук Мастера перемен.

— Почему люди меня не слушают? — спросил он Ибсена. — Почему они не могут просто делать то, что я говорю?

Но Ибсен его не слушал. А если и слушал, то не мог дать ему удовлетворительного ответа.

«Если бы они делали, что я говорю, сейчас все было бы в порядке. Мама с папой по-прежнему были бы с нами. Марта по-прежнему пела бы дурацкие песенки, а я не был бы в опасном лесу, проверяя все вокруг на наличие тени».

Продолжая шагать по извилистой тропинке, он в общих чертах подумал об этом другом мире. О мире, где его бы слушали. Что он делал бы сейчас, ровно в этот момент? Он был бы в школе. В своей старой школе, в Ноттингеме. Сейчас был полдень вторника, поэтому у него, наверное, был бы урок математики.

Квадратные корни или что-то в этом духе. Ему было бы невыносимо скучно, и он подбрасывал бы линейкой кусочки ластика, но за этой скукой скрывалось бы счастье. Счастье, которое он привык принимать как должное. Счастье, которое заключалось в том, что у тебя есть мама и папа — даже если они тебя никогда не слушают. Потому что мамы и папы — это не просто люди: они — что-то вроде страховочной сетки. Ты всегда знаешь, что, какими бы скучными ни были уроки математики и в какие бы проблемы ты ни вляпался в школе, они всегда о тебе позаботятся. Они могут отругать тебя, но они всегда будут рядом и помогут справиться с трудностями.

А теперь их не стало, и это было так, словно он остался один на натянутом над пропастью канате. Если он упадет, если сделает всего одну ничтожную ошибку, все будет кончено. Внизу не будет страховочной сетки, на которую он мог бы упасть.

«Иди по прямой, — сказал Сэмюэль канатоходцу, шагая по тропинке и стараясь держаться поближе к деревьям. — Не отклоняйся слишком сильно влево. И не забирай слишком далеко вправо».

Он прошел мимо кроликов, калуши и лося, облегченно вздохнув при виде их теней, и продолжал свой путь к Мастеру перемен.

Но, упорно шагая вперед, Сэмюэль вдруг почувствовал, как по его лицу катятся слезы. Не холодные ледяные слезы. Это были горячие и злые слезы, которые катились у него из глаз и капали с кончика носа. Они текли неудержимо, как водопад, сколько бы он ни стирал их с лица.

Ибсен посмотрел на Сэмюэля, пытаясь утешить его, насколько это было возможно, своим свисающим языком и полусонными глазами, но мальчик продолжал плакать.

«Возьми себя в руки, — приказал себе Сэмюэль. — Ты словно большой младенец!»

И тут он увидел его. Куст с зазубренными желтыми листьями.

— Куст губореза, — пробормотал он, воскрешая в памяти то, что говорил пикси.

Ибсен заскулил, словно понимая, что означает этот куст.

«После того как ты минуешь этот куст, ты окажешься в самом опасном месте леса…»

Он посмотрел вдаль, на покатый склон, начинающийся сразу за кустом и поросший высокими соснами — самыми обыкновенными, такими же, как и все сосны в лесу. Он не видел никаких существ — ни с тенью, ни без нее. Никаких признаков опасности. Но, стоя на месте и вглядываясь вдаль, он почувствовал смутную тревогу. Скрытая угроза, казалось, неуловимо меняла воздух вокруг, предупреждая об опасности тех, кто собирался приблизиться к Мастеру перемен.

Это чувство заставило его затрепетать от страха, словно он собирался спрыгнуть со своего воображаемого каната и упасть на твердую землю, лежащую далеко внизу.

Сэмюэль стер слезы с лица. Отныне он никогда снова не поддастся слабости и не будет жалеть себя.

— Итак, — сказал он Ибсену. — Вот мы и пришли.

Он осторожно сорвал с куста несколько желтых зазубренных листьев, положил их в мокрый карман и шагнул в опасную зону.

Привет. Это снова я. Автор.

Да, я знаю, никто не любит, когда их прерывают, особенно если это происходит во время чтения книги. Но я хочу просто предупредить вас, что следующие две главы будут посвящены тому, как Профессор Тэнглвуд стал таким жестоким. Некоторым нравится думать, что люди сразу рождаются жестокими, и если вы хотите продолжать думать так, то почему бы вам не пропустить следующие две главы и не продолжить чтение с главы под названием «Повозка»?

Давайте.

Марш отсюда.

Ну, кто-нибудь остался?

Ах, да. Только вы.

Ну, не беда.

Я по-прежнему считаю, что мне стоит рассказать вам еще кое-что о Профессоре Тэнглвуде и некоторых весьма любопытных чертах его жестокого характера.

Пока Сэмюэль продолжал свое путешествие, Профессор Горацио Тэнглвуд сидел в одиночестве в своем дворце на дереве и пытался придумать, как будет называться его новая книга. Он был очень доволен собой, потому что только что отдал приказ хюльдрам доставить к нему сегодня ночью Снежную ведьму, а также всех остальных узников. В последнее время он чувствовал в Ведьме теней какую-то неуверенность, особенно в те моменты, когда разговор заходил о Снежной ведьме. Поэтому он решил, что лучше всего будет покончить с ее сестрой раз и навсегда.

Взволнованный этими перспективами, он ощутил прилив энергии и решил поработать над заглавием книги. Правда, он еще не написал ни строчки своей автобиографии, но был уверен, что если найдет правильное название, то все нужные слова подобно дождю упадут на его голову — совсем так, как случилось с «Существами Тенистого леса». Он шагал туда-сюда по комнате, мимо банок с замаринованными головами, и думал о разных вариантах названия.

Когда ему в голову приходила очередная идея, он останавливался и смотрел в лицо томте, двоюродному брату того томте, что сидел в тюрьме вместе с Мартой. Как и все томте, он умер с улыбкой на губах, с улыбкой, которая теперь запечатлелась на его лице навечно.

— Что ты скажешь насчет «Профессор Горацио Тэнглвуд: Герой, идущий к цели»? Или, например: «Мастерство изменений: Правдивая история о Мастере перемен»?

Маринованная голова не отвечала и только продолжала улыбаться.

— Да, согласен, — сказал профессор. — Это неплохо, но чего-то не хватает. А! Нашел! Вот оно, необычайно емкое название, которое связывает все воедино. Ты готов? Итак, что ты думаешь о заглавии «Трагедия и триумф Профессора Горацио Тэнглвуда»? Это идеально, не так ли? Просто идеально. О, сегодня ко мне придет вдохновение, можешь быть уверен в этом, мой старый золотистый друг. Я уже сейчас, в эту секунду, чувствую, что история моей жизни готова претвориться в слова. Книга будет закончена за месяц. Нет! За неделю. Нет, меньше! За день! А затем Ведьма теней наколдует тысячи копий и применит заклинание перевода, так что любое существо сможет узнать, кем на самом деле является Мастер перемен и через что ему — или, говоря иначе, мне — пришлось пройти. Эта книга станет в точности такой же, как «Существа Тенистого леса». Точнее, нет: она станет полной ее противоположностью. Вместо того чтобы рассказывать людям об опасности лесных существ, она расскажет лесным существам об опасности людей из внешнего мира. За исключением меня, конечно же. Я буду героем. Трагическим, триумфальным героем. Все существа будут поклоняться мне. Они узнают, что Мастер перемен — на самом деле просто я, скромный Профессор Горацио Тэнглвуд. И тогда они полюбят меня так же сильно, как прежде боялись Мастера перемен. Эта книга станет их священным текстом. Правда, приходится признать, что с некоторыми существами могут возникнуть определенные трудности — с троллями, например. Придется заставить троллей побороть их боязнь книг, разумеется. Но нет. Все эти препятствия ничего не значат. Эта книга завоюет их сердца, я знаю это. Я слишком долго управлял ими при помощи страха. Но после завершения этой книги они будут подчиняться мне по любви. Они будут обожать меня, слышите вы, головы? Обожать меня, Профессора Горацио Тэнглвуда — Мастера перемен. Слышите меня?

Маринованные головы в банках не отвечали, и Горацио вернулся к своему столу и приступил к истории своей жизни. Склонившись с пером в руке над чистыми листами пергамента, он на одном дыхании написал тысячу слов, ни разу не встав из-за стола, даже чтобы выйти в туалет. Он писал, не отрываясь, и слезы сбегали по его лицу, когда он воссоздавал на пергаменте свою полную ужасов жизнь.

Профессор Тэнглвуд был злым и жестоким человеком, для которого не было музыки слаще, чем крики умирающего ребенка. Но вы должны знать, что он не был рожден таким.

Наоборот, на заре своей жизни Горацио Тэнглвуд был самым прелестным ребенком, о котором только могут мечтать родители. И не зря его мама и папа часами могли сидеть над его кроваткой, восхищаясь своим спокойным и счастливым первенцем.

Когда мальчик немного подрос, стало ясно, что он становится образцом вежливости. Первое произнесенное им слово было «пожалуйста», за ним последовало «спасибо». Он обожал все овощи, особенно морковку, и никогда не оставлял ни кусочка еды на тарелке.

В отличие от всех остальных мальчишек его возраста, он не выказывал никакого интереса к пиратским мечам или ковбойским пистолетам. Он предпочитал учиться выговаривать такие слова, как «д-и-с-с-и-м-у-л-я-ц-и-я», «а-н-т-р-о-п-о-м-о-р-ф-и-з-а-ц-и-я» и «к-о-н-в-е-к-ц-и-я».

Он просто обожал народные сказки и научился читать в возрасте двух лет.

В отчете о его успеваемости в учебе старший преподаватель написал:

Нежная любовь Горацио к природе проявлялась, в частности, в особом интересе к деревьям. Во время длинных прогулок по лесу со своей мамой он научился распознавать бук по его ровному стволу, а платан по форме его листьев.

Он очень любил своих родителей, но, когда ему исполнилось пять лет, счастливой жизни пришел конец. Его судьбу исковеркали несколько совершенно ужасных событий.

Тринадцать ужасных событий, если быть точным.

1) В возрасте пяти лет, в один из самых ветреных дней в году, Горацио стал свидетелем смерти своего отца, который пытался поймать плед для пикника, улетевший к краю пропасти.

2) Через два года после этого ужасного события Горацио с мамой сняли заброшенный деревянный дом в Норвегии. После их возвращения маму Горация признали душевнобольной, потому что она рассказала семейному доктору о том, как они с сыном наблюдали соревнования пикси по танцам солнечных зайчиков в лесу возле деревни Флом.

3) Вскоре после этого Горацио отослали в Блэндфорд-на-Тренте к приемным родителям, мистеру и миссис Твигг. В доме мистера и миссис Твигг царил такой идеальный порядок, что они даже не снимали пластиковые чехлы с диванов. Все свое время они проводили перед телевизором, смотря скучные программы. Они были очень строгими и заставляли Горацио пылесосить весь дом и мыть всю посуду, а также запретили ему гулять в лесу и навещать свою маму.

4) С тех пор как ему исполнилось семь лет, Горацио никогда не получал ни от кого открыток на день рождения, поэтому он решил сам писать и присылать себе открытки. Но когда мистер и миссис Твигг нашли их, они заявили, что это «чудовищный беспорядок», и выкинули их в урну. Все, о чем он тогда мечтал, это чтобы кто-нибудь спел ему «С днем рождения тебя», но никто никогда этого не делал.

5) Когда Горацио было одиннадцать, он написал школьное сочинение под названием «Откуда я знаю, что пикси действительно существуют», которое учитель прочитал вслух всему классу. Все смеялись, и этот смех отдавался в ушах Горацио еще очень, очень долго.

6) На следующий год Горацио поймали за тем, что он сосал большой палец на утреннем собрании. С тех пор он стал известен всей школе как «Горацио-Пальцесос. Поклонник пикси».

7) Когда ему было тринадцать, он описался в постели во время школьной экскурсии в Йорк. Его прозвище изменилось на «Горацио-Писун. Поклонник пикси».

8) Через три года, когда он уже был достаточно взрослый, чтобы делать то, что ему хочется, он в первый раз поехал навестить маму в больнице, но она ужасно смутилась и приняла его за пикси. Она прогнала его прочь, потому что он отказался станцевать для нее танец солнечных зайчиков.

9) За два дня до его восемнадцатого дня рождения его мама умерла в больнице, поперхнувшись подгоревшим йоркширским пудингом. На ее похоронах Горацио поклялся приходскому священнику (больше никого на этой церемонии не было), что он докажет, что его мама говорила правду о лесных существах.

10) Всего неделю спустя мистер и миссис Твигг тоже погибли — оттого, что их перегревшийся телевизор взорвался во время очередной серии популярного шоу «Ах, мой прекрасный чистый дом». Горацио не пострадал во время взрыва, потому что сидел за столом в другом конце комнаты, делая домашнее задание. Однако отлетевший осколок экранного стекла оставил вечный шрам под его левым глазом.

11) После изучения норвежского фольклора в Кристминстерском университете и получения должности профессора по той же тематике Горацио написал книгу под названием «О существовании пикси». Один из рецензентов сказал, что он «лучше утопится в неочищенных сточных водах, чем прочтет еще хоть одну книгу, вышедшую из-под пера Горацио Тэнглвуда». Спустя два дня этот рецензент провалился в люк возле своего дома, наступив на плохо закрепленную крышку. Он утонул в неочищенных сточных водах.

12) После того как Горацио обнаружили на месте преступления с отверткой и гаечным ключом, его приговорили к одиннадцати годам заключения в Блэкмурской тюрьме, где он делил камеру с чрезвычайно мускулистым грабителем банков, известным как «Декстер-силач, Безумный палач».

13) Выйдя из тюрьмы, Горацио переехал в Норвегию и купил загородный дом, в котором много лет назад останавливался со своей мамой. От детских воспоминаний, обступивших его в этом доме, он впал в такую тоску, что семь недель не вставал с постели, плача, держа большой палец во рту и не переставая звать маму. Но в один прекрасный день его слезы внезапно иссякли, и, поднявшись с постели, Горацио поехал на велосипеде в деревню Флом, чтобы купить кое-каких продуктов. Когда он вернулся, у него в голове созрел план. Он решил пойти в лес и повидать пикси и остальных удивительных созданий, которые, он знал, ждали его возвращения.

Пока Профессор Горацио Тэнглвуд писал свою автобиографию, излагая правду о Мастере перемен, его самый преданный хюльдр — Грентул — смотрел на калушиный бой. В отличие от всех остальных стражников-хюльдр, Грентул испытывал некоторый трепет при виде намокших от крови перьев и коротеньких слабых крыльев, молотящих противника.

Конечно, он никогда никому в этом не признавался. Страшно было даже представить, как бы его высмеяли другие, особенно Вжпп. Ведь любовь к калушиным боям считалась чем-то таким, что, собственно, и делает хюльдра хюльдром. Стражники вечно обсуждали изящество какого-нибудь очередного боя. Мастерство и тактику их любимых птиц. Но все это было только прикрытием их жажды крови и любви к жестокости и смерти.

Он смотрел на Вжппа, который сейчас стоял на другой стороне арены. Он хлопал в ладоши и, увидев, как одна из трехголовых птиц обрушилась на землю, восторженно заорал:

— Вемп ода калуш! — Глаза Вжппа выпучились от гордости и возбуждения, когда его фаворитка начала долбить другую птицу всеми своими тремя клювами.

Грентулу всегда казалось странным, как эти птицы, которые были совсем мирными, когда свободно бегали по лесу, становились такими безжалостными после нескольких дней дрессировки под землей. Не то чтобы у Грентула были на этот счет какие-то моральные принципы. Отнюдь. Дело было просто в том, что в последнее время ему ничего не приносило удовольствия, даже жестокий спорт. Его единственной любовью был Мастер перемен. Он был его жизнью. Его долгом.

Одним словом, тем же, кем он был и для всех остальных хюльдр. Защита леса от Неизменных была единственным делом, дарившим ему вкус к жизни. И он твердо верил в то, что его чувство долга было сильнее, чем чувство долга остальных стражников — даже Вжппа.

Он знал, что однажды Мастер перемен увидит всю силу его преданности и наградит его за это. И именно эта мысль побудила его пройти сквозь ревущую толпу к другой стороне арены.

Там он наклонился к уху Вжппа.

— Ипп кенш, — взволнованно прошептал он.

Пора.

На лес опускалась тьма. Или, точнее сказать, она наступала — стремительно, со всех сторон.

Когда Сэмюэль и Ибсен спускались по холму, им стало казаться, что они два ныряльщика, идущих к озеру. Ночь была похожа на темный водоем, в который им предстояло нырнуть. Вместе с ночью пришел страх.

Лес и днем-то был страшным, но в темноте он вселял настоящий ужас. От каждого треска сломавшейся веточки, от каждого крика совы Сэмюэль оборачивался, ожидая увидеть приближающихся троллей или кого-то еще хуже. Стволы сосен вырастали из темноты, словно специально стараясь напугать его. Даже щербатая луна, казалось, задыхалась от ужаса, глядя вниз на мальчика с собакой, идущих ночью по такому опасному месту.

Днем по крайней мере Сэмюэль мог увидеть, есть у лесных существ тень или нет. Теперь же, в темноте, было невозможно отличить хорошее от плохого.

Он посмотрел на землю и различил отпечатки ног с тремя пальцами. Тролли. Он продолжал идти вперед, изо всех сил стараясь не думать о том, что будет, если он столкнется нос к носу с троллем. Ведь в книге говорилось о том, что у троллей нет никаких слабостей, а книга, несомненно, была права. Так же, как была права насчет пикси и всех остальных существ.

(Но, конечно, вам не следует верить всему, что вы читаете в книгах.)

К счастью, инстинкт Сэмюэля, гнавший его вниз по холму, оказался верным. Они вышли на широкую дорогу со следами от повозок, и Сэмюэль понял, что это именно та дорога, о которой говорил правдивый пикси. Та дорога, которая должна была привести их к Мастеру перемен.

— Вот она, — сказал Сэмюэль, чувствуя, что ему просто необходимо произнести что-нибудь вслух. — Вот эта дорога.

Он повернул вправо и пошел по дороге, только сейчас заметив, что Ибсен очень устал. Пес, казалось, был близок к тому, чтобы заснуть прямо на ходу. Его хвост бессильно повис, а язык свешивался из угла рта, как кусок ветчины. Его лапы становились все тяжелее.

Сэмюэлю тоже было все труднее и труднее идти.

«Не засыпай», — твердил он себе.

Но это было непросто. Его веки наливались тяжестью, и ему стоило невероятных усилий держать глаза открытыми. А сандалии правдивого пикси начали ужасно натирать его ноющие ноги.

«Ну, наверное, ничего страшного не случится, если я немножко вздремну», — подумал он.

Ведь, если подумать, в темноте было гораздо безопаснее затаиться, чем продолжать путь. А если они немного поспят, то проснутся освеженными и более чуткими, и тогда у них будет больше шансов найти Марту. С этой мыслью Сэмюэль огляделся в поисках подходящего места, где можно прилечь.

Он поманил Ибсена за собой и, сойдя с дороги, зашагал между сосен. Если они найдут достаточно широкий ствол, то, спрятавшись за ним, останутся незамеченными.

Поэтому он подошел к самому большому стволу, который смог найти, и улегся на землю, прижав к груди книгу, словно она была грелкой с горячей водой. Ибсен свернулся у него под боком и спустя пару секунд отключился. Но Сэмюэль обнаружил, что заснуть не так-то просто. Сначала он положил голову на ствол, но он оказался самой твердой и неприятной подушкой на свете. Глядя в ночное небо, украшенное узором из мерцающих звезд, он понял, что не сможет заснуть, лежа здесь.

Потом он опустил голову, положив ее на землю, но земля тоже оказалась жесткой. И очень колючей из-за усыпавших ее сосновых иголок. Зажмурившись, он попытался уснуть, но это было так же невозможно, как пытаться догнать радугу. Каждый раз, когда он уже почти засыпал, сон в последнюю секунду ускользал от него.

Он был совершенно изможден, но было ясно, что заснуть здесь невозможно. Он вдруг вспомнил о словах, которые папа сказал ему после его первого дня в средней школе:

— Счастье повсюду, сынок. Нужно просто знать, где искать его.

Папа был неправ. Где было счастье в этом лесу? Здесь не было ничего, кроме страха, жестокости и одиночества. И сосновых иголок.

«Так не пойдет. Здесь я ни за что не усну», — подумал он.

Сэмюэль встал и стряхнул с щек прилипшие сосновые иголки. Он огляделся вокруг, но везде было то же самое. Твердые стволы и твердая земля. Как будто весь лес был специально сделан для того, что не дать ему поспать.

Он пошел прочь от Ибсена, находясь в каком-то странном окоченении между сном и бодрствованием и забыв о том, что он находится в самой опасной части леса. Он уже собирался снова попробовать где-нибудь пристроиться, когда вдруг обо что-то споткнулся. Или, точнее, на что-то наступил.

На что-то мягкое и упругое, как большая меховая подушка. Или живот.

— Мои ягоды!

Существо, на которое упал Сэмюэль, было очевидно напугано тем, что его так резко пробудили от его ягодных снов.

Сэмюэль запаниковал.

— Простите, — сказал он, пытаясь дотянуться до книги, которая скатилась вниз по противоположной стороне живота существа. — Простите… я просто… просто искал…

— Где бы поспать?

— Да.

— Ты можешь спать здесь, — сказало существо, зевая. — Ты можешь спать на моем животе. Я уверен, что это самое уютное место в окрестностях.

Сэмюэль не мог толком разглядеть лицо этого существа. Он видел только темный мех на фоне еще более темного ствола. Но его голос был таким мягким и приветливым и звучал как глоток горячего шоколада (если бы у глотка горячего шоколада был голос).

