Ant82
Уже будучи больным, Дилан приехал в Нью-Йорк, чтобы участвовать в постановке пьесы «Под сенью Млечного леса» в знаменитом Центре поэзии. Последнее время у него часто случались обмороки, а заболевание легких вынуждало его периодически пользоваться ингалятором.
Центр поэзии возглавлял поэт Джон Бриннин. Он организовывал и поездки Дилана, на которых вполне прилично зарабатывал — получал двадцать пять процентов от гонорара Дилана. Бриннин был человек неуравновешенный, занятый исключительно своими делами, неделями не просыхал от виски, принимал фенобарбитал и горстями глотал другие, прописанные врачом лекарства. К тому же он был склонен вести праздный образ жизни, что обходилось ему недешево. Он жил в постоянном поиске денег, клянчил и брал в долг, где только мог.
Хотя это и входило в его обязанности, Бриннин даже не собирался в Нью-Йорк, чтобы встретиться с Диланом. Ему наскучило быть агентом английского поэта, так как это мешало другим его занятиям. Он сам хладнокровно признавался, что желание отделаться от Дилана стало наваждением, которое он не мог побороть.
Пытаясь впоследствии оправдать свое поведение, Бриннин говорил, что просто не обратил внимания на необычное состояние Дилана. И это обстоятельство сыграло свою трагическую роль в цепочке небрежностей, оказавшихся роковыми.
Бриннин решил вообще уйти из Центра поэзии, чтобы возобновить работу в университете. Он хотел полной свободы, и забота о Дилане была на последнем месте в списке его дел.
Бриннин остался дома в Бостоне, а все обязанности передал своей честолюбивой ассистентке Лиз Райтелл — она занималась постановкой пьесы «Под сенью Млечного леса». 20 октября Райтелл встретила Дилана в аэропорту Айдлуайлд[1] и сразу поняла, что он болен. Но это ее нисколько не остановило. В своем рвении любой ценой обеспечить пьесе успех она только приблизила смерть Дилана; за пять дней он с трудом выдержал четыре репетиции и два спектакля.
На последней репетиции Бриннин все-таки появился и сразу понял, что с Диланом творится что-то неладное. К тому же Райтелл предупредила его, что накануне Дилан упал в обморок прямо на репетиции. Это должно было озаботить Бриннина, но он и не подумал посоветоваться с врачом или отменить премьеру пьесы.
Бриннин во что бы то ни стало хотел получить свою долю от заработков Дилана. В это время он оказался в сложном финансовом положении, жалованье его уменьшили, ему грозило привлечение к суду за неуплату налогов, и он был по уши в долгах. А еще Бриннин растранжирил 300 долларов, которые кто-то из друзей отдал ему на хранение. Бриннин не мог допустить отмену премьеры пьесы, в этом случае ему вряд ли бы удалось вернуть одолженные деньги, он просто проигнорировал болезнь Дилана и вернулся в Бостон. В следующий раз он увидит Дилана, когда тот уже будет лежать в коме в больнице. Дилан старался побороть болезнь, но Бриннин принес его в жертву своим финансовым трудностям и алчности.
Все хлопоты свалились на Райтелл. Но ни она, ни Дилан не могли платить за медицинскую помощь, а Центр поэзии не обеспечил его страховкой. Нужен был врач, который помог бы Дилану продержаться и чьи гонорары были бы по карману пациенту. И такого человека она нашла.
Милтон Фелтенстайн был семейным врачом Райтелл. Позже она назовет его сумасшедшим доктором, который был убежден: уколы вылечат все что угодно. Приехав к Дилану, он немедленно схватился за шприц, и Дилан выдержал два спектакля «Под сенью Млечного леса», но сразу после второго спектакля потерял сознание.
27 октября Дилану исполнилось тридцать девять. Вечером он и Райтелл поехали отмечать его день рождения, но ему стало так плохо, что пришлось вернуться в гостиницу, где Райтелл уложила его в постель. Она никогда не видела его в таком жутком состоянии и потом говорила, что тот день рождения стал началом конца.
