Говорят, каждый человек способен написать хотя бы одну книгу — книгу о своей жизни. Ну, может быть, не целую книгу, а хотя бы описать какой-нибудь один яркий эпизод из пережитого, который произошел только с ним, который неповторим и поэтому обогатит копилку человеческого опыта.

Книгу, которая перед вами, читатель, написал не я. Но всё, о чем в ней говорится, мне настолько близко, настолько «рядом», что я просто не мог не принять участия в работе над ней.

По любым меркам Ким Филби — выдающаяся личность. В нашей стране он по праву завоевал себе славу легендарного разведчика. Но, как это ни странно, его имя пользуется широкой популярностью и в Англии. Его там, конечно, кто-то ненавидит, кто-то осуждает, но в целом, как мне показалось, на родине относятся к Филби с уважением и даже… с гордостью: мол, такой незаурядной личностью может быть только англичанин.

Киму Филби посвящены десятки томов исследовательской, мемуарной и художественной литературы. Но все они в основном касаются периода его работы на советскую разведку в качестве «агента в поле» (agent in the field). И крайне малоизвестно, если не считать догадок, а может, — домыслов западных беллетристов, чем же занимался бывший шеф британской внешней контрразведки после того, как 27 января 1963 года он пересек советскую границу в направлении Москвы. А ведь он провел в Советском Союзе 25 лет — треть своей жизни. И отнюдь не бездействовал. Здесь он любил, отчаивался, радовался, путешествовал, находил и терял друзей. Он работал, творил и даже создал школу своих учеников.

Самое святое имя, которое мне приходилось слышать от Кима в последние годы его жизни, — это Руфа, Руфина Ивановна, его жена. Опытный психолог, Ким разглядел ее с первой же встречи, уже через несколько дней предложил ей руку и сердце. И не ошибся. Союз этот оказался на редкость гармоничным и, вне всякого сомнения, принес Филби самые счастливые мгновения на склоне его лет.

Ким буквально боготворил свою Руфину и, казалось, в ее отсутствие был абсолютно беспомощен. Она была для него «светом в окошке» — если хотите, поводырем в нелегкой советской действительности, без которого ему было бы трудно, — а может, и просто невозможно, — сохранить достоинство и имидж «легендарного», налагаемый его положением.

С Руфиной Ивановной мы познакомились незадолго до ухода Кима и уже по-настоящему подружились в последние годы. Подробную беседу с этой хрупкой, деликатной и очень интеллигентной женщиной вы найдете здесь, в книге. В беседе этой отражено всё самое сокровенное для Руфины Ивановны, а в результате появились яркие, образные зарисовки, раскрывающие неизвестные доселе черты личности Филби, точно передающие атмосферу его жизни в Советском Союзе. Ведь дома, на пенсии, рядом с любимой женщиной ведут себя естественно — не так ли? Нет никаких оснований подозревать Филби в лукавстве, и когда ему приходилось выступать в своей официальной ипостаси — легендарного разведчика и «несгибаемого борца за дело коммунизма» (небольшие уловки и недомолвки в интересах конспирации не в счет). Это с готовностью подтвердит любой из коллег Кима, общавшихся с ним в последнюю треть его жизни. Некоторые из них, сохранив в силу специфики своей деятельности право на анонимность, поделились своими впечатлениями и воспоминаниями с автором книги, которые он, на мой взгляд, передал точно и деликатно, сохранив личную стилистику каждого персонажа. В результате Ким предстает перед нами на редкость многогранной личностью — могучей, волевой и в то же время в высочайшей степени цельной.

Цельность, мне кажется, это ключевое понятие к разгадке феномена Филби. Без каких-либо претензий на окончательное слово в продолжающихся уже десятилетия попытках определить историческую роль его личности постараюсь все же объяснить, что имею в виду.

С обложки английского издания книги «Моя тайная война» бросается в глаза вопрос: «Циничный предатель или человек убеждений?» Вопрос этот, по сути, отражает полярные трактовки личности Кима Филби. За первой из этих позиций стоит уязвленный британский истеблишмент, который до сих пор не может до конца осознать: как же такое могло случиться, что «один из них» (или несколько, если говорить о всей знаменитой «Кембриджской пятерке») предал их интересы, их школьные и университетские связи ради службы Советскому Союзу? Отсюда растут всякие страхи относительно существования еще и «оксфордской пятерки», преувеличение степени влияния советской разведки на политическую жизнь Великобритании, до сих пор не прекращающиеся поиски «скелетов в шкафу» — вплоть до высших эшелонов Уайтхолла.

Что касается второй позиции, то она отдает определенным цинизмом. Усердно эксплуатируя, казалось бы, неуязвимое, положительное словосочетание «человек убеждений», советская официальная пропаганда пыталась отождествить искренние — добавим, весьма идеалистические — коммунистические убеждения Филби со всем тем, включая преступления и откровенные безобразия, что творилось в нашей стране «во имя светлого будущего». По этой логике получалось, что раз Ким называет Советский Союз своей родиной, то он должен одобрять любую политику ее руководителей — и Сталина, и Хрущева, и Брежнева, и Горбачева.

Давайте для начала разберемся, кого и что предал «циничный предатель» Филби. Даже британские историографы разведки вынуждены признать, что в результате его деятельности не была поставлена под угрозу жизнь ни одного англичанина. Сам он до последнего дня по своим привычкам, манерам и образу мышления оставался англичанином до мозга костей и в этом смысле, вероятно, ненамного отличался от многочисленных своих соотечественников, проживших значительную часть жизни, скажем, в Индии или Африке.

Что же касается предательства, то оно, вероятно, подразумевает переход в стан врага, отказ от веры, убеждений (по крайней мере, по Далю, предатель — это «вероломец», «душепродавец»). Но ведь Филби ничего этого не совершил! Только раз в жизни, в двадцать с небольшим лет, он дал присягу на верность идеалам коммунизма и никогда ей не изменял.

Широкому кругу читателей этой книги предоставляется возможность узнать, как с раннего детства формировалось его мировоззрение. Когда и почему он стал атеистом, антиимпериалистом, социалистом, затем — убежденным коммунистом и, наконец, советским разведчиком. Логика этих метаморфоз, особенно последней, изложена предельно ясно. Она подчеркивает еще одно замечательное качество Кима — он всегда был человеком дела. Избрав свой жизненный путь, он сделал все от него зависящее, чтобы добиться на нем конкретных результатов.

Тут может возникнуть вопрос: неужели Филби не видел «изъянов» дела, за которое боролся? Осмелюсь заметить, что даже широким массам советских людей преступный характер сталинизма приоткрылся лишь в середине 1950-х годов. И только к началу 1990-х выявилась общая картина того, что же на самом деле представляет из себя коммунистическая доктрина — на практике, а не в теории, ибо в идеях равенства, социальной справедливости и т. д. не то что нет ничего предосудительного — они благородны и вечны. А что делать, если, находясь, как Филби, в «глубоком подполье», не знаешь реалий советской жизни, связан добровольно данным честным словом, уже внес весомый конкретный вклад в дело защиты СССР от фашизма и к тому же постоянно сталкиваешься с грязными методами работы западных спецслужб по подрыву СССР и советского влияния в мире?

Я вынужден попросить извинения за этот монолог, самоуверенно произнесенный в защиту Филби. Может быть, он в этом не нуждается и его мотивы были иными. Тем не менее хотелось привлечь внимание к внутренней трагедии этого, по моему глубочайшему убеждению, кристально честного, порядочного человека.

Его отношения с боссами из КГБ, несмотря на внешнее благополучие, складывались в Москве отнюдь не однозначно, и это почувствует вдумчивый читатель. Да, был почет по «высшему разряду» (вплоть до пышной панихиды в Центральном клубе им. Дзержинского), были теплые отношения с Андроповым, контакты с начальником разведки Крючковым и личная дружба с целым рядом чекистов различного ранга — от высокопоставленных руководителей до молодых оперативных работников.

Но было и другое. Филби, например, еще в период своей активной деятельности каким-то шестым чувством ощущал, что практически все его советские «контролеры» репрессированы. По приезде в Москву он наткнулся на непонимание своей действительной ценности в качестве уникального источника информации о деятельности западных спецслужб. Был в начале 1980-х годов период, когда молодых учеников из «семинара Филби» отстраняли от контактов со своим учителем под предлогом того, что тот, по мнению «высокого руководства», критикует советскую действительность. Были, наконец, и откровенно беспардонные или профессионально неграмотные действия со стороны отдельных лиц, порой его опекавших.

Я не говорю уже о советском быте, окружавшем привыкшего к западному комфортному образу жизни англичанина, — об этом не скажешь лучше, чем рассказала Руфина Ивановна.

Тем не менее Ким Филби с достоинством вынес и это последнее выпавшее на его долю испытание. Все проблемы — повторюсь, во многом благодаря поддержке преданной Руфины — оставались за кадром, и публика, даже близкие друзья, видела перед собой только «легендарного» и «несгибаемого».

Наблюдая за этим явлением в течение тринадцати последних лет жизни Филби, я часто задавался вопросом: почему же все-таки большинство англичан, с которыми мне приходилось сталкиваться, интуитивно, как бы «про себя» уважают и даже гордятся им? Потом вдруг осенила догадка: они, наверное, видят в Филби олицетворение того, что у них с детства ассоциируется с проявлением собственного своего национального характера, с тем, что делает англичанина именно АНГЛИЧАНИНОМ. Может быть, все дело в вышеупомянутой цельности характера, врожденном чувстве достоинства, не позволяющем идти на сделки с собственными убеждениями, каким бы испытаниям человек ни подвергался? В гордости, не позволяющей стать предателем, отказаться от сознательно избранного пути, и стремлении довести начатое дело до конца? Иными словами, в знаменитом английском «Му word is my bond»[1], адекватном нашему «Береги честь смолоду». Ким Филби свою честь сберег и ни разу, ничем не предал своих убеждений. Однако ошибочными оказались не его убеждения, а, как мы теперь знаем, нечто совсем другое.

Он был на редкость скромным, сдержанным, тактичным и мудрым человеком. Оптимистом по натуре, хотя и осторожным в проявлениях своего оптимизма. Таким Ким Филби запомнился и Руфине Ивановне, и мне, и, думается, большинству окружавших его в Москве людей.

М. Богданов, полковник Службы

внешней разведки России в отставке,

ученик Кима Филби

Англичанин Гарольд Адриан Рассел Филби, известный всему миру под именем Ким, был великим советским разведчиком.

Почти за двадцать лет, что пишу о разведке, мне не приходилось встречать примеров того, чтобы иностранец, да еще представитель высшего света, столько совершил для нашей страны. Возможно, были люди даже более самоотверженные, но их отдача, принесенный результат никак не соотнести с тремя десятками лет работы Кима, лишь поворотом изменчивой судьбы не ставшего руководителем Сикрет интеллидженс сервис, британской разведки, одной из самых сильных, квалифицированных и агрессивных спецслужб мира.

Хотя, кто знает, возможно, где-то и в каких-то неведомых архивах хранятся дела советских, российских агентов, которые сделали еще больше — но пока же нет, не предъявлено на свет божий разведчика, равного Филби. Помещенные в приложениях документы, рассекреченные специально для этой книги серии «Жизнь замечательных людей», выпущенной к столетию Кима Филби, дают определенное представление о масштабах его работы.

А вообще, о Киме Филби написано больше двухсот книг, снято бесчисленное количество игровых и документальных фильмов. Однако о двадцати пяти годах, проведенных Филби в Москве, известно было до обидного мало. Да и откуда, если вся жизнь его в советской столице проходила под грифом «Совершенно секретно»? Что делал он на своей новой родине с 1963-го — после бегства из Бейрута и до кончины в 1988-м? Могу твердо сказать, что по правде все было не так, иногда совсем не так, как представлялось и его поклонникам, и его недоброжелателям.

Знаю это, ибо мне любезно разрешили встретиться с теми, кто хорошо знал Филби, кто с ним работал и у него учился. Среди собеседников и действующие, и вышедшие в отставку сотрудники Службы внешней разведки Российской Федерации в разных чинах — от майора до генерал-лейтенанта. Единственным и сразу же выдвигаемым условием было — только никаких имен… Объяснять причины этого требования не буду.

Встречи с Руфиной Ивановной Пуховой-Филби, самым близким и родным человеком для разведчика, дали неожиданно много. Она превратилась в главного поводыря в этом сооруженном Филби хитросплетении двух жизней — профессиональной, закрытой, и сугубо личной. 18 лет в браке, глубокая обоюдная любовь, светлая память о муже… Сколько эпизодов, фактов — и выводов. Здесь, надеюсь, Ким Филби предстанет для читателя в новом, совсем новом облике. И совсем не в таком, в каком его представляли иностранные авторы, иногда и в переведенных на русский язык произведениях.

Думаю, эта глава заинтересует по чисто житейски, по-человечески и тех, чьи интересы далеки от разведки. Киму и Руфине Ивановне повезло. Замечу, что верный глаз Кима Филби не подвел его и в выборе жены.

Спасибо всем, кто помог, вне зависимости от того, известны мне их имена или неизвестны. Особая благодарность руководителю пресс-бюро СВР Сергею Иванову. Он, профессиональный журналист, подсказал идею книги. Без Сергея Николаевича и его сотрудников осуществить издание было бы невозможно.

Я не хотел идеализировать Кима Филби и четырех его соратников, каждому из которых посвящено по главе, в которых рассказывается, кто и что сделал. Не собирался превращать Кима Филби в икону. Да он никогда и не был ею. Иконопись и разведка — занятия совершенно разные. Повторюсь, что Ким Филби был и остается величайшим советским разведчиком.

Прочитайте книгу. И, надеюсь, вы согласитесь со мной.

Искренне ваш —

Николай Долгополов

В 1979 году в интервью «Таймс» Энтони Блант сказал: «Гай Бёрджесс был одним из умнейших людей, каких мне приходилось встречать. Однако совершенно верно и то, что он иногда действовал людям на нервы». Утверждение, что «иногда действовал», звучит более чем мягко: из всей «Кембриджской пятерки» Бёрджесс, пожалуй, получил наибольшую скандальную известность, имя его окружено всевозможными легендами и сплетнями, щедро облито грязью.

Такова судьба яркой, неординарной, независимой и весьма противоречивой личности. Хотя было время, когда Гай являлся кумиром не только для своих сверстников-соучеников, но его очень ценили и преподаватели Кембриджа. Дружбы с этим человеком искали, буквально домогались… Ну а он умел запросто подчинять своей воле окружающих и даже помыкать ими, чуть ли не держа их в подчинении.

Один из его ближайших друзей, Горонви Риз, в ту пору — молодой почетный член Ол-Соулз-колледжа Оксфордского университета, утверждал, что Бёрджесс являлся самым блестящим кембриджским студентом того времени, и все были уверены, что впереди его ждет блестящее будущее ученого. «Когда он говорил, он был просто неотразим, тем более что, будучи по-мальчишески живым и хорошо сложенным атлетически, он был красив чисто по-английски…»

Следуя семейной традиции, Гай Бёрджесс должен был бы служить в рядах Королевского флота — буквально все его предки, из поколения в поколение, становились адмиралами. Вот и отец Гая, офицер флота, доблестно воевал против Германии в мировую войну и дослужился до чина вице-адмирала. Так что можно сказать с уверенностью, что Бёрджессу-младшему заранее были уготованы золотые адмиральские погоны с изображением короны Его Величества — сын адмирала скорее всего дослужился бы до высокого морского чина.

А потому, успешно начав учебу в привилегированном Итоне, юный Бёрджесс буквально через год перешел в Дартмутский военно-морской колледж. Он и здесь учился великолепно, учеба давалась ему легко.

Но что-то потом пошло не так: то ли, согласно официальной версии, врач в колледже обнаружил у него какой-то дефект зрения, то ли самому Гаю чем-то вдруг очень не понравился Дартмут. Потому он решил уйти из колледжа, заявив родителям, что это «слишком большая честь для королевского флота — заполучить к себе Гая Бёрджесса».

Как известно, Бёрджесс был о себе достаточно высокого мнения. Да и по характеру это был совершенно невоенный человек…

Так что в его жизни произошла резкая смена курса, и он возвратился в Итон, где взялся за науку с еще большим рвением, а в результате за успехи в изучении истории был удостоен престижной премии Уильяма Гладстона — лидера либеральной партии, который во второй половине XIX века несколько раз становился премьер-министром Великобритании.

В 1930 году, окончив школу, Бёрджесс стипендиатом поступил в знаменитый Тринити-колледж Кембриджского университета, где преподаватели сразу отметили у него задатки ученого-исследователя. Хотя усердия к наукам у Гая тогда уже поубавилось, все же, как свидетельствовали его соученики, в 1932 году, несмотря на небрежное отношение к учебе, он сумел получить высшую оценку по истории, обрушив на экзаменаторов целый каскад знаний, чем привел педагогов в полнейшее изумление. В итоге ему даже была предоставлена так называемая «исследовательская стипендия» — то есть, еще продолжая обучение, он получил возможность заниматься преподавательской и научной деятельностью. Казалось, молодой человек наконец-то определился с выбором жизненного пути.

Но так только казалось — в ту пору, когда многие молодые люди всерьез увлекались марксизмом, Бёрджесс стал членом подпольной коммунистической группы. Прежде чем прийти к такому решению, он прочел огромное количество теоретических трудов не только классиков марксизма-ленинизма, но и многих иных мыслителей как современности, так и прошлого. В разговорах и спорах Бёрджесс нередко обращался к Марксу, с легкостью приводил на память его цитаты. Полученные знания и критическое отношение к происходящему в обществе — не будем забывать, что это были времена Великой депрессии, затронувшей не только США, но и страны Европы, — и подвигли его на разрыв с ним, на нарочитое отмежевание от пресловутого «буржуазного мировоззрения» и образа жизни. Уже на третьем курсе он участвовал в студенческой забастовке в пользу обслуживающего персонала Тринити-колледжа. И забастовка закончилась победой трудящихся. Организовывал митинги и забастовки водителей городских автобусов и уборщиков улиц, в которых сам также принимал участие. Кроме подобной «политической активности», весьма напоминавшей позицию российского студенчества начала XX столетия, его отличала еще и яркая «богемность», которая сохранилась у Бёрджесса фактически на всю жизнь: он очень небрежно одевался («Я никак не мог понять, — вспоминал один из его кураторов, — почему на близком расстоянии он выглядел как бродяга, хотя шил свои костюмы у лучшего лондонского портного»), много пил, проявлял агрессивность в спорах. При этом ему всегда нравились компании, он охотно вращался в самых разных кругах общества, легко и быстро сходился с людьми, имел множество приятелей и знакомых — окружающих привлекали его обаяние, остроумие и высокий культурный уровень. Можно смело утверждать, что его интеллект просто покорял.

Подобный стиль жизни неизбежно стал отрицательно сказываться на результатах учебы. Как свидетельствовал Юрий Модин, сотрудник лондонской резидентуры, свой третий год пребывания в Кембридже Бёрджесс «завершил довольно бесславно. Мне кажется, он даже не сдавал выпускных экзаменов из-за тяжелой болезни в последнем семестре. Это не помешало Гаю заняться в 1933–1934 годах написанием труда “Буржуазная революция в Англии в XVII веке”. Так же называлась его работа, которую он готовил для получения степени доктора философских наук. Но, в конце концов, Бёрджесс забросил и это…».

В то самое время, в 1934 году, Гай Бёрджесс побывал сначала в Германии, а затем поехал в Советский Союз, желая, как он говорил, «своими глазами увидеть разницу двух систем, двух государственных устройств — советского и фашистского». Скажем, что как историку ему очень повезло: 30 июня 1934 года в Берлине произошла знаменитая «ночь длинных ножей», когда эсэсовцы уничтожали недавних своих соратников — штурмовиков. Как пишут в исторической литературе, это была «первая волна массовых убийств в Третьем рейхе. 83 человека были убиты без суда и следствия, без права на защиту, оказавшись жертвами партийно-клановой разборки». В общем, фашизм предстал перед ним во всей своей красе.