— Думаю, я лучше поищу другое место для отдыха. — Сэмюэль не знал, что ему делать. Если он бросится прочь, существо может погнаться за ним. Но если он останется на месте…

— Ягоды, — пробормотало существо, уже наполовину спавшее.

Сэмюэль улегся на бок, так что его правая щека опустилась на мягкий мех. Существо было право. Воистину, в окрестностях не было места более уютного, чем его живот.

Такой теплый.

Такой мягкий.

Живот мягко поднимался и опускался при каждом вдохе существа, и это усыпляло Сэмюэля. А запах его меха казался запахом самою сна. Существо словно выделяло какие-то особые сонные флюиды.

«Не спи, — сказал себе Сэмюэль, зная, что существо может оказаться опасным. Зная, что у него может не быть тени. Зная, что он должен вернуться к Ибсену. — Не… спи».

Но в этом споре победила усталость, опустив его веки и отключив сознание.

Но перед тем как его глаза окончательно закрылись, он случайно бросил взгляд на открытую книгу, лежавшую на земле рядом с ним. Освещенные луной слова на странице расплывались и скользили так, как обычно делают слова, когда на них смотрит очень усталыми глазами.

От попыток читать в темноте Сэмюэля стало еще сильнее клонить в сон, поэтому он уже почти отключился, когда наконец нашел нужную ему страницу. Там было написано:

Сэмюэль сглотнул. От страха он полностью проснулся. И его страх только усилился, когда гигантская мягкая лапа спуна упала поперек его груди.

Сняв с себя лапу, Сэмюэль медленно поднял голову с мехового живота.

— Еще ягод, — сонно промямлил спун, когда Сэмюэль опустил его лапу на землю.

Сэмюэль поднялся. Зашагал прочь. Остановился.

«Книга. Идиот, ты забыл книгу».

Он на цыпочках вернулся обратно и поднял книгу дрожащими от страха руками.

Спун недовольно зарычал оттого, что Сэмюэль потревожил его сон. Этот рык был таким глубоким, что, казалось, раздавался из самых недр земли, и в этот момент спун уже не казался ни милым, ни пушистым.

В следующую секунду спун сел и щелкнул своими широкими челюстями в направлении головы Сэмюэля, но его острые зубы успели схватить только несколько прядей волос мальчика. Сэмюэль в последний момент успел отпрыгнуть в сторону и теперь несся на олимпийской скорости прочь от смертоносного существа. Обернувшись, он увидел, что спун уже снова провалился в сон, и облегченно вздохнул. Но секундой позже он услышал кое-что еще.

В первый момент ему показалось, что это похоже на ливень, но потом он понял, что уже слышал этот звук прошлой ночью. Это был стук лошадиных копыт. И этот звук приближался к нему.

Пробежав немного в направлении звука, Сэмюэль спрятался за деревом, откуда ему открывался хороший вид на дорогу.

В отдалении он увидел пылающие факелы, похожие на те, что он видел вчера, когда хюльдры гнались за томте. Факелы приближались, и он наконец смог рассмотреть едущих.

Четыре белых жеребца, запряженные по двое, тянули повозку. На повозке стояло что-то вроде клетки, а по сторонам от нее маршировали хюльдры с факелами в руках. На поясе у них висели мечи и еще какое-то непонятное оружие.

Когда ближайший к нему из хюльдр повернулся, чтобы осмотреть деревья, Сэмюэль разглядел его немигающие, широко расставленные глаза.

Он метнулся обратно в тень дерева и осмелился снова выглянуть только спустя пару секунд. Внутри освещенной факелами клетки он увидел женщину с длинными седыми волосами, одетую в длинную белую тунику, с такой бледной кожей, что она словно светилась в темноте.

Затем Сэмюэль увидел круглое бочкообразное создание, напевающее себе под нос тихую песенку. Он тут же узнал томте, которого они с тетей видели убегавшим из леса. А в дальнем углу клетки он увидел большое существо с двумя бородатыми головами.

«Тролль, — подумал Сэмюэль с содроганием. — Настоящий тролль. Совсем как тот, который был на картине Старого Тора».

Но, увидев четвертого пленника, Сэмюэль остолбенел от изумления.

Этот пленник не был ни ведьмой, ни троллем. И он был очень хорошо знаком Сэмюэлю.

Десятилетняя девочка в темно-синем платье, сидевшая на полу, скрестив ноги, с лицом, которое не выражало ни счастья, ни печали — ничего.

Задыхаясь, он проговорил ее имя:

— Марта.

Его переполняла радость.

Она жива. Жива!

— Я спасу тебя, — шепотом пообещал он. — Я верну тебя домой.

Он сбежал с холма и замахал руками. Но Марта не могла его увидеть, поэтому он подошел на пару шагов ближе и попробовал снова.

Позже он осознал, что разумнее было бы затаиться и потом пойти за повозкой, держась на безопасном расстоянии. Но то было позже, а это было сейчас.

Стражник обернулся. Тот же стражник, что чуть раньше осматривал деревья. На этот раз он заметил Сэмюэля. Раздались приказания на странном языке, а потом два стражника спрыгнули с повозки и помчались по холму в сторону Сэмюэля.

Ибсен проснулся от цокота копыт по твердой земле. Сэмюэля не было рядом, и Ибсен пошел по запаху, пока не дошел до того места, где сейчас и стоял мальчик. До того места, к которому неслись стражники.

Ибсен залаял, предупреждая Сэмюэля об опасности, но в течение какого-то времени мальчик не двигался с места. Если его поймают, он снова окажется рядом с Мартой — а ведь это как раз то, чего он хотел, разве нет?

Нет.

Спасти Марту будет легче, если он останется на свободе. А если хюльдры поймают его, их обоих ждет верная смерть.

И поэтому Сэмюэль побежал.

Со всех ног.

Сандалии пикси едва касались земли, когда он несся за Ибсеном, перемахивая через кроликов, огибая деревья и спотыкаясь о сосновые шишки. Он оглянулся назад.

Хюльдры приближались. Один из них сорвал с пояса кинжал и метнул его по воздуху в Сэмюэля. Кинжал вонзился в землю у его ног.

Сэмюэль подумал было о том, чтобы поднять его, но это заняло бы слишком много времени. Он продолжал бежать, и папоротники хлестали его по ногам, когда он проносился сквозь их заросли.

Они пробежали мимо спуна, который по-прежнему сладко спал.

Ибсен помчался дальше, вверх по холму. Сэмюэль бежал за ним, чувствуя, как все сильнее горят его легкие с каждым шагом вверх по склону.

Склон стал менее крутым, а затем совсем выровнялся. Впереди, за деревьями, Сэмюэль заметил каменные дома, выстроенные в неровную линию. Перед каждым домом виднелись кроличьи загоны.

— Ибсен!

Пес пробежал между двумя загонами и свернул ко входу во второй дом. Промчавшись под столом, стоявшим возле крыльца, он влетел в открытую входную дверь.

Сэмюэль успел разглядеть только кончик его хвоста, мелькнувший в проеме перед тем, как пес исчез внутри.

Метнув взгляд назад, он увидел, что два хюльдра еще не успели взобраться на холм. Если он зайдет в дом, они его не увидят.

На столе перед домом лежал нож. Он был запачкан свежей кровью.

Он схватил его и вбежал в каменный дом, захлопнув за собой дверь. И в ту же секунду почувствовал тяжелый удар по голове. Его сознание закружилось вихрем и провалилось во тьму.

Первое, что почувствовал Сэмюэль, была боль. Его голова разрывалась от самой ужасной головной боли, которую он когда-либо испытывал.

Второе, что он почувствовал, было ощущение чего-то мягкого под его раскалывающейся головой. Подушка. Он лежал на кровати.

«Где я?»

Ни короткое мгновение ему померещилось, что он снова дома. Он подумал, что все, случившееся после дни рождения Марты, было просто частью ужасного ночного кошмара.

Он открыл глаза. Над кроватью склонилась размытая фигура с теплым материнским взглядом.

— Мам? — произнес он. — Мам? Это ты?

Но когда его взгляд сфокусировался, два материнских глаза превратились в один, а та, которую он принял за свою маму, оказалась самой уродливой женщиной, которую он когда-либо видел. Ее уродство не ограничивалось тем, что у нее был всего один глаз, расположенный посреди лба. В дополнение к этому у нее была нечесаная и лохматая черная шевелюра, похожая на какое-то диковинное растение. Нос ее имел форму луковицы, из ноздрей торчали длинные волоски, а во рту находилось пять испорченных зубов, серых и запущенных, словно старые могильные камни на кладбище.

— Оно проснулось. Тролль-папа!

От ее зычного крика голова Сэмюэля чуть не раскололась пополам. Каждое слово казалось кирпичом, стучащим изнутри по его черепу.

«Тролли».

— Иду, Тролль-мама!

Сэмюэль увидел тролля-мужчину, немного менее отвратительного с виду (хотя бы потому, что большая часть его лица была покрыта бородой). Его глазница тоже находилась посреди лба, однако глаза в ней не было.

Он слепо ощупывал пространство над кроватью, неуверенно протягивая руки в сторону Тролля-мамы.

— Ладно, загребущие руки, — сказала она. — Не шебуршись!

А затем случилось нечто омерзительное.

Тролль-мама запустила пальцы в глазницу и затем, приложив некоторое усилие, вытащила из нее свой глаз. После этого она передала глаз своему мужу, который торопливо засунул его в отверстие у себя на лбу.

— Что это? — спросила Тролль-мама, видимо, желая узнать, что за существо лежит у них на кровати.

Когда Тролль-папа установил глазное яблоко в глазницу и посмотрел на Сэмюэля, его челюсть отвисла от изумления.

— Человек, — сказал он. — Человеческий мальчик.

— Ох! — воскликнула она. — Человек! Человеческий мальчик! — Внезапно ее голос изменился, и на лице ее отобразилось глубочайшее почтение. — Ох… ох… Мне так жаль, сэр. Если бы я знала раньше, сэр, я бы ни за что не ударила вас кастрюлей для жаркого! Ох, что ж вы теперь обо мне подумаете-то? Ох, я так извиняюсь, сэр. И за дом тоже, сэр. Он ужас как запущен, просто ужасный здесь беспорядок. Если б мы знали, что вы придете, уж мы бы здесь немного прибрались. Но, видите ли, сэр, ужасно трудно уследить за вещами, когда у нас только один глаз на всех.

Сэмюэль сел и осмотрелся вокруг. Весь дом состоял из одной-единственной комнаты, освещенной сальными свечами. Он разглядел печь, обеденный стол и еще одну кровать. На полу сидели два тролля-ребенка с пустыми глазницами во лбу и гладили Ибсена, который лежал и смотрел прямо на Сэмюэля.

— Вы — тролли, — сказал Сэмюэль оторопело.

— Да, мы тролли, сэр, — подтвердил Тролль-папа голосом гораздо более мягким, чем у жены.

— Вы собираетесь… съесть меня? — спросил Сэмюэль, чувствуя, как от страха его голова начинает болеть еще сильнее.

Тролль-папа, казалось, пришел в замешательство:

— Съесть вас, сэр?

— Я думал, тролли едят людей. Я думал, что они варят их в котлах. Так говорится в… — Сэмюель огляделся в поисках своей книги и увидел ее лежащей возле входной двери, куда она, должно быть, упала, когда он отключился от удара кастрюлей. — В книге.

— Ну, сэр, мы не едим людей, — сказал Тролль-папа. — Уж вы мне поверьте. А вот книгам верить не стоит, сэр. В них обычно что ни слово, то вранье.

Сэмюэль заметил тени троллей, дрожащие в свете свечей.

Он вспомнил, что говорил ему правдивый пикси: «Существа без тени смертельно опасны. Но тех, у кого есть тень, бояться не стоит».

— Если мы что и готовим в котле, то только кроликов. А коль у вас нет длинных пушистых ушей, то, стало быть, вы в безопасности, сэр, — сказала Тролль-мама. — Мне так стыдно оттого, что я вас треснула этой штукой — но вам бы следовало быть поосторожнее, понимаете меня, сэр? Со всем этим злом вокруг нас. В любом случае, мы хорошенько вас упрятали от этих жутких тварей. Они пришли и стучались во все дома в деревне, но мы сказали, что не видали вас. Да, так мы и сделали. Я уж подумала, что они будут обыскивать здесь все, но они, похоже, очень спешили. Видать, пленников везли.

Пленников.

В голове Сэмюэля промелькнула мысль о Марте, сидящей в клетке.

— Мне нужно идти, — сказал он. Он попытался встать, но невыносимая боль в шишке на голове заставила его лечь обратно. — Мне нужно найти мою сестру.

— Вашу сестру? — переспросила Тролль-мама.

— Она была в клетке, которая стояла на повозке. Там были эти…

— Хюльдры, — прошептал Тролль-папа, словно это слово нельзя было произносить громко.

— Да, они ее поймали. Они везут ее к…

Он попытался припомнить имя повелителя леса. Мастер дождей? Творец перемен?

Тролль-папа, казалось, внезапно стал жалеть о том, что у него был глаз. Он не знал, куда смотреть. И в этот момент Сэмюэль осознал, что книга, похоже, действительно ошибалась насчет троллей.

— Они везут ее к Мастеру перемен, — сказала Тролль-мама.

Как только она произнесла это имя, безглазые мальчик и девочка, сидевшие на полу, издали испуганные возгласы.

Маленькая девочка-тролль, казалось, готова была расплакаться, но не могла, потому что в ее пустой глазнице не было глаза.

— Не бойся, Тролль-дочка, — сказал Тролль-папа.

— Мастер перемен придет за нами? — спросил мальчик.

— Нет, Тролль-сын, — ответил Тролль-папа.

— Он придет, если ты не будешь доедать свое жаркое, — сказала Тролль-мама.

Наступило молчание, и Сэмюэль попытался принять сидячее положение на кровати.

— Можно мне посмотреть человека? — спросил Тролль-сын.

— Мне! Мне! Мне! — воскликнула Тролль-дочка. Она протянула обе руки вверх, как будто собиралась ответить на вопрос учителя.

Тролль-мама покраснела от смущения.

— Я страшно извиняюсь за своих детей, — сказала она. — Они не такие чистые и вежливые, как вы, сэр. Они ужасные маленькие безобразники, оба. Они понятия не имеют, как себя вести.

Сэмюэль удивился, почему она так сердилась на детей; ему они казались совершенно нормальными.

— Ну, ладно, — вздохнула Тролль-мама. — Я думаю, они хотят посмотреть на вас. Тролль-папа, дай им глаз.

Тролль-папа высвободил глаз из своей глазницы и тронул сына за плечо. Тролль-сын слепо потянулся за глазом и, нащупав его наконец у отца на ладони, вставил в отверстие у себя на лбу.

— Привет, — сказал Сэмюэль.

— Привет, — ответил Тролль-сын, который — теперь-то его родители не могли его видеть — увлеченно ковырял в носу. — Я — Тролль-сын.

— А я Сэмюэль, — сказал Сэмюэль. — Сэмюэль Блинк.

— Сэмюэль Блинк, — воскликнул Тролль-сын, придя в абсолютный восторг. Он снова и снова стал пробовать это имя на вкус. — Сэмюэль Блинк. Сэмюэль Блинк. Сэмюэль Блинк. Сэмюэль…

— Извините моего сына, сэр, — сказал Тролль-папа. — Мы всего лишь скромные тролли. Мы не привыкли к шикарным именам вроде вашего. Мы не достойны их, понимаете меня, сэр?

— Тролль-сын, прекрати ковырять в носу! — рявкнула Тролль-Мама, хотя Сэмюэль так и не понял, как она узнала о местонахождении пальца ее сына. — А теперь отдай глаз сестре, пока еще сильнее не опозорился.

Мальчик вытер грязный палец о еще более грязную одежду и вытащил глаз из глазницы, издав при этом хлюпающий звук. Тролль-сын попытался передать глазное яблоко своей сестре, но маленькая девочка — которой, судя по всему, было не больше шести, — никак не могла нащупать руку брата.

— Где он? — сказала Тролль-дочка. — Где он? Где он? — И она продолжала размахивать руками, твердя: — Где он? Где он? Где он?

Сэмюэль увидел, как Тролль-мама снова покраснела от смущения.

— Я снова ужасно извиняюсь, сэр, — сказала она, вслепую пробираясь мимо мужа по направлению к детям. — Они тролличьи дети, у них совсем нет манер.

— Все в порядке, — заверил ее Сэмюэль.

Но как только пальцы маленькой девочки нащупали глазное яблоко, оба ребенка получили по подзатыльнику от мамы, которая достаточно хорошо знала рост своих детей, чтобы быть уверенной в том, что не промахнется.

— Ведите себя по-тролличьи! Бесполезные маленькие пикси! — прокричала она, отвешивая им тумаков. (Назвать кого-нибудь пикси — это величайшее оскорбление, которое только может придумать тролль.)

— Незачем тебе бить их, — сказал Тролль-папа, морща свою пустую глазницу, словно это его только что поколотили. — Они не видят, что делают.

— Они нет, но человек-то видит. Что ж он о нас подумает? — И она снова влепила детям по затрещине, однако на этот раз она размахнулась слишком сильно и выбила глаз из рук Тролля-дочери.

— Я потеряла его! Я потеряла его! Я потеряла его!

Сэмюэль с ужасом увидел, как глазное яблоко пролетело по воздуху. Оно приземлилось на кровать и прокатилось по простыне, остановившись в сантиметре от его левой руки, откуда смотрело прямо на Сэмюэля. Точнее, уставилось.

Просто уставилось.

Ну, а что же еще может делать глазное яблоко?

Четверо слепых троллей начали слепо шарить руками по кровати и по полу в отчаянных попытках найти потерянный глаз.

— Глядите, что вы натворили! — раздраженно воскликнула Тролль-мама, хотя ни один из детей, к которым она обращалась, при всем своем желании никак не мог поглядеть на то, что они натворили. — С ума сойти! На что вы похожи! Перед лицом человека!

— Ну, ну, — произнес Тролль-папа успокаивающим голосом. — Нет смысла так шебуршиться. Он где-нибудь здесь найдется, точно.

Сэмюэль удивился, почему никто из них не спросит его, где может быть глаз: ведь он был здесь единственным, кто мог что-то видеть.

— Он… э-э… здесь, — сказал он. — Он рядом с моей рукой.

— Ох, — смущенно произнес Тролль-папа. — Не могли бы вы, может быть… ну, если вам не трудно, возможно… ну, может быть… передать его нам?

— Честное слово! Да как ты можешь просить человека сделать такую отвратительную вещь? У тебя стыда, что ли, нет? — прогремела Тролль-мама, которая вконец разозлилась.

Она выглядела так, словно вот-вот начнет колотить мужа, а Сэмюэль за сегодняшний день уже достаточно насмотрелся на жестокость.

— Все в порядке, — сказал он. — Я… э-э… передам его вам.

Сэмюэль посмотрел на склизкое глазное яблоко с тонкими красными сосудами вокруг зеленой радужки. Он поднял руку, но никак не мог решиться дотронуться до глаза.

— На что ты уставился? — пробормотал он вполголоса, обращаясь к глазу.

Поднеся руку совсем близко к глазу, он крепко зажмурился. Ему почему-то казалось, что если он не будет видеть, что он делает, это будет менее отвратительно.

— Вот, — сказал он, подняв глаз. — Он у меня в руке. Кому мне его передать?

— Ну, я думаю, сейчас очередь Тролля-дочки, — робко заметил Тролль-папа, но его перебила его жена.

— Думаю, лучше всего передать его мне, сэр, — заявила Тролль-мама.

Она подошла к кровати, и Сэмюэль передал ей глаз, который она вставила в середину лба, немного поморгав, пока глаз как следует не встал на место.

— Какой услужливый человек! — сказала она. — Я так извиняюсь, что мои дети так ужасно плохо себя ведут.

— Я не заметил, — сказал Сэмюэль, глядя на двух слепых троллят, снова стоявших тихо и смирно.

— Ну, ну, это ужасно любезно с вашей стороны, но это неправда, — сказала Тролль-мама. — Это просто ваши блистательные человеческие манеры. Эти дети ужасные. Очень ужасные. Не такие чистые и вежливые, как вы, сэр. Совсем не такие, как вы.

— Все-таки они не настолько плохие, — возразил Тролль-папа.

— Ты слишком нянчишься с ними, вот в чем беда, — сказала Тролль-мама. — Когда я была детенышем, мой папа порол меня два часа подряд просто за то, что я ковырялась в глазнице. А эти два маленьких подлеца получают порку только два раза в месяц, да и то всего по десятку шлепков. Десяток шлепков! Какой прок от этого?

Сэмюэль сглотнул. Возможно, лучше вовсе не иметь родителей, чем иметь родителей-троллей. Даже тетя Ида по сравнению с Тролль-мамой не казалась такой уж строгой.

— Ну, не остаться ли вам на ужин, как думаете, сэр? Я уже сняла шкуру с кролика. Я в момент приготовлю ужин… — Она улыбнулась при мысли о том, что будет угощать ужином человека. — Все в деревне обзавидуются! Настоящий живой человек!

Сэмюэль глядел на пол и пытался скрыть отвращение, которое он испытывал при виде трехпалых ног троллей.

— Мне нужно найти сестру, — сказал он, но Тролль-мама, судя по всему, его не слушала. Она прошла на кухню и начала разделывать тушку кролика тем самым окровавленным ножом, который принес в дом Сэмюэль.

Пока дети тискали Ибсена, Тролль-папа нащупал кровать и уселся возле нее, у ног Сэмюэля.

Он кротко улыбнулся.

— Она всегда мечтала заполучить в гости человека, — сказал он. — Я думаю, она просто хочет загладить свою вину после того, как треснула вас этой чертовой кастрюлей.