Когда Бриннин позвонил из Бостона, чтобы поздравить Дилана с днем рождения, тот едва мог говорить. Бриннин, вероятно, решил, что тот слишком много выпил. Он мог бы спросить у Райтелл, что случилось, но не сделал этого, хотя три дня назад сам видел, в каком состоянии был Дилан.
Именно тогда Бриннин должен был приехать в Нью-Йорк, но он упустил эту возможность — взять на себя заботу о Дилане и настоять на консультации с другими, более компетентными, врачами. И сделать это было совсем нетрудно; на следующий день после их разговора занятия в университете у Бриннина заканчивались раньше обычного и он добрался бы до Дилана всего за пару часов.
29 октября Бриннин отправился в Нью-Йорк по делам в Центре поэзии и провел в городе восемь часов. За это время он мог бы увидеть своими глазами, насколько хуже стало его подопечному, но он снова не потрудился связаться ни с Диланом, ни с Райтелл.
Дилан совсем обессилел, его организм уже не мог сопротивляться инфекции. Критическое состояние наступило 2 ноября, когда уровень загрязнения воздуха в Нью-Йорке поднялся до значений, крайне опасных для людей с заболеваниями органов дыхания. Тогда в течение месяца более двухсот жителей Нью-Йорка умерли от смога.
Райтелл позже вспоминала, что в те последние дни Дилану было «ужасно плохо». Рано утром 4 ноября он вскочил с кровати, жалуясь, что ему не хватает воздуха. Он пошел в бар «Белая лошадь», выпил восемь двойных виски и вернулся в гостиницу, хвастаясь, что выпил восемнадцать.
В середине дня он проснулся и сказал Райтелл, что задыхается. Его голос ослаб, и он так хрипел, что кто-то из друзей сравнил его с Луи Армстронгом. У Дилана была острая респираторная инфекция, которая из верхних дыхательных путей постепенно спускалась в легкие.
4 ноября Фелтенстайн дважды приезжал осмотреть его, но не смог поставить правильный диагноз — заболевание легких. Он предложил начать рискованный курс инъекций морфина. Райтелл в панике звонила Бриннину, но тот опять не захотел ехать в Нью-Йорк, хотя самолетом он добрался бы туда всего за час. Его бездействие в тот решающий день кажется невероятным, ведь на его попечении находился самый знаменитый поэт того времени.
Вечером Фелтенстайн пришел к Дилану в третий раз и, окончательно растерявшись, объявил, что у больного белая горячка. Вместо того чтобы ехать в больницу, Фелтенстайн ввел ему 30 мг морфина, в три раза больше дозы, допустимой для обезболивания. Он предупредил Райтелл, что Дилан может впасть в кому. Тем более надо было немедленно мчаться в больницу, но наш так называемый доктор тут же ушел, сказав Райтелл, что одной ей не справиться и кто-то должен помочь ухаживать за Диланом.
Дилану стало совсем плохо. Заболевание легких уже заметно затрудняло дыхание, а теперь и морфин начал отнимать у него последние силы. В ночь с 4 на 5 ноября он впал в кому. Его жизнь еще можно было спасти, если бы Райтелл вызвала «скорую». Но она испугалась и потеряла драгоценное время, пытаясь найти Фелтенстайна.
Прошло целых два часа, прежде чем Дилан попал в близлежащую больницу Святого Винсента. К этому времени он уже находился в глубокой коме, был затронут мозг. В приемном покое дежурили два молодых врача; они провели обследование, чтобы выяснить, что могло стать причиной развития комы — менингит, кровоизлияние в мозг, диабет, наркотики, но анализы ничего подобного не подтвердили.
Врачи послушали легкие и обнаружили бронхит. Рентген показал пневмонию, а повышение уровня лейкоцитов свидетельствовало о развитии инфекционного процесса.
Фелтенстайн, полный решимости замести следы, продолжал настаивать, что Дилан впал в кому из-за алкогольной энцефалопатии. Поползли слухи о врачебной халатности, и Эллен Борден Стивенсон, бывшая жена кандидата в президенты от Демократической партии Адлая Стивенсона, предложила заплатить за консультацию лучших независимых специалистов.
