Новый военно-фантастический боевик от автора бестселлера «„Прогрессоры” Сталина и Гитлера»! Продолжение тайной войны против «мировой закулисы», толкающей человечество в ад революций, блицкригов и лагерей смерти! Агенты Шамбалы против Приората Сиона, оккультного Рейха и кроваво-красной магии СССР!
v 1.0 – создание fb2 – Andrey_Ch
Вся Европа трещит по швам. В Берлине генералы свергают Гитлера. После загадочного исчезновения Сталина в Москве вспыхивают уличные бои между верными Берии войсками НКВД и частями Красной Армии под командованием Тухачевского. В Париже – мятеж троцкистов… Удержится ли мир на краю бездны? Будет ли у нас светлое прошлое? Удастся ли «прогрессорам» будущего переписать историю, избавить Европу от ужасов Второй Мировой и вывести человечество из преисподней XX века?
В книге использованы стихи Льва Озерова, Вадима Степанцова, Николая Гумилева, Павла Когана, Иосифа Сталина, Бориса Лапина, Сергея Гультова, Арсения Несмелова, а также и свои собственные. И безымянные народные частушки.
Все персонажи книги, исторические события, страны и континенты злонамеренно выдуманы автором. Всякая попытка увидеть в них реалии нашей жизни преследуется по закону, а также применением энергетических бомб и призывом древних бесов из глубин пещеры Руффиньяк.
Сначала была темнота. Кромешная угольная тьма, к которой не мог привыкнуть глаз. И тишина. Такая тишина, что Пете казалось – даже шум крови в ушах сам по себе может привлечь чье-то недоброе внимание.
Петя невольно сунул руку в карман, стискивая рукоять маузера.
– Давай я фонарик достану…
Тихий голос Вальтера прозвучал как рев громкоговорителя. Шорох справа – как грохот обвала. Лучик света выхватил каменную стену. Неровный треугольник старой кладки – исполинский темный зуб четко выделялся на более светлом фоне. Стена глухая, без окон, уходит на высоту метров четырех. Земляной пол… Такие же глухие каменные стены, под стенами – высокие грубые столы-верстаки; на них разложены на бумаге каменные орудия, позеленевшая старая бронза, огромная книга для записей.
Петя невольно вздрогнул: на одном из верстаков лежал скелет. Скелет старый, извлеченный из земли… но тем не менее.
В одной стене – железная дверь: по виду не слабее крепостной. И как только отсюда выбираться?!
– Вальтер…
Петя шептал, еле раскрывая губы, но друг прекрасно все слышал.
– Вальтер, а вроде потолок-то деревянный… если поставить друг на друга эти верстаки, можно достать…
Шорох! Еще странный металлический шорох! Стараясь двигаться бесшумно, друзья с оружием в руках встали с обеих сторон двери. Им казалось, что шум они производят просто страшный.
– Бога ради, только не стреляйте!
Голос вроде и не такой громкий… А! Говорят из-за двери.
– Не вздумайте стрелять, когда увидите меня!
Говоривший подождал и медленно стал отворять дверь. Скрип раздавался такой, часто хотелось побыстрее зажать уши. В медленно открывшемся проеме стоял среднего роста полуседой человек с керосиновой лампой в руках.
– Извините… Ушел в работу, опоздал. Я – Жак Дуч… Пойдемте!
– Здравствуйте… Я – Петр Кац, это…
– Я знаю вас обоих, мне сообщили. Что, любуетесь моим шато?! Правильно, он очень красивый и старый… Он построен на месте тура… Что такое тур? Это крепость, такая укрепленная башня. Тур построили в двенадцатом веке и сожгли в шестнадцатом. Видите, темный треугольник старой кладки? Сразу видно, что камни тут более старые… Это все, что осталось от тура… после него и построили этот шато…
– Тур – это же башня? Замок такой?
– Конечно. Именно что замок. А шато – это не замок, это укрепленный загородный дом. Но что вы стоите? Пойдемте!
Поднялись по каменной лестнице; в ее ступенях ближе к середине камень за века выело, стерло множеством сапогов, ботинок, туфель, бот… всего, во что только не обувался род человеческий. На втором этаже, повинуясь Дучу, двинулись анфиладой огромных комнат по скрипучим деревянным полам. Местами пол еле заметно прогибался, скрипел. Метрах в пяти над головой огромные балки держали такой же деревянный потолок. В свете керосиновой лампы виднелись старинные широкие кровати, такие же древние шкапы, – далеко не современная обстановка старого-престарого шато. Окна высокие, а начинаются почти у самого пола. Петя вспомнил, что они так и называются: «французские». Окна открыты, в них веет предутренний ветерок, качает тяжелые шторы.
Господин Жак рассказывал, что еще его дед заключил с правительством договор и теперь не платит налогов за огромное шато. Он должен показывать его всем желающим, за это ему даже доплачивают, как смотрителю. А когда он умрет, смотрителем станет его сын, который сейчас живет в Лионе, работает врачом.
– А если он не захочет стать смотрителем?
– Потерять такое потрясающее шато?! Молодые люди, феодализм силен традициями. Традиции обязывают не всегда поступать так, как хочется, но следование им дает намного больше.
В одной из комнат кто-то завозился на потолке, сверкнул зелеными круглыми глазами. Задумчивый нечеловеческий голос произнес сверху что-то вроде протяжного «ту-гу… Ту-гу»… И бесшумно вылетел наружу, обдав людей потоками ветра из-под крыльев. Парни невольно шарахнулись, хозяин посмеялся… Добродушно, но вместе с тем ехидно.
– Не бойтесь, это сова… Я зову ее Женевьева… Сове не меньше лет ста или около того. Эта семья сов живет здесь много поколений. Мне приятно думать, что Женевьева может помнить Наполеона и что ее предки были знакомы с моими еще со времен постройки шато…
Свернули под прямым углом, спустились по винтовой лестнице, и тут из стены выплыло что-то белое, мерцающее… Кокон высотой с полтора метра, диаметром сантиметров семьдесят, бесшумно плыл над самым полом коридора. Внутри кокона мерцал желтый огонек, и почему-то сразу стало понятно, – это женщина со свечой в руках, в длинной белой рубашке.
Парни схватились за револьверы, сам господин Жак тоже напрягся… Напрягся, но рукой заслонил привидение от парней… кокон бесшумно проплыл поперек лестничного пролета, бесследно исчез в другой стене. Какое-то мгновение казалось, что в стене продолжается мерцание, затухает… потом этот отблеск погас.
– Фу-у… Ну и дела заворачиваются! – обернулся к друзьям господин Жак. На добродушном подвижном лице засверкали бисеринки пота. – Женевьева волнуется, да еще и призрак Вероники пролетел… Понимаете, тут триста лет назад не в меру ревнивый муж замуровал в стене юную Веронику… Вообразил, что она неверна ему с кучером… Потом оказалось, что Веронику оболгал влюбленный в нее сосед; этот мерзкий сосед во всем признался и повесился на воротах нашей усадьбы. А муж раскаялся и кинулся размуровывать Веронику, но что-то у него сдвинулось с головой… Понимаете, старый дурак забыл, где именно замуровал жену. Сначала предок полгода молился, надеялся вспомнить, а потом зарезал себя кинжалом в своем кабинете, это двумя этажами выше…
Парни несколько обалдели от такой концентрации трагедий…
– Тогда у вас должно быть не одно привидение, а несколько… – предположил Петя.
– Привидение соседа появляется только во время войн, – деловито объяснил господин Дуч. – И если совсем молодая девушка выходит замуж за злобного ревнивца или за старика. А прапрапрадедушка – существо тихое, богобоязненное, мы с ним часто общаемся.
– Странно… – нарушил тишину Вальтер. – Нашему замку лет четыреста, а ни одного привидения у нас нет.
– В какой части Франции у вас замок? – заинтересовался господин Жак. – Его ни разу не брали штурмом?
– Он в Германии… Во Франконии.
– А! – небрежно махнул рукой господин Жак. – Немецкие замки скучны, как немецкая еда и все немецкие порядки! Франкония! Это же совсем молодая страна…
Пока говорили, свернули в огромный зал, украшенный гобеленами; на стенах висели алебарды, сабли, копья, какое-то вообще никому не знакомое оружие. Главной частью интерьеров в зале был громадный стол, стоящий вдоль стен буквой П. Господин Жак поставил керосиновую лампу на накрытый край стола, сдернул салфетки, прикрывавшие колбасы, бутерброды с сыром, пироги. Красноватое пламя лампы смешивалось с серым светом из французских окон – светало.
– Прошу! Вам необходимо подкрепиться. Вот рассветет, и мы отправимся в путь. Тут недалеко, вас уже ждут… И сразу за дело! Если нужно будет укрыться, годится и мой дом, и место, куда вы попадете. Но самое главное – вот документы, они «чистые», полиция ни к чему не прикопается. А вот кого вам надо бояться всерьез – вот этого человека…
На фотографии был изображен желчный, всем недовольный мужик средних лет, лысый, с безгубым ртом, изломанным в довольно противной ухмылке.
– А его почему надо бояться? – продолжая жевать, спросил Петя.
– Видите ли… Я не все знаю о вашей миссии, но мне рассказали: вы хотите объединить Европу. А это очень не нравится господам из Приорского аббатства… Вы ведь знакомы с такими?
Друзья замотали головами. Господин Жак явно никак не ждал отрицательного ответа, он буквально обомлел от изумления, даже прихлопнул ладонью по колену.
– Вот это да! Вас посылают на такое дело, а про приоратов вы не знаете?!
Парни опять дружно замотали головами.
– И про иллюминатов? Про мерзких выкормышей Вайскопфа?!
Мотание головами, уже с улыбками.
– Нам сказали, что нам все объяснят уже в Европе…
– Ну, рассказывать о них я мог бы долго… Вот этот… – Господин Жак брезгливо дотронулся кончиком пальца до фотографии. – Этот портил кровь моему предку еще двести лет назад… После Наполеоновских войн у Европы был выбор: осторожные постепенные изменения, но просвещение. Просвещение всех, как можно больше школ и книг! Но постараться удержать старушку Европу от катаклизмов. Это был путь Знания. Мы, тамплиеры, всегда стояли именно за этот путь.
А другой путь был – не давать людям информации: пусть верят в то, что им рассказывают просвещенные и богатые. И пусть в Европе громыхает революция за революцией, разрушая сложившиеся монархии, уничтожая законы, по которым жили поколения. Это путь не Знания, это путь Власти и Денег.
– А почему, если будут революции, непременно установится власть денег? Социалистическая революция в эсэсэсэр не привела к власти богачей.
– Как сказать… Революция в России разорила тех, кто раньше владел богатствами. Причем многие из старых богачей были патриотами своего отечества, были людьми большой культуры. Эти богатые и знатные исчезли, но разве куда-то исчезли их богатства?
– Россия страшно обеднела после революции… – грустно уронил Вальтер. Было видно, что ему очень жалко Россию.
– Обеднела! Невероятно обеднела! Огромные богатства были потеряны и во время Гражданской войны. Но разве исчезли куда-то сокровища аристократии? Драгоценности, картины, золото, валюта? Нет, конечно, все это досталось новым хозяевам жизни. Верхушка компартии стала миллиардерами в один момент. Зимой 1918 года богатства большевиков оценивались в сумму, по крайней мере, несколько миллиардов тогдашних золотых рублей. Ленин, Троцкий, Радек, Коллонтай, Дзержинский – миллиардеры. Куда там Вандербильдту и Моргану! Американские миллиардеры должны снимать шляпу перед вашими!
– А Ленин… когда его ранила Каплан, ему нужен был лимон! И его не было во всей Москве! А Дзержинскому, когда было особенно голодно, чекисты с невероятным трудом достали картошки и сала, наварили, подали ему – мол, вот такой сегодня паек. А Дзержинский не поверил – не даром же главный чекист! Проницательный был. Вышел Дзержинский из кабинета и у первого встречного спрашивает: что сегодня за паек? Ему отвечали: картошка с салом! Трех человек спросил, потом съел…
Господин Жак хохотал, утирая слезы со щек. Вальтер улыбался так соболезнующе, что становилось неприятно.
– Пьер, вы хоть знаете, что уже в восемнадцатом году для верхушки компартии установили «партийные» или «совнаркомовские» пайки? В такой «кремлевский» паек входили и белый хлеб, и крупы, и овощи, и мясо, и молочные продукты. В каком бы развале ни находилось хозяйство страны, уж на несколько десятков тысяч человек пища всегда найдется.
– Петера учили, что у них в стране все равны…
Голос Вальтера был такой соболезнующий и добрый, что Пете сделалось нехорошо.
– Да что вы со мной говорите, словно я грудной младенец!
– Младенец или нет, а представления о жизни у вас самые фантастические. Ведь мало того, что большевики захватили просто сказочные богатства… А потом? После Гражданской войны? В России появляется производство… Рабочий получает меньше, чем получал до революции. Никто не отвечает за его болезнь, потерю здоровья и смерть. На костях сотен тысяч людей добывают золото, рубят лес, плавят металл, выпускают новые машины. Кто владеет всем этим?
– Народ… – Петя сам слышал, что голос его звучит не слишком уверенно.
Ангельское выражение усугубилось на лице господина Жака…
– Мосье Пьер… Вы ведь в России народ? Да? Народ? Ну и расскажите, чем именно вы распоряжались, какими богатствами… А богатства в России колоссальные! Золото, алмазы, лес, нефть, машины, талантливый, работящий народ! И кто этим всем распоряжается?
– Партия! Она выражает волю народа…
– Партия… Ваш отец коммунист?
– Коммунист.
– Но он не распоряжается ничем. И миллионы таких, как он, тоже не распоряжаются ничем. Распоряжаются несколько тысяч высших партийных функционеров. Верно? Вот так называемая индустриализация… коммунисты покупают за рубежом целые заводы.
– Во всем мире была депрессия, безработные умирали с голоду! Предприятия обесценились, в паровозных топках горели кофе и сахар!
– Было и это… Но чтобы купить даже обесцененные заводы, нужны деньги. Коммунисты вложили миллиарды долларов в эти заводы. Значит, у них эти деньги все-таки были?
– В России тоже борются сторонники Пути Знания и Пути Денег… – тихо, но очень уверенно, упрямо, произнес Вальтер.
– Разумеется, я же об этом и толкую. Я же и разъясняю, что Путь Денег всегда идет через катаклизмы, революции, избиения, убийства. И революция в России тоже выгодна тем, что идет по Пути Денег. Вам это меньше понравится, Вальтер, но и события в Германии тоже очень полезны этим… этим людям.
– У нас совсем не так, как в России!
– Вальтер, Вальтер… Хотите покажу вам с цифрами в руках, что капиталы англосаксов контролируют вашу экономику не меньше, чем экономику СССР? А может быть, и побольше. Жаль, времени совсем нет… И вообще об этом вам лучше всего расскажет наш общий друг, живущий в Париже… Вы с ним еще увидитесь, ребята.
Пока что получше запомните эту физиономию… Этот человек тоже кое-чем владеет… Если эта рожа трансгрессируется от вас поблизости – сразу стреляйте на поражение. Но подручных у него очень много, идет настоящая война. Мало нам иллюминатов, которые в Германии, против нас работают рыцари Сиона… Вы еще спрашиваете, кому мешает объединение Европы! Это страшные люди, и у них тоже своя философия. По-своему они очень логичны: пусть историческое наследие Европы остается только в музеях, пусть наша тысячелетняя культура станет недоступна для большинства, – главное, чтобы не было границ, не было традиций, не было законов, мешающих наживать сто процентов на сто и вывозить деньги куда угодно.
Парни, вы появились очень вовремя. Тут много что происходит, и все что я вижу – не к добру. Думаю, вас уже заметили… Видите, сразу и Женевьева беспокоится, и Вероника появилась. Давайте в машину!
Господин Жак решительно вскочил, парни тоже невольно поднялись.
– Можно спросить, куда мы, собственно, едем?
– К одному человеку… Он отказывается встретиться с вами здесь, и это, может быть, к лучшему. Из его Крепости вы легко попадете в любую другую крепость Европы. А укрытие очень надежное.
– Мы же не прятаться приехали…
– Уверяю вас – не помешает!
Господин Жак даже прижал руки к груди для убедительности.
– И возьмем по двустволке.
– Знали бы, взяли винтовки… Какой смысл от ваших дробовиков? За семьдесят метров они почти бесполезны.
– Револьверы и на пятьдесят метров почти бесполезны. А винтовки… Как вы объясните, что у вас в машине лежит винтовка?
– Ну… может же сельский житель пойти охотиться?
Господин Жак оказался слишком вежлив, чтобы опять засмеяться.
– Помилуйте, ну на кого тут охотиться с винтовкой?! Да и не охотничий сезон…
И он пошел, быстро пошел, показывая рукой – за мной, ребята!
По винтовой старинной лестнице парни вышли на лужайку позади дома. Господин Жак торопливо объяснял, что проведет их черным ходом, скоро прислуга придет, незачем их кому-то видеть… Господин Жак убежал в предрассветный туман, скоро там зафырчала машина. Петя еле успел рассмотреть громадное здание в три этажа, лужайку с каменными скамейками над курящейся туманами рекой. Ивы склонялись над зеленоватой водой. Тихо, идиллично, как в старых русских усадьбах… Разве что в России скамейки были бы деревянные.
– Садитесь на заднее сиденье!
Страховидного обличья «Форд», господин Жак на шоферском сиденье, и все – уже поехали-поехали. Ружье с патронташем лежит на полу, еще два – под задним сиденьем, револьверы в карманах…
– А между прочим, Петер… Ведь никому не объяснишь не только винтовку… никому не объяснишь и револьвер…
– А может, мы на спор решили выяснить, кто попадет в утку из револьвера?
– Смейтесь, смейтесь! – не выдержал господин Жак. – Но байка про пари, кстати, совсем неплохая… Держите ее при себе на случай разборок с полицией… Только не в утку мы с гостями стреляли, а собрались палить по стволу дерева…
По дороге господин Жак продолжал рассказывать о кознях рыцарей Сиона и иллюминатов. Получалось зловеще, но все равно до конца непонятно.
А солнце поднималось, по сторонам дороги вставала неправдоподобная по красоте страна. Плыл туман над речкой с непривычной зеленой водой реки Дордонь. Луга за рекой, желтеющие поля и ограничивающая горизонт каменистая гряда. В гряде – темные пятна пещер. От шоссе отходили сельские грунтовые дороги, на перекрестиях дорог высились деревья – раскидистые и прекрасные. Ветерок пробегал по листве, ветви словно разгоняли легкий туман. Из тумана выступал то кто-то мирно идущий по сельской дороге, то неподвижный рыбак, наблюдающий за поплавками.
Зеленую уютную речку Дордонь Петя тут же окрестил для себя Дордонькой. Чем-то она неуловимо походила на среднерусские речки: такая же тихая, поэтичная, только окрестности ярче, – юг все-таки.
– Господин Жак, а почему в реке вода зеленая?
– Конечно, зеленая… Как везде… Что, бывает иначе?
Не было ни времени, ни особой охоты объяснять, что далеко не во всех реках такая вот зеленая вода.
За рекой, за полями салатно-желтого цвета – все та же серая каменная гряда – то ближе, то дальше. Господин Жак рассказывал, что великий писатель Рони-Старший именно в этих местах писал свои книги «Борьба за огонь» и «Пещерный лев», а жил в том самом шато, дружил с его отцом и вместе гулял по окрестностям.
Машина пролетала городки – каменные, чистенькие и аккуратные. Все в этих городках было маленькое, меньше обычного: и дорога чуть уже, чем в России, и дорожные знаки меньше по размерам, и домики какие-то игрушечные.
Несмотря на страшную рань, множество людей уже спешили по улицам, открывали магазины, шли и ехали по делам. В городках господин Жак законопослушно притормаживал, раскланивался со знакомыми. Петя заметил, что Вальтер тоже кивает, прикасается пальцами к полям своей штатской, совсем не идущей ему шляпы. Он понял, что такова уж европейская вежливость, и тоже стал здороваться со всеми знакомыми хозяина.
– А знаете, почему Франция проиграла англосаксам битву за мировое господство? Потому что Франция невероятно красива. Посмотрите, как хороша моя Франция! В Англии холодно и все время идут дожди… Оттуда уезжали, потому что согласны были там не жить… А как уехать отсюда?!
Петя сначала улыбался, потом до него дошло – господин Жак говорит совершенно серьезно.
Но вот в чем Франция и правда действовала – было трудно представить, что в этой красивой, как переводная картинка, пышной стране, на фоне богатой природы могут быть страдания, насилие, смерть. Взгляд, первоначально цепкий, профессионально-зоркий, начал расслабленно скользить по окрестностям, тело утратило упругое напряжение идущего в бой. Предчувствие? Так ведь все время ждали чего-то… Напряженное ожидание исчезло.
И нарвались: на трассе вдали от городков вдруг вылетела на шоссе машина, перегородила путь. Из завизжавшего тормозами автомобиля (даже дым пошел от шин) выскочили двое, как-то очень ловко спрыгнули, залегли на обочине. Вальтер первым заметил еще ствол за раскидистым деревом, выстрелил раз и другой. Ствол уплыл… непонятно, задел Вальтер человека со стволом или просто заставил укрыться. Господин Жак тормозил метрах в тридцати от препятствия, резко свернул с шоссе на проселочную дорогу. Только тогда Петя вскинул ружье, выстрелил туда, где расцветали смертоносные цветы из стволов. В сторону машины ударило мгновенно и страшно, но они уже неслись куда-то вбок, поднимая клубы мелкой пыли.
– Иллюминаты?! Приорат?!
– Что вы… их мелкие подручные, не более… Объедем так, чтобы они не знали, где мы. За нас еще не принялись по-настоящему…
Хорошо, что господин Жак родился и вырос в этих местах. Машина летела на страшной скорости – не менее восьмидесяти, а то и девяноста километров. Поворот… еще поворот… А потом пришлось ехать медленно, прилично, потому что начался городок.
– Тут безопасно… почти безопасно. Но вы посмотрите все же, как красиво! Нигде вы не найдете ничего подобного! Ни в каких других землях!
Господин Жак тараторил еще, и Петя подумал, что смертельная опасность по-разному действует на северян и южан: они с Вальтером подобрались, напряглись, а господин Жак болтал все больше и больше. Слева пошел скальный навес… еще один…
Они ехали по узкой дороге вдоль серого скального массива. Грохнуло так, что от обочины прах полетел в разные стороны. Граната?! Но осколков вроде не было, только машину швырнуло. И дыма почти нет… Просто вспух огненный шар на дороге, совершенно непонятно от чего.
– А вот это уже серьезно! Нас очень не хотят пропустить…
Громыхнуло еще раз, уже сзади. Расширение дороги… Почти ровная площадка, игрушечная будка, какая бывает перед входом в парк, и в серой скале – черное жерло пещеры. Господин Жак подвел машину под самую скалу; так, что сумрачный скальный козырек нависал прямо над автомобилем. К ним торопливо шел человек с напряженным лицом, полилась частая французская речь.
– Я жду здесь, – обернулся к ним господин Жак. Потное лицо очень старалось улыбнуться. – Вы слушайтесь Мишеля… Он неплохо понимает по-немецки. Вот одежда… вам она пригодится…
Господин Жак сунул парням два мешка.
– Ну, пошли! С Богом!
К удивлению Пети, Жак Дуч размашисто перекрестил их: по-католически, слева направо.
– Быстрее… – Мишель уже волок парней туда, где зиял треугольник входа в пещеру. У самого входа, ощутив идущий из подземелья холод, Петя обернулся, помахал рукой господину Жаку. Тот ответил; он так и остался неподвижно сидеть, чуть откинувшись на спинку. Пете очень не хотелось нырять под землю, не хотелось оставлять наверху Дуча… Но он легко объяснил себе, что это просто непривычное место, непривычные обстоятельства, вот нервы и разыгрались.
В пещере оказалось холодно, тихо и сухо. Петя ждал, что будет капать вода, сочиться сквозь камень ручейки… А близ поверхности земли, где еще золотом светился вход, было почти что уютно. Мишель знаками показал: раздеваться. Петя вытащил из своего мешка плотную теплую рубашку и такие же ватные штаны. Вальтер натянул такую же одежду поверх своей. В тех же мешках было и по сильному фонарю, по бутылке вина, бутерброды. Петя с благодарностью почувствовал, что господин Жак предусмотрел решительно все.
Мишель махнул рукой, троица начала спуск. Идти нетрудно, под ногами – плотно слежавшийся песок, сквозь него то и дело проступал камень. Неровные стены – то каменные, то глинистые. Там, где шла глина, слоями выступали желваки кремня. Пете было жутковато все время спускаться под землю, но других вариантов как-то не было. Мишель шагал уверенно, спокойно. Он сказал по-немецки, выговаривая плохо, но понятно: в пещере ничего писать нельзя. Плохие люди хотят писать свои имена, это запрещено. Вот за эту надпись плохой человек заплатил две тысячи франков…
Надпись не закончена. Петя живо представил себе, как служители пещеры-музея волокут хулигана, не давая ему доцарапать на глине свое имя, и ему сделалось смешно. Судя по тихому смешку Вальтера, ему тоже.
– Тут уже попадаются рисунки…
Мишель повел лучом фонаря по потолку, луч выхватил изображение мамонта. Зверь был нарисован так реалистично, что Петя вздрогнул: рассерженное животное на потолке растопырило перепончатые уши, направило хобот в его сторону… Вот еще мамонт. Вот олени… В одном месте на глине был изображен… домик. Такой же точно домик, какой рисуют дети во всем мире. Откуда он? Вроде не было тогда еще домов.
Что это?! Поверх рисунка с мохнатым носорогом шла витиеватая надпись латинскими буквами – имя. И дата арабскими цифрами: 1287.
– Мишель… Мишель, это что?!
– Был человек… Написал свое имя и дату, когда был… Так делают и сейчас, но так делать нельзя.
Еще надпись, неразборчивое имя, тоже латинскими буквами, но и цифры латинские: DCCLXXIII. Сколько же это будет?! Получалось – 773 год. Невероятно…
– Мишель! Мишель! Неужели в такое давнее время сюда приходили?
– У нас древний страна. Давно-давно сюда человек приходил.
Петя попытался представить человека в плаще с капюшоном… Почему-то этот человек виделся ему стоящим в полном одиночестве в пещере. Человек с факелом в руках сторожко озирался, прислушиваясь к звукам. Ему было интересно и жутко. Средневековый человек так явственно стоял у каменного выступа с надписью, что Пете пришлось помотать головой, отгоняя видение.
Ход раздваивался. В этом месте Мишель разразился речью на смеси французского с немецким. Ребята поняли, что он останется здесь, у разделяющего ходы скального выступа, а им надо идти в левый, узкий ход. Если честно, идти не хотелось. Тем более, направо все же вела утоптанная тропа… Слева слежавшийся песок нога человека почти и не трогала.
Темнота обступила, тесные стены словно сдавливали с двух сторон. Извилистый путь длился не меньше минут десяти.
– Мы прошли с полкилометра…
– Да. И опустились метров на двадцать…
Голоса странно звучали в этом замкнутом со всех сторон пространстве с неподвижным, неживым воздухом. Пете показалось, что впереди что-то сверкнуло.
– Вальтер… Давай выключим фонари.
Друг даже не спросил, зачем это надо. В полной тьме Петя убедился: впереди и правда начал мерцать огонек. Он именно что мерцал, вспыхивал и пригасал – совсем не как огонь керосиновой лампы. Петя понял, что это костер. Теперь друзья шли в полной темноте. Главными ощущениями стал звук ботинок по плотной земле да свист прорезиненной ткани.
Какие-то вертикальные фигуры двигались около огня, причудливые тени прыгали по стенам пещеры. Неприятно и жутко идти, но ведь это, наверно, все же люди… Петя так и шел, сунув руку в карман: прикосновение к тяжелому металлу пистолета сильно успокаивало парня.
Стали видны люди, сидевшие и стоявшие у огня. Они словно не видели пришедших. Парни остановились в нескольких метрах, просто не зная, что делать. Только тогда один человек встал, неторопливо направился к ним.
Этот человек был крупнее и Вальтера, и Пети. Он был одет в кожаный комбинезон и мягкие сапоги; в волосах человека, как у индейца, торчали несколько перьев. Только волосы у незнакомца были совсем не «индейские», а светлые, мягкие; крупные черты лица больше всего напоминали скандинава или северного немца.
– Привет, – сказал человек по-немецки – со странным акцентом, но понятно. – Меня зовут Аах Юн. А тебя?
– Вальтер.
– Петр.
– Что означают ваши имена?
– Петр – это значит «камень».
– Вальтер – «управляющий людьми».
– По-нашему это будет Уум и Ам-ах. Мне сказали про вас… Сказали, что я должен дать вам камни силы… Сказавшие не знали, что надо спросить Ваал Саама.
– Кого? – нервно переспросил Вальтер.
– Ваал Саама. Пошли.
Аах Юн показал рукой на провал. Пропасть рваной формы зияла под скалой в нескольких метрах от костра. Люди начали вставать, и только сейчас Петя обратил внимание – многие из них вооружены копьями. Аах Юн что-то сказал; один из воинов послушно присел, сунул в огонь что-то странное… вроде бы кость крупного зверя. И опять уселся у огня. Остальные сгрудились позади парней. Они не подталкивали, ничего не говорили, лица их оставались бесстрастны, – действительно, как у индейцев. Но теперь крупные люди стояли позади, отрезая дорогу из пещеры.
Парни переглянулись, убеждаясь – выхода у них и правда не было… Не открывать же огонь!
Аах Юн почувствовал их неуверенность; пожав плечами, он первый направился к спуску, встал на четвереньки, как-то очень деловито исчез в черном провале. Петя пошел туда, где только что был их проводник и хозяин. Склизкие ступени, грубо вырезанные в глине, вели вниз. Петя легко встал на первую, нащупал ногой вторую… Для этого ему пришлось почти лечь и сползти, животом прижимаясь к земле. Такой оказался он весь, этот путь в недра Земли. Слева – черный провал неизвестно какой глубины. Справа – стена, то из глинистых натеков, то из камня. Так и ползи, прижимаясь к стене, стараясь не уплыть, когда глина предательски скользит под рукой или ногой. Так и ползи, в полной черноте сдавленного неподвижного воздуха, неизвестно куда.
Внизу сопит Аах Юн, сверху ползет Вальтер и еще несколько человек. Петю немного угнетал не сам по себе странный путь, а молчаливость людей из пещеры. Потом, когда можно было взглянуть на часы, он удивлялся, что путь продолжался не больше десяти минут – тогда казалось, они ползут часы. Петя поднял голову туда, где слабое мерцание показывало – там горит костер. Но расстояния определить никак не мог.
Руки и ноги дрожали, когда Петя обнаружил, наконец, что его ноги стоят на твердой земле. Ступеньки кончились, Аах Юн сопел, как паровоз; так же сопели и остальные, облегченно сползая со ступеней. Вальтер включил было лампочку на лбу; Аах Юн тут же знаком велел ее выключить. Какое-то время сопящая толпа молча стояла в кромешной темноте, в недрах Земли. Только Аах Юн что-то тихонько бормотал время от времени. И вдруг вспыхнули факелы! Петя не заметил, кто и как их зажег… Факелы не разгорались, их не разжигали, не добывали огонь. Высушенные сосновые палки вдруг загорелись – и все. Запахло смолой, но кроме сосны, был еще какой-то душный запах; в красноватом мерцании стало видно округлое пространство площадью около шестидесяти квадратных метров. Стены и пол – плотная осклизлая глина, потолка «комнаты» не видно.
Аах Юн подтолкнул Петю к противоположной стене. Тут на стене вырезали на глине очень мохнатое существо… Размером с крупного медведя, существо соединяло в себе черты мамонта и человека. Жуткие глаза с вертикальным кошачьим зрачком отражали жестокость, ум и еще что-то, совершенно не передаваемое словами. Весь вид у существа был такой, что сразу видно: людей оно не особенно жалует, и на его пути лучше всего не попадаться. Изображение оказалось настолько неприятным, что Петя невольно попятился.
– Стой!
Аах Юн положил на плечо Пете руку, начал что-то говорить нараспев. Чадили факелы, плясали тени, принимая самые причудливые формы. Пете вдруг начало казаться, что жуткая тварь зашевелилась.
Аах Юн схватил Петину руку, сделал мгновенный жест… Петя вскрикнул, рванулся… Легче было бы вырваться из объятий здоровенного медведя, так крепко схватил его дикарь. Аах Юн даже не сдвинулся с места, а Петина кровь потекла из глубокого пореза. Без малейшей брезгливости Аах Юн обмакнул в эту кровь свою ладонь, стал брызгать на морду жуткой твари.
– Помогай!
Поняв, что все равно не освободиться, Петя сам брызнул кровью туда же. Невольно он вспомнил, как шаманисты принесли в жертву человека… Далеко, на Тибетском нагорье.
Тварь тихо, зловеще зашипела.
– Теперь ты!
Вальтера подтолкнули к барельефу, Аах Юн так же вскрыл ему запястье острым кремниевым отщепом, брызнул кровью на изображение. Он опять заговорил нараспев, повторяя какие-то слова. Изображение задвигалось… Петя помертвел, решив – сейчас тварь соскочит со стены. Она не соскочила, но глаза задвигались, морда зашевелилась, хобот сокращался, нагло вынюхивая кровь.
Аах Юн запел, заговорил речетативом. Странно звучали его древние слова, предки и славянских, и германских. Порой и Петя и Вальтер улавливали что-то знакомое, но угадывалось в этих непостижимых звуках что-то древнее неимоверно, еле понятное. Тварь вдруг приподняла голову, хобот до конца оторвался от стены, ловко сунулся к кисти Вальтера. Ваал Саам всосал, сколько было крови, ловко сунул конец хобота в рот, как это делают слоны. Вальтер вскрикнул, попытался отодвинуться. Аах Юн прикрикнул – то ли на Вальтера, то ли на тварь.
А тварь утробно заухала, довольно прикрыла невероятные глаза… и начала что-то отвечать. Натурально отвечать, странным свистящим шепотом, словно у нее не было голосовых связок. Несколько минут длился этот страшный диалог, все на том же древнем языке. Ничего невероятнее не видел Петя за всю свою жизнь, даже в Шамбале. От внезапной, хотя и легкой раны, от странных запахов, от духоты, от разговора с чудовищем у него так закружилась голова, что больше всего Петя боялся упасть на каменистый пол пещеры.
К счастью, действо все же закончилось. В какой-то момент изображение перестало двигаться, голоса стихли. Была стена с неподвижной жуткой тварью, морда заляпана кровью. Были крупные светловолосые люди в кожаной одежде, были шипящие факелы. Не утруждая себя речью, Аах Юн махнул рукой: можно было двигаться назад.
И опять полз Петя, теперь наверх. Плюс ко всему еще и саднила рука, но лезть наверх оказалось все-таки попроще.
У костерка все так же в той же странной позе сидел человек, положив голову на собственное колено. Так же ровно горел костер, охватывая крупные кости: судя по размерам, слоновьи. Аах Юн долго молчал.
– Ваал Саам принял жертву. Теперь вы тоже его дети… Вот камушки… Не простые камушки, не думай.
Аах Юн протянул Пете пригоршню светлых камушков – кажется, мелких кремешков.
– Ваал Саам породил людей, мамонтов и кремень. Мамонтов больше нет, но люди есть. Когда будет нужно – брось эти камни; неважно куда, ты их просто брось, и мы придем. Мы придем, и плохо будет тому, кто встанет на нашем пути.
Петя взял кремни, сунул в карман.
– Бери и ты, второй человек.
Вторая пригоршня камней перекочевала в карман Вальтера.
– А вот камень, который тоже можно бросить… Но тогда придем не мы, придет Ваал Саам. Он придет, и ему нужна будет жертва… Три жертвы.
Аах Юн выбросил три пальца на руке, потряс пред лицами Пети и Вальтера.
– Запомни: три жертвы, не меньше! Он возьмет твоих врагов, но если не будет трех жертв – Ваал Саам возьмет тебя самого.
Аах Юн помолчал, сунул Пете и Вальтеру по крупному темному желвачку.
– Если нужно будет укрыться от злых чудовищ, вы всегда можете жить здесь, сколько хотите. А место, чтобы перенестись, куда вам нужно – вот тут. Видите?
В стене темнела ниша – еле повернуться двум людям. Это место предстояло запомнить…
Друзья не заметили момента, когда огонь вдруг исчез. Они стояли в полной темноте – особенно страшной, что к ней не привыкли глаза. Вальтер первым включил лампу на лбу. Жерло шахты чернело на месте. Ниша, откуда можно трансгрессироваться, темнела рядом. Побрякивали камушки в кармане, саднила располосованная кисть. Но вот костра не было, и не было людей в кожаных комбинезонах.
Назад шли молча, совершенно не хотелось говорить. Не снимая «пещерных» комбинезонов, вышли в привходовую часть, постояли, привыкая к яркому солнечному свету. Опытный Мишель адаптировался быстрее, пошел дальше сам, а Вальтер выщелкнул по сигарете себе и Пете.
– Хорошо, что все позади.
– Подожди, там эти бомбы непонятные… Приораты… Иллюминаты…
– Лучше уж приораты, чем Ваал Саам.
Петя зябко передернул плечами.
– Ты прав… Хорошо, нам больше туда не лезть.
Петя энергично кивнул, хотя и тут почему-то было очень неспокойно на сердце. И тут же напрягся, встал в сторожкую позу бойца: Мишель бежал от выхода в пещеру.
– Там… там…
Некогда было разбираться с его заиканием. Оба кинулись к выходу. Мишель скулил, жалко рысил за ними следом. Опасливо, осторожно двигались парни, держа наготове ружья. И ничего не случилось. Никто не затаился у входа. Никто не собирался всаживать пули в выходящих. Но только и машины тоже не было. Железная руина, почти переставшая дымиться; среди дико торчащих кусков металла – ошметки человеческого тела. Ничего даже отдаленно похожего на жизнерадостного господина Жака, разве что залитая кровью кисть руки, судорожно вцепившаяся в оплетку руля. Кровь пропитала сиденье, в почерневшей крови – обрывки одежды, чего-то розового, багрового, желтого, вянущего. Не хотелось вникать, чего именно.
«Ваал Сааму столько и не снилось», – нелепо подумалось Пете. И еще подумалось, что сыну господина Жака, Дучу-младшему, придется раньше времени сделаться хранителем шато.
Вальтер сторожко обошел обломки машины, принюхивался. Петя тоже подумал, что пахнет чем угодно, но не порохом. Странный был запах, незнакомый.
– Давай обратно…
Вальтер кивнул. Отходя, Петя почему-то захотел перекрестить обрывки господина Жака. Вальтер сделал то же самое.
Теперь они курили, и руки парней нехорошо подрагивали время от времени. Плохо… Еще хуже, что все время рядом скулил Мишель. Может, и хороший человек, но на такие дела он ну совершенно не годился. Вот Вальтер воевал так, что Пете учиться и учиться: внимательно глядел во все глаза, а руки почти и не дрожали.
– В Крепости все знают… Телепатическая связь. А нам сейчас приходится обратно… И трансгрессироваться из пещеры… скажем, в Париж. Нам необходимо понимать, с кем мы имеем дело.
Петя кивнул.
– А с этим убогим что делать?
– Отдадим его Аах Юну.
– И его принесут в жертву Ваал Сааму…
– Он все равно ни на что больше не годится.
Вальтер сказал это с неожиданной злостью. Петя посмотрел на события с неожиданной для него стороны: действительно, идет война, и наверху лежит разорванный в клочья человек, убитый на этой войне. ИХ убитый. Ну и какого черта возиться с ничтожным человечком? Думать надо, как остановить врага, а Мишель тут совершенно не подмога.
– Пошли?
Но Мишель идти не хотел. Он хватал за руки, что-то бормотал, тряс заплаканным глупым лицом. Какое-то время друзья волокли его силой, потом запыхались, остановились.
– Мишель… Там опасно, надо идти в пещеру.
– Да… опасно… Опасно… Жак!!! Жак! Жак Дуч!!! – вдруг истерически заорал он. Эхо нехорошо откликалось, многократно затухая в глубинах. Мишель сел на землю и зарыдал.
– Оставим его тут?
– Да… Черт с ним, пусть разбирается Аах Юн.
И друзья направились в пещеру. Они еще не знали, что совершают довольно серьезную ошибку.
И опять стало очень темно. В пещере понятно почему… А тут?! Вроде еще ясный день… Но там, где очутились друзья, тоже царила кромешная тьма. Опять пещера?! Нет… Тут было не так темно, как в пещере… и не как ночью в подвале шато… Стоило глазам привыкнуть, и уже получалось что-то разглядеть; даже сочился откуда-то сверху тоненький, еле заметный лучик света. И к тому же отвратительно воняло.
Вальтер стиснул в руке пистолет:
– Я вообще не вижу тут выхода!
Петя видел – друг откровенно занервничал; видеть психующего Вальтера само по себе было забавно и странно. Особенно потому забавно, что Петя уже начал понимать, где они, и его невольно разбирал смех. Глаза привыкали к темноте… Все верно! Начали угадываться какие-то стеллажи, на них банки, груды нелепых узлов и ящиков на полу… Круглые зеленые глаза полыхнули высоко над друзьями, на стеллаже.
– Ты заметил?!
Шипящий вполголоса Вальтер уже вел стволом в сторону глаз; не дай бог додумается выстрелить!
– Вальтер, ты что?! Кота не видел?
– Кота?!
– Ну да… обычного домашнего кота.
Вальтер замер безмолвной статуей: напряженная бесшумная фигура, еле угадываются черты лица в темноте.
– Вальтер, а у вас в замке есть подвал?
– Подвал?
– Да… Подвал, в котором хранится всякое ненужное барахло?
– Наверное есть… А что? Ты хочешь сказать, мы в подвале?!
– Ну да… Такие бывают и под домами на много квартир.
У Вальтера даже челюсть отвисла… Ствол уплыл в сторону и опустился.
– А воняет почему?!
– Потому что нагадили кошки…
Вальтер стал вполголоса произносить нехорошие фразы, в которых причудливо сплетались гром, молния, черти и шлюхины дети. А Петя уже искал, и довольно легко нашел выход: хлипкую деревянную дверь, запертую на плохонький замок. Он нажал, ощущая податливость плохо сколоченных досок… Дверь сразу же заскрипела, подалась.
Темный прохладный коридор, в него выходят двери других подвалов. Точно такой же коридор видел Петя под множеством питерских домов… Разве что тут было потеснее. Вот и выход: щелястая дверь, сквозь щелки лупят снопы яркого полуденного света. Дверь никто и не думал запирать.
Друзья стояли в тесном внутреннем дворике, между высокими стенами. Опять волна смрада, но уже совершенно другого: соседство мусорных баков. Петя озирался, никак не в силах определить, где же выход… Его взгляд уперся в открытое окно. Из окна второго этажа в упор смотрела на друзей, опиралась умопомрачительной грудью на подоконник перезрелая красотка… Не расплывшаяся, но такая… Несколько избыточная плотью. Круглые, как у совы, глаза красотки внимательно наблюдали, рот улыбался. Поймав Петин взгляд, красотка в пестром халате заулыбалась еще сильнее, помахала рукой. Спросить у нее? Но Вальтер уже тянул мимо, в какую-то дверь…
– А ты откуда знаешь, что сюда?!
– Потому что это внутренний дворик… Выходят в него из подъезда.
Ныряя в дверь, Петя оглянулся… и тут же смущенно отвел глаза: красотка стояла выпрямившись, халат распахнулся… Красотку мало волновало, что выпирала грудь под тонким полотном ночной рубашки. Но она уже не улыбалась.
– Вальтер, ты что тут делаешь?!
Вальтер задумчиво осматривал почтовые ящики, словно никогда не видел ничего подобного.
– У нас какая квартира? Литера E? Так ее в этом подъезде нет…
Петя еще раз убедился – Вальтер из этого мира, из Европы.
– С улицы должен быть еще один подъезд!
Улица шириной метров десять, при высоте домов в шесть этажей больше всего походила на щель, возле земли всегда полутемно. Вывески на незнакомом языке, велосипеды. Какой-то очень ф р а н ц у з с к и й господин в высокой шляпе, с длинными усами.
Все это Петя видел буквально одним глазком, считаные мгновения, – пока Вальтер звонил и беседовал о чем-то с дородной теткой… чем-то тетка напоминала виденную в окне… Но та тетка сперва улыбалась, а потом почему-то перестала. А эта наоборот: хмурилась, пока Петя нырял в полутьму соседнего подъезда, а после этого расплылась во весь рот. Полился поток булькающих звуков… Петя был не в силах понять хотя бы, где кончается одно слово и начинается другое. Петя понимал, что эта тетка – консьержка, она проверяет, кто куда идет, и открывает дверь. Но консьержек до сих пор он не видел и не очень был уверен, что они на самом деле существуют.
А Вальтер уже тащил его по лестнице. «Он тут как рыба в воде»… – ошарашенный темпом, подумал Петя про друга.
Лестница тоже была очень ф р а н ц у з с к о й, эта широкая лестница с коваными решетками… Сколько таких лестниц повидал Петя в Петербурге, а все же именно эта от них отличалась… Он сам не мог объяснить, чем, но разницу отметил очень четко.
Петя ступил на верхнюю площадку – а Вальтер уже беседовал с открывшей горничной – смешливой, хорошенькой, в полосатом платье… Петя только слышал про такие и вообще в существовании горничных был уверен не больше, чем в существовании консьержек.
Жертва эксплуатации? Но «жертва» вела себя независимо, даже несколько развязно, на вкус Пети: вовсю стреляла глазками, тараторила без перерыва. Вальтер щелкал каблуками, старательно вязал французские слова (у него начало и конец слова Петя слышал), – а красотка задержала на Пете взгляд… Это был взгляд, от которого сердце Пети почему-то затрепетало и ушло в пятки… «Как самолет в воздушной яме…» – подумал Петя. Взгляд повторился… Еще раз… снова и снова сердце у Пети срывалось в штопор, как скоростной лифт в недра Шамбалы.
Девушка двинулась куда-то, парни за ней.
– Нас велено провести сразу… Как появимся, – шепнул Вальтер.
Стоило бы обратить внимание на гравюры на стенах, на дорогие обои в коридоре… наконец, на роскошную люстру… Петя же видел только узкую, как у подростка, спину девушки. Кровь так стучала в виски, что трудно было различить внятный шепот Вальтера под ухо. А стрекотание горничной по-прежнему сливалось в нечленораздельный поток звуков.
И профессора Петя разглядел не сразу… Потому что на пороге комнаты девушка пропустила его вперед, тяжелая грудь проехала по его руке… Петя задохнулся, кровь бросилась в лицо. Парень искоса взглянул на девицу, встретился с веселыми шальными глазами… И сердце опять ухнуло вниз, звон крови в ушах не давал ничего слышать.
А Вальтер уже жал руки профессору д`Антркасто. Да! Это был настоящий профессор! Высокий, красивый, полуседая грива на плечах. Профессор и дома был в бархатном коричневом пиджаке, с шейным платком вместо галстука. Рассеченное морщинами аскетичное узкое лицо, проницательные умные глаза – две блестящие ягоды терна. Лилась быстрая французская речь.
– Впрочем, – отнесся профессор к Петру, – я вижу, вы плохо понимаете французский…
– Я его совсем не понимаю…
– Русский?! И не знаете французского?!
– Он из эсэсэсэра… – мягко напомнил ему Вальтер.
Кристоф д`Антркасто все равно выглядел ошарашенно.
– Я понимаю по-немецки… И по-английски…
– Весь мир говорит на французском! – отрезал профессор. – Это вопрос общей культуры. Но мы, конечно, будем общаться на знакомом вам обоим языке… Итак, мой друг Жан Дуч уже не существует в этом мире…
Профессор размашисто перекрестился, поцеловал стоящее на столе распятие: большое, почти в метр, темного дерева. На какое-то мгновение он встал, опустив голову: поминал погибшего друга. И все, он уже опять работал.
– Значит, так… Сейчас вам покажут, где вы будете жить. У меня часто бывают люди, прислуга надежна. Сейчас мы пообедаем, я познакомлю вас с еще одним очень полезным человеком… Потом вы можете изучить материалы, можете отдыхать. А можете идти делать свои дела в Париже… У вас ведь есть в городе дела?
– Есть… Лучше мы сделаем их сразу после обеда, а материалы посмотрим ночью.
Петя только кивнул головой вслед словам друга: Вальтер спланировал правильно. Д`Антркасто наклонил большую косматую голову. Наклонил и тут же позвонил в колокольчик на столе. Впорхнула прежняя горничная. Она смотрела только на профессора, но все равно Пете опять сделалось трудно дышать.
– Комната господам готова?
– Да, месье.
– Показать комнату. Обед на три персоны. Прислуживаете вы и Жан.
Петя понимал – профессор не груб, он просто живет в мире, где прислуга – обычнейшее дело. Он отдает безличные распоряжения, глядя поверх головы, потому что так и положено. Петя старался видеть и слышать хозяина дома… внимание плыло, раздваивалось, потому что девушка опять вела его по коридору… Правда, вести было особенно и некуда – два шага.
– Проходите, месье…
Девица пропускала Петю, вжалась в стену. Она чуть-чуть подалась вперед… очень мотивированно подалась. Тяжелая грудь впечаталась в Петино плечо. Глаза девушки оказались сантиметрах в двадцати от повернувшихся Петиных глаз.
– Ах, извините, месье, я бываю такая неловкая…
При всем желании, даже зная язык, пунцовый Петя не мог бы ответить: из горла рванулся какой-то сдавленный хрип. Вальтер хмыкнул, за руку вдернул его в комнату.
Комната оказалась: две кровати, между которыми еле можно пройти, две тумбочки в головах. На каждой тумбочке – кувшин и миска для умывания. Даже в Шамбале не видел Петя таких тесных комнат. И в купе тоже было просторнее.
– Не повернуться…
– Эта комната еще очень даже просторная… комната для самых близких гостей. Думаю, спальня профессора не больше, в комнатах прислуги куда теснее. В квартире две большие комнаты: библиотека и столовая.
– Я думал, богатые люди живут в целых домах, в больших квартирах…
– Петя, я понимаю, ты ничего не видишь, кроме Жаннетт… но ты все же будь повнимательнее, а?
– И что же я пропустил?!
– Квартира, в которой мы находимся, – только часть квартиры в доме, который построили лет двести назад. Кованая решетка балкона… помнишь?
Петя неуверенно кивнул.
– Так вот… по балкону видно, что квартиру разделили на две. Люди, одинаковые по богатству, стали довольствоваться жильем потеснее, чем два поколения назад.
– А умываться… Умываться вот из этих кувшинов?!
– А ты думал? Отлично умоемся.
Вальтер говорил с юмором: видно, что ему весело от недоумения Пети. Все-то для него здесь привычно: и тесная комната, и умывальный кувшин.
– Понимаешь… Я привык умываться под струей воды. Тут же не успеешь умыться, а вода уже кончилась.
– А ты налей в таз, сколько надо. Налил – и мойся себе.
– А куда сливать грязную воду?
– Потом прислуга сама сольет.
– А я так и буду мыться в грязной воде?!
– Так это же твой собственный кувшин и твой таз! Там только твоя собственная грязь. Курсантом я летом мылся в речке, а вот зимой – в общем тазу. Таз был на десять человек. Один умоется, потом второй, третий… Седьмой умывается уже в черной воде.
Чистоплотный Петя содрогнулся.
Вальтер говорил весело, почти смеялся, а у Пети что-то ломалось в сознании. Он привык, что умываются в текущей воде и что воду не надо экономить. В России из рукомойника, под струйкой, умываются даже в деревне.
И еще он привык считать, что в Европе – цивилизация… культура… Нам в России надо еще расти до этой культуры… Париж – это же город-светоч! Город, в который всю жизнь стремился Пушкин… Город Парижской коммуны… Центр самой прекрасной в мире Франции… А в нем, оказывается, профессора моются так, как в России не будет умываться даже его сосед по коммунальной квартире, всегда вонючий пролетарий Запечкин.
– И у тебя в замке тоже такие кувшины?!
– Петя, ты подумал? Ну кто же будет проводить в замке водопровод?
Действительно… Замок – это тоже такая деревня…
– Хватит изучать собственную кровать! Пошли, зайдем еще в одно место…
В «одном месте» стоял унитаз, но без малейших признаков слива. И здоровенный бачок. В полнехоньком баке плавал здоровенный черпак.
– Ага… – Понятливый Петя осваивал заграничную премудрость. – Это в смысле, черпаком все и сливать?
– Можно самому и не сливать. Прислуга сливает, Жаннета твоя и сольет.
– Она не моя!
– Твоя, твоя… вон как смотрит. Я и так и эдак, а девушка все на тебя и на тебя… Сегодня у тебя будет самое настоящее парижское приключение.
Петя не выдержал и покраснел. Он, конечно же, слил за собой сам – его Жаннета или не его, еще посмотрим… но не надо за ним сливать девушке.
Обед был таким же парижским и таким же странным, как эти кувшин и бачок. Петя сидел в комнате с гравюрами на стенах, тяжелые шторы создавали полумрак, гасили шум проезжей улицы. На белоснежной скатерти – прибор с двумя ложками, тремя вилками. Петя понятия не имел, какую из них для чего использовать. Он просто наблюдал за другими – что именно они берут и когда. Вальтер брал большую серебряную ложку с монограммой? И Петя брал такую же ложку. Профессор брал широкую вилку с короткими зубьями? И Петя хватал точно такую же. Не промахнулся Петя! Не промахнулся потому, что упорно не делал того, чего бы до него не делали другие.
А то вот стояла на столе перед каждым чаша с водой. Вода пахла чем-то вроде лимона, а пить хотелось все сильней, просто неимоверно. Петя все примеривался к чаше, но никто из таких же точно чаш не пил… И хорошо, что Петя не попил этой лимонной воды, а то после второй перемены блюд профессор вдруг окунул в воду пальцы и вытер салфеткой. Вот оно! Вода-то для мытья рук после жаркого! Петю жаром обдало при мысли, что он мог выхлебать воду из своей чашки.
Как не походил весь этот обед на все знакомое Пете! Прислуга в белых перчатках разносила еду… Петя не умел принять тарелку, зазевался… И к лучшему, потому что Жаннета сама ловко поставила перед ним суп, потом второе. Всякий раз она ухитрялась прикоснуться к Пете – и руками, и грудью. Всякий раз у Пети становилось сухо во рту, а мышцы живота подтягивались сами собой, но он все же внимательно слушал: очень уж важные и увлекательные речи звучали за этим столом.
Полноценными участниками обеда оказались еще громадные коты: рыжий и черный. Накрыли им, правда, не на столе, а рядом, на пуфике, поставили каждому по три миски разного размера. Коты так аккуратно лакали суп, так по-французски деликатно ели жаркое, что Петя не удивился бы, найдя у котов в лапах вилку и нож.
– Ромей! – представил черного кота профессор, и Пете показалось: котище ему вежливо кивнул. – А знаете, почему Ромей? Потому что такие черные коты пришли из Италии, их к нам завезли римляне.
– Норманн! – представил он рыжего: рыжих завезли из Скандинавии.
Четвертым за столом сел гость профессора, небольшого роста, средних лет жилистый дядька. Одет в штатский костюм, но во всей подтянутой, крепко сбитой фигуре, в четком, выкованном лице сразу чувствовался офицер.
– Не надо, месье Селье… Обращайтесь ко мне Франсуа… Если вам неловко, пусть будет месье Франсуа.
По словам месье Франсуа, он сам и такие, как он, недавно остановили в Париже революционный переворот.
– А начал его ваш, Пьер, соотечественник, эмигрант из России… – рассказывал Франсуа. – Это сын зубного врача из Киева, Александр Стависский. У него уже в России было три судимости, он даже у отца крал золото для зубов. Большинство эмигрантов очень нуждались, но вот семейство Стависских и во Франции себя чудесно чувствовало. Стависский сделался даже экспертом в полиции – экспертом по России, представьте себе! Жулик жулика видит издалека, не слыхали такую поговорку?
Петя кивнул.
– Ну вот! Стависского продвигал префект парижской позиции, корсиканец Дан Кьяп… кумиром у него был Наполеон, а мечтал Кьяп о диктатуре… с собой в роли диктатора, конечно! Для начала Кьяп наводнил всю полицию своими земляками и сторонниками. Политика – дело не дешевое, а где взять денег? Где! – вскричал Франсуа, картинно разводя руками.
Петя пожал плечами: он тоже не знал, где взять деньги.
– Все знают, что Кьяп вовсе не даром покрывал, как мог, откровенного жулика Стависского. Потом всплыло, что «помогали» Стависскому и члены правительства, и члены Национального собрания… Тоже не даром, конечно!
А Стависский заключил с мэрией Парижа договор на строительство жилых домов. Под контракт выпустили заем на сто миллионов франков… То есть должны были выпустить на сто миллионов… До сих пор никто не знает, на сколько выпустили, но доподлинно известно: уже когда Стависский объявил себя банкротом, он вроде бы присвоил порядка шестисот пятидесяти миллионов франков… вроде бы потому, что, может быть, денег он украл и намного больше… Кто знает?
– Значит, все-таки Стависского поймали? – перебил Вальтер.
Франсуа замотал головой.
– Как чаще всего и бывает, правду первыми прознали журналисты. Сенсационные разоблачения афер «месье Александра» шли на первых полосах всех французских газет.
– А Стависский сбежал за границу! – понимающе заулыбался Вальтер.
– Нет… Он до последнего надеялся, что высокие друзья защитят… И протянул время, пока даже Кьяп ничего сделать уже не мог. Только полиция не арестовала преступника, полиция нашла свежий труп. Официально заявили про самоубийство, но журналисты быстро разнюхали: милейшего «месье Александра» застрелил полицейский агент Вуа. Застрелил – и бесследно исчез.
Вальтер шутовски сдвинул ладоши:
– Думаю, месье Вуа уже никогда не найдут!
– Я тоже так думаю… Но история Стависского вызвала натуральный политический кризис. У нас и до того кабинеты министров менялись как в калейдоскопе. А тут офицерские организации провозгласили «Поход на Париж»: пора менять это прогнившее правительство.
– Вы хотели сделать, как у нас, в Германии?
– Ваш опыт нам не годится… Мы привыкли к законности, к порядку.
– Гитлер принес Германии порядок!
– У нас так не пройдет… Про Францию говорят, что ее образуют сорок миллионов французов… Ничего подобного! Франция распадается на сорок миллионов французов. Вы просто не представляете нашей политической пестроты.
– У нас тоже масса партий, политических групп и группок.
– О-ля-ля! Не стоит сравнивать. Кривые улички Парижа помнят еще королей и их министров в напудренных париках, членов придворных партий. А сейчас по тем же уличкам ходят сторонники Троцкого, которые собираются строить коммунизм на основе самой передовой науки… А есть другие сторонники Троцкого, которые приносят огненные жертвы германскому богу Одину. По тем же парижским уличкам бегают коммунисты – сторонники Сталина, и другие коммунисты, которые тяготеют к германскому нацизму, и коммунисты-демократы. А есть еще и анархисты, у всех них отдельные организации… Анархисты то ли десяти, то ли двадцати направлений, и все они воюют друг с другом. А есть еще и социал-демократы примерно двенадцати разных направлений.
– Ну есть же какие-то общие правила…
– У вас есть, а вот во Франции – нет!
Франсуа Селье засмеялся, откровенно довольный тем, какая Франция особенная, отпил немного вина. Он огляделся с такой гордостью, будто сам придумал все эти организации, несущиеся в бешеном танце.
– Но вы-то кто? – спросил Петя. – Вы – фашисты?
– А кто такие фашисты? Одни из нас хотят сделать так, как в Италии, – там фашизм вырос из социализма.
– Социализма?! – изумился Петя.
– Вас это так удивляет? Когда Муссолини спросили, в чем суть его движения, он рявкнул: «Это улучшенный вариант социалистической революции в России!» А его самая любимая женщина была анархистка из богатой еврейской семьи, Анжелика Балабанова.
– У Муссолини было множество любовниц, – внес уточнение профессор.
– Но не все любовницы имели на него влияние, а Балабанова имела, – проницательно заметил Франсуа. – Так вот: одни фашисты хотят сделать, как в Италии. Другие – как в Испании, у генерала Франко. Это тоже фашизм, но скорее аристократический, чем социалистический. Третьи хотят восстановить монархию и сделать, как в Венгрии у адмирала Хорти. А есть и такие фашисты, которые ближе все-таки к нацизму. Между прочим, это почти коммунисты.
– У нас тоже есть нацисты, которые вышли из коммунистов… Мы их называем «бифштексы».
– Почему «бифштексы»?!
– Потому что они коричневые сверху и красные внутри, – заулыбался Вальтер.
Франсуа хорошо, весело засмеялся. Профессор гулко захохотал. Петя зябко повел плечами: рушился еще один важный для него стереотип.
– Удивляетесь? – отнесся именно к нему Франсуа. – А коммунист Жак Дорио, сын рабочего, давно хотел создать Народный фронт: всех левых объединить. Он и Сталину это предлагал. Как вы думаете, почему отказал Сталин?
Петя пожал плечами. Он уже ни в чем не был уверен.
– А потому, что коммунисты Франции – в основном сторонники Троцкого. Сталин боялся такого фронта… И тогда рабочий сын Дорио все равно создал левый Фронт, – и националистический, и социалистический одновременно… Такой… «бифштексовый». Его тут же исключают из коммунистической партии. Ведь наша компартия – давно на содержании Коминтерна, то есть Советского Союза. Что в Москве скажут – то и сделает.
– С такими фашистами у вашей организации нет ничего общего! – уверенно тряхнул профессор полуседой гривой.
– Конечно, нет… Я просто объясняю молодым людям, до чего все не так просто в Прекрасной Франции.
– Так чего же вы хотели? Вы, именно вы? Ваша организация? – Вальтер даже подался вперед, он чуть не пронес кусок жаркого мимо рта.
– Мы хотели, чтобы правительство ушло… И передало власть нашим лидерам – таким, как граф де ла Рокк…
– Де ла Рокк? У нас писали, что он фашист и аристократ…
– И то и другое – чистейшая правда. Граф де ла Рокк – из старой титулованной семьи, его предки служили королям. Он не сделал потрясающей карьеры, дослужился до скромного чина подполковника… Но трудно описать, какой моральный авторитет он имеет.
И вы правы, он фашист, сторонник объединения нации, а не споров и ссор всех со всеми. Когда де ла Рокк позвал офицеров, тридцать тысяч человек стояли на площади перед резиденцией правительства, Бурбонским дворцом. Правительство заседало, депутаты толкали речи… А сами бросили на нас полицию. И мы ушли… Мы французы. Мы не хотели стрелять в других французов.
Франсуа усмехнулся. Усмешка получилась нехорошая.
– Вот, посмотрите… Этим мы остановили полицию…
Профессор жизнерадостно ухмылялся. Вальтер взял тяжелую трость, осмотрел… Недоуменно пожав плечами, передал Пете. Петя тоже не очень понимал, как такой тростью можно остановить вооруженных людей. Он вернул трость Франсуа, сделал вопрошающее лицо.
– А вот…
Франсуа Селье нажал незаметную кнопочку, на конце трости выскочило изогнутое лезвие самого устрашающего вида.
– Такими бритвами стоящие впереди подрезали поджилки лошадей… Лошади падали, сбивали других, мешали добраться до нас. Но мы не убивали полицейских! Полицию стали убивать красные, когда их отряды вышли на улицы. А мы ушли.
– Вы сами отдали власть! – выкрикнул Вальтер. – Надо было войти во дворец, разогнать правительство и создать свое.
– Мы во Франции, господа. У нас – законность. Мы не хотим гражданской войны. И так левые газеты призывали всех французов выйти на демонстрации под лозунгом «Против фашизации демократического государства».
– Тогда образовался левый «Народный фронт», – пожал плечами Вальтер. – «Народный фронт» взял власть, которую вы сами выпустили из рук!
– Да. Но мы не допустили гражданской войны. Что такое гражданская война, пусть лучше расскажет нам русский.
Селье кивнул головой в сторону Пети. Петя помотал головой:
– Гражданскую войну я помню плохо… Я был тогда еще совсем маленький…
Но Петя отлично помнил, как висели люди на деревьях по всем бульварам Севастополя, как их убивала пьяная дикая вольница. Он понимал логику, по которой надо было любой ценой предотвратить нечто подобное.
Прислуга стала разносить жаркое. Профессор наливал себе вина… Петя видел, что тут каждый наливает и пьет, что хочет, независимо от остальных. Он налил себе рубинового вкусного вина: не выпить хотелось, а пить.
– У нас тоже была гражданская война, – опять возразил Вальтер. – Она длилась долго, с самого конца мировой войны и до прихода к власти Гитлера… В конце концов мы ее выиграли: не дали красным захватить власть.
– Тогда и у нас была гражданская война… Французская гражданская война… только она получилась очень короткая, всего недели на две. Мы просто стояли… Стояли и молчали. Стоим, курим, а у каждого на правой руке плащ, и под плащом угадывается ружье… Некоторые и открыто ружье держат, но никто не стреляет. Стоим, смотрим…
Франсуа усмехнулся; ухмылка опять получилась недобрая. Петя почувствовал, что он бы сто раз подумал перед тем, как подойти близко к вооруженному Франсуа. Очень хорошо, что это «свой».
– А на мостовой проведена белая черта, мелом, – продолжал Франсуа. – Толпа остановилась у черты… Орут, красными тряпками махают! «Долой!» – кричат – «Долой белогвардейских горилл! Да здравствует социалистическая республика! Долой правых! Долой!». А черты никто не переходит.
– А если бы перешли?
– Тогда мостовые Парижа опять окрасились бы кровью французов. Как в далеком тыща восемьсот семьдесят первом. Но в том-то и дело – черты красные не перешли.
– Но власть вы им отдали! Это главное.
Франсуа развел руками.
– Пока отдали. Правительство Леона Блюма даже запретило наши организации. А мы их тут же опять создали под другими названиями.
Профессор весело захохотал.
– Этих ребят не уничтожишь!
– Да! – Франсуа говорил с явной гордостью. – Граф Жан-Франсуа де ля Рокк создал организацию из шестидесяти тысяч членов. Организация разбита на отряды, и у каждого – свой склад оружия. Все шестьдесят тысяч готовы выйти на улицы по приказу своего руководства. Мы отобьем любую атаку красных. Но мы не хотим стрелять во французов.
Петю заинтересовало другое…
– Позвольте! Но ведь сами же французы довели страну до бунта?! Ладно, Стависский – русский эмигрант…
– Еврейский эмигрант, – мягко поправил Франсуа. – Русская эмиграция очень плохо отзывалась о Стависском.
– Пусть еврейский… Главное, что эмигрант. А Кьяп? А депутаты и члены правительства?
– Конечно, это были французы… Очень плохие французы. Точно такие же скверные, подлые люди, какие в России довели до революции в тысяча девятьсот семнадцатом.
– Подонки везде одинаковы! – вмешался красивый, грохочущий баритон профессора. – Это нормальные люди в каждой стране чем-то отличаются от других. Этим они и интересны друг другу, все народы и все люди – что они разные! А негодяи, воры, проститутки, революционеры – они серые, как мыши, и везде одинаковы. Французских подонков вы никак не сможете отличить от русских, немецких или персидских!
Принесли десерт: какой-то вкусный мусс в красивых чашечках. Рука и грудь Жаннеты опять скользнули по плечу Пети… Было так интересно, что он почти не обратил внимания. Девушка бросила на Петю недоуменный взгляд… Петя одновременно посмотрел на девушку, продолжая слушать речи Франсуа, и тут же, не успев перевести взгляда, поймал веселые, все понимающие глаза Профессора. Ему стало и неловко, и смешно.
– Если вы придете к власти, вы перебьете плохих людей?
– Нет, – засмеялся Франсуа. – Нет… Мы лишим их возможности делать гадости всем остальным… Например, возможности обогащаться за чужой счет.
– Так ведь Гитлер сделал именно это! – вмешался Вальтер. – Он лишил спекулянтов и преступников возможности получать громадные деньги за счет народа!
– Так же точно говорил американцам Рузвельт, а итальянцам – Муссолини. Разница в том, что Муссолини не только болтал. Перебить придется не их… И не дураков с красными тряпками.
Впервые за время разговора в голосе Франсуа прозвучала нешуточная злоба.
– Мы их уже семь веков не можем перебить, – серьезно ответил Профессор.
– Коммунисты не существуют так долго, – засмеялся Вальтер.
– Братья Сиона существуют, – отрезал Франсуа. – Коммунисты воображают, идиоты, что кому-то нужны их красные тряпки и бредни про равенство. А нужно от них только одно – сеять смуту.
– Похожие вещи говорил нам и Жак Дуч…
– Жак Дуч был умнейшим человеком… – заверил Профессор. – Я не слышал ваших разговоров с ним, но сразу скажу: принимайте всерьез все, что вам говорил Жак Дуч. Что бы вы ни затевали, кто бы вы ни были, помните: против нас идет очень опасный враг. Враг опытный, смелый, сильный. Враг, который не стесняется в средствах.
– Про Братьев Сиона господин Дуч нам говорил… Но если честно, мы поняли не все.
– Я подготовил вам материалы… мы, тамплиеры, очень многое знаем. Вам необходимо понять, кто хочет любой ценой увлечь мир в пропасть и зачем. Парни, мне не полагается знать слишком многого про вас – но в любом случае вас послал Бог. Все мы – только орудия Высших сил.
Внесли кофе в таких крохотных чашечках, что Пете сделалось смешно: взрослые люди, а посуда какая-то кукольная. Профессор глухо ворчал, набивая роскошную трубку.
А Франсуа опять заговорил:
– Глупо говорить такое в наше время и людям в вашем положении, но все-таки – очень прошу быть осторожнее. Конечно, люди из моей организации будут охранять вас… мы будем следовать за вами незаметно, мы не помешаем вам. Но и вы не отказывайтесь от охраны. Если к вам подойдет человек… неважно кто. Это может быть продавщица цветов или разносчик газет… Если к вам подойдут и покажут вот такую половинку монетки – слушайтесь этого человека.
Франсуа показал разломанную, неровную половинку монетки в десять сантимов.
– Вторая половинка будет у нас? – деловито уточнил Вальтер.
– Соединять половинки может не быть времени, – очень серьезно сказал Франсуа. – Если вам покажут такую половинку… просто покажут – значит, человек от меня.
Он достал пачку сигарет, кивнул.
Парни поняли, что разговор уже окончен.
На выходе из дома Петя заметил двух людей средних лет: они стояли и беседовали о чем-то, показывая друг другу статью в газете. «Люди Франсуа Селье!» – стукнуло в голову. Мысль, что он так легко увидел слежку, была неприятна: значит, этих охранников так же легко «срисуют» и другие… Хотя, наверное, подумал Петя, есть и другие, которых как раз не видно. Из этих мыслей следует, что Петя начал приобретать некоторый опыт тайных дел.