— Я понимаю, — ответил Сэмюэль. — Это очень любезно, правда. Но я должен идти искать сестру. Мне нужно вернуться на дорогу.

Тролль-папа прикрыл свою глазницу.

— Если вы разрешите мне сказать, сэр, то я вот что думаю: это не очень-то хорошая идея идти к Мастеру перемен.

— Но я должен спасти сестру.

Тролль-папа тяжело вздохнул.

— Никто из тех, кого отправляют к Мастеру перемен, не возвращается, если вы понимаете меня, сэр. Очень уж он… опасен, сэр. Он превратил лес в жуткое местечко. Потому-то мы, тролли, никогда не выходим из дома днем. Нам нужно защищать наши тени, понимаете меня, сэр?

Тролль-папа верил в то, что говорил. Он не понимал, что Мастер перемен и Ведьма теней не могут украсть тени троллей потому, что они слишком тяжелые. На самом деле, тени троллей намного тяжелее их мозгов, что объясняет то, почему Тролль-папа этого не понимал. Но то, что он сказал Сэмюэлю после этого, было чистейшей правдой:

— Если Мастер перемен забирает твою тень, ты обречен, как вот эти хюльдры. Они его слуги. Но они не всегда были такими. Они были милыми, добрыми ребятами, вот какими они были, сэр. Они жили себе спокойно и мирно в деревне недалеко от границы.

Сэмюэль вспомнил заброшенную деревню и череп с широко расставленными глазницами.

— Но я должен найти ее. Я должен попытаться. Она… она все, что у меня есть.

Тролль-папа печально кивнул головой:

— Да уж, все ясно, сэр. Но не следует вам идти по дороге. Слишком это далекий путь. Я покажу вам короткую дорогу, которая приведет вас к Безмолвному дереву. Это то самое дерево, на котором живет Мастер перемен. Я там уже много лет как не бывал. С тех самых пор, как появился Мастер перемен и выдумал все эти законы… Я и не видал-то его никогда, сэр. Да, не видал. Он просто присылает хюльдр или свою служанку-ведьму, которые делают за него всю эту подлую работенку… Я бы сам пошел с вами, да у меня семья, мне нужно за ней смотреть, понимаете, сэр? Мне не очень-то хочется закончить как наши соседи. Это были двое троллей в одном теле. Тролль-левый и Тролль-правый, так их прозвали. Однажды ночью они ушли из тролличьей деревни и попытались сбежать из леса, но их поймали хюльдры… Я не могу допустить, чтобы со мной случилось что-то в этом духе. Я не могу оставить семью, сэр. Я ужасно извиняюсь, сэр.

— Все в порядке, — сказал Сэмюэль. — Я понимаю.

И тогда Тролль-папа рассказал Сэмюэлю, как срезать путь:

— С дороги сверните на узкую тропку, что ведет из Троллхельма. Идите по ней, пока не дойдете до открытой равнины. Это не та поляна, что вам нужна, но вам нужно перейти равнину, чтобы туда попасть. Идите через равнину к деревьям на другой стороне. Там вы увидите дорожку. Она-то и приведет вас прямиком к поляне Мастера перемен… Но перед тем как вы отправитесь, не помешало бы вам и вашей собаке перекусить. С пустым желудком далеко не уйдешь, это я вам точно говорю. А если вы немного перекусите, у вас и голова пройдет, сэр. Идемте, сэр. Я вам помогу спуститься с кровати. Тролль-мама, передай-ка мне глаз, будь добра, мне нужно помочь Сэмюэлю Блинку спуститься с кровати.

Так Сэмюэлю пришлось разделить ужин, состоящий из кроличьего жаркого, вместе со всей семьей троллей. Он никогда раньше не ел кроличье мясо, и сейчас оно ему не очень понравилось, но он был голоден и знал, что ему понадобятся все его силы, когда он встретится лицом к лицу с Мастером перемен. Ему, правда, казалось довольно странным так плотно ужинать посреди ночи, но он пытался вести себя как можно учтивее.

— Не желаете немного зеленичного вина, сэр? — спросила Тролль-мама, наливая себе и Тролль-папе по бокалу пурпурно-красного вина.

— Нет, спасибо, — ответил Сэмюэль.

— Но вы не возражаете, если мы выпьем чутка, да?

— Нет. Конечно нет.

Тролль-мама покачала головой:

— До чего ж хорошие манеры у вас, у людей.

Во время беседы за ужином Сэмюэль развеял несколько заблуждений троллей о людях.

Тролль-папа, в частности, разочаровывался все сильнее и сильнее по мере того, как узнавал, что:

1) Люди не живут до восьмисот лет.

2) У людей нет пупков и на животе, и на спине. (Сэмюэлю пришлось задрать свитер, чтобы это подтвердить.)

3) Люди не забирались по большой лестнице на небо, чтобы прорезать в нем два отверстия, через которые сияют солнце и луна.

4) Человеческие дети не знают более длинных слов, чем взрослые люди.

5) Не все люди живут друг с другом в мире и согласии.

Последнее открытие так опечалило Тролль-папу, что по его лицу скатилась слеза и упала с кончика носа.

— Значит, у людей есть войны? — спросил он.

— Да, — ответил Сэмюэль.

Тролль-папа недоверчиво покачал головой:

— Нет. Нет. Вы не такой. Я-то вижу. Вы когда-нибудь начинали какую-нибудь войну?

Сэмюэль улыбнулся:

— Мне всего двенадцать лет. Я еще ребенок. Только лидеры стран могут принимать такие решения. Премьер-министры. Короли. Президенты.

Повисла пауза, после чего Тролль-сын спросил:

— А у людей есть родители, Сэмюэль Блинк?

— Что за вопросы ты задаешь! — рявкнула Тролль-мама. — Это грубый, шебуршивый вопрос. Я так ужасно извиняюсь, сэр… Тролль-дочка, я слышу, как ты ковыряешься в глазнице! Сейчас же вытащи оттуда палец! В общем, я так извиняюсь, сэр. Вам не стоит отвечать ему, если вам это нежелательно.

— Все в порядке, — ответил Сэмюэль. — Да, у людей есть родители.

— A у тебя есть родители, Сэмюэль Блинк?

— Нет. Они… они умерли.

Наступило долгое, долгое молчание. А потом Тролль-папа, который до сих пор был счастливым обладателем глаза, бросил взгляд на стены своего дома:

— Есть у троллей такая старая пословица, сэр. «Настоящее — это дом, построенный из камней прошлого».

— О, — сказал Сэмюэль, не совсем понимая, к чему тот клонит, но делая вид, что оценил пословицу.

— Все дело в том, как вы глядите на вещи, сэр. Когда вы глядите на вон ту стену, вы, наверное, видите просто кучу старых камней.

Сэмюэль посмотрел на стену и кивнул, потому что это было именно то, что он видел.

— Конечно, то-то и оно. Но когда я смотрю на эту стену, мое сердце наполняется любовью к моему дорогому отцу.

— Почему? — спросил Сэмюэль. — Он ее построил?

— Не совсем так, — ответил Тролль-папа. — Вы знаете, что случается, когда тролли умирают?

— Нет, — сказал Сэмюэль.

— Их тела понемногу меняют форму и потом превращаются в камень, — прозаичным тоном поведал Тролль-папа.

— Камень! Камень! Камень! — пропела Тролль-дочка.

Тролль-папа показал на другую стену.

— А это мои бабушка, с дедушкой, — сказал он. — А вот эта стена, что позади меня, это мама моей жены. — Он улыбнулся каким-то далеким воспоминаниям.

— Она была самым твердым камнем из всех, которые нам приходилось рубить, — засмеялась Тролль-мама. — Такая же упрямая после смерти, как и при жизни, вот какой она была, сэр.

Сэмюэль оглядел четыре окружавших его стены и почувствовал, как у него по спине пробежал холодок, словно камни слушали их беседу.

— Тролли всегда живут внутри своих семей, — сказал Тролль-папа, отхлебнув немного вина. — С незапамятных времен. А что ж еще делать-то — не закапывать же их в землю! — Он засмеялся, как будто это была самая смешная идея, которая когда-либо приходила ему в голову.

— Люди так и делают, — сказал Сэмюэль.

Он попытался отогнать от себя воспоминание о том, как деревянные гробы с родителями медленно опускали в землю.

— Ох. Простите. Я не знал.

— Все в порядке.

Тролль-папа дотронулся до своей головы:

— Но они ведь по-прежнему здесь, правильно я говорю, сэр?

Сэмюэль кивнул.

— Ну, так значит, там-то вам и нужно строить свой дом. Дом, сделанный из воспоминаний, куда вы сможете прийти всегда, когда вам захочется.

Ужин закончился, и Сэмюэлю с Ибсеном настала пора уходить.

— Прощайте, — сказал Сэмюэль, снова прижав к себе книгу. — И спасибо вам. За жаркое. И за все.

— Прощайте, — сказала Тролль-мама. — Уж вы простите меня за детей, сэр.

— Пока, Сэмюэль Блинк, — сказал Тролль-сын. — Сэмюэль Блинк. Сэмюэль Блинк.

— Пока-пока-пока, — сказала Тролль-дочка.

— Будьте осторожны, — сказал Тролль-папа. — Пожалуйста, поберегите себя, сэр.

— Да, — сказал Сэмюэль, глядя на то, как вся семья машет ему на прощание. — Я буду осторожен.

Идя прочь от Троллхейма, Сэмюэль думал о том, что сказал ему Тролль-папа.

Настоящее — это дом, построенный из камней прошлого.

Возможно, в этих словах были и правда, и успокоение. Возможно, его родители до сих пор в каком-то смысле живы: живы в воспоминаниях Сэмюэля и Марты. И, возможно, они будут живы всегда.

Но этого было мало. Насколько Сэмюэль мог судить, воспоминания имели смысл только тогда, когда ими можно было с кем-нибудь поделиться. А Марта была единственным оставшимся человеком, с кем он мог бы поделиться своими воспоминаниями.

И он знал, что если ему не удастся освободить Марту, тогда он станет по-настоящему одинок.

Марта не заметила брата.

Как и другие пленники, она не поняла, почему повозка вдруг остановилась и два стражника бросились бежать вверх по склону холма. И когда, чуть погодя, Вжпп и Грентул вернулись к повозке с пустыми руками, Марта не обратила на это никакого внимания.

— Они, наверное, репетировали для нас песенку, — предположил томте. — И не хотели, чтобы мы слышали, потому что это сюрприз.

— Какая милая мысль, — сказал Тролль-левый. — Но я почему-то в этом сомневаюсь.

Раздался свист хлыста, и лошади поскакали вперед, двигаясь быстрее, чем раньше. Хюльдры были обеспокоены задержкой и торопились наверстать упущенное время. Они знали, что Мастер перемен их ждет, а также знали, что им нужно вернуться домой, в безопасную тьму подземелья, до восхода солнца.

Снежная ведьма легла на пол клетки и закрыла глаза. Она хмурилась, глубоко на чем-то сосредоточившись. Ее губы беззвучно шептали слова, и слова эти, не слышимые, уносились ветром.

— Что ты делаешь? — спросил Тролль-левый, правой рукой тряся ее за плечо. — Ты причиняешь себе вред.

— Оставь ее, — сказал Тролль-правый. — Она знает, что делает.

— Посмотрите! — Томте показывал куда-то в воздух.

Рядом с клеткой на ветру танцевала снежинка. Пролетев сквозь прутья, она вылетела с другой стороны. Марта и ее соседи увидели, как снег начал падать повсюду вокруг них, становясь все гуще, пока вся земля не укрылась белым ковром.

— Как сильно сегодня осыпается луна, — сказал томте. Как и все томте, он верил, что снег был сделан из лунных хлопьев. — Разве это не прекрасно?

И он начал петь:

— Это она, — сказал Тролль-левый. — Это она заставляет падать снег.

— Посмотрите, — сказал Тролль-правый. — Посмотрите на ее лицо.

Все посмотрели на лицо Снежной ведьмы. Морщины на ее коже становились все глубже.

Ее тонкие губы становились все тоньше. А волосы, которые раньше спускались до ее щиколоток, теперь рассыпались по всему полу клетки.

— Она стареет с каждой секундой, — сказал томте. — Она едва дышит.

— Это заклинание, — сказал Тролль-левый. — Она произносит заклинание. Она делает так, чтобы шел снег.

— Она осыпает луну!

Марта смотрела на хлопья, тающие в огне факелов. Потом она взглянула на землю вокруг них.

Снега теперь было по щиколотку, и стражники начинали беспокоиться.

— Энна одер каллук?

— Нит фиджу. Нит фиджу!

Снежный покров становился глубже, и лошадям, тянувшим повозку, было все труднее идти вперед. Извозчик яростно бил их хлыстом, но от этого было мало толку. Удары по спинам не добавляли силы их ногам.

— Обкенут! — Крик Грентула заставил других хюльдр начать толкать повозку.

Страдание на лице Снежной ведьмы превратилось в страшную гримасу. Заклинание высасывало последние годы из ее тела, и она испытывала мучительную боль.

Началась метель. Снега было так много, что между снежинками, казалось, вовсе не осталось воздуха.

— Нужно остановить ее, — сказал Тролль-левый.

— Оставь ее, — сказал Тролль-правый.

— Она страдает.

— Она знает, что делает.

Марта почувствовала, как белые волосы Снежной ведьмы, становясь все длиннее, щекочут ее лодыжки. Она посмотрела на стремительно стареющую ведьму и увидела, что ее ногти растут так быстро, что уже высовываются наружу сквозь прутья клетки. Марта приблизилась к Снежной ведьме и, присев на корточки возле нее, отрицательно затрясла головой.

Снежная ведьма закашлялась и прошептала ей в ответ:

— Моя зима уже наступила. А твое лето все еще ждет тебя. Да будет так, человеческое дитя.

Марта снова затрясла головой.

— Ты спасешься, — сказала Снежная ведьма. — Ты обретешь свои слова. Оставь меня. Так будет лучше.

Марта выглянула из клетки наружу и увидела, как хюльдры безуспешно пытаются двигаться вперед, увязая в снегу, который теперь был им по колено. Взглянув вперед, она увидела, как извозчик с удвоенной яростью хлещет лошадей, отчаянно пытающихся вытянуть повозку.

Снег был повсюду. Он был на обеих бородах тролля. Он делал томте похожим на снежную бабу. Он застревал за ушами хюльдр, ложился над их вздернутыми носами и замысловатым узором украшал их одежду, сшитую из кожи калуш.

И наконец снег сделал свое дело.

Повозка с клеткой окончательно остановилась. Возница, проклиная лошадей, отчаянно хлестал их по бокам. Но затем Грентул заметил, что повозка безнадежно застряла в снегу, который уже поднялся выше осей колес и все еще продолжал падать.

— Нит да энна каллук, — воскликнул он, глядя на то, как густой снег гасит факелы. — Энна каллук!

Он бросил взгляд на длинные ногти Снежной ведьмы, высовывающиеся из клетки.

— Одцак фелк!

Его приказ был незамедлительно выполнен, и Вжпп вместе с другим стражником вошли в клетку и, отшвырнув Марту к прутьям, принялись трясти Снежную ведьму за плечи. Но было уже слишком поздно.

Заклинание было окончено.

А Снежная ведьма, лежащая под саваном из белого снега, была мертва.

Тем временем на юге леса тетя Ида сидела за столом у правдивого пикси. Перед ней стояла миска восхитительного желтого супа, и его аромат щекотал ее ноздри.

За окном шел густой снег. Была середина ночи, но тетя Ида поклялась себе не спать, пока она не найдет Сэмюэля и Марту. Она также обещала себе не останавливаться, но это было до того, как она уловила божественный запах, витающий в воздухе. Запах был настолько соблазнительным, что тетя Ида больше не могла думать ни о чем другом. Это был запах приготовленного правдивым пикси супа с губорезом, который он всегда оставлял на печке на всю ночь, — на тот случай, если кто-то будет проходить мимо.

Конечно же, тетя Ида читала «Существа Тенистого леса», в том числе страницу с описанием пикси. Но она не могла в точности припомнить, что там говорилось. Или не хотела. Как бы то ни было, тетя Ида была настолько голодна, что даже не задумалась о том, что из себя представляет правдивый пикси. Видите ли, тетя Ида шла весь день и половину ночи, ни разу не поев, и теперь что угодно показалось бы ей вкуснейшим блюдом на свете, не говоря уже о супе, который был специально придуман для того, чтобы гипнотизировать людей своим запахом.

Перед тем как взять ложку, она решила сделать комплимент повару, который все еще сонно протирал глаза.

— Должна сказать тебе, я ела немало супов в своей жизни. Оленьи супы, супы из трески, свекольники. Много самых разных супов. Но я никогда не нюхала суп, подобный этому.

Правдивый пикси нервно кивнул. Его не интересовали комплименты. Единственное, что его интересовало, это вид взрывающихся голов. А ведь прошло уже столько времени с тех пор, как он в последний раз наблюдал это восхитительное зрелище! Месяцами он держал этот суп на печке, надеясь соблазнить случайных путников. А этим вечером он был так близок к успеху. И вот теперь наконец-то это должно было свершиться.

Чувствуя, что от волнения у него кружится голова, он смотрел, как тетя Ида подняла серебряную ложку и медленно поднесла ее к миске.

— Тебе очень понравится мой суп, — сказал правдивый пикси, нетерпеливо потирая руки.

— Да, — согласилась тетя Ида. — Я уверена, что понравится.

Но вдруг, как только она опустила ложку, чтобы зачерпнуть дымящегося ядовитого супа, случилось нечто странное. Ложка остановилась на полпути. Тетя Ида попыталась поднести ее поближе к супу, но у нее ничего не вышло. Она как будто бы пыталась соединить два очень сильных магнита, направив их друг к другу одинаково заряженными концами.

— Как странно, — сказала тетя Ида уже не первый раз за этот день.

С той самой минуты, как она вошла в лес, начали происходить странные вещи. Например, она чуть было не упала в ловушку для калуш, но ухитрилась удержаться на своем копье, которое застряло поперек ямы, и затем с необычайной легкостью подтянуться на нем вверх. Откуда взялась эта непонятная удача и эта неожиданная сила?

— Как странно, — сказала тетя Ида прежде, чем продолжить свой путь.

Потом была встреча с летающими головостуками. Для тех из вас, кто не знает, кто это такие, объясняю: головостуки — самые опасные птицы из всех, кого вы можете встретить.

Когда-то они были самыми обыкновенными дятлами, стучавшими по дереву, а не по головам. Но когда Мастер перемен изменял лес, он преобразил также и лесных дятлов. После того как Ведьма теней украла их тени, он приказал ей сделать их клювы достаточно сильными для того, чтобы они могли пробить человеческий череп. Когда тетя Ида увидела, как одна из этих птиц летит прямо на нее, нацелив свой острый клюв ей в голову, она попыталась убежать. Но птица в конце концов догнала ее и спикировала прямо на ее пучок. Своим клювом птица тут же начала стучать по ее голове, но тетя Ида ровным счетом ничего не почувствовала.

Схватив птицу, она увидела, что ее острый желтый клюв погнут и сломан и больше не может причинить ей никакого вреда. Она отпустила птицу и ощупала голову, не найдя на ней никаких повреждений.

— Как странно, — снова сказала тетя Ида, не чувствуя ни малейших признаков головной боли.

И вот теперь, в этот самый странный день в ее жизни, она сидела перед миской супа, который не позволял ей его съесть. Или, возможно, она держала в руках ложку, которая по каким-то причинам не хотела приближаться к миске?

Она наклонилась над столом и попробовала снова. На этот раз ложка ускользнула от нее влево и упала на стол.

— Что ты делаешь? — спросил правдивый пикси. — Почему ты не ешь мой суп? Мой особый суп?

— Я не знаю. Я… пытаюсь. — Тетя Ида теперь стояла перед столом, с размаху пытаясь вонзить ложку в суп, однако все ее попытки были безуспешны. — Но эта ложка такая упрямая.

Она положила ложку на стол и попыталась использовать руки, но как только она собралась взять миску, та заскользила по столу. Когда тетя Ида подошла ближе и попыталась дотронуться до нее, — просто чтобы убедиться, что это не галлюцинации, — миска вылетела в окно, которое правдивый пикси всегда держал открытым, чтобы проходящие мимо путники могли уловить запах его стряпни.

— О, нет, — сказал правдивый пикси. — Ты — ведьма.

— Ведьма? — Тетя Ида остолбенела от подобной грубости. — Уверяю тебя, я совсем не…

И тут ее осенило. Браслет, который был на ее руке. Тот, с оловянным диском. Она взглянула на него. Взглянула на выгравированное на нем слово:

— Смотри, у меня уже нет тени, — сказал правдивый пикси, отступая назад. — Ты не можешь со мной ничего сделать. Другая ведьма уже украла мою тень.

— Ох, — сказала тетя Ида. — Ох… ох… ох.

Она вспомнила, с какой легкостью ей удалось выбраться из ямы. Вспомнила сломанный клюв головостука. Теперь все становилось на свои места. Волшебный браслет защищал ее от опасностей. Все было так, как говорил Старый Тор. И если это было правдой, опасность должна была заключаться в этом супе.

— Ты пытался… отравить меня, — сказав эти слова, тетя Ида внезапно все вспомнила. Вспомнила, что было написано на той самой странице в книге Профессора Тэнглвуда. — Не так ли? — Она наклонилась и посмотрела на маленькое существо проницательным взглядом, который различил бы даже самую изощренную ложь. Но, конечно же, рот правдивого пикси не мог выдавить из себя даже самую ничтожную ложь, не говоря уже об изощренной.

— Нннн-да!