Зато в СССР, благодаря заботе Иностранного отдела НКВД, небольшую группу британских студентов, в которую входил Бёрджесс, принимали в полном смысле «на высшем уровне».

В Ленинграде с ними встретились член Западного бюро Коминтерна Иосиф Пятницкий и «любимец партии», ее тогдашний теоретик Николай Бухарин, который имел с гостями продолжительный разговор о том, что только коммунисты могут реально противостоять фашизму.

Побывав в Ленинграде и Москве, молодые представители британского истеблишмента не выразили большого восторга от того, как живут люди в стране победившего пролетариата. Однако разочарую любителей проводить параллели между «двумя тоталитарными режимами»: подобных параллелей Бёрджесс не углядел, и его выбор в пользу СССР был осознан и однозначен — свою жизнь он решил посвятить борьбе с фашизмом. Правда, потом эта поездка в Советский Союз оказалась для Гая неким skeleton in the closet — «скелетом в шкафу», и когда возникали известные подозрения, приходилось объяснять, что она была вызвана исключительно «юношеской любознательностью» и что Бёрджесс не только не был завербован там «большевиками», но и полностью разочаровался в советской действительности, вследствие чего вышел из компартии у себя на родине…

Тут он говорил полуправду: в СССР его действительно никто не вербовал: в поле зрения нелегальной лондонской резидентуры советской разведки он попал еще у себя на родине и с помощью своих друзей — Кима Филби и Дональда Маклина был привлечен Арнольдом Дейчем к сотрудничеству на идеологической основе. Бытует мнение, что именно «богемность» Бёрджесса прежде всего привлекла к нему внимание разведки, хотя на самом деле всё было совсем наоборот. Его негативные качества поначалу настроили против него и резидента Александра Орлова, и его помощника Арнольда Дейча. Только ручательство товарищей, и в первую очередь — Филби, позволило решить вопрос в его пользу. Они характеризовали Бёрджесса как «очень способного и авантюрного малого, могущего проникнуть всюду». Что ж, определенная доля авантюризма разведчику необходима — хотя известно, что просто авантюристом он быть не может.

Итак, в январе 1935 года Гай познакомился со «Стефаном», он же Дейч, и принял его предложение о сотрудничестве. Бёрджессу был присвоен оперативный псевдоним «Медхен» (затем он был также и «Паулем», и «Хиксом»). Вот тут как раз ему и пришлось проявлять свою «авантюрность», потому как официально Бёрджесс вновь «ложился на другой курс». Он четко и логично объяснил своим друзьям — студентам и преподавателям, что порывает с марксизмом, в котором разочаровался, и видит германский фашизм как «светлое будущее человечества». Вести подобные разговоры «в лоб», ни с того ни с сего начиная их самому, было нельзя, и перед своими собеседниками Гай представал в виде этакого байроновского Чайльд Гарольда, скрывающего душевное разочарование под тонкой иронией. Вроде бы получалось…

По окончании Кембриджа Гай обосновался в Лондоне, полностью и окончательно порвав связи со своей подпольной организацией. Фактически он поступил «на службу к капиталу» — стал советником по финансовым делам у матери Виктора Ротшильда, своего товарища по Тринити-колледжу. Затем занял должность парламентского ассистента у молодого и крайне правого парламентария Джека Макнамары, члена Общества англо-германской дружбы. В результате он сумел существенно расширить круг своих знакомств, обзавелся весьма серьезными связями в различных слоях высшего общества.

В конце 1935 года Бёрджесс поступил на работу в Британскую радиовещательную корпорацию — ту самую легендарную Би-би-си, что впоследствии так хорошо узнали в СССР… Для работы на радио выпускник Кембриджа имел все необходимые качества: кроме высокого уровня образованности и широчайшего кругозора, он отличался коммуникабельностью, умением устанавливать знакомства и связи в различных кругах общества — в том числе и в самых высоких, к которым он и сам принадлежал по своему происхождению. Как известно, наличие подобных навыков и личных качеств очень ценно не только для журналиста, но для и разведчика. На радио Бёрджесс в основном занимался вопросами внутренней политики, вел ставшую вскоре популярной программу «Неделя в Вестминстере». Совсем не случайно в его передачах все чаще появлялись люди, которые у нас именуются «выходцами из спецслужб», или даже имевшие к таковым непосредственное отношение в то время. Можно понять, что журналистская работа давала Гаю большие возможности и для сбора информации, и для поддержания контактов со своими связниками из Центра.

В соответствии с общительным характером Бёрджесса, его широкими и разнообразными связями и, как отметил Дейч в его психологическом портрете, удивительной способностью «легко завязывать знакомства» Гаю была определена роль «наводчика и вербовщика». Можно сказать, что в разведке она наиболее трудная и опасная — всего один «подход» не к тому, так назовем это, человеку был чреват «расшифровкой» со всеми непредсказуемыми, но весьма печальными последствиями. В общем, работа на грани опасности, постоянный риск…

Для авантюрных наклонностей Бёрджесса — это то, что надо. Как было признано, он был буквально создан для такой работы, о чем и сам потом нередко говорил, — но по вполне понятной причине не стану называть никаких неизвестных читателю цифр или имен. Просто еще раз повторю, что знающие люди относятся к термину «Кембриджская пятерка» с определенным сарказмом.

Конечно, идея руководителей лондонской резидентуры о вербовке «перспективных» студентов Кембриджа и Оксфорда нашла у Бёрджесса не только полное понимание, но и горячую поддержку, так что Гай сразу же стал «продвигать» ее в двух направлениях: в теоретическом и практическом.

Как теоретик, он даже подготовил соответствующий доклад для Иностранного отдела НКВД.

«Организация работы среди университетского студенчества, — писал Бёрджесс в этом своем меморандуме, — имеет величайшее значение, поскольку через нее мы могли бы управлять регулярным потоком людей, идущих на государственную службу, которых можно было вербовать до того, как они сделаются слишком выдающимися, и устраивать их на безопасные места той или иной отрасли службы».

Как практик, Бёрджесс сразу же оценил своё ближайшее окружение на предмет дальнейшего использования. Конечно, искать рядом всегда проще, но не будем забывать, что Гай учился в одном из двух наиболее престижных учебных заведений Великобритании и что вокруг этого «блестящего студента» всегда группировались наиболее интересные и, соответственно, во всех отношениях перспективные люди. Он ведь так и указывал в своем докладе, что вести там работу должен «кто-нибудь, имеющий близкую связь со студентами».

Не удивительно, что первым объектом его интереса стал Энтони Блант — ближайший друг Бёрджесса, с кем, кстати, он вместе ездил в СССР, рафинированный аристократ, который в то время уже преподавал историю искусств в alma mater — в том же Тринити-колледже. В ноябре 1937 года Гай познакомил его с Арнольдом Дейчем. Взаимопонимание было найдено, и, соответственно, все вопросы успешно решены: Бланту отводилась такая же роль, как и Бёрджессу — искать «пополнение». Было условлено, что «Тони» будет осуществлять связь с «Отто» (он же — «Стефан») через Гая.

Общался Гай Бёрджесс и с Джоном Кернкроссом, человеком совершенно иного склада и происхождения, упрямо шагавшим вверх по социальной лестнице молчуном — даже считать их отношения товарищескими можно было только с определенной натяжкой. Но в том, что Кернкросс стал пятым в «Кембриджской пятерке», есть немалая заслуга Гая, как и Энтони Бланта.

Оценивая работу разведки, полезно знать, что думает по этому поводу противник. Высокопоставленный сотрудник ЦРУ Дэвид Мёрфи, возглавлявший в 1960-е годы «советский отдел» этой «конторы», называл вербовку и, так сказать, совершенствование в 1930-е годы «Кембриджской пятерки» «шедевром разведывательных операций». Приезжавший в Россию в 1990-х годах Мёрфи был откровенен с журналистами.

— Их интеллект и оперативный потенциал постов, который занимали эти агенты, был сногсшибательным! — признался он.

Однако, по мнению нашего бывшего «главного противника», Гай Бёрджесс, который первоначально использовался как талантливый наводчик и вербовщик, в критические месяцы, предшествовавшие 22 июня 1941 года, сделал очень мало ценного…

Но это не удивительно, ведь всё и получалось так, как было задумано лондонской резидентурой. Выступления Бёрджесса в эфире, его контакты со многими «нужными людьми» привлекли к нему внимание британской разведки — и он вызвал интерес как потенциальный сотрудник. В общем, подготовленная Москвой «подстава» получилась: в 1938 году, первым из всей «пятерки», Гай был принят на работу в СИС — в качестве агента, с испытательным сроком. Вскоре Бёрджессу было определено постоянное место в секретной разведывательно-диверсионной службе британской разведки — так называемой секции «Д» (диверсии). Пожалуй, точнее было бы назвать это подразделение секцией «активных мероприятий»: основными его задачами было осуществление дезинформации и проведение мероприятий с целью определенного воздействия на различные политические события. Но можно предположить, что при тогдашнем раскладе политических сил, в канун начала Второй мировой войны, секреты этой секции не слишком волновали Москву, ибо основные усилия ее были направлены отнюдь не против СССР Впрочем, Бёрджессу еще повезло: изначально его хотели направить под дипломатическим прикрытием в английское посольство в Москве — но это решение отменилось в то время, когда Гай уже был в дороге к месту назначения. Затем его пытались «сосватать» на работу в «антикоммунистическую секцию» Интеллидженс сервис — то есть фактически внедрить провокатором в ряды английской компартии. Сразу по нескольким различным причинам подобная «роль» не подходила ни Москве, ни ему самому. Однако напрямую отказываться от предложенной работы Бёрджессу было нельзя. И тут вдруг свою положительную роль с ы фал а ахиллесова пята Гая — его недавнее членство в компартии. Бёрджесс осторожно выразил руководству сомнение в том, что человек, который вышел из компартии, а затем возвращается туда вновь, вряд ли будет пользоваться доверием своих товарищей.

Подобная оценка была принята с пониманием. Ну а в результате — назначение в секцию «Д» Сикрет интеллидженс сервис.

Первое задание, которое ему довелось выполнять, имело целью раскол еврейского движения в Палестине. Затем, после совместной работы с секцией по Германии, Бёрджесс смог сообщить в Москву свою оценку позиции англичан:

«Основная политика — работать с Германией во что бы то ни стало и в конце концов против СССР. Но эту политику нельзя проводить непосредственно, нужно всячески маневрировать. Главное препятствие — невозможность проводить эту политику в контакте с Гитлером и существующим строем в Германии… Наша цель — не сопротивляться германской экспансии на Восток».

В общем, Великобритания двурушничала. Зная характер Бёрджесса, можно понять, что подобная позиция не вызывала у него одобрения. А потому он с чистой совестью выполнял задания Москвы — в том числе действовал в качестве курьера и связника, так как в работе лондонской резидентуры наступил известный вынужденный перерыв, а Гай периодически выезжал во Францию — и притом не без успеха делал служебную карьеру. Так что когда летом 1940 года — как знает читатель, произошло это и по рекомендации Гая — сюда пришел на службу Ким Филби, он получил назначение в подсекцию «ДУ», которой как раз и руководил Бёрджесс, в качестве его помощника. Относительно этой своей должности Филби писал: «По долгому опыту я знал, что “помогать” Гаю значило освободить его от всякой работы».

Продолжая характеризовать Бёрджесса, стоит отметить, что у него абсолютно отсутствовало гипертрофированное начальственное самолюбие, столь присущее большинству британских и российских чиновников любого ранга, всячески стремящихся поставить себя «над» подчиненными и окружающими, чем-то обязательно выделяться, тем самым подчеркивая свое мнимое превосходство. А потому Киму не только был определен точно такой же оклад, как у его шефа, но и совершенно особое «обозначение». Дело в том, что в целях секретности и конспирации всем офицерам СИС давались условные буквенные обозначения (вспомните «М» в романах Флеминга о Джеймсе Бонде).

«Начальники подсекций были известны как “ДА”, “ДБ” и т. д., а их помощникам добавлялись цифры, например “ДА-1 ”, — писал Филби в книге «Моя тайная война». — Гай имел обозначение “ДУ”. По установленному порядку я должен был бы обозначаться как “ДУ-1 ”, но Гай деликатно объяснил, что условное обозначение “ДУ-1” подразумевает определенную подчиненность ему, а он хочет, чтобы нас считали равноправными. Гай разрешил эту дилемму: вместо цифры к моему обозначению он прибавил букву “Д”. Так передо мной открылась карьера работника секретной службы, условно обозначенного “ДУД”»[11].

Однако несколько позже, когда Бёрджесс и Филби проходили службу в разведывательно-диверсионной школе, созданной как раз по идее Гая, где занимались подготовкой агентуры из числа граждан европейских стран — Норвегии, Нидерландов, Бельгии и других — для заброски на территорию фашистской Германии, то там «было решено подлинные имена и фамилии офицеров из преподавательского состава скрыть под кличками». И вот тогда Бёрджесс, как свидетельствовал Филби, «дав волю своему мальчишескому воображению», убедил руководство «навязать мне такую неприличную кличку, что я даже не решаюсь ее назвать». По оценке Кима, у Гая было «пристрастие к невинным проделкам».

И еще несколько моментов, касавшихся того времени, отмеченных Кимом Филби в его книге:

«Гай превратил свою подсекцию в своего рода фабрику идей. Он считал себя колесом, которое, вращаясь, высекает идеи, словно искры. Куда падали эти искры, его, по-видимому, не интересовало. Он проводил массу времени в кабинете других сотрудников, где предлагал свои идеи. Когда он воодушевлялся, в коридоре то и дело раздавался его смех. После трудового утра, заполненного разговорами, Гай обычно врывался ко мне в кабинет и предлагал выпить…»

Стоит заметить, что на советскую разведку Бёрджесс работал гораздо более эффективно.

Про «детище» Гая — разведывательно-диверсионную школу этого сказать было нельзя, а потому через некоторое время она подверглась жесткой реорганизации, и большинство ее руководителей были уволены. «Жертвой бюрократической интриги», как он считал, пал и сам Бёрджесс, в результате чего Ким Филби остался в этой школе в одиночестве. А может, при увольнении были учтены личные качества и привычки Гая, для которого такие понятия, как дисциплина и субординация, всегда оставались пустым звуком. Зато «вскоре он нашел желанное убежище в министерстве информации», хотя, конечно, и после этого его связь со спецслужбами не прекратилась. Теперь он завязал контакты с МИ-5, контрразведкой, и по ее заданию осуществлял оперативное обеспечение находящихся в Лондоне «правительств в изгнании» оккупированных гитлеровцами европейских стран. В частности, определял среди них германскую агентуру, подыскивал людей, настроенных на сотрудничество с британскими спецслужбами. Понятно, что получаемая информация передавалась им не только в британскую контрразведку, но и уходила в Москву.

В начале 1941 года Бёрджесс возвратился на Би-би-си, где его старый друг по Кембриджу Джордж Барнс руководил «дискуссионным клубом», и активно включился в журналистскую работу. С началом Великой Отечественной войны, после того как Великобритания официально признала СССР своим союзником, Гай стал проводить передачи буквально с «просоветских», точнее даже — «прорусских» позиций, вызывая у населения Британских островов сочувствие и симпатию к народу Советской страны, подвергшейся гитлеровской агрессии. Между тем ранее Би-би-си оставалась на антисоветских позициях.

Главной же его задачей на радио стала организация и проведение дебатов и интервью с политиками и прочими «государственными мужами», что серьезно расширяло круг его общения. Так, одним из объектов интервью — правда, по каким-то причинам не вышедшего в эфир, был премьер-министр Уинстон Черчилль. Бёрджесс имел с сэром Уинстоном большую предварительную беседу, после которой премьер спросил у кого-то:

«Почему среди молодых английских политиков так мало людей, похожих на Гая Бёрджесса, — молодых ребят, на суждения которых можно положиться?»

Думается, подобный вопрос вполне мог бы задать и «советский премьер» — председатель Совнаркома товарищ Сталин.

Хотя, может, и не задал бы, потому как в определенный период времени в отношениях «Медхена» и советской разведки далеко не все казалось столь безоблачно. Причина была проста: у каждого народа существует свой менталитет, поэтому понять иностранца бывает совсем непросто.

Ведь после Арнольда Дейча, выросшего в Австрии и объездившего всю Европу, в Лондон приехали люди с несколько иным мировосприятием и кругозором — а про работников Центра, многие из которых вообще никогда не выезжали за пределы СССР, и говорить не приходится. Не скажу, что это однозначно плохо или однозначно хорошо, но эти оперативные работники не могли вот так сразу принимать Гая Бёрджесса таким, каким он есть, точнее, был. А следовательно, в полной мере ему доверять. Характер и поведение, общественное положение и связи и даже сама его, скажем так, романтическая увлеченность работой в разведке смущали этих советских людей, привыкших к совершенно иному стилю жизни и мировосприятию. Их культом была достаточно жесткая дисциплинированность, и «романтизм» Бёрджесса вызывал сомнения в его искренности. Вспомним и чувство «здорового недоверия», вполне нам тогда, да и теперь присущее. Что же делать? Как западному человеку непонятна «загадочная славянская душа», так и русскому совсем непросто постичь характер «богемного» английского аристократа.

Сказывался также еще и недостаток профессионализма сотрудников, недавно пришедших в разведку. Само то, что ранее Бёрджесс работал в МИ-6, а теперь был тесно связан с МИ-5, заставляло некоторых относиться к нему с большим подозрением, опасаясь «подставы» противника. При этом совершенно забывалось, что у истоков такой работы стоял не кто-нибудь, а Арнольд Дейч, на работу в спецслужбах его и нацеливавший.

Отметив в поведении Бёрджесса «настораживающие моменты», представители Центра распространили эту свою подозрительность и на всю «Кембриджскую пятерку». Так что, оказавшись в плену у собственной версии, московские товарищи стали активно «плести в строку» каждое попадавшееся им «лыко».

К примеру, Борис Михайлович Крешин, работавший в Центре в конце 1930-х годов, был очень встревожен, когда Гай попросил оформить ему на случай провала британский паспорт на чужое имя. Непонятно почему, но из этого был сделан вывод, что Бёрджесс «являлся и является агентом СИС». Свою точку зрения Крешин сменил лишь тогда, когда он сам оказался в Лондоне в качестве резидента и смог увидеть и оценить всё происходящее изнутри, близко познакомился с агентами советской разведки. Тогда его взгляды изменились просто диаметральным образом, о чем расскажу чуть ниже.

Буквально сигналом тревоги было воспринято в Москве и предложение Гая о возможности ликвидации «Флита» — некоего Горонви Риза, его студенческого друга, знавшего о сотрудничестве Бёрджесса и Бланта с советской разведкой, но решительно отклонившего предложение им помогать. Гай тогда заявил, что Риз является «истеричным и неуравновешенным человеком», который пока не предал их только в силу «личной дружбы и привязанности», но «может сделать это в любой момент», а потому Бёрджесс и Блант живут «с ощущением дамоклова меча над головой». В общем, чтобы «Флит» не проболтался вольно или невольно, его надо «убрать», и Бёрджесс сам готов выступить в роли «исполнителя». Хотя эти события, происходившие летом 1943 года, очень походили на написанный рукой любителя детектив, в Москве они кого-то чересчур напугали. Не потому, что всякая уголовщина разведке категорически противопоказана — просто идея Бёрджесса была воспринята в Центре как серьезная провокация британских спецслужб!

«В свете наших подозрений к “Медхен” предложение его в отношении “Флита” заслуживает серьезнейшего внимания, так как английская контрразведка (как это следует из допроса Кривицкого) изучает вопрос применения нами методов “ликвидации”», — указывалось в одном из аналитических документов Центра, подготовленном уже упоминавшимся майором Еленой Модржинской.