Стояла вторая половина дня по понятиям европейцев, полдень – по представлениям Пети. Начало сентября – а город плавился от жары.
– Ты обратил внимание, Вальтер, какие тут узкие улицы? И какие есть узкие дома…
– Тесно… В Париже мало места. У нас шире и улицы, и дома.
– В Петербурге они еще шире.
– Наверное, ведь у вас земли еще больше.
Множество нарядно одетых людей праздно гуляли по Парижу. Неужели они не работают? Не меньше парижан так же праздно сидели в кафе. Судя по выражениям спокойно-скучающих, привычно-бездельных лиц, никто из сидящих под тентами или за стеклом веранд не думал никуда торопиться. Так и будут сидеть весь день?!
Сидельцы с интересом рассматривали проходящих. Проходящие так же бесцеремонно, в упор, рассматривали сидящих. Парни прошли буквально несколько кварталов, а Петю начало раздражать это массовое пустое любопытство.
– Интересно… Вроде бы в Париже никакого праздника нет?
– Нет, Петер, никакого праздника. Каждый день и вечер они вот так и фланируют по улицам, сидят в кафе. Мой дед всегда удивлялся, что они не умирают и не сходят с ума от скуки. Он как-то пытался убедить парижан хоть чем-то заняться…
– Они послушались?!
– Нет, конечно. Собралась толпа, долго слушала, кричала и шумела… А потом разбрелась и еще дня три обсуждала деда: представляешь, настоящий немецкий генерал ходит по улицам, да еще что-то болтает! Дедушка их очень развлек.
Петя невольно смеялся. Справедливости ради, некоторые люди в кафе о чем-то разговаривали, иногда с очень серьезным выражением лиц.
– Тут в кафе и о чем-то серьезном говорят?
– Мы же идем встречаться по делу? Так и многие в Париже… И у нас в Германии в кафе встречаются обсуждать дела, заключать сделки. Но у нас люди сделали дело и ушли. А эти так и будут сидеть до того, как наступит время идти спать.
– Они вообще хоть чем-то занимаются?!
– Не все… Ты знаешь, кто такие рантье?
– Те, кто живут на проценты с капитала… Верно?
– Верно. У них вообще нет работы. А у мелких служащих рабочий день короткий, многие свободны часа в два, в четыре…
– На улицах и женщин полно. У них нет домашней работы?
– Какой именно? Стирают прачки. Убирает домашняя прислуга. Еду готовит кухарка… Это у богатых людей. А поесть можно и в кафе. Некоторые квартиры здесь так и делаются – без кухонь. Зачем? Все равно все ужинают в кафе.
Петя зябко повел плечами: такая бездомная жизнь без кухни, трудами прислуги, показалась ему до крайности неуютной.
…А Владислав Сикорский был орел. Он очень скромно держался, этот средних лет человек в кафе с французской газетой в руках, и все же в нем легко было увидеть военачальника.
В своем советском прошлом Петя знал о Сикорском только то, что он вместе с Пилсудским возглавлял силы «белополяков» и громил Красную Армию. Это он бросал в бой против коммунистов из Советской России польских собратьев по революционному классу: обманул польских рабочих националистическими лозунгами.
Вальтер знал чуть побольше: что в двадцатом году Красная Армия рвалась на Варшаву, гибель новорожденного Польского государства казалась совершенно неизбежной. «На Варшаву! На Берлин!» – звали советские газеты. Всерьез печатались статьи о том, какие именно советские республики «должны» появиться на месте Польши и Германии…
Казалось – вот прямо сейчас красная конница перевалит Карпаты, кипящей лавой хлынет по открытой во все стороны европейской равнине… А собеседник наших друзей к тому времени создал едва ли не лучшую в мире службу разведки. Польские шифровальщики взломали шифры у всех русских армий: и у белых, и у красных. Они ясно видели картину всего, что происходит на фронтах Гражданской войны – от серых волн, набегающих на мурманский берег, до пронзительной синевы Черного моря.
Красная Армия рвалась на Варшаву. Ее вожакам уже виделись толпы, кричащие славу республике советов на площадях Вены и Берлина, комиссары Рима и Парижа, красноармейцы, поящие лошадей из Луары и Сены… какая разведка! Какой анализ! Какая может быть осторожность! Завтра Европа станет красной от крови, под кумачовым знаменем коммунистов.
…а польская разведка, «Отдел-два», дешифровали больше четырехсот радиодепеш, подписанных Троцким, Тухачевским, Якиром и Гаем. Командование Войска Польского знало оперативную информацию о перемещении чуть ли не каждого подразделения РККА в любой день и чуть ли не час. Две красные армии разошлись – одна на Львов, другая – на Варшаву, в сердце Польши. И тут ударная польская группировка, сто двадцать тысяч бойцов, внезапным ударом прорвала фронт, вклиниваясь между расходящимися красными армиями.
Самолеты на бреющем полете били из пулеметов в перепуганное красное стадо. Красноармейцы драпали, как крысы с пылающего корабля. Отец и многие из старших мужчин приводили Вальтеру этот пример в доказательство: как важна военная разведка. Они посмеивались над Тухачевским: до конца своих дней не мог забыть Тухачевский этого поражения. Ни одного дня не дал он себе отдохнуть от злобной ненависти к победителям, утверждая на всех заседаниях правительства: Польша и есть главнейший враг Советского государства!
И Вальтер, и Петя знали – генерал Сикорский, творец «чуда на Висле», вынужден был сдать дела и уехать из страны: Пилсудский не терпел «конкурентов». Оба знали, что Пилсудский хотел захватить Белоруссию и Украину, создать государство «Междуморие»: от Балтийского моря до Черного.
А Владислав Сикорский всегда считал: надо дружить с немцами, не обижать русских, дать свое государство украинцам.
– Вы двое – прямо как олицетворение наших вечных врагов, – усмехался легендарный генерал Пете и Вальтеру.
– Поэтому вы и готовы говорить с нами и по-русски, и по-немецки?
– И поэтому тоже: врага необходимо знать получше.
Генерал усмехался. Как и большинство сильных людей, он производил впечатление человека жизнелюбивого, добродушного. Чувствовалось – генерал хочет хорошо относиться к своим собеседникам. Если придется отнестись к ним иначе – он окажется разочарован.
– С немцами особенно важно дружить… Вы же знаете, я хотел строить независимую Польшу в тесном союзе с Австро-Венгрией… И с русскими надо дружить… – уточнил легендарный генерал, круто разворачиваясь к Пете. – Имейте в виду: Вильнюс и Львов я вам не отдам, границы пусть остаются нерушимы. Но мы ничего не добьемся, захватывая земли на востоке, в которых уже не живут поляки. Польше нужны не территории, Польше нужны надежные союзники…
– У Пилсудского было другое мнение, – мягко уточнил Вальтер.
– Пилсудский как политик – полный нуль, – огорошил собеседников Сикорский. – Не успев создать свое государство, он ухитрился поссориться со всеми соседями.
– Но ведь так же думают и преемники Пилсудского, президент Мостицкий и его правая рука, маршал Рыдз-Смиглы! – Вальтер для убедительности даже наставил палец на собеседника.
– Игнатий Мостицкий – политический нуль, – внес ясность боевой генерал, творец «чуда над Вислой». – И Эдвард Рыдз, по кличке Смуглый – тоже нуль. Полный дурак и задавака.
– Почему по кличке? – заинтересовался Петя.
– Потому что настоящая его фамилия – Рыдз. Простонародная такая. А если объединить фамилию и кличку Смуглый, получается вполне даже аристократическая двойная фамилия, Рыдз-Смиглы.
Сикорский ехидно улыбался, умные глазки заблестели.
– Но власть именно у них! – не отставал умный Вальтер. – Вы их ругаете, а принимают решения они.
– А вы что, приехали предложить мне власть? – продолжал усмехаться Сикорский.
– Генерал, у нас в мешках не лежит корона польского короля… И мы не полномочны возложить ее на вашу голову… Но мы вполне серьезно спрашиваем: если вам помогут встать у власти – что вы будете делать?
Сикорский продолжал улыбаться, но все более напряженно.
– Насколько я понимаю, вот такие вопросы вы задавать полномочны? И если полномочны – от кого? Надеюсь, вы не будете утверждать, что вас послали правительства эсэсэсэр и Третьего рейха?
– Нас послали очень серьезные люди… Люди, которые будут посильнее даже правительств могучих государств.
– В чем же именно пославшие вас могут быть сильнее правительств? – мягко спросил генерал. Он склонил голову к плечу, глаза смотрели напряженно, как два дула. – И не могли бы вы выразиться яснее, кто они, эти пославшие вас?
Сикорский уже не улыбался.
– Это так удивительно, что вы можете нам не поверить. Но помощь мы можем оказать вполне реальную… – произнес Петя.
– Мы представляем тайную организацию… Организацию, которая себя не афиширует, – добавил Вальтер.
– Не надо рассказывать, что вы представляете разведки. Я сам создатель одной из разведок… Одной из лучших разведок Европы. Ручаюсь – вы оба не оттуда.
– Нет, не разведка, – обреченно вздохнул Вальтер. – Мы из Шамбалы… Только Шамбала не имеет ничего общего с теми сказками, которые о ней ходят.
При слове «Шамбала» Сикорский начал улыбаться, и улыбался все шире. Парни увидели – он расслабился, напряженное внимание исчезло. Не принимает всерьез!
– Пан Владислав… А что вас может убедить, мы и правда из Шамбалы? Что мы и сами умеем то, чего не умеют другие люди. И что нас послали те, кто могут и умеют еще больше?
Сикорский продолжал тихо и ехидно улыбаться, откинувшись на спинку стула.
– Ко мне еще в Варшаве приходил молодой человек, тоже говорил, что из Шамбалы, что умеет летать и читать мысли… Я попросил молодого человека немного полетать. Мне много не надо, сказал я, сделайте пару кругов под потолком, и все в порядке. Но молодой человек не стал летать, он тут же бесследно исчез.
Петя оглянулся. Полутемное кафе, почти пусто. Была не была!!!
– Летать под потолком я боюсь, – тихо, но четко выговорил Петя по-русски. – Боюсь, что присутствующие впадут в истерику: полицию вызовут или «Скорую помощь». Вам придется удовлетвориться парой кругов вокруг стола.
Произнося сии слова, Петя дважды обогнул столик. Для ненаблюдательного человека он быстро обошел столик, и все. Но двигался Петя в воздухе, с высоко поджатыми ногами, а возле Сикорского ненадолго зависал, давал рассмотреть себя, свободно висящего в воздухе. Плюхнувшись на место, Петя опять огляделся. Парочки ворковали, не замечая ничего и никого. Компания пожилых, хорошо одетых мужчин в углу смеялась, дегустируя вино. Только бармен вроде что-то заметил… видимо, Петя двигался все же несколько быстрее идущего человека. Бармен сглатывал и тряс головой, как-то странно поглядывая на Петю.
Неосторожно? Да… Но зато Сикорский сидел с отвисшей челюстью, ехидная улыбочка погасла. Гасла и сигарета в углу рта.
– А хотите, расскажу, что вы сейчас думаете? И что думает… Ну, скажем, маршал Рыдз, по кличке Смуглый? – Вальтер говорил так уверенно, спокойно, так важно развалился на стуле, что Петя не выдержал – в знак восхищения пнул его под столом. Вальтер и глазом не повел.
– Или давайте я вас немного покатаю вокруг стола… – предложил Петя. Вообще-то у него и после собственного полета кружилась голова и стоял звон в ушах: левитация так просто не давалась. Но главное – Сикорского пробрало еще глубже.
– Необязательно… – сипло выговорил пан Владислав. Он все пытался затянуться погасшей сигаретой, не сразу достал новые спички. Не сразу ему удалось зажечь спичку. Впрочем, Петю даже удивило, как быстро он пришел в себя после Петиного полета.
– И чего же от меня нужно Шамбале? – тихо, серьезно произнес Сикорский. – Я слышал, что и немцы, и советские посылают туда целые экспедиции… Хотят, наверное, уметь вот как вы… Мысли читать…
Он опасливо покосился на Вальтера, и Вальтер заверил:
– Без вашего желания читать ваши мысли мы не будем… Вы же союзник.
Похоже, пану Владиславу сразу полегчало на душе.
– А что нужно… Пан Владислав, все просто. И для Германии, и для России Польша – или надежный союзник, или самый страшный враг, которого необходимо уничтожить.
– Уничтожать нас неразумно, – тут же перебил пан Владислав. – Разделенная Польша все равно останется неразгрызенным куском в горле победителей. Союзник – это намного надежнее.
– Вот и мы считаем точно так же. Мы хотим, чтобы к власти в Польше пришли люди, которые будут нам хорошими союзниками.
– И которые решат все польские проблемы с соседями, – уточнил Вальтер. – Пока Польша стремится оставаться империей, она будет воевать… И с Германией за Силезию и Бреслау, и с украинцами за Львов… Пока не решатся эти проблемы, границы Польши все время будут окровавлены.
Сикорский быстро, уверенно кивал. Он вдруг извлек потрепанную записную книжку, стал быстро в нее что-то записывать.
– Дайте мне дня два… И я представлю вам план урегулирования всех спорных вопросов. Имейте в виду – поляки не уйдут ни из Силезии, ни из Галиции. Я предложу план совместного управления спорными территориями.
– Предлагайте… Мы скажем, кому передать план. А для взятия власти вам понадобится большая помощь?
– Войсками – никакой… И полетов по воздуху не надо – у нас религиозная страна, сразу обвинят в сговоре с дьяволом. Вот если вы можете внезапно перебрасывать войска…
Голос Сикорского замер на вопросительной ноте.
– Можем и перебросим. И на врагов ваших подействовать сможем.
Пан Владислав вскинул вопрошающий взгляд, сделал брови «домиком».
– Пока не скажу как, это пока секрет, – безмятежно объяснил Петя. – Но если ваш план решения проблем Польши и договоров с соседями нас устроит – поможем и в этом.
Больше всего Петя боялся, что голос у него прозвучит фальшиво, Сикорский почувствует блеф… Но пан Владислав только кивнул и опять застрочил что-то в книжке.
«Он поверил, – мысленно сказал Пете Вальтер. – У него настолько нет союзников, что он готов иметь дело с кем угодно».
«Я тоже думал, что придется долго доказывать, спорить…» – так же ответил ему Петя.
Друзьям предстояла еще одна встреча, в другом районе Парижа. По понятиям парижан, далеко, минутах в двадцати хода. Для Пети это было не расстояние, Вальтер по-солдатски привык много ходить. А пешком было просто интереснее.
Разные районы Парижа открывались для них. Быстро кончились буржуазные кварталы. Улицы стали грязнее, запахи – резче и грубее, одежда прохожих – беднее. Даже французская речь звучала отрывисто, недобро. Вот и полуподвальный вход в нужное им место…
– Вальтер, у нас столько гадостей говорят про эмиграцию, что мне просто страшно: тут, за этой дверью, собрались русские белые эмигранты…
– Русские эмигранты бывают разные. – Вальтер говорил очень серьезно. – Только часть из них собирается здесь.
Близ входа в кабачок подпирали стенку два потрепанных жизнью человека. Вальтер сразу почувствовал в них бывших военнослужащих. Петя – людей, чем-то неуловимо похожих на главу экспедиции в Шамбалу, Васильева.
– Здравствуйте. Я вас знаю? – заступил дорогу один из стоящих, не крупный, но жилистый, поджарый.
– Не-ет…
– А я вас должен знать?
К счастью, Петя нашелся:
– Нас должны знать Комендант и Градоначальник.
Потертый жизнью человек кивнул, нырнул в недра полуподвала. Из полуоткрытой двери вырвалась музыка, а с ней – облако сытного пара. Петя сомневался – входить ли до возвращения потертого, но Вальтер только пожал плечами, спускаясь по осклизлым ступенькам. И оказался прав Вальтер, не надо было никого ждать.
В этом кабачке было словно бы темнее, чем в других… Или людей тут сидело больше? Или они тесней жались друг к другу? Играла скрипка, девушка с утомленным грустным лицом пела старинный романс. И в этом кафе, как и в других, каждая компания занималась чем-то своим, совершенно независимо от прочих.
Вошедший с улицы стоял возле столика с двумя пожилыми людьми, кивал на друзей. Лица у сидящих были хорошими, но какими-то стертыми, невнятными. Как текст, который разные люди много раз переписывали от руки. Человек встал, представился, и Петя даже называл его по имени-отчеству, но как-то очень быстро это имя-отчество забыл… Собеседник так навсегда и остался для него Градоначальником. Он и правда был когда-то градоначальником в большом южном городе России. Под этим городом лежало поместье, принадлежащее его семье уже больше двух сотен лет.
Почему-то Градоначальник больше всего хотел доказать Пете, что все в Российской империи обстояло совершенно замечательно и особенно что мужики очень любили помещиков. Поверить в это Петя был совершенно не способен – именно потому, что беседовали они в Париже, а не на юге России, и не с градоначальником, а с эмигрантом.
Какой-то пьяноватый человек нетвердой походкой двинулся к столику.
– А все ваши глупости, Градоначальник! – завопил он, махая рукой перед самой физиономией собеседника. – Пожалели сотню пар сапог?! Вот большевики и отбросили нас под Каховкой!
– Вы сами зашли на северо-восток от высотки! – выкрикнул другой потертый человек с другого столика, тыкая пальцем в первого заоравшего. – Да еще растянули стрелков цепью – ясен пень, вас и смели!
– Вы сами, ротмистр, залегли у Петриловки! Залегли, и ни шагу вперед! – злобно вопил первый. – Мы харкали кровью, рота потеряла половину состава, а вы только постреливали через плетни да жрали галушки под самогон!
Спор разгорался. Появились сочувствующие и первому, и второму, шло бурное выяснение, кто и что делал двадцать или семнадцать лет назад: кто заходил с юга или севера, кто атаковал и отступал, кто правильно и неправильно брал давно позабытую высотку на околице украинской деревни. Друзьям становилось понятно – вот так они и разбираются каждый вечер в этом или в других кафе. Петя полазил по их головам… Нет, они так и думали! Так и чувствовали! Эмигрантам и в голову не приходило, что не в одних атаках и перестрелках тут дело. Что не из-за неправильно выбранного направления атаки они очутились в Париже.
– Скажите… – обратился к Градоначальнику Петя, проверяя возникшую догадку. – Скажите, вот если вы сегодня вернетесь в Киев? Вот вы входите в свой бывший кабинет… И что вы там будете делать?
– Как что?! – Градоначальник даже растерялся, и было понятно: для него все предельно очевидно. – Когда я выходил из своего кабинета… когда я выбегал из кабинета, так точнее… Так вот, тогда я только что подписал указ за номером тридцать три… Когда наши войдут в Киев, я сяду у себя в кабинете и напишу указ под номером тридцать четыре.
Вальтер указал глазами на человека, который не принимал участия в споре. Просто стоял и смотрел. У человека было широкое «простонародное» лицо, умное и лукавое, проницательные черные глаза, полуседая голова. Бороду этот человек брил, что характерно для казаков.
– Простите… А почему вы не спорите? Вам все равно, кто первым вошел бы в Каховку и кто атаковал высотку с юга? – серьезно обратился к нему Вальтер.
С полминуты человек, усмехаясь, внимательно рассматривал друзей.
– У меня есть серьезное отличие от большинства остальных. В отличие от них, я пил верблюжью мочу, а они нет.
Петя и Вальтер сразу не нашлись, что возразить: очень уж необычно.
– Неужели верблюжья моча настолько проясняет мозги? – нашелся наконец Вальтер.
– Очень даже проясняет…
Человек уселся за столик и уставился на рюмку Вальтера с таким выражением, как будто никогда не видел ничего похожего.
– Не хотите немного выпить?
– Вы слишком добры… Арманьяку, пожалуйста… что ж до мочи, то ее надо пить, когда служишь во французском Иностранном легионе. И когда заблудишься в пустыне. Верблюды лежат себе и время от времени мочатся. Другой влаги нет… разве что еще кровь – и своя и верблюжья. Один из нас пил кровь верблюда, сошел с ума, и его пришлось пристрелить. Двое умерли, никак не хотели пить мочу. А я пил верблюжью мочу, одного даже пытался заставить… слишком поздно, он уже умирал. Вот в таких случаях верблюжья моча и производит самое целительное действие. Очень мозги прочищает: и кто ты, начинаешь понимать, и почему проиграна Гражданская война, и что ты делаешь во Франции – тоже.
Помолчали. Ребята переваривали услышанное.
– Ну все же вас пустили сюда… – произнес неуверенно Вальтер.
– А вы думаете, Прекрасная Франция впустила нас, потому что решила оказать благодеяние?! Просто некому было работать на автомобильных заводах Рено… Французы на эту работу идти совершенно не хотели. Был вопрос, кого ввозить: арабов из Алжира или нас? Мы все же больше похожи на французов, мы быстро ассимилируемся… Поэтому выбрали нас.
– Так вы же в Иностранный легион?..
– И в Иностранном легионе от нас больше проку, чем от арабов: мы смелее, активнее, опять же больше похожи на французов. Приходишь на вербовочный пункт, называешь любое имя, служишь пятнадцать лет. После этого получаешь французское гражданство и деньги за выслугу лет. Справедливости ради, денег немало – при том, что французы по натуре своей страшные жлобы.
– Но вы же выслужились?
Человек отхлебнул крепкий душистый арманьяк, словно воду или лимонад.
– Я получил гражданство на шестом году службы. И гражданство, и деньги, и крест Почетного легиона. Теперь я Есаул Бучинэ, француз… Почему Есаул Бучинэ? Потому что сам себя так назвал. Потом спрашивал у офицера: а если бы я назвался Наполеоном Бонапартом? Тот очень смеялся, но уверял: дали бы документы. Жалею, что не додумался. Только понимаете, какое дело… Было нас четверо однополчан, гражданскую вместе. Я вот получил все, что хотел, только что Бонапартом не стал. А вот дружков моих Господь прибрал. Логика простая: зачем посылать коренных французов в разные гиблые места? Пусть иностранцы выслуживаются, пусть их в колониях убивают алжирские мусульмане и негры. Кто выживет – пусть ассимилируются.
– Ну, эти ассимилироваться не собираются! – засмеялся Вальтер, кивнул туда, где спорщики уже рвали друг друга за грудки.
– Эти – нет… Кстати, они и не были в Иностранном легионе, до сих пор гражданства не имеют… Так до конца своих дней и будут выяснять, кто и как высотки брал. Это – они… А их дети и внуки? Думаете, им так страшно важно, кто и как именно брал высотку? Они вырастают французами…
– Простите, а как вас зовут?
– Имя у меня очень простое: Есаул.
– Это не имя, это чин в казачьей кавалерии.
– Когда человек лишается абсолютно всего… Когда он вынужден бежать из своей страны… Тогда его христианское имя не имеет ни малейшего значения. А из России я ушел есаулом… Хотите стихи?
– Конечно. Ваши?
– Мои…
Уходили мы из Крыма Среди дыма и огня. Я все мимо, мимо, мимо В своего стрелял коня.
А он плыл изнемогая, За высокою кормой Все еще не понимая, Что прощается со мной.
Много раз одной могилы Ожидали мы в бою. Конь все плыл, теряя силы, Верил в преданность мою.
Мой денщик стрелял не мимо. Розовела вдруг вода. Уходящий берег Крыма Я запомнил навсегда.
Петя невольно представил: в то самое время, когда идет по Севастополю маленький мальчик, потерявший мамину руку, отваливает в море корабль. Ревет сирена, медленно удаляется берег… А за бортом плывет боевой конь, которого некуда взять. Представил и содрогнулся.
Есаул усмехался, довольный произведенным впечатлением.
– Скажите… – обратился вдруг Вальтер. – Скажите, а где сейчас ваш денщик, застреливший коня?
– Он умер во французском Иностранном легионе. Это его я заставлял пить верблюжью мочу, но было уже чересчур поздно.
– Есаул… Мы пришли сюда, чтобы посмотреть, есть ли здесь люди, которые могли бы встать во главе новой России.
– Вы уже видите, что нет.
– А генералы? Руководители белых армий?
– Они живут прошлым, как и Градоначальник. Хотим мы того или не хотим, но мы – только осколки уже не существующего общества. Мы можем помочь скинуть в России коммунистов… Ради этого многие пойдут драться, но и не более того. Строить мы ничего не умеем и не можем.
– Вы даже не спрашиваете, почему нас интересуют такие люди и кто нас послал сюда. Неинтересно?
– Если честно – то нет. Вы не представляете, сколько разных невероятных людей толчется вокруг нас, бедных эмигрантов… От советских агентов и иностранных шпионов до людей, которые носятся с самыми фантастическими идеями. Хотите нас как-то использовать? Это можно. Хотите найти в нас тех, кто сам поведет в будущее? Не получится.
Петя давно присматривался, включив «третий глаз». Он давно понял, кто этот потертый человек за угловым столиком… Это был Николай Александрович Лопухин. Рядом с ним сидела Надежда Владимировна Лопухина, Римская-Корсакова по отцу. Петя внимательно наблюдал за ними… Отец казался растерянным, неуверенным в себе, часто пьющим. Было заметно, что он рано постарел от постоянного тяжелого труда, от невнятного положения иностранного рабочего в чужой стране. Мать выглядела сгорбившейся и усталой.
Пете было интересно смотреть на них, но он был не в силах отнестись к ним, как к родителям. Никакой нежности. Ну да… Он родился от этого человека… наверное, достойного, согнувшегося только под колоссальной тяжестью. Ну да… Эту женщину он называл мамой, и не ее вина, что потерял ее руку в толчее. Он мог бы сейчас жить в Париже, быть частью этого общества… От этой мысли стало холодно спине. Это – мама?! Мамуля… мамочка…? Петя совершенно не чувствовал никаких сыновних чувств к этой усталой, недовольной жизнью женщине.
– Есаул… У меня просьба – когда мы уйдем, передайте записку Николаю Лопухину, ладно?
– Он точно такой же, как мы все… Не рассчитывайте на него, как на спасителя России.
– И все же передайте…
– Хорошо… А теперь не могли бы вы пройти в дверь черного хода? Вас ждут… И отвезет вас, молодые друзья, куда следует, наша местная знаменитость – Вовка-казак. Это такой лихой таксист, что даже вставил себе золотые зубы. Представляете?!
Петя чуть со стула не свалился, слушая удивительные речи Есаула, а тот ухмылялся в усы. Самым натуральным образом ухмылялся! Действительно – ну как можно было заподозрить главу охраны главы Русского Общевоинского Союза в этом выклянчивающем выпивку, опустившемся, трагичном человеке?
– Какой вы молодец! – совершенно искренне воскликнул Петя. – Мы-то ждем связного, а он тут с самого начала сидит…
– Да еще нас самих изучил, – добавил Вальтер.
– Работа такая, – разводил руками Есаул. Физиономия у него сделалась очень довольная. – Не могу же я позволить кому попало шататься в гости к Его Превосходительству? Агенты здесь так и шастают… Агенты энкавэдэ охотятся за генералами из белой эмиграции, как герои Джека Лондона за золотом. Генерала Кутепова ведь похитили и, скорее всего, давно убили. Если Его Превосходительство до сих пор живы и в добром здравии, то только благодаря мерам безопасности.
Что-то кольнуло Петю в сердце…
– Есаул… А вы умеете чувствовать, кто представляет опасность? И для вас, и для ваших генералов?
– Даром предчувствия не обладаю… Говорят, некий дар ясновидения был у господина Лопухина… Того самого, кому вы просили передать записку. Но он сам уверяет, что дар этот давно потерял от поразивших его бедствий… осмелюсь предположить, что не от одних бедствий, а еще от употребления чрезмерного количества горячительных напитков. Не смею осуждать человека с тяжелой судьбой, но последствия налицо…
– Значит, дар ясновидения потерян…
– Кто знает? Дочери Лопухиных всего одиннадцать лет, она еще подрастет… Но как вы понимаете, если у нее и наличествует семейный дар, использовать его в настоящий момент нет ни малейшей возможности. А вы, уж если заговорили на эту тему… кем вам приходится господин Лопухин?
– Отцом! – коротко ответил Петя, с удовольствием глядя, как медленно отвисает нижняя челюсть Есаула. – Но, с вашего позволения, мы это обсудим в другой раз.
Есаул обалдело закрутил головой, и Петя первым предложил:
– Может, пойдем?
Трое людей встали да прошли черным ходом. Никто вроде даже и не смотрел им вслед, не слишком интересовался. А что? Нужно, чтобы люди прошли? Пусть идут. А если не нужно, люди быстро исчезнут и никогда больше не появятся. Завсегдатаи кабачка привыкли к тайнам.
После полутемного полуподвала на улице показалось очень светло. «Местная знаменитость», невероятно удачливый таксист Вовка-казак сверкал золотыми зубами, по-южному шумно, махая руками, травил байки про то, как ему то дали на чай три золотых, то как он отвез корсиканских бандитов вместе с награбленным, получил целую пачку новых франков. Он говорил, говорил, а сам все вез на своем старом «Ситроене» по еще светлым, теплым улицам вечернего Парижа. Есаул временами подхватывал, но чувствовалось – мысли у него далеко. Петя влез было в эти мысли Есаула, но все что обнаружил – это образ грустного пожилого человека в потертом мундире, да еще молодую женщину с малышом на руках. Лицо у женщины почему-то совершенно заиндевело, она неподвижно сидела, прислонившись спиной к заснеженной стенке оврага. Что странно, несмотря на лютый мороз, на женщине не было даже полушубка, только кофта.
Ехали долго, минут двадцать, но не зря Петя старался замечать, куда везут.
– Приехали, господа, нам выходить.
– Можно было пройти и пешком. Мы же сейчас за два квартала от кабачка, только с другой стороны.
Большой, пахнущий потом Вовка-казак бешено захохотал. Есаул бледно улыбнулся:
– По крайней мере, сейчас я точно знаю, что вы за собой никого не привели… Впрочем, это моя собственная квартира.
Довели же, однако, человека, если к себе домой он ходит, проверяясь на каждом шагу… Подниматься в холостяцкую комнатку Есаула пришлось на пятый этаж, а Петя знал – здесь особенно ценятся первые этажи, высоко живет только голь перекатная. Лифта, конечно же, не было.
А в нищей комнатке, на жесткой деревянной кушетке, сидел прямой как палка старик с военной выправкой и умным, жестким лицом. Петя знал: это Евгений-Людвиг Карлович Миллер, в прошлом – глава Северного правительства в Архангельске.
Первым главой Временного Северного правительства был добрый, милый старичок, Николай Васильевич Чайковский – один из первых русских народников, живая легенда. Он был, по всем отзывам, очень милый человек, демократичный и приятный. Он поил чаем всех посетителей, вел с ними долгие беседы и даже, что удивительно для народника-интеллигента, не только вел речи о том, какие замечательные люди крестьяне. Он даже не гнушался общаться с крестьянами, демократ! Очень, очень симпатичный человек!
У милейшего Чайковского была только одна неудобная сторона: он много говорил, но никогда ничем не управлял. В январе девятнадцатого года Чайковский отбыл в Париж для участия в мирной конференции стран Антанты, да как-то там и остался. Отбывая, Чайковский вместо себя генерал-губернатором и Главнокомандующим Северной добровольческой армии оставил генерал-лейтенанта Евгения Карловича Миллера.
Миллер был вовсе не такой симпатичный, как Чайковский. Он поил чаем далеко не всех и никогда не распинался в нежной любви к крестьянам. Эсеры и вообще вся интеллигенция были в ужасе от этого реакционного генерала, а Миллер железной рукой подавил заговоры, пересажал в лагеря эсеров, заставил замолчать склочников, работать – бездельников, воевать – трусов. При нем Северное правительство без всякой поддержки англичан держалось еще целый год, что само по себе невероятнее невероятного.
В эмиграции чудовищный белогвардеец Миллер «почему-то» не собирался тихо доживать. Он активнейшим образом работал в Русском общевоинском Союзе, а после похищения генерала Кутепова стал его главой.
– Проходите, господа, садитесь… В ногах правды нет.
Собственно говоря, Миллер был гостем в комнатке Есаула, но как-то сразу сделалось понятно, кто тут главный. Рука у него оказалась крепкая, сильная – не похоже, что генералу исполнилось семьдесят лет.
– Ну, рассказывайте, с чем пришли, посланцы таинственных махариш. Есаул, не могли бы вы поставить гостям чайку?
Есаул притих в этом обществе, стал заваривать чай на плитке.
– Странно, Евгений Карлович, что вы сразу нас признали посланцами махариш. Вы верите, что мы – из Шамбалы?
– Почему ж нет? Глаза мои видели много самых удивительных вещей. И в могущественные тайные общества мне просто приходится верить. Не верить в них, кстати, было бы значительно спокойнее.
– Вы сталкивались с такими обществами?
– Конечно… Хотя бы так называемая революция в Российской империи. Мало кто сомневается – ее организовали внешние силы. Наивные люди говорят про евреев, у меня как-то сложилось другое мнение.
– В эмиграции и правда верят в тайные общества и заговоры – верят сильнее, чем другие европейцы.
– А чему вы так удивляетесь? На их глазах власть в России захватили люди, которых до насильственного переворота знали в лицо разве что агенты наружного наблюдения… И то не всех, потому что даже как преступники они мало кого интересовали. А теперь эту публику знает весь мир… Кутепов потому и решил террором бороться с большевиками, что уверовал – надо действовать их же собственными методами.
– А вы не верите, что так надо?
– Конечно, нет. Есть другие способы вести войну.
– А можно НЕ вести войну, Евгений Карлович?
– Но ведь Гражданская война вовсе не окончилась, – пожал плечами Миллер. – Разве Ленин или Фрунзе подписал мирный договор со мной, с Колчаком или с Врангелем? Разве мы уходили за границу потому, что признали поражение? Коммунисты как воевали, так и воюют с нами, только гражданская война идет другими средствами.
– Но для вас это не террор…
Голос Вальтера вопросительно замер. Миллер усмехнулся, пожал плечами.
– Какой смысл взрывать комсомольские клубы и убивать коммунистических бонз? Тем более, в этой войне нас тоже победили: коммунисты убили Врангеля и Кутепова, а мы не смогли убить ни Сталина, ни Бухарина. Мы с трудом пробираемся в Москву, теряем лучших людей, а их агенты делают в Париже, что хотят.
– На их стороне – ресурсы и мощь государства…
– Вот именно! Мы, Белая армия, не можем больше воевать сами по себе. Мы хотим участвовать в гражданских войнах других народов… Тут, в Европе. Если коммунисты в эсэсэсэр начнут войну с другими государствами, мы будем участвовать в этой войне с коммунистами.
Помолчали, отхлебывая чай, пуская папиросный дым. И первым не выдержал пожилой, усталый человек:
– Чем же может нам помочь Шамбала? Шамбала будет воевать с мировым коммунизмом?
– Мы поможем иначе… Для начала мы покажем, кого надо опасаться Белому движению. Хотите?
У Миллера дрогнула рука с чайным стаканом, Есаул резко поднял голову, впервые нарушил молчание:
– Мы знаем – у Москвы есть агенты в наших рядах.
– Мы не расскажем, мы покажем вам будущее.
– Покажете? – усмехнулся старик.
– Смотрите…
Сплетаясь, заклубились струи непрозрачного серого тумана. Туман обретал форму и цвет, складывалось трехмерное изображение. Вот он, Миллер, пишет записку: «У меня сегодня в 12.30 часов дня свидание с генералом Скоблиным на углу улиц Жасмэн и Раффэ. Он должен отвезти меня на свидание с германским офицером, военным атташе при лимитрофных государствах, Штроманом и с Вернером, прикомандированным к здешнему германскому посольству. Оба хорошо говорят по-русски. Свидание устраивается по инициативе Скоблина. Возможно, это ловушка, а потому на всякий случай оставляю эту записку.
– 22 сентября 1937 г. генерал-лейтенант Миллер».
– Скоблин… – только и сказал Миллер. Произнес это глухо, тоскливо.
– Да… Агент энкавэдэ, Николай Владимирович Скоблин. Его попытаются продвинуть на пост главы РОВСа. Благодаря вашей записке этот план не удастся.
Есаул не удержался:
– Я ж говорил…
– Свой! Он с нами в одном огне был, – так же глухо, сквозь зубы сказал Миллер. – В двадцать пять лет – начальник дивизии, самый молодой в Белой армии. И какова его судьба?
Туман сложился в пространство, в гул летящего самолета. Двое крепких людей деловито выталкивали третьего в открытый люк. Мелькнуло перекошенное страхом лицо, рука цеплялась за стойку, скользила.
– Нет! Товарищ Сталин не бросит человека! Не верю!
Один из толкавших засмеялся, ногой толкнул Скоблина в лицо. Мелькнуло и мгновенно исчезло крутящееся распластанное тело на фоне далекой земли.
– Это Испания… – тихо уточнил Вальтер. – Скоблина убьют агенты энкавэдэ, главный из них – Эйтингон.
– Действительно… – беспощадно произнес Есаул. – К чему им отработанный агент? Свое дело он сделал… к чему свидетель?
– Но такова была бы судьба Скоблина, если бы вы пошли на провокацию. Если бы вас похитили и вывезли в эсэсэсэр на теплоходе «Мария Ульянова», содержали бы в тюрьме энкавэдэ на Лубянке. Теперь вы предупреждены, и у Скоблина – другая судьба.
– Другой конец, это точно, – энергично кивнул Есаул. Миллер поморщился.
– Организатор вашего похищения тоже кончит нехорошо… Зовут его Абрам Аронович Слуцкий…
Туман сложился в образ большого кабинета, где двое людей под портретом Сталина удерживали третьего. Этот третий плевался и лягался, пока к нему не подошли сзади, не сунули чем-то блестящим, маленьким в спину. После этого человек начал хрипеть и оседать, а остальные отпустили его, стали говорить между собой и улыбаться. Подошедший последним бросил на стол стеклянный маленький шприц, потащил из кармана папиросу… Труп со стуком повалился на ковер. Невероятность сцены подчеркивало то, что все четверо – и убитый, и убийцы были в форме энкавэдэ.
– Чем это его?
– Инъекция цианистого калия… Нарком Ежов убрал еще одного свидетеля… А то вас вот похитил, архив Троцкого в Париже похитил…
– В общем, никто хорошо не кончил, – усмехнулся Есаул. – Неудивительно – в таких делах свидетелей не оставляют!
– А жена Скоблина, Надежда Плевицкая – она тоже агентесса энкавэдэ? Будет участвовать в похищении… Плохо кончит…
Голос Миллера прервался с вопросительной интонацией.
– Да. Ее осудил бы французский суд на двадцать лет каторги за участие в вашем похищении, она умерла бы через три года в тюрьме.
– Государь назвал ее «курский соловей»… – скупо усмехнулся Миллер. – Что делает с людьми наша эпоха!
– Вы бы про себя лучше спросили! – возмущенно бросил Есаул, и Петя приготовился показать, как в подвале связывают проволокой руки Миллера, как ему стреляют в затылок. Миллер отмахнулся тыльной кистью руки.
– Не надо… Мой конец в таком раскладе понятен. Повесят?
– Расстреляют во внутренней тюрьме энкавэдэ.
– Один черт, хоть расстрел и приятнее.
– Но это ведь только в том случае, если бы вы поддались на провокацию. Теперь у вас будет другая судьба, другой конец.
– Тем более, видеть их не хочу. Будет, что Господь даст.
Миллер отхлебнул из стакана так же хладнокровно, словно ему показали не похищения и страшные смерти, а комедию или веселый танец.
– Вы оказали нам огромную услугу… Мне лично, понятное дело, но и всем нам. Что вы хотите за нее?
– Пока ничего…
– Но настанет день, и вы что-то обязательно попросите.
Миллер не торговался, он просто констатировал факт. Наверное, жизнь в эмиграции быстро учит, что бесплатных услуг не бывает.
– Возможно… Но скорее всего – мы ничего не попросим. Вы – союзник, вам необходимо помогать.
Звякнула ложечка в стакане.
– Евгений Карлович, нам пора.
– Вовка-казак отвезет вас.
– Пусть лучше Вовка-казак отвезет вас домой. Мы бы хотели прогуляться.
Есаул пошел проводить. На лестнице он неуверенно спросил, можно ли научиться видеть будущее. Голос в темноте звучал так робко, что Петя невольно заулыбался.
– Этому как раз и учат в Шамбале… учат не всех, надо иметь врожденные способности.
Есаул тяжко вздохнул; было видно, он бы многое отдал за такой дар.
По понятиям Пети, стоял еще совсем ранний вечер. Закат погас давно, хотя еще и десяти часов нет по местному времени. Но ведь это юг, темнеет рано. Париж лежит южнее Киева, почти что на широте Крыма.
Давно загорелись фонари. Улицы вечернего Парижа шумели, общались, плясали. Пялились на прохожих бездельники из стеклянных веранд кафе. Они сидели там на виду, в электрическом свете, и пялились на прохожих – тоже хорошо видных под электрическими фонарями.
Шумные бульвары с ярко освещенными верандами сменялись пустыми темными улицами, иногда неприятно-тесными, с далекой узкой полоской звездного неба высоко-высоко над головой.
– Большинство парижан уже спят, – комментировал Вальтер. – Мало кто в такое время еще торчит по кафешкам. А вот лучше скажи мне – я так понимаю, на русскую эмиграцию рассчитывать совершенно невозможно?
– Как на вооруженных людей – еще рассчитывать можно, да и то не всегда. А как на политическую силу – ты же сам видишь, что нельзя.
– Трагичные они… Им невольно хочется помочь.
– Мне тоже… Но как им поможешь? Если произойдет переворот, которого мы хотим, они смогут вернуться на родину… Те, кто захочет.
Какое-то время шли молча.
– А еще я думаю, Петер, что из всех даров Шамбалы самый дорогой – это как раз умение видеть будущее. Это огромная сила.
Петя кивнул.
Вальтер еще спросил, нет ли у Пети ощущения опасности. А этого ощущения как раз и не было… не было даже в самых узких и на вид вроде бы опасных улицах.
Только выйдя на последнюю площадь, Петя понял – у него появилась новая сильная потребность: внимательно осмотреть улицу перед домом Профессора, а потом уже выходить на открытое пространство. Впрочем, какие-то люди полудремали в подворотне. Петя заметил их в последний момент, вздрогнул… А люди без улыбки кинули по два пальца к околышу своих фуражек.
– Здравствуйте…
Люди молчали. Просто смотрели и молчали, когда друзья прошли мимо них в полутемный, душно пахнущий подъезд.
В квартире давно легли. Профессор в теплом халате поверх роскошной сине-красной пижамы раскладывал на столе какие-то папки. Рыжий котище Норманн ходил рядом.
– Ага! Рад вас видеть… приключений не было?
– Не заметили…
Профессор энергично кивнул.
– На Франсуа можно положиться. Исключительно надежный человек. Ну вот… Я вам тут подготовил кое-что… Вы ведь будете работать ночью?
– У нас и нет другого времени…
– Я знаю: когда французы ложатся спать, у русских просыпается желание пойти к ним в гости… Поразительная способность к ночной жизни! Я не в силах составить компанию, сплю на ходу… Если будет что-то нужно, будите, но лучше подождите до утра. Мы уже поужинали, но Жаннета подаст кофе, круассаны, и вообще располагайте ею.
Профессор властным жестом положил руку на плечо Жаннеты, подтолкнул, словно предлагал Пете – «забирай». Улыбка у него стала двусмысленная. Жаннета потупилась так «скромно», что даже невинный Петя понял многое.
Больше всего Пете хотелось немедленно раскрыть положенные на стол папки… Но и Жаннета, входившая в кабинет, приносящая еду, щебетавшая на незнакомом языке, влекла его к себе неудержимо. Девушка по-прежнему была одета в то же полосатое платье горничной, но теперь из-под платья торчала полоска светлой ткани. Жаннета улыбалась несколько сонно, но призывно.
– Петер… Она спрашивает, вкусный ли кофе?
Петя улыбнулся скорее натужно-мученически, чем весело. Кровь так звенела в ушах, что парень еле слышал слова друга.
– Петер… Тут за столом двум человекам уместиться непросто… Ты отдохни пару часов, а? Подремли.
Вальтер уселся за столом, включил настольную лампу. Он словно бы весь ушел в чтение.
Не только за столом, читать отлично можно в кресле у журнального столика. Жаннета включила торшер около кресла и убрала верхний свет. Кабинет сделался еще интереснее: ряды книг словно уплывали в полутьму, снопы электрического света вырывали плоские поверхности столов из этого таинственного полумрака.
Папок две. Взять, положить на журнальный столик… Но Жаннета проходит рядом, что-то говорит, касается лица воздух, прошедший через ее легкие, упирается в плечо ее упругая грудь, и чувствуется – ничем ее грудь не стеснена, кроме двух слоев тонкой ткани. Она проходит, встает у дверного косяка, смотрит призывно и ласково.
– Я сейчас… – произнес Петя неуклюже. Вальтер даже не пошевелился.
Так же неуклюже Петя прошел к девушке… Та уже выскользнула в коридор и ждала его в полной темноте. Мгновение Петя просто стоял, остро ощущая – совсем рядом стоит, дышит, ждет его девушка. Он протянул руку… и тут же кисть сжала маленькая шершавая ладошка. Эта ладошка знала, что делать: быстрым жестом поднесла руку Пети к своим губам. Парня словно обожгло в месте, где ладони коснулись влажные мягкие губы. Опять стало жарко внутри, сделалось трудно дышать, сердце мягко колотилось о ребра.
Свободной рукой Петя взял Жаннету за плечо, поворачивая к себе. Девушка послушно переступила, вторая рука уперлась Пете в грудь… Сердце опять перевернулось. Петя подался вперед, ощутил запах духов и тот восхитительный запах молодой здоровой женщины, который волнует сильнее любых цветочных ароматов. Губы его уткнулись куда-то под ухом, потом сунулись в локон на виске…
Жаннета что-то сказала… тихо-тихо. Петя не понял слов этого чужого языка, а девушка уже вела его, вела… Петя старался не шуметь, подчиняясь ее ласковым, легким движениям. Так, в полной темноте, он прошел в дверь и оказался в комнате, ушибившись ногой о кровать. Жаннета встала вплотную к нему, что-то совсем тихо говорила. В потоке булькающих, незнакомых звуков прозвучало «ламур», но не в том дело… важнее оказалась интонация горловых тихих слов. Петя обнял Жаннету за плечи… Нет, не так! Он обнял девушку, прижимая к себе, нашел мягкие ласковые губы. Петя сам понимал, что неуклюж, он старался сдерживать себя. Жаннета обняла его так же – обеими руками, положив на спину маленькие крепкие ладошки. Кровь бешено стучала в голове, сердце колотилось, оно стало размером с подушку.
Рука Пети как бы сама собой опустилась ниже, и парень содрогнулся, ощутив ладонью маленький крепкий задок. Ягодица сократилась, и Петя почувствовал, как надуваются вены на его шее. А у нее?! Он нашел губами бьющуюся вену, ниже уха, замер. Жаннета что-то тихо сказала… еле слышно. Помня, какая слышимость в этих французских домах, стараясь быть как можно тише, Петя провел руками по телу Жаннеты, остановившись на бедрах.
Девушка сделала пару шагов назад, увлекая Петю за собой. Она словно танцевала; по звуку шагов парень понял, что девушка босиком. Ему захотелось снять с себя рубашку, но еще больше – трогать и трогать Жаннету. Девушка вдруг замотала головой, волосы разлетелись, создавая ароматный ветерок. Петя остановился, разжал руки, и Жаннета зашуршала, отчего в комнатке стало намного больше ветра. «Снимает платье!» – понял он. Еще сильнее запахло ее телом. Жаннета присела, сетка кровати мягко скрипнула. А Жаннета, сидя перед Петей в одной рубашке, снова обняла его, расстегнула, стала трогать губами живот. Рывками срывая рубашку, Петя взялся было за брючный ремень… Жаннета уже расстегнула его.
Освобождаясь от одежды, Петя опрокинул подругу на ее собственную кровать. Инстинкт заставил его не навалиться всем телом, а держаться на согнутой руке. Теперь он чувствовал своим телом грудь, живот, бока девушки, ее ноги, трогал губами лицо, шею, плечи в вырезе. Свободной рукой Петя захватил тонкую ткань, стал поднимать ее вверх. Девушка приподнималась, помогала, что-то шепча ему в ухо. Петя ощутил ее бедро и замер, почувствовав под пальцами курчавые упругие волоски.
Все чуть не кончилось в тот момент, когда пальцы Жаннеты легли на член Пети. Быстро, ловко девушка помогла ему найти все, что необходимо, сама двинула тазом вперед, с тихим стоном. Руки Жаннеты словно порхали по его телу, губы познавали Петино лицо, шею, плечи. Только вздохи и тихие стоны прерывали работу ее губ.
Вот ладонь легла на ягодицы, уверенно их раздвинула, палец мягко вошел сзади… Петя едва сдержал крик: он словно весь превратился в напряженную струю, ударившую внутрь Жаннеты. В Пете словно бы происходили беззвучные, мягкие взрывы, один за другим. Тело опустошалось в судорогах, от которых темнело в глазах. Беззвучно рыча, он прижимал девушку к кровати, сетка жалобно пела под ними. Жаннета крупно дрожала, что-то возбужденно бормоча.
Петя не стал выходить из нее, расслабленно повернулся на бок, увлекая подругу за собой. Так они лежали – расслабленные, устало-счастливые. Каким-то звериным чутьем Петя почувствовал: девушка улыбается. Она приникла к Пете, что-то жарко шепча ему в ухо.
Сейчас, остановившись, Петя вдруг вспомнил и заулыбался: еще мальчиком, лет в четырнадцать, он считал совершенно невероятным одно из описаний Александра Дюма – где Д`Артаньян проводит с Миледи ночь за ночью, а она и понятия не имеет, что это – не ее возлюбленный, что это совершенно другой человек.
Но в комнате было ТАК темно, что Петя и впрямь не видел даже очертаний лица – почти вплотную с его собственным лицом. Правда, хоть сравнивать Пете было не с кем, но он был совершенно уверен – спутать с кем-то Жаннету он не смог бы… и поведение, и запах девушки совсем особенные… наверное, у всех особенные, критично подумалось Пете.
Петя стал ласкать подругу; напряженное возбуждение спало, бешеная страсть сама собой перешла в тихую нежность. Молодые люди лежали, целуя и гладя друг друга. Петя трогал, прижимал, гладил плечи, шею, грудь, завитки волос на затылке и висках. Когда пальцы коснулись улыбчивых губ, Жаннета схватила палец, втянула в себя, стала сосать, как младенец.
А ведь пора… Оказалось, память о лежащих на столе документах вовсе никуда не ушла из мозга Пети. Не успев разрядиться, Петя почувствовал: его тянет в кабинет с такой же силой, как только что тянуло сюда.
Парень начал вставать. Жаннета напряглась, пыталась притянуть его к себе.
– Нет-нет, – забормотал ей в ухо Петя. – Нет, мне пора… надо работать…
В кромешной темноте Петя даже не мог показать жестами, как он будет читать. Жаннета замотала головой, душистый вихрь ее волос заставлял кружиться голову. А Петя тоже замотал головой, потянул за собой девушку. Теперь Жаннета опять сидела на кровати. В кромешной тьме ее руки двигались по телу Пети… Парню показалось, они стали двигаться как-то недоумевающе.
Быстро одевшись, Петя потащил девушку за собой: должен же он был объяснить ей, для чего приходится ее оставить?!
После кромешной темноты комнаты даже в коридоре казалось светло: из кабинета сочился слабый отсвет лампы. Жаннета вдруг вырвалась, убежала. Петя шагнул обратно в комнату, и напрасно: Жаннета просто надела платье. Увлекая за собой подругу, Петя вошел в кабинет. Вальтер даже не поднял головы, только помахал Пете рукой. При виде Жаннеты глаза у него весело округлились.
– Вальтер… Ты не мог бы ей перевести, что мне необходимо работать?
Вальтер усмехался, переводя. Жаннета ответила целой серией певучих французских фраз. Девушка вдруг крепко обняла Петю, поцеловала в губы, убежала, что-то бросив на прощание.
– Я ей сказал, что твоя работа необходима для спасения человечества.
И ухмылялся, откровенно недоговаривал друг.
– Не томи… что она сказала убегая?
– Сказала, что в эсэсэсэр зря не учат иностранные языки.
Петя ответил каскадом китайских проклятий и тибетских ругательств. Вальтер усмехался с довольным видом.
– Так что же она сказала, убегая?
– Ты уверен, что хочешь это знать?
По лицу Вальтера растеклось такое сочувствие, такая святость, что Петя только заскрипел зубами.
– Ты можешь просто перевести, и все?!
– Учи французский, Петер, лучше будет. А сказала она, что когда кончишь работу, приходи к ней.
И мгновенно посерьезнел, напрягся Вальтер:
– А пока бери папочку, Петер, тут есть перевод на русский. Но сразу скажу: дела очень плохи. Дела намного хуже, чем я думал.
Петя устроился в кресле, вынул первый листок из папки… Давешний рыжий кот Норманн спрыгнул с другого кресла, внимательно его обнюхал, вернулся на кресло. Там он и лежал все время: то спал, то обзирал кабинет янтарными умными глазами.
Черный Ромей так и лежал на стеллаже, словно охранял библиотеку.
Пете подумалось: коты охраняют тех, кого хозяин впустил в кабинет.
Местами фразы перевода выглядели коряво, невпопад стояли склонения и падежи: переводил или эмигрант, начавший забывать родной язык, или француз, блестяще владеющий русским. Но в целом текст был вполне понятным.
А дела и правда оказывались намного хуже, чем это можно было ожидать. Удивительно скверные дела…
Если верить документам, все началось еще во время Первого крестового похода, в далеком тысяча девяносто девятом году. В этом году крестоносцы захватили Иерусалим. Они избрали королем Иерусалима герцога, которого Петя привык называть Готфридом Бульонским. Французы называли его Гоффруа де Бульон, и Петя невольно заинтересовался – не по имени ли этого города называют мясной отвар для приготовления супов.
– Я не буду короноваться королевской короной в городе, где Христа короновали терновым венцом! – сказал Гоффруа. Вместо королевского титула он принял титул барона и «Защитника Гроба Господня».
Готфрид Бульонский взял себе герб, в котором были нарушены все законы геральдики. Нельзя в гербе накладывать металл на металл и эмаль на эмаль! А в этом гербе золотой крест с Т-образными окончаниями ветвей, окруженный четырьмя меньшими крестами, изображался на серебряном поле. Официально сообщили, что Иерусалимский крест стал способом отметить заслуги Гоффруа де Бульон в организации Крестового похода.
На Сионской горе Гоффруа велел построить аббатство Богоматери Сионской горы. Монахи-августинцы помогали Гоффруа советами. Они же основали свое общество Сионских Братьев, Приорат Сиона, и целью этого общества было не что иное, как мировое господство. Причем внешне все выглядело пристойно: Приорат Сиона хотел возвести на престол законного короля, происходящего… от Иисуса Христа.
Вот и еще документ… автор текста не согласен со своими информаторами, оценки его ироничны… Но повествует документ о том, что некоторые считают: описанная в Евангелиях свадьба в Кане Галилейской – это свадьба самого Иисуса Христа и Марии Магдалины. Ведь во время этой свадьбы Иисусу не раз напоминали: гостям не хватает вина! Если Иисус был одним из гостей (пусть даже очень почтенным гостем) – то почему ему вообще задают вопросы о вине?! Это вопрос к хозяину, к жениху…
«Ничего подобного!» – подумал в этом месте Петя… Этот вопрос как раз вполне могли задать существу, объявляющему себя Сыном Божьим и Мессией: если ты Бог, сотвори чудо! Иисус же не стал портить настроение гостям и послушно налил им вина, превращая в сей напиток воду. Но авторы думали иначе…
От Иисуса, если верить этой истории, Мария Магдалина родила дочь Сару, и увезла ее в одну из римских колоний, на юг Галлии… В конце концов потомки Сары оказались в числе основателей королевской династии Меровингов.
Вот и еще одна версия: что Иисуса Христа никогда и не думали распинать… Якобы его выкупил за большие деньги у римлян его ученик Иосиф Аримафейский, один из богатейших жителей Иерусалима. Иисус уехал в Галлию вместе с семьей, у него были еще дети.
Потомки Меровея, правившего в конце пятого века, франкские короли Меровинги, носили длинные волосы и считали себя потомками бога Одина и соплеменных дубов. Нарушая традиции и отрекаясь от предков, меровингский король Дагоберт объявил себя потомком Христа… но у этого короля вообще было неладно с головой. Этот христианский король объявлял себя и потомком языческих богов, и священного дуба, и волка.
Меровингов сменила династия Каролингов, потом Капетинги, но все они по женской линии были родственниками Меровингов. «Забавно… – думал Петя. – Ведь родственниками Капетингов через браки стали и Рюриковичи, и Бурбоны! Романовы в России тоже родственники Рюриковичей по женской линии. Значит, в России до семнадцатого года сидели на престоле потомки Иисуса Христа. А испанские Бурбоны, потомки Христа, до сих пор сидят на престоле…»
Ага! Гоффруа де Бульон – прямой потомок Меровингов… потому и выбран в короли иерусалимские. Он и основал орден «Нотр-Дам-де-Сион» – «Нашей госпожи в Сионе». Госпожа в Сионе… Видимо, имелась в виду или мать Иисуса, Мария, или другая Мария – Мария Магдалина.
Цель «Нотр-Дам-де-Сион»… Хм… Грандиозная цель: создать мировое государство, во главе которого встанет потомок Гоффруа, и тем самым – потомок Иисуса Христа.
Целью Приората стало восстановить Храм Соломона в том виде, каким отстроил его Зоровавель, или Зрубавель бен Шальтиэль из рода царей Давида и Соломона, был персидским наместником в Иудее. Персы и называли его Зоровавелем. Одновременно он был вождем иудеев, при котором первая партия иудейских пленников вернулась в Иудею из вавилонского плена.
Этот восстановленный и посвященный Вселенскому культу Второй Храм Соломона и должен был стать столицей мира.
Сказать легче, чем сделать: ко времени Крестовых походов от Храма Соломона времен Зоровавеля не оставалось ни единого камушка. Неудивительно! Прошло все же шестнадцать веков… Невозможно было определить даже само место, где стоял храм. Называя вещи своими именами, Приорату предстояло не восстановить, а заново построить громадное сооружение… И не таким, каком оно было когда-то, а каким его представляли новые самозваные строители.
Не говоря о том, что уж создать единое Мировое государство тоже еще только предстояло.
– Вальтер… А тебе не кажется, что сама задача – создать Мировое государство – несколько безумная задача?
– Кажется… Но ты почитай дальше, убедишься – ребята подошли к решению задачи в высшей степени практично.
Петя кивнул. Вот и еще пара бумаг: аналитическая записка без подписи, заключение крупных историков. Получалось, что в Приорат Сиона вступили не рядовые всадники, а полководцы армии крестоносцев, их верхушка. Разве они сами будут делать необходимые, но мелкие дела?!
Оказался необходим отряд рядовых воинов и порученцев – как раз тех, кто будет не руководить, а кто сделает политику Приората цепью конкретных деловых и военных операций. Для этого основали другой орден, со своей отдельной крепостью на Храмовой горе Иерусалима. Храм по-французски будет «тампль». Орден храмовников, или тамплиеров.
На печати тамплиеров изображались два всадника, сидящие на одной лошади. На печати изображали вовсе не реальное положение дел: никогда воины не ездили вдвоем на одной лошади! Более того, по уставу каждый воин-тамплиер должен был выступать в поход, имея двух-трех сменных лошадей… Не два всадника на лошади, а две лошади для одного всадника! Изображение двух всадников, один из которых управляет лошадью, есть символ того, что тамплиеры – только возничие, исполнители воли своего высшего командования: рыцарей Приората Сиона.
А потом рядовые взбунтовались. В тысяча сто восемнадцатом году тамплиеры-храмовники перестали выполнять приказы Приората и начали выбирать своих собственных Великих Магистров.
То ли Приорат выдвигал и брал на работу не худших людей, то ли сами тамплиеры проявили хорошую хватку, но именно тамплиеры создали первую в Европе банковскую систему. Положив деньги в любой из монастырей и получив кожаный чек, человек мог ехать налегке, без опасного груза золота и серебра, хоть на другой конец Европы и даже на Передний Восток: в любом другом храме тамплиеров ему выдали бы его вклад.
Даже отнять кусочек кожи не было смысла: на чеках оттискивали отпечаток пальца владельца вклада. Не надо доказывать, что ты – Пьер из Шампани или Жан из Лангедока. Никаких документов, но и никаких шансов для разбойника. Предъявляй чек, оттискивай палец… получай золото.
Выгоднейшая система! Тем более выгодная, что ведь бумажных денег еще не придумали. Сумма для крупной сделки могла составлять и двести, и триста килограммов золотых и серебряных монет. Везти несколько вьюков золота и серебра приходилось за сотни километров. Так и везти на лошадях: через леса, где весело пируют разбойники, мимо нищих деревень, в которых замордованные мужики могут убить и за одну серебряную монету.
Надо было останавливаться на ночлеге то у лесных ручейков, в компании с лесными жителями, то на постоялых дворах, сущих притонах, то в замках, владельцы которых мало отличались от разбойников.
Путешествия по Средневековой Европе и так большой скукой не отличались, а уж с таким грузом напоминали больше всего прогулку по минному полю. Банк тамплиеров избавлял владельцев капитала от слишком уж веселых приключений…
У ордена можно было взять ссуду под 10 %, а ведь итальянские и еврейские ростовщики брали и 40 %, и 60 %.
Орден владел десятью тысячами мануариев земли… Что такое мануарий? А! вот справка: мануарием в Средние века называли земельный участок, доход с которого позволял вооружать рыцаря. Это 100, а то и все 200 гектаров. Значит, при необходимости тамплиеры могли выставить хорошо вооруженную армию в десять тысяч человек.
Богатства ордена будоражили воображение, как и неслыханные привилегии: любой тамплиер мог свободно пересекать любую границу, освобождался от налогов и не подчинялся никому, кроме самого папы римского.
Орден таинственный и какой-то «слишком» уж образованный. В тамплиеры брали только грамотных, многие видные тамплиеры писали книги. В море безграмотных и диких жителей тогдашней Европы тамплиеры казались каким-то причудливым исключением.
Так удивляться ли, что тамплиерам приписывали множество тайных знаний, включая умение делать золото из других металлов, из земли, из конского навоза и человечьих фекалий, умение летать по воздуху и проникать в неведомые земли, лежащие за океаном?!
Хм… В справке отмечено: и правда есть основания полагать, что тамплиеры плавали в Америку и добывали золото пусть не из дерьма, но из руд, разработка которых требовала знания химии. И что попытки создать аэроплан они делали… страшно и представить себе, как нервно воспринимали в Средние века попытки полетать над деревней или городом на планере…
И при этом тамплиеров знали все! Тамплиеры мелькали на королевском совете, на проезжих дорогах, в уединенных замках и в шумных портовых городах. Храмы и монастыри тамплиеров, их богатства знали и видели. О тамплиерах ходили слухи и сплетни – то восхищенные, то завистливо-злобные.
А вот храмов и монастырей Приората Сиона не видел никто и никогда! И членов этого ордена не знал никто… Нельзя сказать, что их никто не видел… Многие видели и хорошо знали членов ордена «Нотр-Дам-де-Сион»… Только никто при этом не знал, что именно эти люди – члены «Нашей госпожи в Сионе». А кто проникал в тайну или оказывался слишком догадлив – тех или брали к себе, или с этими людьми обязательно что-то случалось.
В 1307 году гнев французского короля Филиппа Красивого пал на тамплиеров. Чтобы уничтожить орден, король одновременно вел непростые переговоры с папой римским и готовился к грандиозной операции. Три недели, в строжайшем секрете, шла подготовка. Королевские чиновники и командиры военных гарнизонов до самого последнего момента не знали, что каждому из них предстояло делать: приказы поступили в запечатанных пакетах. Эти конверты надлежало вскрыть в пятницу, 13 октября 1307 года. Вскрыли и арестовали сразу сотни людей.
Арестованным сразу же были приписаны многочисленные преступления против религии и нравственности:
1) они поклонялись некоему существу, которое являлось им в виде кота или козла на их собраниях;
2) они поклонялись идолам в виде голов с тремя лицами и человеческих черепов. Этим идолам они тоже поклонялись на своих собраниях;
3) они почитали этих идолов, как представителей Бога и Спасителя, а идолы дали ордену все их богатства;
4) на своих собраниях они богохульствовали, отрекались от Христа, поклонялись дьяволу;
5) они занимались гомосексуализмом, а младшие целовали старших в зад;
6) умерших братьев они сжигали, а пепел подмешивали в еду и питье;
7) они вели распутную жизнь, нарушали монашеские обеты.
В первые же дни следствия несколько сотен тамплиеров были замучены до смерти. Некоторые из них стали давать показания о том, как тамплиеры распутствовали и поклонялись дьяволу. Потом они несколько раз будут менять показания – сознаваться под пытками, а потом отрекаться от своих показаний, когда их переставали пытать.
Король Франции настаивал, чтобы Папа участвовал в истреблении тамплиеров. Все назначенные Папой инквизиторы показывали, что показания получены только за счет применения самых страшных пыток. Многие кардиналы и епископы были против осуждения ордена. В конце концов Папа не стал ссориться с могущественнейшим королем Запада… возможно, это была его ошибка.
По мнению безымянного автора записки, роспуск ордена Папой сломал безоговорочную веру в мудрость Церкви: ведь Папа допустил явную несправедливость, чтобы не ссориться с французским королем.
Но Папа эту гадость совершил: назначенная Папой комиссия отступилась от тамплиеров. И тогда 12 мая 1310 года в Париже сожгли 54 тамплиера. В спешке сожгли не признавшихся даже после пыток и не сжигали сознавшихся. Тем, кто признавал все обвинения, даже назначали большие пенсии: от 30 до 100 ливров серебра в год. По тем временам это была цена самой роскошной жизни владельца большого имения. Последний пенсионер из бывших тамплиеров, Беранжель де Коль, умер в 1350 году.
Сжигаемые кричали о своей невиновности; о том, что их оклеветали и что им не дали справедливого суда. Чтобы убить великого магистра Жак де Моле и его ближайшее окружение, «пришлось» прервать комедию королевского суда: все подсудимые заявили, что не признают себя виновными, вновь потребовали суда у Папы. Суд немедленно прервали, и в тот же день семеро тамплиеров были сожжены на Еврейском острове – на одном из наносных островков Сены.
Автор записки не сомневался: если бы Жак де Моле признал свою вину, он отделался бы церковным покаянием. Ему бы еще и пенсию назначили! Заявив о полной невиновности и самого себя и всего ордена, де Моле обрекал себя на злую казнь. Даже не казнь… на убийство: не было суда, не было приговора.
Корчась в языках пламени, Жак де Моле проклял Папу, короля, своих судей и все их потомство на вечные времена. Он позвал своих мучителей на Страшный суд, предрекая: негодяям не будет места на Земле!
…спустя месяц, 20 апреля 1314 года, папа Климент V скончался от кровавого поноса и чудовищных судорог. В ноябре того же года скончался абсолютно здоровый до того Филипп Красивый. Современные историки придумали, что умер он от инсульта… А правды не знает никто.
Всего за 14 лет, до 1328 года, умерли все три сына Филиппа Красивого. Они погибали при странных и загадочных обстоятельствах, не оставляя потомства. Со смертью последнего из них, Карла IV, прервалась династия Капетингов, «проклятых королей».
Новая династия, Валуа, – родственники Капетингов. При них началась Столетняя война 1337–1453 годов, принесшая неслыханные бедствия. Один король из Валуа умер в плену у англичан, другой сошел с ума. Все последние Валуа погибли насильственной смертью: Генрих II погиб на турнире в тысяча пятьсот пятьдесят девятом году; Франциск II умер от яда в тысяча пятьсот шестидесятом; Карл IX тоже отравлен в тысяча пятьсот семьдесят четвертом.
Последнего Валуа, Генриха III, в тысяча пятьсот восемьдесят девятом году убил католический фанатик. На смертном одре последний Валуа объявил своим преемником дальнего родственника, Генриха Бурбона. Генриха IV Бурбона убили через несколько недель.
Последнего Бурбона на престоле, добрейшего из королей, Людовика XVI казнили революционеры в тысяча семьсот девяносто первом году. «Суд» был таким же фарсом, как «суд» над Жаком де Моле. Перед казнью Людовик XVI сидел в Тампльской башне – бывшей твердыне тамплиеров. Когда королю отрубили голову, неизвестный прыгнул на помост, окунул руку в кровь короля и поднял ее, показывая кровь толпе с криком:
– Жак де Моле, ты отомщен!
Такова судьба тамплиеров во Франции. Филипп Красивый непрерывно писал и писал монархам Европы, требовал от них присоединиться к травле тамплиеров, арестовать их, пытать и изгонять. Но монархи Европы не собирались истреблять полезный орден.
В Англии, где тамплиеров не пытали, ни один из них ни в чем не «сознался». Германские храмовники после роспуска ордена вошли в состав Тевтонского ордена.
В Португалии рыцари Храма были оправданы судом. В благодарность за услуги, оказанные орденом в борьбе с сарацинами, король Диего учредил в 1318 году новый орден «Рыцарей Христа». Этот орден стал простым продолжением ордена тамплиеров и дожил до шестнадцатого века. Корабли ордена плавали под восьмиконечными тамплиерскими крестами. Под такими же крестами в пятнадцатом веке принц Генрих Мореплаватель открывал побережье Африки, а в шестнадцатом Васко да Гама доплыл до Индии.
Когда в Европу хлынули серебряные монеты из Америки, на оборотной стороне монет стояли знаки тамплиеров. Неудивительно: орден плавал в Америку не первый век, тамплиеры показывали путь португальским и испанским королям.
И Шотландия предоставила убежище тамплиерам из Англии и Франции. Тамплиеры оказали немало услуг шотландскому королю Роберту Брюсу, а этот король не забыл сделанного добра. С тех пор появилось понятие: «масонство шотландского толка» – от тех обрядов, которые принесли укрывшиеся в Шотландии тамплиеры. Созданная в Лондоне в 1717 году англичанами масонская организация тоже стала называться масонством Шотландского толка.
– Ты обратил внимание, что французские тамплиеры тоже сбежали в Шотландию? – тихо спросил Вальтер. Он на минуту оторвался от немецкой версии документа.
– А что в этом особенного?
– Ты разве не помнишь, что Пьера де Болонья всегда объявляли пропавшим без вести?
Петя замотал головой.
– Я впервые слышу это имя.
– Чему тебя учили в школе?!