И после этого он рассказал ей то, что уже рассказывал Сэмюэлю. О своей непреодолимой правдивости, о Снежной ведьме и Мастере перемен, и о том, что он ничего не может поделать со своими кровожадными наклонностями.

— Ты не видел человеческих детей? — спросила тетя Ида, обеспокоенная сетованиями пикси.

— Да, я видел мальчика.

— Не девочку?

— Нет. Мальчика. Мальчика с восхитительной сочной головой.

Тетя Ида чуть не задохнулась от ужаса:

— Он попробовал твой суп?

— Нет, вместо этого он надел мои сандалии. — Правдивый пикси устало вздохнул: — Ни тени, ни сандалий, ни взрывающихся голов. Моя жизнь пуста.

Тетя Ида посмотрела на босые ноги пикси и почувствовала огромное облегчение. Хотя она не очень понимала, как сандалии могут защитить Сэмюэля в таком опасном лесу.

— Ты очень опасное маленькое создание, не так ли? — сказала тетя Ида. — В самом деле очень опасное. Скажи мне, что, если мимо твоего дома пройдет маленькая девочка? Что ты сделаешь?

— Я угощу ее моим супом, — правдивый пикси со всего размаху шлепнул себя по лицу, но не смог заставить себя соврать. — Моим отравленным супом.

Тетя Ида посмотрела на свое копье и задумалась о том, сможет ли она проткнуть им маленькое сердечко пикси.

— Есть ли какой-то способ удержать тебя? — спросила она. — Удержать от твоих кровожадных наклонностей?

Правдивый пикси крепко зажал себе рот рукой, но затем выпалил:

— Ты можешь запереть меня в шкафу! Вон в том шкафу. Ты можешь запереть меня, повернуть ключ и взять его с собой. Мои руки слишком слабы, чтобы открыть дверцу.

Тетя Ида задумалась:

— Ты говоришь мне правду?

Правдивый пикси вздохнул:

— Я умею говорить только правду.

— Мне пора идти, — сказала она правдивому пикси, заталкивая его в шкаф. — Ты расскажешь мне, куда пошел мальчик, и тогда я пойду.

Правдивый пикси сказал ей, куда идти, и она повернула ключ в замке. Потом она подняла копье и вышла из дома в снежную ночь. Начиналась сильная метель. Тетя Ида забеспокоилась, что метель помешает ей идти вперед, но этого не произошло. На самом деле снег даже не касался ее. Падая вниз, он расступался, как занавес, прямо перед ней, так что впереди оставалась чистая сухая дорожка, по которой она могла идти. Прямая черная линия на белом склоне холма, которая, казалось, вела как раз туда, куда она хотела попасть.

— Как странно, — сказала тетя Ида, поглаживая браслет. — Очень, очень странно.

Пока Марта смотрела на умершую Снежную ведьму, остальные пленники заметили кое-что еще.

— Смотрите, — сказал Тролль-левый, кивая на открытую дверь клетки. — Вот наше спасение.

— Ты совсем ума лишился, дурья башка? — воскликнул Тролль-правый. — Дверь открыта только потому, что они стоят прямо возле нее. Нас тут же поймают. Ты их оружие видел?

Оружие хюльдр было и впрямь довольно устрашающим. У каждого хюльдра на поясе висело по одному маленькому метательному топору, одному мечу, одному языкорезу и по два кинжала.

— Нас убьют, если мы останемся здесь. Если мы попытаемся сбежать, у нас по крайней мере будет шанс, — сказал Тролль-левый. — Смотри, их факелы погасли из-за снега. Им будет сложнее найти нас в темноте.

Томте вскочил на ноги:

— Давай, человек! Пойдем отсюда!

Вжпп обернулся и увидел, что пленники приближаются к двери.

— Фрегг вемпер, — прошипел он, продираясь сквозь сугроб.

Теперь все хюльдры начали опасаться возможного побега.

— Сейчас! — сказал Тролль-левый, призывая к действию свою правую сторону. — Бежим, сейчас же!

Но эта команда прозвучала слишком поздно.

Вжпп и другой хюльдр необычайно высокого роста теперь полностью заблокировали выход. Вжпп держал наготове кинжал, а другой хюльдр — меч.

— Обер янн оггипдифф, — сказал Вжпп.

При мысли о том, что ему придется использовать оружие, он облизал губы синим языком, предвкушая насилие.

Пленники замерли в нерешительности. Они не понимали, что значат слова хюльдра, но понимали, что значит его кинжал.

Тролль-левый протянул перед Мартой руку, защищая ее.

— Видишь? — сказал Тролль-правый. — Я же говорил тебе, что это плохая идея.

— Ты закроешь наконец свой грязный рот, а? — взорвался Тролль-левый.

— Ну, будет вам, — сказал томте. — Старайтесь во всем найти светлую сторону!

Пока все пытались найти светлую сторону в ситуации, состоявшей из одних только темных сторон, случилось кое-что еще.

Вжпп подошел ближе. Достаточно близко для того, чтобы Тролль-левый смог броситься на него, выбить кинжал у него из рук и схватить хюльдра за горло.

— Осторожней! — прокричал Тролль-левый, показывая в сторону долговязого хюльдра, который с грохотом запрыгнул в заснеженную клетку, держа в руках меч.

Но на этот раз руку помощи пленникам протянул томте — или, скорее, ногу, — потому что он подставил подножку огромному хюльдру, отчего тот кубарем покатился в снег.

— Бежим!

Все незамедлительно последовали команде Тролля-левого и выкатились из клетки, однако у двери их ждали другие хюльдры, в том числе извозчик.

Путь пленникам преградили мечи и кинжалы.

Грентул швырнул в них топор, который, крутясь в воздухе, пролетел прямо между двумя головами тролля.

— Эй, сюда, вниз.

Марта обернулась и увидела, что пока хюльдры атаковали двухголового тролля, томте забрался под повозку и теперь звал ее к себе.

— Давай, — прошептал он. — Прячься!

Но Марта продолжала неподвижно стоять в снегу, пока томте не схватил ее за руку и не утянул за собой под повозку. Притаившись, они оставались там еще некоторое время, глядя на то, как Тролль-левый дотянулся до клетки и схватил топор, который хюльдр только что швырнул в него.

Затем он принялся раскручивать топор вокруг себя, со свистом прорезая холодный ночной воздух.

— Ну что, сосед, покажем им, а? — прокричал он.

— Это плохая идея, — сказал Тролль-правый. — Почему бы нам просто не…

Тролль-правый так и не договорил свой вопрос. Его голова, ловко отрезанная мечом Вжппа, пролетела по воздуху и приземлилась у ног Марты.

— Нет! — в полном отчаянии прокричал Тролль-левый. Горя жаждой мести, он метнул топор в возницу и затем схватил его меч. За считаные секунды он убил еще четырех хюльдр, так что в живых оставались только Грентул и Вжпп.

— Лошади, — прошептал томте на ухо Марте, пока продолжался кровавый спектакль. — Давай проберемся к лошадям.

И томте начал по-пластунски ползти под повозкой. Марта последовала за ним, стараясь как можно ниже держать голову в узком пространстве между холодным снегом и деревянными досками, за которые цеплялись ее волосы.

Когда они выбрались из-под повозки, томте торопливо отстегнул двух жеребцов.

— Залезай, — сказал он, сделав из сложенных рук подобие стремени.

Марта вскарабкалась на лошадь, а томте забрался на сиденье извозчика и оттуда прыгнул на второго отстегнутого жеребца. Тот испуганно вздрогнул, вдруг почувствовав у себя на спине толстое существо. Томте ударил пятками по бокам жеребца, посылая его в галоп.

— Давай же! — воскликнул томте, обернувшись к Марте. — Чего ты ждешь? Поехали!

Марта хорошо умела ездить верхом, но ей еще никогда не приходилось сидеть на лошади без седла. Еще одна причина, по которой она не двигалась вперед, заключалась в том, что ее беспокоила судьба Тролля-левого.

— Поехали! — Крик томте заставил Грентула обернуться и увидеть двух убегающих пленников.

— Пийук эдисс, — прокричал Грентул. — Энна бикк.

— Энна бикк! — согласился Вжпп.

Хюльдры оставили Тролля-левого и бросились к передней части повозки. Осознав, что человек их интересует гораздо больше, чем тролль, Марта ударила своего большого белого жеребца пятками и пустила его вскачь.

Она скакала вслед за лошадью томте, ухватившись за гриву своего жеребца и используя ее в качестве поводьев. Обернувшись, она увидела двух хюльдр, которые уже сидели верхом и гнались за ними сквозь тьму, на полном скаку мчась по сугробам.

— Быстрее! — прокричал томте, заметив, что хюльдры быстро приближаются к ним. — Скачи так быстро, как только сможешь!

Марта наклонилась вперед, обхватив руками шею лошади. Она не пыталась подгонять ее ударами пяток или запугивать хлыстом. Она просто гладила ее по шее и согревала своим дыханием ее кожу.

Эта нежность явно поправилась лошади гораздо больше, чем жестокость, и она немедленно пустилась скакать во весь опор. Скоро Марта уже ехала голова к голове с томте.

— К деревьям, — скомандовал томте с широчайшей улыбкой на лице. — Держись рядом со мной, человеческое дитя.

Он обернулся назад, и его улыбка мгновенно сползла с лица при виде летящего в них топора.

— Берегись!

Марта резко повернула лошадь, так что топор пролетел мимо них и воткнулся на снег.

— Йо-хооо! — воскликнул томте, снова вернувшись в восторженное состояние духа. — Это просто потрясающе, правда?

Марта ничего не ответила.

— Ну, — прокричал томте, стараясь перекрыть топот копыт, — теперь держись за мной, я поведу.

Он свернул с дороги и поскакал между деревьев, которые стояли вокруг них черными вертикальными тенями в ночи. Марта немного приподнялась на лошади, чтобы посмотреть назад. Хюльдры совсем не собирались сдаваться, и их жесткие немигающие взгляды были направлены прямо на нее.

— Ну, не отличная ли игра? — спросил томте.

Но если это и была игра, то очень странная и опасная. И до сих пор было непонятно, кто ее выиграет, потому что дистанция между ними и хюльдрами пока что оставалась все такой же.

Она не становилась ни больше, ни меньше. Еще два топора со свистом рассекли воздух рядом с ними, вонзившись в стволы сосен. Хюльдры держали перед собой мечи, однако пока не могли ими воспользоваться: беглецы были слишком далеко от них.

Погоня продолжалась, и Марта начала чувствовать себя единым целым с лошадью. Ритм галопа сливался с ритмом ее сердца.

— Не останавливайся! — кричал томте. — Скачи к солнцу!

Сперва Марта не поняла, что имел в виду томте. Ведь небо было все еще темным.

Но затем они достигли открытой равнины, простиравшейся перед ними, словно гигантский лист белой бумаги. Теперь она смогла разглядеть бледную лиловую полоску над горизонтом. Снег таял и превращался в воду, а вместе с ним медленно таяла ночь и превращалась в день.

Она не понимала, почему это было так важно, но заметила, что хюльдры вдруг напрягли все свои силы. Она почувствовала также, что в их голосах появилось какое-то новое отчаянное беспокойство.

— Фелука. Фелука! — закричал Грентул и повернул жеребца, направив его обратно под покров деревьев.

— Бастипул! — Вжпп продолжал скакать вперед, не думая ни о чем, кроме восхитительных мучений, которые он собирался причинить человеку.

К лиловой полоске присоединилась оранжевая, и ночное небо начало отступать к звездам.

— Это должно случиться прямо сейчас, — радостно пропел томте.

Вжпп настиг Марту и скакал теперь бок о бок с ней. Размахнувшись, он ударил мечом, но Марта успела резко наклониться вперед, избежав рассечения надвое.

Томте посмотрел в светлеющее небо:

— Прямо… сейчас…

И вдруг, ровно в тот момент, когда томте произносил слово «сейчас», обращаясь к каким-то своим томте-богам, с Вжппом случилось нечто странное.

Он испарился.

Первый же луч солнца превратил его плоть в пар, который рассеялся по воздуху, оставив только скелет, свалившийся с лошади. Обернувшись, Марта увидела череп хюльдра и его широко расставленные глазницы, уставившиеся на нее с заснеженной земли.

— Тпру! — скомандовал томте своей лошади, которая была более чем счастлива наконец остановиться. Лошадь, на которой сидела Марта, сделала то же самое. — Чуть не догнал, а?

Марта кивнула.

— Куда ты теперь хочешь пойти?

Марта не ответила ничего, но томте и так знал ответ.

— Ты хочешь пойти домой, — сказал он. — Обратно во Внешний мир.

Марта кивнула. Если Сэмюэль был еще жив, он, конечно же, отправился обратно домой.

— Я покажу тебе дорогу, — сказал томте, поворачивая лошадь. — Я провожу тебя, докуда смогу, а потом покажу тебе, как вернуться во Внешний мир.

Марта почувствовала огромное облегчение, и ей захотелось как-нибудь отблагодарить это существо.

— Я, пожалуй, напишу песню о нашем приключении, — сказал томте, подкручивая свои золотые усы. — Да… Это будет длинная песня. Даже длиннее, чем «Песнь лиловых штанов». Так, а как же я ее назову? «Удачный побег»? Или, может быть, «Галопом к славе»? А как насчет «Блистательный томте и Отважный человек»? Нет, это слишком длинно. Наверное, лучше назвать ее «Блистательный томте», а в куплетах упомянуть Отважного человека… Ну, ладно, я включу человека в припев. Хотя довольно сложно найти слова, рифмующиеся с «человеком»… Но пока, прежде чем придумать слова, надо определиться с мелодией…

Марта почувствовала, как что-то произошло с ее лицом. Ее щеки растянулись, а уголки губ поползли в стороны. Она улыбалась, и это было чудесно.

Томте увидел ее улыбку, но воздержался от комментариев. Вместо этого он принялся мурлыкать себе под нос разные мелодии, а лошади медленно несли их с Мартой обратно к деревьям.

Грентул повернул лошадь как раз вовремя. Укрывшись в тени деревьев, он видел, как Вжпп превратился в скелет, и слышал, как его череп и ребра с грохотом упали на землю.

Он в отчаянии огляделся вокруг. Где ближайшая ловушка для калуш? Если он останется на поверхности земли еще чуть дольше, его ждет неминуемая смерть. Свет проникал сквозь кроны деревьев, возвращая лесу его путающие дневные краски.

Он ощущал, как свет давит на него сверху, совсем как ныряльщик ощущает, как давит на него всем своим весом океан.

И тут он увидел его. Знакомый круг на земле, который и был ловушкой для калуш. Он спрыгнул с лошади и поспешил к нему, выбежав из безопасного покрова темноты и чувствуя, как свет обжигает его серую кровь, готовый разрушить и его тело.

В последнюю секунду он успел добежать до круга и упасть вниз, на покров из перьев. Он позвал на помощь. И помощь пришла.

Другим хюльдрам было интересно, что случилось. Их вопросы вгрызались в его голову, словно голодные волки. Он не отвечал. Оставив их, он кинулся бежать по подземным туннелям, двигаясь в одном и том же направлении.

На север.

Туннели постепенно становились все более узкими и не такими чистыми. Те туннели, по которым он сейчас бежал, использовались чрезвычайно редко. Это был путь к Мастеру перемен, которым можно было пользоваться только при крайней необходимости. Обычно Мастер перемен приказывал хюльдрам прибывать к нему по земле, под покровом ночи, так, чтобы по пути они могли патрулировать.

Но если когда-то и возникала крайняя необходимость, то это сейчас. Стражники-хюльдры мертвы. Пленники сбежали. Два человека потеряны в лесу.

Грентул продолжал бежать по неосвещенным пустым туннелям, пока не оказался у цели — прямо под Безмолвным деревом. Он нащупал лестницу и полез по ней вверх. Через двадцать ступенек он достиг двери с щеколдой, через которую проник в самую темную комнату дворца на дереве.

Он позвонил в звонок и стал ждать. Через пару секунд в залу без окон вошел Профессор Тэнглвуд. Он был в дурном расположении духа, потому что завтра был день его рождения, и он знал, что всем на это наплевать.

— Ведьма теней! — позвал он, разглядев хюльдра в свете свечей.

— Я здесь, хозяин. — Ведьма появилась из своей комнаты. Из ее рта вылетело темное облачко и снова засосалось внутрь.

— Энна клемп одер флимп ти Янгоборфф, — нервно сказал Грентул.

Ведьма теней закрыла глаза и пробормотала свое привычное заклятие перевода.

Хюльдр снова заговорил, и на этот раз Мастер перемен его понял:

— Я принес тебе новости. Мастер перемен. О пленниках.

— Ты принес плохие новости?

— Да, Мастер перемен. Плохие.

— Говори.

— Была снежная метель. Повозка застряла… в снегу.

Ведьма теней забеспокоилась:

— Снежная метель?

— Молчать, — приказал ей Профессор Тэнглвуд. И затем, обращаясь к Грентулу: — Продолжай.

— Повозка… застряла… и…

Хюльдру было тяжело продолжать, словно он сам был колесом, застрявшим в снегу.

— Говори же, — приказал профессор.

— Она застряла и… и… мы заметили, что Снежная ведьма что-то бормочет, снова и снова. Молитву. Проклятие. Сначала мы этого не понимали. Поэтому мы… открыли дверь клетки. И мы вошли внутрь и попытались остановить Снежную ведьму… остановить ее волшебство… и тогда они напали на нас, убив пять стражников, и сбежали.

Ведьма теней выглядела смущенной:

— Моя сестра? Почему она была там?

— Молчать! — рявкнул профессор.

— Я не понимаю, — сказала Ведьма теней. — Сюда привозят только пленников, приговоренных к смерти. А вы говорили, что моя сестра будет помилована.

— Тихо! — прогремел профессор.

— Вы собирались заставить меня убить мою собственную сестру, — тихо проговорила Ведьма теней, все еще не в силах в это поверить.

Профессор отмахнулся от нее:

— Тихо, ты, ведьма. Тихо.

Он снова повернулся к хюльдру:

— Кто? Кто сбежал? — спросил профессор. Его голос был спокоен.

Слишком спокоен.

— Пленники… Томте, двухголовый тролль и девочка.

— Девочка? Какая еще девочка?

Хюльдр сморщился, как будто от боли. Но почему он был так взволнован? Ведь хозяин, несомненно, наградит его за честность. Ведь теперь он, конечно, наконец-то поймет всю силу преданности Грентула.

— Девочка, которая упала в яму. Вчера.

— Вчера? Есть ли тут еще люди?

— Да, — ответил хюльдр. — Да… мальчик.

— Мальчик? — Профессор повернулся к Ведьме теней, вопросительно поглядев на нее. Ведьма теней ничего не ответила. Ее мысли были затеряны где-то далеко. Где-то в снежной метели.

— Да, — сказал Грентул.

— Он был в клетке? Он сбежал?

— Нет… нет, Мастер перемен. Мы проехали мимо него. Он был в стороне от дороги. Мы погнались за ним, но он убежал.

— Убежал? Значит, двое людей бегают по лесу? Так вот те новости, что ты мне принес?

— Да, хозяин. — Грентул позволил себе слабую нервную улыбку. Было ясно, что теперь профессор был готов вознаградить его за то, что он прошел такой длинный путь по подземным туннелям, чтобы принести эти вести.

Ведьма теней осмелилась дерзко нарушить молчание:

— Моя сестра. Снежная ведьма. Она тоже сбежала?

— Нет, — гордо ответил Грентул. — Она мертва.

Эти слова на какое-то время парализовали старую ведьму. А затем из ее глаз по щекам потекли черные слезы. Но профессор, у которого оставалось еще много вопросов, не заметил ее слез.

— Где вы в последний раз видели людей?

— Девочка ускакала на лошади вместе с томте. Мы потеряли ее на равнине.

— А мальчик?

— Он побежал к Троллхельму.

— Отлично, — сказал профессор.

Хюльдр с облегчением вздохнул:

— Спасибо, Мастер перемен.

Профессор Тэнглвуд взглянул на свое отражение в зеркале. Его лицо мерцало в неверном свете свечей, когда он снова повернулся к хюльдру.

— Но недостаточно отлично, чтобы оставить тебя в живых.

— Хозяин? Я думал…

Профессор повернулся к Ведьме теней и бросил ей:

— Покончи с ним. Выполняй. Это мой приказ.

Ведьма теней помедлила, но в конце концов повиновалась. Выдыхая черный туман на Грентула, она все еще думала о своей сестре. Туман окутал его одним огромным облаком, и он начал задыхаться.

Профессор улыбнулся и, прищурившись, посмотрел на него.

— Да, этот кашель ты заработал здесь… Недостаточно свежего воздуха, вот в чем беда. Все эти годы жить под землей, во всех этих туннелях. Никогда не видеть солнечного света… Но ты помнишь его, не правда ли? Ты помнишь золотые деньки, когда ты пел гимны, воспевая солнце. Теплый свет на твоей коже. Те счастливые времена, когда ты мог выпрямиться и увидеть свою тень, протянувшуюся по зеленой траве. Те времена, когда ты поклонялся солнцу, а не прятался от него.

Грентулу казалось, что от этих слов он задыхается так же, как и от черного тумана. Слова проникали все глубже в его разум, и он припомнил последние чудесные минутки перед тем, как в деревню прибыла Ведьма теней. Его мама готовила обед на дровяной печи. Она расставила на столе четыре тарелки, а затем вышла на крыльцо посмотреть на двух воронов, приземлившихся возле дома.

— Ты помнишь, Ведьма теней? Помнишь? — спросил Мастер перемен. — Тени летели к тебе, словно потерявшиеся дети.

Он подошел еще ближе к хюльдру и стоял над ним, когда тот упал на колени, задыхаясь внутри теней, окутавших его черным туманом.