Кстати, материалы допросов предателя Вальтера Кривицкого, раскрывающие методы работы и осведомленность МИ-5 о деятельности советской разведки, были получены именно от «Кембриджской пятерки». Неужто они поставляли информацию себе во вред, если следовать нашей логике? Я поподробнее расскажу о Кривицком в главе о «четвертом» — Энтони Бланте.

Если же закончить тему Риза, то стоит уточнить, что хотя он, как и обещал, не проговорился ни одной душе о вербовочных предложениях Бёрджесса, однако сам втайне старался препятствовать зачислению своего друга в МИ-6, понимая, что тот будет передавать секретную информацию русским. Но — не выдал!

Можно сказать, что со временем, и довольно скоро, во взаимоотношениях Бёрджесса и Центра все встало на свои места.

Через два года, уже в другой, соответственно, справке указывалось: «Сейчас, когда прошло несколько лет, и мы получили возможность убедиться в его честности, его предложение о ликвидации “Флита” можно объяснить не чем иным, как неуравновешенностью характера “Хикса” и обычным чувством страха быть разоблаченным…»

Вот, слава богу, поняли, что и разведчику тоже может быть страшно! Так и Крешин, непосредственно поработав в Лондоне с «Кембриджской пятеркой», через непродолжительное уже время писал в Центр:

«Наиболее трудная задача для каждого из нас — это дать характеристику “Медхен”. Перед тем как я приехал сюда и перед тем как с ним связался, у меня было определенное предубеждение, как у каждого из нас, кто знает его только по материалам, но не лично. “Медхен” произвел на меня гораздо лучшее впечатление, чем то, которое я почерпнул из материалов и характеристик дома. Отличительная черта у него, по сравнению с другими агентами, которых я встречаю, — это богемщина в самом неприглядном виде. Он молодой, интересный, достаточно умный, культурный, любознательный, проницательный человек, очень много читает и много знает. Но наряду с этими качествами он неряшлив, ходит грязный, много пьет и ведет так называемую “жизнь золотой молодежи”. […] Политически и теоретически он сильно подкован […] в беседах приводит цитаты из Маркса, Ленина, Сталина…»

В своем докладе Борис Михайлович описал случай, как однажды он попросил Бёрджесса передать Бланту переснятые резидентурой секретные документы: «Он сильно перепугался, покраснел, волновался и был как бы не в себе, чуть ли не дрожал. Мне пришлось его успокаивать и сказать, что я не ожидал от него такой трусости. Этот случай очень характерен с психологической стороны. Если бы он был провокатором, то ему абсолютно нечего было бы бояться».

Зато один раз Крешин наблюдал поведение Бёрджесса в случае реальной опасности. Во время очередной агентурной встречи, когда Гай должен был передать своему куратору целый портфель секретных документов МИД, предназначенных для пересъемки, их остановил на темной улице полицейский, поинтересовавшийся, что это они несут. Гай совершенно спокойно предъявил свои документы и открыл портфель, так что у полицейского не возникло ни тени сомнения в том, что он имел право носить такие бумаги, и личностью второго господина «бобби» интересоваться не стал. На следующий день Бёрджесс детально прояснил возникшую ситуацию. Оказалось, искали квартирных взломщиков и предположили, что в портфеле двух одиноких мужчин может быть «джентльменский набор» из «фомки» и отмычек. Но главное, Гай выяснил, что о подобных проверках никто никуда не сообщает.

В беседе с Юрием Модиным Крешин как-то сказал без всяких сомнений:

— Бёрджесс предан нам всей душой и настолько связал себя с делом служения мировой революции, что с радостью отдал бы жизнь ради ее успеха!

Действительно, Гай верил в ту самую «мировую революцию» и видел в Советском Союзе ее форпост. Иных вариантов развития будущей истории человечества он просто не предполагал.

Впрочем, недоверие, существовавшее в определенный период, проявлялось только на некоем чувственном, подсознательном уровне — без долгих выяснений отношений, объяснений и оправданий… Что делать, разведка — дело деликатное, и не зря в известном сериале «папаша Мюллер» предупреждал советского разведчика Штирлица, что «верить никому нельзя».

Став, что называется, известным и влиятельным журналистом, Бёрджесс получил доступ во многие правительственные учреждения и, с учетом военного времени, в конторы, связанные с вопросами обороны и безопасности. Соответственно, его собеседниками и контактами становились весьма осведомленные люди, в том числе и в области военных и государственных секретов, а потому без особых проблем он получал многие совершенно секретные сведения. В числе контактов Гая был, например, Денис Проктор, личный секретарь Стэнли Болдуина, влиятельного политического деятеля и бывшего премьер-министра. От него Бёрджесс получал информацию о секретных переговорах между Рузвельтом и Черчиллем, проходивших в 1943 году сначала в Касабланке, а потом в Канаде, за спиной руководства сражающегося СССР. На этих переговорах, в частности, обсуждались сроки и планы открытия второго фронта в Европе, существенно отличавшиеся от обещанных советскому союзнику.

К тому же, используя свои связи в правительственных, военных и парламентских кругах, Бёрджесс способствовал служебной карьере других источников лондонской резидентуры. Как мы отмечали, он не страдал начальническими амбициями и потому охотно помогал другим.

Ничто, однако, не стоит на месте, а потому вскоре Бёрджессу вновь пришлось менять место своей работы, и опять-таки по просьбе Москвы. Весной 1944 года Дональд Маклин, успешно делавший дипломатическую карьеру, уехал в Вашингтон на должность первого секретаря английского посольства, в результате чего советская разведка лишилась своего самого важного — а может, и единственного, никто этого никогда точно не скажет — источника в британском МИД. В Центре было решено, что заменить Бланта способен будет только Бёрджесс.

Гай получил согласие руководства Би-би-си на переход в Форин оффис, как традиционно именуется английское министерство иностранных дел, и 3 июня приступил к работе в новом качестве.

Впрочем, «заменить» — сказано слишком громко, ибо кто бы мог сразу поставить Гая на такую же высокую должность? Начинать пришлось с пресс-отдела МИД, где официального допуска к реальным секретам, разумеется, не было. Более года лондонская резидентура получала от Бёрджесса минимальную информацию, но это особого беспокойства не вызывало — кураторы терпеливо ждали, пока Гай выйдет на необходимые позиции. Именно в то время, когда Бёрджесс начинал работу в министерстве, Центр принял решение о новых задачах в разведывательной работе в Англии — уже на послевоенное время. Хотя до Фултонской речи Черчилля было еще далеко, но то, что отношения между союзниками впоследствии станут совсем не безоблачными, стало уже очевидным. Поэтому, как указывалось в документе, «первейшей задачей резидентуры будет работа по добыванию информации, касавшейся внутренней и внешней политики Англии и США, в первую очередь политики этих стран в отношении к СССР».

В этом письме были и строки, непосредственно касавшиеся Бёрджесса, который был назван самым продуктивным источником лондонской резидентуры. Рекомендовалось «всячески оберегать его и направить на получение таких документов, которые бы характеризовали кардинальную линию англичан в тех или иных вопросах внешней политики как самой Англии, так и других главнейших стран».

Хотя в той своей занимаемой должности Гай и не имел «прямого выхода на секреты», но прежние его связи и контакты оставались, а потому разведывательная активность была весьма высока. Так, ему удалось раздобыть «памятную записку» секретаря британской делегации на Крымской конференции глав трех союзных держав, проводившейся в Ялте в феврале 1945 года. В ней четко определялась позиция англичан по основным вопросам послевоенного обустройства Европы. О документе было доложено Сталину, полученная информация серьезно помогла при подготовке советской стороны к участию в конференции.

Это были финальные аккорды Второй мировой войны, так что можно подвести и некоторые итоги в полном смысле «боевой деятельности» разведчика. С 1941 по 1945 год, то есть за время Великой Отечественной войны, Центр получил от Гая Бёрджесса 4605 документов. Можно сказать, что по количеству это второй результат в «Кембриджской пятерке»: Джон Кернкросс прислал приблизительно на 1200 документов больше, нежели он, а Дональд Маклин — на 12 меньше…

В числе ценных документальных материалов, переданных в резидентуру Бёрджессом, были, в частности, телеграфная переписка Форин оффис со своими загранпредставительствами, протоколы заседаний Кабинета министров, Комитета обороны и Комитета начальников штабов, секретные справки МИД по различным странам. Как уже отмечалось, особую ценность представляли сведения о позиции руководства западных стран по вопросам послевоенного урегулирования, военной стратегии Англии, о деятельности ее спецслужб.

После войны Энтони Блант был назначен хранителем королевских галерей картин Виндзорского и Букингемского дворцов, стал советником короля Генриха VI, закончив, таким образом, свою службу в британской контрразведке. Пожалуй, с этого времени именно Бёрджесс становится самым ценным источником советской разведки в Англии — после Филби. Поэтому, впоследствии вспоминая об этом времени, он с улыбкой говорил, что до войны он фактически ничего не делал. Такие заявления назовем легким кокетством: именно вербовочная работа Гая позволила во многом создать не только «Кембриджскую пятерку» — назовем ее этим устоявшимся термином, но и ту самую «Оксфордскую группу», о существовании которой известно только то, что она, может быть, существовала, а может, являлась плодом воображения охотников за «кротами».

Бёрджессу приходилось также выполнять обязанности связника — в общем, постоянно «ходить по лезвию». Известен, например, случай, когда после встречи Бёрджесса с советским резидентом чемодан чекиста вдруг раскрылся и по всему бару разлетелись совершенно секретные документы Форин оффис, переданные ему Гаем для перефотографирования! Что говорил при этом связник, уточнять не будем. По счастью, с помощью любезных английских джентльменов, которые традиционно не лезут в чужие дела и не заглядывают в чужие бумаги, он сумел собрать всё до последнего листочка… Глупейшего провала удалось избежать.

В то же время, когда по соображениям безопасности прямая связь Бёрджесса с резидентурой была приостановлена, обязанности связника выполнял Блант, передавая полученные от Гая материалы.

В конце концов, приход Бёрджесса в английский МИД принес желанные результаты: в 1946 году он стал личным помощником государственного министра в министерстве иностранных дел Гектора Макнейла (это был как бы второй министр, назначенный лейбористами в помощь Эрнсту Бевину, так называемому государственному секретарю по иностранным делам — то есть первому министру). Фактически это назначение открывало ему доступ ко всей секретной информации Форин оффис. О таких возможностях разведчику можно было только мечтать! Тем более что Макнейл по достоинству оценил способности своего секретаря и постарался максимально их использовать, поручая ему подготовку буквально всех наиболее важных документов. Признаем, что Гектор Макнейл был человеком не слишком трудолюбивым и упорной кабинетной работе предпочитал светское времяпрепровождение. Гай Бёрджесс безропотно и добросовестно выполнял все поручения шефа, однако не стоит удивляться, что подготовленные им бумаги оказывались в Москве несколько раньше, нежели ложились на стол министру иностранных дел или британскому премьеру. Поэтому советское руководство — и в первую очередь министр иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов — было в курсе всех проводимых совещаний. В том числе тех, на которые представителей СССР не приглашали, и даже тех, созыв которых вообще старались держать в тайне. В частности, по дальнейшему переустройству Европы и установлению межгосударственных отношений на новом уровне. А «уровень» Бёрджесса позволял ему не просто подбирать документы с грифом «секретно» для передачи в резидентуру, что мог бы сделать и просто завербованный секретарь, но четко определять значимость той или иной информации, а потому указывать своим кураторам как последовательность, так и категорию срочности передачи в Центр добытых им материалов. К тому же нередко он самолично делал аннотации на передаваемые документы, за что сотрудники резидентуры были ему очень и очень благодарны.

Так, им были переданы в Москву материалы закрытой конференции союзников, проходившей в Лондоне с 20 апреля по 7 июня 1948 года — в ней участвовали Великобритания, США, Франция и… страны Бенилюкса, на которой определялась будущая судьба Германии. Именно там было принято решение о создании из «западных» оккупационных зон отдельного самостоятельного германского государства — Федеративной Республики Германия, что и было осуществлено в сентябре 1949 года.

Но к этому времени, после того как Бёрджесс уже отработал два года в качестве личного помощника государственного министра, руководство Форин оффис предложило ему перейти в какой-либо иной департамент МИД. Такова была обычная практика, обеспечивавшая продвижение сотрудников по службе. Гай также понимал, что сейчас он пока что всецело зависит от своего шефа Макнейла и если и далее за него держаться, то с его вполне возможным уходом он, скорее всего, также был бы вынужден покинуть стены министерства.

Бёрджессу предложили перейти в Азиатский отдел, который в то время становился одним из важнейших подразделений Форин оффис — прежде всего в связи с событиями в Китае, где полыхала гражданская война. Понятно, что информация по этому региону представляла особую важность и для Советского Союза, который еще с 1930-х годов оказывал китайским коммунистам военную помощь. Интересно, что, как сообщал Бёрджесс, англичане предвидели возможность охлаждения в будущем советско-китайских отношений. Но к этому предупреждению у нас, очевидно, не слишком прислушались.

В 1950 году Гай Бёрджесс получил очередное повышение — занял должность первого секретаря посольства Англии в Вашингтоне. Назначение весьма престижное, однако всем было известно, что к Соединенным Штатам вообще и к американцам в частности Гай относился чуть ли не с ненавистью и постоянно критиковал американскую политику.

Буквально первым, с кем встретился Бёрджесс на американской земле, был Ким Филби, в доме которого он временно поселился. Пожалуй, это была серьезнейшая и единственная ошибка, допущенная и Филби, и Бёрджессом.

История и обстоятельства его бегства в Советский Союз подробно изложены в других главах нашего повествования. Уточним лишь, что «высылка» Бёрджесса из Вашингтона, талантливо им срежиссированная, в Форин оффис мало кого удивила: подобное поведение вполне соответствовало его «богемному образу».

О том, что Бёрджессу не понравилась Москва, он сказал еще после первой поездки в советскую столицу в 1934 году, а потому, когда в свое время обсуждался вариант «вывода» его туда в случае провала, Гай откровенно говорил сотрудникам резидентуры, что подобная перспектива его совсем не устраивает. Впрочем, как истый англичанин, он вообще не мыслил для себя жизни нигде, кроме как на своем острове.

По прибытии в СССР он вместе с Дональдом Маклином поначалу жил в Куйбышеве, как именовалась тогда Самара, и только затем перебрался в Москву. Дела для себя он здесь не нашел — разве что руководство советской внешней разведки периодически привлекало его для консультаций по различным вопросам. После активной жизни, которую он вел у себя на родине, этого было крайне мало…

Подобная неприкаянность, ностальгия и прогрессирующая болезнь очень быстро «сожгли» этого незаурядного и противоречивого человека — Гай Бёрджесс умер в Москве в 1963 году, когда ему был всего только 51 год. В соответствии с завещанием он был кремирован, а урна с его прахом, по просьбе родственников, отправлена в Англию. Хоть так, но он все-таки возвратился к себе на родину.

…Иной дотошный читатель может заявить, что этот рассказ — далеко не вся правда о Гае Бёрджессе. Мол, а как же с его пороками, пристрастиями и прегрешениями? Да, нельзя не согласиться: всё это было. Однако и портрет, помещенный в этой книге, при всем желании нельзя называть «иконой». Но автор не ставил перед собой задачу копаться в чужом белье. Цель иная — представить человека, соратника главного героя Кима Филби, который своей работой на советскую разведку принес очень большую пользу нашей родине и способствовал сохранению — пусть и весьма хрупкого — политического равновесия в Европе. За эти свои заслуги Гай Бёрджесс был награжден орденом Красного Знамени.

Думается, задачи Бёрджесса, а заодно и автора — выполнены.

Казалось, блистательная политическая карьера Дональду Дюарту Маклину была предопределена с детства. Его отец, шотландец, сэр Дональд Маклин-старший был членом парламента, лидером «независимых либералов», заместителем спикера палаты общин и министром образования — видным политическим деятелем, отличавшимся независимостью взглядов и высокими нравственными качествами. К тому же, в отличие от подавляющего большинства политиков, вопросы народного благосостояния беспокоили его не только на словах и на бумаге.

А вот к своим собственным детям он относился довольно-таки безразлично. Может быть, именно поэтому его сын рос достаточно необщительным и, что называется, ушедшим в себя ребенком, был не слишком любим сверстниками.

В такой ситуации сильную личность обычно спасает обратный вариант: показать, не что ты не нужен другим, а что другие тебе безразличны… Маклин надел на себя «маску» презрения и высокомерия и в этом образе пришел в Тринити-колледж Кембриджского университета, где в 1931 году поступил на отделение иностранных языков и литературы. За свой надменный вид он заработал от однокашников характеристику сноба, хотя на самом деле это было совершенно не так.

Недаром же он довольно скоро вошел в подпольную коммунистическую группу, одно время даже был ее секретарем, выступал на митингах, участвовал в антиправительственных демонстрациях рабочих.

Разумеется, свою политическую жизнь и новые увлечения юноша тщательно скрывал от высокопоставленного отца. Однако в 1932 году сэра Дональда, еще недавно занявшего министерский пост, не стало, и, значит, сыну его теперь во многом приходилось рассчитывать только на себя.

В числе ближайших друзей Маклина по университету был Гай Бёрджесс — постоянный собеседник в разговорах на политические темы, под влияние которого он попал и от которого, кстати, перенял нелюбовь и к капиталистическому мироустройству вообще, и к США как его символу…

Но если Бёрджесс, увлеченный коммунистической идеей, основательно запустил учебу, то Маклин занимался очень старательно. В перспективе он видел себя педагогом, мечтал о научной и преподавательской деятельности. Увы, в Англии — не сбылось. А вот в СССР мечта осуществилась. Но это я сильно забегаю вперед.

Кстати, Дональду не было чуждо чувство революционной романтики. Недаром говорят, и это доказано историей, что революции придумывают романтики, творят фанатики, а их результатами пользуются негодяи. Он говорил своим кембриджским друзьям, что мечтает обучать английскому языку русских детей. Свято веря в победу марксистско-ленинского мироустройства, Дональд считал, что «мировая революция завершится по-английски, и потому русские люди должны знать английский». Впрочем, мысль о необходимости изучения английского языка существует и сегодня, но подается она у нас под совсем иным соусом.

Легендарный Джордж Блейк, с которым Маклин познакомился и очень подружился уже в Советском Союзе, вспоминал о нем так:

— Начало и конец его жизни были отмечены жертвами. Первую жертву он принес, являясь студентом Кембриджа. Тогда он мечтал преподавать в этом университете. Но в 1930-е годы Дональд вступил в коммунистическую партию, вскоре был завербован советской внешней разведкой на работу в пользу СССР, по заданию которой он должен был постараться получить работу в английском Форин оффис. Ему не составило труда добиться этого, поскольку Маклин обладал блестящим умом и очень хорошими связями в английском высшем обществе.

Заметим, что Блейк назвал Маклина «одним из выдающихся разведчиков XX века». Кому-кому, а Георгию Ивановичу, некогда кадровому британскому разведчику, а ныне полковнику Службы внешней разведки России, отдавшему разведывательной службе всю свою жизнь, в этом вопросе верить просто необходимо.

Известно, что работать на советскую разведку Маклин начал в 1934 году, войдя в состав «Кембриджской пятерки». Существует несколько версий о том, кто именно привлек его к этой работе. По одной, это сделал Ким Филби, спросив своего друга, как, мол, он представляет свои занятия партийной работой в министерстве иностранных дел, куда якобы собирается после выпуска из Кембриджа. Подругой версии, вербовку осуществил Гай Бёрджесс. Есть третья версия, что это сделал один из соучеников Дональда по Три нити-колледжу, в «Кембриджскую группу» официально не входивший. Есть также предположение, что к работе с советской разведкой Маклина склонил все тот же Арнольд Дейч… Не внесу окончательной ясности, ибо и в архиве внешней разведки документов с подробностями этой вербовки не сохранилось. Конечно, было бы интересно узнать подробности в деталях, но важно иное: Дональд был привлечен к работе лондонской резидентуры и получил оперативный псевдоним «Уайз», а позднее был еще также «Стюартом», «Лириком» и «Гомером».