– Меня учили, что класс феодалов угнетал класс зависимых крестьян… – огрызнулся Петя.
– И что французские короли из жадности отняли у тамплиеров их сокровища?
– Это мне рассказывали не в школе, а уже в университете. И между прочим, так думает вся наука!
– Вся или не вся, дело темное… Ведь французские короли взяли себе не так много из сокровищ тамплиеров. Все-то передали другим орденам… Скажем, рыцарям ордена Святого Иоанна. А этот орден и так владел в два раза большими землями, чем тамплиеры!
– Стало быть, не в сокровищах дело. Не иначе, французские короли прекрасно знали: тамплиеры считают их династию незаконной, хотят посадить на престол Меровингов. То-то они на храмовников пытались поднять всю Европу.
– А храмовники расползлись по всей Европе, осели везде, где только могли… Вальтер, я тут прочитал, храмовники дали денег даже московскому князю Ивану Калите… Чтобы он дал им убежище на самом краю христианского мира…
– Ничего удивительного. Шотландия тоже лежала тогда на краю христианского мира. Америка вообще была за пределами всего известного мира… Как другая планета.
– А до Приората Сиона не добрались… Короли били тамплиеров, а рыцари «Нашей Госпожи» тихо отсиделись в сторонке.
– Не уверен, что тихо отсиделись. Понимаешь, обрушить тамплиеров – в их интересах.
Вальтер какое-то время тихо сидел, откинувшись в кресле.
– Да-а… Петер, ты быстро учишься играть в тайные игры… молодец… Тем более, смотри-ка… ведь главная идея Пути Денег – развал общества… Так?
Петя кивнул. До конца поверить в услышанное от Жака Дуча он все еще был не в состоянии.
– А вот у меня в одной из бумаг есть такая оценка…
Вальтер взял листок бумаги, прочитал: «С тамплиерами погиб целый мир; рыцарство, крестовые походы кончились с ними. Даже папство получило ужасный удар. Символизм был глубоко потрясен. Возник жадный и бесплодный торговый дух. Мистицизм, озарявший таким ярким светом прошлые поколения, нашел холодность, недоверие в душах людей». Это из книги «Тайные общества всех веков и всех стран», она вышла в тысяча восемьсот семьдесят четвертом году. Автор – англичанин Чарльз Геккерторн…
Вальтер значительно помолчал и продолжил:
– Так что ты прав – истребить тамплиеров в духе Приората! И папу принизили, заставили губить невинных, и с конкурентами разделались, и сам дух общества изменили… в свою сторону.
Вальтер задумчиво покивал, продолжал не особо веселым тоном:
– Интересно было бы знать, кто из Приората был в ближайшем окружении французских королей? В высшем руководстве ордена иоаннитов и других орденов? Стоял возле самого папы римского?
– Или был самим Папой, – вставил Петя, лишенный особого почтения к Папе. – Откуда мы знаем, куда именно они могли проникнуть?
Вальтер даже изменился в лице.
– Ты прав… Орден «Нашей госпожи в Сионе» – это по-настоящему тайная организация. Настолько тайная, что никогда не знаешь, где могут оказаться ее щупальца.
– Особенно после тысяча четыреста восемьдесят третьего года… – уронил Петя.
– Почему?!
– Потому что до этого орден возглавляли великие магистры – прямые наследники династии Меровингов. А потом стали привлекать великих художников, ученых и мыслителей. Кто мог бы подумать, что во главе такой организации стоит Леонардо да Винчи? Или Исаак Ньютон? Или Виктор Гюго?
– Мне до сих пор трудно себе представить Виктора Гюго в роли заговорщика… Срабатывает еще детское уважение к писателю…
– Есть много причин, которые мешают представить его заговорщиком. Тут и уважение к писателю, и уважение вообще к любому умному человеку, и представление, что творческие люди стоят бесконечно далеко от суеты… От политики, от власти денег… Обычно их считают эдакими безобидными психами, стараются им помочь, а не подозревают в руководстве страшными тайными организациями.
– Да, это в голове плохо соединяется: Виктор Гюго – и организация войн! Но с другой стороны: ведь воспел же Гюго несуществующего Гавроша? Не обращал же он внимания на смерть множества вполне реальных детей? А свой самый знаменитый роман Гюго называется «Нотр-Дам де-Пари», то есть «Наша Госпожа в Париже»… Ну прямо как орден называется «Наша госпожа в Сионе»!
– А нынешний Великий магистр, Жан Кокто? Он тебя не удивляет?
Вальтер задумался и замотал головой:
– А вот представь себе, не так уж и удивляет… Намного удивительнее Великие Магистры прошлых времен. Ньютон – огромная фигура в науке. Гюго, как ни оценивай его тайную жизнь – один из ведущих писателей Франции, если не всего мира. А кто такой Кокто? Ну да, все газеты о нем кричат, все-то от него в восторге… А если реально – что он сделал?
– В этом я не силен, Вальтер… Я ничего его не читал.
– А его почти что и не переводили. За границами Франции он только в одном американском журнале печатался, а издают этот журнал две скучающие богатые бабенки. Жана Кокто и не стоило переводить, между нами. Шум шумом, а писал он в основном тексты для опер и ораторий… Сто лет назад это и работой писателя никто бы не считал. Кокто курят всяческий фимиам, его называют и великим писателем, и великим художником, и великим режиссером. Везде-то он великий… а великие-то дела где? Великий шум, не более того.
– Крупная личность?
– Шлюхин сын, а не крупная личность. Сын адвоката, который был еще художником-любителем. Папа покончил с собой, когда сыну было девять лет.
Петя невольно содрогнулся.
– Не трясись! Сын вырос еще самобытнее папы: покуривает опиум, крутит бурный роман с актером Жаном Маре. Любовник моложе Кокто на 24 года, но да не это самое пикантное… Маре – сын профессиональной воровки. Его отец – фронтовик… Наверное, его можно встретить в организации Франсуа Селье или графа де ла Рокка… Он сбежал, когда узнал о профессии жены и матери его детей: воровала по магазинам.
– Сын воровки…
Наивный Петя впал в тоску – он как-то не очень представлял, как жить, будучи сыном профессиональной воровки. А Вальтер неумолимо продолжал:
– Сын воровки и наркоман, педерастическая парочка. Каково?! Жан Морис Эжен Клеман Кокто, глава ордена, рвущегося к мировому господству. Сейчас ему 48 лет. Все у него на грани патологии: и жизнь, и творчество.
Помолчали.
– Нет, – подытожил Вальтер. – Мне не кажется эта фигура странной… Виктор Гюго более странный, а уж Ньютон… Это вообще ни в какие ворота не лезет.
– А мне кажется самым удивительным сам факт, что эта организация и в самом деле существует. И знаешь, что меня до конца убедило, что все это вовсе не бред? Ты слышал про «Протоколы Сионских мудрецов»?
– У нас эти протоколы изучают в школах… – заулыбался Вальтер. – Уж их-то я знаю…
– И что же ты о них знаешь?
– Всего опубликовано двадцать четыре протокола… – загибал пальцы Вальтер. – Это протоколы планов захвата власти евреями. В «Протоколах…» рассказывается, как они хотят подорвать духовные корни христианства, и с этой целью пропагандировать любые идеи, способные подорвать здоровый порядок в мире: дарвинизм, марксизм, либерализм, коммунизм, троцкизм, анархизм… да что угодно! При этом они будут создавать иллюзию свободы слова, свободы прессы, демократии, а на самом деле гнуть свою линию – на разрушение.
Они будут пропагандировать другие религии, не христианские, чтобы христианство не могло воспитывать людей и отвлекать внимание на высосанные из пальца новости и события…
– Высосанные из пальца события – вроде деяний нашего общего друга Жака Кокто? – перебил Петя.
– Хм… А ведь и правда, похоже… А еще евреи будут подрывать экономику путем разрушения денежных рынков и национальных экономик, уничтожения экономической независимости людей, устройства экономических депрессий…
– Вроде Великой депрессии в США? – опять вставил Петя.
– Ну да… Они организуют мировые войны, и вообще всякие войны, террор и массовые преступления. Под предлогом войны с внешним врагом будут сокращаться все гражданские свободы, расти технологии промывки мозгов.
Постепенно власть тайных сил будет расти, а правительств и народов – уменьшаться. И тогда придет Мессия: Царь Иудейский. Он сядет на трон мировой монархии и только тогда вернет людям нормальную экономику и нормальную жизнь. Но мир уже будет совершенно другим, он будет принадлежать евреям.
Пока Вальтер говорил, Петя сел нога на ногу. Он обхватил колено руками, качал ногой и затаенно улыбался. Чуть ли не впервые за время знакомства с Вальтером он чувствовал, что знает и понимает куда больше него.
– Ты хорошо все описал, Вальтер… На «отлично». Но у меня два вопроса.
Первый вопрос: Вальтер… почему в числе учений, разрушающих привычный мир, ты не назвал ницшеанства, неоязычества и национал-социализма?
Надо было видеть неуверенную физиономию Вальтера!
– Так ведь язычество намного древнее христианства…
– Но наш мир сложился как христианский. Возвращение к язычеству уже невозможно без разрушения того, что есть. Невозможно возвращение к язычеству без выдумывания новых обрядов и догм! Ты же не будешь утверждать, что эсэсовцы освящают ритуальные кинжалы так же точно, как это делали древние германцы? Ритуал красивый, ритуал похожий… но выдуманный, верно? Сочиненный, сконструированный – называй, как тебе угодно! А ницшеанство с его культом сверхчеловека? А национальный социализм, где Ницше соединяют с Марксом?!
Вальтер хмурился, сопел… и не выдержал – рассмеялся, поднял руки ладонями к Петру:
– Ладно! Ты меня убедил! Национал-социализм находится в числе учений, разрушающих привычный мир.
– Ты мне даже цитировал Гитлера – в том месте, где он восхваляет построение нового мира… Ты мне тогда доказывал, что гитлеровцы и есть настоящие социалисты…
– «Мы варвары, и мы должны остаться варварами! Это почетное название. Старый мир умирает, мы рождены, чтобы помочь ему погибнуть». Это?
– И это тоже… Но есть еще и второй вопрос!
– Да, это же был только первый… Могу себе представить, каков второй…
– Даже не можешь! Скажи – почему ты все время говорил: «евреи придумали», «евреи сочинили протоколы?..» Ты уверен, что это евреи?
Вальтер даже обалдел от вопроса.
– А кто же?!
– Давай вспомним, как появились протоколы? Сперва их начали издавать в 1903 году в газете «Знамя», в Санкт-Петербурге. Главный редактор, известный антисемит Крушеван, сообщил: «Протоколы» вывезены из Франции, где их похитили из архива некой «еврейской организации». Что за организация? Бог весть, этого Крушеван не раскрыл!
В 1905 году впервые опубликован полный текст, все двадцать четыре протокола. Но сам издатель «Протоколов…», некий Нилус, признавался, что не имеет никаких материальных доказательств подлинности текстов. Пес его знает – может, Нилус придумал часть текстов?
С тех пор и пошло: «Протоколы…» переиздавали на разных языках, миллионными тиражами. Нилус орал, что во всем виноваты евреи, «Протоколы…» стали настольной книгой для антисемита. Их публиковали Генри Форд в Соединенных Штатах и нацисты в Германии…
А вот Николай Второй назвал «Протоколы…» «никуда не годной фальшивкой». Один публицист-антисемит в России, Меньшиков, назвал распространителей «Протоколов» «людьми с повышенной температурой мозга». Почему?
Ошарашенный Вальтер пожал плечами.
– Не помнишь, кем подписаны «Протоколы…»?
– Мастерами Сиона тридцать третьей ступени…
– В иудаизме есть понятие «мастера»?
– Наверное…
– Нет! У евреев есть мастера часовых дел, а вот Мастеров никакой ступени у них не бывает. Подписали бы от имени «членов кагала» или «самых умных раввинов», я бы скорее поверил… Второй вопрос: что это за число тридцать три? Какие числа используются в символике иудеев?
Вальтер обалдело замотал головой…
– Вроде бы семь…
– Вроде бы! В символике иудаизма нет числа тридцать три. А у масонов есть! Смысл этого числа прост – Каббала называет тридцать два пути распространения Божественной мудрости: двадцать две буквы еврейского алфавита и десять сфирот.
– Что такое сфироты?
– Части Древа Жизни… Их понимают по-разному, и почему их именно десять, есть разные теории. Главное – получается число тридцать два. А масоны добавляют к этому числу еще и самого Всевышнего: так получается Тридцать три источника мудрости. Потому и ступеней в иерархии масонов Шотландского толка тридцать три. «Мастера Сиона тридцать третьей ступени» – это люди, стоящие сразу после самого Господа Бога…
Вальтер обалдело закрутил головой. Петя чуть передохнул и продолжал:
– А на каком языке писаны «Протоколы…»?
Вальтер ответил, но уже с некоторой осторожностью:
– «Протоколы сионских мудрецов» принимали на Сионистском конгрессе в Базеле, в тысяча девятьсот девяносто седьмом году. Делегаты говорили на французском…
– Ничего подобного. Абсолютное большинство делегатов Базельского конгресса французским языком не владело! Протоколы еврейских заседаний в Базеле велись на немецком языке. Так с чего вдруг «Протоколы…» стали французским текстом?
Вид у Вальтера сделался до крайности озадаченный.
– А почему «Протоколы» все время говорят о приходе «царя с кровью Сиона», который будет для евреев «истинным папой», а одновременно «патриархом интернациональной церкви»?! С каких пор евреи употребляют чисто христианскую терминологию? С каких пор им понадобился папа?
– Так у них цель: власть над миром. Хотят, чтобы их царь был и царем для всего человечества…
– Так то царь! Еврейский царь только правит, а священником он быть никак не может. Ни в каком смысле! Эти функции у евреев разделены очень четко: царь должен происходить из колена Иегуды, а первосвященник – из колена Левитов.
Вальтер опять закрутил головой.
– Получается, что это документ вообще не еврейский… И знаешь что? Очень похоже, что «Протоколы…» – это материалы наших общих друзей из Приората Сиона… Ты ведь это имел в виду?
– Конечно, именно это!
Вальтер все крутил головой и чесал шею: это у него было признаком сильнейшего недоумения. Потом встал, задумчиво прошел к окну.
– Ты что?! Мы же вон на что вышли, Вальтер! Молодцы наши хозяева, но и у нас много чего получилось!
– Да… Только я все думаю: получается, нас всех обманули. «Протоколы…», «Протоколы…»…А к мировому господству рвутся вовсе не евреи… Тем более, само движение Гитлера – один из способов разрушить нормальный человеческий мир…
– Добавь: еще неизвестно, кто стоит за национал-социалистическим движением. И кто им управляет.
Не оборачиваясь, Вальтер кивает. Так же грустно сидел в стороне от всех другой мальчик, Паша Каган, столкнувшись с несправедливостью и жестокостью мира. Паша… При воспоминании о нем защемило сердце: где-то лежит умный и тонкий парень, великолепный поэт?! Хорошо, если не Вальтер убил Павла.
Петя тряхнул головой:
– А знаешь, Вальтер… Я ведь никогда не верил в существование могучих тайных организаций. Всегда считал их существование дурацкой выдумкой…
– В этих делах многое придумано. Где тайна – там любопытство, там попытки додумать то, чего наверняка не знаешь… но ведь человек не может придумать того, чего вообще нет в жизни.
– Так уж и не может! Греки вон кентавров придумали.
– И что? Как всегда они придумали новые комбинации реальности. Кентавр – выдумка, но для нее нужны люди и кони. Если ни одного человека и ни одной лошади никогда не видал, то и кентавра не нарисуешь. Индейцы в Америке не знали никаких таких кентавров.
Парни лениво переговаривались, понимая: на сегодня работа закончена.
Петя обвел глазами кабинет: умный, добрый мир книжных шкапов, кругов света от настольных ламп, больших удобных кресел. Тикали настенные часы, отсверкивала бронза на столе. Грустно смотрел Христос черного дерева на резные ручки старинного кожаного кресла. Приятно было находиться в этом пронизанном историей городе, в кабинете ученого человека. Со временем он построит для себя такой же кабинет.
Петя остро ощущал свою жизнь, как великолепный подарок. Подарком в ней был и затихший за окном город и кабинет умного профессора д`Антркасто. Петя с благодарностью принимал дар. Он хотел, чтобы этот мир продолжался. Чтобы писались и издавались книги, светили лампы, работали по ночам ученые умные люди.
Чтобы веял ночной ветерок, шевелил тяжелыми шторами, перелистывал книгу на столе. Чтобы мудрость живших до него людей накапливалась на этих полках. Чтобы мирно дремал кот, охраняя людей в меру своего понимания. Чтобы так же мирно спала Жаннета, улыбаясь во сне, по-детски подсунув под щеку кулак.
Петя подошел к окну, чуть отодвинул тяжелую штору. Фонари давно погасли, в свете звезд еле угадывался человек в надвинутой на глаза шляпе. Человек неподвижно, как монумент, стоял в подворотне напротив. Война продолжалась, черт возьми!
– Петер… – тихо позвал его Вальтер. – Петер, ты бы шел к Жаннетте. У нас еще часов пять до подъема.
Вальтер засыпал на ходу, для него было уже совсем поздно.
– Спокойной ночи, – выговорил Петя.
…Жаннету он нашел уже почти привычным способом – по запаху. Ведь в комнате по-прежнему не было видно решительно ничего. Не просыпаясь, девушка обняла Петю, приникла к нему всем телом, обняла сильными руками с крепкими шершавыми ладошками: руки работницы. И Петя тоже заснул до часа, когда энергичные маленькие руки помогли ему проснуться, незадолго до серого утра.
…Вечером прошлого дня, когда парни возвращались в гостеприимный дом профессора Д`Антркасто, в Париже и помимо них кипела работа.
Вот человек в шляпе, надвинутой на глаза, входил в полуподвальное помещение низкопробного ночного кабака. Внутри, в игольчато-пронзительном свете, высились неубранные бутылки на липких столешницах, сидели небритые личности за нечистыми, скверно пахнущими столиками. Громыхала отвратительная музыка. С обшарпанной стены смотрело монгольское рыло Ленина, с другой пялился Троцкий с безумно вытаращенными глазами. Патефон кончил громыхать бравурный марш, тут же послышалось тягучее завывание «Интернационала». В кабаке гнусно воняло.
Вошедшему помахали из-за дальнего столика, он двинулся туда, скользя по каким-то объедкам. Дойдя, наклонился, что-то тихо сказал потянувшемуся к нему человеку. Из рук в руки перешли залапанные купюры… Другой человек за соседним столиком даже привстал, чтобы лучше их видеть, но деньги предназначались не ему. Получив мзду, трое людей тут же направились к выходу. Идущий первым кивал то одному, то другому из сидящих, на улицу выдвинулись уже семеро.
Чем-то они были неуловимо похожи, эти люди: приземистые, небритые, с тупыми землистыми лицами, с наглыми ленивыми глазами. Пахло от них тоже одинаково – гнилыми зубами, скверным алкоголем, давно не стиранными тряпками. Засунув руки в карманы, люди шли странной походкой, словно хромая одновременно на обе ноги. Даже щелеобразные улицы Парижа казались им слишком широкими и светлыми; идущие с облегчением ныряли в подворотни и проходные дворы, инстинктивно держались подальше от света окон и фонарей.
На одной из улиц идущих остановил наряд из двух полицейских, осветил грубые рожи фонарем.
– Идите сюда!
Полицейский велел выворотить карманы, прощупал пиджаки там, где чаще всего носят ножи.
– Куда топаете?
Люди невнятно ворчали, отводили глаза, толковали про желание прогуляться. Полицейский чувствовал, что не к добру идут куда-то эти люди, но возиться с ними ему было скучно и противно, а ведь ничего такого вроде не найдено. Он еще произнес что-то угрожающе-неопределенное, в духе «смотрите у меня», пошел дальше и мгновенно забыл об этой встрече. За часы патрулирования ему попалось много подобных компаний.
Люди не смели щерить ломаные зубы на полицию. Только через целый квартал послышались гнусные ругательства. Если дословно перевести их на русский, они звучали бы как «святая чаша», «Свинья Мадонна» или «разрази нас молния». Убогое тявканье неумных и недобрых богохульников.
– Слушайте здесь, – разинул пасть вожак.
Он снял с плеча сумку – ее не проверила полиция. Давая задания, вожак извлекал спрятанные среди столярных инструментов тяжелые литые кастеты, длинные острые заточки, раздавал своим боевикам. Трое нырнули в щель улицы, между шестиэтажными домами, прошли всю эту улицу до перекрещения с другой. Четверо встали в густой тени; один разминал сигарету.
– Не курить!
Невнятно бормоча, человек сунул сигарету в карман. Лениво двигались звезды над Парижем. Минут через пять в ту же улицу-щель вошли двое: совсем молодые парни с хорошими умными лицами. И тогда четверо сразу затопали туда же, вслед за ними: не зажигая огня, почти бесшумно скользили вертикальные пригнувшиеся тени.
Задание начало радовать: даже больше полиции эти люди ненавидели таких, как эти двое, – чисто одетых, причесанных, трезвых, пахнущих здоровым человеческим телом. Обрывки проспиртованных душ просили откусывать уши, рвать рты, выдавливать глаза, полосовать животы острым железом, плясать сапогами на лежащих. Уничтожать, бить, рвать гладких гадов: они ели вкусные обеды, они делали карьеры и учились, пока пролетариат блевал и валялся в канавах!
Место было очень подходящее: улица чисто жилая, совершенно без кафе и магазинов; подъезды и арки заперты, все легли спать. Почти не видно освещенных окон. Бежать некуда, свидетелей тоже не будет.
Четверо вошли в почти угольную темноту. И почти сразу позади выросли другие фигуры! Вертикальные силуэты опирались на длинные трости. Они двигались совсем иначе – энергично, четко, очень быстро. В щели улицы тут же стало тесно.
– А ну, идите сюда!
Вожак первым понял, что – конец. Неуловимо быстрым движением он сложился вдвое, метнулся в сторону… удар трости рухнул, круша позвоночник, вожак завалился на мостовую. Еще один, самый неопытный и глупый, ударил бутылкой о столб, раскинул руки, присел… Он так и стоял на полусогнутых, расставленных ногах, хищно ощерившись, нелепая карикатура на человека. Луч фонаря ударил в морду, ослепил. Тут же конец трости попал пролетарию чуть выше уха. Отвратительный звук, словно ударили по дереву. Пролетарий вякнул, свалился, словно мешок. Двое отступили к стене, стояли с таким видом, что они тут вообще ни при чем, показывали раскрытые ладони.
– Сюда, – человек показал на мостовую. Двое не двигались.
– Вот сюда, – повторил человек уже не бесстрастно, уже с оттенком раздражения.
На мостовую полетели кастеты.
– Пшли вон, – произнес человек. Опустив головы, пролетарии очистили пространство. Пока этот человек в плотном плаще общался с пролетариатом своей родины, другой из пришедших направил луч фонаря на физиономию лежащего вожака. Тот немедленно закрыл глаза и притих: сделал вид, что лежит без сознания. Стоящий над ним засмеялся, что-то нажал у рукояти; на конце трости блеснуло, в шею лежащего с силой ударило лезвие. Вожак забился. Он охотно орал бы и вопил – но кричать ему сделалось нечем. Дико выпучив глаза, зажимая перерезанное горло, вожак оседал на мостовую. Вместе с вишневой струей меж пальцев стекала никчемная жизнь.
Убийца неподвижно наблюдал. Когда вожак затих, он сделал знак, люди быстро ушли с этого места. На булыжниках, помнивших Варфоломеевскую ночь, остался труп, оглушенный сопляк, брошенные кастеты.
Почти такие же события произошли и на другом конце улицы, только трупов они не оставили. Без вожака пролетарии испарились мгновенно, как тени; так быстро, что Петя и Вальтер шли себе и шли дальше, совершенно не заметив происходившего сзади и впереди.
Еще имеет смысл рассказать, что человек, пришедший в кафе и поднявший пролетариев на дело, думал подождать несколько минут, дать принявшим заказ отойти… но что-то нарушило планы пришедшего, он остался за столиком надолго. Сначала он сидел, откинувшись на спинку стула, потом почему-то прилег лицом и грудью на дурно пахнущую поверхность столика. Так он и лежал, не обращая внимания на шум и толкотню, пока размалеванная пьяная девка не обняла его: с хохотом, с какими-то прибаутками. Обняла и вдруг завизжала, затряслась, кинулась вон из кафе. Девка так и мчалась по улице, вопя, словно пожарная сирена.
Полиция появилась с такой скоростью, словно караулила под дверью. А может, и правда караулила? Как всегда в таких случаях, тут же отыскались личности не в ладах с законом и порядком. Как и всегда, кто-то из них пытался смыться через черный ход, но, как всегда, полиция этот ход давно знала. Тут же сцапали эмигранта-сицилийца, без документов, давно подозреваемого в ограблении табачного киоска, и старухи-газетчицы.
– А! Кого я вижу! – радовался сержант.
– Это не я!
– А кто?
– Все равно это не я!
– А кто зарезал, тоже не ты?
– Не я! Это вон тот…
Трясущийся сицилиец рассказывал все, что знал, и нервно озирался: вдруг увидят.
В кухне полицию тоже ждали интересные встречи. Вон торчит нога из-под кухонного шкапа. Вытащили, опознали типа, как недавнего беглеца с каторги. Пожилой очкастый злодей сопел, пыхтел… А потом как бы незаметно указал глазами: вон тот.
В зале опрашивали и проверяли всех: где-то прячется негодяй, вогнавший заточку в грудь посетителю. Мотив понятен: во внутреннем кармане не осталось ни одной цветной бумажки с изображениями красивых людей в античных и средневековых одеждах. Кровь пропитала пиджак как раз на кармане, это давало шанс…
Обшмонали юного агитатора, что обширно цитировал Троцкого. В карманах – купюры со ржавыми пятнами. Все ясно.
– Скоро вы меня выпустите! Скоро во всей Франции будет, как у нас тут! – обвел руками кафешку агитатор.
– Не приведи Господи, – серьезно ответил полицейский.
Но прогулкой пролетариев по Парижу и незавидной участью их нанимателя не исчерпывались увлекательные события этого содержательного вечера.
Примерно в это же время совсем в другой части города трое людей совершенно другого обличья сидели не в грязном полуподвале, а на застекленной веранде очень приличного кафе. На веранде, освещенной электрическим светом, не было и в помине рева непристойной музыки, зловония, красных тряпок, портретов Ленина и прочей гадости. Некоторые из бесед, которые велись в этом кафе под тихую музыку, могли бы показаться очень странными для неподготовленного человека, но все равно вид сидящих оставался приличным, буржуазным.
Трое интересующих нас людей прекрасно вписывались в компанию, хотя и сидели чуть в сторонке. Если кто-то из них проходил к стойке, вокруг него само собой образовывалось пустое пространство: хотя человека не пугались, как бы даже не замечали, к нему очень старались не прикасаться.
Лица у сидящих были недобрые, но интеллигентные и умные. В отличие от морд пролетариев, лица эти были бритые, спрыснутые одеколоном. Приятная внешность, разве что тухлые, как у снулой рыбы, глаза… Но ведь это же еще надо знать, что такие глаза бывают обычно у убийц. Далеко не всякий испугался бы – разве что почти всякий чисто инстинктивно постарался бы держаться подальше. Тем более не каждый бы понял, что каждый из этих трех людей был опаснее всей шайки пролетариев, вместе взятой. Даже намного опаснее.
Остальные завсегдатаи кафе знали, кто эти трое. Их боялись, не особенно любили, но считали «своими» и «полезными».
Трое ждали автомобиля. Они получили задание: надо прикончить двух человек; фотографии им дадут, к месту подвезут. Люди точно знали, что задание выполнят; работа обычная, сдельная. Потом придется исчезнуть из Парижа… ненадолго. Но это вознаграждается, и щедро.
В кафе было совершенно безопасно. И трое убийц, и все остальные завсегдатаи этого кафе твердо знали – их не тронут. Парижане ведь не знали, чье это кафе и кто собирается в нем. А с теми, кто знал, давно установился прочный баланс сил. Друг другу гадят исподтишка, ведут каждый свою политику, но нападать друг на друга… Такого не случалось уже больше столетия.
У тротуара остановился длинный «Форд». Трое приготовились выходить, задвигались. Остальное кафе жило своей жизнью: все привыкли, что за этими тремя иногда приходит автомобиль, они уезжают неизвестно куда. Это их дело, их задания.
Из машины выскочили люди, торопливо направились к кафе. Никто не успел понять, что происходит, когда идущий впереди, не останавливаясь, на секунду присев от напряжения, метнул в стекло какой-то темный предмет. Витринное стекло было толстенное, надежное, но и оно раскололось; предмет, крутясь, шлепнулся на пол. Только один из присутствующих понял, что это такое, и он-то как раз остался жив, потому что быстро рухнул на пол, закрывая голову руками. Взметнулся дымно-багровый зловонный вихрь до самого потолка, заполнил чуть не четверть кафе; края вихря лизали не успевших спастись. Рвануло так, что все стекла вылетели, во всем доме. Летели во все стороны стулья, столы, люди, посуда, еда. Жужжание, свист, вой осколков. Крики раненых.
Швырнувший бомбу уже стрелял из пистолета, остальные двое – из коротких кавалерийских карабинов. Кто-то уцелевший после взрыва с криком заваливался, ухватившись за пробитое плечо, кто-то падал на пол и уползал, сталкиваясь с такими же в узости единственной двери.
Самым спокойным в потном, залитом кровью безумии надсадно орущего кафе остался человек, первым упавший на пол. Он хладнокровно лежал, держа пистолет наготове, направив его на входную дверь в кафе. Он просто лежал и ждал: кто войдет. Воняло порохом и взрывчаткой, гарью, человеческой кровью. Стонали и выли раненые, надсадно хрипели умирающие. А на улице хлопнули дверцы, взревел форсированный мотор.
Лежащий не торопился вставать. Он подождал с полминуты; никто больше не стрелял в тех, кто уцелел на веранде. Человек взял валявшуюся шляпу, приподнял, показывая в стекло: словно кто-то выглядывает. Реакции никакой. Тогда, не опуская шляпы, человек сам осторожно выглянул рядом… Никто не затаился возле веранды, никто не ждал, когда чья-то голова станет видна сквозь осколки.
Тогда человек поднялся. Не обращая внимания на стоны и вопли вокруг, он поднял портфель, лежащий рядом со столиком трех неприятных людей. Один из его друзей мирно лежал навзничь с рваными дырами над ухом и над левым глазом: осколки.
– Помоги… – стонал второй, зажимая правую сторону живота. Темная струйка медленно стекала между пальцев. – Помоги…
Не обращая внимания на стоны, человек вытащил у лежащего из кармана пиджака длинноствольный пистолет с толстым цилиндром на конце – глушитель. Он сунул оружие в карман своего собственного пиджака и быстро прошел внутрь кафе. Завывали полицейские сирены, когда человек набрал номер, сказал несколько слов в трубку и быстро вышел через черный ход, через кухню. Вышедший быстрым шагом свернул за угол, поймал такси и очень скоро оказался далеко от тихого буржуазного кафе. Он исчез вместе с портфелем.
А звонок нехорошего человека раздался на другом конце Парижа, в частном доме. Телефон стоял на полке возле стеллажа с множеством книг по истории, литературе и искусству. Снял трубку человек с лицом интеллигентным, вызывающим доверие: очень обаятельный человек. Совершенно не в стиле своей внешности и всего этого дома, человек изрыгнул чудовищное сквернословие, поминая чертей и преисподнюю, после чего швырнул трубку и впал в самую глубокую задумчивость.
…В это самое время Вальтер и Петя подходили к дому Профессора. Они смотрели отложенные для них папки, говорили и занимались любовью… А ночная жизнь продолжалась, глухой ночью шла тайная работа.
Человеку с обаятельным лицом звонили еще несколько раз, причем после каждого звонка он опять поминал чертей, гром, домовых и адский огонь. Потом, уже совсем глухой ночью, этот человек сам начал звонить, и после его звонков люди на разных концах Парижа тоже поминали сатану, чертей и все нечистое воинство.
К обаятельному милому человеку приехали двое других, причем оба с такими отвратительными рожами, что многие парижане в ужасе шарахнулись бы от них в сторону даже среди бела дня. В то самое время, когда Петя пришел от Жаннеты и взял папки, эти трое беседовали самым милым образом, почти не поминая сатану и только изредка желая всему человечеству провалиться в тартарары.
Около двух часов ночи человек с обаятельным лицом проводил гостей. К тому времени он уже причинил и организовал достаточно зла; со вздохом удовлетворения он готов был отправиться спать. Как раз в это самое время Петя опять пошел к Жаннете, а Вальтер наконец-то позволил себе уснуть.
Человек с обаятельнейшим лицом знал, кто такие Вальтер и Петя. Он примерно знал, чем они занимаются и даже когда именно они легли спать: ему доложили, когда погас свет в окне.
А вот ребята не имели об этом человеке совершенно никакого представления. Не только о том, что он делает и когда он лег спать – но даже о самом факте существования этого типа. Знание о том, кто такой Жак Кокто, нисколько не приближало парней и всех их друзей к тайне этого человека. Жака Кокто человек с обаятельным лицом и сам глубоко презирал, в том числе и за то, что слишком многие знали о его роли в Приорате. Тоже мне, заговорщик хренов!
Человек с обаятельным лицом вспомнил про Кокто, пренебрежительно хмыкнул и уснул. Во всем доме царили тишина и темнота; никаких домашних животных. Ни прислуги, ни членов семьи.
– Вопросы есть? – весело спросил Профессор за завтраком, очищая скорлупу с вареного яйца.
– У меня к вам есть вопрос, месье Профессор…
– Какой же?
– Вы знаете хотя бы часть руководства ордена? Кроме Жака Кокто?
– Всю официальную верхушку… Но кроме нее есть боевая часть, ее-то членов не знает никто… Знают исполнителей – не головы, руки. Вчера ночью наш общий друг Франсуа Селье обидел и наших местных коммунистов, и боевиков Приората.
С коммунистами проще всего – в их подполье всегда кишмя кишат двойные агенты. Не успели появиться люди, натравившие их боевиков на вас – мы знали об этом. И знаете, что сказали про вас коммунистам?
Профессор «загадочно» ухмылялся.
– Что же?
– Что вы – посланники Сталина, у вас якобы тайная миссия уничтожить троцкистов и подчинить Москве всех коммунистов Франции. То-то они и взъерепенились…
– А боевики Приората?
– С ними серьезнее… – Профессор и правда посерьезнел. – У нас с ними негласный договор – друг друга не трогаем. Но тут пришлось этот договор нарушить… Франсуа если наносит удар – это серьезно. Думаю, они не оправятся несколько дней, и вы успеете спокойно… переместиться. Вы ведь сегодня в ночь нас покида– ете?
– Да… Но, думаю, мы еще вернемся – центр Приората именно здесь.
– Это верно! – энергично кивнул Профессор, рассыпая гриву по плечам. – Но у вас своя миссия… Мы прикрываем вас, чтобы вы могли ее исполнить.
– Если мы и сместим правительства двух великих держав… Даже трех. Даже тогда Приорат не даст нам ничего менять. Даже если Европа к востоку от Рейна начнет меняться – тут, во Франции, останется страшное гнездо. Его необходимо раздавить.
Профессор положил серебряную ложку с монограммой, которой кушал яйцо всмятку.
– Серьезные планы… Сказать, что я им сочувствую – не сказать решительно ничего. Скинуть со своей лошади второго всадника – это розовая мечта всех тамплиеров со времен еще Пьера де Болонья. Вы, наверное, уже догадались, что и на процессе тамплиеров без Приората не обошлось?
– Петя даже предположил, что членом Приората был сам папа… Или имел к Приорату Сиона отношение… – с удовольствием «наябедничал» Вальтер. Вид у него был неуверенный – ему явно очень не хотелось, чтобы папа римский имел отношение к «Нотр-Дам-де-Сион»; он боялся, что папа все-таки замешан.
– Кое-кто из кардиналов имел к Приорату самое прямое отношение… И ближайший сподвижник короля Филиппа Красивого, некий Гийом Ногарэ – тоже имел. И другой Гийом – духовник короля, Гийом Парижский…
Между нами, тамплиерами, и Приоратом уже не только политическая вражда – это война по законам кровной мести, она тянется несколько веков. Таковы тайные общества, господа. Если кто-то поможет нам завершить эту войну…
Голос Профессора прервался. Опустив голову, он опять мотал полуседой гривой.
– Мир для вас станет иным… – задумчиво проронил Вальтер.
– Он действительно станет иным, причем вовсе не только для нас, – серьезно ответил Профессор.
Опять Жаннета разносила еду и опять прикасалась к Пете, когда ставила блюда. Только теперь она еще и улыбалась Пете всякий раз, когда ловила на себе его взгляд. У Пети екало сердце от ее удовлетворенной улыбки и сразу же становилось неловко, словно они делали что-то нехорошее.
– До обеда вы поработайте еще… Хотите совет? Сегодня на свои встречи поезжайте на автомобиле.
Петя кивнул, соглашаясь с логикой Профессора. После завтрака Петя через Вальтера попросил Жаннету прийти в кафе «Арлекин». Девушка слушала, изящно уперевшись правой рукой в бедро, а левой взявшись за правую. Она легко ответила, что рабочий день у нее кончается в четыре часа, после этого она охотно придет. Мимо проплывал второй пожилой слуга с подносами. Пете показалось, что он затаенно улыбается. Парень с досадой подумал, что уже весь свет в курсе их отношений.
Человек Франсуа Селье подогнал машину к самому подъезду: шагнул, и – в машине. А пока шагаешь, охранник прикрывает собой садящегося и смотрит на окна, на подъезды дома напротив. Пете предосторожности показались чрезмерными… Хотя как знать? До стрельбы-то уже доходило, пусть и без них…
Возле кафе «У веселого негра» машину поставили на другой стороне площади, шофер и охранник курили, вяло оглядывая прохожих. В самом кафе двое мужчин окинули парней профессионально-хмурыми взглядами. Были они жилисты и бородаты, с шейными платками и в бархатных пиджаках. И все же что-то даже помимо нехороших взглядов сразу подсказывало – это не просто мирные «люди искусства». Петя и Вальтер поняли, что они и тут под самой надежной охраной.
А дальше, в уголке, ждал друзей нужный человек: еще молодой, сорока нет, с невыразительным лицом чиновника.
– Вы знаете, что я был ранен в борьбе за советскую власть? Ранен еще во время Гражданской войны? – Так начал разговор личный секретарь Сталина, секретарь Политбюро, редактор «Финансовой газеты», член Высшего совета эсэсэсэр по спорту, Борис Георгиевич Бажанов. Впрочем, должностей в эсэсэсэр было у него еще больше, так просто их все не перечислишь.
– Вы были ранены во время студенческой демонстрации, – уточнил Петя. – Но вот за что выступала демонстрация – это уже вопрос. Случаем, не за украинскую самостийность?
– Ничего-то от вас не спрячешь, – разочарованно усмехнулся Бажанов. – Но я потом вступил в РКП(б)!
– В тыща девятьсот девятнадцатом? Во время наступления Красной Армии на юг?
На лице бывшего секретаря Сталина заиграли желваки.
– Я был искренне предан всем идеалам коммунизма!
– Настолько преданы, что сбежали из эсэсэсэр?
– Я разочаровался…
Произнеся эти слова, Бажанов оживился, даже как бы подпрыгнул. Стало видно, что ему очень дорога мысль: вот, сначала он очаровался, потом разочаровался. Это ведь объясняло и блестящую советскую карьеру, и бегство.
– В чем именно разочаровались, Борис Георгиевич?
– Конечно, в идеалах коммунизма… Коммунистическая система – это беспрерывное разжигание ненависти, это призывание к истреблению целых слоев населения. При ней вся деятельность власти – это борьба с какими-то выдуманными врагами – то с эксплуататорскими классами, то с контрреволюционерами, то с саботажниками. Все неудачи своей нелепой и нечеловеческой системы коммунисты объясняют как происки и сопротивление мнимых врагов. Они неустанно призывают к репрессиям, к истреблению целых классов и целых народов.
(Петя и готов был возразить, да быстро вспомнил обсуждение – надо ли следовать советам Циолковского, – истреблять неисторические народы.)
– Но ведь Сталин изменил коммунистическую систему.
– Он сделал ее еще хуже! – даже подпрыгнул Бажанов. – Он стал еще сильнее подавлять! Подавлять все: мысли, свободы, правду, человеческие чувства. Сталин – это убийства! Это смерть!
– Тогда надо отстранить от власти Сталина. Убрать его – и система станет человечнее.
– Нет-нет… – замотал головой Бажанов. – Нет, отстранить Сталина невозможно.
– Почему? Сталин смертен, как все люди.
– Его почти невозможно убить. А сам он от власти никогда не уйдет.
– Его невозможно подкупить? – «наивно» захлопал глазками Вальтер.
– Чем вы сможете подкупить того, кто во много раз богаче самого богатого американского миллиардера?
– Он же очень просто живет?! Вот и дать ему… ну скажем, большущий алмаз…
– А зачем Сталину роскошь? Зачем ему алмаз?
Бажанов откинулся на спинку стула, заулыбался чуть ли не победно. В этот момент он очень напоминал первого ученика – зубрилу и ябеду. Зубрила тянул руку, тряс рукой перед носом учителя: «А я знаю, а я знаю!!!» И что же он такое интересное знает? Вальтер сделал еще более тупое и недоуменно-обиженное лицо, широко развел руками…
– Сталин живет очень просто… Он одет в костюм полувоенного образца, сапоги, шинель. У него простая комната с железной кроватью, где раньше жила дворцовая прислуга… но разве для него важны деньги? Важны бриллианты или машина длиной в пять метров?
– Зачем люди заводят такие машины и вешают на своих жен бриллианты? – отнесся Бажанов к Вальтеру.
– Они наслаждаются богатством… – опять развел руками Вальтер с глупым видом.
– Глупости. Чем бриллиант лучше любого булыжника?
– Он красивый… Лучистый такой…
Вальтер улыбался все глупее.
– А вот и нет! – опять подпрыгнул Бажанов. – Ничем бриллиант не лучше любого другого камня! Он редкий и он дорогой – вот и все. Потому его и надевают! Хвастаются друг перед другом: «вот у меня что есть!». А Сталину перед кем хвастаться?!
– Перед другими членами ЦК? – «предположил» Вальтер уже с совершенно идиотской улыбкой.
– Ха-ха! Да зачем ему члены ЦК?! Они у Сталина в кармане! В кармане!
Бажанов даже показал движениями руки, как Сталин засовывает в карман членов ЦК.
– Американские миллиардеры друг перед другом хвастают. А Сталин любого из них богаче в сто раз; другие нищие, нищие… он никому ничего доказывать не будет.
Было очень заметно, что для Бажанова его знания: тот самый бриллиант, неистощимый кладезь хвастовства. Петя напряг «третий глаз»… Бажанов не кривлялся, не врал – он был именно таким, каким казался.
«Ему же не перед кем хвастаться… – соображал Петя. – Лично общался со Сталиным? Знает секреты эс– эсэсэр? Нормальных парижан это попросту не интересует. Коммунисты считают его отступником, предателем своего божества. Для троцкистов и других леваков он с самого начала предатель, человек ненавистного им Сталина. Ему же не перед кем красоваться, а мы тут удачно попались»…
Петя кинул на Бажанова восхищенный взгляд:
– Здорово вы все разложили по полочкам…
Вот тут-то Бажанов расцвел.
– Значит, Сталина не подкупить… А что можно ему дать такого, чего у него нет? Того, что ему важнее власти?
– Дать Сталину можно месть… Он мстителен необыкновенно. Никогда ничего не прощает и не забывает – отомстит и через двадцать лет. Дайте ему свести счеты с Троцким – он вам за это отвалит золота по весу десяти таких Троцких…
– А власть?
Бажанов опять смеялся и тряс головой.
– У Сталина больше власти, чем было у всех королей всей Европы и всех императоров Римской империи. Ни у кого в мире такой не было и нет.
– И он от нее не откажется?
– Ни-ког-да! – Громко, раздельно, убежденно. – Ни-ког-да! Сталин не умен. Сталин невероятно хитер, это да. Он умеет понимать, чего хочет большинство, и вовремя присоединиться к большинству. Он скрытен… Он абсолютно скрытен и умеет годами, десятилетиями не показывать своих чувств… И все это нужно ему только для одного – для власти. Семья ему не интересна, к детям он равнодушен. Богатство не нужно… Сталин врал, убивал, пытал – для власти.
– А если дать ему власть не только в этом мире?
И вот тут вдруг Бажанов испугался. Петя не мог сказать, чего испугался Бажанов, но видно было: он с трудом сдерживается от резкого жеста, от крика.
«Ты его напугал до полусмерти!» – раздался беззвучный вопль Вальтера.
«Я вижу… но чем?!» – недоуменно телепатировал Петя.
Бажанов потупившись, молчал.
– Нет, а правда… – веско сказал Петя. – А если предложить Сталину власть больше, чем он имеет сейчас? Власть сразу над разными мирами? Тогда что?
Бажанов вздрогнул, словно его вытянули плетью.
– Невозможно вот так затрагивать всякие мистические темы… Я больше не коммунист, но я и не мистик…
Бажанов пытался как бы отмахнуться от мистики тыльной стороной левой руки.
– Но ведь вы наверняка знаете что-то, что Сталина очень пугает, – так же веско, основательно вставил Вальтер. – Ведь вы живете в Париже уже семь лет, верно? Живете, работаете, книжку выпустили… И какую! «Воспоминания бывшего секретаря Сталина». Целую серию статей написали, да еще на французском языке. И живы… Почему, позвольте узнать?
Бажанов нервно облизывал губы.
– Власти Кремля никогда не сделали ни малейшей попытки оспорить то, что я писал. Я писал правду… Я писал очень точно… Власти Кремля предпочли тактику полного замалчивания – мое имя не должно было нигде упоминаться. И представьте себе, – оживился в этом месте Борис Георгиевич, – знаете, кто самый усердный читатель моих статей и книг?!
Он победно обвел вокруг глазами:
– Сам Сталин! Перебежчики из советского полпредства во Франции показали: Сталин требовал, чтобы всякая моя новая статья ему немедленно посылалась аэропланом. Лично ему!
– Все так… Но вот смотрите, что получается: двадцать пятого апреля двадцать восьмого года умирает барон Врангель. Его явно отравили. В тридцатом году внезапно исчез Александр Павлович Кутепов. Слухов ходит множество, но ясно – и тут без советских агентов не обошлось. Погибло несколько видных троцкистов. Обо многих точно известно, что это дело рук НКВД.
– И что вы хотите этим сказать? – нервно облизав губы, поерзал Бажанов.
Петя чувствовал его страх почти как физическую субстанцию, как что-то холодное и вязкое.
– А то, – так же спокойно, веско «добивал» собеседника Вальтер, – что агенты Сталина чувствуют себя в Париже, как дома. Похищают и убивают даже белых генералов! А вы – живы-здоровы. Почему? Ведь вы гораздо сильнее задеваете Сталина лично. А живы!
Повисло неприятное молчание.
– Вот мы и спрашиваем, – продолжил Петя, – что такого вы знаете? Такого, что Сталин вас опасается тронуть? Или не хочет тронуть, а?
Кровь опять отлила от щек Бажанова.
– Извините… извините… мне пора…
– Иосиф Виссарионович наверняка хотел бы сбросить второго всадника, – обронил Петя.
Он даже не ждал такого эффекта. Задыхаясь, зажимая рукой сердце, без единой кровинки в лице, ломился прочь знаменитый перебежчик. Он не попрощался, на столе остались очки в роговой оправе. Плохо дело…
– Какой вывод нужно сделать из этого, Петер?
– Тот, что ни черта мы толком не знаем… И что Бажанов действительно знает о Приоратах. Знает и об агентах Приората вокруг Сталина.
– А еще мы можем сделать вывод, что ты волей-неволей прав – Сталин хочет сбросить второго всадника… Ты хотел проверить реакцию Бажанова – и попал в точку. Может, именно этого Сталину и не прощают? А еще надо делать вывод, что не надо рассчитывать на окружение Сталина… Если его кто-то и может свергнуть – то сам Приорат. А нам этого вовсе не надо…
– Получается, Вальтер, что, кроме Приората, сбросить Сталина может только сам Сталин. Вот ведь какие дела…
Петя опустил голову.
– Что загрустил? Мы тут и находимся, чтобы сделать совершенно невозможное. И сделаем!
Вальтер лихо закурил, заулыбался.
– Я даже знаю, с кем надо говорить по этому поводу… Есть в нашем замке человек… если и не поможет, то посоветует – уж точно.
– Рад твоему энтузиазму… И хорошо, что мы будем в твоем замке уже ночью.
– Я тоже рад буду вернуться домой.
Друзья решили обедать не здесь, переместились в кафе «Арлекин». Тут царила обстановка не буржуазная – богемная. Целовались парочки, тусовались личности, явно поправлявшие здоровье после вчерашней попойки. Хорошо хоть – еда была вкусной, как и почти везде во Франции.
– Странно… – произнес сквозь зубы Вальтер. – Но я совершенно не хочу сидеть в этой кафешке.
– Я тоже… но понимаешь, я и обратно не хочу… И в квартиру к Профессору тоже.
– А давай переберемся в другое кафе?
– Нельзя… Вся охрана завязана на это место, и мои родители тоже придут именно сюда.
– Ладно… Давай позвоним Франсуа? Ты точно чувствуешь что-то?
– Голос мне ясно говорит – тут опасно. Но я не могу понять, где тут опасность и в чем она.
– Ты и раньше никогда не мог понять, а опасность все-таки была. Давай сядем в машину? Дождемся Жаннету или перехватим ее по дороге? А с родителями ты увидишься в другой раз…
– Давай… схожу в туалет, и пойдем.
Даже в туалете Голос все время бил в виски: «Опасно… Опасно. Опасно!» Напряжение выросло так, что Петя переложил пистолет в карман пиджака. Глупо? Наверное… Но ему так сделалось спокойнее.
Первое, что увидел Петя, выйдя в зал: от дверей к нему двигалась Жаннета. В нарядном платье, довольная, счастливая Жаннета, с улыбающимся радостным лицом. А сердце стиснуло острое ощущение опасности. Только благодаря этому ощущению Петя успел заметить движение сбоку и мгновенно выхватил оружие. Впрочем, нападавшие не собирались стрелять. Петя стрелял, а одновременно в воздух взвилась тонкая сеть. Петя почти успел уйти, край сплетенного из стальной проволоки сачка только стукнул по левому плечу. Не метнись в сторону Петя, сачок наделся бы на него, сковал, как смирительная рубашка.
Рядом грохнул пистолет Вальтера, поплыл острый запах порохового дыма. Петя расстреливал двоих с сетью, а от двери тоже бежали, на улице стреляли не из одного ствола: кто-то прорывался сквозь охрану. Мир мгновенно сделался опасным, быстрым, донельзя шумным.
Человек в красной рубашке держал Жаннету за горло, плотно прижимался к ней, уперев ствол под мышку девушки.
– Сдавайся! – кричал человек. – Бросай оружие!
Уже потом Петя отметил, что кричал человек по-русски. А тогда, в деле, Петя не анализировал. Он понимал только одно: бросать оружие ни в коем случае нельзя. Он вел стволом, выцеливая голову бандита. Кто-то бежал, Вальтер стрелял по кому-то, этот кто-то тоже стрелял, и недобро прожужжало совсем рядом.
Лицо разбойника, державшего Жаннету, внезапно исказилось. Его пистолет внезапно дернулся… Звук выстрела прозвучал очень глухо, потому что стреляли в упор, в складках платья Жаннеты. Одновременно с выстрелом Жаннета стала кричать, а стрелявший одновременно начал падать, прятаться за Жаннету, и повел стволом в сторону Пети. Парень все не решался стрелять. Продолжая кричать, Жаннета повисла на руке убийцы; ствол разбойничьего пистолета плюнул огнем куда-то в сторону. Жаннета все кричала, все висла на руке, все падала, бандит рванулся, открылся, и Петя тут же выпустил пулю по широко открывшемуся торсу, еще одну…
Державший Жаннету человек повалился с перекошенным лицом, издавая невнятное рычание. Петя кинулся к девушке. Она уже не кричала, она лежала на полу, судорожно пыталась приподняться. Девушка опиралась одной рукой, часто говорила по-французски, повторяя «Пьер» и «ламур». Широкая маленькая ладонь беспомощно скользила по крови.
Петя обнял Жаннету, зачем-то тащил ее вверх, стараясь поставить. Он сам не понимал, для чего. Девушка пыталась обхватить его за шею и застонала от боли. Рука вяло скользнула, не осталась на шее у Пети. Платье на боку потемнело, с мокрого платья Жаннеты стекало багровое, алое. Девушка стала совсем бледной. Может, ее надо уложить?! Жаннета еще что-то говорила, когда кровь потекла изо рта. Не ударила струйкой – а потекла, потому что скопилась внутри. Крови стекало все больше, Жаннета уронила голову на пол, кровь продолжала стекать между ставших неподвижными губ. Петя повернул ее голову к себе, заглянул в широко открытые глаза… и с ужасом понял, что девушка его не замечает. Она еще что-то шептала, что-то пыталась говорить – Петя вроде расслышал свое имя. И вдруг губы совсем остановились; Пете показалось, что Жаннета словно бы потяжелела. Он понял, что Жаннеты больше нет, и положил тело на пол.
Все произошло так быстро, что сознание не поспевало. Петя выпрямился, как деревянный, не в состоянии прийти в себя. Над ним стояли Вальтер и Франсуа Селье.
– Жаннету убили, – сказал Петя.
Он так и поднялся, тыча стволом пистолета в друзей. Франсуа осторожно отвел в сторону ствол, но когда он стал вынимать оружие из Петиной руки, парень замотал головой, стиснул сильнее рукоять.
– Жаннету убили, – опять повторил Петя. Внутри у него все заледенело.
Франсуа покивал головой. Одной рукой он крепко схватил Петину руку с пистолетом, второй отвесил ему сильную оплеуху.
– Придите в себя. Немедленно придите в себя!
– Приди в себя, – строго повторил и Вальтер тоже. – Многих убили, могут убить еще больше.
Петя начал включаться в окружающее. Убитый им убийца Жаннеты лежал на спине; страдальческий оскал на остроносом галльском лице. Не эмигрант… Справа, у перевернутого столика, валялись в скомканных позах трупы еще двоих только что убитых им людей. Были еще покойники, у дверей стонал, скорчившись, раненый. Где-то выли полицейские сирены.
– Быстро! Пошли!
Вот так, почти не приходя в себя, стискивая пистолет, Петя отправился в новый дальний путь. Франсуа вел сначала коридором, потом спустились в подвал, долго бежали по склизкому темному проходу. Подъем, поворот, снова спуск. Длинный кривой коридор, какие-то бочки, поворот. Дверь, поворот, снова подъем… На поверхность вышли уже совсем в другом квартале. По дороге Франсуа все же отнял у Пети пистолет, спрятал в карман. Шли по улице; не сбавляя темпа, Селье объяснял: Приорат нанес ответный удар, квартира Профессора захвачена, вход в портал перекрыт. Теперь за ними гонится еще и полиция, надо уходить любой ценой.
Вошли в аптеку, сразу прошли внутрь, в комнату, пропитанную вяжущим, тревожным ароматом лекарств. Франсуа звонил, Вальтер и двое незнакомых Пете людей с военной выправкой молча стояли вокруг. Кто-то в белом халате кинул Пете куртку и рубашку вместо пропитанных кровью, сунул в руку что-то коричневое, почти зловонное в мензурке. Петя выпил, один из незнакомцев сунул ему еще фляжку с остро пахнувшим вкусным коньяком.
Из квартиры опять шли переходами, вышли в совершенно незнакомой щелеобразной улице с типичными для Франции узкими высокими домами. По улице протиснулось такси, за рулем сидел Вовка-казак. Новое виляние по незнакомым улицам, вход в помещение – оказалось, в зоомагазин. Там, среди говорящих на незнакомом языке, чужих людей, пришлось просидеть несколько часов.
Восстанавливалось жесткое, четкое понимание происходящего. Действовали и уже появившийся опыт, и коньяк, действовало незнакомое лекарство. Пете казалось, что какая-то часть души схвачена вековым льдом. Не надо думать о Жаннете, о всем несбывшемся: просто для того, чтобы не кричать и не заплакать.
Даже хорошо, что не было времени переживать: надо было выбираться из Парижа, надо было срочно уходить в Германию. И вообще продолжать воевать.
– Что будем делать, Петер? Портал недоступен, а нам надо срочно в Германию.
– Профессор убит?
– Его захватили как заложника. Ты же видел, нас не хотели убивать, нас брали живыми. И взяли бы, не будь у тебя Голоса. Знаешь, кто нас выдал? Второй слуга… пожилой такой, тихий и скромный.
– Этот человек не будет жить.
– Не будет. Я сам его найду хоть на дне моря. Но, как думаешь, что делать сейчас?
– Вальтер, давай двигать к границе? Через нее придется перелететь.
– С левитацией у меня не очень… Да и у тебя тоже. Представляешь, какой расход энергии?
– Представляю… А что, есть другой выход?
– До границы еще надо добраться.
– Франсуа говорит, что будут нам и документы, и машина.
Уже в темноте пришел Франсуа. Документы – военный билет Иностранного легиона для Вальтера, отпускное свидетельство. Для Пети – нансеновский паспорт. Со смутными чувствами взял Петя светло-коричневый документ на свое настоящее имя: «Петр Лопухин». Имя прописано по-французски, на этом международном языке[1]. Скверная фотография. Нечеткая фиолетовая печать. Марки об уплате каких-то непонятных ему сборов.
Бумаги вряд ли выдержали бы вдумчивую проверку, но уже было что показать полицейскому патрулю. Ехали на машине Франсуа Селье, в свете фар замелькали домики из неотесанного серо-рыжего камня, окруженные садиками. Здесь, в пригородах Парижа, жили намного свободнее, чем в центре. Большой каменный дом в два этажа не особо выделялся из всех прочих. Дом как дом, несколько комнат, в которых можно повернуться, не задевая стен собственными боками.
– Несколько часов сна вам необходимо, ребята.
Странно, но Петя больше запомнил аптеку, чем дом Селье и комнату, в которой он провалился в сон, как в темный омут. Провалился – и тут же почувствовал, что его дергают за ногу – вставай!
Свой путь в Германию Петя начал на залитом кровью Жаннеты полу кафе «Арлекин». А продолжил его ранним-ранним, жемчужно-серым утром, при еще не поднявшемся солнце. Бедный парень не привык вставать в такую рань, его промораживало. А Франция уже поднималась! Шли разносчик молока и почтальон, где-то проехала машина, в холодном неподвижном воздухе далеко разносилась певучая местная речь.
Сосед Франсуа, благообразный пожилой месье, оперся на каменный забор, вежливо помахал им вслед рукой. Петя заметил, что давно не встречал человека с такой располагающей внешностью.
Вот что запомнилось, так это день пути к границе. Наверное, как раз потому, что не надо было ничего делать: ни бежать, ни стрелять, ни скрываться. Строго говоря, Петя даже не ехал – его везли. Он не готовил еду – его кормили в придорожных кафе. А по обеим сторонам шоссе раскрывалась нереальная, как переводная картинка, сказочно красивая земля. Рощи с огромными дуплистыми деревьями сменялись ухоженными полями и садами с побеленными стволиками яблонь; мелькали чистенькие городки с маленькими домиками за невысокими заборами. Франция была вся именно такая: маленькая и аккуратная. В садиках знакомые деревья, березы и рябины, росли вместе с южными, незнакомыми растениями с блестящими глянцевыми листьями.
Солнце садилось, когда Франсуа выключил перегревшийся мотор.
– Дальше нам не стоит ехать на машине. Граница в пяти километрах, тут пограничная зона… Ребята, вам в этот лес. Дождитесь полной темноты, и – на ту сторону… Честно говоря, мне никогда и в голову не приходило, что я буду помогать кому-то перебраться через германскую границу… С немцами я воевал.
Франсуа Селье по-французски шутил. Вальтер сделался по-немецки сосредоточен. А Петя по-русски обнял соратника, расцеловал в обе щеки.
– Франсуа… Господь воздаст вам за все, что вы делаете… Если не свидимся, знайте: я вас никогда не забуду. Но я обязательно хочу с вами свидеться, как можно скорее, и вместе довоевать.
Старый офицер даже растрогался.
– Пьер, у меня нет ничего, что сошло бы за сувенир… Разве что вот!
Коробок спичек – в два раза меньше, чем в России, с французской надписью.
– У меня тем более нет ничего… На мне трусы – и то ваши.
Франсуа засмеялся. И обнялись, и опустился спичечный коробок в тот же карман, где лежали невзрачные камушки из южной пещеры Руффиньяк. И все, и уже пора идти, и скользит по крепкой местной глине сапог, и замелькали вокруг первые деревья леса, дубы и липы.
Петя обернулся. Франсуа так и стоял, облокотившись о дымящийся капот машины, смотрел вслед. Увидел, что парни обернулись, и его фигурка последний раз подняла руку. Петя его так и запомнил: фигурка в пламени заката, у машины, на влажной после дождя сельской дороге.
А лес стоял темный, вечерний. Какая-то птица надсадно тетенькала в листве. Изломанный полет летучей мыши прочертил воздух над головой.
В эту ночь рядовой Мишель Мерсье патрулировал свой участок границы и решил, что у него галлюцинации: около двенадцати часов ночи Мерсье услышал с неба человеческие голоса. Он уже почти приготовился поверить бабушке, с которой семьдесят лет назад беседовал ангел, но этот ангел говорил не с Мишелем, и вообще голос его звучал довольно странно… Похоже, говорил не один ангел, а по крайней мере двое. Вскоре над темным массивом леса, над кронами дубов и каштанов выплыли две фигуры. Мишель никогда не видел ангелов, но представлял их совершенно иначе, и вообще это были явно люди. Два человека неторопливо выплыли из-за леса, так и плыли по небу, прямо над часовым. Летели в развевающихся куртках, беседуя между собой.
Мишель, родом из Лотарингии, неплохо понимал по-немецки, ему был понятен разговор этих летучих людей. Как раз над самой головой Мишеля один из летящих спрашивал у другого:
– Может, все-таки поднимемся повыше?
– Не стоит, там ветер еще сильнее, – ответил второй летящий. – Там мы смертельно замерзнем.
– Надо было взять куртки потеплее, – уточнил первый и задумчиво добавил:
– А интересно – если я сейчас плюну непосредственно на границу – будет ли это означать оскорбление суверенитета и флага?
– Вот и не плюйся, это очень неопрятная привычка, – назидательно заметил второй.
И с этими словами, совсем неподобающими ангелам, двое пролетели дальше, оставляя патрульного в полуобморочном состоянии. Постепенно летящие удалялись в глубь Германии; какое-то время он еще слышал голоса, но уже не мог разобрать слов.
Рядовой Мерсье долго тряс головой, опасаясь, что сходит с ума. Он побоялся даже отхлебнуть из фляжки коньяку, чтобы не смешивать его с красным вином, которым угощался на ужин. Утром он, после больших сомнений, все же подошел к капитану медицинской службы Филиппу Сент-Винсенту и спросил: «Что означает, если человек при исполнении служебных обязанностей вдруг видит летающих людей?» Капитан воровато оглянулся. Убедившись, что они одни, военный врач заверил рядового:
– Ты, главное, не вздумай рассказывать никому. А то, понимаешь, тут такое бывает… летают… Не болтай, все равно тебе никто не поверит.
Утром того же дня немецкий крестьянин Клаус Рабенкопф тоже решил, что свихнулся, когда на его глазах два человека вылетели из-за дальнего леса и сделали круг над его картофельным полем. Летели они медленно и, как показалось крестьянину, задумчиво. Добрый католик, Рабенкопф начал с того, что перекрестил летающих людей. Летучие люди и не подумали исчезать, они повели себя даже слишком решительно: приземлились около конюшни, выбрались на дорогу и побрели в сторону города.
Рабенкопф сначала решил, что никогда не будет больше пить шнапс после пива, но все-таки решил сначала сходить на то место. На пахоте явственно отпечатались очень глубокие следы: сюда летучие люди упали с высоты, как будто прыгнули. Следы помельче шли к дороге, комья сохли на утоптанном проселке. Лохматый пес по кличке Кугельхен обнюхал следы и стал лаять с самым героическим видом. Так и лаял в ту сторону, куда ушли люди, прилетевшие со стороны французской границы, встопорщивал шерсть на загривке, бросал землю задними лапами.
– Ты не проявлял героизма, когда эти летучие люди повадились кружиться над нашим картофельным полем, – назидательно сказал Кугельхену Клаус. – Нечего теперь делать вид, будто ты мой верный защитник.
Как и учил по радио доктор Геббельс, Кугельхен не поддавался на провокации. Он еще несколько раз гавкнул в сторону, куда ушли летающие люди, после чего ушел в тень и шумно, с сопением, свалился.
Убедившись, что ему не мерещится, Рабенкопф все-таки не захотел пить шнапс и ограничился пивом. Рассказывать об этой истории он никому тоже не стал, но задумался очень глубоко.
…А Германия оказалась для Пети основательной, красивой и доверчивой. Краски природы были в ней почему-то более темными, глухими, без французской яркости и легкомыслия.
– Да! Мы серьезная страна! – Вальтер прямо счастлив был, что его Родина такая серьезная. – Ты заметил, тут стало прохладнее? Водораздел! Тут реки текут на север. Не в Ла-Манш, а в Немецкое море.
Вальтер легко нашел человека с машиной. Французские деньги? Вальтер не стал гипнотизировать шофера, так и дал французские франки. Объяснил, что они возвращаются с задания, о котором никому нельзя рассказывать. Что характерно, водитель ни на мгновение не усомнился в рассказе. Это вообще оказалось типично для немцев: всему легко верят. Наверное, немец не мог представить себе, что человек, рожденный женщиной, способен вот так взять и наврать.
– Идеальная страна для жуликов и авантюристов…
– Вовсе нет… Обмануть у нас легко, но если ты хотя бы один раз попадешься – никто никогда тебе уже не будет верить. Очень плохая страна для нечестных людей и врунов.
Ехали мимо аккуратных сосновых лесов, потом мимо ельников вдоль петляющей речки. Ельники были особенно серьезные, до мрачности.
– В такие ельники и уводили Ганса и Гретель из сказок братьев Гримм…
– Именно! Мы, немцы, любим ель… Это наше народное богатство, остатки древних лесов, в которых жили древние германцы.
– Я-то думал, предки жили в дубравах…
– Дубравы всегда росли повыше, сейчас на их месте сажают сосновые леса. А в низинах всегда росли и сегодня тоже растут ельники.
Вальтер усмехался с таким довольным видом, словно это он сам придумал и посадил все ельники на свете.
Городки в Германии оказались обширнее французских, дома выше и основательнее, улицы шире. Чувствовалось – тут больше земли. При виде свастик на ратушах, на рукавах полицейских Петя невольно поджимался: он привык считать – это враги.
По дороге маршировал отряд мальчиков в коротких штанах, с галстуками, как пионерские, но с синими. Бил барабан, отряд вели инструкторы в полувоенной форме, со свастиками на рукавах. Все почти как в России, а все-таки страшно почему-то…
Вальтер очень к месту рассказал про одного своего знакомого, который с делегацией ездил в эсэсэсэр. Самым трудным для него оказалось видеть красноармейцев: в армии штыковые приемы отрабатывались на чучеле в красноармейской форме. При виде врага парень должен был или стрелять в него, или без памяти бежать, а теперь надо было просто проходить мимо… Петя тоже старался проходить мимо, не ужасаться.
Машину отпустили в одном из городков с высокими черепичными крышами. Вальтер объяснил, что такие крыши делаются не случайно – в Германии каждую зиму выпадает настоящий снег. Здесь холоднее…
Сели в местной пивнушке, уютном «пивном погребке» – «бирштюбе». Заказали, кроме пива, невероятно вкусные, очень сытные булочки с маслом. Вальтер сказал, что скоро приедут друзья и заплатят, больше вопросов не возникло. Петю просто пошатнуло от такой патриархальной доверчивости.
Правда, почти тут же заглянул полицейский. Вальтер его ждал: по его словам, в Германии на полицию работал каждый второй, не считая каждого первого.
– Причем у нас это считается патриотическим долгом, – хохотнул Вальтер.
Полицейский явился выяснить, кто такие эти новые, не знакомые в городке люди. Вальтер рассказал, что они оба – из берлинской фирмы, которая собирается вкладывать деньги в переработку местной свиной кожи. Полицейский удивился, но промолчал. Очень они были понятные, словно прозрачные, эти немцы, ничего-то не в силах были скрыть.
Полицейского пришлось загипнотизировать: при новой власти, как выразился Вальтер, «даже чтоб покакать, нужен заверенный начальством документ», а у беглецов, естественно, никаких документов и не было. Вальтер сунул ему военный билет солдата французского Иностранного легиона, Петя – свой «нансеновский паспорт». Полицейский покивал со значительным лицом: для него это были как бы германские паспорта, козырнул, то есть поднес к фуражке два пальца.
Петя включил «третий глаз»: полицейский нимало не усомнился в подлинности и самих друзей, и документов.
Вальтер пожаловался, что после левитации, а теперь еще и гипноза у него колет над левым глазом и стреляет в висках. После этого он выпил еще пива, заказал айсбайн и сходил позвонил.
– Вот теперь можно спокойно есть и пить… За нами пошлют доверенного человека…
– Я думал, мы просто придем в твой замок, и все.
– А! Ты думаешь, в замке некому донести? Если мы придем в замок сейчас, гестапо через час будет знать, что появился пропавший без вести сын хозяина замка, а с ним какой-то подозрительный иностранец. Последствия улавливаешь?
– Арестуют?
– Сначала наведут справки… И очень скоро узнают много интересного и для полиции, и для контрразведки. Арестовывать меня придут как раз те, кто отправлял в Тибет. И тебя загребут за компанию. Вот тут, Петерхен, в бирштюбе, мы как раз легко дождемся нужного человека и с ним приедем в замок, когда нужно… Дело в том, дорогой друг, что наш библиотекарь в замке – совершенно необыкновенный человек. Он у нас всегда может посоветовать много полезного, и каких только заданий он в своей жизни не выполнял!
– Ну, в наши приключения и такой вряд ли поверит. Даже при патологической доверчивости немцев…
– Уверяю тебя, Петер, как раз скорее Эрик поверит в Шамбалу, чем отец… Ты слыхал про семейное проклятие фон Берлихингенов? Про железную руку, которую сделал себе один из них?
– Конечно, слыхал. Но это ведь старинная легенда… История про то, что некий Эрик фон Берлихинген потерял в сражении правую руку и что некий кузнец сковал ему железную руку. Потом рука убежала… или нет! Руку держали в клетке и кормили мясом, а потом она убежала и задушила невесту хозяина замка… Все так?