— Если тебе случится прожить жизнь еще раз, хюльдр, в чем лично я очень сомневаюсь, то позволь дать тебе скромный совет. Спаси жизнь ведьме. Если ты вытащишь ведьму из лап смерти, ты будешь владеть ее жизнью точно так же, как я владею твоей.

Профессор захохотал и повернулся к Ведьме теней. Он заметил ее черные слезы.

— Почему ты плачешь?

— Пустяки, хозяин, — ответила Ведьма теней.

— Ты плачешь из-за своей сестры. В этом случае ты права, потому что смерть — это пустяк. Просто пустяк. — Он снова засмеялся, слушая, как позади него задыхается хюльдр. — Поздно плакать, Ведьма теней. Я подверг испытанию твою любовь к сестре и понял, что она не идет ни в какое сравнение с твоей преданностью мне. Продолжай! Больше теней! Он все еще жив.

Вокруг хюльдра закружилось еще больше черного тумана, и он схватился за горло, бессильно ловя ртом воздух.

Профессор Тэнглвуд прекратил смеяться и попытался принять серьезный вид.

— Не думай, что мне это легче, чем этой ведьме, хюльдр. Сегодня на мои плечи лег тяжкий груз ответственности. Я не жесток. Пойми это. Я — Защитник леса. Если бы ты мог прочесть мою новую книгу, ты бы понял это. Если бы я не сотворил перемены, лес был бы безопасен для людей. И, как ты думаешь, что бы случилось тогда? Он был бы заполонен туристами. Туристами, приехавшими на день. Или же они вывезли бы вас всех отсюда и заперли в зоопарке. Или в научной лаборатории. И в скором времени они бы сровняли этот лес с землей.

Хюльдра окутывало все больше теней.

— Пожалуйста, — кашель, — пожалуйста…

— Для великого блага необходимы жертвы. Ты умираешь достойной смертью. Ты умираешь за лес. Гордись этим. Гордись…

Грентул уже не видел ничего, кроме тьмы. Боль от удушья наполняла его тело, и в этот момент ему явилось последнее воспоминание. Он сидел возле дома со своей мамой. Она вырезала по дереву солнечный орнамент, и он смотрел на то, как свежие стружки падают на траву. Ее ласковое лицо, такое нежное и сосредоточенное.

— Мама, — произнес он или попытался произнести, и в этот миг остатки жизни покинули его тело.

Ведьма теней втянула в себя тени и посмотрела на мертвого хюльдра, распростертого на полу. На его пустые немигающие глаза. На его неподвижный хвост, завернувшийся, как вопросительный знак.

Но ее печальные мысли прервал следующий приказ хозяина.

— Ведьма теней, — сказал он. — Двое людей все еще в лесу. Если они по-прежнему живы, возьми их тени. Измени людей согласно моим правилам. Вместе, Ведьма теней, ты и я, мы должны защитить лес от Внешнего мира. Иди! Найди их!

Профессор Тэнглвуд смотрел на то, как Ведьма теней улетела прочь, превратившись в точку и затем исчезнув в небе. Он прикрыл глаза и печально улыбнулся при мысли о том, насколько по-другому все было много лет назад. Тогда, когда он впервые встретил ее.

К тому времени когда Профессор Горацио Тэнглвуд прибыл в Норвегию, можно было без преувеличений сказать, что зло в нем возобладало над добром. Его полная ужасов жизнь превратила его в человека, наслаждавшегося жестокостью так же, как другие люди наслаждаются игрой в теннис или вкусным сэндвичем с арахисовым маслом.

Однако в нем все еще оставалась капелька доброты, что подтвердилось в один прекрасный день, когда он ехал на велосипеде из Флома. Когда он повернул на подъездную дорожку к дому, случилось очень важное событие, хотя в тот момент Профессор Тэнглвуд не осознавал его важности.

Он увидел черную кошку, которая застряла на крыше, отчаянно вцепившись когтями в водосточный желоб. Другая кошка — белая — задрав голову, мяукала на траве, как будто говорила: «Держись! Держись! Вот едет человек на велосипеде, он спасет тебя!»

Из туманных далей прошлого к нему пришло воспоминание. Он вспомнил, как давным-давно, проводя здесь каникулы со своей мамой, уже видел этих двух кошек.

— Какие прелестные пушистики, правда, Горацио? — сказала мама, почесывая шейку белой кошки.

— Да, мама, — ответил он ей. — Да, мама, такие пушистики.

Останавливая велосипед, он снова пробормотал эти слова. Неожиданно он почувствовал, что он был кем-то другим — не Профессором Горацио, жестоким убийцей, а семилетним Горацио, мальчиком, который все еще любит мир и населявших его живых существ.

Не теряя времени зря, он спрыгнул с велосипеда и понесся в дом. Одним махом взлетев вверх по лестнице, он открыл окно своей спальни.

— Киска, кис-кис! Эй, кис-кис, все в порядке, — сказал он. Протянув руки, он схватил кошку и вытащил ее с крыши.

На шее у кошки Горацио увидел ошейник. Это был защитный браслет Хек, благодаря которому у Ведьмы теней хватило сил, чтобы продержаться на крыше целый час.

Но не больше. Ведьма теней знала, что силы браслета Хек слишком малы вне леса. Короче говоря, она знала, что профессор только что спас ее жизнь.

— Хек, — прочитал он вслух. — Кому придет в голову называть кошку именем ведьмы? Разве что, конечно… разве что ты и есть ведьма.

Черная кошка понеслась вниз по лестнице и вылетела в дверь. Там к ней присоединилась белая кошка, и они вместе исчезли за деревьями.

Происшествие оставалось загадочным, пока на следующий день Профессор Тэнглвуд не осмотрел лес и не нашел пикси и другие существа, которые они с мамой видели так много лет назад.

Он вдруг осознал, что больше не нуждается во Внешнем мире.

«Разве тот мир идет хоть в какое-то сравнение с этим?» — спросил он себя.

Он понял, что мог бы начать новую жизнь в этом удивительном лесу.

Он встретил дружелюбных пикси и научился танцевать танец солнечных зайчиков. Он ел великолепный суп пикси и сладко дремал на мягком животе большого пушистого существа по имени спун. Но больше всего Профессора Тэнглвуда восхищало то, что здесь не было никаких людей. Здесь он жил в мире чудесной еды, прекрасной музыки и спокойных снов. Он наслаждался чистейшим воздухом, прозрачнейшей питьевой водой и пейзажами, которые являются людям только в счастливых снах.

Иными словами, профессор открыл рай, и с каждым днем его счастье только становилось полнее. Однажды ночью, когда он сидел со старым хюльдром, беседуя о культе солнца, к ним подошли две красивые женщины.

Они были почти одинаковыми, за исключением того, что у одной были темные волосы, а у другой — белокурые.

— Привет, — сказал он. — Я — Профессор Горацио Тэнглвуд. Вы, должно быть, слышали обо мне. Я довольно известен.

— Привет, — сказала белокурая женщина, выдохнув облачко морозного воздуха. — Я — Снежная ведьма. А это моя сестра, Ведьма теней.

— Привет, — сказала другая женщина, чьи слова слетали с губ вместе с тенями. — Ты спас мне жизнь.

Профессор был очарован:

— Я?

— Я была той кошкой, которая чуть не упала с крыши.

— О, — сказал профессор. — Ах, да. Конечно. Я помню.

Ведьма теней кивнула. Она подняла руку, и профессор заметил на ее запястье черный браслет с висящим на нем оловянным диском. Такой же, только белый, был на запястье Снежной ведьмы.

— Ты спас жизнь моей сестре, — сказала Снежная ведьма, и ее бледное лицо осветилось улыбкой. — Ты добрый и чудесный человек. Ты не похож на всех тех людей, о которых мы слышали. На тех, которые вырубают леса и губят природу. Вот почему мы были там, понимаешь? Вот почему моя сестра была на крыше. Мы наблюдали за тобой, чтобы убедиться, что лес будет в безопасности.

Это очень заинтриговало Профессора Тэнглвуда. Он повернулся к Ведьме теней, которая была, безусловно, самой красивой из них двоих.

— Итак, — произнес он. — Я герой. Я спас твою жизнь. Что конкретно это значит?

— Есть закон, — сказала Ведьма теней. — Закон Хек. Особый закон чести для лесных ведьм. Отныне я твоя слуга. Какое бы заклинание тебе ни понадобилось, я должна буду сотворить его для тебя.

Профессор Тэнглвуд кивнул, словно то, что он только что услышал, было совершенно в порядке вещей.

— И какое заклинание ты можешь произнести? — спросил он Ведьму теней, поднимая брови, что, по его мнению, делало его необычайно обаятельным.

— Любое заклинание. Любое заклинание, касающееся леса. Я не могу применять магию во Внешнем мире, но в лесу я могу изменить любую вещь.

— Ты спас правильную ведьму, — сказала Снежная ведьма. — Ее магия гораздо сильнее, чем моя. Я могу сотворить снег, вызвать мороз или применить еще несколько погодных заклинаний, но Ведьма теней — действительно лучшая из ведьм. Она может менять все, что отбрасывает тень.

— Как интересно, — заметил профессор. — Да, необычайно интересно.

Ведьма теней в обличье ворона летела над лесом, высматривая следы двух человеческих детей. Она пролетела над крошечной хижиной правдивого пикси и припомнила те счастливые минуты, которые они с сестрой когда-то провели здесь, наслаждаясь чудесным супом пикси. Она вспомнила и гораздо более печальный второй визит, когда она вернулась сюда вместе с хозяином и украла тень несчастного маленького существа.

Конечно, она никогда не хотела, чтобы книга профессора, «Существа Тенистого леса», стала реальностью. Конечно, она не раз спорила с ним:

— Но, хозяин, это разрушит все, что ты любишь. Все, что ты хочешь защитить. И это повлечет за собой великую опасность. Ты ставишь под угрозу свою жизнь.

— Нет, если ты превратишь меня в того, кто внушает ужас всем живущим здесь, — сказал профессор. — Сделай так, чтобы они боялись меня. Боялись того, кто изменил их жизнь. Пусть я буду известен им как… как Мастер перемен. Надели это имя ужасом. Ты меня понимаешь?

— Да, хозяин.

— Тогда исполняй мой приказ. Укради их тени, а затем сотвори все перемены, о которых я попрошу.

Конечно, профессор столкнулся с определенными трудностями. Некоторые существа не поддавались переменам.

Томте, к примеру, не отбрасывали тени. А тени троллей были слишком тяжелыми, чтобы их можно было украсть. Поэтому такие Неизменные существа стали врагами Мастера перемен. Или, другими словами, врагами Профессора Тэнглвуда, хотя он всегда держал свое настоящее имя в тайне от лесных существ.

Если Неизменные выходили за пределы своих деревень или пытались сбежать из леса, хюльдры ловили их и сажали в тюрьму. А потом доставляли их профессору, который приказывал Ведьме теней убить их с помощью облака тени.

Еще одной серьезной проблемой стала Снежная ведьма, которая наколдовала снежную метель, длившуюся несколько дней подряд, в результате чего вносить перемены стало труднее. Профессор приказал Ведьме теней украсть у сестры защитный браслет Хек, а затем лишить ее магических сил. Когда это было сделано, Снежную ведьму навеки заточили в тюрьму, охранявшуюся хюльдрами.

И теперь, много лет спустя, Ведьма теней летела над лесом и вспоминала все те ужасные деяния, которые она совершила по приказу своего хозяина. Вспоминала все зло, весь ужас.

Она оглядела землю, но там не было никаких признаков людей.

Может быть, они сбежали. Это была утешающая мысль, но она знала, что это не может быть правдой. Шансы для двух человеческих детей выйти из леса живыми приближались к нулю. Она знала, что они либо мертвы, либо вот-вот будут пойманы.

Она спустилась ниже и полетела над главной дорогой. Сверху ей были видны следы повозки, на которой везли девочку. И Снежную ведьму.

Долетев до пустой клетки, Ведьма теней опустилась на верхние прутья. Она увидела скелет хюльдра, лежавший на земле рядом с повозкой. Но девочки внутри не было. Там не было ничего, кроме нескольких капель крови тролля и последних остатков снега.

Снег лежал только в одном углу клетки, образуя что-то вроде могильного холмика. Холмика в форме тела.

Она влетела в клетку и приземлилась в неглубокую лужицу ледяной воды.

«Сестра. Мне так жаль. Я никогда не хотела отнимать твои силы. Прости меня».

При виде тающих кристалликов снега ее сердце горестно сжалось. Это было самое печальное зрелище, которое она когда-либо видела. С тяжелым сердцем она полетела прочь. Ее давило приказание, которое, она знала, она должна исполнить. Она пробежалась взглядом по деревьям и по открытой равнине, но там не было видно людей. Но потом она кое-что заметила.

Сперва это были просто две медленно движущиеся точки, которые направлялись на юг по широкой тропе среди сосен.

Когда она подлетела ближе, точки превратились в девочку и томте, сидящих на белых лошадях. Она приземлилась прямо перед ними и снова превратилась в ведьму, заставив их замереть от ужаса.

— Слезай! — закричал томте Марте. — Слезай с лошади и укройся в тени! Спрячь свою тень!

Ведьма теней попыталась применить к томте заклятие молчания, но у нее не было над ним абсолютно никакой власти.

— Слезай! — снова закричал он Марте.

Но было уже слишком поздно. Марта спрыгнула с лошади, но, прежде чем она успела спрятаться, Ведьма теней почти завершила свое колдовство.

Марта, опустив глаза, смотрела, как ее покидает ее собственная тень. Она оторвалась от ее ног и поднялась в воздух черным паром, после чего влетела в рот Ведьмы теней.

— Прости меня, человеческое дитя, — сказала Ведьма теней.

Ведьма теней снова обернулась вороном и улетела прочь. Томте повернулся к Марте с более чем несчастным видом.

— О, нет, — сказал он. — Ты сейчас изменишься.

И он был прав.

Марта почувствовала, что платье вдруг становится ей тесно. Ткань врастала внутрь нее, становясь как будто ее второй кожей. Она ощутила зуд во всем теле и увидела, как синие перья — того же цвета, что и ее платье — прорастают из ее рук. Это было настолько странное зрелище, что она не сразу осознала, что уменьшается в размерах.

Томте сперва потерял дар речи. Но он не мог удержаться от того, чтобы мысленно не сочинить последний куплет «Блистательного Томте»:

Марта расправила крылья и взмыла в небо. Это оказалось так же просто, как ходить. Она словно всю жизнь знала, как летать — просто у нее никогда не было крыльев, чтобы попробовать.

Марта полетела над лесом и, найдя Ведьму теней, последовала за ней в надежде, что ей удастся превратиться обратно в человека.

Ведьма теней заметила знакомый собачий хвост, высовывающийся из-под кроны дерева, и спланировала ниже, чтобы получше его рассмотреть. Марта полетела за ней, еще не понимая, что приближается прямо к дереву, под которым спит ее брат. Она села на ветку дерева, а ворон спланировал на землю и вернул себе истинное обличье Ведьмы теней.

Ибсен проснулся и залаял.

— Итак, — сказала Ведьма теней элкхаунду, — мы снова встретились.

Ибсен залаял снова, чтобы разбудить Сэмюэля, и выбежал из тени дерева.

— Ибсен, в чем дело? — пробормотал Сэмюэль.

Ибсен разбежался и подпрыгнул высоко в воздух, нацелив оскаленные челюсти прямо на шею Ведьмы теней. Сэмюэль открыл глаза и увидел старую женщину с длинными черными волосами, одетую в длинную черную тунику. Говоря, она выдыхала черный пар.

— Замри, — сказала Ведьма теней. Пес тут же застыл в воздухе, неподвижный, как на фотографии. — Усни. — Второе заклинание заставило Ибсена упасть и мягко опуститься на землю. К тому моменту, когда он коснулся земли, он уже глубоко спал.

— Эй! Что вы сделали с моей собакой?

Марта ожидала, что Сэмюэль тоже превратится в птицу, но этого не произошло. Ведьма теней знала, что все птицы хорошо понимают друг друга, и сознавала, что двое детей, имеющих возможность говорить друг с другом — пусть даже в обличье птиц, — вовсе не входили в планы ее хозяина. Поэтому ей пришлось придумать наземное животное, а не летающее. И в этот момент такое животное как раз пропрыгало мимо них по тропинке.

— Пожалуйста, — сказал Сэмюэль, вставая. — Не трогайте меня. Я в лесу только для того, чтобы найти сестру.

Он выбежал из тени дерева, и его тень протянулась перед ним в утреннем свете. И сразу после этого он ощутил неожиданное чувство легкости, пробежав прямо над своей тенью, словно она была просто черным ковриком, лежавшим на траве. Он увидел, как его тень испаряется в виде черного пара, который улетает к Ведьме теней.

Не зная, что ему делать, он вытащил из-под свитера книгу и протянул ее перед собой, пытаясь загородиться от чар ведьмы. Но это не помогло. Ведьма закрыла глаза и проговорила слова, которые, словно насекомые, забрались в уши Сэмюэля, отчего его голова начала зудеть изнутри. А очень скоро он почувствовал, как зудит все его тело.

Он уронил книгу и поднес руки к лицу. На его подбородке, на щеках и на лбу рос мягкий мех. А потом он заметил, что его уши меняют форму, торчком вставая над его головой.

— Простите… Мы не хотели входить в лес…

Его рот, его язык и зубы менялись с каждым произнесенным им словом.

— Пожалуйста, я не буду…

Но не успел он закончить предложение, как перемены были завершены. Сэмюэль-человек стал кем-то совершенно другим.

Не птицей, как его сестра. А кроликом.

— Я должна оставить тебя, — сказала Ведьма теней, и по ее морщинистой щеке скатилась черная слеза. Она снова обернулась вороном и медленно полетела обратно к своему хозяину, оставив кролика и синюю птицу на произвол судьбы.

Сэмюэль-кролик попытался разбудить Ибсена.

— Ибсен! Проснись! Проснись!

Никакого толку.

То ли Ибсен не понимал кроличьего языка, то ли он так глубоко спал, что вообще ничего не слышал.

Синяя птица по-прежнему сидела на ветке. И смотрела на него.

— Чего ты хочешь?

Птица ничего не ответила.

Сэмюэль снова подступился к Ибсену:

— Проснись! Нам нужно найти Марту. Мы должны попасть к Мастеру перемен!

Разумеется, у Сэмюэля не было никаких идей по поводу того, что он будет делать, когда все-таки попадет к Мастеру перемен. Как сможет жалкий кролик тягаться с существом, держащим в страхе весь лес? И даже если его сестра все еще жива, как она теперь его узнает?

Он знал только то, что должен любой ценой продолжать поиски сестры. Поэтому он в последний раз попытался разбудить Ибсена и затем, оставив его, попрыгал вниз по тропинке, а синяя птица перелетала с ветки на ветку перед ним, следя за каждым его движением.

Он потратил немало времени, пытаясь вспомнить указания, данные троллем, но вскоре ему пришлось смириться с тем, что кроличья память не идет ни в какое сравнение с человеческой.

Очень быстро он окончательно потерялся. День клонился к вечеру, и лес теперь купался в оранжевом свете. На невозможной высоте над ним маячили деревья, отбрасывая тени, которые, казалось, простирались на несколько миль вперед.

Темнело.

Длинные тени растворились в ночной тьме. Мимо него с испуганным видом проскакали кролики, двигаясь в противоположном ему направлении.

Одна крольчиха остановилась рядом с ним.

— Они идут! Они идут! — с паникой в голосе сообщила она ему.

— Кто идет?

Но у крольчихи не было времени отвечать. Она нырнула в подлесок, и Сэмюэль, оглянувшись, увидел, как вдалеке мелькает ее пушистый хвостик.

Затем его уши, ставшие теперь очень чувствительными, услышали что-то новое. Что-то быстро приближавшееся к нему сзади. Звук был похож на топот стада слонов, но обернувшись, он понял, что это был топот каких-то гигантов, которые, выстроившись в линию, бежали по направлению к нему.

«О, нет», — подумал Сэмюэль, осознав, что он был полностью на виду.

Он запрыгал к зарослям папоротника и высокой травы, где спрятались другие кролики. Но Сэмюэль двигался слишком медленно, поскольку до сих пор не мог привыкнуть к своим задним ногам, торчащим вверх по бокам его тела.

— Давай же! У тебя получится!

«Кто это? Откуда этот голос?»

И тут он увидел пару глаз, глядящих на него из травы. Это была та самая крольчиха, которая сказала ему: «Они идут!» Теперь она пыталась подбодрить его из своего укрытия.

— Прыгай! Используй свои ноги!

— Я не могу, — сказал Сэмюэль. — Я к ним не привык!

— Ты слишком много думаешь. Прекрати думать! Как только ты перестанешь думать, у тебя все получится само собой.

Но Сэмюэль не мог прекратить думать. Он пытался снова и снова, но его мозг работал гораздо быстрее, чем его тело.

— Отталкивайся от земли. Бей ногами по земле! Вот так! Вот…

Как раз тогда, когда Сэмюэль почти приноровился скакать как настоящий кролик, что-то схватило его за уши и рывком подняло в воздух.

— А-а-а! Отцепитесь! Отпустите мои уши!

Его быстро поднимали вверх, и ему стало нехорошо, когда он увидел, как земля с невероятной скоростью отдаляется от него.

— Помогите! Пожалуйста! Отпустите!

Он висел в воздухе, лицом к лицу с гигантом, который держал его.

«Нет. Не может быть».

На него с интересом смотрел огромный глаз, расположенный прямо над чудовищных размеров красным носом в форме луковицы.

— Гляди-ка, какой отличный кролик нам попался, Тролль-мама, — сказал Тролль-папа. — Ох, и вкусный он будет, скажу я тебе. Отменное жаркое получится!