Как считал Джордж Блейк, «решение Маклина служить Советскому Союзу нельзя рассматривать иначе как на фоне великой экономической депрессии 1930-х годов и нарастающей угрозы нацизма, исходившей главным образом от гитлеровской Германии. Он принадлежал к высшему английскому обществу, и его ожидала блестящая карьера в государственных учреждениях Британской империи. Однако он, как и его товарищи по “Кембриджской пятерке”, глубоко переживал вопиющее экономическое и социальное неравенство, которое видел вокруг себя. Они были своего рода “английскими декабристами” и верили, что только учение Ленина и дисциплина Коминтерна смогут избавить Англию от этих бед, мобилизовать силы социализма на борьбу с нацистскими штурмовиками».

Кстати, одно из первых заданий, которое Дональду пришлось выполнять, это как раз выявлять профашистски настроенных лиц в правящих кругах и в высшем обществе — с ним Маклин справился тогда вполне успешно.

Изначально, как мы говорили, на службу в Форин оффис Дональд Маклин не собирался — он мечтал о научно-педагогической работе и в том же 1934 году закончил Кембридж с дипломом, который бы у нас назвали «красным». Однако представители резидентуры предложили ему избрать дипломатическую карьеру, в ходе которой он мог принести для разведки гораздо большую пользу. Это было объяснено и доказано Маклину, а потому, хотя такой вариант и не вызвал у него большого восторга, Дональд всерьез занялся подготовкой к экзаменам для зачисления в штат Форин оффис.

Конечно, экзамены он сдал блестяще, а когда принимающие заговорили о его недопустимых для правительственного чиновника «прокоммунистических» взглядах, Маклин преспокойно ответил, что это было «модное поветрие», от которого он сейчас уже отходит. Такой ответ посчитали очень достойным…

В октябре 1935 года Дональд Маклин, получивший дипломатический ранг третьего секретаря, был зачислен в Западный отдел МИД, курировавший такие страны, как Франция, Нидерланды, Бельгия и Испания, а также занимавшийся делами Лиги Наций, в состав которой тогда только что вступил Советский Союз. Объективно говоря, для Форин оффис он был весьма ценным приобретением — недаром же в «Белой книге» британского МИД, изданной в начале 1950-х годов, про Маклина говорилось: «Он оказался исключительно способным работником и получил ранг советника уже в 35 лет, то есть продвигался по службе очень быстро».

Как вскоре оказалось, Дональд имел доступ абсолютно ко всем поступающим в отдел документам. Можно согласиться, что в Форин оффис царило тогда удивительное благодушие. В спецслужбах, например, каждый сотрудник работает только с теми бумагами, которые поручены именно ему, и не имеет права заглядывать в дела своего товарища. А тут секретные мидовские документы можно даже было выносить за пределы ведомства и, соответственно, фотографировать.

К тому же дипломатические чиновники имели возможность знакомиться с материалами соседних, так сказать, подразделений, в результате чего уже в январе 1936 года в Москву было передано полученное от Маклина сообщение о секретных переговорах английского правительства с Гитлером о подготовке заключения «воздушного пакта» и о взаимообмене данными между Великобританией и Германией о состоянии своих военно-воздушных сил. Эта информация была представлена лично Иосифу Виссарионовичу Сталину и получила его высокую оценку. Отметим, что до начала «битвы за Англию» — воздушной борьбы между гитлеровскими люфтваффе и королевскими ВВС над Британскими островами — оставалось три с половиной года.

А в Северном отделе министерства, в ведении которого находился Советский Союз, трудился студенческий друг Дональда по фамилии Лебуше. Он охотно знакомил старого приятеля со всеми наиболее интересными материалами — тем более что это не возбранялось.

Так что в скором времени Маклин начал регулярно и интенсивно передавать в резидентуру пачки секретных мидовских документов, которые советские оперативные работники переснимали той же ночью и затем отсылали в Москву, наутро возвращая источнику оригиналы. Для срочной пересъемки особо важных материалов Дональду был передан специальный фотоаппарат.

Учитывая количество и ценность получаемых от Маклина материалов, а также для обеспечения его личной безопасности нелегальный резидент ИНО ГУГБ НКВД в Лондоне Теодор Малли даже потребовал выделить для их передачи «самостоятельную линию» связи. Что и было сделано, хотя не так уж скоро.

Вопрос безопасности был поднят не случайно: после разоблачения спецслужбами нескольких иностранных агентов в Форин оффис контрразведывательный режим здесь был все-таки усилен. Позволю себе маленькое отступление. Уже во время Второй мировой была арестована некая секретарша Эйрес, долгие годы трудившаяся в Форин оффис и все это время регулярно выносившая оттуда секретные материалы. Она передавала их своему любовнику Мэйку — корреспонденту издания «Пипл». Куда отправлялись все эти секреты — непонятно. За небрежность парочка получила по два года тюрьмы. До сих пор остается загадкой, на кого же все-таки работали или не работали опытная сотрудница Форин оффис и ее дружок. Или «контролер», быть может, заманивший ее в «медовую ловушку».

В вопросах обеспечения безопасности англичане на месте не стояли. Так, о чем стало известно по сообщениям Маклина, контрразведке удалось «расколоть» шифр Коминтерна, что позволило читать многие его телеграммы. Специалисты МИ-5 пытались дешифровывать не только немецкие, но даже и американские дипломатические шифротелеграммы. Упорно старались они подобраться к советским шифрам. Причем, как информировал агент, делалось это достаточно оригинально: в британском парламенте поднимался какой-либо вопрос, касавшийся СССР, делался соответствующий запрос в правительство, откуда, разумеется, следовал ответ. Так как шифропереписка велась по открытым каналам, то все телеграммы из советского посольства перехватывались соответствующей службой — и британские дешифровщики упорно старались понять, какая же из шифровок является сообщением по данному вопросу… Остроумно, оригинально, но, как оказалось, неэффективно: советские шифры им разгадать — тогда — не удалось. Относительно же ставших доступными для противника шифров Коминтерна в Москве были приняты соответствующие решения.

Информация от Дональда поступала самая разнообразная. Так, Маклин первым сообщил о том, что 14 декабря 1936 года в Средиземном море франкистскими мятежниками был потоплен направлявшийся в Испанию советский пароход «Комсомол». Благодаря сообщению Дональда был вычислен английский агент, обосновавшийся в Наркомате внешней торговли СССР, — он был разоблачен и арестован советской контрразведкой.

Однако и британская контрразведка наносила чувствительные удары: в середине 1937 года был арестован один из сотрудников МИД, в прошлом являвшийся коммунистом. После этого связь с Маклином и другими членами «Кембриджской пятерки» на время даже была прекращена. Впрочем, ничего плохого более не произошло, а судя по тем документам, что проходили через руки Маклина, стало ясно, что его положение в Форин оффис остается прочным. Связь возобновилась, и поступавших от Дональда материалов вновь было так много, что для их обработки потребовался специальный сотрудник резидентуры.

Весной 1938 года Центр реализовал предложение о «самостоятельной линии» связи для «Уайза». Для помощи Маклину в нелегальную резидентуру в Лондоне прибыла Китти Харрис — она же «Джипси», она же «Норма». Правда, сам автор такого предложения Теодор Малли к этому времени был отозван из Европы, а то и вообще арестован — точная дата этого трагического события, равно как и то, когда погиб легендарный разведчик, неизвестна.

О том, что связь теперь следует поддерживать через «Джипси», резидент советской разведки сообщил каждому из членов «Кембриджской пятерки».

Китти родилась в Лондоне в 1899 году, но корни ее уходили в Россию, где в городе Белостоке, на территории царства Польского, с незапамятных времен проживали ее предки… В конце XIX века это бедное еврейское семейство в поисках лучшей доли переселилось в Англию, но там ему оказалось ненамного лучше. А потому в 1908 году родители Китти отправились за океан, в Канаду, где в Виннипеге старик Харрис открыл маленькую сапожную мастерскую. С тринадцати лет Китти пришлось работать на табачной фабрике. Именно там друзья и прозвали эту миловидную черноволосую девочку английским словом «Джипси» — то есть «Цыганочка», что стало впоследствии ее оперативным псевдонимом. В 20 лет она вступила в коммунистическую партию Канады, а вскоре, это был 1923 год, семья Харрисов перебралась в американский Чикаго, и Китти перешла в компартию США. Затем она вышла замуж за будущего секретаря национального комитета партии Эрла Браудера, увлеклась партийной работой, ездила по всей Америке.

Потом, по заданию Коминтерна, отправилась вместе с мужем в Шанхай, проехала через объятый гражданской войной Китай, побывала в СССР, вернулась в Штаты, развелась с мужем, устроилась на работу в советскую внешнеторговую организацию «Амторг», ас 1931 года связала свою жизнь с советской внешней разведкой. Ей было предложено переехать в Европу и выполнять обязанности связника и специального курьера. Тогда-то прозвище «Джипси» и стало ее псевдонимом — впрочем, первым из более чем двадцати остальных.

В 1935 году Китти вновь побывала в Советском Союзе, где прошла обучение на разведывательных курсах — главными предметами для нее были фотодело и радиосвязь. Изучала она и русский, в дополнение к тем языкам, которыми владела раньше. Так что «за кордон» она вернулась квалифицированным сотрудником внешней разведки. Но мы не будем касаться приключений Китти Харрис в Европе, вспоминать, сколько стран она объехала, так как об этом придется очень долго рассказывать, потому что в общей сложности ей пришлось работать с двадцатью четырьмя особо ценными источниками.

Весной 1938 года Китти Харрис прибыла в Лондон. Здесь, в центре города, в приличном районе, она сняла квартиру «среднего уровня» — разумеется, со всеми удобствами, вполне подходящую к имиджу одинокой молодой женщины, имеющей определенные средства, позволяющие не только содержать такое жилье, но и периодически выезжать в Европу, удовлетворяя свою страсть к путешествиям. Подобный имидж, тщательно проработанный, не вызывал ни подозрений соседей, ни интереса полиции. Периодически в гости к «Джипси» заходили «симпатичные, добропорядочные молодые мужчины» — в общем-то, одни и те же, которые вели себя прилично и уходили не поздно, так что ни в чем предосудительном свою новую соседку никто обвинить бы не смог.

Чаще других в гостях у Китти Харрис бывал Дональд Маклин — молодой, но весьма солидный мужчина, очень аккуратный, не расстававшийся с большим кожаным портфелем. Единственный из всех, он мог иногда покинуть квартиру одинокой женщины и рано утром. Понятно — дело, как говорится, молодое.

Знали бы соседи, чем занимается эта парочка под покровом ночи! Приходя, Дональд каждый раз приносил с собой в объемистом портфеле «позаимствованные» в МИД секретные материалы, так что они с Китти проводили ночи за их перефотографированием для последующей передачи в Москву. Поутру несколько утомленный Дональд покидал гостеприимную квартирку, направляясь в Форин оффис, чтобы пораньше возвратить все бумаги на место, а Китти, как и тысячи других лондонских жительниц, отправлялась по магазинам. Однако чтобы сделать покупки, молодая женщина немало колесила по городу. Затем, убедившись, что слежки за ней нет, конспиративно встречалась с резидентом, передавая ему кассеты с отснятой пленкой.

Но бывали случаи, что даже при той благодушной безалаберности, что царила в стенах Форин оффис, Маклину не удавалось вынести нужные ему секретные документы из стен министерства — мало ли, какие причины мешали. Тогда Дональд прочитывал нужный документ у себя в кабинете, запоминал основные его положения, а вечером, приходя к Китти, надиктовывал «Джипси» его содержание, а она тщательно записывала всё услышанное. Утром советский резидент получал достаточно точный рукописный вариант документа: у Маклина была превосходная память.

Жизнь, однако, внесла в происходящее свои коррективы: играя роль влюбленных и проводя ночи под одной крышей, молодые люди, несмотря на немалую разницу в возрасте, увлеклись этой ролью и друг другом. Подобное случается даже в разведке. Таким образом «оперативная легенда» превратилась в романтическую быль.

Вскоре об этой «были» узнали и в Центре — но не потому, что мог «стукнуть» кто-либо из резидентуры или «пятерки». Молодые люди сами умудрились, что называется, «накосячить»: по какой-то надобности Дональд Маклин собственноручно написал в Центр письмо, Китти Харрис его переслала, а когда в Москве его открыли и прочитали, там это вызвало шок! Нет, по содержанию письма всё было нормально, но текст оказался подписан словом «Лирик» — оперативным псевдонимом агента, который он не мог и не должен был знать!

Естественно, в лондонскую резидентуру была отослана телеграмма с требованием срочно во всем разобраться. Конечно же все вопросы были к Китти — и она призналась, что влюблена, что роман у них с Дональдом в полном разгаре и что когда как-то раз Маклин спросил у нее про присвоенный ему оперативный псевдоним, она назвала и его псевдоним, и заодно свой тоже. Это был грандиозный «прокол», но я, уважаемый читатель, никого осуждать не вправе, у каждого своя жизнь. Бывает ли так, что двое, служащие одному делу и одной идеологии, сближаются даже ближе, чем это позволяют служебные отношения? Точно отвечу — бывает, и довольно часто. Иногда это помогает. Случается, что возникшая ссора разрушает роман. Изредка обиженная сторона жалуется на разрыв не папе с мамой или друзьям-подругам, а местной контрразведке. Чаще всего грешит этим слабый пол. Кстати, именно поэтому несгибаемый конспиратор Ким Филби предпочитал держать своих подруг подальше от служебных дел. А Маклин — нет.

Обычно руководство всех разведок мира смотрит на романы своих верных работников сквозь пальцы. Никто и никогда не говорил, что разведка обрекает на монашеский образ жизни. Примерно так же на произошедшее отреагировало руководство советской внешней разведки. Когда о любовной связи Дональда и Китти доложили «на самый верх», начальство сказало просто: «И слава богу — нашему делу это никак не повредит!»

Не будем объяснять, что такой роман помогал обоим избегать ненужных контактов «на стороне» — кто знает, что могло произойти, если бы влюбленную женщину «пробило на откровенность» с посторонним человеком, а то и «подставленным» ей сотрудником контрразведки противника… Такое, как известно, тоже бывало, и далеко не раз. Поэтому Дональду Маклину и Китти Харрис сменили оперативные псевдонимы — и всё осталось, как есть.

Даже более того: вскоре молодые люди вместе переехали к новому месту дипломатической службы Дональда.

Согласно практике британского МИД, его сотрудникам не дают особенно засиживаться на берегах Темзы. Поэтому еще в 1937 году, через полтора года после своего зачисления в штаты Форин оффис, Маклин предупреждал Арнольда Дейча, что вскоре ему предстоит переезд в одно из посольств Великобритании за рубежом. Делать было нечего, следовало искать замену ценному агенту на месте и готовить его самого к работе в новых условиях.

Прошел год, и осенью 1938-го Маклин получил назначение в британское посольство в Париже — уже в ранге второго секретаря. Известно, что повышение и назначение «в центр мира», как часто называют Париж, Дональду очень польстило и он, есть тому свидетельства, «сиял от восторга».

«Дональд Маклин, прослужив в Форин оффис два года, зарекомендовал себя как прекрасный работник, — было написано в сопровождающем его рекомендательном письме, адресованном послу во Франции. — Это обаятельный, умный и рафинированный человек».

Но так думали далеко не все коллеги Дональда по МИД. Всеобщим любимцем, как тот же Гай Бёрджесс, Маклин так никогда и не стал. Впрочем, он и не стремился к этому.

«Джипси» — продолжу называть Харрис этим именем — очень переживала, что ей за ее провинность придется остаться в Лондоне. К счастью, в Центре учли все обстоятельства. От Маклина поступал поток важнейшей информации, и не стоило терять время на организацию новой линии связи, а взаимодействие его с «Джипси» было отработано. И, пожалуй, главное, что понимало руководство, — не стоит травмировать молодых людей, насильно их разводя. Подобное насилие могло привести к очень нежелательным последствиям…

Так что 28 сентября 1938 года Дональд и Китти выехали во Францию. Как раз в это время происходило событие, фактически открывшее путь гитлеровской агрессии в Европе и спровоцировавшее начало новой мировой войны. 29 и 30 сентября 1938-го в немецком Мюнхене было подписано соглашение между премьер-министром Великобритании Чемберленом, премьер-министром Франции Даладье, немецким фюрером Гитлером и итальянским дуче Муссолини. В результате печально знаменитого «мюнхенского сговора» Чехословакия была отдана на растерзание Германии, союзной с ней Венгрии, а также — Польше, еще и не догадывавшейся о своей грядущей трагической судьбе.

Подробности заключения этого предательского акта очень интересовали Москву, где понимали, что войну, которая постепенно приближается к границам СССР, можно остановить только соединенными усилиями всей Европы — но этих усилий не было и в помине. Именно «мюнхенский сговор» привел впоследствии к заключению пресловутого пакта Молотова — Риббентропа, которым так попрекают Советский Союз. Никак и никого не оправдывая, все же напишу, что нам легко судить и осуждать заключивших пакт, зная, к чему привело и чем закончилось это соглашение. Тогда же, в конце 1930-х, всё было совершенно непонятно и от источников в Европе требовалась информация, информация и информация.

Маклин, работая в Париже, передавал в Центр не только материалы своего посольства, но и многие другие интересующие Москву документы: Форин оффис рассылал по своим представительствам за рубежом копии докладов британских послов в других странах. В частности, много внимания Дональд уделял событиям гражданской войны в Испании, которая в то время уже подходила к концу.

Маклину приходилось запоминать основные положения прочитанных им документов и, приходя к «Джипси», которая снимала номер в парижской гостинице, подробно пересказывать их содержание. Заниматься в гостиничном номере пересъемкой материалов, для чего требовалось соответствующее оборудование, в том числе и подсветка, было невозможно. Техника была бы замечена первой же горничной, зашедшей для уборки номера, — и наличие подобной аппаратуры несомненно вызвало бы интерес полиции. Фотографировать телеграммы и прочие бумаги в самом посольстве также представлялось затруднительным — здесь все были на виду.

Нет смысла объяснять, что между документом и его пересказом, пусть даже и самым точным, есть существенная разница. Так, когда в июле 1939 года от Маклина поступила важная информация по Финляндии, — обстановка на Карельском перешейке обострялась, дипломатические переговоры результатов не давали и война казалась уже неизбежной, — Центр высоко ее оценил, однако выразил настоятельный интерес к конкретному документу. Но самого документа в распоряжении Маклина не было.

Стало ясно, что необходимо возрождать лондонскую «фотостудию», для чего «Джипси» сняла в Париже квартиру, куда и перевезла все свои фотопринадлежности. В Москву вновь стали передаваться фотокопии документов.

Один из связников Маклина Юрий Модин вспоминал: «Дональд полюбил Париж. Он быстро вошел в артистическую богемную атмосферу французской столицы, встречался с художниками, писателями, богатыми американцами, студентами».

А вот Китти Харрис, которая теперь именовалась оперативным псевдонимом «Ада», тогда же сообщала в Центр совсем иное: «Когда он был в Лондоне, он мог поступать так, как ему хотелось. Он имел своих друзей, имел возможность много читать. Иначе обстоит дело в Париже. Он должен вести совершенно иную общественную жизнь. Он должен посещать обеды и вечера. Вся жизнь сконцентрирована вокруг консульского круга. Он ненавидит эту атмосферу, но в то же время должен работать здесь…»

Сложно сказать, чей рассказ достовернее. Не исключается и то, что личные взаимоотношения начинали мешать делу — Маклин постепенно устал от, простите за дурной каламбур, связи со своей связной, поэтому, возможно, старался проводить время вне ее общества, а ей объяснял, что он вынужден так поступать, хотя всё здесь происходящее ему очень не нравится.