– Там все еще более мрачно… Говорили, что кузнец, ковавший руку, был сам дьявол, и что за эту руку фон Берлихинген отдал душу…
Еще говорили, что руку нужно было кормить мясом, желательно человеческим. Фон Берлихинген надевал ее перед сражениями и иногда бил не мечом, а прямо этой страшной рукой. Ты прав: после смерти Эрика железная рука сбежала и начала жить своей жизнью… Эта рука продолжала самостоятельно жить в его замке. Лихо бегая по полу, стенам и потолку, железная кисть руки сама добывала себе мясное пропитание, с ней лучше было не встречаться…
Вальтер говорил очень серьезно, сам Петя за последнее время видел столько удивительных вещей… но не верить же средневековым бабьим сказкам! Петя не выдержал:
– Так что, железная рука Эрика фон Берлихингена живет у вас в замке? Мне надо опасаться, как бы она не вылезла из-за книг в библиотеке или не свалилась с потолка?
– Ты все шутишь, а про жившую в клетке руку рассказывали у нас в семье… Как о факте, один из наших предков видел ее своими глазами. Так вот, наш библиотекарь – и правда Эрик фон Берлихинген. Насчет железной руки сказать не могу, но вместо правой кисти у него железная скоба… И пишет он исключительно левой рукой.
У Пети холодок прошел по спине, а Вальтер заканчивал с такой же невероятной серьезностью:
– И его отец так писал, и дед… потому что все мальчики в роду фон Берлихингенов рождались прямо так, с уже готовой железной ручкой, и эта ручка постепенно росла вместе с ними, превращаясь в руку подростка, потом юноши… Так что пока пишущих машинок не изобрели, все фон Берлихингены писали исключительно левой рукой.
Вальтер помолчал, давая Пете время проникнуться духом рассказа, потом закончил:
– Если кто-то и поймет нас самым лучшим образом – так это именно Эрик фон Берлихинген… Ему первому необходимо рассказать нашу историю во всех подробностях. Уверяю тебя – не случайно он самый авторитетный человек в нашей семье. Если Эрик скажет что-то – его даже отец слушается. А ведь отцу очень трудно понять меня: я же предатель и заговорщик.
– Наверное, заговоры у вас не любят…
– А где их любят? Но понимаешь, в нескольких заговорах и убийствах королей и герцогов Штауфеншутцы участвовали… Только отца еще предстоит убедить, что надо участвовать еще в одном… А я не знаю второго человека, который может это сделать, кроме Эриха фон Берлихингена. Он точно может.
Петя с трудом переваривал эту историю.
– Как же такой человек пошел к вам в библиотекари?!
– Во время великой инфляции месячной зарплаты профессора хватало на три куска колбасы. У нас рисовали карикатуры: женщина входит в магазин, толкает перед собой тележку с деньгами. А выходит с ма-аленьким таким кусочком сыру… У профессора было двое сыновей, и мы его устроили на такую работу… Мы – не только Штауфеншутцы, мы – это дворяне этих мест, – уточнил Вальтер. – Сначала зарплату ему платили не одни мы, все хотели, чтобы фон Берлихинген был устроен. Ты даже не представляешь, какая у него репутация. К нему и сегодня половина знатных людей провинции ездит советоваться.
Тут принесли блюда с айсбайном. Петя с ужасом созерцал громадную фаянсовую миску, где среди горы горячей кислой капусты возвышалась целая свиная ножка, исходящая паром. Он невольно вспомнил рассказ Жюля Верна, где немецкий профессор пожирал чудовищное количество кислой капусты, а потом писал статью с названием «Почему все современные французы проявляют признаки умственной дегенерации».
Вальтер с урчанием накинулся на еду. Видно было, что по айсбайну он сильно соскучился.
– А почему такое странное название: «ледяная нога»?
– Потому, что когда еще не было железных коньков, немецкие мальчишки катались на полозьях из свиных костей. И называли это сооружение «ледяная нога». Вот почему! Ешь, парень, это чудесная свиная ножка, ее отварили с луком, гвоздикой, лавровым листом! Вон как мясо отделяется от кости!
Позже Петя слопал не одну порцию айсбайна и даже полюбил это блюдо. Но в первый раз ему показалось просто физически невозможным съесть в один присест полтора килограмма капусты и мяса. Не зря, ох не зря висел в пивнушке плакат «Не пытайтесь съесть целую порцию!». Петя даже удивился и чуть ли не загордился собой, обнаружив дно собственной тарелки.
Посланец Эриха фон Берлихингена появился во второй половине дня. Спокойный и вежливый, он расплатился с добродушно улыбавшимися, упитанными хозяевами, усадил в машину друзей.
– Отец велел доставить вас в замок уже вечером.
– Лучше даже ночью.
– Вы забыли правила, господин Вальтер: ездить по ночам запрещено.
Вальтер потерянно молчал. А фон Берлихинген– младший вез их мимо готических церквушек, правительственных зданий красного кирпича, с лепной новенькой свастикой над входом, разгонял гудками стада жирных важных гусей, отвечал взмахами руки на приветствия множества людей.
Замок Грюнфенштейн они увидели в свете закатных лучей, с опушки соснового леса. Фон Берлихинген остановил машину на обочине. Ни души, только стало немного прохладнее. Было уже очень поздно для Европы, шофер откровенно зевал. Пете сделалось странно… Стояли самые длинные в году световые дни; в Петербурге уже «белые ночи», даже в Москве еще светло и после десяти часов вечера. А тут после девяти – почти темно. Все же они очень далеко на юге, южней Киева!
Большие птицы чертили розовое небо; подсвеченный лимонным светом заходящего низкого солнца, замок Грюнфенштейн совсем не походил на южное французское шато. В Германии все, в том числе и замки, было больше, как-то шире французского, и при том основательнее, крепче. Замок состоял из трех отдельных каменных строений с высокими узкими окнами, окруженный высокой стеной. Он стоял с каким-то упрямым выражением на основательных башнях под серыми черепичными крышами.
– В твоем доме нетрудно отсидеться…
– Такие стены кажутся очень прочными, но танковые орудия дырявят их почем зря… Как бумагу. От разбойников, конечно, помогает.
От леса шли пешком, замок словно вырастал перед ними. Почти погасла заря, только на самом западе над зубчатой лесной стеной небо светилось розово-серым. В запертые ворота пришлось постучаться. Привратник даже охнул, узнав Вальтера.
– Курт! Запомни – ты меня тут не видел. Я – государственная тайна.
И, обращаясь уже к Пете:
– В чем преимущество Германии… И шофер, который нас вез, и Курт никому не скажут ни слова, раз тут государственная тайна. Но в чем недостаток Германии: если их начнут расспрашивать власти, они тут же выложат все, что видели. Во Франции наоборот: там о тебе расскажут всем друзьям и знакомым, а вот от властей будут прятать.
– Во Франции то, что во всем мире называется разгильдяйством, называется вольнодумством. Для французов это часть национальной идеи…
– А у нас частью национальной идеи стало то, что во всем мире называется занудством.
Посмеялись, и тут же Вальтер стал серьезным:
– А теперь давай в библиотеку… видишь, вон там горит окно?
Незапертые двери дома оказались еще одним удивительным открытием Германии. Хотя, если разобраться – ну зачем запирать двери, если в замке есть ночной привратник? И запертые наглухо ворота?
Коридоры в замке тоже оказались шире, потолки выше, чем во Франции. Внутри совсем темно; не зажигая света, Вальтер вел Петю по памяти. Огромные двери – как ворота. Колоссальная комната, очень высокая, в которой чудно пахнет книгами и кофе. В конце комнаты, в свете настольной лампы, угадываются кресла и стол. Кто-то высокий идет оттуда навстречу.
– Господин Вальтер?!
Пожилой, активный, с полуседой головой, тяжелое умное лицо лучится радостью. Пете показалось, что на правой руке что-то блеснуло, человек ее спрятал в карман. Говорит приглушенно, вполголоса.
Конечно, немцы не обнимались, только пожали друг другу руки. Петя не мог не заметить: фон Берлихинген подавал ЛЕВУЮ руку.
– Здравствуйте, господин Эрик… Это мой друг, Петер Кац… Он из России. Наш библиотекарь, герр фон Берлихинген…
– Эрик фон Берлихинген. Для ваших друзей, Вальтер, – натурально, просто господин Эрик.
Пете фон Берлихинген тоже протянул ЛЕВУЮ руку, кисть правой осталась в кармане.
– Господин Эрик… нам необходимо поговорить. Я сейчас пойду к отцу, но еще до того, как я поставлю в известность главу дома… Мы можем говорить прямо здесь?
– Конечно.
– Вы ведь слышали, что меня направили искать Шамбалу, Эрик?
– Я не получил официальных сведений, – тонко усмехнулся Эрик фон Берлихинген.
– Так вот, на пороге Шамбалы нашу экспедицию полностью уничтожила такая же экспедиция русских… А мы уничтожили ее. Мы с Петером – единственные, кто остался жив. В Шамбале нас приняли… можно сказать, спасли. И если хотите, перевербовали. Эрик, вам никогда не казалось, что вся наша цивилизация развивается неправильно?
– Если бы она развивалась правильно, мы не проиграли бы мировую войну, – усмехнулся фон Берлихинген еще тоньше.
– Если говорить совсем коротко, мы сейчас пытаемся изменить ход мировой истории. Нас многому научили в Шамбале. Мы умеем и знаем то, что не умеют и не знают другие люди.
– Например?
Вальтер тяжко вдохнул… Второй раз за короткое время он проделывал эту штуку: поднялся над полом и завис… поднимался до самого потолка, сделал пару кругов, опустился. Фон Берлихинген наблюдал за ним с огромным интересом, но без всякого страха или чрезмерного удивления. Принял так же хладнокровно, как известие: сын хозяина замка собирается изменить ход мировой истории.
– Этого более чем достаточно, – суховато сказал фон Берлихинген. – Наверняка ваши новые таланты не ограничиваются левитацией.
– Не ограничиваются…
– И насчет изменения пути нашей цивилизации вы, похоже, тоже не шутили?
– Нисколько…
– Господин Вальтер, я уверен – вам следует немедленно рассказать обо всем господину Клаусу. А ваш друг, полагаю, пока сможет рассказать мне самому все необходимые подробности.
– Да… Я пойду.
Петя и без всякого «третьего глаза» видел, что Вальтер отца не то что боится… но почитает настолько, что это граничит со страхом. Вальтер встретился с Петей глазами, криво улыбнулся и вышел. Оставшись в кабинете вдвоем с Эриком, Петя сразу почувствовал, что этот пожилой и подтянутый человек внимательно наблюдал именно за ним.
– Нам необходимо познакомиться… И узнать о том, что же именно вы с господином Вальтером намереваетесь менять, мне тоже необходимо… Если вы рассчитываете на мою помощь.
– Еще как рассчитываем… У вас в замке работает портал, и нам сказали…
– Правильно сказали, я очень хорошо знаю, где находится портал, и именно я готовился вас принимать.
– Портал в Париже захватили Приораты…
Фон Берлихинген наклонил светловолосую голову. Он не высказал ни малейшего удивления.
– Не устали?
– Мы прилетели в Германию только утром.
– На аэроплане?
– Вы же видели, как мы летаем.
– Вот так?
Фон Берлихинген без малейшего усилия, совершенно не махая руками, поднялся над полом примерно метра на полтора, так же легко опустился. У Пети отвисла челюсть.
– Вы… Вы тоже из Шамбалы?!
– Мы, тамплиеры, тоже многое умеем. Давайте пройдем ко мне… В мой кабинет, там света никто не увидит.
Петя невольно крутил головой по сторонам, а его уже вели в кабинетик позади зала. В уютный кабинетик, без окон, почти кубический из-за высокого потолка. Здесь тоже громоздились книги в шкапах, удобные стулья словно сбежались к столу. На столе – красивый старинный кофейник, чашки, булки и масло.
– Садитесь, ешьте булки, пейте кофе, а главное – рассказывайте мне о своих приключениях.
И Петя начал рассказывать. Фон Берлихинген слушал, опустив седеющую голову, положив левую руку на столешницу. Петя искал слова – все же тема сложная, язык не родной. Петя повторялся, уходил в мелкие детали. Господин Эрик слушал терпеливо, не перебивал. Потом стал задавать вопросы – очень точные, рациональные: каковы широта и долгота Шамбалы? Чем именно долбили в ней ходы и комнаты? Как устроен атомный реактор? Почему жители Шамбалы сами не захватят на Земле власть? Кого и как берут в Посвященные? А кого и почему не берут?
Неторопливо прихлебывая свой кофе, он все спрашивал, спрашивал… Шутил, улыбался, поблескивали острые холодные глаза. Временами Пете казалось, что морозно-голубые глаза фон Берлихингена не просто отражают свет настольной лампы, а светятся сами по себе.
Петя применил «третий глаз»… Господин Эрик не притворялся, он верил Пете, и ему было очень интересно. Собеседник, которого Петя видел в первый раз в жизни, откровенно «снимал информацию».
Петя понимал, какие разные люди есть в каждом народе, и все-таки назвал бы Эрика фон Берлихингена типичным немцем. Добродушный, спокойный, он легко мог оказаться жестким, даже жестоким. Рациональный до предела, он жил в романтическом мире, где существуют и Шамбала, и древние тайные общества, и вообще все самое невероятное. Умный, он оставался не по годам чувствительным и добрым. Прекрасное чувство юмора не мешало герру Эрику моментально становиться серьезным. Это было так по-немецки: мгновенный переход от грубоватого добродушного юмора к самой смертельной серьезности.
А еще фон Берлихинген был очень сильным… И физически, и психологически.
– Наверняка господин Вальтер уже представил меня как местную достопримечательность… – задумчиво произнес библиотекарь и вдруг выложил на стол правую руку. На ней вместо кисти и правда красовался здоровенный железный крюк… кажется, кованый.
Петя надеялся, что лицо у него не изменилось. Эрик заулыбался – видимо, Петя выдержал испытание.
– …Так вот: все, что вам рассказал господин Вальтер обо мне и о моей семье, – чистая правда. Я бы даже сказал, только часть правды, потому что кое-чего господин Вальтер обо мне еще не знает…
Эрик извлек из ящика стола простой металлический браслет. Петя уже видел такой же браслет у профессора Д`Ансельма: браслет, на котором лошадь несла сразу двух всадников. Сердце у Пети сильно стукнуло, хотя вроде летающего фон Берлихингена он уже видел. Библиотекарь усмехнулся краем рта, убрал браслет.
– Братья меня обо всем уже предупредили… Как вы, несомненно, уже догадались, я буду вам помогать. Кстати, портал действительно находится в подвале замка. Во Францию не стоит, а в любое другое место, хоть в саму Шамбалу, можете перенестись хоть сегодня. Сам замок и есть крепость: тут можно пожить и осмотреться.
Конечно же, я уже подготовил вам немного документов. Они необходимы и для господина Вальтера. У меня тоже еще будут вопросы, но сначала надо все обдумать… Давайте пройдем к главе рода, я его тоже уже немного подготовил: ведь официально нам ничего не сообщили. Ваша… вернее, наша экспедиция просто пропала.
– Как вы могли его подготовить?!
– Телепатически.
Петю еще раз слегка пошатнуло, а Эрих фон Берлихинген с этими словами взял керосиновую лампу, с ней и прошли по коридорам. Пожилой сильный человек молча вел Петю по сводчатым темным коридорам, подвел к дверям кабинета, больше напоминавшим ворота. Сам он остался снаружи и словно исчез. А Петя постучался и вошел.
Кабинет Клауса фон Штауфеншутца мало отличался от библиотеки, разве что был все же поменьше: те же краски, то же обилие книг, огромные кожаные кресла. Петя только мельком глянул на Вальтера, но и этого хватило, чтобы понять: друг испытывает огромное облегчение.
А господин Клаус, старший Штауфеншутц, оказался ЗНАЧИТЕЛЕН. Петя знал – ему за пятьдесят, но дал бы едва сорок пять. Могучий, солидный, он тоже выглядел типичным порождением своего сословия и своей страны. Встал, протянул ПРАВУЮ руку.
– Поскольку вы и так легко прочитаете мои мысли, скажу сразу: вы попали как раз туда, куда вам надо.
Петя не считал себя хилым, но руку стиснуло, словно клещами.
Господин Клаус улыбался большим ртом, но глаза его больше всего напоминали эмаль; они отражали свет, не пропуская.
– Что в моем замке маловероятно – это новый любовный роман. Остальное, обещаю, будет не хуже, чем в Париже. А еда у нас намного лучше, чем всякие выдумки южных пожирателей лягушек.
При этих словах Клаус фон Штауфеншутц закинул голову и оглушительно засмеялся – словно загрохотал.
– Уверяю вас – под острой крышей нашего замка задумано больше заговоров, чем у вас пальцев на руках и на ногах. Мы отлично проведем еще один. Мы с вами отлично все проделаем!
Он широко улыбался, и Петя легко понимал: заговор фон Штауфеншутц понимает исключительно с собой во главе. Не в смысле – непременно именно его надо будет сажать на престол, но в смысле – он будет главным заговорщиком. Проделаем, все отлично проделаем – во главе со мной да не проделать!
– А теперь так: в Германии каждый второй доносит в тайную полицию, в гестапо. Есть и еще люди, кроме полиции, которым совершенно не надо знать о вашем появлении в замке. Так что сидите на третьем этаже как можно тише. Посидите денька четыре, не высовывайтесь.
А тем временем мы устроим тут небольшой военный совет, соберутся все наши друзья. Способ собраться мы нашли… Господин Эрик нашел. Тут один местный… хм… один местный ученый «открыл», будто у древних германцев год начинался 2 сентября. Его никто отродясь не принимал всерьез, этого местного болвана… а мы – поддержим! Отпразднуем Новый год, как делалось древними германцами в нашей местности! Плохо ли? Соберем по этому поводу друзей и знакомых. Вы вообще держитесь Эрика. Если кто-то и даст правильный совет по любому поводу, так это Эрик.
– Ты же никогда не любил ничего тайного, отец…
– И сейчас совершенно не люблю… Говоря откровенно, мне не очень по душе вся эта подпольная возня, да что поделаешь?! Страна и правда пошла куда-то не в ту сторону. Ладно… Эрик!
Эрик фон Берлихинген возник, не успел фон Штауфеншутц договорить. Встал, как каменное изваяние. Петя больше ничуть не сомневался, что эти двое владеют какой-то магией.
– Молодым людям пора спать! – распорядился фон Штауфеншутц.
Но этой ночью Петя и Вальтер почти не спали: они опять читали документы из папок.
Что хорошо, в мансардах замка, на третьем этаже, было сравнительно просторно. Что хуже, еда вкусная, ее много, но вся она жирная и сладкая. Вальтер ел, облизываясь от счастья питаться по законам своей земли, Пете нравилось меньше. Что еще хуже: в туалет выходить не полагалось, изволь пользоваться железным ночным горшком: вон он, стоит под кроватью.
– Не стесняйся, Петер, я отвернусь! – откровенно ржал Вальтер, потешаясь над растерянно-ошеломленным товарищем.
Но даже ужасы «ночного чуда» меркли перед главным: получалось, что и тут, в Германии, тоже есть свой не особенно приятный враг. Послабее иллюминатов, но ничуть не привлекательнее.
Начиналось-то все хорошо, красиво, когда в конце восемнадцатого века молодой профессор юриспруденции Адам Вейнсгаупт основал новое общество для совершенствования и облагораживания человека. Вейнсгаупт полагал: по своей природе человек – вовсе не плохой. Что его делает плохим? Религия и государство: они отнимают у человека естественную свободу, данную при рождении. Если избавить человека от религии и государства, человек должен руководствоваться холодным рассудком и знанием и впадать через это в состояние просвещенности. Как он станет просвещенным – тут все проблемы морали отпадут сами собой.
Остановка за тем, чтобы захватить власть и начать реализовывать эту чудесную программу. Использовать для этого допустимо любые методы: ведь цель оправдывает средства. Выжившие оценят, и настанет день – еще благодарить будут.
Сначала в общество иллюминатов вступили все профессора Ингольштадского университета. Чуть позже – буквально толпы священников и интеллигентов из разных германских земель. В числе иллюминатов оказались влиятельные представители духовенства, герцоги Готский и Веймарский, даже великий поэт Гете. Петя припомнил – побывал Гете и в рядах Приорского аббатства…
Управляют иллюминатами двенадцать «апостолов». У каждого из них – своя территория и свое направление работы. У каждого – свой ранг и своя кличка. Сам Вейнсгаупт носил кличку Спартак, его приближенных называли Сократом, Тиберием, Августом, Филоном.
Братья-иллюминаты и особенно «апостолы» вечно ругались и грызлись, отбивали друг у друга женщин, врали и воровали. Сам основатель ордена впал в такое состояние просвещенности, что сделал ребеночка своей собственной двоюродной сестре и параллельно еще дочку – жене одного из братьев.
Члены ордена ссорились, склочно выясняли, кто кому должен подчиняться, не в силах разумно поделить власть. «Отступники» создавали отдельные ордена, писали книги, в которых уличали других иллюминатов в мошенничестве и воровстве.
Может быть, власти и не достигли таких степеней самосовершенствования, как господин Вейнсгаупт, но в 1787 году запретили деятельность ордена иллюминатов, а вербовку в него стали карать отрубанием головы.
Уже потом французский священник Огюстин де Барюэль опубликовал книгу «Мемуары к истории якобинства», как дважды два показывая: именно иллюминаты организовали Французскую революцию. Тогда же профессор натурфилософии в университете Эдинбурга Джон Роберт написал книгу «Доказательства тайного заговора против всех религий и правительств Европы». Джона Роберта масоны вовлекли в свою организацию, но он с ужасом оттуда бежал и потом много лет доказывал: иллюминаты хотят исключительно власти над миром.
Многие основатели Соединенных Штатов Америки тоже были иллюминатами.
Не случайно на обратной стороне государственной печати США изображены символы иллюминатов: недостроенная пирамида со Всевидящим Оком, окруженная латинскими надписями: «время начала» и «новый вековой порядок».
В Германии после обысков и арестов орден вроде как бы исчез… Уцелевшие братья бежали в США, в Англию… На самом деле орден просто ушел в подполье. До самой смерти в 1830 году Вейнсгаупт писал памфлеты в защиту своего детища, меняя места изгнания. А в 1896-м орден официально возродили – сначала в Дрездене, потом в других городах Германии.
Вот списки иллюминатов из верхушки большевицкой партии. Петя не удивился, увидев имена Троцкого, Свердлова и Бухарина. Вальтер загрустил, обнаружив не менее знакомые ему имена:
– Выходит, Сладчайший Фюрер не случайно зарезал бывшего главу штурмовиков, гомосексуалиста Эрнста Рема. И не случайно бежал из Германии Отто Штрассер… А Ялмар Шахт до сих пор управляет финансами рейха! Трудно поверить, что настолько значительные люди – оттуда же.
– А мне вот что неприятно… понимаешь, первое мая – это всенародный праздник в эсэсэсэр… Демонстрация – торжественное шествие, куда идут целыми семьями. Музыка, все нарядные, веселые… А оказывается, первое мая тысяча семьсот семьдесят первого года – день основания ордена иллюминатов… что же мы праздновали всю жизнь?!
– Тоскливо… И у нас тоже тоскливо… Но, понимаешь, такое впечатление, что господа иллюминаты к коммунистам относятся лучше. В коммунизме больше их символики, их люди занимают более важное положение. А национальный социализм для них все-таки не родной…
– Может быть… Национал-социализм для них – это способ вызвать хаос, накликать европейскую войну. Но и сталинисты для иллюминатов – никак не родные.
– Да… Наверное, поэтому и наш национал-социализм и сталинизм они толкают к войне между собой: чтобы две величайшие страны Европы уничтожили друг друга; как наши экспедиции истребили друг друга почти до последнего человека.
Петя ощущал то же самое, только не сумел бы высказать это так же откровенно и прозрачно, как Вальтер. Было что-то очень немецкое в этой сумрачной готовности называть вещи своими, пусть самыми страшными, именами.
А замок Грюнфенштейн жил себе и жил своей жизнью. Приезжали и уезжали люди, собирались люди в столовую на завтраки и ужины, велись долгие беседы главы клана и его доверенного библиотекаря. Вальтер и Петя не участвовали в этом. Они так и жили в одной из комнаток верхнего, третьего этажа. Много комнат наверху отпирали и убирали только к приезду гостей. Если не шуметь, если читать и разговаривать по ночам, никто и не заметил бы появления там новых людей. Появлялся фон Берлихинген, приносил еду и воду; к смущению Пети выносил ночные горшки, а главное – подолгу расспрашивал их о самых различных вещах. Улыбаясь, господин Эрик даже советовал ребятам вести себя пошумнее и поразвязнее, в конце концов, в замке ведь жило привидение Пьяного Готлиба!
Был этот Готлиб садовником одного из фон Штауфеншутцев еще в семнадцатом веке, и был он хорошим садовником, да только слишком много и часто употреблял внутрь анисовую водку. Почему Готлиб выкорчевал прекрасную алую розу перед окнами хозяйского кабинета, история умалчивает. То ли сделал он это случайно, в состоянии особенно острого опьянения, то ли желая досадить за что-то хозяину… разное говорили. Уничтожить эту розу было неосторожно со стороны Готлиба, потому что посадила ее покойная жена фон Штауфеншутца, его любовь нескольких десятилетий. Тот часто приходил в сад, садился на скамейку и часами любовался розой, последней памятью о жене.
– Эльза словно оживает этим цветком! – говорил он.
Увидев вырванный, разрубленный на несколько частей куст, в ярости схватил фон Штауфеншутц тяжелую садовую скамейку и огрел по башке садовника Готлиба… Тяжела рука рыцаря, умевшего развалить скачущего всадника надвое – и мечом, и боевым топором. Самое трудное было потом тайно закопать труп, и тогда появился в замке Пьяный Готлиб: огромный, неопрятный и нетрезвый. Не раз садился он на ступеньки винтовой лестницы между вторым, господским, и третьим, гостевым, этажом, горько рыдал и причитал, просил прощения у хозяина, но вместе с тем и корил его за чрезмерную жестокость.
– Ну, звезданул бы ты меня по любому другому месту, хозяин! – восклицал Готлиб, размазывая по свирепой физиономии призрачные сопли и слезы. – Слова бы тебе я не сказал!
Говорят, что хозяин и гости сердились на Пьяного Готлиба за причиняемый им великий шум и швыряли в него всякой дрянью, после чего призрак незамедлительно исчезал. Но спустя два столетия нравы переменились, а в замке обитали более впечатлительные потомки убийцы. Их раздражали полуночные рыдания, а швырять в привидение сапогами и объедками они полагали некультурным. Еще их ужасно раздражало, что частенько исчезают из буфета целые бутылки со спиртным. Никакие меры не раскрывали, какая сволочь цинично ворует в замке шнапс. Прислуга уверяла, что это работа Пьяного Готлиба. Может, и правда его работа, потому что похищения спиртного продолжались не одно поколение, а прислуга пьяной не ходила. Исчезновения водки сделались своего рода вредной, но традицией замка, частью его подпольной мистической жизни.
С конца девятнадцатого века владельцы замка не раз пытались найти неотпетые останки Пьяного Готлиба, чтобы предать их земле. Очень надеялись они отделаться раз и навсегда от полночных рыданий и воплей. Однако слишком уж хорошо спрятал от правосудия труп бывшего слуги героический, хотя и непутевый рыцарь прошедших времен… Не нашли.
– Недавно впечатлительные горничные уверяли, что слышали шорохи и звуки человеческого голоса наверху, – сдержанно улыбаясь, рассказывал фон Берлихинген. – Не увлекайтесь, но небольшое количество шума на третьем этаже не повредит.
Двигаясь почти бесшумно, долговязый фон Берлихинген садился на продавленный стул так же изящно, как в кресло, брал стакан, захватывал его своей жуткой железной клешней.
– Когда с детства живешь с крюком на руке, приспосабливаешься… – объяснял он. Жалеть фон Берлихингена Вальтеру просто в голову не приходило, а у Пети не получалось – совершенно не тот человек.
Прихлебывая жидкий чай, старик задавал умнейшие вопросы; склонив на плечо седую голову, часами слушал подробные рассказы ребят. А за минуту перед тем, как вынести ночной горшок Пети, дед давал советы, легко и просто решавшие самые сложные проблемы.
– Вы правы, – мягко говорил он, и немецкий язык становился у деда почти по-украински певучим. – Сталина может свергнуть только сам Сталин… Но это имеет свои преимущества! Перед нами – очень уязвимая система.
– Чем же она уязвимая?
– Все зависит только от одного человека. А психику одного человека всегда можно изменить, человека всегда можно запугать или заставить хотеть чего-то нужного вам…
– Сталина не запугаешь…
– Разве? – склонял фон Берлихинген голову к другому плечу. – Сталин религиозен… Неужели вы не можете показать ему, какая судьба ожидает его за гробом?
– Ага!!! – подпрыгнул Вальтер на продавленной кровати. – Влезать в сознание мы умеем… И в подсознание тоже. Но это ведь ненадежно… Как только выходишь из сознания человека, он тут же возвращается к своим привычным реакциям…
– Да… Если убеждения человека не совпадают с вашим влиянием… А если совпадают?
Парни невольно притихли, и фон Берлихинген вбил последний гвоздь:
– Если человек сам в глубине души больше всего боится именно того, что вы ему внушаете? Что тогда?
И старик величественно вынес ночные горшки, чтобы вернуться с уже вымытыми буквально через несколько минут.
В эти дни созерцания и размышления к Пете не раз приходила Жаннета. На выходе из сна, в серых сумерках Петя ясно увидел: девушка стоит возле его кровати, в нарядном синем платье в складочку, держась левой рукой за правую, упертую в бок. Жаннета лукаво склонила голову набок, улыбалась призывно и весело. Казалось, сейчас она присядет возле кровати, ее лицо окажется возле Петиного лица… Петя заулыбался, потянулся к Жанетте… и ВСПОМНИЛ. Жаннета мгновенно исчезла.
С тех пор она и снилась Пете, и являлась вот так – в невнятном предутреннем мороке. Всякий раз Петя тянулся к ней, и всякий раз призрак исчезал, стоило вспомнить – Жаннетты на свете больше нет.
Девушка не приснилась Пете на хлебах Селье, в Париже; естественно, не снилась в ночь, которую фон Берлихинген окрестил «ночь перелета», – когда даже не одну ночь, а почти двое суток, пока Петя с Вальтером ехали, бежали, летели, опять шли и ехали, потом говорили и читали.
Наверное, у Пети долгое время просто не было ни на что сил. А как только они появились – с ними появилась и Жаннета.
Так и прожили ребята несколько дней: скрываясь, беседуя с фон Берлихингеном, проводя психологические эксперименты. Так и было до самого «Нового года» по свежеизобретенному календарю якобы древних германцев, а попросту говоря – свежепридуманного племени «грюнштейнеров».
Естественно, парни не участвовали в развлечениях у огромного костра, с народными плясками и гуляньями. Не видели, как приплясывал, выл и «колдовал» неоязычник Ганс Даскло – полусумасшедший болван и никчемный бездельник, объявивший себя «германским друидом» Гансфукером, на радость национал-социалистам.
Народ просто радовался празднику – яркому пятну в чреде никогда не прекращающегося, тяжелого и нудного труда. Народ пил пиво и лопал мясо от запеченной коровьей туши, благодарил устроителей и почти не обращал внимания на вопли «друида»: все знали, что он бездельник и дурак.
Ребята слышали радостные вопли и разухабистые песни, видели отсветы костра, разожженного на поляне среди леса. И пили пиво, заранее запасенное в изрядных количествах мудрым фон Берлихингеном.
Но к ночи радение кончилось. Даскло-Гансфукер объявил, что Новый год по обычаям грюненштейнов наступил, и свалился под ближайшей сосной в состоянии острого алкогольного отравления. Зевая, разошлись слуги и обитатели местных деревень. Стукачи пошли писать доносы.
Довольный, уехал гауляйтер сих мест, Герман Ашмустох. То аристократы за версту обходили его, худородного… Обходили, правда, исключительно за сказочную тупость и подловатость, но ведь приятнее думать, что за незнатность… А тут получалось, прониклись аристократы величием славных идей национал-социализма, собрались в древние германцы, проводя идейные такие праздники, а Ашмустоха признали и пригласили.
Гости же фон Штауфеншутцев поднялись в столовую, где продолжили сидеть с напитками и закусками, отпустив прислугу, и праздновали уже более скромно. Туда и провели наших друзей.
Среди собравшихся каждый представлял некий род войск. И каждый был личностью! Полковник Фридрих Олбрахт фон Мюлльаймер – пехота. Полковник Альбрех Мерц фон Канинхенлох – кавалерия. Хеннинг фон Треска – авиация. Полковники Фридрих Фромм и Эрих Роммельсдорф – танковые части.
Самый важный из собравшихся, Вильгельм Франц Канарис сделался недавно главой военной разведки. Долгое время он называл себя потомком греческого адмирала и участника войн с турками Константина Канариса. Нацисты становились у власти все прочнее, и Канарис стал рассказывать, что в действительности его предки по фамилии Канариси были выходцами из Северной Италии, которые переселились в Германию еще в семнадцатом веке.
Никто из собравшихся особо не сомневался, что предком Канариса был все-таки грек, но с ним не спорили. Канариса не очень любили за лживость и хитрость, но полезен ведь он был необычайно.
Повисла выжидающая тишина.
– Думаю, вам понятно, зачем я вас собрал. Очевидно, что всем нам не надо ждать ничего особенно хорошего. Попытки отстранить от власти Гитлера пока не приводили решительно ни к чему. А если так дальше будет продолжаться, Германия окончательно впадет в убожество. Никому из нас это не нужно…
Хозяин дома тяжело вздохнул и закончил особенно задумчиво:
– К счастью, у нас возник шанс… Этот шанс связан с тем, что узнал мой младший сын во время своего путешествия в Шамбалу. Думаю, ему и следует предоставить слово.
Петя и Вальтер с интересом заметили, что взгляды присутствующих обратились вовсе не к ним, а к Эрику фон Берлихингену. Не стоит повторять то, что рассказывал гостям этот старый и мудрый человек. Если читатель уже читал первую из наших глубоко правдивых книг, «Прогрессоры Сталина и Гитлера», он знает даже больше фон Берлихингена, что делали в Шамбале Петя и Вальтер, что они должны были делать в Европе, кто их друзья и враги. Для нас сейчас важнее то, что собравшиеся хотели выслушать вовсе не самих вернувшихся из Шамбалы! Не тех, чьи глаза видели такое количество чудес, а именно фон Берлихингена. Не менее важно, что Петя и Вальтер сами с интересом слушали о самих себе: Эрих фон Берлихинген сумел выделить самое главное, отбросил второстепенное, а все важное свел в стройную систему.
Вроде бы он ничего не добавил от себя, даже не высказал своего мнения, но по всему получалось так, что только полный идиот способен не оценить отпущенного сказочного шанса и не воспользоваться новой перспективой. Ни Петя, ни Вальтер никогда не смогли бы доложить о своих планах так точно и так убедительно. Фон Берлихинген ухитрился учесть и проанализировать решительно все, о чем они говорили, даже совсем мимоходом.
Как высок авторитет фон Берлихингена, ребята убедились, когда он предложил: может, Вальтеру немного полетать?
– Не надо! – прервал фон Треска. – Мы уже знаем: они умеют летать, они перелетели через границу.
Остальные поддержали фон Треску ворчанием и киванием голов. Все ясно: если фон Берлихинген о чем-то сказал – значит, так оно все и есть, обсуждать нечего.
Только с одним в словах Эрика не согласились, жужжали озабоченные голоса:
– Не дело армии брать власть… Пусть этим занимаются политики.
– Грязное занятие все же… Не подобает дворянину…
– А чем плохи национал-социалисты? Навели порядок, уничтожили безработицу…
– Нам не нравится Гитлер, так ведь в правящей партии есть самые разные люди…
– Да-да! Нацики – меньшее зло…
– Нацисты – даже благо для Германии!
– И вообще – при чем тут армия? Наше дело контролировать власть, а не лезть во всенародное начальство…
Только Канарис задумчиво смотрел на остальных – то на одного, то на другого. Сам он, впрочем, высказываться не спешил.
– Простите… – обратился было Петя к собранию.
Головы всех повернулись в его сторону, лица отразили такое недоумение, что Петя охотно замолчал бы, да поздно.
– У нас интеллигенция тоже не хотела брать власть… Не хотела ответственности. И кончилось тем, что ее мнения никто не слушал…
Немцы слушали Петю с непроницаемыми лицами, недоумение только возрастало. Петя поймал напряженный, расстроенный взгляд Вальтера.
– Надо брать власть, если хотите, чтобы она проводила вашу политику… – Петя говорил все более неуверенно. – Иначе вы будете только таскать из огня каштаны для других…
Петя был уверен, что говорит совершенно правильные вещи. И тем не менее, под влиянием выражений лиц, его голос постепенно понизился, почти затих. Позже Вальтер объяснит ему, что на таком совете младший может говорить, только если к нему прямо обращаются старшие. Потом Петю простили – но исключительно как иностранца. «Славяне не знают порядка», к ним не применимы обычные требования.
Тем более, младший по годам и по чину никак не мог поколебать важнейшую установку: армия должна быть вне политики, армия власть не берет. Петя разом нарушил все правила!
– Гхм…
Снова все лица обратились к фон Берлихингену.
– Хотя наш юный друг по молодости не произнес ничего особенно разумного, – веско, но благожелательно сказал Эрих. – Но ведь и ничего однозначно неправильного он не сказал. Правы ли мы, может показать только практика.
Непроницаемые лица прояснились.
– Наш юный друг не понимает, что такое армия в Германии, – сухо, но тоже вполне благожелательно произнес Роммельсдорф. – Не ее дело лезть в политику. Мы служим народу и государству, а не партиям и не идеям.
Присутствующие кивали.
– Важнее понять, как именно отодвинуть от власти нашего сладчайшего фюрера… – мягко направил ход собрания фон Канинхенхайм, пожав новые кивки согласия.
– Приятно было бы взять Гитлера на его собственные идиотские идейки… – задумчиво обронил Фридрих Фромм.
Фон Треска и фон Канинхенхайм при этих словах загадочно улыбнулись: вспомнили, что прадед по матери Фридриха Фромма был известнейшим раввином в гамбургской кафедральной синагоге[2].
– Его можно и нужно брать на собственные идейки, – убежденно произнес фон Берлихинген. – Надеюсь, я никому не открою большой тайны, что происхождение сладчайшего фюрера в расовом отношении…
Голос фон Берлихингена выразительно замер.
– Имею достовернейшие сведения, – мягко, очень мягко промолвил Канарис. – Несколько лет назад Сладчайший Фюрер заказывал исследование своей родословной… И ему было доказано с документами в руках: Мария Шикльгрубер зачала от сына богатого еврея Леопольда Франкенбергера из Граца – в его доме она трудилась служанкой…
Собрание заулыбалось: подтверждалось то, что знали по слухам, о чем шептались.
– У кого сейчас данные об этом исследовании?
– У Бормана, – пожал плечами Канарис. – У Мартина Бормана подобраны самые шикарные досье на всех товарищей по партии. Но представьте себе, что партийная пресса начинает обсуждать происхождение фюрера… И что Комиссия по наследию предков, Аненэрбе, проявляет интерес к этому важному вопросу.
Повисло молчание.
– А зачем Аненэрбе будет проявлять интерес? – уронил вопрос Фридрих фон Мюлльаймер. – Это учреждение создано с совсем другими целями.
– Тогда я еще спрошу: а зачем прессе печатать такие сомнительные и странные сообщения? – добавил Фромм. – «Фелькишер беобахтер» тоже создавали с другими целями.
По улыбкам собравшихся сразу становилось понятно, что они думают о партийном официозе, газете «Фелькишер беобахтер».
– Вы судите о газетах и организациях так, словно они – самостоятельные личности… – неприятно усмехнулся Канарис. – А все учреждения в конечном счете управляются людьми… Людьми! Эти люди имеют свои собственные интересы, порой очень отличные от интересов учреждения.
– Какие, например, свои собственные интересы может иметь доктор Геббельс?
– Он сам? Только интересы службы нашему Сладчайшему Фюреру… Но у него есть молодые помощники… Глуссман… Циммерштадт… Айзентопф… Истинные арийцы, с самыми прекрасными родословными.
Слушая откровенно еврейские фамилии, присутствующие опять заулыбались.
– Да-да! – с нажимом продолжил Канарис. – Именно! Истинные арийцы! С прекрасными родословными! Но я не уверен, что все их интересы без остатка сводятся к служению фюреру…
– Из сказанного я делаю вывод, что на радио рассчитывать невозможно, – внес ясность фон Треска.
– И напрасно! С сообщения по радио не начнется переворот… но радио поддержит переворот, как только он начнет происходить… И Карлик Луженая Глотка[3] будет орать по радио о пропасти, в которую увлекал Германию ее злейший враг Гитлер.
Причем у Германа Геринга
– Геринг вполне может
Канарис опять подчеркнул слово «начать». Он улыбался, разводил руками, показывая, как легко можно полагаться на собственные интересы людей. Чем больше он старался, тем сильнее насупливались все остальные.
– Если говорить откровенно, мне симпатичны не все ваши высказывания, Вильгельм, – отрывисто отнесся к Канарису хозяин дома. – В войсках всегда считалось весьма вредным всякое служение, исходящее из этих самых… из своих личных интересов. Военные всегда считали и считают, что надо честно служить – тогда и личные интересы удовлетворяются…
– Я скажу даже больше, – уточнил фон Канинхенхайм. – Есть, конечно, примеры того, как военные становились политическими деятелями… Но как только они шли в политику, они тут же переставали быть военными. Таков выбор, и ничего тут не поделаешь. Хороший военный просто не может быть политиком и добиваться своих частных интересов.
Присутствующие кивали.
– Но однако вы все собрались и позвали меня, – вставил Канарис. – Цель сегодняшней встречи – никак не лучшее обеспечение службы.
– Мы не преследуем частные цели, – властно произнес фон Штауфеншутц. – Наши интересы – интересы народа. Наша цель – служение Германии.
– Вне какого бы то ни было сомнения! – «обрадовался» Канарис. – Несомненно! Сложность в том, что и Сладчайший Фюрер, и Йозик Геббельс тоже считают, что отстаивают народные интересы. Когда у людей одного народа настолько расходятся взгляды на интересы народа, это и называется таким нехорошим словом: гражданская война.
– В чем совершенно прав генерал Канарис… – задумчиво уронил фон Берлихинген. – Иногда и армии приходится играть роль в политике – даже если хорошим полковникам не хочется становиться политиками, а хочется оставаться просто хорошими полковниками.
Тут энергично закивал уже Канарис:
– Я даже знаю, как лучше всего использовать армию для нашего дела… Причем именно ее репутацию! Надо, чтобы солдаты раздавали листовки. Там, где стоит часть, солдаты раздают листовки по домам. Немцы любят свою армию, солдат они никогда не обидят.
– Кажется, у вас уже есть план…
– Есть! И я берусь довести его до сведения каждого из присутствующих… скажем, через два дня.
– Нам еще надо обсудить ситуацию в России, – напомнил Эрих фон Берлихинген.
– А что мы можем сделать в России? Россия была грозным врагом в мировой войне… Разве она может стать союзником?
– Советская Россия была нашим союзником… пусть недолго, – напомнил фон Берлихинген. – Советская Россия помогла Германии выйти из международной изоляции. Державы-победительницы топтали поверженного врага, а советская Россия помогала.
Внутри Германии царил хаос, красные были на миллиметр от захвата власти. На улицах Мюнхена и Берлина русские белогвардейцы шли в бой против немецких коммунистов вместе с нашими добровольцами из «свободных отрядов». Парадокс – но и красные, и белые русские были нам не только грозным врагом, но и хорошими союзниками.
– Союзник ли Россия? Не уверен, – произнес Роммельсдорф. – Я видел танковые школы, производство танков, танковые части. Россия – исключительно грозный противник, и он нанесет нам удар в спину сразу, как только мы увязнем в войне на западе.
– Бросьте, Эрих… – поморщился фон Треска, – наш солдат один завалит десять русских.
– Хм… – покачал головой Роммельсдорф. – Допустим, наш солдат может справиться с десятью русскими. Но что он будет делать, когда придет одиннадцатый русский солдат?
– А их будет одиннадцать?!
– Больше…
– Вот потому и нужен прочный союз с Россией. Уже для того, чтобы удар не нанесли. Хорошо бы еще стать союзником той грозной армии, с которой мы воевали… Потому что русскую армию в союзниках иметь куда приятнее, чем противником.
– К сожалению, это невозможно. В советской России – вовсе не та же армия, с которой мы воевали когда-то… – качал головой фон Штауфенщутц. – Царская армия уничтожена, а Красная Армия создавалась вовсе не как национальная армия. Это не вооруженный народ, это оружие восставшего пролетариата…
– Во Франции тоже победила революция и тоже создали революционную армию, – напомнил фон Берлихинген. – А потом пришел Наполеон и превратил революционную армию в национальную. Ему служила даже часть бывших королевских офицеров.
– Да-да! – энергично закивал Канарис. – Нам нужно искать союзников в самой России, среди ее офицерского корпуса. Союзником Германии может стать русский Бонапарт. И между прочим, Сталин панически боится нового русского Бонапарта: лидера военных, который его свергнет. Михаила Фрунзе убили именно поэтому… чтобы не стал Бонапартом…
– Многие советские офицеры настроены против советской идеологии, – вслух задумался Роммельсдорф. – И многие настроены прогермански… Как у нас тут половина населения – русофилы, так в России половина людей – германофилы. Красная Армия вполне может и выдвинуть русского Наполеона. Тогда она сможет пойти с нами на союз…
– Мне называли Михаила Тухачевского… – Голос фон Канинхенхайма оставался подчеркнуто нейтрален. – Его считают очень европейским человеком…
Роммельсдорф яростно замотал головой.
– Работать надо с полковниками… С умными полковниками и с молодыми генералами! Им надо предложить помощь при захвате власти и союз с Германией.
– Туда надо заслать человека, который предложит этот союз! – подытоживал фон Треска. – Но как… как это можно сделать?!
– Послать человека в Россию? Нет ничего легче! Вы знаете, что целая группа наших ученых скоро поедет в Москву? А вы знаете, зачем они едут? – Канарис обвел взглядом сидящих, усмехнулся и закончил:
– В Москву направляется группа специалистов из Комиссии по наследию предков, Аненэрбе. Она должна будет показать Сталину, что расовая теория верна и что предки нордической расы одобряют политику Гитлера.
– Не вижу, что это дает нам для пользы нашего дела…
Канарис опять усмехнулся.
– Формирует группу ведомство нашего общего друга Геринга…
Его голос замирал, как бы давая закончить мысль другим.
– А у него свои интересы… – понимающе поднял указательный палец фон Мюлльаймер. Вид у него сделался такой подчеркнуто-глупый, что Петя с трудом удержался от смеха. Канарис вымученно улыбнулся.
– Да… Именно! Свои интересы. Геринг включит в группу всякого, о ком мы попросим. А документы… Как вы думаете, господа, для военной разведки очень трудно достать какие угодно документы?
Было видно, что Канарис так же легко видит способ отправить кого угодно в Россию, как только что сразу увидел способ организации заговора.
– А выход на русских генералов дам ему я, – уточнил Роммельсдорф.
– Я – на авиаторов, – уронил фон Треска.
– А я еще и объясню, как ему избегнуть повышенного внимания НКВД и встретиться с теми, кого вы назовете, – усмехнулся Канарис.
Повисло молчание. Народ переваривал наговоренное.
– Мы хорошо посидели сегодня, – поднялся хозяин. – К завтрашнему утру нам в головы придут новые вопросы, и мы зададим их друг другу.
Гости потянулись к лестнице на третий этаж, зажужжали уже совсем другие, частные разговоры.
Петя чувствовал, что уходить из комнаты не нужно. Голос говорил внутри Пети в полную силу, хотя и совершенно непонятно – о чем же он Петю предупреждал? Опасности вроде нет… но и уходить спать не следует…
Петя присел на краешек широкого кожаного дивана. Гости расходились, тихо переговариваясь, кто-то приглушенно засмеялся… И вдруг Петя явственно услышал звук такого же приглушенного чихания. Не говори ничего Голос, Петя не обратил бы на этот звук никакого внимания: мало ли кто тут чихает? Но теперь-то он быстро насторожился: вроде чихали прямо позади… но позади от него была стена.
Опять звук чиха… Совсем близко, прямо вот тут…
– Вальтер… Вальтер! На минутку сюда…
– Что случилось?!
– Ты когда-нибудь слышал, чтобы диваны чихали? – вопросом ответил ему Петя.
– Диваны?!
– Да, диваны, диваны… У вас в замке завелись чихающие диваны!
– Тебе явился призрак Пьяного Готлиба! – Вальтер буквально зашелся от восторга. – Петер, на тебя уже действует жизнь в нашем замке!
– Но я слышал, как за этим диваном кто-то чихал! – уверял Петя.
Вальтер согнулся, держась за живот; он хохотал так, что утирал слезы со щек. Петя беспомощно озирался.
Хорошо, в голову фон Берлихингену с Канарисом пришла фантазия задержаться… И не просто фантазия посидеть и выпить еще коньяку… Канарис ощутил острую потребность пообщаться именно с Вальтером и Петей, без всего остального совета. Он как раз приближался с рюмкой коньяка, с самой светской улыбкой на лице.
– Чихающий диван! Как интересно! Парни, вы не могли бы…
Канарис сделал очень понятный жест, переложил рюмку в левую руку. В правой же конечности у него очутился громадный пистолет.
– Беретта! – громко сообщил Канарис. – Самозарядный итальянский пистолет! Десятизарядный! Прошибает насквозь!
Громадный диван даже не хилым Пете и Вальтеру оказалось непросто поднять. Но отодвинули все же… В щели между диваном и стеной поднимался щуплый человек с самой плутовской физиономией.
– Ба! Да это же наш лакей! – «обрадовался» Вальтер. – Это же стукач, я его знаю…
– Это очень плохой стукач! – сурово отнесся Канарис. – Хороший шпион никогда не раскрылся бы так глупо.
– Но тебе очень повезло, парень! – обратился он прямо к шпиону. – Я все-таки глава германской разведки, твое самое высокое начальство. Давай сюда и рассказывай подробно, на кого работаешь и кому намерен понести все, что слышал. По службе повышение дам, высоко висеть будешь, «маслинами» накормлю.
Шпиона явно не радовало это «повышение по службе». Судя по ставшей совсем серой физиономии, он отлично знал, что «маслинами» называют пистолетные пули.
– Пыли много… – развел он руками с глупым видом.
– Ужасные условия труда! – тут же «посочувствовал» Канарис. – Так ты не стесняйся, вылезай. Выходи и докладывай, выполняй свой патриотический долг.
Шпион нелепо переминался с ноги на ногу и громко сопел, нервно оглядывая окружающих.
– Стесняешься? Ладно, поедешь со мной, доложишь обо всем у меня в кабинете… Один на один. Вальтер, вы не поможете? Оторвите-ка шнур от занавески! Петер, подайте чистый носовой платок.
Ловко подхватив шпиона по локоток, Канарис так же ловко заломил ему за спину руки, показал глазами Вальтеру и Пете – связать! Быстро, деловито он затолкал шпиону носовой платок в рот. Все было проделано с такой сноровкой и скоростью, что шпион рванулся, довольно громко замычал уже практически связанным.
– Тихо! – Канарис ткнул шпиона стволом пистолета в подреберье. И продолжал распоряжаться: – Петер и Вальтер, помогите мне усадить моего дорогого сотрудника в машину. Господин Эрик… Тут не должно остаться никаких признаков того, что диван зачем-то сдви– гали.
Фон Берлихинген с усмешкой наклонил голову. Как он тащил на место диван со своей скобой на правой руке, кого позвал на помощь, Петя никогда не узнал. Во всяком случае, когда он в следующий раз увидел комнату, диван стоял на прежнем месте, пыль тоже бесследно исчезла.
Приятно было выйти на свежий воздух – впервые за четверо суток. Странно и тревожно было волочить несмело упиравшегося, истекавшего потом шпиона, запихивать его в машину.
На воротах сидел тот же привратник Ганс.
– Пропустите меня и моих сотрудников! – властно бросил ему Канарис, но Ганс не спешил выполнять приказы этого незнакомого…
– Господин Вальтер… Я должен выпустить машину из замка?
– Да, Ганс. Всегда выполняйте приказания этого господина.
Ганс молча пошел открыть ворота.
– Вы большой молодец, Ганс, – неожиданно произнес Вильгельм Канарис. – Я поздравляю ваших хозяев с таким замечательным слугой. Но только вам следует запомнить: господин Вальтер – вовсе не из семьи ваших хозяев. Это Вальтер Бергдорф, мой сотрудник… Вы понимаете?
Ганс озадаченно кивнул.
– Не пытайтесь пока ни о чем думать… Поймете позже. Главное сейчас – твердо запомнить, как зовут этого господина. Вы запомнили?
В слабом свете надвратного фонаря Ганс бросил на Вальтера беглый взгляд. Вальтер кивнул.
– Вальтер фон Бергдорф…
– Просто Бергдорф, не фон.
– Это господин Вальтер Бергдорф, ваш сотрудник.
– Вот теперь правильно. Я забыл перчатки на месте праздника, пришлось вернуться. Мы едем за перчатками, понятно?
Ганс обалдело кивнул.
Чуть дымилось кострище на месте «встречи Нового года», плыл приятный запах свежего дыма. Кричали ночные птицы, кто-то маленький деловито шуршал в траве. Гулко храпел «германский друид» Гансфукер, в обнимку с изрядной бутылью. Канарис понюхал горлышко бутыли… Он был напряжен и энергичен.
– Надо же, лакать такую гадость!
И, обращаясь к парням:
– Этот кретин сильно облегчил нам работу.
К шпиону:
– А теперь расскажи, на кого работаешь, парень.
Лакей истекал потом и молчал.
– Давай-давай, не тяни.
– Не убивайте меня!
– Ни в коем случае, но в лагерь ты пойдешь.
– Неужели никак нельзя без лагеря?!
– А это будет зависеть от того, как хорошо ты мне поможешь. Так кто тебе приказал нас подслушать?
– Господин Фукс приказал мне подслушивать… Он велел мне, я не мог отказаться!
– Господин Фукс? Он из гестапо?
– Да… Да! Он стер бы меня в порошок.
Петя и Вальтер вздрогнули: Канарис быстро, ловко ударил шпиона рукоятью пистолета по голове, раз и другой. Отвратительный стук заглушил даже храпение Гансфукера. Несчастный лакей застонал, мешком свалился на землю, обхватывая голову руками. Вильгельм Канарис обвернул носовым платком руку, вынул бутыль из руки Гансфукера и снова ударил шпиона. Грохнуло еще сильнее прежнего, бутыль треснула пополам. И тогда Канарис ловко воткнул образовавшееся лезвие в горло неподвижно лежащего. Подержал, вытащил, ударил еще. Сивуха лилась на землю, смешиваясь с кровью, сильно завоняло скверным самодельным алкоголем.
Так же ловко, молча, Канарис сунул жуткое, заляпанное кровью лезвие обратно в руку Гансфукера.
– Поехали!
Уже в машине он насмешливо заметил:
– А вы побледнели, дорогой Вальтер! Не слишком ли вы впечатлительны для человека, намеренного изменить наш грешный мир?
Вальтер только пожал плечами; он и правда был бледноват для всегда смуглого, румяного юноши. Вот только как заметил это Канарис в почти что кромешной темноте?
– Полгода назад я шел, держась за стену, пришлось выпить полбутылки водки, – нейтральным голосом произнес Петя. – А причина вам может показаться смешной: на моих глазах тибетцы принесли в жертву красноармейца.
– Причина вовсе мне не кажется смешной, – серьезно заверил Канарис. – С этим придурком-лакеем все просто, а в начале моей службы пришлось рвать клещами позвоночник «клиенту». Кровь хлестала фонтаном, а выл он так, что было слышно на другом берегу Амазонки. Не поверите, меня рвало тогда…
– Поверю, – пожал плечами Петя. Развивать тему не хотелось. В голове у Канариса он, неожиданно для себя, обнаружил грустную мысль, что молодежь предстоит еще учить и учить, и огромное любопытство к их приключениям в Шамбале. Вслух же Канарис произнес:
– А вы не думали, что неудачливый шпион может быть прекрасным отцом? Папой двух прелестных деток, мальчика и девочки?
– Если я о чем-то и думал, то в основном о том, что из-за него наш крик будет слышен на том берегу Рейна.
– А когда меня позвал Петер, – вмешался Вальтер, – я решил, что ему явился призрак Пьяного Готлиба. Даже жалко, что это был не он.
– Мне тоже жалко, – энергично кивнул Канарис. – Я бы им занялся так же, как этим прохвостом…
Петя и Вальтер улыбнулись, а Канарис продолжал со спокойной, властной уверенностью:
– В нашем деле приходится отвыкать думать о том, не будет ли сынок плакать о папе по ночам.
Петя и Вальтер промолчали, и усмехаясь, Канарис закончил:
– Иначе очень скоро тебя будет звать по ночам твой осиротевший сынок.
Машина рычала во дворе замка на пониженных передачах, и так же властно, спокойно Канарис велел, словно парни были ему подчиненными:
– Идите к себе, ждите меня.
Ждать пришлось очень недолго: Канарис задержался только для еще одной, очень короткой беседы с Гансом. Он появился, потирая от нетерпения руки.
– А вот теперь, парни, мы поговорим по-настоящему!
…И они проговорили до утра.
Едва Петя задремал, как Жаннета наклонилась, прикасаясь пальцами к Петиному лицу. Было странно: он же недавно почему-то решил, что Жаннеты нет и никогда больше не будет. А вот она, вот стоит, прикасается к нему, улыбается… Петя засмеялся во сне и сразу не мог понять, что происходит: Жаннета внезапно исчезла.
Он слышит какой-то другой голос? Да! Впервые за долгий срок он услышал голос мудрого восточного человека, Петра Алексеевича Бадмаева.
– Петя! Петя! Проснитесь! – звал Бадмаев, а Пете все казалось – ему снится. Но все же проснулся и обрадовался ему Петя, и сквозь гулкую утреннюю рань потянулся к почти бессмертному, необычайному существу.
– Ага! Пришли в себя?! Поднимайтесь. Ну и наделали же вы дел, дорогой мой!
– Да! Мы отстраняем диктатора! – протирая кулаками глаза, похвастался Петя.
– Это вы молодцы… Если бы вы еще подумали, что дальше будет, если вы просчитали, как вас учили… но, видимо, нельзя ждать слишком многого от молодежи.
– Разве непонятно, что будет дальше? – Петя пожал плечами. – Дальше победит одна из партий: или Гиммлер, или Мартин Борман.
– Вот именно. Петя, вы давно заглядывали в будущее?
Только теперь Петя до конца понял, что Бадмаев ему не снится. Ученый старик и правда стоял возле кровати, улыбался. Петя соскочил с кровати, обнял Бадмаева… что это?! Руки прошли сквозь старца, как сквозь туман.
– Не вздумайте опять испугаться меня, Петя. Просто не могу же я появиться тут сам по себе, живой и теплый. Это моя голограмма.
– Представляю, какое впечатление может оказать ваша голограмма на неподготовленного человека! – Петя невольно засмеялся.
– Может, кое на кого еще и надо будет оказывать именно такое впечатление, – туманно отозвался Бадмаев. – А вообще я появился только потому, что вы забыли о важном! Когда что-то изменяете, тут же надо что делать?! А?!
Уши у Пети полыхнули: увлекаясь реформаторством, он и правда забыл святое святых – постоянно смотреть, к каким вариантам будущего могут привести перемены. Он и сам не смотрел, и другим не показывал. Все, что происходило, держалось на доверии… и конечно же, держалось на общей нелюбви к Сладчайшему Фюреру.
– Я могу посмотреть… Но показать всем… Я не уверен, что меня все послушаются…
– И меня не послушаются… Здравствуйте, Петр Алексеевич, – донеся сонный голос Вальтера.
– Вальтер, присоединяйтесь… Вас генералы не послушаются? Да… А фон Берлихингена послушаются?
– Его – послушаются…
– Ну вот! Уверяю вас, он поддержит. Вот кого надо брать в Посвященные! Не могли бы вы позвать этого достойного человека?
Петя проглотил желание сказать: так и берите его в Посвященные! Торопливо натянув штаны, он побежал за фон Берлихингеном. Голограмма качалась в воздухе, черты лица странно искажались, но оставались узнаваемы. Господин Эрик не особенно удивился ни появлению Бадмаева, ни его странному облику. Не дрогнув лицом, выразил сожаление, что не может говорить ни по-русски, ни по-бурятски.
Петя пытался уйти.
– Нет-нет, Петр Алексеевич! От вас секретов нет и быть не может! Благоволите присутствовать. Если еще и Вальтер Клаусович наденет штаны, будет совершенно замечательно.
У Пети и Вальтера от общения живого Берлихингена с голограммой Бадмаева возникали слишком знакомые по Шамбале ощущения: во-первых, полной нереальности происходящего; во-вторых, того, что у этих людей – другой уровень понимания всего на свете.
Говоря коротко: все идеи Бадмаева фон Берлихинген самым пылким образом поддержал.
– А что, наш юный друг не обладает должным статусом в глазах местного сообщества…
– …то в этом он совершенно не виноват, – подхватил Петр Бадмаев.
– И в том, что произошло… – продолжил фон Берлихинген, – а вернее, начало происходить, тоже не виноват. Сообщество действовало только из своего понимания.
– Виноват юноша в том, что не отслеживал возможных последствий и не докладывал вам и мне, – отчеканил Бадмаев.
С этим фон Берлихинген согласился.
– А еще, Петер Алексеевич, было бы замечательно привлечь на свою сторону господина Канариса… В высшей степени разумный человек. Сейчас он уехал, но непременно будет вечером…
– Вечером – не поздно… Конечно же, надо поговорить с этим достойным человеком… И определиться с новым, причем решающим, совещанием.
С рассветом все помчалось бешеным конем. «Конем в яблоках из «Песни о нибелунгах», – усмехался фон Берлихинген.
Гансфукера забрали, но скоро выпустили: человеческое жертвоприношение по случаю Нового года признали важным древнегерманским обычаем. Использовалась разбитая бутылка? Да… применять ее было уместнее в портовых притонах, что и сказали Гансфукеру, но люди из Аненэрбе объяснили: необходимых для жертвоприношений каменных орудий еще пока не изготовили. «Друид» действовал верно, в соответствии со здоровым расовым инстинктом.
Выпущенный из тюрьмы Гансфукер вел себя с тех пор тихо, спокойно, и все как-то затаенно наблюдал за окружающими: словно кого-то высматривал.
Привратник Ганс бесследно исчез. Канарис уверял, что взял его в свою организацию и послал с важным заданием. Но послал там или не послал – этого наверняка никто не знал, а вот что Ганс исчез – это был уже неопровержимый факт. На его месте к вечеру появился совсем другой человек, и концы ночного происшествия – окончательно в воду.
И вообще Геринг объявил замок Грюненштейн священным местом: «оказывается», он стоял на месте древнегерманского святилища Грюненшатц. Вечером, когда примчался Канарис, с ним уже появилась охрана, на другое утро появились люди, тянущие кабель для передачи электричества и копающие дополнительные подземные хранилища. Эта возня и выставленная охрана оградили замок от всяких проявлений любопытства.
В один и тот же вечер произошли два события: Канарис общался с фон Бергдорфом и Бадмаевым, причем Канарис стоял по стойке «смирно» и говорил «да, экселенц», «нет, экселенц».
Второе событие состояло в том, что в подвале замка очень быстро, легко начали печатать листовки.
«А ты знаешь, почему Фюрер так мало рассказывает о своей родне по линии отца?» – спрашивалось в одной. «Еврей на германском троне» – рассказывалось в другой.
«Фелькишер беобахтер» буквально рвали из рук: она вышла со скандальной статьей о происхождении фюрера.
Тут же началась безобразная склока, в которой члены правящей партии махали красным знаменем, свастикой и рунами, обвиняли друг друга в болтливости, недостатке бдительности и сомнительном происхождении.
На протяжении каких-то суток пошла волна тайных встреч, намеков, прямых обещаний и бесед, причем никто никому не доверял; каждый все время подозревал всех в подрывных намерениях и в попытке его подсидеть. Создавались и распадались коалиции, партийные платформы и сговоры: буквально на несколько часов. У машины Розенберга внезапно отказали тормоза. На Гиммлера свалилась колонна в античном музее. Оба остались живы, но шуму не сделалось меньше.
Петя с интересом наблюдал за этим мельтешением и шумом: кажется, задуманное начало исполняться. Они с Вальтером «Бергдорфом» отбыли в Берлин: один, лейтенант абвера Петер Каценберг, доверенное лицо Канариса, чтобы быть порученцем и связным.
Другой, теперь Вальтер Бергдорф из Аненэрбе, «Немецкого общества по изучению древней германской истории и наследия предков», быстро уехал с делегацией в Москву. Канарис дал умнейшие инструкции, полковники танковых войск и пехоты – инструкции другого рода. Естественно, помимо всех инструкций Петя с Вальтером многое что обсудили, не просвещая Канариса относительно своих планов… И все же Петя беспокоился за друга.
Вальтеру же было очень трудно. Впервые он оказался совсем один, в идущем в Москву спецвагоне, среди странных и страшных людей. Этот вагон очень напоминал совсем другой вагон, отошедший от московской платформы несколько месяцев назад: вагон, в котором Петя Кац, «товарищ Кац», начал достопамятный путь в Шамбалу. Петя много мог бы рассказать о таких вагонах, но где он, Петя? «Прохлаждается в замке и ведет умные беседы с фон Берлихингеном», – иногда сердито думал Вальтер. Вальтер понимал, что думает несправедливо, и оттого сердился еще сильнее.
«Ты не злись, ты рассказывай больше», – говорил Петя телепатически. Вальтер старался рассказывать – по ночам, когда никого не было рядом. Да больше говорить было и не с кем.
Незадолго до этого Гиммлер подчинил Аненэрбе своим «шутцштаффельн» – охранным отрядам, а попросту – СС. Аненэрбе основывалось, как официально писали, для «изысканий в области локализации духа, деяний, наследства индо-германской расы. Популяризация результатов исследований в доступной и интересной для широких масс народа форме. Для проведения работ с полным соблюдением научных методов и научной точности».
На практике насчет научной точности получалось не всегда… Потому что Аненэрбе должно было научно и духовно окормлять государственную идеологию Третьего рейха: расовую теорию.
Еще в 1928 году голландский филолог Герман Вирт издал книгу «Происхождение человечества». Вирт уверял, что вся история человечества – это история борьбы двух рас: очень духовной «нордической», которая пришла с Северного полюса, и звероподобных существ с континента Гондвана. Существа с юга способны только к разрушению. Они даже и языком не владеют, а только пародируют созданный нордической расой язык для называния своих примитивных, грубых понятий.
Смешиваться с ними смерти подобно, а все самое плохое в мировой истории объясняется скотской тупостью и гнусными наклонностями полузверей из Гондваны.
Идеи Вирта легли в основу идеологии Третьего рейха. Они использовались широчайшим образом, но сам Вирт в Москву не поехал. Не поехал и глава Аненэрбе, Вольфрам Зиверс, – побоялся далекой и дикой страны, населенной страшными жидокомиссарами. Он послал своего подчиненного, гауптштурмфюрера СС, профессора Августа Хирта.
Все знали, что в своем анатомическом институте в Страсбурге Хирт создал большую коллекцию скелетов, черепов и наформалиненных кусков человеческих тел. Он обосновал особую жизнеспособность нордической расы, замораживая живых людей среди зимы. С помощью этих опытов он установил, что даже преступные нордические элементы при таком же морозе живут на несколько минут дольше, чем люди более низких рас.
Он также выяснил, что на одном и том же этапе беременности нордические женщины не выкидывают недоношенный плод, даже когда их избивают так же, как женщин низших рас: например, палками по животу. Путем множества экспериментов было установлено, что нордические женщины реже истекали кровью; некоторые из них оставались живы даже спустя несколько часов после преждевременных родов. И даже после того, как сам увесистый Август Хирт попрыгал у них на животе.
С товарищами по партии и соратниками по борьбе Хирт охотно делился полученными знаниями. Вальтер понимал, что полезно послушать побольше, но у него кружилась голова и подступала к горлу тошнота.
Кроме этого незаурядного человека и большого ученого, Вольфрам Зиверс послал в Москву своего личного друга, оккультиста и неоязычника Фридриха Хильшера. Вальтер был готов уважать Хильшера за независимые взгляды: он создал подпольную группу, призванную идеологически разложить Третий рейх изнутри, помогал своему другу, еврейскому философу Мартину Буберу, даже прятал его, когда осатаневшие от идеологических заклинаний обыватели намеревались его убить.
Неудивительно, что нацисты не раз объявляли Хильшера «врагом режима», но очень уж он оказался нужен… Ведь неуправляемый Хильшер вышел из лютеранской церкви, после чего основал собственную, Независимую Свободную Церковь, соединив христианское учение с германскими народными поверьями. Получался жутковатый, нелепый гибрид христианства и язычества, но именно он приводил в полный восторг Германа Геринга.
Ведь Геринг мечтал создать «новую религию», как раз соединив язычество древних германцев и «истинное христианство», еще не отравленное евреями. Он точно знал, что германцы искони веку исповедовали «светлую религию», культ солнца и огня. Это уже много позже евреи испортили такую замечательную религию – испортили, как и подобает мерзким пришельцам из Гондваны.
Еще один удивительный человек, Карл Мария Вайстор, даже принял новое имя – Вилигут. Ведь он, как «выяснилось», был потомком древней династии германских жрецов Вилиготисов. А произошли эти жрецы от скрещивания воздушных богов Асов и водяных богов Ванами. Он уверял, что благодаря божественному происхождению прекрасно помнит времена, когда на небе сияло сразу три солнца, а вместе с людьми землю населяли гиганты, гномы и феи. Предки-боги одобряли все действий Вайстора-Вилигута и учили его правильно служить истинным германским богам.
Истинная же религия называлась ирминизм, а Библию написали древние германцы в незапамятные времена. В 9600 году до Рождества Христова злобные поклонники ложной религии одинизма распяли древнего германского бога Бальдура Крестуса. А потом уже худшие из одинистов, евреи и христиане, нагло переписали Библию, как хотели.
Вилигут даже женил знатных эсэсовцев по ритуалам ирминистов, и придумывал все новые ритуалы, обряды и всякие священные предметы. Наверное, Геринг дал бы ему еще больше влияния и власти, если бы Вайстор не провел три года в психиатрической клинике с официальным диагнозом «шизофрения».