Сэмюэль увидел трех остальных безглазых членов семьи, стоящих позади и держащих друг друга за грязную одежду. Они по цепочке передали Тролль-папе мешок для кроликов.

— Нет! — закричал Сэмюэль, и его покрытый мехом лоб наморщился, словно от боли. — Нет! Это я! Сэмюэль! Человек! Я вам так нравился! Вы показали мне дорогу. Вы накормили меня кро… едой.

Но это не помогло. Тролль-папа наверняка заметил страх, метавшийся в глазах Сэмюэля, но подумал, что этот страх принадлежал всего лишь очередному кролику.

— Ну, парень, а теперь полезай-ка в мешок.

Следующее, что почувствовал Сэмюэль, — это то, как он летит по воздуху в кромешную тьму.

— А-а-а-а-а-ах!

Он упал на грубо сплетенную ткань и попытался обрести равновесие, но мешок подпрыгивал на спине Тролль-папы при каждом его шаге. Сквозь крошечную дырочку в мешке Сэмюэль видел свет далеких звезд.

Тролли еще немного побродили по лесу, но больше не поймали ни одного кролика. Сердце Сэмюэля бешено колотилось в его груди, а кожа зудела от страха. Он вспомнил нож, который он подобрал. Нож, запачканный кроличьей кровью.

На фоне этих мрачных мыслей в его голове появилось странное чувство. Ему вдруг показалось, что все будет в порядке — что бы ни случилось. Это было самое нелепое чувство, которое он когда-либо испытывал.

Ведь он был кроликом. Его запихнули в мешок. И он был предназначен для жаркого.

Но точно так же, как далекие звезды, несмотря ни на что, сияли сквозь дыру в мешке, чувство надежды оставалось с ним — вопреки всему. В конце концов он спасся от жестоких хюльдр, кровожадного пикси и смертельно опасного спуна.

И все это удалось ему потому, что он думал только о том, что действительно имело значение. О том, чтобы найти Марту.

Поэтому он продолжал про себя повторять ее имя. Просто ее имя.

Просто Марта.

Марта.

Потому что, кроме этого, у него не осталось ничего.

Прошло какое-то время — что-то среднее между секундой и вечностью — и Сэмюэля за уши вытащили из мешка и затем грубо швырнули в загон к сидящим там кроликам.

— Пожалуйста! — взывал Сэмюэль к Тролль-папе. — Это ошибка! Это я! Я! Человек!

Но Тролль-папа не слушал. Сэмюэль прижался мордочкой к перекрещивающимся прутьям клетки и смотрел на то, как Тролль-папа вводит свое безглазое семейство в покосившуюся дверь:

— Левее. Левее. Немного направо. Налево. Вот так. Прямо в дверь. Следи за своими ногами, Тролль-дочка. Вот, так-то.

Дверь захлопнулась, и Сэмюэль лишился последней надежды. Обернувшись, он увидел около тридцати других кроликов в противоположном углу клетки.

Сэмюэль поскакал туда и, приблизившись к кроликам, услышал низкий торжественный голос:

— О, Тубула, мы благодарим тебя за то, что ты позволил нашему брату безопасно проследовать к твоему зеленому полю, полному неиссякаемых запасов морковки…

Пожилой серый кролик, который стоял лицом ко всем остальным кроликам, замолчал и повернулся посмотреть на новоприбывшего. Остальные кролики тоже повернулись и уставились на него.

— Простите, — сказал Сэмюэль. — Продолжайте.

Пожилой кролик продолжил свою речь. Сэмюэлю показалось, что это было что-то вроде религиозной службы. К такому заключению он пришел, посмотрев на склоненные головы кроликов и серьезные слова.

Кролики возносили молитвы к «Мудрому Тубуле», «Тубуле Всемогущему», «Благодатному Тубуле», «Всевидящему Тубуле», и Сэмюэль решил, что этот многоуважаемый Тубула, должно быть, является кроличьим богом.

Он также выяснил, что этот Тубула, судя по всему, относится к тому типу богов, которые любят, чтобы их восхваляли в течение чрезвычайно долгого времени, потому что служба продолжалась до самого рассвета.

Сэмюэль посмотрел поверх головы важного пожилого кролика, сквозь проволочную ограду. Глядя на деревья на фоне светлеющего неба, он знал, что у него остался от силы один день. Нужно было бежать.

Он тихонько отошел от толпы кроликов и запрыгал вдоль ограды. Еще вчера он мог бы с легкостью перешагнуть через нее, но сегодня она была в десять раз выше него.

Он попытался приподнять передние лапы и просунуть их в ячейки изгороди, чтобы на нее вскарабкаться, но у него ничего не вышло. Он по-прежнему был замурован в этом проволочном мешке.

И тут прямо за спиной он услышал голос пожилого кролика.

— Меня зовут Серохвост. Я духовный наставник нашего общества. Я счастлив приветствовать тебя в… Что ты делаешь?

— Я пытаюсь сбежать, — сказал Сэмюэль, вытягивая лапу из изгороди. Он даже не обернулся.

— Но почему, именем Тубулы, ты хочешь сделать это?

— Потому что я не кролик. Я человек. Я мальчик по имени Сэмюэль. Я пошел в лес, чтобы отыскать сестру, но теперь у меня есть мех и… эти уши… и… я должен сбежать.

Нос Сэмюэля начал тихонько подергиваться. Сперва его это очень удивило, но потом он понял, что именно так, видимо, плачут кролики.

— Тебе нечего бояться, — сказал пожилой кролик.

— Что такое человек, пап? — Сэмюэль повернулся и увидел крольчонка, смотрящего снизу вверх на Серохвоста.

— Человек — это кролик с другой стороны леса. Не волнуйтесь, крольчата. Люди очень похожи на нас, только, может быть, немного более бестолковы.

— Я должен бежать, — сказал Сэмюэль.

— Бежать? — Это слово прокатилось по рядам кроликов, словно круги по воде от брошенного камня.

— Здесь опасно. И очень важно выбраться отсюда, — сказал им Сэмюэль. — Вы все должны попытаться спастись.

Все кролики одновременно засмеялись. И только усики Серохвоста остались неподвижными.

— Некоторые кролики, только что попавшие сюда, хотят сбежать, — сказал он. — Это нормально. Но я научу тебя Истине, точно так же, как научил остальных.

— Истине?

— Да, — подтвердил Серохвост. — Истине. Потому что у меня есть чувство, что ты, возможно, веришь слухам.

— Слухам? — переспросил Сэмюэль.

— Тем слухам, которые часто ходят по лесу, — слухам о тех, кто поймал нас. Некоторые говорят, что они тролли, которые обдирают с нас шкуру, отрубают голову и готовят из нас жаркое.

Когда Серохвост произнес слова «отрубают» и «готовят», по толпе кроликов снова пронесся смех.

— Но это правда, — сказал Сэмюэль, и его слова потонули в беспокойном шуме.

— Правда заключается в том, что нам дано счастье, — сказал Серохвост. — Мы — Избранные.

— Избранные, — хором подтвердили остальные кролики тоном глубочайшей почтительности.

Сэмюэль не мог поверить своим ушам:

— Избранные?

— Нас послали сюда Служители Тубулы.

— Служители Тубулы?

Серохвост объяснил ему, что кроликам в загоне воистину дано счастье, ибо они были избраны Служителями Тубулы (которые, как было известно Сэмюэлю, были на самом деле троллями) для того, чтобы войти на Зеленое поле по другую сторону дома. Сэмюэль вспомнил, что за домом действительно была небольшая зеленая лужайка, через которую он пробежал, спасаясь от хюльдр. Но Зеленое поле, в которое верили кролики, было чем-то совершенно иным.

— Зеленое поле Тубулы — это рай, по которому свободно гуляют кролики, не прячась в зарослях, — сказал Серохвост. — Это волшебное место, где старые кролики снова обретают юность, место, где кроликам неведома смерть.

— Нет, — сказал Сэмюэль. — Место по другую сторону дома — совершенная противоположность этому. Это место, где кролики умирают. У троллей там есть разделочный стол, и нож, и…

Серохвост закрыл глаза и поднял голову к светло-голубому небу:

— Они не тролли. Там нет никакого разделочного стола. И никто не умирает. Я чувствую, что мне придется на время оставить свои обязанности и очистить твой разум от заблуждений.

Сэмюэль проскакал мимо Серохвоста и обратился непосредственно к толпе:

— Послушайте меня! Слушайте меня все! Единственное, что ждет вас по другую сторону дома, — это верная смерть. Не существует никакого Зеленого поля Тубулы!

Несколько крольчат ударились в слезы, а взрослые в один голос твердили:

— Позор! Позор! Позор!

Серохвост прошептал на ухо Сэмюэлю:

— Не расстраивай крольчат. Никто не простит тебя, если ты расстроишь крольчат.

Теперь кролики, стекаясь из всех углов, окружали Сэмюэля, обступая его все теснее:

— Позор! Позор! Позор!

Сэмюэль на секунду задумался, могут ли разгневанные кролики оказаться опаснее троллей. Но Серохвост остановил наступающую толпу, подняв уши и приказав:

— Тихо!

Наступила относительная тишина.

Потом он сказал:

— Оставьте его. Он — человек. Это самый невежественный тип кроликов. Дайте нам побеседовать, и я поведаю ему о Тубуле, его неисчислимых милостях и о Зеленом поле.

Сэмюэль смотрел, как толпа разгневанных кроликов проходит мимо него, успокаивая своих крольчат.

— Нет, нет, он не это имел в виду, — услышал он слова одного родителя. — Никаких троллей нет. Не беспокойся.

Пожилой кролик уставился прямо в лицо Сэмюэлю.

— Ты заблуждаешься, — начал он. — Истина в том, что, если душа твоя чиста, Тубула пришлет своих Служителей, чтобы перенести тебя в землю, где все мы будем свободны.

Сэмюэль начинал сердиться, но, поскольку он был кроликом, он никак не мог скрыть свою злость:

— Ты ошибаешься, глупый старый кролик! Существа, которые ловят нас и сажают сюда — тролли. Никакие они не служители Тубулы. Я даже не знаю, кто такой этот Тубула, и уверен, что они тоже понятия об этом не имеют.

— Тубула — это огромный кролик, создавший все сущее, — сказал Серохвост. — Тубула прыгал по всему миру и своими тяжелыми лапами сотворил долины. Тубула одной только силой своего воображения создал тебя, меня и всех остальных живых существ.

Сэмюэль пришел в полное недоумение. Единственное, что он еще понимал, — это то, что он должен во что бы то ни стало выбраться отсюда.

— Даже если ты хочешь спастись, знай: отсюда нет выхода, — сказал Серохвост, окидывая взглядом загон. — Изгородь слишком крепкая, а земля слишком твердая. Я говорю тебе правду. Отсюда нет выхода.

— Но откуда ты знаешь, если никогда не пробовал?

Серохвост вздохнул:

— Ты должен понимать, что существуют разные виды спасения.

Сэмюэль проследил за взглядом старого кролика, направленным на толпу в другом конце загона.

— Я не… не понимаю, — сказал он.

Два крольчонка играли в игру, которая заключалась в том, чтобы не позволить другому дотронуться до своих ушей.

— Видишь, как они счастливы? — спросил Серохвост.

— Да.

— Ну, вот это и есть то спасение, которое я им предлагаю. Им и их родителям. И всем в этом загоне.

Однако теперь Сэмюэль едва его слушал. Он пытался вырыть яму в земле, но Серохвост был прав: земля оказалась очень твердой.

— Тебе потребуется больше суток, чтобы сделать подкоп… а потом тебя поймают, а ход засыплют, — сказал Серохвост. — Я однажды пытался сделать то же самое — той ночью, когда попал сюда. Это было восемь полнолуний назад… Я единственный кролик, оставшийся здесь с того времени… Ох, тогда здесь все было совсем иначе. Здесь царил полный хаос. Все паниковали и молились, чтобы никогда не наступил закат солнца, дрожа от ужаса при мысли о той судьбе, что их ожидает.

Сэмюэль перестал копать:

— Но мне показалось, что все счастливы быть здесь.

— Да, они счастливы, — сказал Серохвост. — Я позаботился об этом.

— Ты? Как? Я не…

— Кролики постоянно исчезают. Ночь за ночью. Каждый жил в страхе, что следующим, кого схватят за уши, окажется именно он. — Серохвост замолчал и посмотрел на маленькую синюю птицу, которая только что села на изгородь.

— И что же случилось? — спросил Сэмюэль.

Серохвост снова вздохнул:

— Когда принесли новых кроликов, я начал рассказывать им историю.

— Историю?

— Историю о Тубуле. Огромном кролике.

Серохвост долгим взглядом посмотрел на Сэмюэля, словно тот был проблемой, которую он никак не мог решить.

— Две ночи назад мы потеряли одного из наших дорогих друзей, Нюхоноса, — сказал он. — Молодого кролика в самом расцвете сил. Они пришли сюда ночью и унесли его от нас. Ну, а теперь скажи: во что лучше верить? В то, что он был убит, ободран, приготовлен и затем переварен в желудке тролля? Или в то, что он был избран Служителями Тубулы для счастливой жизни в кроличьем раю по другую сторону от дома?

Сэмюэль не знал ответа, поэтому промолчал. А затем к нему в голову закралась страшная мысль, пришедшая, как эхо, в ответ на слова Серохвоста.

«Две ночи назад… приготовлен и переварен…»

Тот кролик, жаркое из которого он ел, был Нюхоносом. Сэмюэлю стало нехорошо, и он задумался, значит ли это, что он теперь каннибал.

Серохвост ткнул носом в сторону счастливой толпы и прыгающих крольчат:

— Посмотри на них. Посмотри на мирное и довольное общество, в котором мы живем. Здесь больше нет ни страха, ни беспорядков. И все это потому, что они обрели надежду. Тьма, во власти которой жили все кролики, попадавшие в загон, сменилась светом. И ты не должен менять это твоими страшными россказнями. Ты понимаешь меня?

— Это не россказни, — сказал Сэмюэль. — Это правда. И я должен сбежать и найти свою сестру. — И он привел последний довод: — Если мы не поможем друг другу, мы все умрем.

— Ни один кролик не живет вечно, — сказал Серохвост. — Можешь спросить у моих ноющих костей. Вопрос только в том, счастливы мы в своей жизни или несчастны.

Он не ждал ответа. Он просто повернулся и медленно запрыгал обратно к остальным кроликам.

Сэмюэль знал, что теперь он остался совсем один. Без поддержки Серохвоста никто из кроликов не поверит ему.

Он посмотрел на восходящее солнце и на залитую светом птицу, сидящую на изгороди. «Почему она следует за мной? — задумался он. — Чего она хочет?» Сэмюэль этого не знал, и сейчас у него были дела поважнее. Он приблизился к изгороди, оказавшись в тени решетки. И здесь, подобравшись так близко к свободе, как только возможно, он начал делать подкоп.

— Он сошел с ума!

— Как он странно роет!

— С чего он вдруг захотел сбежать?

— Что, именем Тубулы, он делает?

Делая подкоп, Сэмюэль пытался не обращать внимания на остальных кроликов. Они уселись вокруг него, смеясь и комментируя его действия, словно это было что-то вроде театрального представления. Единственным, кто не смеялся над Сэмюэлем, был Серохвост, который весь день молча просидел на одном месте.

По мере того как туннель становился глубже, голоса отдалялись от Сэмюэля. Его передние лапы ныли от боли, но он продолжал копать, твердо решив до заката солнца сделать как можно больше. Весь день он копал, и копал, и копал, и земля осыпалась на его мех и попадала ему в глаза.

— Пожалуйста, — взмолился он в какой-то момент. — Пожалуйста, не мог бы кто-нибудь из вас помочь мне?

Но никто не откликнулся.

Он с тоской подумал о своих человеческих руках или человеческих ногах, с помощью которых он с такой легкостью перепрыгнул бы через изгородь, но ему приходилось довольствоваться тем, что у него было. А была у него решимость. Неважно, сколько земли насыпалось в его глаза, неважно, как страшно ему было в темном замкнутом пространстве туннеля. Он продолжал копать.

Все это время в голове у него была одна мысль, и мысль это была следующей: «Я должен сбежать».

В темноте слышались другие голоса.

Земляные черви, жуки, крошечные насекомые и все остальные подземные твари, язык которых он теперь так хорошо понимал.

— Эй, ты только что разорвал меня надвое.

Сэмюэль посмотрел вниз, в направлении голоса, но смог разглядеть только половинку дождевого червя.

— Прости, — сказал он. — Я не хотел делать тебе больно.

— Ну, что за неделя такая, — пробурчал дождевой червь и попытался оставшейся половиной тела закопаться в землю.

Сэмюэль продолжал рыть, и его длинные уши прижимались к потолку туннеля. В какой-то момент внутрь влетела синяя птица и уселась на месте, наблюдая за ним.

— Уйди, — сказал Сэмюэль.

Птица ничего не ответила. Она просто стояла, глядя на него сквозь тьму своими немигающими глазами.

— Уйди. Ты загораживаешь мне свет.

Птица послушалась, и Сэмюэль продолжил копать. От голода у него кружилась голова, глаза чесались от обваливающейся земли. Его крошечное сердечко билось так тяжело, что он чувствовал биение пульса под черепом. И, как будто всего этого было недостаточно, его кожа зудела от пота, скапливавшегося под его меховым одеянием.

В конце концов он был вынужден остановиться. Его задние ноги и подушечки на лапах болели слишком сильно.

— Пять минут, — сказал он себе, хотя теперь, будучи кроликом, он не представлял, как будет следить за временем.

За спиной у него вдруг послышался шум.

Он повернул голову и увидел, как почва за ним дождем осыпается вниз.

«О, нет. Этого не может быть».

Он попытался повернуться назад, но туннель был слишком узким. И своими попытками он только ухудшил положение.

Целое облако земли засыпало его мех и наполнило легкие — туннель за ним рушился.

— Помогите! Помогите! Кто-нибудь!

Но его голос заглушался земляными стенами туннеля.

«Вот и все, — подумал Сэмюэль. — Я буду похоронен заживо. Это конец».

Но это был не конец. Земля перестала осыпаться, едва дойдя до его задних лап. Он был замурован под землей, и почва, словно гроб, окружала его со всех сторон.

«Гроб».

Это слово застряло в его голове, и он с удвоенной энергией начал пробиваться вперед. Земля могла в любой момент снова осыпаться на него, превратив его в еще одного мертвого кролика в мире мертвых кроликов. Он копал ход вверх, больше не думая о том, по какую сторону изгороди он вылезет наружу. Паника придавала ему сил, но дышать становилось все труднее и труднее.

В школе он умел задерживать дыхание на всю длину бассейна и поднимать пластиковые кубики, разложенные под водой. Но теперь он был кроликом, который вообще не умел задерживать дыхание.

Как раз тогда, когда воздух в туннеле почти закончился, земля вдруг обрушилась на него сверху, и все погрузилось во тьму.

«Я умер, — подумал Сэмюэль. — Нет. Я могу думать. Значит, я все еще жив».

Почва, накрывшая его с головой, казалась совсем не тяжелой, а, напротив, очень легкой. Он стряхнул ее с головы и обнаружил себя сидящим на открытом пространстве.

«Уже ночь. Значит, я копал весь день».

Он осмотрелся вокруг и увидел других кроликов, уставившихся на него из-за изгороди.

— Он предал Тубулу!

— Он отверг рай!

— Позор ему!

— Позор!

Особняком от всех стоял Серохвост. Он молчал.

А что мог сказать старый кролик? Ведь Сэмюэль доказал ему, что спасение возможно до…

— А-а-а-а-а!

Сэмюэля вздернули высоко в воздух, схватив за уши. В ту же секунду он узнал хватку Тролль-папы.

— Нет! — закричали кролики. — Возьмите меня! Возьмите меня! Он не достоин! Он не достоин Зеленого поля!

Но Тролль-папа считал по-другому:

— Почти удрал, а? — Держа Сэмюэля перед собой, он направился к другой стороне дома. — И не воображай, что сможешь теперь убежать, парень. Если только не пророешь туннель из наших желудков!

К тому моменту когда они подошли к разделочному столу, уши Сэмюэля, казалось, готовы были вот-вот оторваться. Он увидел яркую белую луну, отражавшуюся в стальном ноже, и очень хорошо понял, что ожидает его в самое ближайшее время.

Где-то в бесконечной вышине над ним прогремел голос Тролль-папы:

— Тролль-мама, готово, я его поймал. С этого шкура хорошо будет обдираться, это уж точно.

Дверь открылась, и Тролль-мама наощупь подобралась к столу.

— Ну, где ж он теперь прячется? — спросила она, протягивая вперед руки и сжимая и разжимая пальцы, похожие на огромные смертоносные растения.

Тролль-папа положил Сэмюэля на стол, тяжелой рукой придавив его к поверхности. Кроличья мордочка Сэмюэля, лежащая рядом с огромным ножом, смотрела на него снизу вверх.

— А, вот, вот он где… вот он где… — сказала Тролль-мама, нащупав его мех. Она посильнее сжала его, чтобы прощупать жизнь, которую она собиралась у него отнять. — Вот он где.

Сэмюэлю с трудом верилось, что это были те же самые тролли, которые были так добры к нему две ночи назад.

— Это я, — сказал он. — Это я. Я не кролик. Я — человек. Человек. Я знаю, что выгляжу как кролик, но я не кролик. Я просто изменился. Пожалуйста…

Но, конечно же, все было бесполезно.

Они не могли его услышать. Тролли могут понимать людей, а люди — троллей, но никто из них не умеет понимать кроликов.