В конце лета 1939 года, когда «Джипси» возвратилась в Париж из отпуска, проведенного на средиземноморском побережье Франции, вдруг оказалось, что связь парижской резидентуры с ней и Маклином утрачена. Причиной тому были очередные события, произошедшие в Москве. 25 ноября 1938 года Наркомат внутренних дел возглавил Лаврентий Павлович Берия, после чего начался процесс «очищения» центрального аппарата от «выдвиженцев», как их тогда называли, «железного сталинского наркома» — а так еще недавно именовали Николая Ивановича Ежова… Происходящее не могло не затронуть и внешнюю разведку: пошла очередная волна репрессий против ее сотрудников, и разведчики из парижской резидентуры, поддерживавшие оперативный контакт с «Адой» и «Стюартом», в числе многих были отозваны в Центр.

В то время разведка именовалась 5-м отделом ГУ ГБ НКВД. Его начальник Владимир Георгиевич Деканозов, один из немногих разведчиков, которым Сталин доверял безмерно, стал заместителем нового наркома. С мая 1939 года отдел возглавил очень толковый Павел Михайлович Фитин. Однако, как видно, до «работающих в поле» нелегалов руки у Центра просто еще не дошли. А как это было необходимо в тот момент! 1 сентября 1939 года гитлеровская Германия напала на Польшу, с чего и началась Вторая мировая война.

Оценив обстановку, Китти Харрис сделала то, чего она ни в коем случае не должна была делать: пришла в советское посольство и встретилась с новыми сотрудниками резидентуры. Связь была восстановлена.

Поход в посольство остался без последствий, зато совсем с другой стороны для «Джипси» возникла реальная опасность — и не одна. Сначала в Центр пришло сообщение из Вашингтона, что бывший член бюро компартии США Гитлоу, давая показания в комиссии конгресса США по расследованию антиамериканской деятельности, назвал имя Китти Харрис как агента Коминтерна, которая затем, очевидно, стала работать на советскую разведку. Но более конкретные данные на «Джипси» дал Вальтер Кривицкий, бежавший в Соединенные Штаты нелегальный резидент советской разведки в Западной Европе. Возникла серьезная угроза безопасности не только связной, но и, разумеется, самого Дональда Маклина.

Однако от Маклина поступала ценнейшая информация, имевшая исключительно важное значение в связи с началом войны в Европе. И Центр пошел на риск, приняв решение не прекращать работы с разведчиками и не выводить Китти из-под возможного удара. По счастью, этот риск себя оправдал, «Джипси» продолжала регулярно передавать информацию в Москву.

Но тут пришла другая беда: потерпели крах личные отношения Дональда и Китти. Как оказалось, Дональд повстречал в Париже богатую американскую студентку Сорбонны Мелинду Мерлинг и полюбил ее.

Сложно сказать, насколько «Джипси» была права, но в январе 1940 года она срочно вызвала на встречу парижского куратора Маклина, известного под оперативным псевдонимом «Форд», и сообщила, что Дональд увлекся «посторонней женщиной». Дальнейшее разные источники трактуют по-разному. Известно, что, решив связать с Мелиндой свою жизнь, честняга Маклин рассказал своей избраннице о своем членстве в компартии и связи с советской разведкой, чтобы не подставить ее под неожиданный удар в дальнейшем. Но вот когда это произошло — вопрос. В одних источниках утверждается, что Китти в первом же разговоре сообщала об этом куратору, в других — что Маклин пошел на откровение с невестой лишь за несколько дней до свадьбы.

В общем, «служебный роман» завершился. Китти Харрис очень переживала любовную разлуку, но продолжала выполнять обязанности связной.

10 мая 1940 года Германия напала на Францию. Война продолжалась очень недолго — через месяц французское правительство покинуло Париж, а французская армия сложила оружие. Китти и Дональд встретились в последний раз, когда гитлеровцы были всего в нескольких десятках километров от Парижа. Маклин сообщил, что эвакуируется вместе с британским посольством, так что работа прекращается.

За два дня до падения французской столицы Дональд Маклин и Мелинда Мерлинг зарегистрировали свой брак. Следует отметить: когда возникла реальная угроза Парижу, английское посольство охватила паника — многие дипломаты думали только о том, как бы поскорее вернуться на свой остров, пока казавшийся таким безопасным. Однако Маклин и еще несколько сотрудников не потеряли самообладания: они составили план эвакуации посольства, уничтожили бóльшую часть документов, вывезли наиболее важные дела. Дональд с молодой женой последними покинули опустевшее здание, на автомобиле добрались до побережья и на торпедном катере возвратились в Англию. Отвага и самообладание Маклина были отмечены руководством Форин оффис.

Не осталась в оккупированном Париже и «Джипси» — она была переправлена сотрудниками резидентуры в Бордо, а 19 июля, через Берлин, выехала в Советский Союз. 22 июня 1941 года «Цыганочка» встретила в Москве, а 1 октября выехала из советской столицы скорым поездом «Москва — Владивосток». Целью ее были США, с последующим переездом в одну из стран Латинской Америки. На этом, читатель, мы и простимся с Китти Харрис…

Но на прощание уточню, что материалы, которые накануне Второй мировой войны Маклин передал советской внешней разведке — главным образом через «Цыганочку», составили в архиве около сорока коробок, каждая из которых содержала примерно 300–350 страниц секретной документации. Таким образом, в Москву было отправлено свыше двенадцати тысяч страниц!

По возвращении на родину Маклин был прикомандирован к главному управлению министерства иностранных дел все в том же ранге второго секретаря. На этом посту он получил доступ к документам, которые имели отношение к Адмиралтейству, военному ведомству и министерству снабжения. В Лондоне оставаться из-за бомбежек было опасно, и молодая жена Мелинда на время уехала к родителям в Штаты.

В декабре 1940 года из Лондона, который уже ежедневно подвергался налетам нацистской авиации, Дональд Маклин писал в Москву, в Центр:

«Эта работа для меня так же важна, как для вас, если не важнее, потому что это моя жизнь, я только для этого и живу. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы обеспечить ее безопасность. Я не могу сказать, что люблю эту работу, но я признаюсь, что для меня она представляет наилучший способ участвовать в нашей великой борьбе. Я имею твердое намерение устоять, пока меня не отзовут с этого поста».

Скорее всего, это было его завещание — на тот трагический случай, о котором совсем не хотелось думать, но не думать в тех условиях было нельзя.

В конце этого года или в начале 1941-го Маклин передал в Москву мобилизационные планы Германии и Италии, сведения о производственных мощностях немецких военных заводов. Эти документы гораздо точнее любых политических деклараций свидетельствовали об агрессивных планах так называемых «стран Оси». В первой половине 1941 года он же переслал советской разведке еще ряд документов, свидетельствовавших о неизбежности нападения гитлеровской Германии на СССР — в том числе оперативные планы по разгрому вермахтом войск Красной армии. В то время он получил доступ к материалам, исходящим из военного бюро Кабинета министров, координировавшего вопросы ведения войны. К тому же к Маклину по роду его деятельности поступали документы из Генерального штаба, переписка Форин оффис с его заграничными представительствами и министерствами иностранных дел и правительствами других государств. Особый интерес представляла переписка с Вашингтоном и с разного рода «правительствами в изгнании». Благодаря работе британского дипломата советская разведка имела возможность знакомиться с перепиской Черчилля с Рузвельтом и другими главами государств и правительств, с перепиской министра иностранных дел Идена с английскими послами.

Кстати, материалы, полученные от Маклина, впоследствии помогли советскому руководству выработать свою стратегию по отношению к Франции, заложили основу будущих советско-французских отношений. Английские правящие круги поначалу достаточно отрицательно относились к сформированному в Алжире Французскому комитету национального освобождения, который возглавил генерал де Голль. Советский Союз первым признал этот комитет, и не случайно, что президент Французской Республики Шарль де Голль стал потом большим другом СССР.

Не пересказывая всего сделанного Дональдом Маклином за время Великой Отечественной войны, можно уточнить, что с 1941 по 1945 год от него было получено Центром 4593 документа…

Дональд Маклин отлично сработал и по атомной проблематике.

Именно он сообщил, что центр по разработке и производству атомной бомбы переносится из объятой войной Европы на территорию Соединенных Штатов Америки. На основании его конкретной информации руководством советской разведки было принято решение об активизации разведывательной работы на территории США в этом направлении. Соответствующие решения по разработке ядерного оружия были приняты и советским правительством.

Так потом получилось, что все документы, касавшиеся политической подоплеки «атомного проекта», то есть взаимодействия Великобритании и США в этой области, проходили через Маклина. Не будучи ученым-ядерщиком, он не имел доступа к научной информации, в которой, очевидно, не слишком-то и разбирался, но над этим трудились совсем иные «наши люди».

Летом 1945 года Дональду пришлось вновь напрямую возвратиться к «атомному проекту» — теперь уже по заданию своего британского руководства. В то время он был первым секретарем английского посольства в Вашингтоне и работал в так называемом Комитете совместной политики. Маклину, как содиректору его секретариата, было дано сверхсекретное задание по координации деятельности двух организаций, занимавшихся созданием атомной бомбы: американского «Манхэттенского проекта» и английского «Тьюб Аллойз проекта».

Но даже у таких традиционных союзников, как Англия и США, сотрудничество в этой области в конце концов разладилось — впрочем, не только в ней. Вообще при президенте Трумэне американо-английские отношения стали прохладнее, а «атомная тема» оказалась фактически закрыта от еще недавно ближайшего союзника. Подобное решение многими в Англии было воспринято как национальное оскорбление, и отношение к США таких людей, как Маклин и Бёрджесс, стало еще более неприязненным. Хотя, как уже сказано, с весны 1944 года Дональд Маклин, получив повышение по службе, работал в английском посольстве в Вашингтоне.

^{Сообщение из Лондона. Май 1945 г.}

Соединенные Штаты тогда уверенно выходили на первые роли — в Европе, ослабленной войной, конкурентов у них не было. Когда советское руководство пыталось получить какие-то преференции для своей страны, вынесшей основную тяжесть войны и реально обеспечившей победу над врагом как в Европе, так и на Дальнем Востоке, администрация США фактически блокировала все его предложения. Если правительства европейских стран могли с ними согласиться или хотя бы их «проглотить», то президент Трумэн был непреклонен. Так случилось, в частности, когда Сталин пытался обеспечить России выход в Средиземное море: американцы тогда отвергли наши предложения, а СССР в ответ — требования стран Запада. Может быть, именно знание того, до каких политических рубежей можно идти, позволило не допустить начала новой войны.

По сообщениям Маклина, имевшего оперативный псевдоним «Гомер», было известно, что Трумэн претворял тогда в жизнь свою «доктрину сдерживания», имевшую целью «прекращение распространения коммунизма».

Информацию, получаемую от Дональда Маклина, подтверждал и работавший в то время в Вашингтоне Ким Филби. Но, как это нередко случается, слишком уж «взвешенная» и разумная позиция советской стороны породила предположение, что «русские что-то знают» — возникли подозрения об утечке информации на очень высоком уровне. В октябре 1947 года Дональд сообщил, что в США находятся несколько сотрудников британской контрразведки, работающих в контакте с агентами ФБР. Контрразведывательный режим в британском посольстве явно усилился. Более того: один из английских контрразведчиков доверительно рассказал Маклину, что американцы арестовали двух советских агентов и что ФБР имеет данные еще на нескольких таковых, однако улик на них пока недостаточно. «Гомер» даже просил на время прекратить с ним связь. Однако из-за того, что от него в тот момент поступала ценнейшая информация, Центр решил лишь увеличить меры предосторожности и проводить его встречи с оперативным работником резидентуры не чаще, чем раз в месяц.

Летом 1948 года Маклин был назначен советником посольства в Египте. Тогда ему было 35 лет, и он был первым английским дипломатом, достигшим в таком молодом возрасте столь высокого ранга. Однако, очевидно, на его здоровье ощутимо сказались огромные нервные перегрузки военных и последующих лет, обостренные еще и тяжелым климатом. Именно тогда в одном из писем Дональда вдруг прозвучала просьба: «Заберите меня в Москву!»

В 1950-м он возвратился в Англию, где возглавил американский отдел Форин оффис — и его работа с советской разведкой продолжалась. Но МИ-5 и ФБР также не прекращали своих поисков. В конце концов, в июне 1950 года американцам удалось частично расшифровать одну из телеграмм, еще в 1945 году посланную в Москву резидентурой в США, — стало ясно, что в ней сообщалось о секретных англо-американских переговорах. Контрразведка начала проверять всех, кто мог об этих переговорах знать, и в конце концов подозрение пало на двух человек, одним из которых был Дональд Маклин. За ним было установлено негласное наружное наблюдение…

Читатель уже знает, какую роль сыграл Ким Филби в деле спасения своего товарища. А вечером в пятницу 25 мая 1951 года Гай Бёрджесс зашел к Дональду и пригласил его заглянуть на часок в клуб, но только вместо клуба друзья прибыли в порт и уже через несколько минут стояли на палубе парохода, навсегда увозившего их с Туманного Альбиона. «Наружка» не сработала — видимо, подозрения в отношении высокопоставленного дипломатического чиновника также были туманны. Дальнейший путь Бёрджесса и Маклина пролегал через Францию, Швейцарию и Чехословакию — в Советский Союз. Уже в воскресенье 27 мая 1951 года они были в Москве.

Первое время, в целях обеспечения личной безопасности, разведчики были «спрятаны» в Куйбышеве, а в 1955 году переехали в Москву. Здесь Дональд Маклин выполнял обязанности консультанта советской внешней разведки, являлся сотрудником журнала «Международная жизнь», издававшегося Всесоюзным обществом «Знание».

Затем более двадцати лет он проработал старшим научным сотрудником в Институте мировой экономики и международных отношений Академии наук СССР, защитил докторскую диссертацию по теме «Британская внешняя политика после Суэцкого кризиса» — кстати, в Англии она была издана в виде книги, стал авторитетным ученым-международником.

Маклин овладел русским языком, так что вскоре писал и говорил по-русски почти без ошибок. Он вступил в КПСС и активно участвовал в работе партийной организации института. Кроме того, Дональд был еще и членом ученого совета института, присутствовал при защите диссертаций и присуждении ученых степеней. В общем, он наконец-то пришел к тому, о чем мечтал в юности — к серьезному занятию наукой.

Заслуги его на этом поприще получили немало высоких оценок. В частности, Маклин был награжден не только орденом Красного Знамени, как и его товарищи по «Кембриджской пятерке», но и орденом Трудового Красного Знамени.

Как сказал Георгий Иванович Блейк, «он старался стать членом советского общества и помочь ему строить коммунизм».

Дипломат, разведчик и политик, Маклин не только видел и понимал ошибки тогдашнего советского руководства, но и надеялся помочь их исправить, обращаясь в различные властные инстанции. В частности, он решительно выступил против развертывания в Восточной Европе ракет СС-20, утверждая, что это приведет к еще большему росту международной напряженности и очередному витку гонки вооружений, которую и так уже не выдерживала наша страна. К сожалению, его доводы услышаны не были…

Читатель, очевидно, помнит слова Блейка о том, что «начало и конец жизни Маклина были отмечены жертвами», — и я возвращаюсь к этой прерванной теме.

— В конце жизни ему предстояло принести большую личную жертву, — говорил Георгий Иванович. — Через два года после его приезда в Советский Союз к нему приехали его жена Мелинда и трое их детей. Они так и не смогли освоиться в этой стране и не были здесь счастливы. Всю жизнь Дональд страдал от чувства вины за то, что вырвал жену и детей из привычной для них жизни. Когда в конце семидесятых годов его сыновья с их советскими женами выразили твердое желание эмигрировать в Англию или США, он счел своим долгом сделать все возможное, чтобы помочь им…

Впрочем, потом стало известно, что советское руководство отнюдь не стремилось опускать перед семьей Маклина «железный занавес» — разрешение на выезд было дано без особых проблем. Остался только он и продолжал трудиться на своей новой родине.

И снова вспоминает Джордж Блейк:

— У Дональда было много друзей и знакомых, сотрудники уважали и любили его… Он отказался от каких-либо привилегий, одевался и питался очень скромно. За все четырнадцать лет нашего знакомства он не выпил ни капли спиртного, хотя было время, в том числе после приезда в СССР, когда он сильно пил. «Вместо того чтобы стать алкоголиком, — говорил он о себе, — я стал работоголиком». И правда, Дональд все время писал обзоры, отчеты, статьи и книги или участвовал в конференциях и «круглых столах». Он воспитал целое поколение специалистов в области британской внутренней и внешней политики.

Дональд Маклин умер от рака 9 марта 1983 года. Гражданская панихида прошла в актовом зале института. По словам очевидца, это было «трогательное прощание с человеком, которого очень уважали и любили все, кто знал его даже не как знаменитого разведчика, а как доброго и справедливого товарища, настоящего английского джентльмена в лучшем смысле этого слова». Выступали академики и доктора наук, говорившие о Дональде как о замечательном ученом, выступали руководители внешней разведки, оценившие его вклад в разгром фашизма и обеспечение безопасности на планете, выступали его друзья, вспоминавшие очень душевного, замечательного человека…

В соответствии с завещанием Маклина тело его было кремировано, а урну с прахом его сын Фергюс, опоздавший на похороны, отвез в Великобританию, чтобы похоронить в фамильном склепе в Лондоне.

В библиотеке Института мировой экономики и международных отношений, среди портретов знаменитых ученых, здесь работавших, висит и портрет Маклина. Долгие годы возле него стояли живые цветы, которые приносили люди, знавшие и любившие Дональда.

Энтони Блант — одна из наиболее загадочных и в то же время публичных фигур «Кембриджской пятерки».

Вот кто преуспел в этой жизни! Он был выдающимся ученым-искусствоведом и литератором, хранителем королевских галерей и профессиональным британским контрразведчиком. А еще, что для нас самое главное, Энтони Блант долгие годы успешно, бескорыстно и исключительно активно работал на советскую разведку.

Блант был неимоверно ценен тем, что помимо всего прочего поставлял политическую, подчас стратегическую информацию. Общаясь с самыми верхами, будучи одним из избранных, он приносил такое, о чем другие не могли и мечтать. По существу, сэр Энтони и вершил политику, а его выводы о произошедших событиях и предсказания о событиях грядущих ложились на лубянские столы еще быстрее, чем доходили до Форин оффис.

Никогда — ни намека на имена источников. Ни единой, как, впрочем, и у остальных известных миру четырех коллег, просьбы о деньгах. Только светлая марксистско-коммунистическая идея двигала четверкой блестящих английских аристократов и примкнувшим к ним угрюмым простолюдином Кернкроссом.

По материнской линии Блант состоял в родстве, пусть и отдаленном, с королем Георгом VI[12] — мать Энтони была двоюродной сестрой графа Стратмора, дочь которого, леди Элизабет Бойес Лайон, вышла замуж за короля Георга VI. То есть Блант являлся и родственником поныне здравствующей королевы Елизаветы II.

Его отец Артур Воган Стэнли Блант — священник англиканской церкви, а потом и один из ее столпов — человек взглядов строгих, даже суровых. Словно по наследству они передались и сыну Энтони, родившемуся в 1907 году.

Около пятнадцати лет жизни юный Энтони провел в Париже, где работал отец. Естественно, выучил французский. А сама атмосфера города искусств приобщила его к живописи — изучение живописи превратилось в страсть, профессию, любимое до конца дней дело жизни.