Вайстор все расспрашивал Вальтера о том, как же он общался с древними ариями в пещерах. Вальтер сначала отвечал как можно более туманно. Потом он стал повествовать, как древние арии поклонялись огню и поедали куски тела богов, а боги сами отдавали им для съедения свои пальцы и уши: так причащались древние арии.
Порой Вальтер сам удивлялся, как у него ворочается язык от этого чудовищного вранья, – но как ни странно, как раз такие рассказы больше всего устраивали Вилигута.
Был он смертельно скучен, отвратителен, да и попросту нечистоплотен. А вот человек, очень интересный для Вальтера, всячески уклонялся от бесед. Это был один из лучших в мире специалистов по культурам готов и викингов, археолог Герберт Янкун. Как почти все немцы, Вальтер почитал ученость и ученых, много интересовался отвлеченными вещами. А Янкун, уже далеко не молодой, давно прославился своими исследованиями.
Вальтер знал, что Янкун – автор нового направления в археологии, «археологии поселений». Судя по всему, как раз Герберт Янкун дорого отдал бы за рассказ о настоящих приключениях Вальтера и Петера в пещере, но рассказывать ему правду Вальтер, конечно, не мог. Что же до историй про пожирание ушей и пальцев богов – то Янкун с полуслова разоблачал дилетантские бредни…все-таки специалист очень высокого класса.
Кроме того, что, как и многие крупные ученые, Янкун чисто интуитивно чувствовал, где правда, а где ложь. Он очень охотно, в подробностях рассказывал Вальтеру, что древние германцы безжалостно топили в болотах предателей, гомосексуалистов и вероотступников, причем вместе с родителями, женами и детьми. По его мнению, именно этим объяснялись многие захоронения в торфяниках. Рассказывая, он выразительно поглядывал на Петю – так, что становилось неприятно.
Вальтера даже удивляло, что этот незаурядный человек, крупный ученый – убежденный и законченный нацист. Например, Янкун участвовал в проекте, по которому следовало высадить дубовые и буковые деревья по всей Европе; в том числе эти леса надо было развести в степях, на месте сосняков и части садов и полей. Ведь это – традиционные немецкие леса! Богопротивные жиды и низкие расы назло арийцам уничтожили эти леса, истребили диких лошадей – тарпанов и предков домашней коровы – туров. Надо восстановить леса, возродить тарпанов и туров, а заодно высадить посевы новых магических растений из еще одной прародины арийцев – из Тибета[4].
В общем, путешествие Вальтера никак не отличалось большой скукой; Вальтер охотно ехал бы в этой компании и дольше, особенно – начни с ним беседовать Янкун. Тем более, Москвы делегация и не увидела: не считать же Москвой мокрый перрон? Паровоз дал несколько свистков, а потом мирно пыхтел в предутренней тьме; шаги звучали особенно гулко и влажно; с неба капал даже не дождь, легко сыпалась какая-то мерзкая морось: как водяная пыль.
Люди в форме и без улыбались как-то особенно безлично, в пространство, вели не в здание вокзала, а между перронов, между мокрых кирпичных домов, к мокрым автомобилям с погасшими фарами.
Вальтера посадили на заднее сиденье, между двух безразлично-приветливых, безжизненно улыбавшихся людей, задернули шторки на окнах… Не меньше часа машина бешено мчалась через редеющий предрассветный полумрак, остановилась возле самой двери отдельно стоящего дома.
Уже пели птицы в парке, когда Вальтер «Бергдорф» оказался в чистой удобной комнате, и человек в форме на плохом, но понятном немецком расспрашивал, какой завтрак ему подать.
Вальтера хорошо накормили, унесли стирать все грязное, водили умыться и принять ванну. Вальтер не полез в ванну, он умывался под струей воды и невольно улыбался, – вспоминал Петю.
Уже через час-полтора после «вселения» с ним беседовал энергичный чин из НКВД, человек необычайной дотошности: подробно расспрашивал про то, что видел «товарищ Бергдорф» во французских пещерах. Остальных членов делегации тоже далеко не обижали, к ним тоже приходили похожие личности, но вот общаться им между собой не получалось: всех членов делегации держали отдельно друг от друга, кормили и водили гулять в старинный парк в разное время: не давали встречаться.
Да, водили гулять! Вальтер видел, как Янкун и Хирт, каждый сам по себе, идут в парк в сопровождении русских. Но при попытке пойти погулять в то же время его остановили: вежливо, но непреклонно. Улыбаясь, на скверном немецком ему объяснили, что это запрещено… А через час будет вовсе даже разрешено… Через час Вальтер и правда гулял по прекрасному парку. Высокие стволы, зелень, цветы на клумбах, беседки… и ни одного человека, кроме сопровождающих. Охрана? С тем же успехом и конвой.
После обеда приехал еще один человек, задавал примерно такие же вопросы, что и первый. А вечером пришли машины, отвезти делегацию к Вождю: Вождь любит работать по ночам. Везли тоже каждого отдельно и недолго: у Вальтера было ощущение, что делегацию держали на загородной даче, в двух шагах от дачи Вождя.
Дача, обычный двухэтажный дом из дерева, среди парка. Тихий поздний вечер, кричат птицы. Только постов, на которых обыскивают и проверяют, целых три. Забавно, но на первом из постов на камушки в кармане Вальтера не обратили внимания. На втором посту потребовали их сдать: пришлось объяснить, что это – важные магические предметы от древних арийцев. На третьем же посту Вальтер сказал, что камушки – его личные амулеты, и это тоже вполне прошло.
И все, и Вальтер опять увидел остальных членов делегации: они стояли перед большой двустворчатой дверью; охрана и спереди, и сзади. Краткая инструкция, переводчик довольно хорошо переводил: близко к Вождю не подходить, первыми разговора не начинать, называть Вождя «товарищ Сталин», никак больше. Все понятно? Тогда пошли. Дверь распахнулась, наступало то, за чем делегация ехала так далеко: долгожданный момент встречи с Вождем.
Великий Вождь проснулся в ужасном настроении: опять ему снилась сковородка. Сковородка была гигантская, метров пяти в диаметре. На сковородке скворчало сизое раскаленное масло. В этом масле бились, переворачивались голые человеческие тела. Некоторые – уже покрытые аппетитной коричневой корочкой, но и эти поджаренные не умирали; они продолжали биться, ползти, тянуть руки. Век бы не видеть этих выпученных глаз, мученически распяленных ртов, искаженных лиц, отражающих кошмар длящейся часами смертной казни.
Сон повторялся раз за разом. Вождь и учитель давно боялся спать. Он вставал, ходил по кабинету, долго смотрел в окно. Парк… Фонарь под ветром… Гнутся под ветром деревья… Под веками словно по пригоршне песку…
Вождь ложился спать, и почти тут же появлялась сковородка. Первое время, еще не очень измучившись, он просыпался сразу. Теперь, намаявшись, Вождь быстро проснуться не мог и чувствовал страшный жар у своих ног. Он стоял на самом краю, его сильно толкали, он падал в ту же сковородку… Ни разу он не долетел до масла, успевал проснуться буквально в последний момент. И долго лежал в поту, с отчаянно бухающим сердцем. В ушах стоял крик, какого даже он, много что слышавший, до сих пор не слышал никогда.
Вождь и учитель опять вставал, садился работать или читать. Он любил читать – и документы, и книги. Он всегда читал много, быстро, делая аккуратные пометки на полях. Он всегда был невероятно работоспособен. Вождь всегда работал по ночам, обычно ложился спать уже под утро. Ему хватало и трех-четырех часов сна. Он любил работать на «ближней даче», в Кунцево. Тут у Вождя была библиотека со многими любимыми томами…
Теперь не получалось сосредоточиться: он ведь почти перестал спать. Просидев с час над раскрытой книгой, Вождь ложился… И стоило ему закрыть глаза, как опять вставала сковородка, плыл жуткий крик, его толкали…
Раза два Вождю казалось, что в дыму, в летучих сизо-прозрачных струйках испарений, мелькает очкастая морда поганца Троцкого, лысый череп дурака Ленина. Видеть в этой сковороде скотину Троцкого только радовало Вождя, но получалось – он же обречен жариться в той же сковороде, в компании этих идиотов! Он их обыграл, победил, а вот теперь кто-то казнит их и его совершенно одним и тем же способом… Вождь был категорически против!
Не высыпаясь много ночей, Вождь и днем сделался невнимательным, рассеянным. Недосып накапливался, мешал работать уже по-настоящему. Однажды он задремал во время доклада… Хорошо, что почти сразу проснулся! Мгновенные взгляды во все стороны… ОНИ ЗАМЕТИЛИ!! Вождь убедился: они заметили! Если он будет дремать или спать, ОНИ решат, что Вождь постарел, ослабел… Это недопустимо!
Вождь понимал – как только они… как только эти стоящие вокруг, побежденные, жалкие людишки, поймут, что с ним что-то не так, они сразу перестанут быть жалкими и побежденными. Они свергнут его, уничтожат, никогда больше ему не стоять во главе… Даже если не убьют, если просто выгонят, как он сам выгнал Троцкого, Вождь сразу превратится в самый полный нуль.
С этими дурацкими снами он начал давать слабину!
И ведь не расскажешь никому… врачам он жаловался на расстройство сна, на бессонницу; врачи советовали меньше работать, исправно кормили снотворным. Что они понимают! Вождю не нужно было снотворное, он и днем двигался, как сомнамбула; под утро же, в привычное время, Вождь засыпал мгновенно, как только голова прикасалась к подушке.
И тут же опять перед ним появлялась сковородка… сон измученного Вождя на этот раз длился дольше обычного, Вождь успел оглянуться и видел, что толкает его черная мохнатая рука с острыми, как коготки, ногтями. Руку он видел очень четко, а все остальное рассмотреть не успел.
Он проснулся с бухающим сердцем, выспался еще хуже. Теперь вроде мерещилось еще мохнатое лицо, какие-то круглые глаза без век, с вертикальным кошачьим зрачком; сильнейший толчок, и Вождь с криком летел туда, где Троцкий уже покрывался золотисто-коричневым слоем свежеподжаренной кожи.
И опять, в который раз, Вождь просыпался весь в поту. Он лежал невыспавшийся, злой, все сильнее изможденный и напуганный. Не в их дурацком снотворном дело, он просто боялся засыпать!
А потом становилось еще хуже: пока он лежал вот так, без сна, или бродил по даче, как лунатик, к нему приходили те, кого он когда-либо убил. Они не снились, а наяву являлись в полутьме, складывались сами собой из каких-то невидимых частичек. Приходили те, кого он убил еще на Кавказе, когда брал банки. Просто возникали из воздуха, странно качались перед Вождем, пропадали.
Или они появлялись из стены, проходили перед ним, исчезали в другой стене. Выходили, например, из стены люди в зэковских бушлатах; шли, толкая перед собой тачки, мучительно кашляли, стонали. Целыми семьями шли, спотыкаясь, люди-скелеты в крестьянской одежде. Матери, больше всего похожие на мумии, с лицами непогребенных покойников, тащили с собой детей-скелетиков, в воздухе замирал мучительный многоголосый стон.
Уходя от кошмара, Вождь начинал тревожно дремать… не мог же он совсем не спать, черт побери! И опять наплывала сковорода, кипело, скворчало сизое страшное масло…
Все чаще в голову лезло, что надо было идти в священники… В его годы лучше бы сразу в монахи… Официально – пятьдесят девять лет. На самом деле – на четыре года больше: родители записали его родившимся позже, вместо умершего брата, чтобы Вождь числился родившимся в законном церковном браке. Вот и уйти… Благостный звон колоколов, молитвы, покой. И – отмолить совершенное. Чтобы исчез этот образ сковороды, так не случайно посылаемый ему. Что-то он устал… Недосып и стресс только показывали, до какой степени он устал.
Только ведь как уйдешь? Сразу убьют… Появлялась мысль: а надо восстановить патриаршество. Восстановить и самому стать патриархом. Но ведь в патриархи – не отдых. И – поможет ли, если в патриархи? Надо самому молиться, надо отмолить содеянное… Хотя бы так, чтоб отодвинулась сковорода. Вождь молился, вспоминал слова хотя бы самых простых молитв. Но засыпал, и все повторялось опять.
В этот день Вождь должен был принять делегацию дружественной страны. Он знал, что к идеологии этого государства расположены его военачальники и управленцы, порой самые близкие к нему люди. Особенно военачальники. Не в одной идеологии дело… Военные боятся Германии и восхищаются ею. Они хотят сближения с Германией, хотят вместе с нею делить мир.
Что ж до идеологии… Вождь знал, кто стоит за Лениным и Троцким. Кому – трескучие фразы про мировую революцию и диктатуру пролетариата, а кому – знание, чьих людей он сумел победить. Знание это было нелегким, не прямым. Знание получалось жесткое, как кавалерийское седло, тяжелое, как снаряд крупнокалиберного орудия. Но это – знание, а не кухонные побасенки.
Вождь знал, кто стоит и за нацистами. Он сочувствовал попыткам немецких военных сбросить второго всадника с лошади. Сам он вроде сбросил… или почти сбросил этого всадника. Но не Гитлеру его сбросить… не Гитлеру. Слаб Гитлер, слаб и болтлив, почти как Троцкий.
Пусть Гитлер скорее начинает войну… Даст Бог, пускай влезет поглубже в Испанию, пусть начнет возвращать германские земли на Востоке… Пусть будет Большая война. Пусть ее начнет Гитлер – слабый болтун, нелепый трус. Война разнесет Европу вдребезги, и тогда придет он… Придет и приберет ее к рукам. Ему будут служить германские генералы, лучшие в мире военные. С ними вместе он сделает то, что хотел очень давно: он до конца удавит Приорат. Удавит, сделавшись единственным владыкой всего Мира.
Сталин перевел взгляд на замершего полусогнутым, готовым кинуться с любой услугой Сашку Поскребышева: бессменного доверенного холуя. Стоит, сверкает потной лысиной: во френчике, подражающем одежде Вождя, с вечным подобострастием во взгляде. От мыслей про политику, про свое величие взгляд у Вождя делался другой, более добрый. Вот и Сашка не присел на полусогнутых от его желтого, рысьего взгляда; он только придвинулся поближе и тихо, паскудно засопел.
Вождь потратил еще с четверть минуты на мысль: став владыкой Вселенной, он станет править хорошо, справедливо… От этих мыслей приятно першило в носу, да только вот ведь неприятность, еще одно последствие снов! Стоило подумать про правление, как опять, словно назло, вышли из стены изможденные колонны, побрели мимо него в другую стену… «Так же и везде будешь править?» – ехидно спросил внутри голос. Тьфу ты! Никакого от жизни удовольствия…
– Ну что там еще у тебя? – недовольно спросил Вождь своего «верного оруженосца».
Тот сунулся, сверкая лысиной, положил на стол две бумаги. Как всегда, отдельно: вот официальный документ, а вот написал свои соображения к нему. И ведь всегда по делу пишет… Предан по-собачьи, маниакально труслив, но полезен, до чего же полезен, собака!
Вождь прочитал, поднял глаза. На этот раз Поскребышев не выдержал: заюлил, забегал глазками по комнате.
– Говори!
– Товарищ Сталин… До сих пор наши сотрудники встречались с отдельными членами делегации.
Вождь неопределенно приподнял брови: «к чему ты это»? И Поскребышев нервно продолжил:
– Наши сотрудники не просили членов делегации предъявить никаких вещественных доказательств…
– И что?
– А вот что мы будем делать, если они докажут свое? Если и правда вызовут сюда своих арийцев?
– Вызовут… и что?
Лысина Поскребышева оросилась особенно обильно.
– Ну?!
– Тогда ведь это бросит тень на величие идей Маркса и Ленина…
– И моих, соответственно, идей? – усмехнулся Вождь.
Поскребышев еще глубже потупился, засопел. С лысины почти что потекло. И этот уперся в идеи. Что тут поделать? Большинство людей способны думать только с помощью чужих выдумок. Сам Вождь слишком хорошо знал, как легко меняются идеологии. Надо будет – все они, и Поскребышев тоже, завтра же начнут читать и конспектировать не Маркса, а Германа Вирта! Они даже напишут Вождю нужные речи и статьи, потом объявят их гениальными, заговорят про идеи «виртизма-сталинизма»… Скукота…
– Идеи свои я могу и менять, – внушительно сообщил Вождь. – В зависимости от того, какие из них на данный момент оказались правильными.
Поскребышев часто заморгал, пытаясь уследить за гениальными мыслями Вождя. А тот ухмыльнулся, уже почти добродушно:
– Ну, давай сюда своих иностранцев…
И не удержался Вождь, добавил, еще раз усмехнувшись:
– Засранцев.
Вскоре Вождь проделал свой коронный номер: принимая гостей, начал крошить в трубку табак из папирос «Герцеговина флор». Крошил, заранее испытывая презрение к «гостям». А как их можно не презирать? Смотрят на глупейшую сцену, а потом разнесут по всему миру: «Сталин курит «Герцеговину флор», которую сыплет в трубку из папирос!». Они что, не знают – в папиросы и в трубку идет табак совершенно разной резки? Все это знают, но весь мир повторяет одну и ту же чушь – будто он курит папиросный табак. Ну почему пока никто не додумался: Вождю в папиросы закладывают трубочный табак?! Специально готовят папиросы с трубочным табаком… Папиросы, которые все равно не получится курить, из которых табак надо высыпать… Так элементарно, а уже десять лет мир повторяет одну и ту же чепуху. Зато каков образ он придумал! Никто так не делает, только он…
Вождь набивал трубку и поглядывал на четверых пожилых ученых, в роговых профессорских очках, к одному совсем молодому, без видимых признаков учености. Присматривался заранее. Вождь привык к мысли, что ставит диагноз сразу, любому и безошибочно. «Псих ненормальный… Еще один псих…» – думал Вождь. Он сразу отбросил этих двух. Их он слушать не станет.
Хирт показался Вождю маньяком, из тех латышских, еврейских садистов, которые создали ЧК и ГПУ ее жуткую славу. Немало этой сволочи Вождь передавил и охотно продолжал бы в том же духе.
Вот с Янкуном Вождь охотно побеседовал бы подольше. А еще лучше, припаять бы ему срок лет в двадцать, и на «шарашку». «Такие в ведомстве Лаврентия полезны», – лениво думал Вождь сквозь накатывающую дремоту. Да… Этого потом – задержать.
А молодой вызвал у Вождя приступ глухого раздражения. «Гладкий сопляк», – примерно так думал Вождь. Такие вот сытые, происходящие от других, тоже сытых, сидели дома в чистых рубашках, ели мамкины пироги и читали книжки, когда его, Сосо Джугашвили, дразнили шлюхиным сыном и колотили во дворе. Эти гладкие сытые мальчишки учились в хороших гимназиях, пока он выл под розгами в своей бурсе! Они, эти гладкие мальчики, долгое время вели себя так, словно Вождя вообще не было на свете. Они смотрели сквозь Вождя, как сквозь стекло, словно его вообще не было.
«Этот щенок… он по пещерам лазал, да?! Древних ариев там видел, да?!» – злобно думал Вождь, почти засыпая на ходу. Вождь хорошо знал из опыта жизни, что именно такие сытые мальчики как раз и лазят в незнакомые места, идут на риск, хорошо воюют. Но ему так хотелось, чтобы было иначе… Так хотелось, что Вождь не хотел ничему верить.
Вальтер тоже с интересом разглядывал Вождя. Вот перевел взгляд на Берию… Лицо у него почему-то сделалось удивленное. Откуда было знать Вождю, что Вальтер читает его мысли, и вовсе не в переносном смысле слова? И что ни Вождь, ни Берия вовсе не произвели на него хорошего впечатления?
Слава о Вожде гремела по всему миру, власть его превосходила власть римских императоров, французских королей и турецких султанов, вместе взятых. О нем рассказывали легенды, пели песни, писали книги. На расстоянии Сталин был грозен и страшен, непостижим и величественен.
А здесь, вблизи, Вальтер видел какого-то неухоженного, страшно неуверенного в себе старика; он смущенно слышал его неумные, злобные мысли. Старик пыжился, крепился, его продолжало гнать в никуда бешеное честолюбие, стократ уязвленная душа. Зачем? Он и сам не понимал. Старик был патологически, противоестественно одинок. Этот страшный трагичный старик ненавидел и боялся всех людей на Земле. Он никого не любил, никому ни в чем не доверял. Вальтер представил на его месте своего деда или отца и захлебнулся от жалости.
Приближенные Вождя тоже оказались довольно странные… Канарис – страшный, неприятный и жестокий, тем не менее оставался энергичен не по годам, уверенным в себе, физически крепким. Профессиональный офицер Вальтер фон Штауфеншутц сто раз подумал бы, прежде чем выйти против пожилого Канариса с равным оружием в руках.
Одутловатый, какой-то неуклюже-пухлый Берия был бледен, как вставший мертвец или как брюхо лягушки. Он оказался неуверенным в себе, физически слабым и растерянным. Этот человек находился в самом сердце своего государства и в этом государстве был вторым по важности лицом. Вокруг стеной стояла вооруженная до зубов охрана, он вершил великие дела… а он сидел возле своего Вождя и все время чего-то боялся.
«Может быть, все дело в бюрократии? – думал Вальтер. – Дело в том, что Вождя и его свиту охраняют намного крепче, чем заправил Третьего рейха?»
Действительно: Канарис мог взять и приехать в замок Грюнфенштейн безо всякой охраны. Сел и поехал. А чтобы попасть к Сталину, делегация прошла три независимых друг от друга поста охраны – каждый со своим начальством, своими способами обыскивать и проверять.
За всем этим угадывалась огромная бюрократическая машина… куда там рейху! Функционер такого государства никуда не поедет один, не останется безызвестным ни один его шаг. Ведь какая может быть цель существования этих бесчисленных служб? Только одна – все время контролировать друг друга.
Может быть, поэтому Канарис был совершенно самостоятелен, а Берия всего боялся и никуда бы один не поехал?
…Так думал Вальтер, когда Вождь первый раз затянулся «Герцеговиной флор», усмехнулся, негромко задал свой первый вопрос…
– Начнем с человека, который своими глазами видел древних ариев… Расскажите нам, как они выглядели?
Вальтер встретился с беспощадными желтыми глазами и еще раз удивленно почувствовал, что Вождь его ненавидит. За что?! Он ведь не сделал ничего плохого ни Вождю, ни его государству. Переводчик начал было повторять, но Вальтер ответил по-русски:
– Они напоминали людей, которых рисовал Рубенс: крупные, массивные, тяжелые. Они были светловолосыми и светлокожими, товарищ Сталин.
Как и ожидал Вальтер, Вождь не показал удивления, хотя в голове у него поднялся целый вихрь. А Берия стал бояться еще больше, чем боялся раньше.
– Вы неплохо говорите по-русски, – обронил Вождь глуховато, негромко. – Вы хорошо подготовились к своей миссии.
– Русский язык велел мне учить отец. Он говорил, что Россия всегда будет или важным союзником, или страшным врагом. В обоих случаях этот язык надо знать.
Вождь на мгновение прикрыл глаза. «Не хочет показать, как в глазах плеснула ненависть, – понял Вальтер. – Но почему он ненавидит и моего отца?! Чем мы обидели его?!».
– Если вам так удобнее, расскажите мне по-русски про ариев. Расскажите подробнее. А то меня уже совершенно запутали. – Вождь развел руками, усмехнулся. – Какие они были, первые европейцы?
– Эти были дикие люди, язычники. Они ходили в меховой одежде, охотились на зверей и поклонялись бесам. Но они заложили основы всему, чем мы пользуемся до сих пор.
С полминуты Сталин молча разглядывал Вальтера. Наверное, он ждал, что тот отведет взгляд… Не дождался.
– Этот человек… – Вождь указал трубкой на Хильшера. – Этот человек уверял моих слуг, что древние арии исповедывали веру более высокую, чем христианство. Но я ему не верю. Знаете, почему?
– Я не могу этого знать, товарищ Сталин.
– Потому что я ничего не понимаю в древних ариях, но я хорошо понимаю в людях. Этот человек просто неврастеник и дурак.
Вальтер невольно смутился. Какое-то время Вождь с усмешкой смотрел на него, потом продолжил:
– А этот, – указал Вождь на Вайстора, – рассказывает, какие обряды и какие обычаи были у древних арийцев и как древние арийцы рассказывали ему о себе. Ему я тоже не верю. Вы и в данном случае не знаете почему?
– Уже знаю. Вы хорошо разбираетесь в людях, товарищ Сталин.
Какое-то время Вождь вдумчиво рассматривал Вальтера. Потом кивнул, вынул изо рта трубку.
– Верно. Этого человека напрасно выпустили из сумасшедшего дома, ему там было самое место.
Вождь стал набивать трубку и закончил:
– Почему я не должен верить им, уже понятно. Но почему я должен верить вам?
– Потому, что я действительно был в пещере Руффиньяк, товарищ Сталин, видел там древних арийцев и говорил с ними.
– А может, вы курили не табак? Вы спустились в пещеру и курили там что-то из веществ, которые так любят на Востоке? Опиум или гашиш?
– Я психически здоров, товарищ Сталин, и я никогда не курил гашиша… В пещере я не пил ни водки, ни вина. Со мной был мой друг, и он видел то же самое, что я. Если одно и то же одновременно видят два человека, разумно считать, что это существует на самом деле.
– Где этот ваш друг? Я могу видеть его и говорить с ним?
– Он в Германии… видеть его можно. Это офицер абвера, Петер Бергдорф.
– И я тоже мог бы видеть древних арийцев, если бы спустился в пещеру?
– Могли бы, товарищ Сталин.
– Вот этот человек, – Вождь указал на Янкуна, – говорил об арийцах почти то же самое, что и вы. А это серьезный ученый, ему можно верить. И этого дела у него нет…
При словах «этого дела» Вождь выразительно покрутил пальцем у виска.
Судя по выражению лица Янкуна, он понял. Судя по выражениям лиц остальных, они не поняли. Может, Сталин крутит пальцем по поводу Вальтера?
– Поэтому, – веско заключил Вождь, – вера должна быть скорее вам и герру Янкуну. Но тем не менее древних ариев я не видел, с их богами я не беседовал. И потому я не могу судить, ни какая была у германцев вера, ни как выглядят их боги, ни поддерживают ли эти боги национал-социалистическое движение.
– Товарищ Сталин… Ведь Хильшер и Вайстор обещали вызвать древних арийских богов. Вот и пусть вызовут, а мы сможем на них посмотреть.
При этих словах Берия еще больше испугался, секретарь Вождя еще больше напрягся, но видно было: самому Вождю мысль откровенно понравилась.
– Мне именно это и обещали ваши начальники, товарищ Бергдорф! Я и хочу посмотреть на древних арийских божеств. Может быть, я буду вынужден сразу же перейти в светлую нордическую веру? Может быть, арийские божества произведут на нас всех самое неизгладимое впечатление.
Вождь говорил тихо, глухо, с откровенным оттенком торжества. Так мог говорить человек, которому пытаются всучить фальшивые деньги или лекарство, одновременно помогающее против поноса и запора. А он выводит жуликов на чистую воду!
«Не верит! – понял Вальтер. – Он не верит, что эти два ненормальных вызовут арийских богов!» А вот Берия боялся, и этот кривой плешивый человек, секретарь Сталина, тоже боялся… Значит, эти двое как раз верили?!
Переводчик бросал немецкие фразы, неоязычники зашевелились. Карл Вайстор установил железный треножник, что-то положил в него. Шипя, герр Карл подносил спичку за спичкой, но что-то у него все время тухло. Вождь кивнул. Один из охранников подошел, щелкнул зажигалкой… Тут же огонек заплясал на треножнике, понесло приятным сосновым дымком.
Вайстор тут же стал кидать в огонь какие-то странные комки, понесло тревожным ароматом, куда гаже соснового запаха. Язычник начал рассказывать, что древние арии всегда привозили из Тибета и жгли на треножниках листья дерева бинь-бинь, смешанные с травой цаофань, этот запах обожали древние арийские боги.
Вальтер с изумлением понял, что он и правда верит в свою способность вызывать древних ариев.
Вождь склонил голову набок, лицо у него принимало все более ироническое выражение. Если бы еще не так страшно хотелось спать… И без терпко-сладкого, тяжелого смрада бинь-бинь отчаянно кружилась голова…
А тут еще Фридрих Хильшер начал произносить какие-то слова… видимо молился на языке, который считал древнеарийским.
– Аквасас аа! – кричал он, дико округливая глаза. – Аа! Аа-а!
На эти вопли охрана сделала пару шагов вперед… Вождь повел бровью; охранники отошли, но на всякий случай бдили.
– Вавакант!!! Вавакананд крудхи!!! Крудхи аваи! Аваи!!! – выкликал Хильшер, начавши кружиться, словно дервиш.
Вайстор махал длинной, раздвоенной на конце палочкой, раздвоенным концом прикасался к треножнику и мелодично подвывал.
– Это жезл из священной повилики! – сообщил он. – Некоторые жрецы используют рябину, но это просто нелепость… Древние арии не любили рябину. Я смеюсь и плачу, я просто в отчаянии и ужасе, когда используют рябину… Тут нужна только повилика! Священный жезл, его еще называют «волшебная палочка»… Из повилики…
Он бросил еще какого-то порошка в чашу на треножнике и опять замахал повиликой. Послышался сильный треск, после чего огонь сделался зеленым, завоняло намного сильнее. Вождь повертел раскрытой ладонью около носа: видимо, Вождь надеялся, что сделается легче дышать. Еще он пытался отогнать невидимые никому, но ясно различимые им самим призрачные колонны, выходящие из стены. Тощие люди в телогрейках шли, опустив головы, со скрученными за спиной руками.
– Кара агхнутаи!!! Агхнутаи! Вавакананд!!! Аваи! Аваи! А-а-а!!! – надсадно орал Хильшер, от напряжения приседая с красным лицом. Лицо у него стало уже совершенно безумным.
Вальтер вглядывался в лица людей. Вождь не верил в заклинания… похоже, ему делалось плохо, и он был занят чем-то другим… Берия и Поскребышев боялись. Охрана истово несла службу, не вникая в зловоние и вопли. А эти двое искренне верили в смысл учиненного ими же безобразия. Хильшер и Вайстор вполне серьезно ждали, когда же в комнате появятся арийские боги, блистательные и прекрасные.
У Вальтера тоже начала кружиться голова, нарастала боль в левом виске. Раза два тянул он камушек из кармана и останавливался: одно дело, говорить о чем-то с Петером и герром Эриком в мудрой тишине библиотеки, совсем другое – перейти от теории к практике, подвергаясь огромному риску. Наконец он достал желвачок кремня – неровный, легкий и твердый… Достал и держал в опущенной руке, чувствуя пальцами каждую твердую неровность. Охрана если и заметила, не придала значения: может быть, извлечение камушка – часть ритуала? Кровь бешено била в висках.
Наконец он решился.
– Вавах агнутаи! – выл Хильшер. – Аа-а! Аа-а-аа-!!
Вайстор кинул в огонь еще какую-то мерзость, на этот раз, кажется, мокрую; повалил черный дым, от него закашлялся один из охранников. Тут огонь пробился через брошенный Вайстором комок, полыхнуло живое пламя, и Вальтер, не размахиваясь, прямо от бедра кинул камешек. Сердце стукнуло сильнее привычного.
Время остановилось. Маленький серо-белый камушек переворачивался, подпрыгивал на деревянном полу. Он все катился, все летел, переворачивался, скользил по полу… камешек остановился, как и хотел Вальтер, только уже возле Хильшера. Кто-то вскрикнул, кто-то шагнул вперед; Вальтер не видел, не слышал, словно прикованный к этому небольшому, чужеродному в комнате предмету. А в следующий момент любое внимание с него исчезло, и надолго: посреди комнаты, возле треножника, поднимался Ваал Саам во всей красе. Только сейчас юноша сообразил, что Ваал Саам чуть выше человека, но куда тяжелее и массивнее. Ноги у чудовища были короткие, кривые и толстые, верхние лапы тоже короче человеческих, покрытые грязно-белой шерстью с круглыми розовыми пятнами. Жуткий идол палеолита, доживший в Индии под именем Ганеша. Но Ганеша с головой слона индусы изображают добродушным, милым… Дальний предок Ганеша, Ваал Саам, был каким угодно, но не добрым.
Приземистый, сутуло могучий, он хищно пригнулся, поворачивался всем торсом. Кошмарные глаза – смесь кошки и совы, по сторонам основания хобота, уперлись в Берию… И вдруг Берия дико завизжал. Натурально завизжал, с совершенно безумными глазами. До сих пор Вальтер был уверен, что взрослый мужчина просто физически не способен издавать такие звуки. Сам он визжал последний раз в двенадцать лет: потом ну никак не получалось. Но Берия именно визжал, дико визжал, трясясь всем телом, не способный сойти с места, оцепенев. По брюкам текло, а он визжал. Звук получался такой, что Ваал Саам, кажется, пришел в смущение. Затопав на месте ногами (отчего пол заколыхался), Ваал Саам переместился; теперь его взгляд перешел на Вождя…
К удивлению Вальтера, Поскребышев сделал шаг, растопырил трясущиеся руки… Губы у него прыгали, зубы лязгали, с лысины текло; он буквально корчился от страха, но он все же прикрывал собой Вождя. Вождь же только вынул изо рта трубку, сидел как сидел. Он сделался еще темнее лицом, стали заметнее пигментные пятна. Но сидел.
Только теперь Вальтер услышал пальбу, заметил пороховой дым: охрана сажала по чудовищу из пистолетов. Не было ни малейших признаков, что пули попадают в Ваал Саама; они словно пропадали в нем, не оставляя даже вмятин. Не обращая никакого внимания на стрельбу, Ваал Саам вдумчиво уставился на Янкуна. Немолодой ученый побледнел и отступил, чудовище как-то подобралось…
– Нет! Не его! – закричал Вальтер. – Не его! Вот его!
Это был чистой воды порыв, ненадежный и случайный путь. Вальтер кричал по-немецки, показывал рукой на Хильшера, вне себя от отчаяния, что прямо вот сейчас, на его глазах, вызванное им чудовище пожрет замечательного ученого. Хильшер продолжал выкрикивать «Вавах!», с напряжением кряхтел: «А-аа!!!», весь трясся от возбуждения. Наверное, Хильшер верил, что это он вызвал Ваал Саама. Ваал Саам подобрался и прыгнул. Мгновенным рывком лапы легли на плечи Хильшера, хобот задрался. Распахнулась пасть, неуловимо напоминавшая пасть акулы множеством острых зубов. Пасть раскрывалась все шире, неправдоподобно широко. Неуловимо быстрое движение, и голова Хильшера полностью исчезла в этой пасти. Что-то еще произошло, и Хильшер нелепо забился – так бьется петух с отрубленной головой, так поднимается и опускается его обезглавленная шея. Только у петуха кровь толчками льется из обрубка, а сейчас не так уж много крови выплеснулось наружу. Даже сквозь частую пальбу и визг Берии слышен был гнусный всасывающий звук, бульканье и журчание. Вальтер чувствовал себя, как в страшном сне, у него подгибались колени.
Вайстор стоял на коленях, простирал руки к Ваал Сааму. Было совершенно непонятно, умоляет он о пощаде или молится… В любом случае Ваал Саам отшвырнул Хильшера и прыгнул. Хильшер летел, нелепо мотая руками, с грохотом рушился на пол, а Ваал Саам уже поднял за плечи вопящего Вайстора, опять сунул человеческую голову в свою окровавленную пасть. Вайстор задирал голову, не давался. Под грохот нескольких выстрелов огрызок головы без нижней челюсти со стуком рухнул на пол, чудовище опять сосало, пока не выпустило трепещущий, сокращающийся труп, не облизало морду дымящимся полуметровым языком.
Пока Ваал Саам высасывал Вайстора, Хирт кинулся бежать, сломя голову. Охранник оттолкнул его обратно, тот опять попытался. Тогда охранник ударил, заставив Хирта согнуться, обхватив руками живот; охранник швырнул его обратно.
Пока Ваал Саам ел и пил, Хирт бежал, охранник бил, Вождь бешено рявкнул:
– Не стрелять!
Хотя стрельба к тому времени уже и как бы сама собой остановилась по причине своей полной бессмысленности. Тогда же Берия на мгновение перестал визжать. Стало тихо, и в этой тишине Ваал Саам поворачивался, ища жертву.
– Останови его! – Вождь обращался к Янкуну. Лязгая зубами, переводчик начал бормотать немецкие слова, но Янхун понял и так, развел руками с бледной улыбкой: «Не могу!»
В этот момент сидевший на полу Хирт снова кинулся прочь. В два прыжка короткое массивное тело Ваал Саама настигло Хирта. На этот раз охранник шарахнулся, опять поднял было револьвер…
– Тут гранатой бы надо… – шепнул он другому охраннику.
Тот пожал плечами… Оба понимали, что гранату применять никак нельзя.
Хирт жутко, надсадно завопил, пряча голову, стараясь сложиться и скорчиться. Чудовище рвануло… Рука Хирта по плечо оказалась зажатой в его лапе, Хирт жутко завыл, из артерий обрубка фонтаном ударила кровь. Держа остальное тело на вытянутой лапе, на весу, Ваал Саам очень быстро и в то же время как бы размышляя о чем-то, обглодал руку… Кисть руки сокращалась, пальцы сжимались и разжимались, когда выше локтя обнажилась розоватая, блестящая кость. Бросив огрызок руки, Ваал Саам подтащил болтавшегося Хирта, но не стал отгрызать ему голову. Вместо этого он так же быстро и шумно обнюхал, потом оторвал вторую руку и так же задумчиво поел. Потом стал лакать льющуюся из обрубков кровь, поворачивая полутруп из стороны в сторону в вытянутой лапе. Хирт захрипел, задергался и замолчал.
Охранник не выдержал, выстрелил еще. На этот раз Вальтер видел, как пуля ушла в спину чудовища, не причиняя ни малейшего вреда. Поскребышев давно опустил руки, но продолжал стоять впереди, прикрывая Вождя. Вождь отодвинул его, не обращая внимания на бормотание и цепляние.
– Останови его ты. – Вождь обращался теперь к Вальтеру. Парень и сам хотел попробовать, но оказалось: еще живет в нем солдатская привычка получать приказы и действовать исходя из приказов. Стало легче, когда приказали.
– Ваал Саам… – заговорил он. И повторил погромче: – Ваал Саам!
Тут Вальтер понял, что давно держит в руке нательный крестик. «Наверное, я единственный в этой комнате с крестом», – подумал он. По чистому наитию юноша поднял этот символ, показывая Ваал Сааму.
– Ваал Саам! Ты уже все сделал. Убирайся отсюда, Ваал Саам. Я не дам тебе больше еды, Ваал Саам.
Вальтер почувствовал: он и правда обращается к Высшей силе… Так, как сейчас, Вальтер молился только в детстве: истово, искренне, путано. Он молился потому, что если и существовала сила, способная остановить Ваал Саама – она находилась за пределами нашего мира. Вальтер звал Единственного, Кто вообще мог помочь, Кто мог спасти и сохранить. Так ребенок, путаясь в словах, с плачем зовет папу и маму.
Вальтер еще что-то говорил, говорил, захлебываясь, повторяясь, когда понял: в комнате нет Ваал Саама. Нет ни его самого, ни Хирта: Августа Хирта с оторванными по плечи руками Ваал Саам как держал в лапах, так и унес. На полу остались уже совсем неподвижные трупы без голов, пятна крови. На одном из размытых ржаво-черных страшных пятен ясно отпечаталась громадная четырехпалая ступня. Невероятно и дико смотрелись лежащие сами по себе, без остального тела, две полуобглоданные руки. Тревожно блестела влажная розовая кость рядом с еще теплой, телесного цвета кожей, развороченным мясом. Первый раз в жизни Вальтер заметил, что у человека жир – густо-желтого цвета, совсем непохожий на белый, прозрачный жир животных.
Ваал Саам уничтожил троих… Случайно ли именно этих? Вальтер продолжал молиться шепотом. В голове стучало что-то насчет троицы, которую Бог якобы любит. Да и арии в пещере Руффиньяк что-то говорили про три жертвы… Мелькнула мысль-вопрос: что же прогнало Ваал Саама? Крест, обращение Вальтера к Богу или он просто выполнил свою программу? Мысль не исчезла, но отодвинулась, как в данный момент не актуальная.
Берия стоял с диким видом; он растерянно облизал губы языком и опять сорванно заголосил. Вождь молча отвесил ему оплеуху, стены ответили неоднократным смутным эхом. Берия икнул и замолчал.
А Вождь сидел, нахохлившись, уйдя в себя. Он словно бы не замечал ни обезглавленных, обескровленных трупов, не слышал заговорившей, засуетившейся охраны.
Вальтер слышал сумятицу мыслей Вождя. Он видел, что появление Ваал Саама произвело на Вождя колоссальное впечатление… Но почему?! Вождь с самого начала не верил в светлейшую и древнейшую религию ирминизма, в мудрых великих богов с Севера. Но и появления бесов он, получается, никак не ожидал: планировал скорее провал заклинаний, изгнание с позором делегации.
Судорожные обрывки мыслей Вождя прыгали, плясали, Вальтер никак не мог понять в них главное. А Вождь просто-напросто получил самое наглядное подтверждение своим мыслям, чудовищным снам и видениям последних дней. Оказалось: таким чудовищам и поклонялись до христианства. Они существуют и сегодня. Совершенно очевидно, что к таким Ваал Саамам и попадают потом грешники… Причем ведь как все справедливо: бес выпил кровь тех, кто его звал, расчленил расчленителя, унес с собой в ад палача. Оказаться во власти Ваал Саама оказалось намного страшнее, чем погибнуть от руки политического убийцы. Подумаешь, смерть… Не видеть эти противные рожи, не иметь дела с гадами, которые только ждут его смерти, караулят каждый его шаг. Уйти… но уйти не в компании к Ваал Сааму, не на сковородку, черт возьми!..Э-э-э… Надо заменить последнее слово, и вообще пора отвыкать чертыхаться.
«Уйду в монастырь, – расслабленно думал Вождь. Перед его мысленным взглядом воцарилась идиллия: тихий садик за каменной монастырской стеной, жужжат пчелки, порхают бабочки… – Пора уходить… замаливать… понятно сразу – это знамение мне дано… спасибо, Господи! К Тебе иду…».
– Не надо! Вас сразу убьют! – сунулся к уху Поскребышев. Только тогда Вождь понял, что последние слова произнес вслух. Улыбнулся, похлопал верного слугу по плечу.
– Если убьют, что страшного? Куда попадают мученики за веру, а?! Ты не думал об этом, Сашка? Нет? Ты не помнишь, что дает мученический венец в жизни вечной?!
Поскребышев нервно икнул.
«Надо будет сунуть ему орден…» – думал Вождь. Вслух, громко, он произнес совсем иное. Поднимаясь:
– Встреча закончена, все вон.
Подумав, жестом остановил охрану, добавил обычным голосом – глухим, негромким:
– Человек, умеющий заклинать бесов… я награжу тебя. Щедро награжу. Но видеть тебя больше не хочу.
С этими словами Вождь повернулся и ушел. Он шел, тяжело сгорбившись, шаркая не по годам.
С Вальтером никто не разговаривал. По знаку Поскребышева вокруг него сомкнулись люди в форме; Вальтер никогда больше не видел этой большой комнаты на даче Вождя. Он быстро оказался в машине, потом в той же самой «своей» комнате, опять отдельно от уцелевшего Янкуна. Когда выходили из машины, звезды стояли еще острые, яркие – ночные. Пробирал холодок; чувствовалось, что уже очень поздно. В комнате-камере плыла одинокая глухая ночь почти без звуков и движений. Одно хорошо: можно разбудить Петю, мысленно рассказать ему происходящее. Друзья долго проговорили, но на этот раз не пришли ни к какому определенному выводу… Происходило что-то непонятное, хотя очевидно: Вальтер сделал важное дело.
…А наутро ладный подтянутый дядька в форме НКВД привез невыспавшемуся Вальтеру приказ, толстую пачку денег, новенький орден. Объяснил, оттарабанил наизусть, что орден Трудового Красного Знамени учрежден для награждения за особые трудовые заслуги перед Советским государством и обществом в области производства, науки, культуры, литературы, искусства, народного образования, здравоохранения, в государственной, общественной и других сферах трудовой деятельности.
Повесил орден Вальтеру на грудь, поздравил, пожал руку, после чего вручил деньги и приказ: старший майор государственной безопасности Вальтер Бергдорф прикомандирован к начальнику 1-го управления НКВД СССР Лаврентию Павловичу Берия. Удостоверение вручил тут же. Явиться предписано немедленно.
Офицер был подтянутый, говорил вежливо, немного знал немецкий. И вообще он был приятный, симпатичный, к Вальтеру относился испуганно и восхищенно. Вальтер понимал, что спрашивать о судьбе Янкуна будет по меньшей степени неумно. Он сделал то, что и следовало, что и ждали: благодарил, жал руку, сел в машину… Туда же сел посланный за ним офицер, шофер вывел ее за ворота. Никакой другой охраны. Наверное, никому не приходило в голову, что человек, осыпанный деньгами и наградами, возведенный в полковничий чин, может сбежать по дороге.
Вальтер не знал, сколько именно времени держится наведенный им гипноз, а этих людей никогда больше не видел. Поэтому он никогда не узнал, когда именно офицер обнаружил его отсутствие после того, как Вальтер вышел из машины на оживленной московской улице.
Больше полутора часов ушло на то, чтобы найти улицу и дом, которые назвал ему Канарис. Потом Вальтер не раз слышал, что Москва перенаселена, люди в ней запуганы и скучены. Перенаселена – это да… Даже в Берлине не было такого муравейника. Но люди в Москве показались Вальтеру веселыми, активными и уж никак не запуганными. К тому же они были даже более открытыми и доброжелательными, чем в Германии. Улицу он нашел благодаря подсказкам нескольких встречных, причем люди охотно помогали ему искать нужную улицу и район.
Был и милиционер, заинтересовавшийся Вальтером: что-то показалось ему странным. Удостоверение подействовало магически: милиционера как ветром отнесло от Вальтера, он даже козырнул с расстояния в несколько метров. Так же подействовало бы в Берлине удостоверение гестаповца. Но Вальтер невольно подумал, что в Берлине к человеку с русским акцентом и с удостоверением гестаповца подошли бы не раз и не два.
При входе в арку, потом в подъезд, дворник проводил Вальтера долгим внимательным взглядом. Вальтер знал о специфической роли дворников в России… у него даже возникло удивившее его самого желание – задушить дворника. Внутренне улыбаясь, Вальтер, естественно, не поддался своему желанию… Позже он об этом сожалел, а еще позже начал понимать: у него прорезается Голос. «В другой раз захочется кого-то задушить – надо так и сделать», – ухмылялся Вальтер.
Подъезд ничем не отличался от любого подъезда многоквартирного дома в большом немецком городе. Лестница. Второй этаж. Дверь. Звонок. Шарканье шагов по ту сторону двери.
– Здесь живет полковник Валерий Одинцов?
– Ну, здесь… – ответили через дверь каким-то унылым, скучным голосом.
– Позовите хозяина.
– Не-а… Не открою, потому что ты – шпиен.
– Глупости. Мне нужен Одинцов.
Невнятное бормотание.
– Открывайте! Выломаю дверь!
Угроза подействовала… дверь распахнулась… Нешироко. Высунулся подслеповатый дед с нечистой косматой бородой.
– Ты кто таков? Я тут на цепочку замкнулся.
Вальтер только пожал плечами: порвать эту цепочку ему не стоило буквально ничего. Но едва Вальтер шагнул внутрь коридора, дед отчаянно вцепился ему в руку и начал ее яростно выкручивать. Вальтер легко вырвал руку; толкнув старика раскрытой ладонью, парень впечатал в стенку «противника».
– Как вы себя ведете?! Где Одинцов?
– Сдавайся, шпиен! – завопил дед.
В подъезде эхо подхватило вопль. Эхо?! Еще один человек орал сзади что-то про «шпиенов». Вот это кто – давешний дворник! Оказывается, эта скотина так и кралась за Вальтером сзади.
Теперь дворник прыгнул на Вальтера с индейским воплем, отдавшимся по всему подъезду уже настоящим, много раз отражавшимся эхо. Он попытался обхватить и зажать рукой шею Вальтера: то ли его так учили, то ли видел такой прием в кино. Дед тут же кинулся в бой; отчаянно сопя, он опять пытался ухватить Вальтера повыше локтя. Руки у обоих были вялые, липкие, как исходящая паром котлета или как вареная морковка. Юноша почувствовал, что начинает буквально звереть от этих бессильных, но отвратительных прикосновений.
От деда разило кислой капустой, от дворника вовсю воняло водкой и чем-то прогоркшим; мало этих ароматов, да к тому же со стенки коридора на Вальтера свалился велосипед, чувствительно саданул по раненному в Тибете плечу.
– Сдавайся! Я вызвал НКВД!
Только тут, при упоминании НКВД, Вальтер сообразил, что ему вовсе не обязательно сражаться с этой заполошной публикой. В очередной раз стряхнув бдительного деда и «приземлив» его на зад, Вальтер прижал дворника к стене, чтоб не лягался, вырвал из внутреннего кармана удостоверение:
– НКВД?! Здесь НКВД!
Реакция получилась классная: дворник замер вдруг по стойке «смирно». Дед, кряхтя, тоже вытягивался, «пожирая» Вальтера глазами. Ну и что теперь с этими болванами делать?!
– Что здесь происходит?!
Из глубины квартиры, по коридору подходил человек в рубашке от военной формы, в форменных брюках с портупеей. Человек молодой, взгляд выжидающий.
– Что тут случилось?! Что за драка?
– Это к вам… – просипел дворник. – Из НКВД!
Он вдруг выскочил из двери, лавиной скатился по лестнице – только стучали каблуки. Дед с такой же скоростью ринулся по коридору, словно втянулся в незаметную до того боковую дверь между двух тазиков.
– Вы из НКВД?
Новый человек с тревожным лицом отступил. Вальтер все еще сжимал в руках красную книжечку.
– Вы – Одинцов?
– Да.
И выжидательно смотрит, напряженно. А! Надо же произнести пароль!
– Вам привет от старого друга, от Петра Петровича.
– И вам привет от Николая Николаича.
И привалился человек к стене, выдохнул с невероятным облегчением.
– Ну наконец-то… Наконец-то, я вас жду целую вечность! Что вы тут начудили с удостоверением НКВД?! С этим у нас не шутят.
Воспитание военного включает умение передать нужную информацию по возможности коротко и ясно. И опять, еле дослушав Вальтера, со стоном привалился к стене Одинцов. Мало велосипеда, теперь сорвалось еще и какое-то корыто. Вальтер почти увернулся, но ему снова прилетело по колену.
– Та-ак… Вальтер, немедленно уходите. Вам придется погулять по Москве несколько лишних часов. Ровно в девятнадцать часов жду вас на углу Лаврушинского переулка и Разгуляевской улицы. Нет, не записывайте, запомните.
– Но почему?! – пролепетал Вальтер. Он-то рассчитывал на безопасный отдых, на еду…
– А вы что думаете? Что эти двое будут молчать? Нет уж! Они уже донесли, о вас уже всему НКВД известно. Поэтому надежда только одна: я расскажу, что приходил тут один, назвался чином НКВД, а потом быстро ушел… Давайте, давайте! Не поднимайте этого всего, я сам повешу велосипед и корыто! Быстро, быстро!
Оказывается, прав был умный связной Одинцов! Не успел Вальтер завернуть за угол, как ему пришлось спрятаться в булочной: промчалась машина, тормознула у самой арки. Из машины выскочили трое, бегом рванули в подъезд.
И опять Вальтер петлял по Москве, спрашивал дорогу у прохожих и шел, шел… Вот чего не было в Москве – это уютных кафешек, где можно было тихо посидеть нужное время. Не сидели в них москвичи, не тратили зря часы своей жизни, которые можно посвятить борьбе за построение коммунизма. Зайти в редкие рестораны Вальтер боялся: наверняка их посетители немногочисленны, наверняка все они под наблюдением… Приходилось все время идти, сидеть разве что недолго, в сквериках у памятников, во дворах… Недолго, потому что и в этих дворах были дворники. Не то место советская Москва, где может долго бродить незнакомец, и его никто не заприметит.
Разве вот вокзалы… но и на Курском вокзале милиции были просто толпы. А среди ошивавшегося там бездомного безродного люда наверняка были агенты и милиции, и органов более серьезных.
Вальтер с его акцентом никак не мог стать незаметным, он не умел и не знал слишком многого, чтобы не выделяться. Даже купить себе молока и булки оказалось трудно: он не знал, что в обеденный перерыв везде очереди. Приди он в магазин на час раньше, вообще почти ни с кем бы не встретился, разве что с несколькими бабками, не привлек бы внимания. А тут магазин был битком набит разным людом. Люди общались, Вальтер потерянно молчал. Сколько платить за молоко, Вальтер тоже не знал, по невежеству дал очень крупную бумажку. У продавщицы, неопрятной тетки средних лет, удивленно округлились глаза, в очереди тоже отпустили какое-то замечание. Послушался даже веселый матерок какого-то разбитного нетрезвого дядьки: вроде он восхищался, что у людей бывает «стока многа деньжищ». Продавщица «смущенно» повела полными плечами, фыркнула.
Вальтер не умел отшутиться, стать для толпы «своим», не вызывающим интереса. Опять же акцент… Он быстро ушел, провожаемый то веселыми, то недобро-корыстными взглядами. А булку он съел, запивая из бутылки молоком, сидя в сквере. Прохожие поглядывали удивленно. Чувствовалось: не полагается в Москве ничего такого. Чертов дед, чертов «бдительный» дворник. Называя вещи своими именами, Вальтер смертельно устал за несколько часов пустых блужданий. И не только от ходьбы, а от напряжения, страха, даже от звуков полузнакомого языка, которые надо еще трудиться перевести и понять.
Да еще уже довольно долго шел за ним вроде незаметный человечек. Вальтер не то что понимал – скорее чувствовал, что это за человечек и откуда. Он пытался прикинуть, с какого времени помнит этого стертого человечка? Появился он вроде сразу после захода в магазин… Наверное, толокся там в толпе, искал, кто бросит неосторожное слово, на кого можно написать донос, обвиняя в шпионаже или в работе на подрывные белогвардейские центры. А тут такая крупная добыча, Вальтер! Чуть ли не настоящий шпион!
Вальтер влез в мозги человечка; морщась, отлавливал какое-то время унылые мысли о нищенской зарплате, вредном начальстве и какой-то «жирной Нюшке». Ничего не думал человечек о том, кто его послал и зачем, кто мог бы быть, по его представлениям, Вальтер, и вообще не думал о службе. Шел, раздражаясь, что приходится идти долго и быстро, что Вальтер моложе и крепче, ковырял в носу, прикидывал, сколько ему дадут за Вальтера премии. Одно время шпион размышлял даже о том, как здорово было бы самому убить Вальтера и обчистить его карманы до появления остальных: а то ведь тут деньги чуть ли не сами из карманов высыпаются, а потом пойди получи хоть копеечку. Но и мечтая об убийстве Вальтера, шпион уныло понимал – ему не справиться. Это был на удивление скучный, бездарный шпион.
Вот он, переулок Лаврушкина… Угол Разгуляевской… Шпион топал и топал за Вальтером… Нет, необходимо от него отделаться! Вальтер прошел мимо места свидания. Есть еще несколько минут, надо зайти в проходной двор, там взять за хрип скучного человечка. Но, видимо, шпиону надоело: он резво метнулся к постовому, стал совать ему в физиономию раскрытую красную книжечку. Постовой кивал, кидал в сторону Вальтера понимающие взгляды, потом резво порысил куда-то. Ну положение… И оставлять шпиона нельзя: увидит, в какую машину садится Вальтер. И привлекать к себе внимание нельзя. И убивать шпиона тоже нельзя… Хотя ведь именно на такой случай и бренчат в кармане незаметные окатанные кремешки.
Человек бережливый, Вальтер разделил камушки: три спрятал в нагрудный карман, три бросил. И вовремя бросил: из-за угла вылетала приземистая черная машина. Визжа тормозами, остановилась, шпион кинулся к ней, из машины выскакивали…
– Чего ты хочешь? – спросили Вальтера сзади. Он вздрогнул: наблюдая за машиной, не обратил внимания, куда укатились кремешки.
– Это враги… В машине враги и вон тот, маленький.
Какое-то время Аах Юн с интересом наблюдал за бегущими к ним.
– С этим маленьким противным человечком ты вполне мог бы справиться и сам.
– Он самый опасный из них…
Аах Юн кивнул, сделал первый шаг вперед. Рядом с ним шли еще двое. Вальтер спиной вперед сделал несколько шагов… Он понимал, что сейчас все будут смотреть не на него, и старался максимально раствориться. Свернул за угол, краем глаза уловив: один из приехавших в машине кричит, рвет кобуру, арий отводит копье… Шпион оказался самым умным: он уже кинулся бежать. Из любопытства Вальтер задержался чуть дольше, чем было необходимо, успел увидеть – шпион падает, сбитый броском чего-то, похожего на изогнутую палку.
Он быстро пошел по улице, намереваясь обогнуть квартал. За спиной хлопнул выстрел, второй. Воздух разорвал жуткий вопль, из тех, которые издают один раз в жизни, и как раз исчезая навсегда. Там слышались еще какие-то непонятные звуки, вроде влажных ударов твердым по мягкому, еще выстрел, нечеловеческий утробный вой.
Вот он опять, нужный угол… Одинцов появился ровно в девятнадцать часов: машина, он сам за рулем. Появился в тот самый момент, когда Вальтер вынырнул из-за угла. Лицо Одинцова приобрело одобрительное выражение.
– Не знаете, что это за дикий шум? В той вон стороне…? Бог мой, ну и вопли…
– Это меня арестовывать собрались, я тут пригласил своих друзей.
Одинцов с опаской покосился на Вальтера, но ничего не сказал.
Наконец-то стало можно вытянуть ноги, удобно сесть…
– Вот вам немного еды…
Одинцов сунул Вальтеру объемистый пакет с бутербродами.
– Во фляжке – шнапс… водка по-нашему. И не вздумайте предъявить удостоверение старшего майора госбезопасности. Вам готовы документы переводчика Вальтера Шифмана. Теперь вы еврей, коминтерновец, и воевали в Испании на стороне республиканцев.
– Эт-того мне только не хватало!
– Поверьте, так надо для дела. Вальтер, я вас везу в воинскую часть… Но имейте в виду, в частях тоже полным-полно сексотов, там необходима осторожность.
– Полным-полно кого?!
– Сексотов… Секретных доносителей. Мой вам совет: старайтесь не так сильно удивляться всему, что вы видите.
– Разве я удивляюсь?
– Еще как! У вас все время удивленное лицо. Вы обращаете на себя внимание, в вас сразу же видно иностранца.
– Что же мне делать?! Я и правда не знаю России.
– Все-таки постараться меньше удивляться… Грубо говоря, меньше крутить-вертеть головой. От акцента вы отделаетесь не скоро, но хоть это…
Вальтер еще раз поел, на этот раз вкусно и сытно, и почти сразу задремал. Он не видел, как машина покидала огромный город; не наблюдал, какие красивые леса и перелески мелькали за окнами машины. Он спал, и ему снилось приятное: как он все-таки добрался до давешнего дворника и душит его на мусорной куче.
Вальтер еще не знал, что его вчерашние приключения имели долгий, непростой результат. Что как раз сегодня, пока он бродил по улицам Москвы, произошло удивительное, невероятное событие: Вождь исчез. Он не уехал, не передавал дела, не назначал преемника, никому ничего не говорил. Он просто отправился гулять. Как всегда, Вождь гулял один, охране не велено показываться на глаза. Вождь ушел погулять в лес возле дачи, и больше не вернулся. Этого никак не могло быть, потому что не могло быть никогда – но было именно так. Сбежав, Вождь обрекал на войну между собой своих ближайших соратников. В свою очередь, сбежав от Берии, Вальтер не имел возможности принять в этой борьбе никакого участия, ни на чьей стороне.
Но главное: пока он дремал, уезжая из Москвы под именем Шифмана, в стране нарастала дурная невнятная смута.
И не в одном эсэсэсэр нарастала!
Прошло всего пять часов с тех пор, как военные части стали раздавать листовки о предках Сладчайшего Фюрера, как худой, крепок сбитый человек уже внимательно читал такую листовку в большом кабинете, выходящем на тихую улицу. Человек уже собирался включить обычный механизм искоренения крамолы… Но тут принесли еще одну. Человек решил подождать, не будет ли еще таких случаев. За час он получил еще три листовки из разных мест, а звонили примерно из двадцати.
Получив шестую за этот день листовку, человек откинулся на спинку жесткого венского кресла и глубоко задумался, сцепив длинные, нервные пальцы. Человека звали Эрнст Кальтенбруннер, его предки были деревенскими кузнецами в Австрии.
С одной стороны, человек по долгу службы должен был немедленно пресечь распространение листовок…
С другой, если листовки раздают из воинских частей, то еще вопрос, кто победит.
С третьей стороны, а что будет, если отстранить от власти именно бездарного болтуна Адольфа Гитлера? Что изменится от этого в Империи?
Человек был уверен, что не произнес этого вслух, но все же опасливо обернулся.
С четвертой – листовки грозили большой смутой. Человек не хотел смуты в Германии.
В-пятых, человек прекрасно знал: если он не примет мер, это быстро станет известно… в том числе и человеку, о котором в листовках шла речь.
Значит, так… Откуда они, эти листовки? Их печатают не в воинских частях. Сначала он выяснит, откуда листовки поступают…
В этот момент принесли седьмую листовку, а телефон зазвенел – человеку сообщили о листовках еще в двух городах.
Прошло еще всего шесть часов, и человек знал, откуда поступают листовки. Опасения Кальтенбруннера подтверждались: в нескольких городах дошло до перестрелки солдат, раздававших листовки, с СС. Еще в трех местах полиция арестовала штатских, передававших друг другу и читавших листовки. Солдат полицейские не могли арестовать, приказов полиции солдаты не выполняли. Смута? Да… Если все не кончится быстро, страна вползет в смуту. Но каковы масштабы заговора! Нет, против всей армии он не пойдет… Нереально, а главное – не нужно.
Вот захватить замок, где печатают листовки – это да! Будет что ответить на вопрос – а ты что делал?!
Когда жилистому человеку позвонил Фюрер, он уже знал, что ответить. Только по одной причине фон Штауфеншутц не узнал, что войска СС берут штурмом его замок: он находился на совещании, в тихом переулке, каких много в берлинском районе Цоо. Здесь собралось много людей, приехавших на машинах с правительственными номерами. Петя чуть не стонал, осознавая: милейшие германские военные такие же конспираторы, как он сам – балерина Анна Павлова. Район спокойный, где селятся в основном те, кого в России называют «интеллигенцией».
На одной из тайных квартир Канариса хватало и кресел, и еды, и напитков. Хорошо, что люди все же собрались – авторитет фон Берлихингена не ослаб, за последние дни он скорее еще более вырос. И само совещание началось с вопроса фон Берлихингена, простого и ясного:
– Гитлер на глазах теряет власть… Ну, и какого хода событий мы теперь можем ожидать? Что власть возьмут Гиммлер с Розенбергом или Мартин Борман?
– Каждая версия имеет свои преимущества… – Фон Манштейн сказал и оглянулся на остальных. Убедился, что согласны, и продолжил: – Потому что Гиммлер и Розенберг хотя и шумные болтуны, но люди в чем-то на нас больше похожие.
Несколько голов наклонилось, подтверждая эту мысль Манштейна.
– То есть они как бы более понятны?
– Наверное… – выразил Манштейн общую мысль. – Мы лучше понимаем, чего они хотят.
– А Мартин Борман?
– Этот себе на уме… Преимущество Бормана в том, что это – хитрейший прагматик. Он умеет хорошо докладывать Гитлеру: четко, понятно и на первый взгляд – без комментариев. Борман умеет так подобрать сами факты, что Фюрер сам принимает нужное решение…
– Нужное – кому?
– Получается, что Борману… – заулыбался фон Манштейн. – Но ведь Борман и правда прекрасный организатор.
– И в чем же это выражается?
– Борман умеет привлечь нужных людей, поставить их в нужные места. К тому же он прекрасный чиновник. То, что говорит Фюрер, Борман умеет превратить в директивы и указы… До недавнего времени его единственная цель была всегда и везде находиться рядом с Гитлером и сделаться для него незаменимым. Но теперь ведь все изменилось…
– У Мартина Бормана нет политических убеждений?
– Очень даже есть… Он крайне плохо относится к христианству. Официально вышел из церкви и запретил принимать в нацистскую партию «людей духовного звания».
– А еще он старается не здороваться с господином Мильхом потому, что отец Мильха – еврей. Верно?
Фон Манштейн развел руками.
– Верно. И все-таки Борман – не нацист. Таких называют «попутчиками».
– А Герман Геринг – нацист или попутчик?
Лица всех присутствующих отразили напряжение мысли. Наконец фон Манштейн выразил общее мнение:
– У Геринга нет реальных шансов…
– Почему же? И кстати, он еще больше похож на вас всех.
– Это верно… Геринга мы уважаем. Он – военный летчик, сбивший двадцать два вражеских самолета. Гиммлер только хвастается своими «фронтовыми подвигами», но все знают – он не успел попасть на фронт.
– Тогда тем более – почему?
– Слишком умен… – усмехнулся фон Манштейн. – И слишком честен. Для наци – неправдоподобно честен. Гиммлер часами изучал с помощью лупы фотографии кандидатов в СС, пока не убеждался в их «расовой чистоте». А у Германа Геринга правая рука – господин Эрхард Мильх…
– Но и господина Мильха пришлось, как выразился Геринг, «сделать ублюдком».
– Раз уж вы об этом, – вмешался Мильх, – то Герингу я только благодарен. Да, то что мы сделали, отвратительно. Мая мама вынуждена была написать официальный документ, что никогда не спала с моим отцом, и я родился от барона Германа фон Бира. Настоящее свидетельство о рождении было уничтожено и вместо него подложено новое, где фон Бир официально указывался, как мой отец.
По этому поводу и орал Геринг: «Раз уж мы отобрали у Мильха настоящего отца, то пусть хотя бы взамен получит аристократа». А еще он говорил: «Эрхард – моя правая рука. Мало ли, что она еврейская?! У других ведь не руки, а задницы».
Мильх, он же фон Бирн, даже гордо огляделся вокруг.
– Но Геринга вы все же не любите, – усмехнулся фон Манштейн.
– Трудно служить у человека, которому недавно сам платил. Ведь как директор «Люфтганзы», я еще до прихода к власти нацистов переводил деньги Герингу и другим членам партии… А вас, господин фон Манштейн, я вынужден любить еще меньше. Уж тут вы сами постарались.
– Я и не претендую, – ядовито скривил губы фон Манштейн.
– Странно, – вмешался фон Берлихинген. – Странно, что вас так удручает еврейство господина Мильха. Неужели он становится хуже или глупее оттого, что он – еврей? Ведь вы и сами – в лучшем случае славянин.
– Я – германский генерал! Семнадцать моих предков служили прусским королям и русским царям!
– И тем не менее ваш отец – поляк Фриц фон Левински. Кстати, это еще большой вопрос, поляк он или все-таки еврей.
При этих словах фон Манштейн громко, нервно крякнул. К удивлению Пети, он даже опустил голову и густо покраснел.
– Это вполне благородная история! – вмешался фон Треска. – Сестры фон Шперлинг вышли замуж: одна за генерала Манштейна, другая – за генерала Левински… младшая оказалась бесплодна, и тогда старшая обещала подарить ей своего десятого ребенка. Когда родился Эрик, генерал Левински послал Манштейнам телеграмму: «У вас мальчик. Мать и ребенок чувствуют себя хорошо. Поздравляю».
– История вполне благородная, хотя и весьма необычная. Но ведь наша цель сегодня – не разбираться в семейных историях. Наша цель – посмотреть, каковы могут быть следствия наших поступков, и только.
Господа… Я не буду вас убеждать сделать тот или иной выбор… Петер тоже не должен никого ни в чем убеждать. Он может показать нам, какое будущее ожидает страну и всю Европу, а также каждого из нас, если мы принимаем тот или иной способ действовать. Смотрите сами и думайте.
– Пока что никто ничего не думает, – произнес вполголоса Канарис. – Пока германский генералитет занимается полной чепухой – выясняет, кто тут поляк, а кто – еврей.
Повисло молчание. Многие заулыбались. Канарис же внимательно всматривался в каждого из сидящих перед ним и продолжал:
– Представьте, что победили Гиммлер и Розенберг… И что тогда?
– Наверное, тогда режим сделается более разумным… – неуверенно предположил фон Треска.
– В чьих руках? В руках человека, который с лупой искал неарийские черты у сотрудников?
Фон Браухич самым простонародным образом полез чесать затылок. Фон Манштейн крякнул, после чего тяжко вздохнул.
– Давайте посмотрим, что будет, если придут к власти эти люди?
– Петер, покажете нам будущее, как в кино?
– Можно сказать и так… Главное, что мы его увидим.
Фон Берлихинген кивнул. Петя, хоть и потренировался до встречи, провозился дольше, чем могли бы опытные посвященные. Тем не менее воздух сгущался, клубился серый туман, обретал краски, появилось изображение – не как в кино, а трехмерное, убедительное, взгляд в реальное будущее.
Перед собравшимися появился Розенберг, он тряс какими-то документами перед самым носом у Геринга. Оба они выглядели уставшими, не по годам пожилыми и недобрыми. Розенберг доказывал, что все эти люди, числом сто пятьдесят человек, обманули начальство: при заполнении документов скрыли происхождение от славян или французов.
– И не надоело вам расстреливать…
– Если хотите построить настоящий национал-социализм, это не может надоесть.
– Левые уже опять выступают, орут, что не допустят новых чисток гестапо. А то забрали вдруг почему-то всю профессуру с восточного факультета…
– Правильно сделали. Эти преступные трепачи понесли, будто изучение санскрита и латыни – это не расовое дело! Что будто бы кто угодно может изучить эти языки – даже негр, еврей или поляк.
– И за это вы их всех загребли?!
– Старина Мюллер не стал шутить, узнав, в чем мы их обвиняем!
– А зачем вы планируете чистку в верхушке армии? Чем вам не угодил фон Манштейн? А фон Штауфеншутц? Фон Канинхенлох? По вашей инициативе арестована половина германского генералитета!
– Вы не хуже меня знаете, Герман, что это были реакционные феодалы, от них можно было ждать чего угодно.
– Роммельсдорф и Гальдер – не дворяне!
– Эти носят в своем ранце точно такой же маршальский жезл, как и другие… Даже хуже! Это еще те наполеончики!