Сэмюэль попытался рассчитать, сколько ему еще осталось. Тролль-мама должна надеть глаз, заточить нож, а потом… ну, вот и все, что она должны была сделать. То время, которое у нее займут два этих дела, составляло точную продолжительность оставшейся у Сэмюэля жизни.

Что-то пролетело у Сэмюэля над головой. Крошечная точка, отразившаяся в холодной стали перед его лицом.

«Что это?» — удивился он.

Но не успел он над этим поразмыслить, как снова услышал голос Тролль-мамы:

— Дай-ка мне глаз. Дай мне взглянуть на этого маленького красавца. Давай же, передавай мне глаз, ты, бесполезный болван.

— Хорошо, — сказал Тролль-папа, запуская палец в глазницу.

Сэмюэль услышал мокрый хлюпающий звук, когда глаз вытянули из глазницы.

— Вот, Тролль-мама, держи-ка. Вот…

Слова Тролль-папы заглушил звук хлопающих крыльев. И в ту же секунду его рука, так же как и рука Тролль-мамы, отпустила Сэмюэля. Сэмюэль взглянул вверх и понял, что происходит.

Итак, что же происходило?

Чудо. Вот что это было.

Как раз тогда, когда Тролль-папа передавал глазное яблоко своей жене, прямо ему в лицо метнулась птица. Это была та самая птица, которая следовала за Сэмюэлем по пятам. Та синяя птица, что влетела к нему в туннель.

— Ах, проклятье, отстань! Кто это? — воскликнул Тролль-папа, когда птица хлопнула его крыльями по лицу.

И тут Сэмюэль увидел, как глаз вылетел из его руки и упал прямо перед ним, покатившись к краю стола.

— Я его уронил, — сказал Тролль-папа. — Я уронил глаз… Тут была птица…

Тролль-мама подняла крик:

— Ты тупой грязный идиот! Ты волосатый болван! Ищи его!

— Хорошо, — сказал Тролль-папа. — Не надо шебуршиться. — Он опустил руки на стол, пытаясь нашарить глаз. Он почти дотянулся до него, когда птица вдруг спикировала вниз и схватила глаз своими когтистыми лапками, после чего взмыла в воздух.

— Ну? — спросила Тролль-мама. — Ты нашел его?

— Я… э-э… он где-то здесь.

Пока Тролль-папа искал глаз, Тролль-мама принялась искать Сэмюэля.

— Иди-ка сюда, кролик, — сказала она, шаря по столу руками, похожими на двух гигантских крабов. — Где ты? Иди сюда, меховая башка… иди к Тролль-мамочке…

Сэмюэль прыгнул как можно дальше от рук, тянувшихся к нему. Через три прыжка он оказался на краю стола и посмотрел вниз на землю.

«Прыгай, — сказал он себе. — Прыгай. Сделай это».

К его меху прикоснулся палец. Сэмюэль закрыл глаза. Он вспомнил, как папа брал его с собой на высокий трамплин в бассейне. Тогда он не решился прыгнуть. Но теперь у него не было выбора. Он должен быть храбрым, как настоящий герой.

Он закрыл глаза и прыгнул в пустоту. Ему показалось, что прошли годы, прежде чем он ударился о землю.

Ба-бах.

Приземление оказалось болезненным, но не смертельным. Он по-прежнему мог прыгать. Что он и сделал, со всех ног поскакав прочь от слепых троллей, продолжавших шарить по столу в поисках утраченного глаза и сбежавшего кролика.

Сэмюэль подскакал к другой стороне дома и увидел птицу, летевшую к кроличьему загону.

Если бы его зрение было острее, он бы увидел, что птица опустила глаз прямо в тот подкоп, через который выбрался Сэмюэль. С этого места глазу открывался великолепный вид на сияющие звезды и яркую белую луну в небесах.

Профессор Тэнглвуд как раз писал себе открытку на день рождения, когда к нему прилетела Ведьма теней и принесла новости.

— Ну? Все сделано? — Профессор Тэнглвуд изучающе посмотрел на Ведьму теней, но она избегала его взгляда. Он начал волноваться, что она не нашла человеческих детей. Возможно, именно поэтому ее так долго не было.

— Да, хозяин. Я преобразила людей.

— Во что, можно спросить? — Профессор почувствовал огромное облегчение, и в его голосе прозвучали игривые нотки.

— В птицу. И в кролика.

— В кролика! — профессор, казалось, был поражен этой новостью. — Кого? Мальчика или девочку?

— Мальчика, хозяин.

— Гениальная идея. Какой потрясающий подарок на мой день рождения. Он ни за что не выживет.

Теперь ведьма смотрела прямо на него, но он не мог разгадать выражение ее лица. Он смотрел в ее черные глаза, и ему казалось, что он глядит в два бездонных колодца.

— С ним был еще кое-кто, — сказала она.

— С мальчиком?

— Да. С ним была собака.

— Собака? Какая собака?

— Элкхаунд.

Глаза Профессора Тэнглвуда недоверчиво расширились:

— Нет.

Ведьма Теней неожиданно забеспокоилась и пожалела о том, что рассказала об этом.

— Хозяин, я не ду…

Профессор поднял руку, приказывая ей замолчать. Он глубоко вдохнул, словно ему требовалось затянуть эти новости в легкие, чтобы полностью их осознать.

— Он, должно быть, сказал им.

— Хозяин? — Ведьма теней не понимала.

— Элкхаунд, должно быть, привел их в лес.

— Но, хозяин, это какая-то бессмыслица. Зачем ему делать это? Зачем ему сюда возвращаться? Зачем ему подвергать опасности жизни детей? И как может собака рассказать что-либо человеку?

Профессор отмахнулся от вопросов Ведьмы теней, как от назойливых мух.

— Наших законов теперь недостаточно. Мы должны пересмотреть закон о том, как мы поступаем с людьми, входящими в лес.

— Хозяин, пока мы превращаем людей в животных, лес всегда будет…

— В безопасности? Как ты можешь говорить это, зная, что это уже не так? Мы превращаем человека в собаку — и что происходит? Собака приводит за собой в лес других людей.

— Хозяин, мы не знаем…

— Тихо! Ты здесь не для того, чтобы задавать мне вопросы. Ты здесь для того, чтобы повиноваться мне. Я спас тебе жизнь. Я спас тебе жизнь. Закон Хек. Ты ведь помнишь закон Хек, не так ли?

— Да, хозяин. Конечно. Я — ведьма. Этот закон — я сама.

Он поднялся из-за стола.

— Отлично. Тогда ты должна делать то, что я прикажу.

— Хозяин, каков твой приказ?

— Я хочу, чтобы ты нашла человеческих детей и убила их. Обоих. И девочку, и мальчика. Это научит этого глупого элкхаунда уму-разуму.

Повисла пауза — долгая пауза — и Ведьма теней сказала:

— Да, я поняла.

Профессор покачал головой:

— Нет.

— Хозяин?

Посмотрев на нее, он заметил что-то новое в глубине ее темных мерцающих глаз. Что-то, чему он не доверял. В конце концов, почему она так долго не возвращалась? Возможно, она теряла силы?

— Отдай мне свой браслет Хек.

— Мой браслет Хек, хозяин? Ты собираешься выйти за пределы поляны? Для этого он тебе нужен? Чтобы защититься?

— Да, — солгал профессор. — Сейчас же. Это приказ.

Ведьма теней скрепя сердце стянула браслет со своего серого запястья и протянула его хозяину.

— А теперь отдай мне свою магию, — потребовал он.

— Хозяин? — Она хорошо расслышала его слова, но она их не понимала.

— Я приказываю тебе отдать мне свою магию.

— Но, хозяин, моя магия — это бремя. Тебе оно ни к чему. — Она посмотрела на поздравительную открытку, которую он писал самому себе, и вдруг почувствовала к нему ужасное отвращение.

Профессор Тэнглвуд глубоко вдохнул и закрыл глаза:

— Отдай. Мне. Свою. Магию.

Ведьма теней подумала о сестре, тающей в клетке, и вдруг обнаружила в себе новые силы.

— Хозяин, я не могу.

Профессор открыл глаза и посмотрел на Ведьму теней с таким видом, словно впервые ее увидел.

— Ты не можешь? Не можешь? А как насчет закона Хек? Он встроен в саму твою сущность. Мой приказ — это твой долг.

— Хозяин, есть нечто сильнее закона Хек. Это то, что было предано забвению, но может снова возродиться внутри меня.

Профессор едва не задохнулся от изумления.

— Молю, скажи мне, что же это за таинственная сила? — с издевкой осведомился он.

Ведьма теней помолчала, словно с трудом верила в то, что она осмелилась противостоять хозяину.

— Это любовь к моей сестре.

— Твоя сестра мертва.

Она кивнула:

— Я знаю. Но любовь моя жива, и она сильнее, чем когда-либо прежде.

— Не понимаю. При чем тут вообще твоя сестра?

Из глаз Ведьмы теней покатились черные слезы:

— Повинуясь твоим приказам, я делала ужасные вещи. Ужасные вещи. Я превратила рай в ночной кошмар. И я больше не могу это делать. Я не могу отдать тебе свою магию… мне жаль.

Когда она договорила, ее голова поникла, словно слова помогали ей держать ее прямо.

Она повернулась и, пройдя мимо замаринованных голов, вышла из комнаты. Она шла по залу без окон, миновала скелет последнего хюльдра, которого ей пришлось убить, и направилась к выходу из дворца на дереве. Она была настолько поглощена своими печальными думами, что не слышала, как профессор тихо подкрался к ней со спины, вынул из ножен меч хюльдра и вытянул его перед собой, готовый нанести смертельный удар.

— Мне тоже очень жаль, — сказал он перед тем, как пронзить ее тело мечом и вытащить его обратно. С лезвия закапала черная кровь.

Собрав последние силы, Ведьма теней обернулась.

— За что? — прошептала она.

Вслед за этим словом из ее рта вылетело облако черных теней. Зная, что эти тени были источником ее магической силы, Профессор Тэнглвуд прижался ртом к ее умирающим губам. Он почувствовал, как новые темные силы наполняют его тело. Все тени всех измененных существ — включая Сэмюэля и Марту — теперь перетекли в него. Он мог управлять ими всеми. И делать все, что он хотел.

— Теперь я воистину тот, кого надо бояться, — сказал он, и его кожа стала серой. — Я настоящий Мастер перемен.

Ведьма теней упала к нему на руки, и он какое-то время держал ее, оставаясь в темной зале без окон. Он ждал, пока темный туман, который он вдохнул, достигнет каждой клеточки его тела.

За птицей в синем оперении оказалось довольно сложно уследить. Было темно, и издали птица уже не казалась ни синей, ни оперенной. Это была просто крошечная темная точка, исчезающая в темной ветреной ночи.

Сэмюэль прыгал дальше, опасаясь погони слепых троллей, которые все еще искали повсюду свой глаз.

— Позор!

— Позор!

— Позор!

— Позор!

Он не обращал внимания на скандирующих кроликов. Его беспокоило нечто другое. Земля словно наклонялась вперед. Он огляделся, но никто из кроликов, казалось, этого не замечал.

— Что случилось? — спросил он их. — Земля движется. Вы это чувствуете?

Разумеется, на самом деле земля оставалась неподвижной. А случилось то, что профессор — или, точнее сказать, то существо, которым стал профессор, — использовал свои новые силы, чтобы притянуть Сэмюэля обратно к его тени. К тени, которая теперь хранилась, вместе со всеми остальными тенями, внутри тела профессора.

Однако с точки зрения Сэмюэля это выглядело так, что земля вдруг наклонилась под углом в девяносто градусов, и плоская равнина у него под ногами превратилась в отвесный обрыв. Обрыв с торчащими из него деревьями.

Его тело полетело вниз.

— Ааааааааааааааааааааааааа! — мелко заголосил он (именно так кричат кролики). К счастью (если только это слово уместно в такой ситуации), заклинание работало таким образом, чтобы уберечь Сэмюэля от ударов об деревья. Он падал все ниже и ниже, скатываясь по склонам и перелетая через возвышенности. Он пролетел, едва касаясь земли, над открытой равниной, про которую ему говорил Тролль-папа. Потрясение от полета было так велико, что он даже не заметил, что одновременно он превращался из кролика в нормального себя.

— Аааааааааааааааааааааааа!

Изо рта его вылетел крик, на этот раз совсем не похожий на кроличий. Он кричал не переставая, пока не долетел до поляны. Здесь земля снова улеглась на место, сила притяжения вернулась в свое обычное состояние, и Сэмюэль, затормозив, наконец полностью остановился.

Он снова был мальчиком. Человеком. Его кожа больше не была покрыта мехом.

Он поднял голову. Вдалеке он увидел небольшой костер. А за костром стояло огромное дерево с построенным в его ветвях деревянным дворцом. Это дерево было темнее других деревьев, стоявших в отдалении, хотя оно было освещено костром. И казалось слишком неподвижным даже для дерева. Его ветвей не касалось ни малейшее дуновение ветра.

— Мастер перемен! — прокричал Сэмюэль в сторону Безмолвного дерева. — Где моя сестра?

Из деревянного дворца выступила серая фигура и обернулась вороном. Ворон подлетел к Сэмюэлю и, приземлившись в нескольких метрах перед ним, вернулся в свое истинное обличье.

Сэмюэль заметил, как странно выглядит существо, стоящее перед ним. Как человек, живущий в бесцветном мире. Его кожа не была розовой, желтой или коричневой, как человеческая кожа. Она была различных оттенков серого. И действительно, теперь уже сложно было поверить, что Профессор Тэнглвуд когда-то был человеком. Поглощенный тенями, он в конце концов превратился в свое собственное изобретение, в темного владыку, известного всему лесу — и Сэмюэлю — как Мастер перемен.

Его губы были сухими и черными, словно вырезанными из тонких полосок угля. Черные тени были и в его глазах, и под ними, сгущаясь в глубине горизонтального шрама, видневшегося под его левым глазом.

Однако таким устрашающим Мастера перемен делал вовсе не его вид. По-настоящему страшным было то чувство, которое испытал Сэмюэль, когда тот подошел ближе. Он произносил заклинание, стирающее память, как и Ведьма теней когда-то, однако Сэмюэль, конечно, не помнил, что это с ним уже случалось. Он знал только то, как он себя чувствовал сейчас.

Слабым. Растерянным. Чужаком в своем собственном теле.

— Кто я? — пробормотал Сэмюэль себе под нос. — Я — Сэмюэль. Запомни. Сэмюэль. Сэмюэль. Сэ-мю-эль?

Его собственное имя показалось ему незнакомым и словно принадлежащим кому-то другому.

— Привет, Сэмюэль, — с этими словами с губ Мастера перемен слетел черный пар и поднялся к его ноздрям.

— Ты… ты… Мастер… — Сэмюэлю вдруг стало очень трудно говорить, как будто каждое слово было тяжелой ношей.

— Я так рад, что ты смог присоединиться ко мне. Ведь, знаешь, сегодня мой день рождения.

Сэмюэль чувствовал, что вот-вот упадет в обморок, но собрал последние силы и сказал:

— Моя сестра…

Мастер перемен рассердился на то, что Сэмюэль не обратил внимания на известие о его дне рождения.

— Твоя сестра. И? Что насчет нее?

— Она… где… она…

— Прости. В том, что ты лепечешь, нет ни малейшего смысла. Что сегодня случилось со всеми молодыми людьми? Куда подевались их языковые способности? Ну, ладно. Позволю себе обоснованную догадку. Ты хочешь узнать о местонахождении своей молчаливой сестрички? Я прав?

Сэмюэль совершенно не понимал, это ли он хотел узнать. Его разум словно был украден вместе с его тенью. На самом деле он был настолько потерян, что уже даже не чувствовал страха. (Вам может показаться, что это очень даже неплохо, но есть только одна вещь, которая может быть хуже, чем чувство страха, это — отсутствие всяких чувств.)

— Ну, — сказал Мастер перемен, — вон она. Сверху, на дереве. Видишь ее?

Сэмюэль посмотрел, но ничего не увидел.

— Присмотрись получше…

Сэмюэль напряг зрение и разглядел точку на конце самой высокой и самой дальней ветки. Птица. Почему его сестра была птицей?

В пустынном разуме Сэмюэля забрезжило смутное воспоминание. Воспоминание о птице, которая спасла его от троллей, когда он был кроликом.

— Не вижу причин волноваться, — сказал Мастер перемен. — Какой прок от молчащей птицы? Это почти так же бесполезно, как тело без тени… или ребенок без… — Он замолчал, и по серому его лицу пробежала печаль. — Не обращай внимания. Не беспокойся о своей сестре. Если она хочет оставаться на дереве, пусть остается.

Он крикнул Марте:

— Поздоровайся со своим братом! Поздоровайся… Ох, какой я глупый. Как может птица поздороваться?

Мастер перемен закрыл глаза, и его растрескавшиеся губы начали бормотать какое-то заклинание. Когда он закончил, Марта вдруг превратилась из птицы обратно в саму себя. В десятилетнюю девочку в темно-синем платье, сидящую на самой высокой ветке дерева.

Сэмюэль смотрел на нее и видел, что происходит, но его разум был слишком слаб, чтобы понять, что он должен делать и зачем. Но если бы он даже что-то придумал, все равно было бы уже поздно. Тонкая ветка легко выдерживала вес крошечной птицы, но с весом человека ей было не так легко справиться. И ветка сдалась.

Марта падала, вниз, вниз и еще дальше вниз, и ее платье раздулось в самый бессмысленный парашют на свете. Но в нескольких сантиметрах от земли ее тело вдруг замерло в воздухе. Потом она села, словно находилась на невидимой кровати, и спустила ноги на землю.

— Идите сюда, детки, — сказал Мастер перемен. — Разрешите мне рассказать вам сказку.

Сэмюэль заметил, как что-то пронеслось мимо его головы, летя по воздуху. Сначала он подумал, что это еще одна птица, но потом, увидев, как оно остановилось в воздухе и плавно опустилось в руки Мастера перемен, он понял, что это книга.

— «Существа Тенистого леса», — сказал Мастер Перемен, поймав книгу, и затем добавил, перечисляя воображаемые отзывы: — «Величайший шедевр». «Необычайно великое достижение». «В этом сногсшибательном произведении Профессор Тэнглвуд превзошел сам себя». «Я с нетерпением жду его автобиографии».

Он поманил к себе Марту и Сэмюэля, и они подошли, как будто притянутые невидимой нитью.

— Ты читал эту книгу? — Мастер перемен склонил свое серое лицо над Сэмюэлем. — Что ты о ней думаешь? Скажи мне. Тебе понравилось? Говори! Говори! Говори!

— Я… не… я…

— М-м-м. Не уверен? Возможно, тебе стоит прочитать ее более внимательно. Как думаешь?

— Я… э-э… я…

— Пи! Пи! Пи!

С последним писком Сэмюэль стремительно уменьшился до земли и обнаружил, что превратился в маленького белого мышонка.

Мастер перемен поднял его за хвост и положил в открытую книгу.

— Я не буду рассказывать вам сказку, — сказал Мастер перемен. — Я расскажу вам правдивую историю. Историю, скрытую за тем, о чем рассказано на этих страницах. И когда истории придет конец, конец придет и тебе. Твоя сестра будет смотреть, как я закрываю книгу и размазываю по страницам твои маленькие мышиные кишки. Кровь и чернила — это ведь, знаешь ли, почти одно и то же… О, какой это будет потрясающий день рождения!

И затем он поведал Сэмюэлю и Марте историю своей жизни. Он рассказал им обо всем.

О своем детстве. О своих забытых днях рождения. О своем заключении в тюрьме. Он говорил и говорил, не переставая, пересказывая им кусочки своей автобиографии, а также отрывки из «Существ Тенистого леса», и, казалось, совершенно забыл о времени.

Было раннее утро. Розовый свет мягко ложился на лес, и деревья отбрасывали длинные тени.

Костер погас.

— И тогда я был вынужден — как бы это лучше сказать? — освободить Ведьму теней от ее обязанностей и взять все в свои руки, — с тяжелым вздохом сказал Мастер перемен, заканчивая свой рассказ. — И что бы ни случилось в будущем, одно я могу сказать точно. Никто никогда не покинет лес живым.

Серое жестокое существо закрыло глаза и выдохнуло тень Сэмюэля. Тень, имевшая теперь форму мышонка, подлетела к своему обладателю.

Мастер перемен принялся одну за другой закрывать страницы книги, внутри которой сидел Сэмюэль. Он делал это очень медленно, смакуя каждый миг, словно это был последний кусочек очень вкусного блюда.

Сэмюэль смотрел, как очередная страница опускается на него. Тень от страницы разрасталась над ним, и он увидел слово, которое готово было раздавить его. Это слово было:

Он пустился бежать к краю листа, но Мастер перемен наклонил книгу, так что Сэмюэль снова соскользнул в середину.

Что случится с сестрой после его смерти? Какая жестокая игра приготовлена для нее?

Он почувствовал, как на его спину опустилась страница, придавливая его вниз.

— Марта, — пискнул он, зная, что она не сможет услышать его, но чувствуя, что он все равно должен сказать это. — Марта, я…

Он замолчал. Давление на его спину было слишком велико. Вот и все.

Конец.

Но затем он услышал что-то.

Что-то настолько нежное и красивое, что он почти позабыл про боль.

И ровно в ту же секунду страницы перестали опускаться на его спину. Он был жив. Придавлен весом страниц, но все еще жив. А звук — пение — все не прекращался, и он различил мягкий и неторопливый голос, который показался ему до странности знакомым:

— С днем… рождения тебя…

Весь лес замолк, чтобы послушать эту песню.

— С днем рождения тебя…

Сквозь небольшой промежуток между страницами Сэмюэль видел сестру, которая казалась ему гигантом.

— Марта. Ты поешь.