Понятно, что перед потомственным аристократом Блантом легко открывались любые двери. Сначала — привилегированная школа в Мальборо, где учились дети родов, близко стоящих у трона. Затем в 1926-м — судьбой запрограммированное поступление в Тринити-колледж в престижнейшем Кембридже. Блант изучал точные науки. И хотя первый курс закончил с отличием, преуспев в математике, решил затем заняться шлифовкой французского языка и взяться за немецкий. Здесь его тоже вскоре официально признали лучшим студентом, чье первенство не оспаривалось и не подвергалось сомнению.

Знание языков подсказало и возвращение к юношескому увлечению — истории искусств. Кроме того, студенту старшего курса Бланту поручили, как это принято в Англии, опеку над новичками. Высокий, мощный, атлетического сложения тьютор[13] невольно внушал уважение студентам начальных курсов. А когда они понимали, какой великолепный ум взял над ними шефство, чувство уважения невольно переходило в преклонение.

Но Блант умел держать разных людей, не только студентов, на отдалении. Изредка его упрекали в чрезмерном тщеславии, излишних проявлениях аристократизма. Вероятно, это умение держать дистанцию, «вычислять» своим стальным взглядом людей, «сортировать» их на нужных и не очень помогало ему и как прирожденному разведчику. Он твердо знал, кто может пригодиться ему в дальнейшем, а от кого лучше поскорее отделаться, не теряя времени и не обременяя себя вступлением в близкие отношения. Да, своеобразный цинизм, некая доведенная чуть ли не до автоматизма «селекция» в дальнейшем и превратили Энтони Бланта в отличного вербовщика и результативного агента.

В Тринити в то время царили левацкий дух и марксистские настроения. Энтони состоял в кружке «Апостолов» — своеобразном закрытом клубе с левым уклоном. Сначала ввел туда ближайшего друга Гая Бёрджесса, а потом, как следует познакомившись в 1932-м с Кимом Филби, и его. Хотя тот формально так и не присоединился к «Апостолам», но все трое сошлись во взглядах. Люди одного высшего круга, они смотрели на происходившее в мире с одних позиций. Их объединяла ненависть к фашизму.

Но вряд ли в 1934 году Энтони догадывался, что его приятель Филби уже связал судьбу с советской разведкой и по поручению связника Арнольда Дейча приступил к формированию своей группы. В ней помимо Филби был пока лишь один человек — друг Бланта Гай Бёрджесс.

Гая и Энтони связывала и духовная, и физическая близость. Ведущим тут являлся Бёрджесс, а Блант оставался ведомым, испытывающим к Гаю уважение и любовь. Это и помогло Гаю найти подход к далекому от политики Энтони. Он старался внушить ему, что лишь марксизм способен спасти его любимое искусство от увядания, на которое оно было обречено в буржуазном капиталистическом обществе.

Блант так и не превратился в коммуниста, но старания друга Гая не пропали даром. На время он проникся идеалами марксизма, позволил Бёрджессу увлечь себя новыми, раньше такими чуждыми идеями.

И когда после войны левые взгляды аристократа Бланта померкли, стерлись, то чувства к Бёрджессу, дарившему ему в молодости счастье общения и близости, остались. Это сыграло значительную роль и при работе на советскую разведку. Здесь Гай пошел до конца, искренне считал себя настоящим разведчиком, а Блант после кончины Бёрджесса в Москве позволил себе сбросить с души тяжкий, давящий его груз.

И если существуют среди историков разведки споры и разногласия, кто кого из «пятерки» завербовал, привлек, обратил в свою веру, то относительно Бланта сомнений нет. Когда Филби попросил Бёрджесса приглядеться к окружавшим их друзьям, проанализировать, кто смог бы верно работать вместе с ними, принося наибольшую пользу, то Гай сразу подумал о Бланте. Мог ли Энтони не дать согласие лучшему другу?

В свою очередь, есть основания полагать, что уже сам Блант привлек к работе на СССР способного студента из Кембриджа по имени Дональд Маклин. Впрочем, эту ценнейшую заслугу приписывают, по крайней мере, еще двум гражданам Великобритании и одному россиянину. Почти наверняка к 1935 году в группе Филби было уже несколько человек. Вряд ли нужно приводить здесь имена студентов и выпускников Кембриджа, разделявших взгляды Кима Филби и его друзей.

Если считать весну 1934-го приобщением Бёрджесса к советской разведке, то Блант примкнул к ней чуть позже. Признаем, что для этого Бёрджессу пришлось потратить немало времени и сил. Блант с пренебрежением относился к активной политике. Митинги, демонстрации, многочасовые дискуссии, которыми так увлекались в Кембридже, были не для него. Но Бёрджесс пытался заинтересовать, втянуть Бланта в политическую борьбу. И отпрыск аристократического рода пошел за ним и поверил.

Блант побывал в Италии и Германии. Было ясно, какие силы пришли к власти в этих странах. Несмотря на то, что Энтони боготворил Рим с его глубокой культурой, он не мог принять фашиствующего дуче Муссолини, а Гитлер и вовсе вызывал у него отвращение. Вот, собственно, и ответ на вопрос, почему аристократ королевских кровей сделал необычный выбор в пользу другой, казалось бы, абсолютно чуждой ему страны — СССР

Тут довольно кстати пришлась и поездка в Советский Союз. В предыдущей главе о ней уже рассказывалось. Говоря без обиняков, она была организована в 1935 году опытнейшим разведчиком-нелегалом Арнольдом Дейчем и преследовала сразу несколько целей. Во-первых, идеологически обработать Бёрджесса, Бланта и еще ряд английских студентов. Во-вторых, в случае возникновения подозрений со стороны британских спецслужб в наличии у них просоветских взглядов все визитеры могли бы легко откреститься от СССР: увиденное в Москве и Ленинграде якобы вызвало у них отторжение от Страны Советов.

Повторюсь, что группу молодых студентов принял тогдашний главный теоретик и толкователь марксизма-ленинизма Николай Бухарин. Уже это говорит о том, какое значение придавали визиту.

Блант был в восторге от Эрмитажа, он на время поверил, что именно марксизм укрепляет культуру и делает ее более доступной для всех. Остальное же увиденное если и не ввергло в уныние, то не произвело на него того впечатления, на которое рассчитывали. Трудно говорить о прочих членах группы, но Блант не испытывал особой радости. Явная бедность, отсутствие того элементарного, без чего не мыслил себе существования любой имеющий работу британец, наконец, бросавшийся в глаза бюрократизм убедили Бланта в том, что он никогда не смог бы обосноваться в такой стране, как эта.

И если еще один будущий активнейший член «пятерки» Маклин мечтал, что когда-нибудь сможет преподавать английский язык советским детям, то отторжение Бланта было окончательным. Он уже тогда осуждал начавшиеся сталинские репрессии, считая их несовместимыми с истинной демократией.

Но на его отношениях с резидентом Арнольдом Дейчем — с ним его познакомил все тот же Гай Бёрджесс — это не сказалось. Идеи национал-социализма, даже фашизма, которыми постепенно проникались и некоторые представители знатнейших британских родов, ощущались тонкой душой Бланта гораздо большей угрозой. Не то, что он выбирал из двух зол, нет. Все же марксизм невольно проникал в сознание образованнейшего Энтони. Да и Гай Бёрджесс так настаивал, был столь красноречив и убедителен. Блант, как я уже говорил, бывал и в Германии. Увиденное там привело к пониманию: тут уже или — или, иного пути нет. И он выбрал борьбу против Гитлера.

Источник НКВД Энтони Блант приступил к исключительно ответственной работе — ему поручалось подыскивать подходящий «человеческий материал» для возможного использования в советской разведке. Некоторые, как и Блант, ненавидящие фашизм, соглашались. Среди удачнейших вербовок, помимо Дональда Маклина, оказался и подопечный Энтони по исследованиям французской литературы Джон Кернкросс, рассказ о котором в следующей главе. Было, судя по всему, еще несколько удачных вербовок.

А вот на сынке американского миллионера Майкле Стрэйте Блант в 1937 году споткнулся. Впрочем, всё это вылезло наружу позже, а пока Блант превратился в активного члена «Кембриджской пятерки», засекреченного советскими друзьями под кодовыми именами «Тони», «Джонсон», «Ян».

Блант работал преподавателем в университете, выпустил книгу по истории итальянского искусства 1450—1600-х годов. Началась война — таким, как он, предоставляли отсрочку от армии, но он от нее решительно отказался. Причины тому вовсе не в связях с советской разведкой. Патриот Энтони Блант счел невозможным отсиживаться на теплом преподавательском местечке.

Его ждали краткосрочные разведывательные военные курсы в графстве Хэмпшир, однако через некоторое время способный слушатель был отчислен. Внимание, это прозвучал первый и тревожный звонок из студенческого прошлого! Бланту припомнили и поездку в Советский Союз, и статьи в левом журнале, так и называвшемуся «Лефт». Но Энтони не дрогнул, обратился в министерство обороны с письмом, в котором твердо сообщал, что посетил СССР с чисто научными, искусствоведческими целями. Марксистом себя не считает. Вот это было чистой правдой, о чем свидетельствовали некоторые приложенные к письму книги и статьи по искусству. Помог и брат со своими связями в верхах.

После изучения досье Бланта его простили. Армии, да и не только ей — разведке тоже, были крайне нужны патриотично настроенные молодые эрудиты. Впрочем, для начала выпускника Кембриджа капитана Энтони Бланта определили в военную полицию. Сначала последовало бессмысленное времяпрепровождение на границе с Бельгией. Отсюда Бланта по его просьбе вытащили друзья, особенно старался Бёрджесс.

Затем отдадим дань уважения пославшим искусствоведа Бланта в Булонь. Здесь, во Франции, его знания французского и немецкого были использованы по полной. Подразделение Бланта вылавливало в этом порту немецких шпионов, препятствовало проникновению диверсантов. Французы потом вспомнили о подвигах английского аристократа, наградив его орденом Почетного легиона.

Началось наступление немцев, и Блант вновь проявил полное хладнокровие. В момент, когда многие офицеры Британского экспедиционного корпуса во Франции дрогнули, он сохранял спокойствие. Это и помогло вывезти его подразделение с континента на остров без серьезных потерь. Такое умение держать себя в руках, не предаваться панике было характерно для Бланта.

Оно было замечено окружающими. Про левые увлечения уже и не вспоминали. По рекомендации его приятеля Виктора Ротшильда к Энтони начали приглядываться люди из контрразведки. Отпрыск из знаменитой семьи банкиров хорошо знал Энтони, Бёрджесса и Филби. Рекомендация миллионера значила многое. Ротшильд всегда восхищался феноменальной памятью Бланта, который поражал его доскональным знанием любых мало-мальски значащих дат, фамилий, событий… Если бы он догадывался, как ценили эти качества своего «Тони» и в советской разведке! Вскоре Энтони Блант переменил место службы, выполнив тем самым задание резидента «Генри» (Горского) и проникнув в МИ-5.

Поначалу со связью было туго. Ему удавалось передавать редкие донесения из Франции через Гая Бёрджесса, который отдавал их связникам в Париже, а потом они уже уходили в Центр. Служба в МИ-5 давала гораздо больше возможностей, чем его короткое пребывание в военной полиции. Тем более отделу Бланта поручалась важная задача: контрразведывательная работа в армии Его Величества плюс обеспечение безопасности предприятий, связанных с военной промышленностью, — то есть военная контрразведка. Он получил допуск к секретным документам. Резидент Горский взял его под свою твердую опеку. Потом с ним работали и другие сотрудники разведки, последним из которых стал совсем тогда молодой Юрий Модин.

Новичка в МИ-5 приметили. Вскоре продвинули по службе, назначив только-только пришедшего офицера заместителем начальника отдела. И Блант, успешно работая на контрразведку, успевал ночами переписывать захваченные домой документы, которые, с его точки зрения, представляли интерес для Москвы.

Дешифровки немецких телеграмм о перемещениях вермахта, деятельность абвера в Скандинавии, Турции и на Ближнем Востоке… В Швеции усилиями «Тони» активность немецкой агентуры была, по существу, сведена к нулю: он передал Центру список с фамилиями 125 (!) работавших на рейх немецких разведчиков и их местных источников.

И еще один, связанный со Швецией, эпизод, возможно, малоизвестный даже тем, кто в последние годы занимался так называемым «Делом Рауля Валленберга», исчезнувшего после войны то ли в ГУЛАГе, то ли вообще где-то безжалостно расстрелянного. Не умаляя заслуг шведского дипломата и промышленника в спасении возможных жертв нацизма, все же признаем: это с его помощью немцы пытались вести сепаратные переговоры и выйти на английского премьера Черчилля.

Так, именно Рауль Валленберг, участвовавший в англо-шведских торговых переговорах, доставил летом 1943-го в Англию конкретные предложения группы оппозиционеров из Берлина. Валленберг сообщил одному из военных помощников Черчилля, что они исходят от людей, чьей целью является физическое устранение Гитлера. А дальше все та же песня: немцы прекращают борьбу с союзниками и все свои силы перебрасывают на Восточный фронт…

Премьер Великобритании, в отличие от Валленберга, проявил политическое благоразумие. Документы, подсунутые ему помощником, навечно застряли у него в сейфе, ходу им дано не было. Вскоре Блант известил об этом Москву. Пусть узнают о не слишком дружелюбном по отношению к СССР поступке шведа и исследователи, выставляющие Валленберга «рыцарем без страха и упрека». Упрекнуть шведского миллионера, хотя и с трагической судьбой, есть за что. Как и искренне посочувствовать ему и его близким.

Незаурядность Бланта, умение принимать быстрые решения, широкий круг знакомств явно выделяли его из толпы. Дисциплинированность и пунктуальность, не столь свойственные людям его круга, подкупали. Толкового офицера приметил заместитель начальника МИ-5 Гай Лиделл. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что на этом сближении с ним настаивала советская резидентура?

Блант получал одно повышение за другим. Вот он помощник начальника другого крупного управления, затем поднимается еще выше. В 1943 году он уже носит звание майора. И, непостижимо каким образом, успевает читать лекции студентам Лондонского университета, особо выделяясь филигранным знанием итальянской живописи Средневековья. Кстати, есть сведения, что порой, в те сложные моменты, когда решалась судьба «Кембриджской пятерки», его встречи с сотрудниками советской разведки проходили прямо после того, как прочитавший лекцию Блант спускался с кафедры.

Непонятно, откуда брались время и силы, но при всей своей занятости и работе сразу на две разведки Блант еще во время войны, по поручению королевской семьи, принялся составлять опись рисунков, принадлежащих правящей династии. Бывал в Виндзорском дворце, удостаивался высочайших аудиенций, словно делая некий задел на послевоенное будущее…

Крепли его отношения с Лиделлом. Завязалось нечто вроде дружбы и с Диком Уайтом — еще одним представителем руководства МИ-5. Через несколько лет именно Уайт встал во главе всей английской разведки. С Блантом они оба встречались не только на службе. Вместе отдыхали, расслаблялись в доме все того же невольно помогавшего Бланту Виктора Ротшильда. Банкир сдал Энтони свой особняк, предпочитая жить не в Лондоне с его бомбежками и затемнениями, а где-то за городом. В раскованной обстановке Бланту было легче разговорить своих начальников. Да они и сами частенько обращались к способному офицеру за дружеским советом. Таким образом, Блант заранее узнавал о том, какие действия собирается предпринимать английская контрразведка против представителей различных посольств, в частности — советского.

Отзвуки предупреждений, переданных Блантом, звучали и в рассказах Героя России Владимира Борисовича Барковского, работавшего тогда в Лондоне под крышей советского посольства. По его словам, в первые годы войны англичанам было вообще не до слежки. Но пришла в британскую разведку молодая поросль — способная, быстро обучаемая, и резидентура вскоре почувствовала это по действиям активизировавшейся контрразведки. Но что было делать, когда на связи у того же Барковского было иногда по…цать английских источников?

Именно люди из «Кембриджской пятерки» предупреждали о предстоящих мероприятиях контрразведки. Благодаря Филби, Бланту, Кернкроссу не произошло ни единого провала. В частности, Бланту удавалось уведомлять резидентуру о том, что кто-то из сотрудников посольства попадал или должен был попасть «под колпак» МИ-5. Меры по обеспечению их безопасности принимались безотлагательно.

Бланту принадлежит подробнейшая разработка о действиях службы наружного наблюдения. На ее подготовку ушло несколько месяцев. Конечно, эффективность работы английской наружки в результате резко возросла. Но как противоядие «Тони» передал копию своего доклада советской резидентуре. Это спасло множество агентов от провалов. Зная методы работы англичан, было легче уходить от наблюдения.

Чтобы внедрить свои идеи в повседневную практику работы наружки, Блант сам взялся за непосредственное руководство ею. Оно продолжалось недолго, но Энтони многое дал подчиненным. Каждую неделю он лично встречался с сотрудником, занимавшимся разработкой того или иного иностранного гражданина, попавшего под подозрение. Ставил индивидуальную задачу, а уже через семь дней ему докладывали о ее решении. Есть сведения, звучащие, на мой взгляд, несколько парадоксально. Не кто иной, как довольно далекий от техники Блант ввел в практику наружного наблюдения новые, чисто технические элементы.

Интересно, что некоторые разведчики до сих пор считают, что эта практическая работа Бланта является одним из действенных методов борьбы с наружным наблюдением, а разработанная им система обнаружения наружки используется даже сегодня.

«Тони» передавал и важнейшую политическую, стратегическую информацию. Так, Блант был среди тех, кто сообщил Центру о переговорах, которые вел с американцами эсэсовский генерал Вольф. В обмен на прекращение войны на Западе личный представитель Гиммлера гарантировал, что войска Германии будут действовать только против СССР. Сталин обратился за официальными разъяснениями к Англии и США, намекая на то, что об этих тайных переговорах станет известно всему миру. Опасаясь позорной огласки, те отказались от сепаратных сделок с представителями фашистской Германии.

Благодаря Бланту Центру стало известно и о секретных сепаратных переговорах с Италией, которые вели Англия и США с помощью Ватикана. Муссолини был свергнут, арестован, и союзники, не ставя в известность Советский Союз, подписали перемирие с главой нового итальянского кабинета министров. Предприняв официальный дипломатический демарш, правительство СССР, с согласия ошарашенных союзников, тоже подключилось к переговорам. Через некоторое время новый кабинет министров Италии был официально признан Советским Союзом, а США и Англия были даже вынуждены согласиться с предложением Москвы о создании комиссии для ведения переговоров с государствами, пытающимися выйти из-под влияния рейха.

Однако неверно было бы представлять Бланта этаким засевшим в кабинете стратегом-теоретиком. Он был и типичным разведчиком, работавшим «в поле». Но очередное задание, полученное им от его непосредственного начальства, поначалу казалось невыполнимым. Британской контрразведке во что бы то ни стало требовалось добраться до дипломатической почты стран-союзниц и правительств государств, выбравших местом постоянной эмиграции Лондон. В годы войны переписка иностранных посольств со своими правительствами велась интенсивнейшая. Понятно, что и сведения в ней содержались ценнейшие. Иногда англичанам удавалось переснять их. Теперь же было приказано поставить добычу такой информации на поток.

Блант изобрел простой и надежный способ. Специально для того, чтобы завладеть почтой хотя бы на несколько часов, под разными предлогами задерживалась отправка самолетов. Дипкурьерам вежливо предлагалось уложить почту в «надежный» сейф прямо в аэропорту, самим запечатать его и отправиться на отдых в ближайшую гостиницу. Потом, через несколько часов, они же раскрывали сейф, вынимали содержимое и готовились к объявленному, всегда срочному, вылету. Никто, конечно, даже не подозревал, что сноровистая команда Бланта научилась аккуратно вскрывать содержимое запечатанных вализ, быстро переснимать документы и, не оставляя никаких следов, возвращать их сначала в дипломатические вализы, а затем и в сейф.