– А теперь Германская армия обезглавлена. Может, она стала послушнее, но боеспособность вермахта резко понизилась.
– Вырастут новые… Вырастут истинно наши полководцы!
– Пока они вырастут, государство безнадежно ослаблено. Недовольных море, армии оторвали башку. Мало было восстаний леваков, поднимаются славяне, Бавария требует автономии! А если не удержим ситуацию?! Фон Бисмарк говорил, что когда недовольных слишком много, государство взрывается…
– Фон Бисмарк! – фыркнул Розенберг. – Вы кто? Национал-социалист или прислуга кайзера, вроде вашего Бисмарка?!
Такие речи вели эти двое, потрясая списками приговоренных людей, пугая друг друга: один – отступлением от основ национал-социализма, другой – перспективой гражданской войны.
Петя напрягся, немного изменил условия… И гражданская война улыбнулась им улыбкой «Веселого Роджера». Появились толпы возбужденно орущих вооруженных людей. Толпа деловито обстреливала баррикаду, с нее тоже отчаянно палили. Человеческие фигурки резво перебегали вдоль прямых, удобных для атак берлинских улиц, накапливались за фонарными столбами, палили друг в друга, превращая чистый утренний воздух в зловонное сизое марево. Падали, падали, падали…
– Вот и результат…
Гальдер даже рванул себя за воротник, видя такой «результат»: колонны французских, британских солдат маршировали по Германии, отхватывая у нее кусок за куском, как отхватывают акулы куски тела еще живого, истекающего кровью кита. На севере Баварии британские войска столкнулись с отрядами итальянцев, чуть не дошло до войны…
У самой Германии сопротивляться сил стало не больше, чем в России в восемнадцатом году, или у Польши в конце восемнадцатого века.
На экране проплыли жирный Черчилль с незнакомыми деятелями – как можно понять, французскими и польскими: подписывали документы о границах оккупационных зон, об ограничении аппетитов отхватившей юг Германии Италии…
– Неужели полное расчленение? Навсегда? – глухо спросил фон Треска.
– Как в Польше? – так же глухо спросил фон Мюлльаймер.
– Скорее всего не навсегда, но всерьез и надолго, – безмятежно ответил фон Берлихинген, опередив Петю – тот высказался бы не так решительно.
– А до того нацики сбросят всех нас, как переспелое яблоко, – вбил последний гвоздь Канарис, – сбросят и передавят. Всех – за то, что умные и метим в Наполеоны. А вас, господа дворяне – еще и за происхождение.
– Вы можете показать будущее господина Канариса? – отрывисто спросил Мильх Петю.
– Могу и его, и ваше… С какого начать?
– Начните с Мильха… – заулыбался Канарис.
Клубящийся туман сложился в заасфальтированный двор между глухих каменных стен. Двое с засученными рукавами швырнули к одной из этих стен человека в полосатой пижаме, с лицом постаревшего «фон Бира». Солдаты подняли ружья, офицер в черной форме взмахнул рукой… Залп! Все выглядело очень натурально, этот нелепо и жалко бьющийся на асфальте человек, рухнувший лицом вниз, скребущий скрюченными пальцами, с жуткими воронками выходных отверстий в спине.
Повисло напряженное молчание. Упитанный Мильх побагровел, некоторые из присутствующих побледнели.
– А покажите-ка будущее Канариса… – мстительно нарушил молчание приходящий в себя «фон Бир».
– Пожалуйста…
Стал виден почти такой же заасфальтированный двор, только с металлической виселицей: громадный треугольник с металлическим воротом наверху. Повешенный в железном ошейнике судорожно бился, хрипел человек с неузнаваемым лицом, затихал. Трое с засученными рукавами, один внимательно смотрит на часы. Ноги повешенного сократились последний раз, начали медленно выпрямляться. Остановились.
– Тридцать шесть минут! – громко сказал эсэсовец с часами.
Двое других противно засмеялись, один из них начал крутить ворот. Металлический тросик потянулся, опуская на асфальт неподвижное, грузное тело. Кровь стекала из-под железного ошейника; не один Петя был доволен, что не видно лица.
– А если бы сладчайший Фюрер остался у власти? – Фон Манштейн-Левински задал вопрос очень мягко. – Какова тогда судьба наших общих друзей, Эрхарда и Вильгельма?
– А свою узнать не хотите?! – огрызнулся Канарис, непроизвольно потрогав свою шею. Его жест не вызвал улыбок.
– Очень хочу, – так же мягко проговорил фон Манштейн.
Петя ввел новые условия задачи, сделал знак… Перед зрителями появился Эрхард Мильх: он яростно отбивался маршальским жезлом от людей в форме британских солдат. Так яростно, что двое молодых парней отступали, закрываясь руками.
– Убирайтесь, чертовы кретины! – вопил Мильх.
Тут еще один британец кинулся сзади, сделал подсечку… Солдаты навалились на лягающегося, орущего Мильха. Один из них выкручивал руку, другой тянул жезл на себя… маршальский жезл оказался в руках у солдата, тот начал с интересом рассматривать резную палочку. Другие солдаты деловито поволокли Мильха, заворачивая руки ему за спину, Мильх хрипел, плевался и кусался. Один из тащивших не выдержал, дал ему заушину, да так, что звон пошел по старинному каменному залу.
Сцена была такая, что невольно вызывала улыбки на лицах. Только сам Мильх подпрыгнул, стукнув кулаком по ручке кресла.
– Это замок Зихерхаген на побережье Балтийского моря, – объяснил Петя. – Маршал фон Бир будет застигнут врасплох, и кончится это вот так…
Появился зал, в котором международный трибунал называл маршала фон Бира господином Мильхом, приговаривал его к пожизненному заключению.
– Это незаконно! – завопил, вскакивая, Мильх. – Произвол!!
– Незаконно! – так же точно вопило изображение Мильха. Его опять скручивали, уволакивали.
Впрочем, потом ему сокращали срок, похудевший Мильх с ввалившимися щеками выходил из здания тюрьмы в 1955 году. Под конец жизни ему даже вернули маршальский жезл! Мильх отчаянно смотрел на самого себя: старого, уставшего, прижимавшего обеими руками к груди драгоценную палочку.
Зрители невольно улыбались.
– А я? – уточнил Вильгельм Канарис. – Если бы сохранился сладчайший Фюрер, меня бы тоже посадили в тюрьму?
– Не успели бы… Сладчайший Фюрер добрался бы до вас после заговора…
Появилась точна такая же сцена, как и первый раз, только палачей было четверо, а двор немного другой.
– Я участвовал в заговоре и оставил какие-то улики?! – страшно удивился Канарис.
– Не оставили… но в вашем дневнике нашли записи, где вы не очень хорошо отзывались о сладчайшем Фюрере…
Канарис кивнул. Он держался очень хорошо, только еще раз прикоснулся к шее пальцами.
– Вы просили показать и ваше будущее, генерал? – повернулся Петя к фон Манштейну. Тот кивнул.
– Если бы Фюрер оставался у власти, было бы так…
В комнате на всеобщее обозрение появился британский трибунал. Фон Манштейна приговаривали к восемнадцати годам тюрьмы за «недостаточное внимание к защите жизни гражданского населения». Впрочем, скоро срок скостили до двенадцати, в пятьдесят третьем году вообще выпустили «по состоянию здоровья».
Мелькало уважительное лицо канцлера Федеративной Республики, фон Манштейн трудился военным советником правительства, получал пенсию…
– Как будет, если у власти находится Розенберг, мы уже знаем, – отрывисто бросил фон Манштейн.
– Знаем, ребе Левински, – издевательски заулыбался Эрхард Мильх. На шее фон Манштейна надулись жилы.
Молчание. Только перхал, прокашливался приходящий в себя Канарис.
– Ладно! – подвел итоги фон Берлихинген. – Уже понятно: при таком раскладе – общий проигрыш. Германия охвачена революцией, гражданской войной и в конечном счете расчленена. Но никто из нас до этого не доживет… Что, может быть, даже и к лучшему.
– Кстати… В качестве чертова прагматика прошу еще об одном… – Голос Канариса чуть дрогнул. – Мы смотрели, как могли бы сложиться наши личные судьбы, останься власть у сладчайшего Фюрера… А не угодно ли вам всем посмотреть, что в этом случае будет со всей Германией? А то мы как-то совсем списали со счетов сладчайшего Фюрера… Разумно ли?
– Будет война… – грустно сказал Петя. – Очень большая война…
– Лучше война, чем оккупация и растаскивание Отечества по частям.
– Петер не уточнил, что единственный шанс Германии – блицкриг… – мягко сказал фон Берлихинген. – А блицкриг у нас не получится…
– Тоже расчленение Германии?!
– Да, только между советами и англосаксами.
– А кроме того, будет еще и вот так… – произнес Петя все так же грустно. – Причем это уже пятый год войны… Люди невероятно озвереют.
Перед собравшимися встала улица готического городка, весенняя снежная распутица. Странный даже для войны звук: многоголосый женский визг и вой, какое-то гортанное повизгивание тоном ниже. В окне мелькнуло перекошенное страхом немолодое лицо; это был единственный житель городка, которого вообще было видно с начала и до конца.
На улице – группа плохо одетых, перепуганных девчушек – явно беженцы. Солдат в ушанке с красной звездой, радостно рыгоча, волок девочку лет пятнадцати. Других таких же девочек уже валили, рвали на них одежду.
Девочку рванули, повалили.
– Мама!
Девочка упиралась в грудь навалившегося солдата, отчаянно завизжала, когда второй солдатик схватил ее за ногу, рванул вверх и в сторону юбку. Рядом трое солдат со спущенными штанами весело кричали что-то четвертому. Тот улыбался все шире и тоже начал снимать штаны.
– Что вы творите?! Вы люди или нет?! – кричала молодая женщина, прикрывая собою девчонок. Членораздельная немецкая речь странно звучала в потоке звуков, больше похожих на блеяние и рычание. Так же странно выглядело светлое белокурое лицо среди темно-смуглых плоских рож. Девушка вцепилась в солдата, снимавшего штаны, пыталась его оттащить. Солдат отпихнул ее локтем. Девушка была сильная и к тому же очень упорная. Пронзительно крича, она никак не давала солдату пристроиться к лежащей. Тот выпрямился; плоская страхолюдная морда приняла злое выражение. Не натягивая штанов, солдат ударил женщину кулаком. Та отлетала, стала падать. Другой солдат со смехом толкнул ее, она упала. Лежащую пнули сапогом, на скорчившуюся, стонущую навалились.
Учительница была старше подростков, сильнее. Под дикие крики ее распяли на земле вчетвером, пятый стал стаскивать штаны; его подбадривали странными, словно бы и не человеческими, голосами.
Вот женщина сильно рванулась, ее стали пинать ногами двое. Затихла, и солдат между ног лежащей сменился. Солдаты менялись и у других полудетей, переговаривались, смеялись. Они даже не доставали оружия. Девочки сначала кричали и выли, бились, затихали, лежали неподвижно. Кровь подтапливала снег, стекая в канализацию общими розовыми струйками.
И все происходящее шло на фоне старинных зданий, веселого синего неба с пухлыми облачками. Шло в сопровождении истошных воплей, стонов, воя и еще каких-то нечеловеческих гортанных звуков, постоянно издаваемых солдатами.
Петя даже не ожидал такого эффекта.
Мильх вскочил, инстинктивно рванув кобуру.
Фон Треска вцепился пальцами в собственный воротник.
Фон Мюлльаймер глухо застонал.
Фон Манштейн раскачивался, обхватив голову руками.
Канарис подался вперед, впился глазами в зрелище, крылья его носа раздувались.
– Петер… ничего не имею против вас лично, – напряженным голосом начал фон Манштейн. – Но неужели после этого… После этого можно говорить о союзе с Россией?!
– Но это вовсе и не русские… – только и вымолвил ошарашенный Петя. – Я даже не знаю, кто это…
– Если не ошибаюсь, туркмены, – шелковым голосом вставил фон Берлихинген. – По крайней мере, в этой провинции Советского Союза формировалась эта дивизия.
– Для всего мира они будут русские… – вынужден был заключить Петя.
– Конечно. Потом это и в политике используют.
– Кто?! Когда?!
– Вы же сами говорили: для всего мира эти туркмены будут как бы русские. И все остальные диковатые народы из провинций громадного эсэсэсэра. Никто не будет разбираться, русские или нет изнасиловали чуть ли не все женское население Германии. Как только будет нужно попрекнуть Россию – тут же вспомнят об этом. И кто вспомнит, что дикарей из Азии русские женщины боятся не меньше?![5]
– А где же немцы? – глухо спросил Мильх. – Почему… Почему мы это допустили?!
Эрих фон Берлихинген вопросительно взглянул на Петю и вздохнул при этом так горько, что ничего уже не хотелось показывать. Ладно…
Перед зрителями выплыли проутюженные танками, развороченные артиллерией окопы, заваленные множеством мертвых тел. Ранняя весна, много снега, трупы, обрывки тел в грязи, размозженной танками и сапогами. Глухой стон уплывает в закат. Натужный мучительный звук подхватывает другой голос… третий… Скоро многоголосый стон плывет над полем смерти тысяч и тысяч.
Трагичны были лица смотрящих на это возможное будущее. Петя видел: что-то бесповоротно изменилось. Отпадали доводы разума, политические расчеты, даже вопросы о будущем. Осталось простое солдатское: «Наших женщин и детей насилуют!!». Осталась готовность рвать на части виновных и отдавать собственные жизни. Предотвратить любой ценой, и точка!!! Взгляды обращались к Пете… Взгляды, вопрошающие: как?!
Фон Манштейн прокашлялся, поперхал.
– Давайте скажем откровенно… Кто такой Гитлер для нас?
– Капрал, укравший генеральские сапоги, – с прямотой военного высказался фон Треска.
– Но это капрал, спасший Германию от красного переворота, – по-прежнему мягко внес уточнение фон Берлихинген. – Но теперь мы видим, что будет следствием его политики.
– И его, и других упертых наци, – подхватил Канарис. – А мы – военные, мы должны устранить губителя Отечества. Наше дело – поддержание стабильности, а что дальше – нация решит.
– Надо сказать, Петер, вы обладаете поразительными способами убедить нас захватить власть в государстве, – отнесся лично к Пете Роммельсдорф. – Принятию этого решения очень способствует зрелище горящих городов, заваленных трупами окопов и насилуемых школьниц.
На лицах собравшихся начали расцветать улыбки – впервые после последней сцены.
…В это же самое время, ненормально поздно для немцев, Сладчайший Фюрер наставлял вернейшего исполнителя самых деликатных поручений:
– Отто! Ваша задача – арестовать верхушку заговорщиков. Не тратьте время на аресты в частях, это сделают без вас! Ваше дело – заговор! Верхушка! Не надо мелочей, надо всегда брать главных! Обезглавить! Это гуманно, потому что парализует волю к сопротивлению!
«Интересно… – думал Скорцени, – интересно, почему он так растерян, Сладчайший Фюрер? Почему на него так действует заговор в верхушке армии? То он тянет, тянет… То вдруг решается всех арестовать. То вот опять болтает второй час…»
В кабинете Сладчайшего Фюрера было душно, воняло ароматическими палочками из Китая.
«Ну почему он так не любит проветривать? – тоскливо думал Отто, стоя с почтительным лицом. – Ну почему в комнате непременно должна куриться эта восточная гадость?»
– Вы возьмете с собой собак?!
Сладчайший Фюрер резко остановился напротив Скорцени, резко выбросил обе руки раскрытыми ладонями вперед. Когда-то у Отто была невероятно темпераментная женщина, гречанка. Кончая, она отталкивала Отто раскрытыми ладонями.
– Не возьму, мой фюрер! – почтительно объяснил Отто Скорцени. – Там не нужно никого искать по следам.
– Нет, возьмите собак, – капризничал Фюрер. – Собака – арийское животное, оно сразу отличает лед от жары, свет от тьмы!
Он еще долго нес демагогическую ахинею, принимая картинные позы.
«Кого он хочет очаровать? – думал Отто. – Он меня хочет очаровать? Неужели я так похож на гимназистку?! А на заседаниях всей верхушки он кого хочет очаровать? Этого толстого Гиммлера? Лысого Бормана? Хитрую задницу Канариса?»
Фюрер повысил голос, опять словно бы оттолкнул руками единственного собеседника. «Во… Готово… Орет… – обреченно подумал Скорцени. – Это надолго».
В сущности, орал фюрер элементарные вещи: что заговоры – вещь плохая, что заговорщиков надо арестовывать, что заговорщики – нарушители доверия, что они мешают немецкому народу выращивать свиней и строить дороги.
«Ну почему я обречен все это слушать… – тяжело вздохнул Отто, переменяя ноги и не меняя почтительного выражения лица. – Ну почему я, а не Гиммлер и не фон Браухич? Ну почему именно я?»
На этот раз Фюрер так разорался, что спасение неожиданно наступило: в кабинет заглянул Мартин Борман.
– Мой Фюрер… Необходимо посмотреть эти бумаги…
– Да-да… Отто, я на вас рассчитываю! Отто, вы сделаете все что нужно! Отто, вы сломаете им шеи! Отто, я хочу своими глазами видеть всех негодяев!
«Он что, рассчитывает перевербовать всех своей болтовней?» – невольно подумал Скорцени. Борман под локоток выволок его из кабинета. Оттуда еще неслись последние раскаты демагогических речей. Спускаясь по лестнице, он глянул на часы: половина первого. Надо же, два часа держали людей, заставляли стоять без дела.
Скорцени прошелся вдоль замершего строя. Как всегда, не приходилось делать даже мелких замечаний.
– Командиры взводов, ко мне, – вполголоса произнес Скорцени, чувствуя привычное возбуждение: от глухой ночи, от прохладного ветерка, от беспрекословного подчинения, от того, что сейчас он приведет в действие могучую военную машину.
– Первый взвод блокирует улицу с востока, – негромко повторил Отто Скорцени то, что и так было известно. – Второй – с востока. Третий и четвертый идут со мной.
Он вскинул голову, посмотрел в лица. Командиры смотрели спокойно, преданно и напряженно.
– Пошел!
Мотоциклы помчались по улицам. Как он любил все это! Ветер в лицо, движение, скорость… Ах хорошо! Как поется в старой доброй песне:
Мы идем, чеканя шаг… Пыль Европы у нас под ногами! Только ветер свистит в ушах! Кровь и ненависть! Кровь и пламя!
Ветер свистел в его ушах…
А в комнате продолжали говорить.
– Надо еще посмотреть, что будет, если к власти придет Борман, – вставил Петя. – Я понимаю, что смотреть бывает тяжело, но это же и есть то, что мы можем вам реально дать: знание будущего.
– Это огромная сила, – убежденно высказался Канарис.
– Действительно… А что, если к власти придет Борман? – мягко произнес фон Бир… То есть Мильх. – Мы ведь пока можем направить историю и в эту сторону…
– Борман прагматик? Не особенно приятный, но прагматик? При нем все должно быть много лучше?
– Я уже оценил ваш метод, Петер… Я боюсь отвечать утвердительно…
– Правильно делаете… – заулыбался Петя. Он уже знал ответ и чувствовал себя довольно уверенно. – Потому что в таких режимах, как национал-социализм, все плохо. В одну сторону пойдешь, перегнешь с воплощением в жизнь кабинетных идей – начнутся массовые репрессии, террор, и в конечном счете общество сваливается в кровавый хаос, гражданскую войну и распад. Перегнешь палку в другую сторону, создашь гибкое, прагматичное государство – неизбежна, в конечном счете, дико затянувшаяся война со всем миром.
– Почему затянувшаяся?
– Потому, – ответил за Петю фон Берлихинген. – Потому, что ни с Россией, ни с англосаксами блицкриг совершенно невозможен. Англосаксы сильны флотом и авиацией. Россия… Фронт будет расходиться, как воронка, никаких сил не хватит. А проиграть войну на востоке трудно, потому что русские очень уж не любят правления коммунистов… Сладчайший Фюрер никогда не сумел бы использовать русских солдат, чтобы пополнять ими ряды вермахта. Он бы не смог это сделать из-за своей фанатической упертости! Но Мартин Борман – он же прагматик, он сможет. В результате события на Востоке и затянутся. Все верно?
– Да… Но давайте посмотрим, как именно.
Петя махнул рукой, из темно-серого тумана сложились изломанные, рваные линии окопов. Линии уходили чуть ли не за горизонт, рассекали бесконечную равнину: поля, перелески, луга. Линии окопов с колючей проволокой перед ними, с валом, останавливались около речек; тут серели бетонные укрытия, ощетинившиеся стволами. Впрочем, никто не стрелял – ни из этой линии окопов, ни из другой, тянувшейся параллельно, в полукилометре от нацистской.
В окопах и у костров позади линии окопов сидели небрежно одетые люди; шинели у них были подпоясаны то ремнями, то веревками. Судя по заострившимся чертам лиц с сильно торчащими носами, по тому, как кожа обтягивала скулы, видно было – эти люди давно голодают. У одного костра пожилой солдат рассказывал, как до войны копал и сразу варил молодую картошку на своей ферме. Остальные жадно слушали, сглатывая голодную слюну.
У другого костра спорили, идти сегодня к «мадам Глаша», или черт с ними, пусть сегодня русские в этот день как ходили, так пусть и ходят. А то сами русские вечно нарушают очередность. Солдаты спорили, сидя на бревнах или прямо на потеющей влагой осенней земле, били вшей в отворотах драненьких шинелей. Прошел офицер, положив руку на рукоять нагана. Никто не встал, никто не отдавал ему честь. Солдаты недобро зыркнули в его сторону, и все. Офицер выглядел посытее, получше одетым, и с ним шли трое, тоже покрепче, посытей, держа автоматы наготове. Видно было – никакой веры солдатам у отца-командира нет в помине, по собственным позициям ему приходится ходить с прикормленными солдатами-охраной.
– Это осень сорок пятого года, – уточнил Петя. – К весне сорок шестого все сделается еще более печально. А вот и вы, почтенные генералы вермахта, в эту достопамятную осень.
Перед зрителями предстала не особенно опрятная землянка, в которой пьяные фон Браухич и фон Манштейн в расстегнутых мундирах шлепали по деревянному столу картами: кто сорвет «очко», выпивает грамм тридцать мерзкого местного самогона, на донышке мятой железной кружки. Прикормленные ординарцы, еще какие-то нетрезвые люди валялись на полу перед гудящей, стреляющей искрами печкой, тоже разливали жалкие бульки самогона.
Ввалился Гальдер; нежно, как ребенка, нес он флягу мутной жидкости, литров на пять. Его появление встречено было восторженным гулом, криками «Хурра!», оживлением. Некоторые валявшиеся на земле, в позе морской звезды, даже начали подниматься навстречу.
– Между прочим, одну такую же флягу мне пришлось отдать солдатам! – заорал Гальдер. – Вашим танкистам, Вальтер фон Браухич! Совершенно распоясались ваши танкисты, черт побери небеса!
Лица смотрящих на все это безобразие приобрели совершенно неописуемое выражение.
– А на Западе будет вот так…
Перед зрителями возникла унылая улица Берлина – полуразрушенная бомбежками, чудовищно обшарпанная, голая. Деревья повалены – если и бомбежкой, то все равно древесину тут же утащили на дрова. Спотыкаясь, по улице бежал мальчик лет двенадцати, тащил на руках тощего котенка. За мальчиком бежали еще двое, орали, что надо делиться. Мальчик бежал, спасая от конкурентов добычу. Котенок смотрел из-под руки удачливого охотника тоскливыми огромными глазами.
– Во Франции то же самое, – произнес Петя. – Там тоже уже все сожрали, еда осталась только для партийных функционеров…
Впрочем, и в бункере Бормана не жировали: Борман ел брюкву с роскошного фаянсового блюда. Было видно, что и он голоден, руки дрожат – не так много брюквы лежало на блюде.
– Прагматизм в действии… – задумчиво произнес Канарис. Он вообще очень задумался, ушел в себя.
– А Британия? – отрывисто спросил фон Треска.
– Высадиться не удастся… Флоты уничтожат друг друга. Осенью сорок пятого Лондон будет сметен атомной бомбой…
При этих словах все увидели качающийся над руинами Лондона, над заваливающимся внутрь самого себя Тауэром страшный клубящийся «грибок». Сцену, уже хорошо знакомую Пете, на этот раз смотрели до конца.
– И не будет ответа?! – отрывисто выдохнул Канарис.
– Еще как будет. Осенью сорок шестого Берлин тоже будет сметен атомной бомбой. Одно хорошо – к тому времени там останется не так много людей. Кто умрет, а кто сбежит в деревню.
Атомный гриб качался, грохотал уже над Берлином.
Фон Канинхенлох вскочил с перекошенным лицом.
– Это ваша идиотская политика, Вильгельм! – заорал он, тыкая в Канариса. – Это из-за вас Германия вымрет от голода, пока наши героические солдаты будут умирать за отечество!..
Тут он поперхнулся: видимо, вспомнил сцены жизни Восточного фронта.
– Вам больше нравится охота за ведьмами? – вежливо осведомился Канарис. – Гражданская война во всей красе? Или вас очень обрадует, когда туркмены изнасилуют вашу дочь?
Скрипя зубами от бешенства, фон Канинхенлох схватил пишущую машинку. Занеся обеими руками немалую тяжесть, он с силой запустил ее в Канариса. Встающего Канариса смело в сторону, грохот получился грандиозный. На Альбрехта фон Канинхенлоха навалились, он оскаленно отбивался, стараясь пробиться к Канарису.
– Вот вы гражданскую войну и начали! – провозгласил Вильгельм Канарис, подымаясь. Разбрызгивая кровь, он потряс разбитым лицом. – Уже здесь и сейчас начали, социалисты хреновы! Что ж дальше-то будет?!
– Голубчики… Голубчики… – позвал Эрик фон Берлихинген. – Немедленно прекратите этот грохот! И прекратите воевать друг с другом, тут везде только друзья.
Вроде бы мягко, человечно говорил фон Берлихинген, но добавил-то он со сталью в голосе:
– Не принуждайте меня идти на крайние меры.
Петя не поручился бы, что это и есть «крайние меры», но огромный пистолет с глушителем лежал на столике, возле руки старика.
– Действительно, крайне неумно, – поджал губы фон Манштейн. – Ваше поведение, генерал фон Канинхенлох, я могу объяснить исключительно нервным срывом.
– Они же погубят Германию… Прагматики чертовы… – простонал фон Канинхенлох, но брыкаться все же перестал.
– Германию погубят с тем же успехом и упертые фанатики. Вы не из них?
Фон Канинхенлох убито мотал головой.
Все это время Мильх что-то писал в записной книжке. Писал, зачеркивал, снова писал…
– Надеюсь, Эрхард, вы пишете все-таки не донос, – отрывисто бросил ему фон Манштейн.
– Ну что вы, дорогой сородич, уважаемый ребе Левински…
Фон Манштейн заскрипел зубами, раздул шею, но все же сдержался.
– Что вы… Я пишу план того, как сделать вас военным диктатором Германии…
– А вот это интересно! – отнесся фон Берлихинген к говорящему. – Почему именно господина Эрика?
– Потому что за ним пойдет армия, – просто ответил Мильх. – За мной не пойдет, и за господином фон Канинхенлохом не пойдет. А вот за генералом фон Манштейном – пойдет. Именно он – лидер немецкого генералитета.
– А за кем еще пойдет армия?
– За Роммельсдорфом, фон Браухичем, Гудерианом, Герингом, – четко ответил Эрхард Мильх. – За собой я оставляю руководство крупными производствами. Экономика – Шахту. Разведка – Канарису.
– Лозунги похода на Берлин?
– Свержение еврейского засилья в верхах нацистской партии… Пока что народные массы не готовы к другому объяснению.
– Вы невысокого мнения о народных массах.
– Невысокого.
– Я уже стар… – замотал головой фон Манштейн. – Пятьдесят лет – это немало для военнослужащего, даже для генерала.
– Для политика это не так много, – проницательно заметил Петя.
– А как политик, вы еще и не начали, – наставил палец фон Берлихинген.
– Простите! – резко прервал Петя. – Все это очень увлекательно, но тут становится опасно. Очень опасно.
Фразу прервал шум мотоциклов за окном.
– Ваши слова как-то связаны с этим шумом? – начал было фон Манштейн. Петя поразился его безмятежности. Все забеспокоились, Мильх и фон Треска кинулись к окнам, а фон Манштейн хладнокровно тянул сигарету из пачки.
Сильный стук в дверь, какой-то шорох. Быстрым шагом вошел офицер Канариса, вид у него был недоумевающий:
– Мой контр-адмирал, нас пришли арестовывать. Взвод приведен в боевую готовность…
И тут же грянул механический голос:
– Внимание! Всем мятежникам, накопившимся в квартире G, выходить без оружия! Вы окружены! Выходы перекрыты! Повторяю: выходить без оружия! Выходить по одному без оружия!
Канарис двинулся к выходу.
– Я выйду один без оружия, – пояснил он. – Много людей с оружием выйдут, если у меня возникнут сложности.
– Вильгельм… – фон Манштейн сделал «руководящий» жест, – с вашего позволения, лучше я сам побеседую с нашей расстрельной командой…
– Пока не расстрельной, – заулыбался Канарис. – Держу пари, тут не обошлось без нашего общего друга Отто…
– Без него нигде не обходится.
С этими словами фон Манштейн двинулся к выходу. Петя двинулся было за ним… потом понял, что в этом нет необходимости. Он и так мог видеть лестницу, между вторым этажом и подъездом заполненную вооруженными людьми с хмурыми лицами. Он сделал так, что стало видно и слышно не ему одному. Невольно он восхитился фон Манштейном – тот шел небрежно и легко, как на прогулку.
Улицу заполняло до полусотни человек – тоже с оружием и хмурыми. По напряженным лицам всех Петя почувствовал, какое страшное дело готовится: опять немцы будут стрелять в немцев посреди собственной столицы. В царстве этих хмурых людей странно выглядел празднично-напряженный, только что не радостный Отто Скорцени. Еще более странно выглядел небрежно-аристократичный фон Манштейн.
– Маршал, вы арестованы!
– Собираетесь проорать об этом на весь Берлин? – Фон Манштейн кивнул на рупор в руках Отто Скорцени. И, не давая передышки:
– Отто, вы идиот. У вас есть ровно одна минута, потом будет поздно, предупреждаю.
– Но вы арестованы, мой маршал! Велите сдаться всей своей охране и всем лицам, засевшим в квартире!
Фон Манштейн мотал головой:
– У вас ровно одна минута, чтобы присоединиться к своей армии, получить новый чин и потом не подвергнуться репрессиям.
И что-то дрогнуло в лице Отто Скорцени.
– Вы не можете присваивать чины, – наставил он палец на фон Манштейна. – Вы восстали против Великого Фюрера! Мятежники не могут давать назначений!
Когда он произнес это, Пете стало предельно ясно: боя не будет, Скорцени сразу начал торговаться.
– Вы не забыли, что я маршал? Не забыли? Даже если Гитлер арестует меня в двадцать минут первого ночи, в девятнадцать минут я еще могу сделать вас капитаном. Ваше решение – стать капитаном и получить Железный крест за проявленную…разумность или вернуться в Рейхсканцелярию к Гитлеру, в прежнем чине? Время пошло.
Фон Манштейн демонстративно уставился на циферблат.
– Это мятеж… – неуверенно произнес Отто Скорцени. – Мятеж против Фюрера будет подавлен!
Манштейн мотал головой.
– Это не мятеж, а революция. Армия берет власть, Отто. Я вам не сдамся добровольно… Если вы заставите солдат силой схватить и связать своего маршала, будет бой… Вы ведь не случайно не вошли в подъезд, верно? А скоро подтянутся и другие войска. За Гитлера – кучка придурков, за нами – армия.
– Вы тоже выбирайте! – громко обратился фон Манштейн к внимательно слушавшим солдатам. – Выбирайте между бесславной гибелью от руки ваших братьев, немецких солдат, и участием в общем труде.
Отто Скорцени гулко сглатывал слюну и молчал.
– Я знал, что вы невероятный кривляка, Отто, но я не знал, что вы такой идиот. Собственно, время закончилось. Пошли, поднимемся в квартиру, я покажу вам ваш участок борьбы.
– Какие гарантии? – быстро спросил Отто Скорцени.
– Моего слова вам мало? – удивился фон Манштейн. Скорцени еще раз гулко сглотнул.
– Тогда вот…
Фон Манштейн через голову снял что-то с шеи, протянул:
– Бабушка по отцу благословила этим образком. Семейная вещь, восемнадцатый век. Если я сдержу свои обещания, вернете.
Конечно же, Скорцени ничего в руки не взял. Он просто стоял и молчал. Молчание подзатянулось. Фон Манштейн пожал плечами, надел образок.
– Капитан Скорцени! – рявкнул он. – Потрудитесь принять под командование пополнение роты. Задание – занять издательство «Фёлькишер беобахтер», обеспечить выход экстренных номеров!
Даже сугубо гражданскому Пете было видно, как изменились позы солдат: их отпустило напряжение.
Канарис выплыл из подъезда так же небрежно, как фон Манштейн. Кинул Скорцени:
– Поздравляю!
Фон Манштейну:
– Рота спецназначения будет здесь спустя несколько минут… Как я понимаю, у нее будет новый капитан?
– Вы произвели меня в капитаны… За разумный поступок, – вмешался Скорцени. – А если я возьму типографию?
Какое-то время маршал и адмирал молча смотрели на нахала, потом разом расхохотались. Смех странно звучал на ночной тихой улице, заставленной машинами, заполненной вооруженными солдатами. Странно – но как показалось Пете, вместе с тем и жизнеутверждающе.
– Если возьмете типографию и обеспечите выход спецвыпуска, придется произвести вас в еще один следующий чин! – корчился от смеха фон Манштейн.
Пока смеялись, нарастал гул двигателей. Колоссальные грузовики заполняли почти всю ширину неширокой тихой улочки. Чуть не дошло до пальбы: люди Скорцени были готовы сопротивляться – они еще не знали, что теперь они уже опять вместе со всеми.
– Вовремя вы… – тихо обронил фон Манштейн Канарису.
– Телефон уже изобрели, – пожал он плечами, очень довольный.
Фон Манштейн окончательно вошел в роль военного вождя; размашистыми жестами он отправлял Скорцени на великие дела, не забывая включать в его отряд побольше людей Канариса под командованием его же офицеров – создавал противовес… на всякий случай. «Поразительно! – думал Петя, наблюдая за фон Манштейном. – Ну до чего это неискоренимо у немцев: привычка к начальственным интонациям и жестам, к подчинению и управлению».
– Нам тоже прикажете немедленно двигаться к своим гарнизонам?
– Как раз наоборот! Сейчас необходимо сесть на телефоны. Прямо здесь и сейчас. Отдать приказы по ближним гарнизонам: выступать! Подчиняться только командирам. При попытке перехватить командование задерживать лиц, пытающих взять власть. Попытки силового подчинения пресекать силой, вплоть до открытия огня. А ближние гарнизоны поднимаем сейчас! Надо брать радиостанцию, телефон и телеграф, блокировать рейхсканцелярию. Сейчас! Промедление смерти подобно.
В некоторых гарнизонах и правда пошли перестрелки: части СС пытались войти в расположение части, их останавливали огнем. В Карлсруэ дошло до настоящих боев, в Кельне и Ганновере ограничилось быстрой рукопашной. Не один Отто Скорцени перешел на сторону армии.
В эту ночь Германия спала недолго: уже к пяти часам утра, искореняя еврейский заговор, пресекая измену в нацистской партии, спасая отечество и выполняя волю народа, армия вступила в города.
Как и всегда в гражданских войнах, на поверхность мгновенно вылезла вроде бы давно придушенная нечисть самого разного «цвета». В Гамбурге военные моряки подняли красный флаг и запели «Рот фронт». В Мюнхене трое или четверо граждан объявили об отделении Баварии от Германии и неподчинении Берлину. Единственно, что хорошо: людей в форме нечисть боялась инстинктивно.
Стрельба разбудила берлинцев: телеграф и телефон взяли легко, а вот радиостанцию реально пришлось брать.
А через 20 минут по всему Третьему рейху звучали радиоголоса, разъясняя творящееся на улицах. И разъяснили! Все дело, оказывается, в том, что пробравшиеся в руководство рейха жиды решили погубить цвет германского Генералитета. Местами грузовикам с солдатами даже кричали «Ура!».
Что плохо: в это утро вещал другой, непривычный радиоголос: Геббельс бесследно исчез. Отыскался он только через сутки, но не где-нибудь, а при попытке пройти в свой бывший кабинет и сесть там в привычное кресло. К тому времени министром пропаганды сделался уже молодой носатый Альтеншульц; своего кресла он отдавать не собирался… Но место Геббельсу, конечно, нашли – очень уж привычный для всей страны голос, полезный.
Грузовики еще натужно рычали на мостовой, втягиваясь в город, разгоняя воркующих голубков, когда фон Манштейну позвонил Мюллер.
– Надеюсь, маршал, вы обратили внимание – я знал о вашем выступлении, но моя организация не приняла никаких мер.
– Я понимаю вас так, что вы капитулируете?
Мюллер помолчал с четверть минуты, после чего раздалось:
– Невозможно капитулировать перед единомышленниками, мой генерал. Я присоединяюсь к вам. Мной арестованы Гиммлер и Розенберг.
Молчание…
– Продолжайте выполнять распоряжения нового правительства.
– Слушаюсь!
Гарнизон Берлина «присоединялся» по мере движения частей. Кучка эсэсовцев, по-собачьи преданных лично Сладчайшему Фюреру, фанатиков национал-социализма, ничего не могла изменить. Боя практически не было.
После радиоцентра первые выстрелы грянули возле громадного помпезного здания на Вильгельмштрассе, 77: Рейхсканцелярия. В этом бывшем дворце Антона Радзивилла Рейхсканцелярия обосновалась еще с 1871 года, по плану самого Бисмарка. Но и здесь часть солдат тащила что-то к окнам, готовила оборону, часть же слонялась без дела. Часть офицеров командовала, готовясь обороняться, часть исчезла неведомо куда.
Первые раненые уползли за грузовики, в рупор защитникам Рейхсканцелярии прокричали, что всем сдавшимся обещают жизнь и службу Германии при новом режиме.
– Мятежники! Никто не собирается сдаваться! – кричали в ответ.
– Скоро подойдут танки, – пообещали в громкоговоритель. – Готовьтесь.
Минуты тягуче текли, уходили, как капли крови в песок. Помощи не было. Гарнизон частью перешел на сторону мятежников, частью занял изменнически-нейтральную позицию, даже не думая сдвинуться с места.
Глава штаба заместителя фюрера, Мартин Борман – прагматик все-таки! – повис было на телефоне… Так и крутил диск, пока не понял – провода перерезаны.
Борман вызвал к себе офицеров. Пришел каждый третий; даже рапорты этих верных офицеров о боеготовности подразделений оставались предельно нечеткими.
– Не слышу огневого контакта с мятежниками.
– Его и нет… стрельба сама собой затихла.
– Почему?!
Офицеры молчали. Сопровождаемый несколькими вернейшими, Борман вылетел в коридор, помчался, заглядывая в комнаты, выходящие окнами на улицу. Во всех комнатах вроде бы верные присяге, надежные солдаты не спешили стрелять по грузовикам. Стояли у баррикад, курили, хмуро смотрели наружу. Мятежники прогуливались по мостовой на расстоянии не то что выстрела – только что не штыкового удара. Видны лица, даже глаза. Они тоже курили, беседовали о чем-то друг с другом. У Бормана было ощущение – солдаты по разную сторону стен Рейхсканцелярии только что беседовали и между собой.
– Что стоите?! Огонь по мятежникам!
Повисло молчание. Никто не сдвинулся с места.
– Немецкие солдаты не стреляют в немецких солдат, – вежливо ответили Борману. В глазах ответившего застыло что-то такое, что Борман не решился отвечать, круто развернулся и ушел.
Текли минуты. Вместе с ними уходила в песок власть.
Первые полчаса Сладчайший Фюрер вел себя привычно: бегал по зданию, истерически вопил, требовал слушать потоки своей демагогии. Но даже и с самого начала напор у Фюрера был совсем не прежний… Власть уплывала на глазах, и не только в последние часы, репутация подмочена, слава германского мессии навсегда и бесславно погибла. Теперь как ни орал, как ни приплясывал Фюрер, никто уже даже не делал вид, что его слушает.
И притих Фюрер, примолк, тенью ходил по Рейхсканцелярии. Что-то докладывал Айсман: Фюрер слушал, кивал, уходил. Что-то говорил Борман: Фюрер слушал, так же кивал, не отдавая указаний и приказов. Бродил, как тень, словно прощался с чем-то важным. Пробегая, солдат толкнул Фюрера.
– Извините! – Вежливый Фюрер тут же посторонился.
…а в девять часов утра Гитлер спустился по ступенькам бывшего дворца князя Антона Радзивилла. Отодвинул солдата, велел отпереть двери и вышел. Нахохлившийся, постаревший, он уныло побрел мимо машин, мимо обалдевших солдат.
– И куда вы собрались, Фюрер? – окликнули его.
– Теперь только домой… на землю предков.
Эти исторические слова Гитлер произнес без обычной экзальтации, как-то очень просто и спокойно. Его больше никто не останавливал.
И все. И что-то сломалось в защитниках. Накапливаясь на мостовой, все больше солдат шли к зданию.
– Стреляйте же!
«Защищавшие» Рейхсканцелярию солдаты смотрели в пространство. Пока никто не решался нарушить хрупкой тишины. Промчалась машина, завизжала тормозами возле здания. Группа энергичных, подтянутых быстро прошла к двустворчатым дверям, больше напоминавшим ворота.
Вильгельм Канарис постучал, не снимая перчатки.
– Отворите!
В ответ – тишина.
– Отворите! Если не будет крови – все остаются на службе. Если же нет… Вы меня знаете! Сопротивление буду считать войной с собственной армией и законным правительством!
Позже не могли найти отворившего дверь. Многие знали, конечно, кто отвалил засов… но не сказали.
Не доставая оружия, топча сапогами ступени помпезной мраморной лестницы, взошли на второй этаж. Мартин Борман только взглянул на застывшие лица своих вернейших охранников и до конца понял все. Что ж… В гражданских войнах не бывает героев. Эти люди были верны ему, они шли почти до конца… Но и они хотели жить.
Отдадим должное Борману. Он не побежал, не попытался тайно уйти из здания. Канарис поднялся на площадку второго этажа, когда возле громадного зеркала навстречу ему вышел Мартин Борман.
– Вильгельм… Вы собираетесь…
– Уже собрался.
– Вы не дослушали меня…
– В этом уже нет необходимости.
– И что же вы собираетесь делать?! – усмехнулся Борман бледным лицом. На виске билась жилка, капли пота выступили на лбу, под седеющим ежиком волос.
– Много чего… – Канарис улыбнулся, словно ощерился волк. – Но сначала я сделаю то, что уже давно очень хотел.
С этими словами Канарис мгновенно вырвал из кармана длинный «маузер». Грохнуло, эхом отдаваясь по коридорам. Молча смотрели десятки людей, как повалился Борман, охватив руками лысеющую башку. Канарис выстрелил еще раз, тело дернулось. Вокруг головы лежащего начала расплываться темная лужа, а Канарис уже опять шел. Никто не остановил его ни на входе в апартаменты… в бывшие апартаменты Фюрера, ни в кабинет.
Без единого выстрела солдаты с улицы втягивались в Рейхсканцелярию, смешивались с «защитниками», становились от них неотличимы. В покои Фюрера тоже молча входили люди, многие – с висящими за спиной винтовками. От многих густо пахло вином: люди готовились ко всякому.
– Больше всего мне это напоминает Россию в семнадцатом году: солдаты в Зимнем дворце, – сказал Канарису один из его свиты. Канарис хмыкнул.
Все отметили дипломатичность Канариса: Канарис не сел на кресло Фюрера, присел на стул рядом.
– Полевой телефон протянут.
– Зачем? Провода уже соединили.
Канарис снял трубку, в ней явственно послышался гудок. Еще раз удовлетворенно хмыкнув, Канарис набрал номер.
– Мой маршал! – рявкнул он в трубку. – Рейхсканцелярия ждет вас, законного повелителя Рейха!
…И начались перемены.
Все эти смутные дни крестьянин Клаус Рабенкопф внимательно слушал радио. Кидал навоз, задавал корм свиньям и коровам, копал дренажные канавы… и все слушал.
Для начала Клаусу вдруг сообщили, что истинно немецкие, арийские генералы поняли, где таится настоящее зло! Они взяли власть и выкорчевали богомерзких жидов с благородной нордической почвы. В число жидов неизвестно каким образом угодили не только «наци номер один», Мартин Борман, но и жирный Гиммлер, и даже мистический мессия германской расы, Сладчайший Фюрер. Впрочем, больше его не величали ни мессией, ни сладчайшим фюрером, а исключительно евреем, который коварно обманул арийцев.
Все эти сногсшибательные истины сообщали Клаусу вовсе не голосом Геббельса. Ему подражали, но как-то довольно неумело.
– А куда же девался Карлик Луженая Глотка? – спросил Клаус корову. – Я тебя спрашиваю, дура, куда же девался этот деятель?!
Корова меланхолически жевала, проявляя полную аполитичность, а Клаус мотал головой, окончательно переставая понимать вообще что бы то ни было.
Наутро опять появился Геббельс и тут же перековался, истерически заорал, что мерзкий Гитлер-Шикльгрубер проявил типично еврейские черты! Он подделал собственную биографию, чтобы скрыть свое позорное происхождение, и Геббельс толсто намекал, что ко многим еще надо будет присмотреться: а не проделали ли они такую же штуку, как Гитлер?! А потом этот негодный Адольф Шикльгрубер оттеснил истинных арийцев, настоящих сынов германского народа и сел на их место!
– А ты куда смотрел? – логично, но неосторожно спросил радиоприемник Клаус и на всякий случай оглянулся.
Дрожало марево над дальним лесом, меланхолически жевали коровы, тяжело дышал разморенный жарой упитанный пес Кугельхен. Все было в порядке, никто не слышал недостаточно патриотичных речей Клауса.
Еще дня четыре или пять брови Клауса постоянно поднимались от сильного изумления, потому что Геббельс раз за разом истерически визжал, называя то одних, то других жидов, кощунственно проникших в святая святых доблестного немецкого народа. Имена этих негодяев не раз менялись, путались, и получалось, то Геринг куда-то проникал, подделывая арийское происхождение, а Гиммлер его ловил, то это уже Гиммлер проникал, а Геринг ловил… В общем, уже становилось окончательно непонятно, кто же куда проникал, кого ловил, а главное – кто же тут еврей?
– Представляешь, что делается? – спрашивал Клаус у верного собеседника, Кугельхена.
Кугельхен вилял хвостом, тыкался мокрым носом в твердую от мозолей ладошку хозяина.
– Нет, молока я тебе больше не дам! – назидательно поднимал палец Клаус. – Ты чудовищно хитрая собака! Ишь, научился выклянчивать. Наверное, ты тоже еврей и только притворяешься арийцем.
Кугельхен садился и улыбался хозяину; виляя хвостом, протягивая ему огромную мохнатую лапу.
– Не пойдет! – заявлял Клаус. – Может, ты и ариец, но молока я тебе все-таки не дам.
Клаус воровато оглядывался. Взгляд не обнаруживал вокруг никого, кроме свиней и поросят, и крестьянин заканчивал:
– А то ты скоро сделаешься таким же жирным, как Гиммлер.
Что характерно, Клаус не перестал слушать радио. Он даже присоединил к черной тарелке длиннющий провод: чтобы можно было снимать тарелку со стены и переносить ее, куда захочется. То поближе к коровнику, то к картофельному полю, то к парникам.
Еще через два дня Клаус доил корову и изумленно слушал, что власть взял Комитет спасения, во главе с верхушкой армии.
Вечером того же дня в городке встал армейский гарнизон, партийные функционеры куда-то пропали, а военные начали формировать новую администрацию. Из всей старой власти остался разве что нордический друид Даскло – Гансфукер, но и тот сразу напился до изумления, бродил по улицам и истерически рыдал, а потом кричал, что надо принести в жертву Сладчайшего Фюрера, предавшего немецкий народ. Его слушали и подливали.
Наутро Геббельс орал, что германские военные всегда приходили на помощь отечеству в его самые трудные минуты, что теперь они тоже пришли на помощь германскому народу, избавили его от власти разложившихся партийных функционеров – всех до единого евреев.
Впрочем, тут сразу возникли трудности: часть функционеров оказалась арийцами, а кое-кто из военных, наоборот, оказался евреями, но при этом почему-то «хорошими». Клаус делал брови «домиком», долго объяснял Кугельхену, что ему не следует вести себя, как эти противные горожане и клянчить у хозяина подачек. Кугельхен вилял хвостом, тыкался носом, даже лаял, но Клаус все равно не понимал, что же происходит в Германии.
Свиньи исправно жирели, дневной жар спадал, сосны стояли, как свечи, на фоне розовеющего неба, по вечерней прохладе бык покрывал меланхолически жующих коров. Появились первые желтые листочки на деревьях. Мир оставался разумным и добрым, как всегда. А в городах, особенно в столице, продолжалось нечто несусветное: оказалось, немецкие евреи «на самом деле» происходят от германцев, которые приняли иудаизм, потому что стремились к высшему совершенству и вере в Единого Бога. В этом проявлялись самые замечательные свойства германцев, и значит – немецкие евреи тоже замечательный народ.
Указом нового правительства всем желающим евреям стали выдавать «сертификаты крови», удостоверяющие арийское происхождение. Геббельс все так же орал, теперь восхваляя мудрость новой власти, которая прозорливо нашла арийских предков у немецких евреев.
Вскоре вспыхнули пылкие радиоспоры ученых мужей: а верна ли вообще расовая теория? Мнения раздавались мудреные, ученые, и Клаус все спрашивал у Кугельхена, что он об этом думает? Кугельхен звонко зевал, укладывался в тень.
– Мне тоже они надоели, – доверительно сообщал ему Клаус.
А потом опять начал орать Геббельс, обличая болтунов и бездельников, навязавших немецкому народу преступную расовую теорию. И тогда Клаус взял двумя пальцами радиоприемник… Он так и нес его двумя пальцами, за тарелкой тянулся любовно приделанный провод; благодаря проводу черная тарелка и на ходу продолжала вещать голосом Геббельса. Этот провод даже полетел вместе с радиотарелкой прямиком в деревенский сортир. Геббельс еще что-то вякнул из жижи, уже невнятно, и замолчал навсегда.
– Вот так бы и тебя самого, – задумчиво произнес Клаус и опять опасливо оглянулся: очень уж он привык не распускать языка. А кто ее, новую власть, еще знает?
Ранним сентябрьским утром Вальтер фон Штауфеншутц, он же Вальтер Бергдорф, он же коминтерновец Шифман, лежал в палатке и курил, когда в ту же палатку просунулся Валерий Одинцов.
– Просыпаетесь?
– Если честно, просто валяюсь без дела… Просто чтобы не шататься по лагерю, не привлекать внимания.
– Осталось уже немного, – сочувственно хохотнул Одинцов. – Пора собираться на охоту.
Сердце стукнуло: ну, наконец-то! Где-то далеко пела труба. Ближе слышался дружный грохот множества сапог, отрывистое взрыкивание команд: обычные звуки жизни военного лагеря. На их фоне приближалась песня мощного мотора: ехал «газик».
– Товарищ Шифман, садитесь на заднее сиденье.
Эту проселочную дорогу Петя счел бы совсем неплохой даже в начавшуюся распутицу. У Вальтера сложилось другое мнение: он слыхал, что дороги в России плохие, но не приходило Вальтеру в голову, что движение машины могут больше всего напоминать движения катера в шторм. Всю дорогу Вальтер слетал с места в «газике» – не привык толком держаться, упираться ногами.
А за окном то встающего на капот, то ныряющего вперед и вбок «газика» плывут желтые леса и перелески, петляют проселки, серо-желтые поля, зелено-желтые луга с желтыми копнами сена. Мягкая поэзия Великороссии, названной поганым словом «Нечерноземье», разворачивалась вокруг, ненавязчиво погружая Вальтера в страну, с которой Германии надо как можно теснее дружить.
– Выходим здесь!
На поляне – еще машины, довольно много людей.
– Товарищ Шифман, вам сюда!
Вальтер невольно задержался, глядя вокруг.
– Нравится осень?
– Да… У нас осень долгая… Между летом и зимой времени много, все деревья желтеют постепенно… А тут – золотое пространство под синим-синим куполом небес – как на старинных иконах…
– Иконы – проявление мракобесия и отсталости, – назидательно сказал «Шифману» его провожатый. – Сидите здесь, скоро к вам подойдут.
Видимо, место не раз уже использовалось для приватных встреч и бесед: удобное глубокое кострище, ладно расположенные обрубки бревен для сиденья. Костер уже дымил, возле положен запас дров, лучина…
На бревна садились люди с кубарями старших офицеров, кивали Вальтеру. Троих он узнал: два дня… вернее, две ночи назад Одинцов приводил их, Вальтер им кое-что, немногое, рассказал и даже показал. Некоторые из собравшихся тихо переговаривались между собой, но вопросов не задавали, общего разговора не заводили.
К удивлению Вальтера, и настоящих охотников оказалось немало. Наблюдая за происходящим и немного копаясь в головах, он быстро понял, что «охота» – это не просто удобная выдумка, чтобы посидеть «своим кругом», а грандиозный спектакль; в него вовлечены буквально сотни людей. К тому же люди, бегущие становиться на «номера», стоять-то будут с винтовками – охрана.
Быстро стало понятно, и кто попал на настоящую охоту, а кто, под предлогом охоты, скрылся от бдительного ока начальства и энкавэдэ. Большинство быстрым шагом расходились по номерам, их разводили егеря. А другие как-то сразу шли к костру; этих идущих именно сюда никто из охотников и не думал останавливать.
Уже вдали перекликались загонщики – гнали из леса кабанов, когда все сидящие как-то подтянулись: летящей походкой прошел поджарый энергичный человек с острым умным лицом, в очках с сильно выпуклыми линзами. Вальтер знал – это неофициальный лидер «молодых полковников», Андрей Андреевич Власов. Этот сразу подал Вальтеру руку:
– Здравствуйте, молодой Пророк. Вы хоть знаете, что вас так называют в нашем клубе?
– Пророком?
– Да. И еще Ясновидящим. Может быть, вам кажется это неуважением? Немцы относятся к себе и к другим серьезнее нас – у русских обычны шутки, мы постоянно показываем, что относимся ко всему с юмором.
– Наверное, – невольно заулыбался Вальтер, – такое различие есть… Но я постараюсь правильно понимать… У нас ведь тоже шутят друг над другом. Только почему все-таки Пророк?
– На моих друзей ваше умение видеть будущее произвело очень сильное впечатление. Скажу честно – на меня тоже. Если мы примем ваши советы – то благодаря именно этому качеству.
– Мое умение видеть будущее произвело большое впечатление и на русских военных в Париже.
Власов поморщился:
– Не сравнивайте нас с царскими золотопогонниками… С эмигрантами…
Слово «эмигранты» Власов произнес с особенным отвращением.
– Почему, Андрей Андреевич? Не будь большевицкого переворота, вы носили бы точно такие же погоны, как ваши «кубари». Уж простите, но погоны все-таки красивее.
К удивлению Вальтера, многие заулыбались, словно он отлично пошутил.
– Да кто бы пустил меня служить, если бы не революция? Кем я был бы? Крестьянин, как и мой отец. И мы тут все такие: из крестьян.
– Дед Антона Деникина тоже пахал землю. Адмирал Степан Макаров – сын прапорщика, выслужившегося из рядовых.
– Хм… Это просто исключения.
– А давайте посмотрим, что бы вы делали, не будь революции?
– Если бы победили белые?! Я воевал с ними на Южном фронте, сразу после окончания командирских курсов.
– Нет… посмотрим, что бы вы делали, если бы вообще не было революции.
– Революция была неизбежна! Ее не могло не быть!
– Почему не могло бы?
– Потому что народ был унижен буржуазией и помещиками. – Власов быстро произнес это и оглянулся с каким-то растерянным, почти беспомощным выражением.
– Царское правительство не решало стоящих перед страной проблем, – подсказал ему серьезный очкастый офицер-артиллерист. – Не развивалась тяжелая промышленность, оставалась эксплуатация человека человеком. А крестьянство не имело земли, земля вся была у помещиков.
– А что, если бы царское правительство стало бы решать все эти проблемы? И проблемы развития промышленности, и перевооружения армии?
– Царское правительство не могло ничего решить! Оно подчинялось помещикам и капиталистам.
– А капиталисты разве не хотели развития? Буржуазные страны – самые развитые и сильные. Кто мешал России сделаться одной из таких стран?
– А землю крестьянам?
– Аграрные реформы прошли во всех странах, которые в эсэсэсэр называют «буржуазными». Кто мешал провести аграрную реформу в России?
Лица многих приобрели очень задумчивое выражение. Они ведь почти все – из крестьян! И Вальтер энергично продолжает:
– Разве колхозы – это власть крестьян? Это разве их собственность на землю?
Власов полез пятерней в затылок – самым что ни на есть «крестьянским» жестом.
– Трудно с вами спорить… Колхозы и правда… Не особенно популярная форма…
– Если бы советская власть распустила колхозы, у нее стало бы намного больше сторонников, – уверенно произнес тот же очкастый и серьезный.
– Всякий, кто выбросит лозунг «распустить колхозы», сразу возьмет власть в эсэсэсэр, – уверенно заявил другой – бойкий, улыбчивый.
Сидящие вокруг напряглись, кто-то даже нервно оглянулся. И Вальтер уверенно добил:
– Мало того, что рабства у людей в эсэсэсэр стало не меньше, а больше, чем было в Российской империи, так вы еще ходите и сами все время боитесь, оглядываетесь. Если бы не революция, вы все ходили бы, высоко держа голову.
Впрочем, у меня предложение: давайте посмотрим, что могло быть тогда?
Клубился серый туман, складывался в четкие цветные изображения. Среди них виден был Власов в форме царского генерала с пышными золотыми погонами, с аксельбантами, с имперским двуглавым орлом на фуражке. Власов властно говорил что-то нескольким почтительно внимавшим офицерам. Недоуменное молчание продолжалось дольше, чем ожидал Вальтер. Для них же это ломка всех привычных представлений… Уж Вальтер прекрасно понимал это, сам недавно прошел…
– И я тоже стал бы золотопогонником? – дрогнувшим голосом спрашивал высокий офицер с нависшими кустистыми бровями. И осекся, увидев себя в такой же форме, стоящим с планшетом вместе с Власовым.
– Получается, особой разницы и нет… – Власов разводил руками. Видно было – искренне изумлен. Сидевшие вокруг тоже изумленно мотали головами – не верили, искали способа объяснить, почему все это не так.
– Разница есть…
Туман складывался в образы пожилого, намного старше стоящего у костра, генерала с лицом Власова. Власов с офицерами своего штаба, один из них – тоже пожилой, сидящий тут же очкарик – стоял на фоне пальм и каких-то громадных деревьев.
– Это пятидесятый или пятьдесят первый год… Это вы помогаете строить армию независимой Индии, потому что у Индии началась война с Британской империей. Индия попросила помощи у Российской империи.
Присутствующие оживились, раздались возгласы, что давно пора помогать колониальным странам свергать иго колониализма, делать новые советские республики, бороться с империализмом…
– Бороться с империализмом? Под знаменами Российской империи?
Двое-трое неуверенно засмеялись, другие недоуменно промолчали, лица третьих отразили чуть ли не обиду.
– Вы хорошо нас поддели, товарищ Шифман, – просмеялся Власов. – Давайте скажем так: мы хотим бороться против чужого империализма, но за свой. Устраивает?
– Лишь бы вам самому было удобно. Но давайте посмотрим, что было бы, не уйди Сталин? Если будет продолжаться то, чему вы служите?
Власов кивнул. Но и он, и остальной народ притих, смотрел настороженно: все понимали, что тут-то все не будет лучезарно. Присутствующие увидели несколько висящих в петлях тел. Мертвые тела нескольких сидящих у костра медленно раскачивались, подчиняясь движению воздуха.
– Это – сорок шестой год, до пятидесятого вы просто не доживете. Обратите внимание, Андрей Андреевич: если бы не было революции, быть вам генералом, но кончили бы вы свою жизнь совсем иначе. Не верите?
Власов крутил головой, непроизвольно прикоснулся рукой к горлу. Впрочем, первым пришел в себя именно он.
– Это изображение… Я бы сказал, оно весьма убедительно…
Остальные тоже хмыкали, чесали в затылке – признавали, что зрелище очень и очень убедительное.
– И еще я замечу – повесили бы вас вовсе не враги, не оккупанты. Повесил бы вас товарищ Сталин… В это вы верите?
– Нет! – решительно отмахнул рукой Власов. – Нет и нет! Да и что я такого мог сделать?!
– Давайте так… Я вам даже не скажу – я покажу. Вроде так и правда получается убедительнее.
Появились изображения танковых колонн. Сотни танков поднимали пыль на сельской дороге, втягиваясь на территорию чужого государства, мимо пограничной будки с надписью латиницей. Появился красивый, сразу видно – не русский каменный город, красивая старинная крепость над тихой задумчивой рекой. На брусчатке старинного города Бреста люди в форме Красной Армии и вермахта встречались самым дружеским образом.
– Третий рейх и эсэсэсэр разделили Польшу, – пояснил Вальтер. – Теперь у них будет общая граница.
Многочисленные голоса дали понять, что ничего не имеют против такого поворота истории.
– Верно, пока вы довольны…
Вот сложился образ Власова, который пишет в автобиографии: «Никаких колебаний не имел. Всегда стоял твердо на генеральной линии партии и за нее всегда боролся».
– Это апрель сорокового года… – уточнил Вальтер. И не удержался от провокации, спросил:
– Когда Третий рейх и эсэсэсэр разделят Польшу, вермахт и Красная Армия встанут напротив, разделенные только рекой. Как думаете, долго они простоят, не нападая друг на друга?
– Недели две, – обронил кто-то, а остальные засмеялись.
– Врешь, от силы два дня, – поправили первого и опять засмеялись.
Вальтер пожал плечами и замотал головой – так его возмутило легкомыслие собравшихся. Русские продолжали смеяться до того момента, как в голограмме замелькали нацистские самолеты, сбрасывающие бомбы. Развернувшись цепями, шли в атаку солдаты с новенькими маузеровскими винтовками, двигались самоходные орудия и танки.
Офицеры в форме вермахта фотографируются у пограничного столба СССР. Горящая деревня, мимо нее идут солдаты. Вот окопы – из них бежит все живое задолго до того, как солдаты вермахта подошли близко. Красноармейцы бегут истово, бешено, бросая орудия и технику. Вот колонна пленных. Сотни здоровых мужиков ведут двое солдат вермахта; винтовки закинуты за спину, один из солдатиков ковыряет в зубе, другой больше глазеет на облака, чем надзирает.
Среди мелькающих образов мелькнул свернутый на сторону дорожный указатель с русской надписью «Киев». Потом с надписью «Смоленск».
– Сталин не зря не доверяет армии, – прокомментировал Вальтер. – Он не зря считает, что Красная Армия не хочет идти против немцев.
Набычившись, смотрели на него красноармейские полковники: на врага, который скоро будет так позорно гнать их войско в глубь своей собственной страны.
– Могу вас заверить – в Германии тоже войны с Россией совершенно не хотят, – уточнил Вальтер. – А с вашей стороны толпы сдающихся в плен и паническое бегство – это вовсе не трусость и не отсутствие патриотизма. Это нежелание воевать за ту самую советскую власть.
– А мы… мы, сидящие здесь… Мы будем бежать или сдаваться? – спросил Вальтера совсем молодой летчик с такой простецкой физиономией, что сразу становилось ясно – внешность врет.
– Во всяком случае, господин Власов будет в числе тех, кто будет оказывать бешеное сопротивление. И выведет часть своих людей из окружения…
В голограмме Власов вел в атаку несколько десятков людей: бежал впереди них по осеннему жнивью, что-то кричал, махал пистолетом. Жужжали пули, люди падали, словно спотыкались. Власов будто нырнул вперед, упал… поднялся и тут же сел, обхватив голову руками.
Вальтер наблюдал, как реальный Власов разминает папиросу, напряженно наблюдая за изображением.
– А вот вас и вызывают из госпиталя.
На голограмме бледный Власов с перевязанной головой стоял перед хмурым Сталиным. Вынув трубку изо рта, Сталин приказывал Власову возглавить оборону Москвы.
– Он же исчез?!
– Он исчез сейчас… Вы очень удивитесь, если я скажу – Сталин исчез не без моей помощи?
Власов усмехнулся кривой ухмылкой: демонстративно и в то же время беспомощно. И он сам, и все остальные как-то сразу подобрались: Вальтер чувствовал, что окончательно превращается для них в мистическое существо.
– Сейчас мы смотрим, что было бы, не исчезни никуда Сталин. Чтобы сравнить вашу судьбу, какой она сложилась после революции, и с вашей же судьбой в мире, где революции не произошло, – уточнил Вальтер еще раз.
Туман сложился в холодное, присыпанное снегом поле с редкими голыми березками. Поле истоптано, снег выгорел, подтаял, забросан брошенной техникой, снаряжением, какими-то обрывками, угадываются трупы людей. По полю двигаются танки с красными звездами на броне.
– Это генерал Власов остановил наше наступление на Москву, – пояснял Вальтер. – Если бы я не попал в Шамбалу, мне было суждено участвовать в походе на Россию. Если бы история продолжалась, как ее делали Сталин и Гитлер, я бы во время сражения за Москву еле ушел бы от красноармейцев.
На него и раньше смотрели так… оценивающе. Теперь таких взглядов прибавилось.
– А вот и газета «Правда» – в ней генерала Власова называют не иначе, как «спаситель Москвы». Первым так назвал его товарищ Сталин. По заданию Главного политуправления про Власова пишется книга под названием «Сталинский полководец».
– А вот и голос народа…
Голограмма сложилась в виде легкомысленного вида девиц, распевавших частушку под баян.
Говорили пушки басом, Гром военный грохотал!!! Генерал товарищ Власов Немцу перцу задавал!!!
Власов смеялся, но видно же было – доволен. Посмеивались и другие, но посматривали на Власова еще уважительнее прежнего. Вальтеру пришло в голову, что немцы вели бы себя более прямолинейно.
На голограмме же после этих сцен сделался виден уже летний лес, и никак не на юге: сосен больше, чем дубов и лип. Ветки деревьев повреждены, прорежены пальбой, стволы деревьев изранены. Измученные до предела солдаты, двое – опухшие, с одутловатыми лицами, большинство – в окровавленных повязках, волокли артиллерийское орудие. За лесом грохотала канонада.
– Это – окруженная Вторая ударная армия… – объяснил Вальтер. – Генерала Власова бросят на ее «укрепление» и оставят на произвол судьбы. Как вы думаете кто?
– Скорее всего наше же командование… Многие хотят, чтобы я сломал голову.
– Верно! Вас подставят, дав задание, которого вообще нельзя выполнить. Причем в конце концов Сталин пришлет за вами самолет, а вы…
Четкое изображение не оставляло сомнений в смысле увиденного: усталый, постаревший Власов запихивал в самолет раненую женщину-врача.
– Я останусь со своими людьми.
– А в плену вы согласитесь сотрудничать с нацистами. И объясните, почему на это пошли: вы напишите открытое письмо «Почему я стал на путь борьбы с большевизмом».
«Призывая всех русских людей подниматься на борьбу против Сталина и его клики, за построение Новой России без большевиков и капиталистов, я считаю своим долгом объяснить свои действия.
…Я увидел, что ничего из того, за что боролся русский народ в годы Гражданской войны, он в результате победы большевиков не получил.
…Я видел, как тяжело жилось русскому рабочему, как крестьянин был загнан насильно в колхозы, как миллионы русских людей исчезали, арестованные, без суда и следствия. Я видел, что растаптывалось все русское, что на руководящие посты в стране, как и на командные посты в Красной Армии, выдвигались подхалимы, люди, которым не были дороги интересы русского народа».
– Вот такие вещи вы и напишете, товарищ Власов. Еще напишете листовки, призывающие свергнуть сталинский режим. Нацисты вас долго будут бояться: рассчитывать будут сами победить, без русских. Когда стали проигрывать войну, позвали вас. Ваши листовки нацисты будут разбрасывать с самолетов на фронтах, распространять среди военнопленных.
В этом варианте истории полтора миллиона советских людей шли вместе с нацистами. Не за Гитлера они воевали, а против Сталина.
Помолчали, и Вальтер продолжил:
– Вот это и приведет вас в петлю, товарищ Власов. И большую часть сидящих здесь. Потому что какие бы «правильные» слова вы бы все ни говорили, а советскую власть вы презираете и ненавидите. Уже за одно то, что советская власть сделала с деревней. Вы ж сами из нее, из деревни. Дай вам возможность – вы охотно пойдете воевать за русский народ с его злейшими врагами, коммунистами. Начнется война с Третьим рейхом, и вы будете переходить на сторону врага – потому что советская власть – враг еще более страшный.
Вальтер прошелся, и люди отводили взгляды, на его пути они словно втягивали руки и ноги, старались не прикоснуться к Вальтеру… Он окончательно стал для них злым колдуном, проникал в самые тайные мысли, в самые запретные желания.
Власов опять пришел в себя первым, он опять взял инициативу в свои руки.
– Ладно! Вы показали нам, что было бы, оставайся Сталин у власти. Но он уже не у власти. Покажите нам, что может быть с нами и нашей родиной сейчас?
– Сейчас? Вы хорошо знаете: после исчезновения Вождя Трилиссер, Берзин и Ежов выдвигают во главу государства Тухачевского и Бухарина. В противовес им диктатором пытается стать Берия…
Вы знаете и то, что все эти люди могут стать во главе государства только при одном важном условии: в зависимости от того, что скажет армия. Берия ведь тоже пытается провести к власти армию: Буденного и Ворошилова.
Власов энергично кивнул.
– Вот это и есть самое главное! Нам надо понять, кого поддерживать!
– Никого, – уронил Вальтер в удивленную тишину. – Потому что если поддерживать кого-то, армия будет не самостоятельной. Она будет зависеть от того, кого сама же поставит у власти.
– Разве Тухачевский – это не армия? – вкрадчиво спросил активный, улыбчивый.
– Тухачевский – это армия, которую энкавэдэ запросто уберет руками другой «армии»… вот как это было бы при Сталине… Вот так:
Возникла длинная скамья подсудимых, за ней – знакомые всем лица Тухачевского, Уборевича, Якира… С обвинительными речами выступают другие знакомые: Блюхер, Ворошилов, Буденный…
– Из обвинителей тоже не все проживут долго, – произнес Вальтер. Он сделал все, что необходимо, и сам же напрягся: на голограмме Блюхер выл, извиваясь на бетонном полу пыточного подвала. За стоявшим в сторонке столом возвышался Берия.