Но ее предложение было отвергнуто; из британского посольства позвонили Бриннину и выразили недовольство тем, что Дилану не оказали должной медицинской помощи. Пока он лежал в больнице, пневмония прогрессировала, и через четыре дня, 9 ноября, Дилан скончался.,
В первые же часы после смерти заговорили о его запоях. Джеймс Лафлин, американский издатель Дилана, написал его литературному агенту в Лондон и еще до того, как было произведено вскрытие, сообщил, что причина смерти — алкогольная энцефалопатия. Вот так и начались россказни о том, что Дилан Томас своим пьянством сам свел себя в могилу.
Лафлин и Бриннин бросали жребий, кому опознавать тело. Лафлин проиграл и поехал в морг, а Бриннин взялся за учреждение Мемориального фонда. За этой благородной идеей скрывались корыстные интересы Бриннина. Он частично оплатил лечение Дилана в больнице, но ему нужны были деньги, чтобы выплатить кредиты на покупку дома и машины. Он продолжал тратить сбережения, доверенные ему другом, так как надеялся получить эту сумму из Фонда.
Во время вскрытия патологоанатом не обнаружил повреждений, характерных для токсического отравления алкоголем. В своем заключении о смерти он отметил, что не может подтвердить диагноз — алкогольная энцефалопатия. Он не обнаружил также никаких признаков ни алкогольного гепатита, ни цирроза печени. Непосредственной причиной смерти был отек мозга на фоне пневмонии и кислородного голодания.
Бриннину и Фелтенстайну, возможно, пришлось бы предстать перед судом за неисполнение своих обязанностей.
Репутация Бриннина и Центра поэзии была под угрозой. К тому же Дилан и Райтелл не просто работали вместе, Райтелл была не только продюсером Дилана, но и его любовницей; она была в его постели в ту ночь, когда он потерял сознание. Письмо, оставленное Бриннином, также наводит на мысль, что и у него с Диланом были интимные отношения. Все это было слишком непристойно и грозило обернуться громким скандалом в чопорной Америке начала 1950-х.
Любое расследование смерти Дилана привело бы к разоблачению беспорядочных и бурных любовных похождений Бриннина. Он давно находился в весьма определенных отношениях со своим коллегой, преподавателем английского Биллом Ридом, но у него были и короткие связи с некоторыми писателями-геями. Он частенько захаживал в городские бары, высматривая там молодых людей, не пренебрегал он и мимолетными связями с женщинами, в том числе и с Ролли Маккенна, фотографом и близким другом Дилана.
Бриннину было что терять. Под угрозой оказывалась работа в университете, где он рассчитывал получить новую должность, могла рухнуть и академическая карьера, к которой он так стремился. Уже начали поговаривать о том, что за смерть Дилана должны ответить его американские друзья. Поэтому Бриннин изо всех сил старался замести следы и упорно повторял: Дилан сам убил себя чрезмерным пьянством.
Через несколько дней после вскрытия он встретился с Кэтлин, женой Дилана, а затем и с его друзьями, оказавшимися в Нью-Йорке, — Эдит Ситуэлл и Уинфордом Воганом Томасом. Бриннин настойчиво убеждал их, что Дилану была оказана вся необходимая медицинская помощь, но убил его алкоголь.
Затем Бриннин целую неделю отправлял письма всем влиятельным знакомым, в том числе Т. С. Элиоту. Он писал им, что единственный человек, виновный в смерти Дилана, — это сам Дилан. Вскрытие, как лгал в письмах Бриннин, подтвердило, что алкоголь разрушил его мозг. Все знали, что валлийский сумасброд любил выпить, и россказни о его запоях быстро разлетались по литературному Лондону, а потом и за его пределы.
Райтелл тоже внесла свою лепту. Она написала письмо на двенадцати страницах Луису Макнису[2], в котором расхваливала и Бриннина, и Фелтенстайна и уверяла, что морфин никак не мог повлиять на смерть Дилана. Письмо возымело желаемое действие. Макнис немедленно написал адвокату Дилана в Суонси и потребовал опровержения любых слухов о том, что Дилану не оказали необходимую помощь.
Бриннин по-прежнему думал только о деньгах. Всего через три дня после кончины Дилана он за солидное вознаграждение предложил статью о нем журналу «Мадмуазель». На следующий день в Нью-Йорке должна была состояться поминальная служба. Однако Бриннин отказался присутствовать на ней, так как это совпадало по времени с занятиями в университете, а он не хотел терять ни цента.