Документы из Бельгии, Дании, Польши, Чехословакии, нейтральных Швеции и Швейцарии переснимались быстро и аккуратно. Наибольший интерес для Центра представляла почта польского правительства в изгнании. Этот интерес Блант щедро удовлетворял… Но надо ли говорить, что содержание всей переписки быстро становилось известным Москве?

Ким Филби в книге «Моя тайная война» вспоминает, что эта система дала осечку лишь однажды — и то без серьезных последствий.

Доступ к дешифрованным немецким телеграммам позволял держать Москву в курсе всех событий. Отметим, что из всех специальных служб Великобритании служба дешифровки заслуживала особых похвал. Жаль только, что не все тексты перехваченных и расшифрованных немецких сообщений передавались русским союзникам. Блант восполнил этот серьезный пробел.

Трудно представить, но Энтони превратился и в отменного вербовщика. Да, пришлось отбросить некоторое свойственное ему высокомерие, перевоплощаться (на время) из аристократа в этакого рубаху-парня. Согласно полученной директиве, его «клиентами» должны были стать в основном деятели иностранных правительств, осевшие в Лондоне. И «Тони» не разменивался по мелочам. Вербовал зарубежных министров, перспективных политиков, претендентов на роли будущих правителей государств. Тем льстило внимание, оказываемое им милейшим английским аристократом.

Конечно же британская разведка использовала и аналитические способности Бланта. Ему поручили провести анализ показаний немецких шпионов и их агентов, арестованных не только в самой Великобритании, но и в Северной Африке, в арабских странах. Работу Бланта признали безупречной. Читая протоколы допросов, часами прослушивая магнитофонные ленты с ответами задержанных, ему иногда удавалось найти новые ходы в, казалось бы, безнадежных делах. Горе тем, кто вызывал его подозрение — чаще всего заслуженное. Он распутывал шпионские клубки терпеливо и всегда добирался до сути. А материалы направлялись в два адреса — лондонский и московский.

И еще об одном. Раньше считалось, что вся работа по обеспечению безопасности «Кембриджской пятерки» ложилась в основном на Филби. Некоторые материалы позволяют точно подтвердить: Кима уверенно подстраховывал Блант, всегда не только вовремя посылавший предупреждения о возникающей опасности, но и помогавший либо устранить, либо обойти ее.

Напомним, что Блант никогда не был коммунистом. Но это он не раз спасал компартию Великобритании от проникновения в нее агентов из МИ-5, пытавшейся любым способом скомпрометировать коммунистов. Это подтверждает и работавший на контрразведку Томми Драйберг. Он внедрился в компартию еще в начале Второй мировой, но был изгнан из ее рядов как раз тогда, когда стоял на пороге разгадки некоторых деликатных вопросов, которые не должны были стать известными чужакам. Еще немного, и Драйбергу удалось бы понять, кто из коммунистов, в свою очередь, внедрился в британские спецслужбы. Не удалось, помешал Блант, сообщивший о намерениях Томми, которого с позором изгнали из плотных в ту пору коммунистических рядов.

Бланту удавалось добывать сведения и конкретно о структуре, и о личном составе британских спецслужб. Документы, в которых указывались даже имена сотрудников и агентов, шли потоком.

В подтверждение этого приведу малоизвестный эпизод из послужного списка Энтони Бланта. В 1937 году Вальтер Кривицкий стал первым перебежчиком из высшего состава советской разведки. В 1939 году, находясь в Великобритании, он абсолютно добровольно выдал англичанам работающих там сотрудников НКВД, а также назвал несколько имен их ценнейших агентов. После того был арестован капитан Джон Кинг из дешифровальной службы. Приговоренный к десяти годам, Кинг был досрочно освобожден из тюрьмы по двум причинам: во-первых, за безупречное поведение; во-вторых, в связи с началом войны.

Но это было только начало. В показаниях Кривицкого фигурировал и некий талантливый молодой британский журналист, освещавший события гражданской войны в Испании. Он, как утверждал Кривицкий, был связан с советской разведкой. К счастью, контрразведка не смогла догадаться, что речь идет о Филби.

Мало того, Кривицкий уверял, будто на территории Англии и Британского Содружества действует широко разветвленная сеть советской агентуры из шестидесяти одного человека. Трое из них проникли в Форин оффис, еще трое — в спецслужбы. Не правда ли, для членов «Кембриджской пятерки» это звучало угрожающе? Все протоколы допросов предателя Блант передал в Москву. Спасли ли переданные Энтони Блантом сведения его и друзей от разоблачения? Что было предпринято советской разведкой для того, чтобы «пятерка» продолжала работать?

По крайней мере, известно, что больше никаких уточнений о работе Филби и его друзей Кривицкий дать не мог. 9 февраля 1941-го он был найден с простреленным виском в отеле «Бельвю» на Капитолийском холме Вашингтона. Американцы пытались выдать смерть за самоубийство. Но, нет, это было не так…

Стоит отметить и еще одну особенность работы Бланта. Он стремился снабжать резидентуру сугубо документальными материалами — они составляли 90 процентов его донесений. Работа «Тони» оценивалась высоко. Ему объявлялись благодарности, о чем Бланту сообщали связники. Он воспринимал их с достойной радостью.

В 1945 году советская сторона установила всей «пятерке» пожизненную пенсию. Теперь уже можно сказать, что для каждого она была «персональной», согласно заслугам. Для Бланта — 1200 фунтов в год, немного больше по сравнению с Кернкроссом. Но каждый из пятерых отказался. Блант под предлогом того, что совсем не нуждается в деньгах. И хотя ему было предложено обращаться к связнику в случае возникновения любых материальных осложнений, Блант этим предложением никогда, даже в труднейшие моменты своей жизни, не воспользовался. Работал, как и его товарищи, за идею.

Война близилась к завершению. Видный искусствовед Блант получил лестное предложение стать хранителем королевских картинных галерей. Мы, далекие от британских реалий, часто задаемся вопросом: а что это такое? Пост был учрежден еще в первой четверти XVII века. Хранитель всегда знал наперечет картины, находящиеся в королевских галереях, должен был в нужный момент рассказать монарху о создавших их живописцах, а также при необходимости рекомендовать Его (или Ее) Величеству новые полотна для покупки.

Бланту исполнилось тогда всего 36 лет. Ясно было, что его работа в контрразведке заканчивалась, о чем «Тони» — тогда уже «Джонсон» или «Ян» — уведомил советских друзей. В Москве решили никогда и ни под какими предлогами не обременять его заданиями, имевшими хоть малейшее отношение к королевской семье.

Блант ушел из контрразведки в ноябре 1945-го. Однако еще некоторое время МИ-5 привлекала своего способнейшего сотрудника к выполнению отдельных заданий.

Почему Энтони Блант сумел принести огромную пользу двум разведкам? Во-первых, он был тонким аналитиком. Во-вторых, умел располагать к себе людей, привлекая их своим вышколенным аристократизмом. В-третьих, его работоспособность, даже выносливость были феноменальны. В-четвертых, он смотрел на разведку не зашоренным взглядом профессионала, а взором художника, которому при пристальном рассмотрении окружающего всегда открывается нечто большее, чем простому смертному. В-пятых, помогали чисто математические способности. И, в-шестых, — знание иностранных языков, которым не могли похвастаться большинство его коллег по МИ-5.

Человек с подобными способностями, бесспорно, имел право на нечто большее, чем даже высокий чин майора контрразведки. Но останься он в секретной службе после окончания Второй мировой — и это бы поставило точку в блестящей, что было понятно всем, карьере искусствоведа. А может, вызвало бы и подозрения?

^{Ким Филби. Москва}

^{Филби всегда был в курсе мировых событий. Вот он с английской газетой «Санди таймс»}

^{За столом своего кабинета с французской «Ле Монд»}

^{С нашей «Литературкой»}

^{ГДР. 1981 г.}

^{Филби и Маркус Вольф, руководитель разведки Восточной Германии}

^{Прогулка по Вайсензее}

^{С женой. Болгария. 1977 г.}

^{Прогулка на катере с внуками}

^{С дочерью и женой}

^{Фото на загранпаспорта Кима и Руфины Филби}

^{Куба. 1978 г.}

^{Филби с книгой «Ловец шпионов» Питера Райта}

^{Ким Филби дал огромное интервью английскому журналисту Филипу Найтли. 1988 г.}

^{Юбилейный почтовый конверт, посвященный семидесятилетию советской внешней разведки}

^{Одно из последних семейных фото}

^{Встреча со сборной СССР по хоккею}

^{Любимое место отдыха — дома}

^{Последнее интервью. Рига}

^{Бюст Кима Филби, установленный в холле пресс-бюро СВР России}

^{Памятную доску в честь Кима Филби открывают вице-премьер правительства РФ Сергей Иванов, Руфина Пухова-Филби, директор СВР России Михаил Фрадков. Декабрь 2010 г.}

В 1947-м Энтони Блант, заместитель руководителя института Куртольда, занимающегося живописью и искусствоведением, стал директором этого авторитетного заведения. Ему был пожалован рыцарский титул. Он читал лекции в Оксфорде и Кембридже. В 1963-м крупнейший специалист в области живописи Энтони Блант, получивший мировое признание, отправился в США в качестве приглашенного профессора. Впрочем, и там, за океаном, он не скрывал, что не приемлет нынешнее американское искусство. Доказывал в дискуссиях со студентами Пенсильванского университета, что оно сиюминутно и недолговечно. Не верил в современную живопись, считая ее взросшей на деньгах и рекламе. Из художников XX века по-настоящему ценил, пожалуй, лишь одного Пикассо.

Подчеркну, что после войны его работа в советской разведке продолжалась. Связи с руководителями СИС только укрепились. Блант вращался в высоких кругах. Его донесения носили теперь не столько оперативный, сколько политический, стратегический характер. Так, в самом начале 1950-х он сумел пролить свет на цели недавно образованного блока НАТО.

Помогал он резидентуре и поддерживать связь со своим другом Бёрджессом. Изредка, когда Гай не мог явиться на встречу со связником сам, он просил об этом Бланта. Кроме того, Энтони сохранил прекрасные контакты в своем прежнем заведении. Случалось ему и предупреждать советских друзей о намеченных МИ-5 вербовках сотрудников советского посольства, и узнавать имена засекреченных агентов контрразведки. Каждое свидание со связником было рискованным — за хранителем королевских галерей могли наблюдать, как и за выходившим на встречу с ним связником. Но Блант, в отличие от тех же Кернкросса или Бёрджесса, обладал железной выдержкой. И если что-то, по его мнению, представляло угрозу, он уходил от рандеву. Строго соблюдая условия связи, появлялся в нужном месте в точно обусловленный час.

Надо ли говорить, что положение Бланта осложнилось в 1951 году после исчезновения двух членов «пятерки» Гая Бёрджесса и Дональда Маклина. Блант, остававшийся все эти годы близким другом Бёрджесса и имевший ключи от его лондонской квартиры, успел проникнуть туда еще до прихода контрразведчиков и частично сжечь, частично вынести некоторые компрометирующие Гая материалы, в том числе и телеграмму от Кима Филби из Вашингтона: «Здесь становится жарко». Времени было в обрез, Блант торопился, и кое-что из бумаг все же попало в руки следователей. Но у Бланта хватило хладнокровия отдать контрразведке ключи от жилища «пропавшего» друга.

Однако скрыть «секрет Полишинеля» было нельзя. Связь Бланта с Бёрджессом длилась долгие годы. Начались беседы в контрразведке, было затеяно расследование.

Как вспоминает связник Бланта Юрий Модин, он не без труда встретился со своим подопечным и предложил ему последовать примеру Маклина и Бёрджесса. Блант ответил категорическим отказом: в СССР он жить бы не смог. Успокоил связника, заверив, что прямых улик против него практически нет, а как вести себя на допросах, он знает и потому выдержит. На предложение взять на всякий случай деньги ответил твердым и, как всегда, решительным отказом.

Блант твердо верил: никто в Британии не пойдет на то, чтобы посадить в тюрьму человека, во всех отношениях близкого к семье унаследовавшей престол королеве Елизавете. О его дружбе со скончавшимся королем было всем известно. А очень хорошо осведомленные люди знали и о том, что в конце войны именно сотрудник разведки Энтони Блант выполнял некие конфиденциальные поручения Георга VI в европейских странах. Что это было, полагаю, так и останется вечной тайной. Хотя поговаривали, будто поездки Бланта в ряд стран Европы связаны с розыском или возвращением некоторых похищенных фашистами живописных полотен. Возможно, благодаря стараниям сугубо неофициального королевского посланника они попали в нужные руки… И какой бы поднялся шум, если бы Блант на суде поведал и об этом, и кое-что о деятельности МИ-5!

Так что Блант на тот момент оказался прав. Дело «спустили на тормозах», а связь советской разведки с ним была полностью прекращена. Но в 1964 году родственник королевы снова попал под подозрение.

Чтобы вникнуть в сложнейшие перипетии дела Бланта, придется вернуться в далекий 1937-й, когда он попытался привлечь к работе на СССР студента Кембриджа, американца Майкла Уитни Стрэйта. Тот, на волне антифашистских настроений, вступил в компартию. Сын богача был всерьез увлечен идеями всемирного равенства и братства, подружился с Блантом и другими членами «Кембриджской пятерки».

Энтони решил рискнуть. Не спрашивая согласия Москвы, предложил Майклу перейти от теории к практике. Объяснил, в чем конкретно тот может быть полезен. И Стрэйт, как рекомендовал Блант, отошел от компартии, вернулся в США, погрузился в экономику, чтобы в нужный момент помочь Советам.

Но когда, еще до войны, такой момент наступил, Стрэйт заколебался. Работая в Госдепартаменте, он, в принципе, мог бы превратиться в бесценный источник информации. Только Стрэйт к этому не стремился. Да и человек, явившийся к нему от Бланта, не вызвал у него симпатии — не сошлись они характерами. Все же несколько малозначимых услуг советской разведке в конце 1930-х сын миллионера оказал. Впоследствии выяснилось, что контакте ним пытался поддерживать нелегал из НКВД.

Советско-финская война перевернула мировоззрение сына банкира. Майкл Стрэйт осуждал СССР и свел общение с человеком из советских органов до минимума. В то же время он довольно успешно продвигался вверх по служебной лестнице. В Госдепе его ценили как одного из спичрайтеров президента Рузвельта. Стрэйт скрепя сердце все-таки изредка, но еще встречался с посланцем Москвы, а потом вообще прервал всякое общение. Перед этим поклялся: о контактах с Блантом в Англии и с незнакомцем из НКВД в США никогда и никто не узнает. Так что «развод» был оформлен мирно.

Есть вероятность, что связь Стрэйта с разведкой так бы и не выплыла наружу, если бы не трусость неудавшегося агента. Когда в 1964 году администрация Джона Кеннеди предложила литератору Стрэйту войти в президентский совет по делам искусств (всего лишь!), тот перепугался. Ведь ему намекнули о предстоящей проверке его досье в ФБР. Сломя голову так и не состоявшийся, в итоге, член президентского совета бросился к своему знакомому — помощнику президента США Артуру Шлессинджеру. Рассказал ему о членстве в компартии, коротком сотрудничестве с КГБ. И о знакомстве с Энтони Блантом и уже находящимся долгие годы в СССР Гаем Бёрджессом — тоже.

Американцы поделились информацией с английскими коллегами. Блант вновь попал в тяжелое положение. Спасало то, что британским властям не хотелось поднимать шум. Боялись скандала: родственник королевы мог, если бы его вынудили заговорить, невольно раздуть такой пожарище, в котором бы сгорели многие сильные, самые сильные, британского мира сего.

Блант моментально понял это и пошел на сотрудничество со следствием. В ответ на судебный иммунитет он назвал несколько имен своих помощников. Все они к тому времени либо уже ушли из жизни, либо, как Бёрджесс, перебрались в Советский Союз и другие страны. Он сознался, что передавал русским некоторые военные секреты, но лишь связанные с совместной борьбой двух государств-союзников против нацистской Германии. В основном это были расшифрованные сообщения из немецкого Генштаба, которые по всей логике должны были бы пересылаться в Москву и без его помощи.

Есть и иная версия признаний Бланта: он по-прежнему любил Гая Бёрджесса, и будь тот жив, из него бы не вырвали ни слова. Однако узнав в 1963-м о смерти друга в Москве, просто облегчил душу…

Один из наиболее цепких следователей МИ-5 Питер Райт множество раз допрашивал Бланта на протяжении целых шести лет (!) — приблизительно каждый месяц, пытаясь поймать его на неточностях. Книга Райта «Ловец шпионов» полна всяческих откровений. Причем таких, что ему было запрещено издавать ее в Британии. Но после выхода в отставку бескомпромиссный борец со шпионами нарушил закон, издав фолиант в 1987 году в Австралии.

Райт уверял, что Блант был на допросах неискренен, выдавал лишь крупицы того, что знал, подсовывал дезинформацию. Райт полагал, что Блант делает это по указке советской разведки, тщательно дозировавшей сведения, которые ему разрешалось разглашать.

Райт ошибался. Конечно же в те годы связи с советской разведкой Энтони не поддерживал, но он и сам знал, что говорить можно, а что — попридержать.

А еще «Ловец шпионов» поведал, что во время расследования дела Бланта произошла его встреча с личным секретарем правящей королевы. Тот сказал Райту, что на допросах Блант может вспомнить о своей поездке в Германию в конце войны, совершенной по поручению короля — и если такое вдруг произойдет, интересоваться подробностями визита не стоит.

Но вот как характеризует неистовый Питер Райт своего собеседника: «Блант — один из наиболее изящных, образованных людей из всех, которых я только знал. Он говорил на пяти языках. Обширные познания Бланта производили невероятное впечатление».

Характеристика достойная. И если уж продолжать эту линию, то стоит хотя бы кратко упомянуть работы академика Бланта в области искусствоведения — это поможет понять весь размах личности Энтони Бланта, всю широту его знаний. Он увлекся литературой. Успехом пользовалась его солидная по объему книга, в которой Блант прослеживал тенденции в развитии литературы и живописи хорошо знакомой ему Франции в период с 1500 по 1800 год. Его привлекало творчество английского художника и поэта Блейка, которому была посвящена очередная книга. Интересовала его и современная живопись. Наверняка неслучайно Блант обратил внимание именно на Пикассо, выделив из всего его творчества знаменитую «Гернику». И, конечно, любимая Франция, из живописцев которой он особо выделял Никола Пуссена, посвятив великому художнику одну из своих книг…

Как бы то ни было, даже после 1964-го Энтони Блант сохранил должность хранителя королевских картинных галерей. Он по-прежнему преподавал, писал книги по искусству, был зван на официальные церемонии.

Все закончилось 21 ноября 1979 года после официального сообщения, сделанного премьер-министром Маргарет Тэтчер. Надо сказать, что обычно англичане умеют держать данное слово. К «Железной леди» это не относится. Прав был аристократ Ким Филби: «не леди». Увы! Судебный иммунитет, обещанный Бланту, был нарушен. Возможно, это произошло и потому, что «разговорился» уже печально знакомый нам Стрэйт. В его книге Блант клеймился советским шпионом. И Тэтчер, со свойственной ей резкостью, пошла на опережение. Не дожидаясь парламентских запросов, она объявила: данные о шпионской деятельности Бланта поступили к британским властям еще в 1964 году: «он сознался, что был завербован перед войной, будучи преподавателем Кембриджа».

Печать разразилась статьями о разоблаченном «четвертом». Королева отлучила его от любимых музеев, где он был трепетным хранителем. Блант сам отказался от рыцарского звания. Его родной Тринити-колледж в Кембридже отобрал у своего выпускника и преподавателя почетную степень профессора, вывел его из членов правления. Британская академия наук отреклась от академика Энтони Бланта, исключив его из своего состава.

Но Блант не сдавался. Вероятно, он искал вдохновения (или успокоения) в любимой работе. Теперь темой его исследований и книг были неаполитанское барокко и рококо, сицилийское барокко. Обратил он внимание и на Россию, посвятив ей один из очерков-обзоров.