– А вот так это будет сейчас…
В голограмме возник образ современной Москвы. По ее кривым переулкам плотной массой двигались войска, стягивались к громадному зданию в центре, на Лубянке. Шла ожесточенная пальба, движения резкие, нервные, лица перекошены ненавистью и страхом так, что неприятно смотреть. Люди почти не прятались, не уклонялись от стрельбы, отчаянно перли вперед. Чувствовалось – это не просто атака… Даже не просто атака гражданской войны, когда ожесточение предельное. Прорвалось что-то очень нехорошее, злое.
Другие вооруженные, в форме энкавэдэ, откатывались к своему главному зданию. По упавшим густо шла толпа, этих упавших топтали сапогами, били штыками и прикладами. Искаженные страхом лица мелькали в окнах, оттуда редко постреливали. Страшно думать было про то, сколько людей поляжет в тот день, и даже как-то жалко чекистов.
– Так вовсе не энкавэдэ побеждает!
Полное впечатление, что у всех отлегло от сердца.
– Да… Если дело дойдет до открытой войны, Тухачевский разгромит своих врагов. В армии прорвется страх, ненависть к энкавэдэ… видите, как они идут? Тухачевский возьмет власть в Москве, а как только возьмет, тут же начнутся восстания в Ленинграде и по всей России. Быть у власти Директории…
Голограмма выдала заседание: самодовольный до идиотизма Трилиссер, надувает щеки Бухарин, грубая, словно рубленная топором морда Яна Берзина. Еле торчит из-за стола злобное личико нелепого карлика Ежова. Победители…
Смешки среди зрителей, но и явное облегчение. Кто-то выкрикнул, что теперь ясно – этих и надо поддерживать.
– Поддерживать… вот для этого?
Вальтер показал: Москва в руинах, дымок еще вьется над взорванными зданиями на Тверской-Горького, и над руинами реет причудливое знамя директории: красная тряпка с черным двуглавым орлом без корон.
Такое же знамя реяло и над лужайкой в лесу, где волокли к яме Власова со скрученными за спиной руками. Кого-то уже наклоняли над ямой, кого-то, сейчас мирно сидевшего на бревне, стреляли в затылок. Лаяли собаки, весело гомонили палачи.
– Да зачем?! – не выдержал высокий с кустистыми бровями. – Не понимаю, зачем ему нас уничтожать?!
– А вот зачем.
Перед сидящими на бревнах сложилась четкая, как переводная картинка, голограмма: небоскребы и мосты в Москве, помеченные огромной буквой «Т».
– Что означают эти буквы? – недоумевал Власов.
– А вы не понимаете?
Недоуменное молчание взорвалось многоголосым хохотом:
– Неужто Тухачевский?! Своей буквой пометил! Ай да Мишка!
– Такого и Сталин себе не позволял… – Власов раскуривал папиросы, рука не сильно, но все же заметно дрожала.
– Вас удивляет? В Париже множество зданий и мостов помечены буквой N – Наполеон. А вы сами называли Тухачевского «красным Наполеоном».
– Да… – произнес Власов с каким-то непонятным… или со слишком понятным выражением. – Да, за границей глубоко уважают Тухачевского. А почему?
– Только потому, что считается – Тухачевский вовсе не коммунист. Там знают формулу Сталина про Тухачевского и Уборевича. Еще во время Гражданской войны он произнес: «Они плохие коммунисты, но хорошие командующие». За границей убеждены, что Тухачевский – не большевик, это будущий диктатор типа Наполеона.
– Дворянин, и при том – маршал Советского Союза?
– Именно. За границей ждут, что через него произойдет то же самое, что случилось во Франции времен Наполеона. Для всего зарубежья единственный приемлемый диктатор России – именно Тухачевский.
Народ опять притих, поджался.
– Но это еще что… – добивал Вальтер. – Бухарин ведь тоже у власти. А «любовь» Бухарина к крестьянству вы знаете…
Голограмма показала вымирающие деревни.
– Голод уже был…
– При Бухарине он еще будет и будет. И не только…
Появился барак с бетонным полом; в этом бараке, на деревянном топчане люди с марлевыми повязками, в белых халатах, что-то делали с привязанным к топчану парнишкой лет двенадцати. Кто-то из командиров с проклятиями вскочил, едва понял – что же делают все эти люди.
– Вас это удивляет?
– Да зачем же?! За что…?!
– Как это «зачем»?! Для научного эксперимента – чтобы вырастить новую породу людей, достигнуть бессмертия. Это же требует постановки опытов над человеком… Ну, например, пересадки человеку жаберных щелей или попытки превратить руки в ласты.
Власов, уж насколько выдержан, рванул ворот гимнастерки, глядя на творившееся. Многие отворачивались.
А Вальтер продолжал и дожимал:
– Мало попыток создать в лаборатории «нового человека» или «человека будущего», так ведь при Тухачевском и Бухарине начнется огромная бессмысленная война.
Власов подкуривал новую папиросу от старой. Рука дрожала сильнее прежнего.
А в голограмме разворачивалась картина грандиозного и бессмысленного преступления. Присутствующие словно бы шли вместе с атакующими; перед ними проплыли пограничные столбы Республики Польша, стали видны напряженные лица жолнежей в окопах. Вспыхивали огоньки встречных выстрелов, пулеметные очереди косили наступающих в лоб.
Задавив, заливая кровью ненавидимую Тухачевским Польшу, обессиленная, изможденная многодневными боями армия шла дальше, втягиваясь в бои с венграми, румынами, болгарами, греками, итальянцами… Со всем юго-востоком и югом Европы, стоявшем на пути красной армады.
Зрители видели гибель невероятного количества людей, мелькали верстовые столбы, пограничные знаки, города, реки, названия, годы.
– И к чему все это приведет? – отрывисто бросил Власов.
– К расчленению эсэсэсэр, конечно же. Хорошо тем, кто попадет под Германию. Но Средняя Азия, Кавказ, весь Юг России отойдет под управление Англии. Вот уж кому никак не позавидуешь!
Долго молчали…
– Ну ладно… Допустим, убедили – Тухачевского нельзя поддерживать… То есть Трилиссера и Бухарина… в общем, всю эту линию поддерживать никак нельзя, – рассуждал все тот же напряженный, высокий, с кустистыми бровями, оглядывался на остальных.
Присутствующие кивали. Получив поддержку, тот закончил:
– Ну а другие? Ворошилов и Буденный – это ведь тоже армия?
– Раз Климент Ефремович Ворошилов – нарком обороны, а Семен Михайлович Буденный – инспектор кавалерии – то да, это армия. Но вопрос – пойдет ли за ними вся остальная армия?
– Армия не пойдет за Ворошиловым и Буденным, – категорично заявил Власов. – Власть этих двух болванов – это фактически власть Берии. Не армия возьмет власть, а энкавэдэ возьмет власть – руками армии. Вот части энкавэдэ за этими двумя пойдут… Да и куда же они денутся?
– А что будет, если во главе будут стоять эти два пережитка Гражданской войны, а фактически – Берия? Не думали?
– Вы нас называете прагматиками… И Берия тоже прагматик.
Судя по выражению лиц, присутствующим Берия совершенно не нравился, но такую логику они понимали.
– Ну что ж… Начало будет такое же, как у Сталина…
В голограмме Красная Армия и вермахт делили Польшу, Красная Армия маршировала по Прибалтике.
– А потом будет так…
Вставали подсвеченные заревом предрассветные тучи, пылали дома и деревни, танковые части рвались вперед по отличным европейским автострадам: первый удар по вчерашним союзникам наносил не Гитлер, а Берия. Мгновенным ударом Красная Армия опрокидывала противника. Она рвалась, лезла, перла, летела, мчалась вперед, круша и давя все на своем пути, выбрасывая тысячи десантных парашютов в тылах, разрезая фронты движением танковых колонн, обрушивая бомбы на головы отходящих и бегущих.
– Май тысяча девятьсот сорок первого, – объявил Вальтер.
Все же военные чем-то напоминают детей, огорченно думал Вальтер, наблюдая, как приосанились зрители. Приосанились и на него же поглядывали, чуть ли не победители.
Вальтер же не испытывал никаких горьких чувств от созерцания такого варианта истории. Да, при нем в чистенькие города Германии врывались обезумевшие от счастья, пьяные от победы красноармейцы. Он согласился стать человеком из Шамбалы, чтобы остановить ничем не лучший ход событий, со Сталиным и Гитлером. А именно этого, нового кошмара, с Берией – не допустить! Он и не допустит, дерганья тут ни при чем.
При дурном бонапартике Тухачевском Красная Армия растекалась по югу Европы, увязала в его громадности, превращалась в скопище смертельно усталых людей. В другом варианте истории так же убого чувствовали себя соратники Вальтера, завоевавшие всю Украину, Белоруссию и пол-России, чтобы обнаружить – каждый оккупант захватывает ровно столько завоеванной им земли, сколько занимают подошвы его сапог.
При великом прагматике Берии Красная Армия громила Германию, пополнялась частями вермахта, входила в Берлин и Париж. В Пиренеях красноармейцы встречались со спокойными офицерами Франко, на побережье Средиземного моря – со смуглыми солдатами Муссолини, покровительственно похлопывали по плечу дорогих союзников. Под бомбовыми ударами горные крепости Швейцарии превращались в никчемные руины, никакому ополчению не остановить танковых колонн, прущих через перевалы и мосты.
…А потом советские военные смотрели на голограмму уже не с таким оживлением. Потому что в ней солдаты Красной Армии вышвыривали из собственных домов, колоннами гнали на расстрел крестьян Шампани за помощь лесным партизанам. Энкавэдэ хватало заподозренных в Сопротивлении датчан, голландцев и швейцарцев. Польская армия выходила из лесов, чтобы взрывать железные дороги, нести смерть советским гарнизонам. По всей Европе шел подземный гул: словно прорывался на поверхность земли исполинский подземный пожар. Уходили в леса поляки и в горы – швейцарцы, минировали трассы голландцы, венгры отравляли воду для оккупантов.
Сполохи этого великого гнева прорывались то тут, то здесь, и становилось очевидно: скоро громадный пожар разрушит всю скороспелую Красную империю, заставит уйти из одних земель, ввергнет в полный хаос другие, заставит истощаться, напрягая последние силы в чудовищно жестоких, абсурдно-бессмысленных попытках удержать завоеванное.
Мало радости видеть, как твоя армия несет огонь и смерть не желающим признавать твоей власти. Еще меньше радости понимать – колоссальные усилия и потери были напрасными. Не будет Тысячелетнего рейха? Да, не будет. Но не будет и Земшарной Республики Советов. И по той же самой причине: любой завоеватель затеряется в мире, который он намеревался завоевать.
Мрачно смотрели командиры на расстрелы французов и поляков, на облавы в Копенгагене и Вене, концлагеря под Марселем и Гамбургом. Вдоль дорог Баварии висели вниз головами повстанцы, пламя огнеметов жрало фламандские деревни вместе с жителями. Европа погружалась во тьму, и реял над творящимся кошмаром растиражированный десятками миллионов копий, висящий во всех официальных помещениях портрет одутловатого, болезненно бледного человека. Вот немецкий крестьянин взял его… воровато оглянулся и самым непочтительным образом использовал для подтирания.
…А в океан выходили огромные флоты. Смутная германская мечта о завоевании Британских островов, бредни о Советском Союзе из пятидесяти республик осуществлялись так, как могли осуществиться: с кораблей подавляли все, что движется, на десятки километров вглубь, и все же при высадке десантов морская вода становилась розово-пенной от крови советских солдат. И дальше оккупанты шли по стране, огрызавшейся свинцом из-за каждой каменной ограды.
– А это кто?!
Кто-то с очень «американской» внешностью, но в то же время неуловимо напоминавший Гитлера и Муссолини, держал пылкую речь пред толпой, сулил наступление эры невероятного процветания.
– Это Хью Лонг… Если все пойдет, как идет сейчас, он не станет президентом и его быстро убьют. А если в Европе окажется у власти наш «эффективный прагматик», в Америке будет революция. Хью Лонг придет к власти и построит систему покруче советской и нацистской.
Пока Вальтер говорил, в далекой стране за океаном шло что-то до боли знакомое: революция. Свергая загнившее правительство ставленника богачей, Рузвельта, американцы, как все люди всех народов при всех революциях, творили сотни светлых подвигов, без которых невозможно счастье народа. Каких-то людей в хорошей одежде убивали и вышвыривали из окон, кого-то волочили в расстрельный подвал, толпа линчевала полицейских, горящий бензин помогал бороться с контрреволюцией и саботажем, – особенно если спалить кукурузные поля до горизонта, обрекая несогласных на смерть от голода.
Америка погружалась во тьму, а одновременно в океан выходили громадные флоты, ковались новые системы оружия. Флоты сталкивались посреди океанов, орудия чудовищного калибра изрыгали огонь, мелькали обросшие водорослями, серо-стальные днища уходящих на дно кораблей.
Вальтер уже знал, какое впечатление производят сцены химической и атомной бомбардировок. Теперь он наблюдал за побледневшими, сглатывающими слюну россиянами: атомные грибки качались над Москвой и Ростовом, ракеты с химической начинкой падали в Чикаго и Нью-Йорке.
– И кто кого?!
– Никто не победит никого… Или все победят всех, потому что весь мир превратится в радиоактивную, химически зараженную пустыню. То, что вы видите, произойдет через десять-пятнадцать лет. Будем смотреть, что произойдет через тридцать?
Власов помотал головой, вопросительно посмотрел на своих людей. Они тоже делали отрицательные жесты: все ведь ясно. Вальтер понимал: этим людям очень страшно думать. Они всегда боялись думать о том, что увидели и что поняли сегодня. Спасая собственную психику, эти люди годами отращивали себе убеждения, позволявшие в упор не видеть преступность и гнусность системы. Даже навязчивое пьянство верхушки армии стало способом бороться с сомнениями и страхом: пить и стараться не думать.
Начавший думать лишнее рисковал еще и сказать лишнее. Сказавший лишнее исчезал… Все понимали, куда. Сидящие у костра боялись и думать и не думать, боялись и врагов и друзей, боялись сказать и не сказать… Сейчас они боялись увиденного и услышанного, боялись Вальтера и Власова, боялись Тухачевского и Берию. И еще они больше всего боялись, что кто-то на них донесет. Причем двое из собравшихся боялись другого: боялись не успеть донести.
– Но почему именно мы должны?! Почему именно армия?! – высказал общую мысль кустистобровый.
– Армия – вооруженная часть народа. Особенно если в армию призывают почти всех мужчин. Армия не умнее, не лучше – но у нее есть сила.
– Но если она не умнее остального общества… Тогда какое же у нее право навязывать свои решения всем?
– Армия – это инструмент. Кто пользуется этим инструментом, тот и получает результат. Это как топор или лопата: можно рубить дрова, а можно – головы. Можно копать ямы под картошку, а можно закапывать людей живыми. Логично?
Лица приобретали оживленное, какое-то менее отчаянное выражение: концентрация ужасов оказалась великовата даже для людей закаленных.
– Вроде логично.
– Потому и важно, кто именно приходит к власти через военный переворот. Что нужно этому «пришедшему», что он собирается делать. Приходят к власти наполеончики – результат вы видели. Приходят к власти фанатики, помогают наполеончикам – результат вы тоже видели. Приходят к власти дураки – за их спиной сидят негодяи. А что будет от власти негодяев…
От полноты чувств Вальтер только пожал плечами, и за него закончил рослый, кустистобровый:
– Этот результат мы тоже видели.
Раздался такой взрыв хохота, что какие-то легкомысленные птицы вспорхнули с испуганным чириканьем.
– Потому я и говорю: брать власть можете только вы. Прагматики – и притом не одержимые идеей мирового господства. Прагматики, которые будут не воевать, а дружить с Германией… Тем более, в Германии тоже приходит к власти армия.
– А вот у меня такой вопрос…
Это все тот самый, рослый и густобровый. Вальтер кивнул, и он продолжил:
– Вот сейчас мы поговорим и разойдемся… А что будет, если мы не сможем принять решения?
– Давайте посмотрим.
В этот самый момент один из сидящих – тот самый активный и улыбчивый, – деловито направился в кусты. На недоуменные взгляды солидно определился:
– Отлить надо…
Нет… Вальтер не зря полазал по головам в этот вечер.
– Вам придется задержаться! – громко, уверенно сказал Вальтер. – Вернитесь к костру!
И не выдержали нервы у шпиона! Сдавленно крикнув, негодяй пустился бежать в лес. Куда? Зачем? Он сам бы не смог объяснить. И как сразу все поняли происходящее, как сразу, мгновенно включились! Значит, подобного ждали…
– Смерть предателю!
Трудно сказать, кто первым выстрелил. До десятка стволов плюнули смертью в бегущего. Власов не принимал участия в убийстве, смотрел грустно.
Вальтер кинул взгляд на второго доносчика. Бисеринки пота на лбу, но в целом уже успокоился. Одного же поймали, отвели душу, теперь он вне подозрений, он уцелел, он уже вне опасности!
– Господа! Я попрошу вас всех сесть на свои места.
По тому, как офицеры выполнили просьбу, Вальтер ощутил силу своего авторитета. И обращается к шпиону, тому самому – активному, улыбчивому:
– Я знаю, кому вы должны донести на всех нас. Но, может, вы сами это скажете?
Вскочил с перекошенным лицом, рванул кобуру… Тут же сидящие рядом схватили шпиона за руки.
– Васька, ты?! Неужели…
– Никому верить нельзя… – почти заплакал один из державших. – Другом же был…
– Прекратите истерику! – рявкнул Вальтер. – В другой раз думать будете, с кем дружить!
А Власов беспокоился о главном, вполголоса спрашивал у Вальтера:
– Допрашивать его надо? Или и так знаете, кто и откуда?
– Знаю… Но пусть сам расскажет, полезно…
Власов кивнул, а сам все косился на поле. Вальтер понимал, почему: уже несколько минут и он сам посматривал, как по окоему желто-золотого поля, мимо золотой кромки березового леса с зелеными свечками сосен, под прозрачно-синими небесами катила машина. Машина двигалась прямо к костру.
– Товарищ генерал! Вам телеграмма!
– Правительственная, – сообщил порученец. И внезапно добавил, вроде ни к селу ни к городу:
– Белгородский Кремль. На словах велено передать…
И замялся гонец-порученец.
– Псковский детинец, – отозвался Власов на пароль. – Так что же велено мне передать на словах?..
– Сначала прочитайте телеграмму.
Власов рванул бумагу, развернул… Вальтер и потом удивлялся его умению владеть лицом, не показывать никаких лишних эмоций. А в этот раз Власов опустил пеструю бумажку, как-то очень буднично произнес:
– Сейчас я должен поднять вас всех по тревоге… Поднять и приказать всеми силами двигаться на Москву. Мне сообщают, что в армии мятеж, восстали троцкисты…
Власов заглянул в телеграмму, добавил:
– …И платные агенты эмигрантских подрывных центров.
Все неотрывно смотрели на него. Власов усмехнулся и добавил:
– Но сначала мы выслушаем то, что велено передать на словах.
– Ваш друг велел сообщить: в Москве начались бои частей, поддержавших Тухачевского с войсками, поднятыми по тревоге Берией и Ворошиловым.
«Началось! – ударило в голове у Вальтера. – Красный «Наполеон» начал свою игру». А гонец продолжал:
– Ваш друг просит войска поднять, в Москву войти, но поддержать своих.
Под десятками внимательных глаз Власов думал недолго.
– После всего, что мы сегодня увидели, мне ясен путь. Объявляю создание Русской Освободительной Армии. Кто не готов присягнуть свободной России – неволить не буду. Со всеми вами хочу продолжать служить, но и уговаривать нет времени. Объявляю поход на Москву. Меандров, довести мои приказы до сведения наличного состава. Буняков, поднимать свои части.
А с Германией мы подпишем договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи.
– Подпишем ведь? – всем корпусом развернулся Власов к Вальтеру.
Ни самому Вальтеру, ни любому из пославших его и в голову не приходил такой поворот событий. И полномочий никаких у Вальтера не было. Но Вальтер кивает головой:
– Конечно, подпишем.
– Манифест бы… – выдохнул густобровый. – Разъяснение нашей позиции – и солдатам, и населению.
– Разумеется.
Тут же, сидя на бревне, положив на колени планшет, Власов быстро писал, произнося написанное вслух:
«Манифест Свободной России. Мы воевали в 14-м и 17-м годах. Мы завоевали фабрики, заводы и земли рабочим и крестьянам, но они ничего не получили. Все находится в руках государства, и кучка людей управляет этим государством. Государство порабощает рабочих и крестьян. Нет свободы слова, страной правят предатели. Товарищи рабочие, где ваши фабрики, которые вам обещали в 1917 году? Товарищи крестьяне, где ваши земли, которые вам обещали? Мы, офицеры Красной Армии, берем власть. Долой старое руководство! Да здравствует новая революция! Да здравствует новое правительство! Да здравствует Великая Россия!»
Все время, пока фон Браухич и Гудериан вводили войска в Берлин, пока Мильх сочинял, а фон Манштейн подписывал все новые указы, пока Вальтер убегал от бдительного дворника и беседовал с советскими генералами на охоте, пока Клаус Рабенкопф кормил свиней и слушал радио, Петя уже был далеко от Германии.
– Вы же сами видите, где происходит главное… – только и сказала ему голограмма Бадмаева. – Вы же видите, где главный нарыв.
Петя кивнул: он понимал.
– Только туда же не вернуться…
– Есть еще одна крепость возле Парижа. Ее охраняет наш доверенный человек… Нам хватило ума никогда не пользоваться этой крепостью. И мой вам самый большой совет: старайтесь этой крепости без необходимости не покидать.
Петя деловито кивнул… К чуду трансгрессии он так и не привык – если к этому вообще можно было привыкнуть. К тому, что надо спуститься в подвал замка, встать в определенное место, положить руки на сухие крошащиеся кирпичи… И все, и можно подниматься уже из совершенно другого подвала, примерно в шестистах километрах к северо-западу-западу. Этот подвал под Парижем даже пахнул иначе: не сыростью, а, наоборот, нагретыми солнцем камнями. Неудивительно: солнце только что ушло от этих, еще теплых ступеней. Петя стоял в каменном дворике, находившемся метра на три ниже остальной местности. Парень невольно залюбовался, с каким совершенством подобрали по цвету отполированные камни стен и пола дворика, изящной ограды дворика сверху. Лестницы наверх нет, но есть дверь, ведущая из дворика внутрь… уже явно не в подвал, это скорее комната управляющего или администратора: шкапы с документами, плакаты, копии старинных рисованных карт, копии старинных документов… Неужели музей?!
– Добро пожаловать в Версаль, месье Пьер! – произнесли вполголоса за спиной.
Петя обернулся; средних лет, хорошо одетый мужчина, спокойный, улыбчивый и полный.
– Позвольте отрекомендоваться: Александр де ла Круа, преподаватель искусствоведения, глава отдела Большого Трианона Научно-исследовательского института Версальского замка.
Русский язык Александра был безукоризненным, но по старинной вычурности фраз чувствовалось – учили его эмигранты.
– Полагаю, что говорю с Пьером де Кацем?
– Просто Кацем, без де… Лучше называйте меня Питером Каценбергом, из Германии. Господин Александр, я тут по важному делу, мне нужна будет существенная помощь…
– Ни слова более! – выставил вперед ладони де ла Круа. – Я получил указания из трех источников: от известного вам лица в Главной Крепости, не менее известного господина фон Берлихингена и от своего руководства. Сейчас я сделаю несколько телефонных звонков, и мы пройдем…
Тут же, под плакатами, призывавшими посетить разные выставки, де ла Круа позвонил, лилась частая французская речь, словно поток булькающих звуков. Отделить одно слово от другого у Пети никак не получалось.
А хозяин кабинета уже встал:
– Благоволите пройти…
И они прошли: мимо мраморных колонн и строений невероятной пышности и богатства, возведенных двести лет назад, в эпоху Людовиков. Лепнина на потолках – узоры, пухлые амурчики со стрелами, такие же пухлые зефиры, дующие в трубы, пышные грифоны и кариатиды.
На стенах, разделенных лепниной на одинаковые ровные прямоугольники, – картины и гобелены.
– Это покои королевы?
– Да… какие изящные резные ножки у кровати, правда?
Заворачивая за угол, собеседники столкнулись с мужчиной самой обаятельной наружности. Пете показалось, что он уже где-то его видел.
– Познакомьтесь: мой коллега, начальник Наполеоновского отдела, господин Филипп де ла Мот… Мой коллега из Германии, Пьер Каценберг.
Де ла Мот лучезарно улыбнулся… И Петя вдруг ясно почувствовал, что у него не улыбка – оскал. Что де ла Мот прямо сейчас вцепится ему в горло зубами. Это было чисто эмоциональное ощущение, оно нахлынуло и исчезло, но Петя уже включил «третий глаз». Голову де ла Мота окружало угольно-черное облако. Облако недобро клубилось, какие-то разряды вроде молний пронизывали облако то сверху вниз, то снизу вверх.
Господин Филипп приятно улыбнулся и исчез, но Петя выводы сделал.
– Вы хорошо знаете этого господина?
– Да, уже лет двадцать пять…
– Вы уверены, что он не работает против вас и меня?
– Кто?! Филипп?! Не выдумывайте, Пьер! После общения с гестапо вам везде мерещатся враги и шпионы.
– В любом случае – никакой информации этому человеку!
– Мой друг… Будь мы знакомы чуть дольше – я бы смертельно обиделся. Информации ни о наших делах, ни о вас и вашем появлении я не даю никому… ни при каких обстоятельствах. Я все же тамплиер с приличным стажем…
– Тогда я попрошу – осторожнее. Лучше всего – под любым предлогом не возвращайтесь в свой отдел, побудьте в любом другом месте…
Петя прислушался к своему Голосу и добавил еще более уверенно:
– И постарайтесь не оставаться один на один с вашим коллегой… С главой Наполеоновского Отдела.
– С Филиппом?! Непременно зайду сегодня к нему выпить чаю. А вам – до свидания! Позвоните мне, как только сможете.
Площадь, посреди которой – конная статуя Людовика. Рядом – такси. Из такси смотрели знакомые лица: Вовка-казак и Есаул. Не улыбаются, не показывают знакомства, но видно – рады.
– Рады видеть, Петр Исакович! Франсуа говорил, вы хотели бы с ним вместе довоевать? Вот и довоюете, сейчас мы отвезем вас к нашему общему другу, к Франсуа Селье.
В это самое мгновение под памятником вспух ослепительно-огненный шар. Вспух и взорвался с тяжелым грохотом. В лицо ударил раскаленный воздух, с воем полетели осколки камня. Пара осколков сильно саданули по машине, хлипкая «Рено» зашаталась, ответила яростным гулом.
– Ходу! Теперь нам покоя не дадут…
Хищно оскалившись, Вовка-казак рвал на себя рычаг сцепления. Обернувшись к Пете, Есаул произнес почти восхищенно:
– Ну и достали же вы их!!
В следующую минуту Есаула швырнуло, вдавило в спинку сиденья: автомобиль словно прыгнул вперед дикой скорости. Еще один яркий, как солнце, шар вспыхнул, рванул неподалеку; гуляющие по площади шарахнулись в разные стороны.
Возможно, были и еще взрывы, их Петя уже не заметил. А пока машина бешено мчалась, пока она слилась с остальным городским движением, приближаясь к условленному месту, Александр де ла Круа сел в своем кабинете и начал писать отчет о поездке в провинциальные музеи Юга Франции. Он был уверен, что местные музейщики пропустили минимум три кресла восемнадцатого века, и притом итальянской работы, спутали эти кресла с французскими, и к тому же более поздними. Сейчас он писал об этом отчет для начальства, а потом собирался выступить на конференции, показать эти стулья, представить ученым и реставраторам.
Так он писал и писал, пока в его кабинет не вошли два человека. Они вошли стремительно, без предварительного звонка, не постучавшись.
Де ла Круа вопросительно поднял взгляд на посетителей… И сразу все понял. Обмякли ноги, стало бессмысленно лезть в ящик стола за револьвером… Не успеет достать, ему просто прострелят плечо.
– Где твой друг, тамплиер? – спросили у него свистящим шепотом. – Где твой друг из России?
Очень жизнелюбивый и очень здоровый человек, Александр де ла Круа обвел взглядом свой кабинет, готовясь уйти навсегда. Вот папка с недописанной статьей про авиньонский акведук. Вот толстый сборник статей про использование разных сортов мрамора… Он знал, что теперь будет, и знал, что принял верное решение.
Ожидаемое и произошло: не опуская ствола, один из вошедших передвинулся за спину де ла Круа. Второй, тоже не опуская ствола, вперил в глаза ученого свои магнетические зрачки, расширенные кокаином:
– Где твой друг из России, тамплиер?
Де ла Круа молчал, и на него надавили:
– Твой сынок уже пришел из школы, тамплиер. Твоя дочка уже покормила твоего внука. Возможно, она дала сиську твоему внуку последний раз. Ты понял, тамплиер? Последний раз!
– Узнать у моих детей вы ничего не сможете, – тихо сказал де ла Круа. – И у меня ничего не сможете. Знаете почему?
– Говори, тамплиер.
– Вы не узнаете ничего, потому что мои дети сами ничего не знают, – так же тихо произнес ученый. – А почему вы от меня ничего не узнаете, я вам сейчас покажу.
С самой светской улыбкой, очень мотивированно и нисколько не торопясь, де ла Круа выдвинул ящик стола. Он извлек из него бархатную коробочку, какие чаще всего используют для драгоценностей, и действительно показал ее вошедшим.
Быстрым движением де ла Круа открыл коробочку, так же мгновенно кинул в рот крохотную ампулку. Враги метнулись к нему, но де ла Круа уже сомкнул челюсти, слыша хруст стекла, странно измененный костями его собственного черепа, глотал горькую, с привкусом миндаля слюну. Его отшвырнули от стола, прижали к стене, стали распахивать рот.
Де ла Круа охотно его открыл, показывая осколки ампулки, покрытые свежей пузырчатой кровью. Он еще пытался улыбнуться и произнести, что, по его наблюдениям, покойники не говорят… Но мир уже начал расплываться. Расплывался бандит с пистолетом, расплывался дверной проем, расплывались плакаты на стенах и книги в шкапах. Так все вокруг и расплывалось все сильнее, пока не закружилось, будто подхваченное вихрем. Сознание гасло, позвоночник перестал держать; старый ученый повалился вперед, сорвался со стула на пол своего кабинета. Он еще успел пожалеть, что никогда не допишет статью про кресла итальянских мастеров.
Когда де ла Круа входил в свой кабинет, Петя первый раз вышел из машины, чтобы пройти три квартала, повернуть налево и сесть в другой автомобиль. Этот номер с пересадкой он проделал еще два раза. В момент, когда красивая полуседая голова Александра де ла Круа со стуком упала на рабочий стол, Петя, сменив три машины, входил в красивый частный каменный дом в пригороде Парижа. Как и все дома под Парижем, дом был из дикого камня, с башенками и эркерами.
На этот раз Петю провели не в комнаты, а указали на лестницу в подвал. Да и в подвале, в красноватом свете лампочки, сперва провели по узкому кирпичному коридору, отворили неприметную, но по виду очень прочную железную дверь. Тут была комнатка без окон, воздух спертый, но зато диван, электричество и большой стол, даже американский холодильный шкап с продуктами, раковина и унитаз в разных углах. В этой комнате, в недрах Парижа, можно было долго жить, не поднимаясь на поверхность. Еще одна Крепость.
А на диване сидел Франсуа Селье; сидел и читал газету, пока не повернулся ключ в замке. Вскочил, газета полетела в сторону, лицо задрожало от радости. Селье обнял Петю совершенно по-русски.
– Вот мы и довоюем с вами, Пьер… Представьте, у меня для вас плотный график, не удастся вам тихо отсидеться в подвале. Не знаю как, но по вашим следам уже идут: рвутся энергетические бомбы, убили нашего общего друга – он принимал вас тут, в Версале. Счет растет, Пьер, счет растет, и вот, вам придется прямо сейчас приниматься за новую работу.
Селье еще говорил, говорил… Петя уже знал, что волнение и напряжение люди проявляют по-разному: в том числе и словесным потоком. Франсуа продолжал воевать, ничего другого от него и нельзя было ждать.
А вот Петю ждали – например, генерал Владислав Сикорский.
– Вы говорили, что можете перебросить меня и моих людей отсюда – и прямо в Варшаву…
Это было не совсем то, что обещал Петя, но Петя, соглашаясь, наклонил голову.
– Я поверил вам, когда вы летали вокруг меня по всему кафе…
Петя летал не по всему кафе, но и это было не так важно. В тот же самый день Сикорский и с ним десятки польских эмигрантов совершенно неожиданно для «правительства болтунов» оказались прямо посреди Варшавы. Они были из числа тех людей, которые умеют пользоваться фактором неожиданности.
Но самым сложным для Пети Лопухина-Каца оказался разговор с седоватым, жилистым, интеллигентным человеком средних лет: графом Франсуа де ля Рокком. Невысокий, сто шестьдесят девять сантиметров, с умными быстрыми глазами и быстрым умом, он показался Пете человеческим воплощением блестящего и острого клинка.
– Само слово «демократия» всегда изумляло меня, – начал де ла Рокк, изящно прихлебывая кофе. – Ибо при демократии правительство управляет от имени народа, оно формируется с участием каждого гражданина… И при этом оно не несет никакой ответственности за содеянное. Мне это кажется очень опасным.
– Кто же должен стоять у власти, по-вашему?
– У власти должны стоять образованные люди, способные отвечать за свои поступки. А основой общественных отношений должна стать идея беззаветного служения каждого гражданина своему обществу.
– С этим, скорее всего, согласились бы и короли…
– Если короли с этим согласятся, я стану сторонником монархии. Вы знаете, что французы глубоко уважают русских царей? И знаете за что уважают?
– За что же?
– А за то, что русские цари правили сами. Вот наши короли правили с помощью своих… э-эээ… Будем вежливы к царствующим особам: они правили посредством фавориток. А поскольку очередная шлюха коро… то есть я хотел сказать, очередная фаворитка обычно не отличалась умом, через шлю… через фавориток правили их любовники. То есть Францией управляли не короли, а любовники их любовниц…
Если установится такая монархия, то я сразу стану республиканцем. Мне нет разницы, монархия или республика. Главное, чтобы правительство реально за что-то отвечало бы.
– Но ведь именно республика дала рядовым людям кусок хлеба и место в обществе.
– Республика? Хлеб и улучшение нравов дали просвещение, развитие промышленности, медицины и образования. Назовите мне хотя бы одного монарха, который тормозил бы развитие промышленности и был бы врагом просвещения. А вот левые утописты – враги и экономики, и просвещения. Короли Париж строили, коммунисты старались его сжечь.
– Когда они пытались его сжечь?!
– Хотя бы в тысяча восемьсот семьдесят первом году, в смутные дни Парижской коммуны. Тогда Париж горел, подожженный коммунарами.
– В Париже тогда шли бои…
– Шли. Но разве верные правительству войска жгли свою столицу? Нет, они этого не делали. А вот коммунары приказали поджигать каждый дом, который им приходилось оставить. Военного смысла в этом не было ни на грош. Коммунисты и анархисты хотели прихватить с собой как можно больше людей и даже домов. Ими двигала злобность загнанных крыс. Ненависть к жизни существ, отрицающих реальность в пользу своих дурацких выдумок. Причем если жильцы домов сопротивлялись, их убивали на месте.
Де ла Рокк затянулся папиросой.
– Глава Приората Сиона, писатель Виктор Гюго сочинил красивую «жалистную» историю про маленького, но очень героического коммунара Гавроша. Вы читали эту историю?
– Да… «Гаврош» переведен на все языки, в России тоже читают эту повесть.
Де ля Рокк мрачно кивнул.
– Прототип Гавроша не известен. Ни о ком похожем история ничего не знает. Но известны случаи, когда дети пытались тушить пожары и растаскивали костры у стен своих домов… Cтарших дома не было: пап угнали «строить светлое будущее», а мам – баррикады. В результате дети лет 10–12 оставались одни; они старались спасти семейное имущество и свой кров от пожара. А коммунары их расстреливали.
Петя невольно содрогнулся. Опять вставало страшное, незабываемое: Севастополь, двадцатый год, мальчик, потерявший в толпе руку мамы, ветер качает трупы, кровь стекает по голым ногам, пьяные матросы топчут пожилого священника…
Глаза де ла Рокка потемнели.
– В школах в эсэсэсэр наверняка не рассказывают об этом! Рассказывают бредовые сказочки об ужасах «буржуазного строя», жалеют выдуманных «гаврошей», убитых «реакционерами». И в упор не видят убитых коммунистами детей. Детей обоего пола, умиравших под пулями строителей утопии, ненаглядной для больных коммунизмом.
– А во Франции?
– У нас еще хуже, потому что у нас коммунисты все же не захватывали власть. У нас все еще более грустно, потому что Франция состоит в основном из «левых» разного толка. О пожаре в Париже упоминают, но никогда не уточняют – кто его сжигал и почему. Помнят высосанного из пальца Гавроша. Не помнят тех, кого убили коммунары. Но мы тогда смогли спасти Париж, и мы опять его спасем!
– Вы спасли?
– Да. Париж спасли патриоты, верные законному правительству. В последнюю неделю мая семьдесят первого года Париж затянуло дымом бесчисленных пожаров, по многим улицам нельзя было пройти. Дома рушились, загромождая узкие парижские улички. Если коммунисты уничтожили не весь город, то только по одной причине: версальцы двигались очень быстро. А население частенько нападало на коммунаров, чтобы не дать им поджечь здание. Особенно печальна была участь коммунистов и анархистов, которые забирались на высокие этажи, чтобы стрелять оттуда по солдатам законной армии: очень часто жители оккупированных ими квартир сбрасывали их с балконов или выкидывали в окна. А потом жители выбрасывали прочь красную тряпку и вешали белое полотнище из окна.
Версальцы шли между окон, из которых свисали белые полотнища. Так и шли, поводя стволами ружей, в любую секунду ожидая, что на них бросятся новые убийцы и поджигатели, пожиратели французских детей.
Здания ратуши, Министерства финансов и Счетной палаты пришлось восстанавливать. Тюильри так и не восстановили, теперь там парк. Одного из самых агрессивных коммунаров, Варлена, захватили живым на последней баррикаде, на улице Рампоно. Убивать детей он был храбрый, покончить с собой кишка оказалась тонка. Его час водили по улицам Монмартра. Не знаю, как «пролетариат» из теоретических брошюрок, но реальные рабочие и мелкие буржуа проклинали его и плевали в него: считали ответственным за пожары. Чтобы расстрелять негодяя, солдатам пришлось отгонять от него толпу: все хотели сами прикончить коммунара. Коленки у подонка тряслись так, что к стенке его поставить не удалось: стреляли в сидящего и тоненько скулящего Варлена. Одни стреляли, другие оттесняли толпу, чтобы парижане и парижанки не стали топтать уже падаль.
А имя Эжена Потье вам знакомо?
– Конечно… Это же автор «Интернационала»! После поражения коммуны он неделю жил в захваченном версальцами Париже. Скрывался и в нелегальных условиях писал «Интернационал».
– Эжен Потье – еще один прямой виновник сожжения Парижа… Не верьте в легенду, что он жил в оккупированном Париже… Это явное вранье – таких как он, выдавали сразу и без обсуждений. «Интернационал» и прочий злобный, пахнущий сатанизмом бред Потье писал уже в Англии.
– Почему же нам рассказывают про его жизнь в подполье?
– Да уже чтобы не обсуждать, как немцы, оккупанты, помогали французскому правительству. И как безобразно вели себя коммунары. Немцы не пропускали вооруженные группы коммунаров, но пропускали одиночек без оружия: пусть драпают. Эжен Потье был в числе тех, кто как раз просочился через строй немецких солдат. Добрые немецкие солдаты даже дали ему бутерброд и запасные штаны… Свои-то собственные штаны Потье с перепугу обгадил. Коммунисты вообще обычно очень храбрые – но по большей части они такие только в собственных фильмах, которые они в глубоком тылу снимают о самих себе. А вот на фронте почему-то все оканчивается чаще всего обосранными штанами.
Пока Потье их переодевал, как раз принесли еду солдатам… И героический спаситель человечества от самого себя протянул руку за еще одной подачкой. Немцы и дали ему бутерброд.
А что красные в Париже расстреливали заложников, вы знаете?
– Нет…
– В последние три дня коммуны из нескольких сот заложников расстреляли шестьдесят три человека. Все они не были военными, не представляли никакой опасности. Они были умны и культурны, вот их единственная «вина». Например, расстреляли известного проповедника и ученого, парижского архиепископа Дарбуа… ему было пятьдесят восемь лет.
Интересно, почему коммунисты и анархисты всегда убивают самых интеллигентных людей? Не иначе – классовое чутье.
– Вы рассказываете мне эти ужасы, чтобы я помог вам?
– Помогите не мне… Помогите Прекрасной Франции. В стране смута, все идет к новому восстанию, экономика в полном развале. Народный фронт требует платить высокие зарплаты, повысил пенсии и пособия. А эффективность экономики падает, предприятия закрываются. Стремительно растет зарплата и разные государственные пособия, а товаров ведь больше не стало. В стране – рост цен, инфляция.
– Это еще не восстание…
– Коммунисты и даже часть социалистов требуют запрета и полного искоренения всего, что они называют «фашизмом». Они готовы уничтожать своих врагов даже в ущерб конституционной законности: как в эсэс– эсэр. Коммунисты хотят построить коммунизм, то есть все поделить.
– Но ведь и это еще не восстание… Если я спрошу коммунистов, они мне ответят, что это вы готовите мятеж, а они только поддерживают законное правительство.
– В июне 1937 года Леон Блюм ушел в отставку… Народного фронта больше нет, правительство не может опираться на весь народ. У меня точные сведения: скоро правительство попытается контролировать экономику, выпустит еще больше не обеспеченных ничем денег и в несколько раз увеличит налоги на богатых… На всех, у кого доход выше среднего. Но чтобы провести эту политику, правительство будет вынуждено опираться на коммунистические организации. Точно знаю: во Францию едет сам Троцкий.
– Хорошо… Допустим. Предположим, леваки выступят… И тогда вы выступите против них? Ведь это же гражданская война!
– Мне говорили, армия почти готова взять власть. Но только «почти»… Армия колеблется. Столкнувшись с восстанием леваков, армия не пойдет против тех, кого считает «народом».
– А вы пойдете?
– Мы не дадим красным захватить Париж. Мы нанесем удар первыми.
Оба молчали. Черные, блестящие глаза де ла Рокка внимательно наблюдали, сопела его папироса. Оба понимали: сейчас-то решается главное.
– Что же вам надо от меня, господин де ла Рокк?!
– Вы – сила, Пьер… Пьер Лопухин вы или Пьер Кац – но вы огромная сила. Мы сами разгромим отряды красных. Не впервые мы обламываем щупальца, которые красная сволочь тянет ко власти, и мы сделаем это сегодня…
– То есть завтра! – уточнил де ла Рокк, и в его глазах мелькнули смешливые искорки. – Но есть сила, до которой нам не добраться… Вы знаете, что это за сила.
Петя развел руками с самым дурацким видом:
– Ну, господина Кокто и его «мадам» знают все. И их самих, и где их искать.
Де ла Рокк усмехнулся.
– Вы прекрасно понимаете, о чем я… Мы много раз пытались добраться до тайная тайных Приората… Но мои люди – только хорошие солдаты, они очень плохие шпионы. Лучшие люди не могут добиться ничего, никакой информации. А если мои разведчики переходят какую-то грань, они исчезают. Просто исчезают, и все. Поговаривают, Приорат занимается и вивисекцией… Хочет создать «человека будущего» в своих тайных лабораториях. Мне страшно даже думать о возможной судьбе своих исчезнувших людей, и в какой-то момент я перестал посылать их. Я просто признал, что Приорат нам сделался не по зубам.
Подполковник де ла Рокк затянулся новой папиросой. В комнатенке и так дым висел серо-сизым балдахином. Петя молчал. Разговор пошел такой, что и не знаешь, как его повернуть.
– Мы отрубим руки предателям. Но вы же знаете – это только марионетки Приората. Только вы можете сломить голову этой страшной организации.
Помолчали.
– Господин граф…
Де ла Рокк поморщился, и Петя изменил обращение:
– Подполковник де ла Рокк… В день, когда красные выступят на захват власти, мы начнем свою операцию. Я не знаю, будет ли нам сопутствовать успех, но мы сделаем все возможное.
– Больше ничего и не нужно. Но начинать операцию вам придется скоро… подготовьте все необходимое, потому что красные начнут захватывать город уже завтра. Сведения у меня самые точные.
Маршал родился давно – в середине прошлого, девятнадцатого столетия. Он прожил жизнь в другую эпоху. Он уже стар… Нет, не «не молод» – а стар. По-настоящему стар. Ему восемьдесят один год. Он – победитель немцев под Верденом. Он – маршал Франции. Он – член французской академии. Носитель бессмертной славы. Великий человек. Национальный герой. Ему отдают честь на улицах. Пол-Франции стали Анри и Филиппами: в его честь называют детей. В театре смотрят не на сцену – на него. Смотрят и устраивают овацию.
Интересно, а может ли хоть кто-то предположить: Маршал охотно отдал бы всю свою славу, все ордена, даже маршальский жезл – отдал бы все, чтобы вернулись запахи. Запахи исчезли… Дай бог памяти, они исчезли лет десять назад. Просто исчезли – и все.
С тех пор много раз пытался Маршал после дождя втянуть в себя аромат размокшей земли, палой листвы, особенный запах воды, пролившейся на листья и на лес… Без толку! Запахи умерли. По-прежнему волновал вид прекрасных старых деревьев и скачущих лошадей, радовало цоканье белки и лай собак, бегущих по дороге. По-прежнему манила дорога, петляющая среди лугов, по перелескам родной Северной Франции. Нет ее красивей в целом мире!..А запахи все-таки умерли. Маршал помнил, как пахнет вскопанная мокрая земля – помнил с тех пор, как сам копал в ней траншеи. Но запах он помнил, а не чувствовал, и это продолжало его мучить.
Два года назад к маршалу приходили. Тогда была надежда решительно покончить с маразмом под странным названием «демократия», Народный фронт еще не устоялся. По всей Франции шли демонстрации под лозунгами «Нам нужен такой как Петен!», его прочили в диктаторы или в премьеры. Маршал даже не гордился своей популярностью – он привык быть великим человеком. Отечество или рухнет, или он спасет Отечество: Маршал принимал это как факт.
И вот опять к нему пришли молодые полковники, цвет армии. Маршал сидел, а офицеры его армии стояли, и на полшага впереди остальных стоял молодцеватый Шарль де Голль. Хороший офицер, подчиненный Петена еще с Первой мировой. Он тоже назвал сына Филиппом в его честь. Офицеры звали Маршала спасти Францию, звали в премьер-министры нового государства. Два года назад Маршал не захотел их возглавить, а без него все так и стихло.
Смута была и сейчас, но слишком ясно: мир изменился.
– Вы необходимы Отечеству, Маршал! Будьте премьер-министром нового государства.
– Разве я нужен Отечеству? Народ не хочет знать своей истории, не хочет спокойных семейных ценностей. Народ хочет левацких лозунгов и революционной войны.
– Революционных войн и большевицких экспериментов хочет очень небольшая часть французов. Народ хочет стабильности и порядка. Народ повторяет Ваше имя.
– Но лозунги революционной войны брошены в массы… Мне докладывали: завтра красные начнут занимать Париж. Они обратятся и к армии…
– Вы поведете солдат на революционную войну, Маршал?!
– Нет, я выйду в отставку, – тонко усмехнулся Маршал. И спросил не без провокации:
– А вы?
– Мы хотим служить Отечеству, а не безумным идеям.
Маршал согласно наклонил голову: эту логику он понимал.
– Но если армия выступит против красных, помешает занимать Париж, неизбежно прольется кровь французов.
– Кровь уже льется. Она все равно будет литься, и правые прольют намного меньше этой крови. Уже потому, что не начнут революционной войны.
Помолчали.
– Всю жизнь я служил Отечеству, сынки… Если Отечество нуждается во мне, я послужу ему еще один раз. Но только я не буду премьером…
И замолчал мудрый маршал, с усмешкой поглядывая на тех, кто чуть ли не силой тащил его к вершинам власти. Тащили и сами хотели прийти к власти, прикрываясь стареньким Петеном.
– Вы хотите стать королем?! – не выдержал один из молодых.
– Голубчик-голубчик… – укоризненно качал головой Маршал. – Не надо восстанавливать монархию… Не надо гражданской войны… Более того – не надо отменять ничего, введенного Народным фронтом… Надо соединить социальную политику и национальную идею… Это и называется фашизмом, правда ведь?
Офицеры энергично закивали.
– Я буду просто Президентом. Я буду символом нации, я буду представлять Прекрасную Францию… Но править я уже стар.
– Вот ты, – неожиданно повернулся Петен к Шарлю де Голлю, – вот ты и будешь в правительстве премьером.
– Национальное собрание никогда не назначит меня премьером.
– По новой конституции Президент сам назначает премьера. Я тебя назначаю, ты премьер.
Этот разговор произошел вечером пятого сентября тысяча девятьсот тридцать седьмого года. О том, что он произошел, Франсуа Селье и Петя узнали примерно спустя полчаса, когда мирно пили кофе в тайной комнатке под особняком. Только что ушел де ла Рокк. Селье собирался лечь спать, Петя – еще работать. И вот, перед ними молча стояли люди в штатском, но с выправкой кадровых военных.
– Началось… – наконец выдохнул Селье. Петя почувствовал, что сердце его сильно забилось.
– Приорат узнает обо всем одновременно с нами.
Кровь била в голову, Петя сам не слышал своего голоса.
– Узнает, но не сейчас… среди офицеров у Приората нет своих людей. Узнает от слуг, от рядовых. Де ла Рокк был прав: действовать надо немедленно.
Петя энергично кивнул, полностью признавая эту логику.
С этих слов и начались события, никак не предусмотренные ни военным уставом, ни планами переворота. В эти события оказались вовлечены люди, казалось бы, предельно далекие от всякой политики. Первым из них сделался, помимо своей воли, скромный лавочник Этьен Лакомбат. Лавочка его находилась в двух шагах от площади Звезды, и что удивительного, если в его сырную лавочку заходили самые разные люди? Жители Парижа должны покупать сыры, и они заходили в лавочку Лакомбата. Торговцы тоже люди, и что удивительного: Лакомбат вел долгие разговоры с многими из этих покупателей. Ведь могли же ему нравиться те или иные покупатели?
Лавочник должен скупать сыры из самых разных провинций, и что странного – к Лакомбату заходили люди из этих провинций, привозили то товар, то образцы товара. Или просто заходили к старому знакомому, поговорить о всяческих делах.
Бывали в лавочке Лакомбата и новые родственники профессора Кристофа Д`Антркасто… Тем более, профессор последнее время все болел и сам на улицу не выходил. Вот поселившиеся у него родственники и покупали все необходимое. Логично и естественно, не правда ли?
Этьен Лакомбат и сам не ждал, что ему нанесут визит в такое время: по вечерам он не работал в лавке и даже не выполнял другой, более важной для него работы… Тем более, эта работа и состояла в беседах с самыми разными людьми.
Вечерами он делал совсем другое, тоже важное для него, но частное дело: читал. Сегодня безобидный лавочник месье Этьен вникал в сочинения Троцкого – в историю того, как русские свиньи предали замечательную, великолепную революцию. Райская теория построения нового общества сияла, переливалась всеми дивными красками, но оказалась уничтожена какими-то нелепыми реакционными личностями. Эти личности воспитывались в дикой стране, где всю ее историю господствовали азиатские формы правления. Они и не представляли, как надо жить, а умных людей не желали слушать по своему скотству, примитивности и въевшийся в их костный мозг азиатской тупости.
Троцкий так убедительно писал, что в эсэсэсэр «свинцовый зад бюрократии перевесил голову революции»! Революция в России и вообще произошла совершенно неправильно, потому что должна была произойти в цивилизованных странах, а не на дикой периферии цивилизации. С этим Этьен Лакомбат был совершенно согласен. Протест вызывало только то, что Троцкий упорно считал самыми передовыми странами Англию и Соединенные Штаты Америки. Этьен же полагал: страны эти как раз реакционные, в них царят собственность и капитал. Вот Франция – очень даже революционная страна! Это страна великих философов-просветителей, Энциклопедии, якобинцев, анархистов, демократов, коммунистов и прочих революционеров.
Что ж до России, ничего нет удивительного, что в ней, как писал великий Троцкий, «бюрократия подавила революционное творчество масс». Что там появился отвратительный Сталин, который «при помощи мелкой буржуазии связал по рукам и по ногам пролетарский авангард и раздавил большевицкую оппозицию».
Лакомбат как раз дошел до описания того, как злобные контрреволюционеры занялись укреплением семьи в эсэсэсэр: «Революция сделала героическую попытку разрушить так называемый „семейный очаг“, то есть архаическое, затхлое и косное учреждение…». Ведь по замыслу революционеров, «место семьи… должна была занять законченная система общественного ухода и обслуживания…»
Что такое эта «система общественного ухода и обслуживания», Лакомбат понимал еще более смутно, чем Троцкий, но вот именно эта идея ему нравилась меньше. Лакомбат любил свою жену, своих детей, и теперь он даже и не очень представлял, как ему быть… Ведь Этьен совершенно не хотел, чтобы его жена принадлежала еще кому-нибудь, а детей воспитывали в интернатах, без его влияния и участия. Он и работал, чтобы содержать семью… А по Троцкому получалось, что в этой области он – самый настоящий контрреволюционер! Буржуазный собственник и отсталый мелкобуржуазный тип.
Этьен размышлял над этой сложной теоретической проблемой, когда в его дверь позвонили. Колокольчик звякнул на кухне – Лакомбат давным-давно провел сюда звонок, чтобы не беспокоить давно спавшую семью. Чуть отодвинув штору, осторожный Этьен посмотрел из окна второго этажа – кто стоит у двери? Стояли двое, надвинувшие шляпы на лица. Все правильно, в такое время и должны были прийти такие люди. Странно было бы, если б не пришли.
Этьен спустился вниз, отвалил кованую задвижку. Двое сразу вошли… Этьен ждал, что один из них скажет условное слово: «конгресс». Но двое молчали, и Этьену начало приходить в голову, что происходит что-то нехорошее. Хозяин протянул было руку, чтобы опять заложить задвижку… И тут же его руку самым невежливым образом отбросили. Звук шагов… И в крохотной прихожей появились еще два человека. Вошедший первым извлек огромный, как показалось Этьену, пистолет с невероятно толстым стволом и приставил к его голове.
Лакомбат знал, как надо вести себя с грабителями, он давно оборудовал в нужном месте кнопку для вызова полиции. Этьен поднял руки, не делая резких движений.
– Деньги наверху, – четко, спокойно сказал он.
– Ты можешь успеть вызвать полицию, – так же четко, спокойно произнес держащий пистолет. – Тогда мы уйдем, это верно. Но ведь твой сынок спит в соседней комнате, верно? И дочка тоже. Убить их мы в любом случае успеем.
Этьен привалился к стене: словно огромная резиновая рука стиснула горло. А человек с усмешкой кивнул бедолаге на лестницу. Так, не опуская рук, двинулся Этьен обратно в кухню, слыша за собой чужие шаги нескольких человек.
Его посадили, почти швырнули на обычное место. Один из вошедших взял в руки сочинение Троцкого… Другой зачем-то включил газовую плитку и что-то на нее положил.
– Где шеф? – так же спокойно, четко спросил человек с пистолетом. Впрочем, оружие он сразу опустил. – Где твой всадник и как его зовут?
Этьен молчал. Сердце безумно колотилось, во рту пересохло. Он знал: выдавать нельзя никого. Но и чувствовал: эти не отпустят.
– Где твой всадник? – чуть более грозно сказал главный.
Этьен молчал.
Человек усмехнулся, пожал плечами.
– Можешь не бояться начальства, сегодня последняя ночь Приората, – так же четко заговорил главный, будя смертный ужас в сердце Этьена. – И для его боевой организации тоже пошла последняя ночь. Имей в виду – мы все равно узнаем, что нам надо. И при этом тут будет очень тихо.
Этьен назвал имя, которое и должен был назвать в таком случае.
– Он врет, – тихо сказал по-русски Петя.
– Ты врешь, – повторил Франсуа по-французски. – Где твой всадник?
Этьен назвал еще одно имя. Франсуа засмеялся.
– Нет, назови настоящее.
Теперь «гость» говорил громко, в полный голос. Этьен понял: начинают будить его семью. Он представил сыновей в руках пришедших, и тогда из его горла само собой, почти без участия воли, вырвалось имя… Всего одно имя, не больше. Потом, правда, пришлось еще уточнить, где искать этого человека.
– Не врет, – констатировал Петя.
Почтенный негоциант Филипп Маур, обитатель пригорода Ле-Перрье, давно спал в это позднее время. Снились ему винтовки – те самые, что лежали в подвале его дома, и которые он не успел раздать троцкистам. Что писал Троцкий, Филиппа интересовало не больше прошлогоднего снега, но вот что у троцкистов может не хватить оружия, его беспокоило. Это могло обеспокоить и его начальство, а неприятных объяснений с начальством многопочтенный негоциант чрезвычайно хотел бы избежать. Только что можно поделать, если курируй троцкистов, не курируй, а оружие берет хорошо если каждый четвертый из них?!
Филипп Маур так крепко, хорошо спал, что не сразу проснулся. Пришлось вылить ему на голову воду из кувшина для умывания; даже после этого с четверть минуты он только лягался и мычал. А когда открыл глаза, в спальне горела настольная лампа, жена забилась в угол двуспальной постели, смотрела безумными глазами. Прямо в физиономию Филиппа оказался направлен пистолет. Держал его человек с очень решительным лицом. Другой, такой же решительный, что-то тихо объяснял его жене, еще двое стояли у двери и у окна. В спальной сразу же сделалось тесно.
– Где твой коннетабль? На кого работаешь? – спросил человек с пистолетом. Голос был равнодушный, глухой. Человек говорил так, словно испытывает к Филиппу сильное отвращение.
Филипп начал думать, куда делась его вставная челюсть, и прикидывал, как бы позвонить по хорошо известному ему телефону.
– Шли бы вы домой, ребята, – сказал он невнятно, по причине отсутствия челюсти. – Районный комиссар не одобряет такого поведения.
Один из вошедших тихо, ехидно засмеялся.
– Районный комиссар многого не одобряет – например, вооружения боевиков, – уточнил человек с пистолетом. Филипп безошибочно определил, что главный тут не он, но именно этот все спрашивал. – Где твой коннетабль?
– Моего шефа зовут Пьер Вале… – процедил сквозь зубы Филипп Маур. – Вряд ли вы его застанете в Париже, но если застанете, то в ресторане «У Максима». Он бывает там с обеда и до вечера.
Двое из вошедших тихо, обидно засмеялись.
– Нет-нет, – замотал головой главный. – Нам нужен не партнер по поставкам строительных материалов… Нам нужен твой коннетабль в Приорате, а именно его боевой части.
– Господа… – развел руками Филипп, – господа! Вы находитесь в страшном заблуждении!
Он еще собирался сказать, что впервые слышит про какой-то там Приорат, когда получил чувствительный тычок в скулу глушителем, накрученным на ствол пистолета.
– Вы ничего не добьетесь насилием! – Это прозвучало не так внушительно, как могло бы прозвучать, сиди вставная челюсть во рту, но все-таки солидно и почтенно.
– Насилие? – удивился ударивший его боевик. – Насилие мы будем чинить не над тобой. Твой сын – лейтенант в сорок четвертом полку, верно? Мы будем творить насилие над ним и вот над ней.
Филипп рассчитывал, что жена поднимет крик, ее кинутся успокаивать, и он успеет нажать кнопку сигнала на стене. Кнопку, которая сработала бы не в комиссариате полиции, а в совершенно другом месте. Но жена молчала; Филипп и жалел, что она молчит, и уважал женщину за ум.
– Господа… – продолжал выкручиваться Маур. – Господа, мой сын служит Франции…
И тут жена все же сорвалась на крик.
– Дурак! – закричала жена. – Старый дурак, ты погубишь нас всех, вот и все!
– Не погубит, – заверил главный жену. – Не погубит, потому что вы, мадам, этого не допустите.
– Не трогайте сына… Он ничего не знает о делах папаши, он ни при чем…
– Вы понимаете, что нам надо? Вот и скажите все, что знаете.
– Не смей! – рявкнул было Филипп и еще раз получил по физиономии пистолетом.
– Смелее, мадам, – подбодрили жену боевики. – И заодно скажите, где тут у вас сигнализация? А то ваш супруг сообщит о нашем приходе, и придется вас всех убить.
– Кнопка сигнализации – справа от постели. Кнопка для полиции – в кабинете, эта – для его организации.
– Предательница… – процедил Маур. На этот раз его не стали бить, просто ехидно засмеялись.
Филипп Маур знал, что женился на умной женщине, но и представить себе не мог, сколько она знает о его тайной жизни. Главный что-то сказал другим не по-французски. Маур не понял, а это Петя заверил:
– Она не врет.
Альбан Сен-Котейль как раз собирался домой. Он часто бывал в этом квартале и всегда брал самых молодых из девиц. Альбан не одобрял уличной проституции, никогда не водил девок в дом: болезни… отвратительное воспитание… нечистоплотность… А в доме приличного человека нечего делать всяким тварям. От них – насекомые, волосы и потеки грязи в ванной комнате. Да еще наведут мелкое вокзальное жулье, заберутся и что-нибудь сопрут. Он любил возвращаться в свой дом: и из поездок, и из таких вот походов в публичные дома. Приехать домой и лечь спать, чтобы проснуться одному, в удобной кровати, когда солнце уже просвечивает сквозь шторы. Не одеваясь, подойти к окну, отдернуть штору, и пусть на стенах пляшут солнечные пятна сквозь листву старого вяза. Сварить себе кофе, а потом выйти и погулять, раскланиваясь с соседями…
Соседи на него нарадоваться не могли и хорошо понимали, что новый владелец дома – не простой человек.
Во-первых, к элегантному, аристократичному Сен-Котейлю приходили только такие же как он: хорошо одетые, почтенные, источая запах хороших духов и больших денег.
Во-вторых, при нем квартал сделался намного безопаснее и несравненно почтеннее. Уличные попрошайки и розничные торговцы вдруг моментально исчезли. Подростков, склонных воровать велосипеды или цветы с участков, предупреждали только один раз. Воры забрались в дом к мадам Дюбуа – а потом все вернули и очень извинялись перед почтенной вдовой. Даже мелкие мошенничества при продаже газовых баллонов или ремонте в домах словно сами собой сошли на нет.
И при этом оставался месье Сен-Котейль совершенно не высокомерным, доброжелательным человеком, всегда открытым для соседей. Одним он посоветовал очень хорошего мебельщика. Другим помог проделать реконструкцию в саду. Третьему ссудил денег – под честное слово, без процентов.
Одним словом, Альбан Сен-Котейль был человеком серьезным и очень полезным для квартала. Одни считали его крупным государственным чиновником на пенсии, другие – предпринимателем, который долго жил в колониях. Третьи – аристократом, чье происхождение невероятно и загадочно.
Сейчас он ехал домой, прикидывая: четыре часа утра… еще часа четыре он поспит. А потом уже начнет делать звонки, приводя в действие десятки вооруженных людей во всех концах европейского материка. Одним из тех, кому должен был звонить Сен-Котейль, был Филипп Маур, но конечно же, никак не Этьен Лакомбат и другие люди того же уровня.
Сен-Котейль ехал, совершенно уверенный в самом себе, в своей организации, в собственной безопасности. Он знал, что ни одна живая душа не знает о его работе… кроме тех, конечно, кому полагается знать. Что даже тамплиеры до него никогда не доберутся. И что если даже кто-то когда-то и узнает, кто он на самом деле – все равно никто не посмеет его и пальцем тронуть.
Еще Сен-Котейль хорошо помнил, что в доме напротив его собственного живут отец и сын, приехавшие из колоний, и что к ним часто заходят, порой остаются ночевать старые однополчане. Всегда само собой получалось, что эти однополчане оставались ночевать у друзей всякий раз, когда он уезжал на машине. Если бы кто-то полез в дом Альбана Сен-Котейля в его отсутствие, соседи непременно заметили бы нарушителя чужих владений. А ведь эти бывшие офицеры Иностранного легиона – люди бешеные!
Во всем, что Сен-Котейль знал так хорошо, он мог бы очень усомниться, если бы мог наблюдать происходящее всего час назад, в самый глухой ночной час. Но видеть он ничего не мог, «третьего глаза» у Сен-Котейля не было, а мобильные телефоны пока не успели изобрести. И потому Сен-Котейль поступил, как обычно: оставив машину во дворе, испытывая приятную истому во всем теле, он открыл дверь своим ключом и вошел в дом.
В ту же самую минуту вошедшего сильно толкнули в спину, так, что гибкий, тренированный Сен-Котейль просто растянулся на полу. Тут же вспыхнул свет, а на спину Сен-Котейлю обрушилась немалая тяжесть. В следующие мгновения руки матерого злодея оказались заломлены за спину и их начали связывать, ноги тоже держали и вязали, а в рот начали тыкать чем-то вонючим и гадким. Альбан Сен-Котейль завопил – и лучше бы он этого не делал, потому что вонючее и гадкое – половая тряпка для вытирания ног – тут же оказалось у него во рту, после чего он мог разве что мычать. Пиджак с него срезали, причем записная книжка оказалась в руках у одного из заполнивших прихожую людей, а брюки и трусы спустили аккурат до колен.
– Сюда его!
Судя по тому, что мог видеть Сен-Котейль, его втащили в холл, швырнули на пол около камина. И тут же навалились вдвоем, буквально не давая шевельнуться. А третий, разрывая тело, втиснул в задний проход что-то очень твердое и острое. Сен-Котейль не мог знать, что это – осиновый кол, но это острое протиснули глубоко внутрь его тела и потом долго крутили и вращали, рывком вынимали и резко вставляли опять. Обливаясь потом, извиваясь, пытался освободиться Сен-Котейль и, конечно же, освободиться не мог. Только раз он ухитрился вскинуть голову, но все что увидел – это нескольких стоявших возле него людей самого неласкового вида.
А потом кол опять засунули в него, вогнав сантиметров на десять, причиняя немыслимую боль. И тогда Сен-Котейль услышал над собой:
– Где твой навигатор? Где навигатор и как его зовут? Если скажешь, кивни.
Чисто инстинктивно Сен-Котейль замотал головой и тут же буквально взорвался от нечеловеческой боли: кол стали вгонять еще глубже. Прозвучал тот же вопрос.
Как могло такое случиться?! Где его люди?! Что с ними?! Что вообще происходит?!
Сен-Котейль закивал головой.
– Если ты заорешь, мы опять заткнем тебе рот и будем делать то же самое. Ты понял?
Сен-Котейль кивал, насколько позволяло положение головы.
– Если обманешь, будет плохо. Подумай и потом еще кивни.
Сен-Котейль снова кивал, и тогда изо рта вытащили кошмарную тряпку.
– Ну? Где твой навигатор и как его зовут?
Некоторое время Сен-Котейль просто не мог говорить: он был слишком занят, он дышал. Но когда смог говорить, задал самый идиотский вопрос, какой можно было придумать:
– Вы кто?!
Как ни странно, он получил на свой вопрос вполне исчерпывающий ответ:
– Мы патриоты. Мы тамплиеры.
И тут же вопросы:
– Где навигатор?
Сен-Котейль завопил… вернее, он только начал крик, потому что при первом подобии звука его пнули в бок с такой силой, что крик сам собой тут же прервался. Сен-Котейль мучительно застонал, разинул рот… и тут же кляп очутился внутри – смрадный, полный кусков грязи, жуткий. И кол опять впился в него.
– Ты обманул нас, за это получишь. Раскрывай рот, только чтобы сказать, где твой навигатор.
Петя не выдержал и отвернулся: подальше от этих безумно распяленных глаз.
– Ты скажешь, где твой навигатор?
«Да! Да!» Сен-Котейль кивал, стараясь быть как можно убедительнее.
– Ладно, попробуем еще раз.
– Его зовут Соломон Мерье, – просипел Сен-Котейль. Ему казалось, зад разорвали на части. – Он живет в Орсэ. Отпустите меня!
– Клиент говорит правду? – обратился Селье к Пете на русском языке. Этот язык был так же понятен Сен-Котейлю, как карканье ворон и вой волков. Он понял только вопросительную интонацию.
– Врет, – уверенно произнес Петя, и грязная тряпка тут же начала втискиваться в воспаленный, измученный рот.
– Не надо!!! – Сен-Котейль добился только одного: ему нажали позади челюстей и все же засунули тряпку.
Спустя еще минуту он с ужасом почувствовал, что теплое подтекает ему под ноги и живот. Мир начал меркнуть перед глазами. Тут же ледяная вода хлынула на голову Сен-Котейля.
– Ты уже образумился? Или продолжим?
Сен-Котейль только кивал. Он чувствовал, что больше не выдержит, что задыхается, что ему очень жалко себя.
– Ты уже два раза кивал, и я тебя жалел. Ты соврешь третий раз?
Обливаясь потом и кровью, Сен-Котейль закивал, ужаснулся и отчаянно стал мотать головой.
– Попробуем спросить в третий раз. Но если обманешь, мы загоним тебе кол и не вынем. А я начну срезать твою кожу ножом на заду. Ты понял или повторить еще раз?
«Понял! Понял!» – все кивал и кивал Сен-Котейль.
– Ты не врешь?
Сен-Котейль отчаянно мотал.
– На всякий случай…
Кол опять заходил внутри его тела, и опять был обморок, вода.
– Ну, вынуть кляп?
Сен-Котейль снова кивал.
– Последний раз… Говори, где твой навигатор и кто он?
Сен-Котейль еле выдохнул имя. Продышался и выдохнул место.
– Ты не соврал?
– Нет… – натужно просипел Сен-Котейль.
– Не врет? – уточнил Селье у Пети.
– Кажется, нет…
Франсуа Селье сделал знак. Альбана Сен-Котейля подняли, деловито стали привязывать к решетке собственного камина. Стоять он не мог, нелепо висел на веревках. В камине так же деловито разложили поленья, растопку.
– Подумай еще раз, – обратился Селье к распятому на решетке. – Подумай… Потому что если ты соврал, я вернусь и разожгу в камине огонь. Это будет не сильный огонь, не надейся; ты будешь поджариваться несколько дней.
Селье внимательно разглядывал Сен-Котейля, как какую-то диковинную птицу. Тот мычал и мотал головой.