Он смотрел, как рот Марты открывается и закрывается, произнося слова, и увидел, что она смотрит прямо в лицо Мастеру перемен.

— С днем рождения, дорогой… Горацио…

Давление на спину Сэмюэля уменьшилось, когда тот, кто когда-то был Профессором Горацио Тэнглвудом, начал плакать темными слезами. Это было все, о чем он когда-либо мечтал — услышать, как кто-то поет ему эту песенку. И сейчас это происходило на самом деле.

— С днем рождения тебя.

Когда Марта замолчала, она казалась такой же удивленной своим вновь обретенным голосом, как и Сэмюэль. Книга покачнулась в ослабевших руках Мастера перемен, и Сэмюэль соскользнул с листа, пролетел по воздуху и упал в прохладную лужицу, откуда целым и невредимым выбрался на сушу.

— С днем рождения… меня, — проговорил Мастер перемен, вытирая слезы. — С днем рождения меня. Это самая прекрасная вещь, которую я слышал в своей жизни. Ты пела это искренне? Ты правда пела это искренне? Это мой рассказ произвел на тебя такое впечатление? Что ты осознала мои заслуги?

— Да, — сказала Марта, глядя на брата, вылезавшего из лужицы.

У Марты по-прежнему не было тени, и пение отняло ее последние силы. Единственная мысль, на которую у нее остались силы, была мысль о брате и о всех тех опасностях, которым она подвергла его, убежав в лес.

В этот краткий миг человек, которым когда-то был Мастер перемен, возобладал над чудовищем, в которое он превратился. Или, по крайней мере, так показалось. Иначе почему он вдруг решил вернуть Сэмюэлю его человеческое обличье, а Марте — ее тень?

— Сэмюэль, — сказала она, и ее голос по-прежнему казался ему свежим и нежным, как утренняя роса. — Прости меня. — Она снова обрела слова тогда, когда они были нужнее всего, и пока она была жива, она ни за что не собиралась терять их.

Профессор смотрел на детей и с каждой секундой все больше завидовал любви, которую они питали друг к другу.

— Ей плевать на мой день рождения, — сказал он голосом, полным сдержанной печали. — Всем плевать на мой день рождения. И всегда всем было плевать. — Он вспомнил, как его приемные родители, мистер и миссис Твигг, запретили ему писать самому себе открытки, и неожиданно по какой-то странной логике он твердо решил уничтожить и Сэмюэля, и Марту самым жестоким способом.

Он закрыл глаза и приступил к своему ужасному колдовству.

— Да будет тьма, — сказал он, втягивая в себя длинные тени деревьев, протянувшиеся по поляне. Чем больше теней он вдыхал, тем могущественнее он себя чувствовал, и он продолжал притягивать тени из самых отдаленных уголков леса.

По земле потянулся черный клубящийся туман, накрывший Марту и Сэмюэля с головой. В темноте они ничего не видели и с трудом могли дышать. Если бы они оставались в тумане, они бы задохнулись и умерли, но Мастер перемен приготовил для них куда более занимательную смерть.

В конце концов, сегодня ведь был день его рождения.

Поэтому тени, миновав Сэмюэля и Марту, втянулись в рот бывшего профессора, и его тело претерпело некоторые изменения, чтобы вместить их.

— О, Ведьма теней, — прошептал он. — Почему ты никогда не мечтала о силе, подобной этой?

Сэмюэль взглянул на сестру.

— Бежим! — закричал он. — Бежим!

Он схватил ее за руку, и они бросились бежать через поляну. Но не успели они сделать и нескольких шагов, как вдруг заметили кое-что. Кое-что заставившее их сердца сжаться от ужаса, а глаза — округлиться от изумления.

Они не просто двигались по направлению к деревьям.

Деревья двигались по направлению к ним.

В это едва можно было поверить.

Целая армия деревьев с изгибающимися деревянными конечностями двигалась по земле по направлению к Сэмюэлю и Марте. Их кривые ветви шевелились независимо от ветра. Их огромные корни выходили из земли, словно ноги из ботинок.

Звуки были такими же ужасающими, как и зрелище.

Жуткий скрип гнущейся древесины.

Ужасный грохот осыпающейся земли.

Бешеное сердцебиение двух перепуганных детей.

Сэмюэль и Марта остановились, замерев от ужаса. Естественный порядок вещей перевернулся с ног на голову: люди приросли к месту от страха, а деревья свободно двигались по направлению к ним.

Конечно, на самом деле их свободное движение было иллюзией. Деревья двигались, но отнюдь не свободно. Завладев тенями, существо, бывшее раньше Профессором Горацио Тэнглвудом, управляло лесом как дирижер, управляющий оркестром.

— Что нам делать? — спросила Марта.

— Поворачиваем назад, — сказал Сэмюэль, хватая сестру за руку и бросаясь прочь от деревьев.

Но было поздно. Деревья успели подобраться совсем близко — достаточно близко для того, чтобы корень ближайшего к ним дерева смог обвиться вокруг лодыжки Марты.

— Сэмю-ааааааах! — прокричала она, чувствуя, как дерево тащит ее прочь от брата.

Но Сэмюэль ничем не мог ей помочь: его положение было ничуть не лучше. Ветка устремилась вниз, обернулась вокруг его тела и затем подняла его в воздух.

Земля ушла у него из-под ног, и он взлетел вверх, перегнувшись через ветку. Он мог видеть Мастера перемен, который хохотал, выдыхая облака черного пара, и Марту, прижатую к стволу другого дерева, которое обвило ее своими корнями и ветками, словно родитель, слишком сильно беспокоящийся о своем ребенке.

— Март-аааааааааааах!

У Сэмюэля появилось одновременно два чувства. Чувство, что он слишком быстро поднимается вверх, и чувство, что его слишком сильно обхватили поперек тела. Но оба этих чувства исчезли, когда дерево вдруг отпустило Сэмюэля и подбросило его высоко в воздух.

Он, словно ветряная мельница, беспомощно замахал руками, отчаянно пытаясь найти хоть что-то, за что можно ухватиться.

Дерево подбросило его не только вверх, но и в сторону, так что теперь он летел над поляной. Он приготовился к тому, что вот-вот разобьется насмерть, ударившись о землю, но этого не произошло. Вместо этого он упал на упругие ветви другого дерева. Или, точнее сказать, ветви другого дерева, протянувшись ближе, поймали его.

А затем дерево опять обхватило его поперек тела и подбросило я воздух.

Если бы Сэмюэль посреди всего этого кошмара был способен думать, он бы понял, что происходит. Он бы понял, что этой игрой управлял Мастер перемен, а он, Сэмюэль, играл роль мяча.

Его швыряло вверх и вниз, от дерева к дереву, а его сестру в этот момент медленно душило другое дерево у него под ногами.

— Надеюсь, тебе не попадется дерево-мазила, — раздался над поляной хохот Мастера перемен.

— Прекратите! — закричала Марта, чувствуя, как ветки сжимаются вокруг ее ног, ее груди, ее шеи. — Пожалуйста. — Ее крик, затихая, превратился в хрип: — Остановитесь.

Она с отчаянием смотрела, как два дерева, перекидывавшие Сэмюэля, теперь начинают тянуть его в противоположные стороны. Игра в мяч сменилась перетягиванием каната, и Сэмюэль из мяча превратился в тот самый канат.

Он и не догадывался прежде, что боль может быть такой ужасной. Мучительная боль была повсюду, захватив все его тело — плечи, колени, запястья, лодыжки, а деревья продолжали тянуть его все сильнее и сильнее, словно проверяя его кости на прочность.

— А теперь, детки, боюсь, что нам придется попрощаться, — сказал Мастер перемен. Он поднял руки, готовясь отдать последнюю команду деревьям. Команду, которая разорвет Сэмюэля надвое и, сжав шею Марты мертвой хваткой, задушит ее окончательно.

Мастер перемен закрыл глаза.

Он мурлыкал себе под нос: «С днем рождения меня».

Он наслаждался восхитительной силой, которую он ощущал внутри себя. Властью над тем видом существ, к которому когда-то принадлежал и он. Над тем видом, который издевался над ним в школе, который обзывал его и заточил его в тюрьму, над тем видом, который никогда не позволял ему праздновать день его рождения.

Он открыл глаза.

— Ну, детишки, как говорится, пришло время умирать.

И тут они увидели это.

Оба.

Хотя они щурились от боли, они все-таки это увидели.

Тонкую прямую линию, пролетевшую по воздуху по направлению к Мастеру перемен. Что-то вроде копья.

Он обернулся, следуя за взглядами детей. Он успел увидеть копье прежде, чем оно поразило его, но не успел помешать ему войти в свое тело.

— Нет! — закричал он, и черная кровь заструилась по его рукам, сжавшим копье, которое пронзило его насквозь. Он кричал, и тени покидали его тело, выходя изо рта и устремляясь обратно в лес. Мастер перемен обрушился на землю.

Сэмюэль заметил чьи-то фигуры в дальнем конце поляны. Это была тетя Ида с Ибсеном, стоявшим возле нее.

После этого все вокруг потонуло в удушающей тьме, потому что тени летели обратно к деревьям, растениям и всем тем существам, которым они раньше принадлежали.

Внутри этой тьмы ветки отпустили шею и тело Марты, а корни отползли вниз и снова залезли под землю — туда, где им и полагалось быть. Два дерева, растягивавших Сэмюэля, одновременно прекратили свою страшную игру, и он уцепился за ветки, обернутые вокруг его рук и ног. Когда тьма рассеялась, Сэмюэль упал с нижней ветки и мягко опустился на землю. Он подошел к сестре и крепко ее обнял, а тетя Ида с Ибсеном побежали к ним.

Но вдруг они услышали что-то еще.

— Помогите! — Это была тетя Ида.

Когда она пробегала мимо Мастера перемен, он протянул руку и схватил ее за щиколотку, и из его рта вылетело новое облако теней. Тетя Ида и Ибсен, пойманные внутрь этого облака, начали задыхаться.

Сэмюэль и Марта кинулись на помощь.

— Оставайся на месте, — сказал Сэмюэль сестре. — Я знаю, что делать.

Он подошел к облаку теней и, задержав дыхание, опустил руку в карман. Прежде чем Мастер перемен понял, что Сэмюэль собирается сделать, мальчик опустил лист губореза в его рот.

— О, нет, — произнес Мастер перемен, выдохнув последнюю тень. — Его вовсе не так надо…

— Бегите! — сказал Сэмюэль тете Иде, Марте и Ибсену.

Они так и сделали. Они побежали прочь и не оборачивались, пока не услышали позади отвратительный звук, с которым взорвался превратившийся в Профессора Мастер перемен. Звук, который, как подумал тогда Сэмюэль, знаменовал собой и триумф, и трагедию одновременно.

— Марта! Сэмюэль!

Тетя Ида раскинула руки так же, как и тогда, в аэропорту, но на этот раз Сэмюэль ответил ей взаимностью. Он крепко прижался к ней и ощутил что-то, что не чувствовал с того времени, как погибли его родители. Это было чувство, что он полностью, до самого верха, наполнен, словно стакан с лимонадом. Он точно не знал, что это было за чувство, но догадался, что оно означает одно: быть любимым.

— Вы пошли за нами, — сказал он. — Вы пришли спасти нас.

Тетя Ида запечатлела поцелуи на макушках обеих детей. Она изо всех сил старалась не расплакаться.

— Ну, да, а что мне еще оставалось? Ну, ну, а теперь вы должны сказать мне: вы оба в порядке?

— Да, — ответил Сэмюэль.

— Да, — ответила Марта, и это «да» было таким долгожданным, что тетя Ида все-таки расплакалась.

— Ох, дети, я так волновалась за вас обоих.

— Простите меня, — сказала Марта.

Тетя Ида отмахнулась от ее извинений:

— Нет, Марта, ты же не знала, что в лесу настолько опасно. Это не твоя вина.

Сэмюэль повернулся посмотреть на копье, торчащее из земли. Губорез оказался настолько силен, что рядом с ним не осталось никаких видимых остатков Мастера перемен.

— Как вы попали сюда? — спросил он тетю.

— У меня есть браслет. Ведьмин браслет, — сказала она, показывая им матерчатый браслет с оловянным диском, надетый на ее запястье. — Он оказался очень полезным. Он защищал меня. А потом возле тропинки я обнаружила Ибсена. И он привел меня сюда.

Марта подумала о Снежной ведьме и вспомнила, что та рассказывала ей о браслете. Она задумалась, был ли это тот самый браслет. Но потом она обратила внимание на кое-что другое:

— Где Ибсен?

— О, нет, — воскликнула тетя Ида, оглядываясь в поисках собаки. — О, нет. Ибсен. Ибсен? Где ты? Где… — Она вдруг задохнулась от изумления. Ее глаза потрясенно раскрылись. — Нет. Нет, это не… нет… у меня галлюцинации… нет…

К ней, нежно улыбаясь, шел высокий мужчина.

Сэмюэль посмотрел на него и узнал мужчину с фотографий, которые он видел на чердаке. Фотографий с олимпийским чемпионом, гордо стоящим на снежном склоне. Борода. Улыбка. Глаза. Он выглядел более старым и седым, но это определенно был он.

— Дядя Хенрик, — шепотом произнес Сэмюэль.

Дядя Хенрик сказал что-то на норвежском тете Иде, которая до сих пор потрясенно стояла с открытым ртом. Потом он повернулся к детям и заговорил:

— Привет, Марта. Привет, Сэмюэль. — Он говорил с легким акцентом, от которого его слова казались мягкими, словно масло на горячем тосте. — Да, это я. Я ваш дядя Хенрик.

— Где ты был? — спросила тетя Ида, дотрагиваясь до его лица, чтобы убедиться, что все это правда. — Ты прятался в этом ужасном лесу? Разве я сделала что-то не так?

— Нет. Ты ничего не делала не так. А я не прятался. Все эти годы я был рядом. Рядом с тобой.

Тетя Ида не понимала.

Дядя Хенрик показал на копье и на то место, где еще недавно был Мастер перемен.

— Он позволил мне покинуть лес. Но он изменил меня. Много лет назад. Он превратил меня в элкхаунда. Я был в другом обличье, но я по-прежнему был собой. Я сдержал свое обещание. Я вернулся к тебе.

— Ибсен, — прошептала она.

Дядя Хенрик стер слезу с ее щеки:

— Все эти годы я не покидал тебя.

— Все эти годы, — эхом повторила тетя Ида, не в силах скрыть печаль в голосе.

Они немного помолчали, а затем дядя Хенрик сказал Сэмюэлю:

— Кстати, спасибо за сыр. Он был не таким идеальным, как «Золотая медаль», но все-таки вкусным. И не таким опасным, как суп правдивого пикси.

— Ох, — сказал Сэмюэль, со стыдом вспомнив, как груб он однажды был с собакой. — Все в порядке.

Тетя Ида открыла рот, собираясь что-то сказать, когда вдруг заметила отдаленный звук. Звук, который не раздавался в лесу уже долгие годы.

Дядя Хенрик тоже заметил это странное, но мелодичное пение.

— Мне знаком этот звук, — сказал он. — Я слышал его много лет назад. Когда я впервые попал в лес. Это хюльдры поют гимны солнцу. Они, должно быть, теперь все вернулись в свою деревню.

Марта задохнулась от ужаса:

— Хюльдры?

Тетя Ида растерялась:

— Но хюльдры ведь не выходят на солнце.

— Раньше они выходили, — сказал дядя Хенрик. — До того как были сотворены перемены.

Сэмюэль оглядел деревья, обрамлявшие поляну. Они больше не выглядели ни грозными, ни устрашающими. Они казались спокойными и мирными, то есть такими, какими и должны казаться деревья.

— Приказы Мастера перемен, видимо, утратили свою силу, — сказал он. — Вот почему дядя Хенрик снова стал человеком. Все остальные существа тоже должны были измениться. Теперь лес будет в безопасности.

Дядя Хенрик кивнул.

— Это снова будет рай, — сказал он. И они начали обсуждать то, что это значит: рай.

— Мы могли бы жить мирно и есть суп правдивых пикси, и это бы нам не повредило, — сказала тетя Ида, и ее рот при этой мысли наполнился слюной.

— Мы могли бы целыми днями слушать песни, — сказала Марта, которая знала, что томте теперь может петь всегда, когда ему этого захочется.

— И мы могли бы каждую ночь спать на животе спуна, — добавил Сэмюэль, который все еще чувствовал себя очень усталым. Он заметил растрепанную книгу, лежащую на земле рядом с тем местом, где умер профессор. «Существа Тенистого леса». Книга, которая едва не раздавила Сэмюэля насмерть. Сэмюэлю пришла в голову странная мысль: ведь все описания существ теперь не соответствовали действительности, и в книге было не больше правды, чем в волшебной сказке.

— Ну, — сказал дядя Хенрик. — Что же мы будем делать?

Тетя Ида немного поразмыслила.

— Рай — это не место, — сказала она. — Рай — это люди, с которыми ты проживаешь жизнь. Если я буду с вами — со всеми вами, — я буду очень счастлива, где бы я ни находилась. — Тетя Ида взглянула на детей: — Сэмюэль? Марта? А как вы думаете: нам нужно остаться в лесу?

Сэмюэль повернулся к сестре.

— Марта, — сказал он. — Что ты хочешь делать?

Марта нахмурилась, как будто решая в уме очень сложное уравнение. Уравнение, в котором требовалось определить ценность поющих томте по сравнению с другими вещами.

— Я хочу пойти домой, — сказала она наконец.

— Я тоже, — подтвердил Сэмюэль.

— Домой? — Тетя Ида не была уверена, о каком именно доме они говорят.

— С вами, — сказал Сэмюэль. — И с дядей Хенриком.

— Домой, где вы должны будете ходить в школу? — переспросила тетя Ида. — Где вы должны будете есть вонючий коричневый сыр?

Это было важное уточнение, и Сэмюэль немного над ним поразмыслил.

Он вспомнил, что его папа говорил ему: «Счастье повсюду, сынок. Нужно просто знать, где искать его». Возможно, найти счастье в иностранной школе и завтраках из коричневого сыра будет труднее, чем в волшебном лесу, но он хотел попытаться.

— Да, — сказал Сэмюэль. — Домой.

И так они начали свой путь домой, минуя пикси, танцующих танец солнечных зайчиков, мирных головостуков, спящих спунов и поющих томте.

Они прошли через Троллхельм, мимо каменного дома, в котором безглазая семья троллей мирно спала, не подозревая о том, что лес вокруг дома изменился.

Они прошли через деревню хюльдров, где улыбающиеся хрупкие существа вырезали солнечные орнаменты из дерева и пели гимны солнцу. В этот момент Сэмюэль понял, что хюльдры никогда снова не появятся в его ночных кошмарах.

— Ну, — сказала тетя Ида, когда они подошли к опушке леса, — вы уверены, что хотите покинуть лес? Потому что, когда мы вернемся во внешний мир, мы должны будем держать это все в секрете. Нам нельзя никому об этом рассказывать. И мы все это понимаем, не так ли?

— Да, — одновременно ответили дядя Хенрик, Сэмюэль и Марта, словно люди, повторяющие слова молитвы в церкви. — Мы понимаем.

Они еще немного помедлили и затем вышли из тени последних сосен. Здесь все было по-старому — белый бревенчатый домик, подъездная дорожка, бельевые веревки. Вдали виднелись горы, фьорд и дорога, ведущая в Флом. Тетя Ида сняла браслет с запястья и положила его в карман, не зная, понадобится ли он ей когда-нибудь еще.

Марта улыбнулась, увидев дом, и взяла брата за руку. И это было так естественно, как ступать по траве, зеленеющей у нее под ногами.

— Итак, — сказал дядя Хенрик своим похожим на расплавленное масло голосом, — вот мы и снова здесь.

Они пошли вниз по травянистому склону. Сэмюэль нежно пожал руку сестры, и она ответила тем же. Они оба одновременно подумали об одном и том же.

Вот он. Вот наш дом.

И, подумав это, они поняли, что счастливы. Счастливы, что у них есть прошлое, есть воспоминания, которые они могут разделить друг с другом. Счастливы, что у них есть будущее, вся жизнь впереди и те волшебные времена, которые, они знали, когда-нибудь обязательно настанут.

Это довольно длинный список благодарностей.

Во-первых, я должен сказать большое спасибо вам за то, что вы читаете «Тенистый лес». Мне кажется, что вы блестяще справились с этой задачей и откладывали книгу ровно в те моменты, когда это было необходимо. Если бы все мои читатели были такими, как вы!

Во-вторых, я должен поблагодарить двух совершенно исключительных людей, сыгравших важную роль в том, чтобы это книга попала в ваши руки. Это мой агент Карадок Кинг и мой редактор Чарли Шеппард, чьи агентские и редакторские способности были настолько волшебными, что я без преувеличений могу причислить этих людей к супергероям.

Кроме того, я хочу поблагодарить следующих людей:

Всех в издательстве Random House Children’s Books, особенно Энни Итон, Люси Уолкер и всех тех людей, с которыми я не знаком, но которые, несомненно, проделали отличную работу.

Великолепную команду агентства А. Р. Watt, которая состоит из таких замечательных людей, как Элинор Купер, Юдит Эванс, Кристин Гловер, Терезу Нихоллс и Линду Шогнесси.

Всех Хейгов и Сэмплов.

И наконец, последней в списке моих благодарностей, но не последней по важности, стоит семейство Торхауг из Норвегии, которое подарило мне незабываемый опыт, вдохновивший меня на написание этой книги.

Hell (англ.) — ад.

Считается, что Санта-Клаус передвигается на санях, в которые запряжены восемь северных оленей. Самым известным из них является олень по имени Рудольф.

Keep your knickers on (англ.) — устойчивое выражение, означающее «успокойся, не злись».