Он решил издать книгу о Дилане и просил совета у Эдит Ситуэлл. Она предложила ему написать два варианта, один уклончивый, не соответствующий действительности, для срочной публикации, а другой — с правдивым изложением событий для издания уже после того, как все свидетели умрут и будут похоронены. Бриннин последовал ее совету. Подкрепляясь виски и амфетамином, он наспех настрочил книгу «Дилан Томас в Америке».
Эта неправдоподобная версия того, как умер Дилан, и была издана в 1955 году. Бриннин простодушно признавался, что в своей книге выставил себя в наилучшем свете. Он не осуждал ни Фелтенстайна, ни Райтелл, он умолчал о двух потерянных часах и утверждал, что Дилана быстро доставили в больницу.
Бриннин продолжал упорно лгать, будто Дилан умер от алкогольной энцефалопатии. Он без конца вспоминал, как Дилан хвастался, что выпил восемнадцать стаканов виски, хотя Бриннин знал, что это ложь, и позднее сам в ней признался. Неудивительно, что один его коллега заметил: в этой книге что-то нечисто.
Но книга сразу стала бестселлером, и история о том, что запои свели Дилана в могилу, прочно укоренилась в сознании читателей. И чуть ли не в каждой британской пивной кто-нибудь да хвастался, что лично знал того, кто выпивал с Диланом в ту ночь, когда он упился до смерти.
Бриннин изрядно заработал на книге, но создание этого опуса привело его на грань нервного срыва. Его мучило чувство вины и угрызения совести, он напивался до бесчувствия и в приступах раскаяния безудержно рыдал. Все закончилось кушеткой психоаналитика и больницей, из которой он вышел, по его словам, с новым миропониманием и любовью к людям. Увы, случилось это для Дилана слишком поздно.
Прошло восемь лет, и в 1963 году все, что тщательно скрывалось, едва не вышло наружу. Константайну Фитцгиббону предложили написать подробную биографию Дилана. У этого бывшего офицера американской разведки была репутация человека, который мог раскопать всю правду.
Знакомый врач прислал ему эпикриз истории болезни Дилана на четырех страницах, с подробным описанием заболевания легких. Некомпетентность Фелтенстайна стала очевидной. Наконец-то появилась возможность по-новому осветить истории о запоях, но Фитцгиббона убедили не писать ничего, что могло бы навредить Фелтенстайну или больнице.
Фитцгиббон спрятал эпикриз подальше в своем архиве в университете штата Техас, поэтому всем последующим биографам Дилана было не на что ссылаться. В 2003 году отметили пятидесятую годовщину смерти Дилана, но и тогда по-прежнему были скрыты важнейшие свидетельства того, что еще до поступления в больницу у Дилана была пневмония и бронхит, а Фелтенстайн не смог поставить правильный диагноз.
И только в наши дни, когда все открылось, стало ясно, что отчаянная нужда Бриннина в деньгах и его нерадивость сыграли роковую роль в тех обстоятельствах, которые привели к смерти Дилана. История о восемнадцати стаканах виски казалась вполне правдоподобной, она подпитывала романтические фантазии о том, что поэт и должен так умереть.
По иронии судьбы всего через два года после кончины Дилана Бриннин получил Золотую медаль за своё выдающееся служение поэзии, а двадцать пятая годовщина со дня смерти Дилана совпала с избранием Бриннина в члены Американской академии искусств и литературы. Он переехал во Флориду, где коротал время за игрой в покер на пляже с Леонардом Бернстайном. Он умер в 1998 году, сам себе написав эпитафию: «Моя известность равна моим заслугам».
Да, известность Джона Бриннина велика. И Бриннин сделал все для того, чтобы прослыть человеком, который отправил на безвременную и неотвратимую смерть знаменитого поэта, да еще и нажился на этом.
Прежнее название аэропорта им. Дж. Кеннеди. (Здесь и даже — прим. пе-рев.)
Луис Макнис (1907–1963) — англо-ирландский поэт, автор 15 книг стихов и нескольких пьес. Долгие годы работал на радио Би-би-си.