– Не соврал?
Мычание, мотание.
– Сейчас мы едем к твоему навигатору… Если ты сказал правду, у тебя будет одна судьба. Если соврал – совсем другая.
И без того потная физиономия Сен-Котейля буквально истекала потом, выпученные глаза окончательно обезумели. Петя с огромным облегчение вышел на свежий воздух. Он понимал, что и такими делами заниматься приходится; по сути, Франсуа просто избавил его от самой отвратительной работы. Но так приятно было выйти на влажный предутренний ветерок из холла, пропитанного кровью и кислым смертным потом. Туда, где никто не стонет и не корчится, где ветер несет облака с близкого океана, шевелит желтеющей листвой. В гулкой серой тишине утра деловито и красиво пели птицы.
– Самое невероятное… – Остановившийся рядом Селье раскуривал сигарету. – Самое невероятное, что, оказывается, я знаю навигатора боевой организации Приората уже больше пятнадцати лет.
– Это не самое невероятное, – пожал плечами Петя. Он так привык к чудесам, что уже ничему не удивлялся. – Самое интересное, похоже, нас еще ждет впереди.
Петя сам еще не знал, до какой степени он прав.
– Его не застанешь сейчас дома, – задумчиво произнес Селье. – Этот парень уже в другом месте…
– Вот и возьмем его там.
Селье кивнул.
Париж просыпался; открывались лавки и магазины, в некоторых кафе люд торопился проглотить утренний кофе. Мамы вели в школы детей. Гражданская война уже поднимала свою ощеренную, окровавленную морду; уже двигались колонны вооруженных людей, готовых стрелять; уже загнаны в стволы патроны, пули из которых скоро полетят в живых людей… А нормальная жизнь пока продолжалась, как обычно.
«Как в России в семнадцатом году», – невольно подумалось Пете.
Машина выезжала из города, когда навстречу попались большие военные грузовики. Крытые грузовики шли цепочкой, в каждом сидели солдаты.
– Войска втягиваются в город… началось…
Петя кивнул.
– А главные силы разгружаются сейчас на вокзалах. Слышите?
Ухо принимало звуки смазанной расстоянием ружейной пальбы.
– Стреляют…
– Это около Эйфелевой башни.
– Нет, где-то в центре. Надо спешить, как бы поганец не ушел; не дай бог почувствует что-то.
Спустя пару минут Франсуа опять заговорил:
– Знаете, Пьер, я сам много приложил усилий, чтобы настал этот день. И все-таки мне почти не верится, что именно в этот момент Приорату приходит конец. Что именно сейчас мои люди врываются в дома, накрывают склады оружия и места встреч боевиков.
– Это они стреляют?
– И они тоже… но пальба слишком частая. Тут стараются не только свои. Это палят и наши общие друзья, коммунисты. Берут город…
Версаль уже почти проснулся, но тут и люди двигались, даже машины ездили медленнее, спокойнее. Даже для французов было рано, пока никто из туристов не тронулся осматривать дворец давних французских королей. Неторопливо брел через площадь почтальон, не спеша возвращались из сырной лавки тараторящие между собой женщины.
Петя хорошо помнил, как набухали на этой площади огненно-рыжие, ослепительные шары, с каким грохотом они лопались, разбрасывая камни и грунт силой чудовищного взрыва. И этому скоро конец…
Вахтер пытался остановить идущих:
– Вы сотрудники музея? Откуда вы?
– Мы из разведки, – не останавливаясь, бросил Франсуа.
Петя и не думал, что ему так запомнится дом, который двести лет назад служил жилищем для королевы, в подвале которого теперь находился портал. И он, и Франсуа, и его люди невольно старались ступать тише. Благодаря коврам получалось, а в недрах служебного помещения звучал хорошо поставленный, красивый мужской голос. По паузам стало понятно: человек говорит по телефону.
– Да что вы так разволновались? Конечно, пусть режут друг друга… И друг друга, и этих смешных офицериков. Да… нормальная стадия хаоса. Нет! Нет! Послушайте, что я вам говорю: пусть анархисты режут как можно больше. Не останавливать… И коммунистов пусть режут. И коммунисты троцкистов пусть режут. Пусть они убьют хоть самого Троцкого, черт побери. Потом их все равно перебьют, по крайней мере, активных… Ну конечно, теперь вы понимаете… Ладно! Доложите через час!
Франсуа ворвался первым: бесшумно перебирая ногами, держа туловище ровно-ровно, а пистолет вертикально вверх дулом. Мгновенно вошел, как протек, встал возле рабочего стола. Неуловимо похожие на него самого, энергично-подтянутые люди, рассредоточились по кабинету. Петя задержался в дверях, стараясь охватить картину в целом. В очередной раз Петя убедился: он с первого взгляда вызывал приязнь и доверие, этот фактический глава Приората.
Услышав шаги, Навигатор перестал набирать на телефонном аппарате новый номер. Глаза его непроизвольно расширились.
– Добрый день, господин Секретный Навигатор! – вежливо приветствовал Франсуа Селье своего соседа, коллегу и приятеля де ла Круа. – Нам пришлось прервать ваши занятия.
Он захлебнулся, просто не зная, что надо сказать врагу такого масштаба. Какое-то мгновение Секретный Навигатор, глава Наполеоновского отдела Филипп де ла Мот, смотрел на них, распялив глаза. И вдруг радостно заулыбался.
– Мои занятия есть кому продолжить, – произнес он с широкой улыбкой.
Петя видел: тьма клубится вокруг этой головы; обаятельная улыбка больше похожа на оскал чудовища из сказки. И все же Петя признавал: никогда еще не встречал он мужчину такой располагающей, такой добродетельной внешности. Даже после всего, что Петя узнал о нем, Секретному Навигатору чисто инстинктивно хотелось верить.
Словно подтверждая слова де ла Мота, грянул звонок телефона. Пришедшие невольно вздрогнули, взгляды упали на аппарат… И этим воспользовался Навигатор. Позже Петя никак не мог научиться держать руки так, как мгновенно сложил их де ла Мот: словно два дополняющих друг друга экрана.
Возле Франсуа Селье, у края стола, стремительно рос, набухал ярко-оранжевый от огня шар.
– Осторо…!
Петя не успел докричать, когда шар с грохотом рванул. В лицо ударил горячий плотный воздух, в барабанные перепонки – жестокий акустический удар. Что-то пролетело мимо, с грохотом врезалось в стену. Какое-то мгновение Петя ничего не видел и не слышал. Потом среди плавающих цветных пятен стал виден падающий, хватающийся за воздух Франсуа. Один из офицеров стрелял туда, где сидел… нет, где только что сидел де ла Мот. Секретного Навигатора в комнате не было; была узкая щель в стене, чернота в щели, невнятный шорох в этой черноте.
Франсуа Селье с грохотом рухнул на пол, и Петя рванулся к нему. Лежащий зажимал рваную рану на груди, пытался улыбнуться обожженным до мяса лицом, получилась болезненная гримаса.
– Не тратьте времени… За ним!
Один из его офицеров уже перепрыгнул опрокинутое кресло, скрывался в бархатной черноте прохода.
– А вы…
– Хватит трепаться! Мне крышка, но задержите его!
Остро чувствуя, что счет растет, что война уносит все новых людей, Петя ринулся в черный проем. Узкий-узкий, едва поместиться человеку, холодный ход вел куда-то в недра Большого Трианона. Петя вспомнил, что катакомбы под Парижем образуют почти что второй город. Впереди стучали каблуки офицера. Ход круто свернул, повел вниз и вбок, описывая дугу, еще раз повернул… раздвоился… Петя свернул направо – каблуки стучали с той стороны. Без всякого источника света, не представляя, где он находится, Петя несколько раз останавливался, чтобы шум собственных шагов не мешал слышать удаляющийся стук каблуков в полнейшем мраке. Коридор еще несколько раз раздвоился. Петя с ужасом понял, что не знает, как выйти назад. Несколько раз он чувствительно налетал на какие-то выступы стены, ушибая голову и ноги. Стук каблуков впереди почти исчез: или де ла Мот и его преследователь убежали очень далеко, или оказались за толстыми стенами, их стало не слышно. Петя постоял, прислушался. Вроде впереди какой-то шорох? Он напряг слух… Нет, шорох шагов вполне мог ему и показаться.
Петя чувствовал себя совершенно беспомощным. Он оказался один в недрах земли. Было холодно, сыро, непонятно. Даже позвать убежавшего офицера, даже приказать ему вернуться Петя не мог. Сколько он бежал? Не больше нескольких минут… А возвращался не меньше получаса. Возвращался сначала на ощупь, радуясь – хватило ума хотя бы пытаться запомнить, куда сворачивал. Раза два возникало очень неприятное ощущение, что в темноте Петя не один. Потом впереди неясно засиял свет… Сиянием казался слабый свет, падавший в подземелье из кабинета.
…А вот Франсуа Селье курил! Он лежал перевязанный, тихий, и как его ни умывали, с остатками копоти на лице и на одежде. Но не умирал, курил, пытался встать!
– Мой дорогой, с вашей стороны было очень опрометчиво лезть в подземелье!
– Вы-то как?!
– В основном меня обожгло и контузило, проникающих ранений нет… Какое счастье, что я вас опять вижу здесь!
– Вы же сами вопили, чтобы я его ловил и держал?!
– В запале чего не заорешь… Ушел ведь! Приходится признать, как ни грустно: негодяй нас все-таки переиграл! Чего-чего мы не продумали, так это ухода в подземелье.
– Перекрыть выходы – никак?
– Что вы! Парижские катакомбы – это тысячи выходов и входов, в самых невероятных местах. У нас есть люди, умеющие ходить по катакомбам, но всего о катакомбах не знает никто. Совсем никто.
Вы даже не представляете, какие жуткие истории рассказывают об этих местах и сколько людей ушло в подземелья, чтобы никогда не вернуться. Если Гильом выберется оттуда – буду счастлив.
– Значит, ушел…
– Ушел, к сожалению, ушел, но город наш! Сейчас мы поедем, навестим кое-кого…
– Тех, кто караулит профессора Д`Антркасто?
– А кого же еще?!
Когда друзья еще только входили в Версаль, в этот же самый момент незнакомый человек в штатском, но с выправкой офицера, стоял перед главой военной разведки. Он уверял, что у него есть срочное сообщение исключительной важности, он был обыскан и допущен. Остались вдвоем.
Пожилой офицер обратился к генералу, и первое его слово было неожиданным:
– Континент.
– Остров Корсика, – автоматически отозвался тот и оглянулся… Хотя они были одни.
Посланец Селье разулыбался.
– Де ла Рокк говорил, вам можно верить… вы наш…
– Если вы патриот, вы в любом случае должны верить своей разведке.
– В нашей разведке тоже есть уши Приората… Вот список людей Приората в армии.
Генерал взял бумагу, начал читать; буквы сами собой плясали, расплывались перед глазами. Рука у него вдруг задрожала так, что он испугался выронить документ, и он положил его на стол. Руки дрожали; принесший бумагу смотрел на генерала так, словно дал вкусную конфету ребенку.
– Позвольте быть свободным?
– Нет… Ваше имя! Имена добывших этот… этого… эту драгоценность?
– Зачем?
– Вы будете представлены к высшим наградам республики. Ваш подвиг должен быть вознагражден!
– Пустое. Мое имя – патриот. Разрешите быть свободным? У нас каждый ствол на счету.
Генерал гулко сглотнул.
Улыбнувшись, пришедший отдал честь, четко повернулся и вышел.
Оставшись один, генерал опять взял документ. Руки опять задрожали. Генерал ударил по краю стола ребром ладони… еще раз. Невольно поморщившись, он снова поднес к глазам бумагу.
Когда генерал еще держал в руках драгоценный документ, а Петя и Селье входили в кабинет де ла Мота, несколько людей средних лет открыли отмычками дверь квартиры в дорогом «буржуазном» районе. Стоя в прихожей, прислушались: кто-то постанывал, сопел. В комнате с тяжелыми шторами, среди вычурной, заставленной бронзовыми безделушками мебели, дымились свечи китайских благовоний. Плыл дымок, распространял тяжелый, душный запах, и в этом запахе, на фоне шкапов с книгами и картин, великий Магистр Приората Сиона, Жан Кокто, стонал, пристроившись позади своего любовника, другого Жана – Моле.
– Неужели нельзя подождать! Я же просил не беспокоить!
Великий магистр вскочил, расставил руки… Он вскочил возмущенный: неужто ситуация такова, что нельзя дать ему еще несколько минут привычной жизни?! Но к чести его, он мгновенно все понял, этот голый, как Адам, человек с потасканным важным лицом, с еще напряженным, влажно поблескивавшим членом. Что-то дрогнуло в лице, он отступил… Не давая Кокто скрыться, офицеры дружно разрядили пистолеты. В тесной комнате громыхнуло очень сильно.
– Ах! – Стоя на коленях, Жан Моле прижимал руки ко рту.
– Не тряситесь, мадам, – отнесся к нему офицер. – Вас не тронут.
Он подошел вплотную к лежащему навзничь. Кокто сделал судорожное движение, и офицер выстрелил в голову. Какое-то время он смотрел на расколотый лоб, отвисшую челюсть – проверял.
– Пошли, ребята!
Грохоча сапогами, люди шумно вышли – тихариться сделалось не надо.
В комнате тревожный аромат смешивался с запахом пороха, смрадом фекалий. Течение воздуха из приоткрытой двери клонило дымки благовоний, шелестело страницами, но не было в силах развеять тяжелого воздуха.
Как верно сказал почтенный Артур Конан-Дойль, каким бы чудовищем ни был человек, обязательно найдется женщина, которая его оплачет. Мать-воровка не оплакала Жана Кокто, но над трупом Великого магистра судорожно рыдал его любовник. И правда: «по мощам и елей».
Пока Жан Моле причитал и рыдал, один из членов Национального собрания стоял перед людьми в военной форме.
– Признаете ли вы маршала Петена Президентом республики?
– Еще нет, – улыбнулся депутат. – Нам еще предстоит его провозгласить Президентом.
– У вас будет такая возможность.
– Нельзя пренебрегать установленными формальностями, – убежденно сказал депутат. Его собеседник пожал плечами.
Другой депутат в это же время кричал другим людям и тоже в форме, что не подчиняется узурпатору, правому тупому генералу, реакционеру и преступнику.
– Вам придется отдохнуть, – сообщили ему.
– Это незаконно!
– Предавать родину тоже незаконно.
Третьего депутата волокли, заломив руки. Волокли военные, руководил господин в штатском.
– Я требую! – кричал депутат. – Я требую!
– Вы ничего уже не можете требовать.
– Я требую адвоката! Я ни слова не скажу без адвоката!
– Адвоката вам нужно – тоже члена Приората? – деловито уточнил офицер разведки, что в штатском. Челюсть у депутата отвисла, в глазах плеснул ужас; члены негодяя, помимо его воли, расслабились; это облегчило работу деловито тащившим его на расстрел.
Великий Навигатор бежал куда-то по неведомым никому угольно-черным ходам, Жан Моле рыдал над покойным Жаком Кокто, депутаты Национального собрания принимали свою, такую разную судьбу, когда на площади Бастилии грянули ружейные залпы.
Пальба раздавалась и раньше, вспыхивала в проулках и узостях парижских улиц – везде, где полиция не давала себя разоружить, и особенно там, где население приходило на помощь полиции. Но тут начались дела серьезнее: начались бои многочисленных, агрессивных отрядов красных с регулярной армией.
С самого начала красные отряды не занимали всего Парижа. Предполагалось, что они накопятся к северу от улицы Сент-Антуан, тремя колоннами двинутся к центру, а потом уже захватят «буржуазные» Восток и Юг.
Двигаясь к центру, красные же «мобилизовали» всех молодых мужчин, которых они нашли в городе и кому не хватило ума сразу же убежать. Даже на традиционно пролетарском «западе» и «севере» Парижа далеко не все вдохновились криками, красными тряпками и завываниями лозунгов. Но если красный отряд прихватывал парней – деваться им было уже некуда. Таких «новобранцев поневоле» видно было издалека – по неуверенным движениям, загнанному выражению на лице.
Не войди в город армия – Париж полностью оказался бы во власти дичающих от собственной безнаказанности, налитых самогоном банд. Повторился бы страшный и гнусный опыт «парижской коммуны» – расстрелы заложников, пытки, поджоги, убийства детей, попытки стереть с лица Земли город. Не один Париж – вся республика оказалась бы ввергнута в хаос. Соседи оставят ее истекать кровью? Повторится кошмар Гражданской войны в Испании, революция плеснет кипятком по всей Европе. Вторгнутся соседи, начнут помогать каждый своей стороне? Начнется серия войн, чреватых Второй мировой.
Но в планы хитромудрых негодяев вторглись два новых обстоятельства.
Первым обстоятельством была армия. Многие места, куда двинулись колонны повстанцев, уже занимали солдаты. Солдаты стояли с винтовками, в форме, в тяжелых армейских ботинках. И «мобилизованные», и даже те, кто взял оружие «идейно», местами складывали оружие, тихо расходились по домам. Часть «мобилизованных» быстро ушли за «линию фронта» и просили считать их ополченцами.
Конечно же, многие вовсе не хотели разойтись. Были и такие, кому терять уже стало нечего: в первые же часы беспорядков они наворотили слишком много чего. В рядах красного сброда бегали убийцы, в том числе убийцы полицейских. Они прекрасно понимали – есть свидетели их гнусным делам. Судебный процесс для них был верным путем на гильотину.
«Родина или смерть!» – орали их испанские собратья. Лозунг оборачивался смертью для тех, кто коммунистам поверил, и бегством за границу вожаков. «Революция или смерть!» – кричали французские разбойники, судорожно ощупывая в карманах поддельные паспорта граждан иных государств, прикидывая, далеко ли до складов и тайных квартир, неведомых собратьям по партии.
Вторым неожиданным обстоятельством стало мгновенное исчезновение тех, кто мог направлять разношерстый, ненавидевший друг друга и все человечество сброд. Ведь без этих серых кардиналов каждая группа и группочка всегда была сама по себе и только самих себя считала носителем истины в последней инстанции.
Не успели начаться события, как «Истинные сыны настоящей революции» уже напали на «Настоящих сынов истинной революции», перестреляли их боевиков, отняли оружие, запасы самогона и тушенки. «Рыцари анархического счастья» поймали двух боевиков «Коммунистического блаженства», заставили их кричать «Ленин капут» и «Анархия – мать порядка». За что боевики «Коммунистического блаженства» кинули гранату в их штаб-квартиру, но перепутали: взорвали клуб «Анархического ликования» и с ним вместе – несколько случайных прохожих.
Не было единого руководства, не было центра, который показал бы каждой шай… каждой организации, кого бить. Группы ссорились, митинговали… Но и митинги не прибавляли ясности.
– Что самое главное, товарищи?! – надрывал глотку тощий юнец, забравшийся на ящик-трибуну.
– Самогон! – отвечали из толпы. – Куда самогон девали, сволочи?!
– Вина залейся… – возражали голосам.
– Вино?! Совсем вода. Сам и лакай эту гадость, – отвечали в порядке революционной полемики.
– Товарищи!!! – зычно перекрывал ор тощий юнец с томиком Троцкого под мышкой. – Главное – это не самогон! Главное – мировая революция! Самогон – это вторичное… производное…
Юнец пощелкал пальцами, искал нужное слово… и нашел!
– Вот! Революция – это базис, а самогон – это надстройка! Пока будет революция, самогон неизбежен!
– У-у-у-у!! – отвечала толпа.
Но: куда идти, что делать, как поступать, куда наступать? Сам Революционный конвент перессорился насмерть, решая этот важнейший вопрос.
Никто никогда не сознался бы в этом, но в каждой революционной организации были свои «серые кардиналы». Незаметные, не на виду, именно они показывали, что и как делать. Они даже и не делись никуда – но именно в это утро и они не получали указаний. В Париж втягивались войска; время пошло на минуты – а никто не разъяснял момента, не отвечал на телефонные звонки. Только по одному телефону ответили, и то:
– Комиссар Жанен. Кто говорит?
Звонивший отшвырнул трубку, словно ядовитую гадину, даже отпрыгнул.
Обезглавленное тело анархии судорожно забилось, нанося удары во все стороны.
Анархисты обстреляли грузовики на улице Сент-Антуан. Появились первые раненые, несколько солдат неподвижно лежали на мостовой. Остальные залегли, ответили огнем, но дальше не двинулись.
Анархисты тащили из домов мебель, выламывали, где могли, бревна: делали баррикады.
Коммунисты перебежали по мостам на остров Сите, ворвались в собор Парижской Богоматери. Они убили священников и тех, кто молился в храме, начали оборудовать пулеметные гнезда.
Армейские грузовики остановились у Сены, солдаты двинулись по мостам и сразу же на Сите столкнулись с толпой, которую гнали на них.
Старики и старухи, подростки, женщины с детьми шли тихо, под дулами винтовок. Даже маленькие дети не плакали. Сзади наседали, что-то орали коммунисты. Теряя своих под огнем, солдаты отхлынули через узости мостов: была готовность воевать, не было готовности губить согнанных в толпу заложников.
Коммунисты оставили у начала мостов «живой щит», в основном старых и малых. Женщины, подростки покрепче рыли окопы. В бинокли ясно видно было, как взлетает под лопатами земля. Хмуро смотрели на это солдаты, старались не думать, почему в толпе нет мужчин.
Троцкисты пошли на штурм Дворца правосудия и жандармерии на набережной д`Орфевр. Солдаты сюда не потянулись, полагаясь на полицию: люди вооруженные, не пропустят. Революционеры непременно взяли бы жандармерию, будь у них дух умирать. А духа умирать у них не было, кроме как у нескольких фанатиков. Эти несколько дошли до ограды Дворца правосудия, полежали за каменной оградой, слушая жужжание пуль. Остальные орали и стреляли из окон захваченных напротив зданий, но через открытое пространство не пошли; так и сидели в домах. Первая атака даже не захлебнулась: она сама собой остановилась.
Еще шла бешеная пальба на Сент-Антуан и возле жандармерии, поднимались в небо дымы первых пожаров, когда в штабе одной из организаций раздался звонок.
– Кавалер, – сказал кто-то главе штаба. – Убиты Великий магистр и навигатор Дрюммон. Штаб-квартира разгромлена. Выводы делайте сами.
– Депутаты… – Глава штаба быстро называл имена.
Трубка сопела и молчала, потом раздалось неохотное:
– Захвачены противником.
Уверенно, резко, зло:
– Командование принял я, навигатор Соммет.
Трубка внезапно упала. Слышались звуки борьбы, сдавленный крик.
Глава штаба аккуратно положил трубку… Задумался… Окружающим показалось, что он буквально растворился в воздухе. Был – и не стало. Что характерно – человека этого два года искали и ловили по всей Франции, но больше его никто никогда нигде не видел.
А армия встала и стояла. На крики и оскорбления революционеров велено было не отвечать. На стрельбу отзываться огнем. Но и приказа атаковать тоже не было.
Солнце встало высоко, сделалось уже совсем тепло. Жужжали насекомые, не пули. Тогда грянул барабан, парламентер с белым флагом пошел по мосту через Сену. По нему выстрелили, промахнулись. Пожилой революционер отвел рукой ствол восторженного пацана с безумно горящими глазами.
– Не сейчас, Жан, его надо выслушать.
Парламентер остановился возле живого щита, закричал через головы людей:
– Буду говорить с командованием! С командованием!
Седой, благообразный, раздвинул ряды заложников. Если б не засученные рукава, не пятна крови на голубой рубашке и на брюках, – ну совсем бы школьный учитель, средней руки чиновник, обладатель полезного ремесла пекаря или механика. За пожилым шли молодые, пока опустив дула винтовок. Парламентер отметил, что такие лица могут быть у самых приличных людей: скажем, у студентов или у солдат-новобранцев.
– Что надо защитникам буржуазии?
– Вы – командующий?
– Я секретарь парижского отделения нашей партии, французской секции Интернационала.
Парламентер вовремя поймал себя за язык, удержавшись от вопроса – сколько платит Москва этой секции?
– Вы захватили только часть города. Взять весь город у вас не хватит сил. Мы обещаем не преследовать всех, кто добровольно сложит оружие.
– Вы? Кто такие вы? Вы – реакционная военщина.
– Мы – правительство Национального спасения. Мы – народная армия.
Коммунист оглушительно фыркнул.
– Разница между нами в том, что за нами стоит вся страна, – бросил парламентер.
– Разница между нами в том, что я могу убить этих людей, – указал коммунист на заложников и улыбнулся, как оскалился. – А вы не можете. У вас даже на это кишка тонка. Или буржуазия передает нам всю полноту власти, или заложники умрут. Убирайтесь.
Парламентер долго молчал. Коммунист ожидал неподвижно.
– Я передам ваши слова своему командованию.
– Передай, сынок, передай. Но следующий раз пусть сюда придет сам командующий, только с ним я буду разговаривать. А ты не возвращайся, сынок, и пусть никто больше не приходит, потому что я его убью.
Парламентер шел обратно через мост, еще не зная: в трех километрах от этого места, в сводчатом подземном коридоре, движется колонна людей. Гулко звучали шаги, амуниция лязгала слишком громко для замкнутого помещения. Галерея наполнилась многократно отдававшимся от стен невнятным гулом.
– Под землей расстояния кажутся больше, но осталось нам всего метров триста, там будет выход на жилые дома по улице Риволи… – говорил седоватый рослый человек в пальто другому – не молодому, но подтянутому и крепкому.
– А на бульвар выход есть? – отнесся к нему молодцеватый, подтянутый. С темно-смуглого лица смотрели блестящие, совершенно молодые глаза.
– Есть… но его заложили кирпичом еще лет двадцать назад. Взрывать? Или ломиками разбить? Так это шуму не оберешься…
– Нет-нет, лучше на улицу Риволи. Вы точно знаете, куда мы выйдем?
– Обижаете! – Голос рослого седоватого и правда прозвучал несколько огорченно. – Я старый парижанин, я тут лазал еще мальчишкой… Вы выйдете на улицу Риволи, в подвал четырехэтажного жилого дома. Это совсем близко от бульвара Севастополь.
– И все равно я поражаюсь, как вы тут ориентируетесь. Что вас тащило в эти катакомбы?
– Любопытство… Под Парижем есть еще один город, подземный… разве не интересно?
– Скажу честно: я бы побоялся. Крещеные не живут под землей, а где их нет, мало ли кто может поселиться.
– Ваша правда. Сейчас тут шумно, чуть ли не весело. А когда идешь один, с фонарем, временами поджилки дрожат. Вода капает… шаги мерещатся… Видит бог, я не трус, но в катакомбах Парижа иногда оживают самые страшные сказки.
– А знаете, почему я не боюсь?
– Потому что вы ничего не боитесь, полковник.
– Нет. Я не боюсь потому, что своя земля и порожденные ею существа не могут причинять вреда французам, выполняющим свой патриотический долг. Даже если это те самые существа, которых сильно не любят священники.
От этих слов седоватый крупный крякнул и нервно оглянулся, а Франсуа де ла Рокк заулыбался: подземелье было заполнено людьми, гулом идущих отрядов, электрическим светом фонарей.
– А вот тут не знаю, что и делать… крутая лестница… Люди-то пройдут, но вы взяли с собой пулеметы и чуть и не пушки…
– Поднимем на руках… Нет-нет!
Подполковник де ла Рокк сделал пресекающий жест, первым стал подниматься по лестнице. Двигался он так же хладнокровно, как если бы поднимался на второй этаж своего замка.
В это же самое время идущий по другой подземной галерее Есаул посмотрел на часы… Время! Он махнул рукой, первые белогвардейцы шагнули из соседнего подземелья в подвал дома. Выходя, он толкнул створчатую дверь. Трое, видимо, охраняли ее, в компании бочонка, издававшего не простой запах.
– Во! Мне уже люди мерещатся! – засмеялся один из сидящих. – А ты говорил, самогон на этот раз не крепкий!
– А может, это черти полезли? Мы и у них устроим революцию…
Собеседник первого еще пытался развить тему, как он будет делать революцию в аду, когда лезвие штыка дошло до сердца. Третий «караульный» мирно спал, на него не стали тратить время, только винтовку прихватили.
Коридор раздваивался, вел на улицу и в магазин одежды. Здесь все было разгромлено, на кипах сброшенных прямо на пол платьев и пиджаков сидели, выпивали и закусывали враги.
– Вперед! – рявкнул Есаул и первым ворвался в помещение.
Пока офицерский отряд двигался по лестнице, пока белые стреляли в упор, резали обезумевший пролетариат лезвиями штыков, у моста через Сену остановилась машина. Вышел тонкогубый, пожилой священник в рясе.
– Мы вас знаем! – крикнули из группы солдат. – Вы выступали по радио. Вы – ученый аббат Жан Леффруа.
– По радио распространяют портреты?! – удивился священник.
– Печатают в газетах.
– Это в прошлом, – улыбнулся монсеньер. – А теперь пропустите меня.
– Нет-нет! – замотал головой офицер. – Они вас убьют, монсеньер. Не надо ходить к этим людям.
– Почему?!
– Это зверье…
– Разумное слово действует даже на зверей. Господа… Если я и не остановлю кровопролития, то хотя бы выполню свой долг пастыря. Жизнь такого старика, как я, не очень важна, а шанс есть.
– Я не пущу вас, монсеньор… Это безумие!
– Но ведь вы не захотите лишиться моего благословения, правда?
Священник не просил, не спорил: он просто делал то, что считал нужным. Осенив крестным знамением людей в форме, он ступил на мост, не задержавшись ни на секунду. Он прошел почти до конца, когда закричали:
– Назад!
– Господа! – Голос старого проповедника и лектора легко перекрывал пространство, четкий и звучный. – Я несу вам не свои слова. Я несу вам слово Господа Нашего! Ибо еще с Моисеем сказано нам – «Не убий!»
Словно в ответ, грохнул выстрел; старик в сутане замер с поднятыми вверх руками, стал валиться назад. Стреляли еще и еще. Красные стреляли даже в лежащую на мосту, около трупов в форме, фигуру: стреляли из толпы заложников, безопасно. Один из солдат выстрелил, взяв выше голов. Издевательский хохот в ответ.
Старик валился на древние камни моста, ветер относил в сторону седые длинные волосы, как раз над огромной буквой N: мост помнил еще Наполеона. И тогда же, в двух километрах к северу от мостов люди с белыми повязками на рукавах хлынули на улицу Риволи: словно людская река растекалась из подъездов и арок. Вспыхнула бешеная стрельба уже не внутри здания, на улице.
Кто-то бешено мчался и орал, пока не упал с дымящейся от выстрела спиной. Кто-то прыгал через окно в первый попавшийся дом. Есаул оценил обстановку: улица наша, впереди – бульвар Севастополь, мосты через Сену.
– Вперед, ребята!
Есаул бежал, уставя штык. Ему казалось – двадцать лет долой. Вот он, совсем молодой человек, бежит по улицам Ростова-на-Дону, очищает его от самых страшных врагов Отечества. Восемнадцать лет исчезли: он бежал по городу, очищая от тех же врагов главный город своей веселой мачехи – Франции.
За ним белые занимали дома, вели бой в таких мирных местах, как подъезды, квартиры, чердаки. Есаул делал самое опасное, но и самое бешеное, веселое: очищал улицу, давая своим закрепиться, довершить дело.
Сперва было легко: до самого бульвара Севастополь красные драпали, как бесы от слов святой молитвы. Всего утро владели они городом, а уже много деревьев повалили: жгли костры. Насколько Есаул помнил бульвар, валили они, как нарочно, самые красивые деревья.
Бульвар перегородила баррикада – от края до края. Злобный стук пулемета заставил броситься ничком на мостовую, переждать свинцовую смерть. Цепь редела под пулеметным огнем; уцелевшие лежали за деревьями, фонарными столбами, брошенными автомобилями, за трупами.
Дождавшись, когда пули долбили противоположную сторону улицы, Есаул метнулся в подъезд. Там уже скапливались люди, оглушительно отдавалось многократное эхо выстрелов: шел бой двумя этажами выше. Постепенно красные уходили вверх, поле боя поднималось вслед за ними.
– Тут опять можно пройти подвалами…
– Вперед!
…И опять они вышли в незнакомое место, рвались по лестницам вверх.
Есаул помнил балкончики с коваными оградками, выходящие на Севастопольский бульвар. На четвертом этаже в полуоткрытой двери лежал лицом вниз человек; по-видимому, его застрелили при попытке выбежать наружу. В самой квартире в дальней комнате жались в углу женщина с двумя ребятишками, мал-мала меньше. Женщина смотрела на Есаула не говоря ни слова, исподлобья, огромными темными глазами. Смотрела, прикрывая собой спокойных не по возрасту детей.
Не было времени успокаивать, что-то говорить и объяснять. Да и желания не было: слишком много перевидал Есаул таких женщин. Франция была добра к нему, и все же помнилось: когда в России полыхала Гражданская, она, Франция, могла бы решать не только свои собственные проблемы. Если бы реально помогла – он видел бы в России намного меньше женщин с такими глазами. И здесь бы они не появились.
А балкон прочный, решетки с толстыми прутьями. А бой идет уже двумя этажами выше. И в домах на той стороне бульвара – тоже. Значит, и огнем с той стороны пулеметного гнезда не подавишь…
– Пулеметы! Пулеметы сюда!
– Смотрите-ка! Никак сам пожаловал! – сказали Есаулу, указывая на нечто неожиданное. Там – на набережной Сены, на площади Шатле, в которую упирается бульвар Севастополь, стояла трибуна. Кто-то маленький и толстенький топтался поверху, поднимал к голове громкоговоритель. Есаул бросил к глазам бинокль. Не может быть… Он же отлично знал эту мерзкую, вечно покрытую потом физиономию, безумно выпученные глаза, бороденку, которую в белых войсках все время сравнивали с растительностью на женских гениталиях…
– Вашбродь, и правда тот самый?!
– А что ты его иносказательно? По имени назвать боишься?
Воин замялся… Да! Этого человека на трибуне частенько называли бесом. Так часто, что многие и правда боялись называть по имени опасное существо.
– А ты не бойся… Он и есть…
Малопочтенный Лейба бен Давид, Лева Бронштейн по партийной кличке Троцкий перебегал по трибуне своими короткими ножками, тянул к пухлым губкам раструб громкоговорителя.
– Товарищи!!! – загремело над площадью Шатле, над Сеной, над древней тюрьмой Консьержери. – Товарищи!!!! Враг не дремлет! Реакционная военщина навязывает гражданскую войну мирным трудящимся! Но чего хотят мирные трудящиеся?!
Бес на трибуне изогнулся, наклонился; его свита – на девяносто процентов бабы – подалась вперед. Бес торжествующе выпрямился, словно и правда получил подсказку из напряженной, налитой самогоном толпы.
– Правильно!!! Вер-рно, товарищи! Мирные трудящиеся больше всего хотят гражданской войны! Они ответят гражданской войной на гражданскую войну! Ответят, чтобы эта война стала самой гражданской за всю историю гражданских войн!!!
Есаул смотрел, не доверяя собственным глазам. Он помнил Бронштейна давно. А ты помнишь, гнида, как твои люди выгоняли казаков из станиц? Выгоняли зимой, на верную смерть? Ты помнишь, урод, как умирали в зимней степи люди без еды и огня?
Скорее всего, Бронштейн предпочел бы забыть, но Есаул хорошо это помнил. Слишком хорошо помнил, как сидели, прижавшись друг к другу, два трупа – жена Галя, сын Ванечка. Наверное, когда выгоняли из станицы, Галя смотрела на красных убийц так же, как эта женщина в квартире на вооруженных людей, шаставших по ее дому. Есаул помнил эти трупы – два трупа из великого множества человеческих тел, каменно замерзших в овраге, посреди январской степи. Потому и не взял больше никого в свою жизнь; не было сил дарить зрелую любовь никому, заводить никого… после того, как твой трехлетний сын сидел замерзший, обняв за шею мертвую заиндевевшую маму.
– Вася, а ведь есть шанс…
Есаул не договорил: воюющий поймет, о каком шансе речь.
– Вашбродь, это давайте вы сами!
Хм… Воин протягивает винтовку. Снайперскую винтовку MAS-36 начали выпускать совсем недавно, с год назад. Есаул достал редкое, ценное оружие по великому блату – благо во Франции знакомства «работают» почти так же, как и в России. Достал, пристрелял на пару со своим однополчанином, для деликатных сторон войны в городе.
Есаул взял оружие, провел рукой по прикладу… Господи, помоги… А руки нехорошо задрожали: слишком велика цена такому выстрелу. Есаул никогда и подумать не мог, что кто бы ни попался ему на мушку, среди них может оказаться и это существо… Рука опять предательски дрожала.
А ведь нельзя… Если он сейчас промахнется – существо пойдет и дальше по миру, разносить смерть и беды, сеять безумие и смуту. Господи, спаси и укрепи. Есаул склонил голову. Он много раз молился, крестился, но после смерти семьи – получалось как-то формально. Не верил? Скорее усомнился. И сейчас: просил Бога помочь, а сам же сомневался в Его помощи. Если Господь допустил ад девятнадцатого года – уже вопрос: а на чьей он стороне, Господь Бог? И как обратиться к Нему? Не говорить же Богу: «докажи мне, что Ты есть? Докажи мне, что Ты благ?»
Есаул навел оружие, а вокруг продолжался бой. Кто-то пролетел мимо балкона вниз головой. Дикий крик заглушил даже пальбу, сменился глухим влажным стуком, хрустом снизу. По камню чиркнула пуля, с визгом срикошетила вверх. С баррикады палили из винтовок, раздавались короткие очереди. Есаул не видел и не слышал. В оптическом прицеле виделся серый бок толстовки, гремел металлический голос:
– Трудящиеся всех стран поднимаются на революцию! В эсэсэсэр свергнут страшный тиран и злодей Сталин! Это шаги революции! Скоро весь мир будет охвачен революцией! Революция пришла сюда, скоро она придет во все страны! На все континенты!!! Проклятая буржуазия от Гражданской войны из России бежала во Францию – теперь и тут Гражданская война!
Есаул чуть задержал дыхание… Перекрестие прицела ползло, ложась то на лоб, то на шею… Троцкий не хотел умирать, он все время бегал, менял позы. Вслед за Троцким металась свита, то заслоняя его, то открывая.
– В России мы поставили памятник великим пророкам революции: Каину и Иуде! Каин первым понял, что мораль выдумана буржуазией! Трудящимся не нужны бредни про то, будто братьев нельзя убивать! Пролетариат не нуждается в химере семьи, он нуждается в революции!
Иуда первым понял лживость веры в дурака-Бога! В глупого слабого Бога, который дал себя, идиотик, распять! Мы ставили своему брату Иуде памятники в России. Реакционные русские свиньи взорвали памятник, нагадили в голову Иуде! Позор тупым русским свиньям! Теперь мы поставим памятники Иуде везде! Здесь и по всему миру!
Вопя, Троцкий перегнулся через перила, буквально висел над толпой. Палочки в круге поплыли по серому фону толстовки. Есаул задержал дыхание и мягко-мягко потянул спуск на себя. Ударило в плечо сильнее обычного: заботясь о точности стрельбы, он слабо прижал к себе приклад.
– Убили!!! – заорал Лева Бронштейн, повалившись на руки свиты. Этот первый вопль был слышен очень хорошо, потому что он издал его еще в громкоговоритель. И продолжал: – Меня убили! Враги убили!
Эти последние вопли не были слышны толпе, потому что громкоговоритель валялся в стороне; Троцкий лежал, держась за бок. Но Есаул почему-то прекрасно слышал крики Троцкого. Острая радость охватила его. И вера, что на этот раз все будет хорошо, все будет сделано.
Вокруг раненого толпились, орали – скорее мешая ему, чем помогая. Никто ничего не понимал: ведь выбирая место для митинга, проницательный вождь революции предусмотрительно велел поставить трибуну за пределами винтовочного выстрела…
– Убили… – уже хрипел Троцкий, которому мешала дышать тащившая его в разные стороны, истерически орущая свита.
В мелькании и воплях Есаул выбрал еще одну точку… На этот раз он оказался провидцем, этот человек, чьи предсказания почти никогда не сбывались: и правда убили. Вторая пуля ударила в шею.
Революционные дамы орали и выли так, словно из зоопарка разом сбежали все гиены.
– Посторонитесь, вашбродь!
Красные от натуги боевики не очень вникли, что делает тут Есаул. Они были слишком заняты для этого: устанавливали пулемет. Есаул покорно отошел. На шестом этаже дома напротив кто-то высунулся из окна, проорал нечто невнятное. Из другого окна вылетела, крутясь, красная тряпка на палке; почти сразу из того же окна выбросили трехцветное полотнище: французский государственный флаг.
Совсем рядом мерно застучало: уставя вперед и вниз тупое рыло, пулемет ударил по баррикаде. Его поддержал и второй. Словно порывом ветра, смело большевиков от пулемета, от орудия. Там, в деревянном хаосе баррикады, кто-то бился, кто-то неподвижно лежал лицом вниз, кто-то уползал, стараясь найти безопасное место.
Есаул выбежал из дома. Он уже не видел, как красные кинулись к орудию, пытались поднять ствол, как оба рухнули под очередями. А на улице и без него люди уже выскакивали из подъездов, поднимались в новую атаку.
– Вперед, ребята!
Крича по-французски и по-русски, Есаул пошел на баррикаду. Звонкое русское «ура!» мешалось вокруг с хриплым «Hurra!» европейцев. В левой половине груди нарастала острая боль, хотя ранен он не был. Есаул потерял дыхание и непроизвольно задержался. Есаула обгоняли, прыгали в нагромождение, стреляли, кололи сверху вниз. Пулеметы били теперь дальше, свинцовой метлой выметали площадь Шатле.
Есаул подбежал к баррикаде, полез на бревна, когда уже все было кончено. Только у противоположной стороны бульвара, около недавно поваленного дерева несколько человек с силой взмахивали винтовками, словно крестьяне кидали вилами сено.
Есаул перелез через диван, обеденный стол, книжный шкап: обломки чьей-то жизни, превращенные в части баррикады. Он обогнул труп, который так и остался сидеть, уронив голову на пулеметный лафет, еще труп, лежащий ничком на мостовой. Все было как всегда: поле смерти, поле боя, поле славы: все вместе.
Красная сила сломалась; смерть Троцкого решила для них сразу и все. Красные драпали неудержимо, почти не отстреливаясь, густо заваливали падалью камни древней площади Шатле. Пулеметы замолчали: в зоне обстрела уже везде теперь были свои; вели рукопашный бой, врываясь в подъезды, передовые части – на мостах: буквально на плечах красных добровольцы рвались на тот берег, на остров Ситэ. Мимо Есаула пробегали все новые и новые бойцы, спешили туда же: из подземных ходов выплескивались новые войска.
А Есаул остановился, такой сильной сделалась боль за грудиной. Боль словно расширилась, заполнила грудную клетку. Стало трудно дышать, пришлось постоять, перед тем, как одышливо подойти к трибуне. Есаул хотел посмотреть на мертвого Бронштейна-Троцкого, но среди валявшихся тел Троцкого не было. Куда же его утащили?!
Мимо Есаула все бежали, спешили люди с винтовками, взлетала к небесам разноязыкая речь. А боль нарастала, мешала. Есаулу пришлось сесть, посидеть, слушая мерзкие толчки нарастающей боли. Ясно, что в бой не вернуться. Есаул встал, и тут же опять, уже совсем невыносимо рвануло в левой половине груди. Есаул вдруг увидел Галю и Ванечку: не мертвых, какими он видел их в последний раз, в овраге, какими много раз видел во сне и в своей памяти. Увидел довольную, радостную Галю, маленького сына: счастливо улыбается с маминых рук, тянется к папе.
И Есаул понял, что это значит: он уходит туда, где Галя и Ванечка. Он понял, и почему: сам виноват, впал в грех отчаяния. Он сам остановил свою жизнь. Он во Франции пятнадцать лет – с двадцать второго. Его новые дети могли бы уже стать подростками. Он не захотел продолжать жить, и Господь прибирал его к себе.
«Будь у меня дети, не увел бы…» – думал Есаул с невольным протестом. Жить захотелось: посмотреть на мир, вычищенный от красных. Но дальше подумалось: а ведь будь у него сейчас дети и не прибери его Господь, Он мог бы отдать Троцкого не ему, а как раз кому-то другому.
«Ну нет! – развеселился Есаул, прижимая к себе ружье. – Не выйдет! Этого я не отдам!» Он попытался еще поцеловать ствол ружья, прикончившего главную мразь, но не успел: не поднялись, не послушались руки. Есаул мог только продолжать прижимать к себе оружие. «Спасибо, Господи!» – еще подумал он с нахлынувшей слезами благодарностью. И еще подумал, что не все знают его настоящее имя. Все Есаул и Есаул… Как же будут поминать его при отпевании?! Боль еще разрасталась, заполнила все на свете, в мире не стало ничего, кроме боли, колоссального пузыря, наполненного болью… Площадь, люди, крик, трупы, дома – все стало гаснуть, отодвигаться еще, пока нарастал пузырь боли. Все виделось как сквозь мутное стекло. Пузырь лопнул, и мир начал меркнуть, исчезать. И все, и ушел Есаул; навсегда ушел к жене и сыну.
…А на другом берегу Сены рвались энергетические бомбы. Рвались, унося людей, возникая непонятно откуда.
С правого берега, с острова доносилась пальба, приглушенные расстоянием крики. Там что-то происходило.
Шарль де Голль снял трубку полевого телефона.
– Ваше превосходительство… Добровольческие части гонят красных… Они уже на острове Ситэ. Прикажите атаковать.
Сквозь потрескивания и шелест донесся тяжелый вздох.
– Я не могу посылать французов в бой против других французов.
Шарль де Голль едва сдержал грубое ругательство.
– Ваше превосходительство… Французы уже убивают французов. Это происходит прямо сейчас и почти что на наших глазах.
– Я приказываю армии подчиняться вам, генерал де Голль. Я произвожу вас в бригадные генералы и приказываю командовать.
Де Голль постарался не показать, как возмущает его поведение Маршала.
Пронзительно пела труба. Подчиняясь приказу, армия двинулась вперед. Ослепительные вспышки в самом скоплении бегущих швыряли, губили людей. Бил пулемет; под свинцовой струей ложились взбежавшие на мост. С острова слышалась частая пальба, отчаянные крики, мольбы, плач: красная сволочь губила заложников.
Что-то помешало Шарлю де Голлю пригнуться под свинцовым дождем. Не ему, приказавшему идти вперед, обрекшему на смерть других людей, теперь спасаться от опасности. Вперед! А все же он прав, атаковать лучше – при хирургической операции льется кровь, отсекаются куски живой плоти – но организм получает свой шанс. Без операции – нет.
Спустя двадцать минут де Голль поскользнулся на луже крови, стоя перед собором; он смотрел, как к нему быстрой походкой идет седоватый человек.
– Я вас знаю, – обратился Шарль де Голль. – Вы полковник де ла Рокк.
– Подполковник. Этого чина мне еще не присвоили.
– Я присваиваю вам этот чин именем французской республики.
– От республики мне не надо ничего, – помотал головой де ла Рокк. – Я спасал от республики Францию.
– От имени Французской державы.
Де ла Рокк промолчал, пожал плечами. Де Голль прошел мимо него в портал храма. В храме воняло дерьмом – во все времена и при всех идеологиях нагадить в святыне всегда считалось важным революционным подвигом. Валялись трупы; кто-то стонал, кого-то перевязывали прямо здесь, на мозаичном полу.
Не было нужды тянуть провод: в городе полно телефонов, сеть не успели разнести.
– Маршал! Я звоню вам из штаба красных. Мятеж подавлен!
– Страшно подумать, какой ценой… – пожевал губами старый Маршал.
– Цена страшная, но город опять наш.
…А дом профессора Ансельма остался на той части города, где с самого начала встали солдаты. И пока происходили все события на бульваре Севастополь, к Пете и Франсуа Селье приволокли всадника Приората: это его люди жили у д`Ансельма как его родственники. Не будь этот человек тем, кем был, Петя его бы пожалел: заплывший глаз, разбитый нос, потеки крови на разорванной рубашке.
– Жить хочешь, гнида? – спросил Франсуа, поигрывая пистолетом.
Всадник смотрел в пространство и по его щекам струились слезы. Первый раз Петя увидел у членов Приората какие-то человеческие чувства.
– Ну!
Франсуа двинул стволом, сдирая кожу со щеки пленного. Тот еле повернул голову.
– Что надо? – бросил, словно он тут хозяин.
– Выбор простой, – заговорил Франсуа Селье, для убедительности постукивая пистолетом по ладони левой руки. – Если профессор будет жить – жить будешь ты и вся твоя семья. Если профессор умрет – умрете вы все. И те, кто охраняют профессора в доме. И все их близкие. Тебе понятно?
Пленный кивнул.
– Не дождетесь. Не будет приказа.
– Какой вам смысл держать в плену профессора? Вы проиграли, вам ничего не удалось.
Всадник пожал плечами с таким видом, будто ему наплевать.
– Мы еще поднимемся. Вы умоетесь собственной кровью.
Селье не выдержал, двинул всадника под ребро.
– У тебя двое детей. Мы убьем их тоже, на твоих глазах, если умрет профессор д`Ансельм.
Пленный презрительно улыбнулся. Петя видел, что поражение Приората для него – величайшая трагедия, крушение всего смысла жизни. Он действительно считал это великой потерей для всего человечества.
– Звони, приказывай уйти.
Пленный презрительно усмехнулся, замотал головой. Петя чувствовал: от него идет глухая волна спокойной, упрямой ненависти и к друзьям, и к профессору, вообще ко всему миру.
– Время вышло, – так же спокойно, с горьким отчаянием произнес всадник. – Времени у вас больше нет.
– У нас-то есть! Это твое время вышло! – Селье готов был втянуться в полемику. Петя же чувствовал – пленный чувствует себя не до конца проигравшим. Что-то у него было связано с четырнадцатью часами, с цифрой шестнадцать…
– Что произойдет в четырнадцать часов? – спросил он наугад.
Всадник победно улыбнулся.
– В четырнадцать часов вашего друга убьют.
У Франсуа Селье отвисла челюсть, навигатор мерзко ухмылялся. Селье страшно ударил его в лицо, влепил в шершавую каменную стену. Придавил:
– Говори! Что вы затеяли? А?! Я говорю – твои дети умрут еще до тебя!
– Как страшно погибать от руки дураков… – тряс всадник исказившимся разбитым лицом. – Как страшно, если побеждают идиоты! – Плакал он так искренне, с таким надрывом, что Петя готов был его почти что пожалеть.
Но вместе с тем видел Петя, что нельзя отпускать этого человека: всегда, до последнего вздоха, будет он воевать со всем миром. Что же до четырнадцати часов…
– Если ты не выйдешь на связь до четырнадцати часов, твои друзья убьют профессора?
Всадник отвратительно заулыбался. Было видно, что мысль о гибели профессора ему приятна. А что? Хоть небольшая, а победа. И было без пяти два часа по местному времени. Нет, этот во что бы то ни стало продержится… Пять минут точно продержится…
Но! Но ведь Петя знает, что нужно делать! Совершенно ему не нужен этот погибший человек…
Кремешки сыпались на землю, катились, стучали… Петя не заметил, когда и как между ним и остальными появились рослые люди в остро пахнущей кожаной одежде.
– Этого? – ткнул пальцем Аах Юн во всадника.
– Нет-нет! Пока не его… На втором этаже, в этом подъезде…
– Что такое этаж? Подъезд – это такая пещера? – заинтересовался Аах Юн.
Самым трудным оказалось объяснить им вроде бы элементарные вещи: как найти нужное место. Вот другая проблема – как попасть в квартиру, не погубив этим заложника, показалась им как раз элементарной.
– Мы пошли, – коротко сказал Аах Юн, и его люди стали исчезать. Так прямо как стояли, невнятно улыбаясь, а по взмаху руки Аах Юна начали мгновенно растворяться в воздухе. И тут же в доме вспыхнула стрельба. В воздух взмыл дурной вопль, какой-то тяжелый удар… Спустя еще мгновение из подъезда пулей вылетел человек. Он мчался, не разбирая дороги, отчаянно летел, пока люди Селье не перехватили его. Он даже не пытался сопротивляться и только дико озирался, пока его обыскивали, притискивали к стене, скручивали. Вылетел второй, с окровавленным, дико перекошенным лицом. Правый глаз у него с невероятной скоростью вращался влево, левый – вправо, челюсти лязгали.
Петя чувствовал исходящий от него «запах» растерянности, злобы и страха. Стоп!!! Этого человека он знает.
– Мишель!
Старый знакомец потупился, стараясь отвернуться как можно сильнее. И Петя понял… Понял, почему он здесь, почему вылетел из этой квартиры. Когда-то Петя оставил его в пещере и еще считал себя чуть ли не преступником! Бывает… Не надо считать себя негодяем, принимая разумные решения. И надо помнить, что слабаки – самые скверные люди. Решение вспыхнуло мгновенно: Петя вскинул пистолет, почти прижав дуло к Мишелю, и выстрелил ему прямо в живот. Мишель с криком согнулся, и Петя выстрелил сантиметров с двадцати в ставшее совсем близким темя. Разлетелись темные пряди, словно розовый туман взвился в воздухе; крик оборвался.
Петя на каблуках повернулся, опять вскинул оружие. Первый выстрел пришелся в лицо. Всадник Приората непременно убил бы всех пленных, если бы имел такую возможность. Но от людей не ожидал и смотрел дико. Вторую пулю Петя положил в лоб. Французы совершенно обалдели… Если надо, он объяснит им потом.
Еще раз круто повернувшись, Петя быстро пошел, предоставляя людям Селье разбираться с первым пленным, с двумя трупами. Селье догнал его уже в подъезде.
Дверь в квартиру профессора распахнута настежь.
– Аах Юн! Ты где, Аах Юн!?
– Заходи, друг сильного человека.
Чтобы войти в комнату, пришлось перешагнуть труп человека с обломком копья в груди. Покойник лежал с перекошенным лицом, вцепившись в обломок сведенными в конвульсии руками.
В комнате Аах Юн с интересом рассматривал гравюру: на ней какой-то человек в парике и камзоле задирал платье на селянке. Пухлая девица с умопомрачительной грудью кокетливо заслонялась рукой.
Кто-то лежал ничком, вокруг принявшей странную форму головы расплывалось темное пятно по ворсу ковра. Профессор огорченно вертел в руках, созерцал обломки деревянного распятия. При виде Пети он бросился навстречу, разведя руки – прямо с обломками дерева:
– Пьер! Какое счастье, вы живы! Я вас оплакал уже много раз!
Профессор был голодный, отощалый, чудесная седая шевелюра сбилась мерзкими колтунами. Но здоровый, жилистый и сильный.
– Вас очень мучали?! Чем вас кормили?
– Что вы! Я сам готовил пищу для себя и этих… – профессор пощелкал пальцами, подбирая выражение. – В общем, для этих болванов. Если меня и мучали, то в основном идиотскими разговорами о скором наступлении то ли мирового коммунизма, то ли монархии под скипетром потомков Иисуса Христа. У меня нарушилось пищеварение от этого потока демагогии! Представляете, совершенно не мог есть твердого сыра! От пармезана сразу начинался запор, и никакие помидоры не помогали!
– Они вам покупали пармезан?!
– Конечно. Они покупали мне все, что я просил… На мои же деньги, что характерно! И вот что – расскажите мне о себе. Что происходило в мире – я же ни о чем понятия не имею.
– Он сам убил этого человека, – Аах Юн ткнул пальцем в лежащего навзничь. – Молодец! Дурак стал стрелять, и тогда старик ударил его дубинкой по голове… Дубинка сухая, поэтому сразу сломалась, – добавил он с явным сожалением.
– Да! Распятие разлетелось… Жаль, ничего другого не было под рукой… А ведь это вещь восемнадцатого века!
– Ты его убил. – Аах Юн не позволил увести себя в сторону. – Поэтому я оставляю его вам. Но того, у двери, убил я, и мы его заберем. Ты против?
– Нет… Но только зачем вам этот труп?
– Не все люди моего рода охотились, но все они хотят есть, – проницательно заметил Аах Юн.
Профессора передернуло, глаза у него потемнели.
– Лучше возьмите что-то на память! Вот, вам вроде нравилась гравюра…
– Самую лучшую память оставляет череп врага, когда муравьи съедят все лишнее. А тут, – Аах Юн ткнул пальцем в гравюру, – тут все нарисовано неправильно. – К изумлению Пети, дальше Аах Юн высказался в стиле, от которого залился бы краской самый завзятый матюгальщик. Пете сделалось крайне неловко, а вот профессор заинтересовался, кажется, даже заспорил…
– Нам пора, – бесцеремонно прервал его Аах Юн. – Если хочешь говорить, приходи к нам в пещеру. Вот он знает дорогу.
С этими словами Аах Юн ткнул пальцем в Петю и растворился в воздухе: с такой скоростью, что глаз не заметил. Исчезли и его спутники, и действительно труп, мученически запрокинувший мертвое лицо у двери.
– Какие чудесные люди! Вы нас и правда познакомите?!
– Пожалуйста… А где ваши коты, профессор?
– Коты… – Лицо профессора задрожало. – Это ужасно – они сразу убили и Ромея, и Норманна. Креста на них нет, на негодяях… А вы где были? Вы попали в Германию? Как Вальтер? Они и правда восстали? Вы остановили их, но как?!
Профессор все говорил, говорил, прыгал с темы на тему, ни на чем не задерживаясь долго. Петя понимал – ему необходимо выплеснуть кошмар этих недель, да и просто узнать – что происходило в мире? Ведь он неделями сидел под арестом, слушая только бредовые разглагольствования про мировой коммунизм.
Петя прошелся по кабинету. Грязный, запущенный, он требовал не одной пары женских рук, большого количества горячей воды, нескольких часов активной уборки. Жаль распятия темного дерева, оно навсегда испорчено; вот картина, изображающая лунную ночь, вот они, кресла и диваны, журнальный столик с настольной лампой.
Больно укололо воспоминание о Жаннете. Он чувствовал, что потери этой войны ожесточили его. Слишком много людей погибло, начиная с месье Дуча, чтобы можно было жить так же, как до этих нелепых смертей. Вот и Жаннету он не то что забыл… Просто давно не думал о ней за нагромождением всего. А ведь еще далеко не все сделано…
«Вальтер! – позвал Петя. – Вальтер!»
«Я здесь!» – Голос друга зазвучал в Петиной голове, словно Вальтер стоял где-то рядом.
«Вальтер, я говорю из кабинета профессора. Мы победили. Много новых смертей, много плохого. Но главное – мы победили!»
«На твоей родине мы тоже победили, Петер. Тут идет гражданская война, но, кажется, скоро конец… Я еще много времени проведу в России. Ты уже знаешь, что произошло на юге, у Дуча?»
«Пока нет… Надо будет пойти посмотреть…»
«Конечно! Тем более, порталы теперь опять наши. Я позвонил твоему отцу и деду. Они… Петер, я не могу даже словами сказать, что ты для них значишь – ты ведь единственный в семье. Приемыш ты или нет, они тебя страшно любят. Там еще одна девица звонила, когда узнала, что ты жив. Дать ей твой парижский адрес?»
Слава Богу, что отец и дед знают – он жив! Таня… Говоря по правде, последнее время Петя о ней просто забыл.
«С девицей потом разберусь сам (и стоит ли разбираться? – подумалось). Вот за родителей – спасибо… Спасибо, Вальтер!»
«Не за что… Ты бы ведь сделал для меня то же самое».
Петя невольно заулыбался: Вальтер чисто по-немецки ставил точки над i. А ведь дело не ждет, жизнь продолжается… Да что «продолжается»! Жизнь бьет ключом, как струя крутого кипятка!
«Я отправляюсь на юг, оттуда свяжусь с тобой!»
И уже голосом, конечно:
– Франсуа, вы еще будете мне очень нужны… Помните, я рассказывал вам о месье Дуче и его шато? Необходимо посмотреть, что там делается, и помочь.
– Может, завтра? И… и я что? Я вам очень нужен?
– Вы себя плохо чувствуете?
– Ну… Это самое… Конечно, рана болит… И я могу быть нужен тут, работы много…
Петя понял, что Франсуа просто боится трансгрессии, и ему сделалось смешно.
– Франсуа… Мы слетаем на юг за считаные пару часов, это совершенно не опасно и не больно. Честное слово! Вы и правда очень нужны – и как переводчик, и как француз. Иностранец никогда так хорошо не поймет происходящее.
Франсуа неуверенно заулыбался.
…И опять настала темнота, на этот раз уже почти привычная. Даже не совсем темнота: в подвал проникал лучик света из полуоткрытой на лестницу двери. Петя пошел на этот свет, чуть поморгал, привыкая к солнечному сиянию, ступил на знакомую каменную лестницу, истертую тысячами ног на протяжении веков.
– И что? И мы уже на юге, да?
Франсуа вертел головой, не в силах привыкнуть к этой мысли.
– На юге. Лучше послушайте: стреляют…
Впрочем, стрельба велась где-то далеко, прямо над головой звучали только человеческие голоса.
– Подождите… – произнес Франсуа. – Не поднимайтесь, это могут быть и враги.
– Еще как могут! – прозвучал голос сверху. – Но я так думаю, наши враги вряд ли сумели бы воспользоваться порталом.
Впрочем, винтовку он держал наготове, решительно и умело – Пьер Дуч, сын Жака Дуча, – маленький, быстрый, энергичный. Рядом с ним стояли еще трое – с крестьянскими лицами, с винтовками на изготовку.
Петя удивился, что чувствует себя совершенно спокойно под наведенными винтовками: на этот раз Голос говорил, что это друзья, никакой опасности нет.
– Пьер, вы и похожи и не похожи на своего отца…
– Да… маленький, пузатый, энергичный. А вы тот самый русский, который не говорит по-человечески?
– Не говорит по-французски?
– Ну да.
В зале наверху полутемно: окна закрывали мешки с песком, на широком каменном подоконнике уставил ствол в пространство пулемет. В зале пахло порохом и гарью, на кроватях восемнадцатого века и прямо на полу сидели ополченцы с оружием: здоровенные дядьки в грубой одежде, с телами и лицами крестьян.
Недавно шел бой: на людях мелькали светлые полосы бинтов. В самом зале что-то недавно взрывалось. Пламя не пощадило драгоценные гобелены семнадцатого столетия, опалило скрипучий деревянный пол, лизнуло балки. Косо повис портрет человека в напудренном парике, красном придворном камзоле: целились в потомка, а досталось умершему предку.
– Энергетические бомбы, – небрежно бросил Пьер Дуч. – Видели бы вы, что делается в соседнем крыле! Но худшее уже позади.
Между шато и яблоневым садом, на лужайке, ясно виднелись лежащие ничком, головами к зданию, люди. Петя достаточно повидал трупов, чтобы не сомневаться: живых там нет. Около лежащих или прямо под ними валялись винтовки, некоторые со штыками. Вокруг части лежащих расплывались по земле темные пятна. Здесь же валялось черное знамя анархистов; знаменосец еще сжимал древко.
– Атака! – охотно объяснил Дуч. – Шато атаковали, когда наши подавили местный центр Приората. Тогда энергетические бомбы перестали кидать, а эти…
Дуч защелкал пальцами искал слова… и нашел!
– …Эти неудачники тогда решились напасть. До того сидели в саду и постреливали из-за деревьев. Хорошо, у нас был вот он.
Дуч по-хозяйски положил руку на еще теплый пулемет, вокруг улыбались небритые, уставшие люди с винтовками. Здесь же стоял его сын лет тринадцати: маленький, толстый, невероятно похожий на отца, со слишком длинной для него винтовкой.
– У меня еще двое, но им рано воевать, они не поднимут оружия… когда человеку семь лет, пройдет еще года три, пока он сможет не только взять, но еще и удержать боевое ружье.
Истинный сын Франции, Дуч говорил, говорил: что еще предстоит много работы, революционеры теперь надолго засядут в лесах и ему страшно подумать, сколько денег потребуется вложить в искалеченный дом.
– Вы теперь будете жить здесь?
– Да… Я принимаю наследство. Я всегда знал – рано или поздно я буду должен поселиться в этом доме и хранить наследие предков. Таков феодализм: он много дает, но и многое требует. А вы, Пьер Лопухофф, всегда будете дорогим гостем в этом доме.
Петр Лопухин, Петя Кац, Петер, Пьер Лопухофф слушал, улыбался, кивал в ответ, а краем глаза приходилось следить за движением под потолком, за бесшумным полетом совы.
Женевьева слетела, создавая легкий, пахнущий птичником вечер взмахами крыльев, села ему на плечо. Петя не смел пошевелиться.
– Уфф…
По крайней мере, так услышал Петя звук, издаваемый совой. К его удивлению, Женевьева клювом взъерошила юноше волосы на виске и замерла на плече, как изваяние. Дуч выглядел потрясенным.
– Пьер, Женевьева выразила вам самое большое доверие! Вы не просто гость в этом доме, теперь вы нам почти родственник!
Пьер Дуч обвел руками пространство и простер руки к Пете, словно дарил ему свой старинный, пропитанный историей дом.
– Ту-гу… – сообщила вдруг Женевьева неизвестно кому… Видимо, им обоим. – Ту-гу!
Она бесшумно снялась, сделала круг под потолком (некуда правду деть, нагадила по дороге, прямо в полете) и устроилась на балке, только хвост из-за балки торчал.
Дуч разразился речью, что сейчас они все в первую очередь хорошо закусят, а потом, пусть не обижаются гости, ему надо будет прогуляться всем отрядом до городка, выяснить, что там делается.
Петя пока что прогулялся к реке, младшие Дучи шли за ним. Старший так и нес оружие на плече, младший шел, опоясанный широким поясом, на котором болтался кинжал. Петя сел на прохладную каменную скамейку, ощутил на лице тень ближней раскидистой ивы. Дети тихо заговорили невдалеке; они охраняли этого сидящего на скамейке человека, так тесно связавшего себя с их семьей. И не хотели нарушать его покой. Охрана гостя, почитание старшего, готовность отразить нападение на их крепость. Таков феодализм? Феодализм воспитывает таких людей? Тогда Петя – за феодализм.
Впереди еще очень много работы… Может быть, больше, чем сделано. Еще наводить порядок, еще восстанавливать разрушенное, еще ловить де ла Мота. Еще много кого надо ловить. Еще разбираться с Испанией, где ревет пламя страшнейшей из мыслимых войн: Гражданской. Еще непонятно, как обустроить Россию. Еще есть за проливами Британия.
Но вот сейчас, хотя бы недолго, можно просто сидеть и ничего не делать: впервые за несколько недель. Просто сидеть и смотреть.
Лился дивный немигающий свет с небес. Лились, уходили к океану прозрачно-зеленые струи Дордони, местной малой речки Дордоньки. За речкой древняя равнина дрожала в мареве, уходила к подножию плато.
В этом уголке мира происходило ровно то, что должно было происходить; все вокруг жило именно так, как и должно было жить. Что мог и что должен был сделать любой психически нормальный человек? Выпустить свою кровь, отдать ее каплю за каплей, чтобы всегда вот так же текли воды и наливались соком плоды в садах, чтобы бегали вокруг шато новые поколения маленьких Дучей. Чтобы бесшумно летала Женевьева.
А где-то далеко, примерно вон в той стороне, гулко падают спелые яблоки в садах Германии, бьют часы на старинных башнях ее замков. Еще дальше, в совсем уж безмерной дали, гнутся под ветром колосья, клонятся долу желтые осенние ивы на бескрайних равнинах России, текут ее низкие по осени, светло-прозрачные реки.
Веяли ветры, текли воды, качались под ветром деревья. Бесконечно красивый, разумный и добрый мир лежал, открытый во все стороны. Предстояло еще трудиться дальше: чтобы никакой подонок и никогда не мог бы искалечить этот мир. Но вот сейчас можно было ничего не делать, просто сидеть и смотреть. Просто впускать в свой разум образы реки, ветра, равнины.
– Пьер! Пьер!
Петя вздохнул, потянулся… Минута отдыха окончилась. Парень встал и двинулся на зов. Начиналась новая, уже совсем другая история.
Французский язык был международным до Второй мировой войны. До 2002 года в иностранных паспортах России имя человека записывалось так, как оно должно писаться по-французски.
В Гамбурге родилось реформистское направление в иудаизме, с 1840-х годов действовала синагога, которую и правда называли кафедральной. Реформистское направление сняло утверждение о Богоизбранности евреев, было очень много смешанных браков.
Строго говоря, и чистокровные немецкие евреи антропологически ничем не отличались от остальных немцев. Они даже в языковом отношении не были «семитами»: говорили на немецком языке. Язык идиш (тоже арийский) не был распространен в Германии, иврит сохранялся только для богослужения, и применялся все в меньшем числе синагог.
Несмотря на идиотское применение расовой теории к вопиюще ненаучному разделению на «арийцев» и «семитов», множество евреев и лиц с примесью еврейской крови были патриотами Германии, воевали за нее, погибали, получали страшные ранения. Огромное количество немецких евреев погибли во время бомбежек Германии англосаксами в 1944–1945 годах.
Как плохо поступили с вами, немецко-еврейский народ! Нацисты врали, что вы – предатели на генетическом уровне. Англосаксы клеветали на вас, объявляя врагами Германии. Сионисты, отрабатывая американские подачки, тупо брехали, что вы поголовно их сторонники, что вы только и мечтаете, как уехать из Германии в Палестину. А вы были с нами, с остальными народами Европы: и в горе, и в радости, и в кошмаре бессмысленной войны.
Мир праху. Спите спокойно, братья по цивилизации. Благородный долг всех, кто считает себя наследником великой германской культуры – и евреев и немцев, – хранить о вас благодарную светлую память.
Тем же, кто оболгал вас по обе стороны линии фронта, кто объявлял вас стихийными коммунистами, кто клеветал на вас, лишая Родины и чести – плевок в поганые лживые морды, вечное презрение потомков.
Широко распространенная кличка Йозефа Геббельса.
Описывая идеи Янкуна по преобразованию ландшафтов Европы, автор ничего не выдумывает и ни в чем не преувеличивает. Тарпаны и туры были восстановлены великими германскими селекционерами, братьями Лутцем и Хайнрихом Хек, директорами Мюнхенского и Берлинского зоопарков. В Мюнхенском зоопарке до сих пор живет стадо туров. Тарпанов разводят не только в зоопарках, но и в польской части Беловежской Пущи.
К сожалению, автор не преувеличивает и всего остального, включая объяснения Янкуном погребений в торфяниках, попытки «воссоздания» истинно арийской религии, и «расовых экспериментов» Хирта.
Надеюсь, читатель понимает: автор этой книги не разделяет глубоко порочных, расистских представлений гадкого, плохо воспитанного фон Берлихингена?