Как хватало сил? Ведь еще с послевоенных времен Бланта мучили сердечные приступы. По рассказам, ему приходилось иногда прямо во время встреч со связниками садиться на скамейку, отдыхать, принимать лекарства. Он всегда носил их с собой. Но даже тут Блант выступал в роли утешителя, уверяя перепуганных разведчиков, что вскоре боль отпустит, отойдет, а он привык к таким приступам.

Несмотря на травлю, слабое здоровье, свалившиеся неприятности, Энтони успел написать и издать 20 книг по искусству, бесчисленное количество монографий, сотни журнальных статей.

Он сохранял не только работоспособность, но и мужество. Когда английское правительство официально сообщило, что Бёрджесс — советский агент, Блант не побоялся охарактеризовать своего друга, которого не видел с 1951-го — времени его бегства в СССР, — Бёрджесс, по высказанному и обнародованному Блантом мнению, «был одним из умнейших людей, с которыми ему довелось встречаться».

Я уже рассказал о гравюре, присланной Бланту своему другу Киму Филби в Москву: передать подарок через советское посольство в Лондоне — это требовало присутствия духа и уважения к старому товарищу. Гравюра стала последней весточкой от Бланта, понимавшего, что он на пороге ухода.

Но не все отвернулись от Бланта. Когда после заявления, сделанного Тэтчер в парламенте, в его жизни наступил тяжелейший период — приходилось скрываться от журналистов, а телефон в его доме обрывался от звонков, — Энтони укрыл у себя на квартире коллега-профессор. Затем ему пришлось на время уехать в Северную Ирландию: надо было переждать вдали от Лондона вал обрушившихся на него проклятий, угроз, да и просто отдохнуть от бесконечного преследования прессы. И в Дублине также нашелся соратник по искусству, который приютил у себя опального Бланта.

Удивительно, как при слабом здоровье, непрекращающихся нападках Блант сумел дотянуть до семидесяти шести лет. Он умер 26 марта 1983 года от сердечного приступа. Несмотря на колоссальное количество сообщенного и переданного советской разведке, ему дали умереть в своей британской постели.

В книгах некоторых западных историков разведки приходилось читать, будто «Энтони Блант скончался в социальном вакууме и забвении». Вот уж нет! Его провожали в последний путь не только родственники, но и — пусть уменьшившиеся в своем количестве, однако оставшиеся — ученики и друзья.

А еще было множество венков. Большинство из них — безымянные. Потому что друзья истинные, для которых Блант столько сделал, его не забыли…

Более чем 25 лет спустя после смерти Бланта вышли в свет его мемуары, которые он писал с 1979-го и до кончины в 1983-м. По его завещанию они и должны были увидеть свет четверть века спустя, чтобы кого-нибудь невзначай не подставить, не засветить.

В этой книге Блант признается во многих своих грехах. Признания не то что запоздалые, но ничего к облику седовласого Бланта не добавляющие. Наверное, просто хотелось высказаться, ибо трудно жить с камнем на сердце. Он и был сброшен Блантом в 1980-е, когда сочинялись последние строки.

Прах Энтони Бланта, согласно воле усопшего, был развеян на поле невдалеке от его школы в Мальборо.

Нет все-таки ничего бесполезнее, чем расставлять членов «Кембриджской пятерки» по номерам и ранжиру, пытаясь придать этому некое значение. Каждый из них играл и сыграл свою роль, независимо от появившегося годы или десятилетия спустя порядкового номера. Тем не менее именно Джона Кернкросса называют пятым. И, по мнению английских исследователей, последним раскрытым разведчиком из «Кембриджской группы», чье имя, вопреки всем обязательствам британского правительства, все-таки выплыло наружу в 1981 году.

О нем и пишется меньше, чем о других четверых, и роль его очерчена не так ясно. Я же в очередной раз приведу здесь высказывания Владимира Борисовича Барковского, который к словосочетанию «Кембриджская пятерка» относился с неким сарказмом. Но все же, когда заходила о ней речь, он с особым удовольствием выделял помимо Кима Филби еще двоих — Дональда Маклина и Джона Кернкросса, которые отлично сработали по атомной проблематике.

От Владимира Борисовича я впервые и услышал о подвигах пятого. Рассказанный им эпизод о невесть откуда «свалившемся» засекреченном докладе записан мной подробно и стоит того, чтобы привести его полностью.

С начала и до конца 1940 года Кернкросс, что называется, остался в Англии без всякой связи с Центром. В один из наиболее критических моментов новейшей истории в Лондоне, где наряду с Берлином и Москвой решались судьбы мира, фактически не оставалось представителей нашей разведки — все они были отозваны в СССР. Волна сталинских «чисток», а не бдительность британской контрразведки, вымела их с острова. Между тем в то время, как никогда, требовалось знать, находиться в курсе — да и источники были готовы. Только информацию передавать было некому. А ведь премьер Чемберлен по-прежнему заигрывал с немцами, и лишь спустя какое-то время в заветное кресло грузно усядется Уинстон Черчилль.

Между тем, что для нас очень важно, Черчилль оставил все его многочисленные полномочия лорду Хэнки, который еще при Чемберлене, будучи министром без портфеля, возглавлял чуть ли не полтора десятка всевозможных комиссий. В результате через руки лорда проходила информация по вопросам обороны, безопасности, регулярные доклады спецслужб, засекреченные сообщения о состоянии экономики и прогнозы по ее развитию. А еще — протоколы заседаний военного кабинета, доклады из Генерального штаба… И к тому же информация из научно-исследовательских институтов, работающих на мощную британскую военную машину, набиравшую в то время еще большие обороты.

Вышло так, что именно лорд Хэнки стал средоточием всей — или почти всей — секретной информации. Современники вспоминают: он был безумно работоспособен и совершенно безотказен. И когда чуть не с десяток членов кабинета под разными предлогами и ссылками на занятость спихивали с себя какое-нибудь новое и исключительно ответственное задание, связанное с обеспечением безопасности британской короны, в дело всегда вступал Хэнки. Брал, возглавлял, созывал заседания по сложнейшим вопросам, выносил рекомендации и подсказывал те решения, которым, как правило, и следовали.

Меньше всего хочу воспеть здесь безотказного лорда. Даже среди резко настроенных против СССР английских политиков именно мягкий в общении экс-министр без портфеля отличался полной непримиримостью к Стране Советов. На любые запросы Черчилля, связанные с советско-английскими отношениями, Хэнки отвечал так, что у премьера могло создаться впечатление, что нет у Соединенного Королевства врага страшнее России. Вот уж кого никак нельзя было записать в ряды наших добрых союзников.

Что ж, история определенным образом наказала лорда, призванного следить за тем, чтобы британские секреты хранились за семью печатями. В начале 1980-х годов его полузабытое имя вновь всплыло и попало на страницы газет, а потом и книг именно благодаря тому, что где-то в середине 1940 года личным секретарем лорда Хэнки назначили скромного и внешне неприметного 27-летнего Джона Кернкросса. И когда в январе 1941-го контакт советской разведки с Кернкроссом был восстановлен, информация от агента пошла валом.

Именно тогда по всем резидентурам было разослано срочнейшее указание Центра: требуется информация об атомном оружии — любая. Первыми, и никак не связываясь друг с другом, на него откликнулись двое из «Кембриджской пятерки» — Дональд Маклин и Джон Кернкросс.

Анализируя полученные материалы, можно смело сказать: именно Керн кросс, он же «Мольер» или «Лист», совершил реальный прорыв в атомной разведке. В третьей декаде сентября 1941-го он добыл полный текст доклада премьеру Черчиллю о возможности создания нового и неведомого атомного оружия. Сам этот доклад, написанный в трагическую для Советского Союза пору — ведь немцы стояли под Москвой — добавил военному кабинету бриттов оптимизма. В нем утверждалось, что на создание атомного оружия потребуются, возможно, не десятилетия, как прогнозировалось ранее, а всего около двух лет, ибо английские и американские ученые работают с зимы 1940 года над проектом совместно, делятся достижениями и, терпя на некоторых участках временные неудачи, сообщают об этом друг другу, дабы не терять драгоценного времени на негодные и исключительно дорогостоящие эксперименты…

Кернкросс сообщал и чисто технические подробности. Оказалось, две дружественные державы пришли к общему пониманию: реально создать супероружие, используя обогащенный уран.

Наверное, судьба. Ведь вряд ли далекий от физики и вообще от точных наук агент ставил целью добывать именно материалы по атомной тематике. Хотя кто знает? Центр начал теребить резидентуры, требуя информации по атому, а Пятый был в этом смысле образцом дисциплинированности и исполнительности. Получилось так, что именно Кернкросс и во время, и после войны постоянно добывал ценнейшие документы по атомной тематике. Так, в 1942-м именно благодаря ему разведке стало известно: к разработке грозного оружия подключилась Канада с ее мощными финансовыми ресурсами и довольно высоким научным потенциалом. Теперь как-то забылось, что среди создателей бомбы были и канадцы, некоторые из которых делились последними достижениями в этой области с английскими и американскими коллегами. О том, как внимательно и плодотворно следил Пятый за развитием атомной промышленности уже при возникновении НАТО, напишу ниже.

Полный текст доклада из комиссии английского лорда Хэнки, полученный Центром в сентябре 1941 года, заставил высшее советское руководство понять: в случае удачного осуществления проекта мировая политика может претерпеть глобальные изменения. Пора мчаться вдогонку! Да и общая стратегия Второй мировой войны нуждалась в коренном пересмотре.

Необходимо сказать и еще об одном необычнейшем обстоятельстве. «Мольера», «Листа», «Карела» — под этими псевдонимами он работал до 195… — какого-то года — было никак не зачислить в обычные агенты. Кернкросс, несмотря на все старания сменявшихся за годы его служения разведке кураторов, так и не сумел освоить элементарных технических навыков. Он не научился фотографировать документы — все попытки воспользоваться фотоаппаратом в стенах секретных учреждений, где ему доводилось одновременно трудиться и на британскую корону, и на серп с молотом, стабильно заканчивались неудачей. Не помогали и домашние тренировки с последними моделями маленьких американских фотоаппаратов, которыми время от времени исправно снабжали его советские резиденты. Пришлось смириться и, подвергая риску себя, связника да и всю операцию, шотландец поздними вечерами передавал оригиналы материалов, «одолженных» из служебного сейфа, советским друзьям. Их переснимали, возвращали, и Кернкросс аккуратно вкладывал их в те же сейфы, откуда накануне изымал бесценные сведения.

Зато он преуспел в составлении информационных сводок — Кернкросс, как и Филби, был тут великолепен. Уж если Джон составлял для резидентов Арнольда Дейча или Теодора Малли резюме какого-то доклада или важного сообщения, то умел сделать сообщение кратким, сжатым, доступным для понимания.

Он не был аналитиком, как тот же Ким Филби, но в его составленных без всяких размусоливаний донесениях сразу бросалась в глаза суть, он умел выделить главное, не отнимая в Москве, у работников Центра, времени на размышления о том, по какой же теме идет сообщение. Лаконичность Кернкросса экономила время, сложностей с переводом его сообщений не возникало. И это было очень важно — ведь Джон передал в годы войны тысячи страниц секретнейших бумаг, информаций, многие из которых и сегодня не рассекречены.

Уже в 1941-м, когда немцев отогнали от Москвы, за изучение английского доклада по атомной тематике, пусть и с некоторым объяснимым опозданием, взялась не одна только еще зародившаяся научно-техническая разведка во главе с будущим Героем России Леонидом Квасниковым. Сообщение пошло на самый-самый верх: получило подтверждение предсказание некоторых советских ученых о реальности создания противником — немцами и союзниками — англичанами и американцами атомной бомбы. Информация Кернкросса была подтверждена и источниками в Соединенных Штатах.

Определенную роль сыграли и казавшиеся поначалу непонятными сигналы из захваченных фашистами стран, в частности — Норвегии, где уже тайно велись работы по добыче урана, являющегося одним из важных компонентов в создании грозного оружия.

Надо признать: именно доклад, добытый Кернкроссом, заставил советское руководство взяться за создание атомной промышленности. Атомная бомба, видевшаяся в начале войны делом весьма далекого будущего, предстала реальной угрозой. За ее создание надо было браться еще позавчера. И хотя положение на фронте оставалось тревожнейшим, были предприняты первые шаги для реальных действий.

Это не вина Кернкросса, что истекающая кровью держава задержалась с реализацией атомных проектов, и впоследствии, до самых до последних дней «Карела» в разведке, добывать материалы для талантливых советских ученых во главе с великим Курчатовым пришлось опять-таки «Кембриджской пятерке». Кернкросс же, пусть и сам не подозревая об этом, первым зазвонил в колокол, точнее — ударил в набат, пробудивший Москву даже не от спячки, а, скорее, от незнания, неведения.

Кем же был этот таинственный Пятый по своей, по британской жизни? Если в библиографии книг, написанных о Киме Филби, насчитывается более двухсот с лишним постоянно возрастающих наименований, то Кернкросс оставался, или ухитрился остаться, в относительной тени. Может, и к лучшему. Его непростая судьба сложилась без таких драматических коллизий, как у Филби, Бёрджесса и Маклина. Вероятно, и потому, что был он гораздо незаметнее, не отличался открытостью и друзей имел немного. Замкнутый по натуре, Кернкросс с трудом, в отличие от Филби и особенно от Бёрджесса, входил в новую компанию. Круг его общения был им же сознательно ограничен. Все это не вяжется с привычным обликом разведчика, который просто обязан быстро находить общий язык со всеми. Но Кернкросс и отдаленно не походил на «типичного представителя» «второй древнейшей профессии».

Начнем с того, что он всегда болезненно ощущал свою оторванность от британского истеблишмента, в который столь естественно входили его коллеги. Сын мелкого торговца из Глазго, родившийся в Шотландии, он не мог похвастаться ни славной родословной, ни обширными связями, ни хоть каким-то богатством. Там, где за других играло одно лишь имя, ему приходилось пробиваться своими стоическим упорством, работоспособностью, прилежанием. Младший, пятый (опять-таки!), сын в небогатой семье полагался лишь на себя. Вот к кому стопроцентно относится коронное английское self made man — человек, сам себя сделавший. Он карабкался по ступеням социальной лестницы с упорством фанатика.

Окончил «Гамильтон Академи» близ Глазго, где с 1930 года изучал политэкономию и языки. Немецкий освоил легко. Вряд ли Кернкросс с его происхождением добился бы стипендии, дававшей право на стажировку во французской Сорбонне, но учился он так, что не заметить юный талантище было невозможно, а потому через два года он уже в Париже, где совершенствует свой французский, берется за изучение классической литературы. Любимым писателем сразу стал Мольер. Так и звучал его первый псевдоним, полученный в советской разведке.

Потом он начнет говорить по-итальянски и по-испански, читать на шведском и даже русском. В 1934-м полиглот пробивается в знаменитый Тринити-колледж в Кембридже. Здесь, ловя на себе кислые взгляды родовитых соучеников, Кернкросс штурмует высоты, малодоступные парню с его простецкими корнями.

Есть определенные основания полагать, что свои антифашистские взгляды он проявил еще во Франции в 1932 году, сойдясь с местными студентами-коммунистами. Но не более того. Никаких вербовочных подходов к англичанину, никакого проявления инициативы работать на Советы с его стороны.

Но левые воззрения, царившие в Тринити-колледже, пришлись Кернкроссу по душе. Он был даже более радикален, чем его будущие коллеги по «пятерке». Вступление в компартию явилось логическим завершением ненависти к фашизму, пренебрежения фальшивыми британскими буржуазными устоями. Он презирал лейбористов, которые играли «под левых», а при первой же необходимости резко меняли взгляды и уходили далеко вправо. Быть может, взыграло и уязвленное самолюбие. Его, блестящего студента, в Тринити так до конца и не принимали за своего.

Впрочем, он и не был своим. Педантичный, кажущийся угрюмым, вызывающе плохо одетый, Джон не слыл скрягой. Но чтобы выжить, приходилось отказываться от столь любимого английским студенчеством pub crawling — ползания по барам. Он сторонился шумных компаний. Берег каждый пенс. В то же время даже несколько свысока смотрящие на Джона сверстники считали его парнем серьезным, обстоятельным, скромным.

И еще, повторюсь, исключительно скрытным. Даже о членстве Кернкросса в компартии догадывались немногие. Как известно, в советской разведке принадлежность к коммунистическим организациям афишировать запрещалось. Настоятельно советовали не светиться, не выражать левых взглядов публично, не ходить на митинги… И Кернкросс, не подозревая об уготованном ему поприще разведчика, делал всё правильно, словно по наитию скрывая свои убеждения. В 1936 году диплом был получен, репутация отличного студента завоевана, а знаниями языков, особенно французского, Джон выгодно отличался от большинства выпускников Тринити. Вообще англичан трудно назвать яркими полиглотами. Зачем учить другие языки, когда важнейший в мире все равно английский? Кернкросс, тараня дорогу наверх, отказался от общепринятого саксонского постулата, чтó в будущем, при прочих равных, точнее неравных условиях, всегда играло на руку ему и СССР.

Блестяще освоенные французский и немецкий языки наверняка помогли поступить в Форин оффис. Настоящий прорыв для сына мелкого лавочника. А до его членства в партии в то время так никто и не докопался. Кроме, впрочем, Энтони Бланта. Хотя Блант и был всего на несколько лет старше Кернкросса, это он, учась в том же Тринити-колледже, стал его научным руководителем: Кернкросс писал тогда труд о французской классической литературе.

Можно ли было назвать дружескими отношения между аристократом Блантом и простолюдином Кернкроссом? Ни в коей мере! Достаточно было того, что они понимали друг друга. Энтони, со своим научным марксизмом, и Джон, с «выстраданным коммунизмом», находили общий язык. Их доверие было обоюдным, хотя никогда и отдаленно не напоминало дружбу. Единомышленники? Да, но не друзья, скорее партнеры по общему святому для обоих делу борьбы с фашизмом. Общался Кернкросс и с Гаем Бёрджессом. Их отношения, на определенных временных этапах и с некоторой натяжкой, можно было считать даже товарищескими. Наверняка — благодаря Бёрджессу, сумевшему расшевелить такого молчуна, как Кернкросс.

В иных исследованиях значится, что Кернкросса завербовал сбежавший потом на запад советский резидент Орлов-Фельдбин. Действительности это не соответствует. Во Франции они не встречались, а в Лондоне их пути разошлись. Орлов был вынужден быстренько покинуть страну, оставив часть сложных незавершенных задач на радиста Фрэнка — Вильяма Фишера, будущего «полковника Абеля» — который, вероятнее всего, встретился с Кернкроссом в середине 1930-х годов.

До вербовки наступила некоторая заминка. Уединенный образ жизни Кернкросса, его скрытность и нелюдимость никак не позволяли проверить достоверность данных, имеющихся о Джоне. Советскому резиденту Арнольду Дейчу пришлось потратить довольно много времени и сил, чтобы провести требуемую Центром проверку. Нельзя сказать и то, что Кернкросса завербовал Блант. Хотя, по просьбе советской разведки, Энтони — как, впрочем, Филби, Маклин и Бёрджесс — дал свою характеристику упорному шотландцу. Отмечая, что он не слишком умеет вести себя в обществе, не относя Кернкросса к кругу близких друзей, все четверо порознь не высказали никаких сомнений в его преданности коммунистическим идеалам. Подтвердили: хорошо образован, достаточно умен. Арнольду Дейчу этого, в принципе, было достаточно.

Хотя возник и еще один объективный барьер, беспокоивший Центр. Джон Кернкросс потратил столько сил, чтобы пробиться поближе к английскому истеблишменту. Казалось невероятным, что он, пусть и человек идеи, пойдет на риск, забудет о карьере, поставит на кон абсолютно всё, добытое воистину каторжным трудом.

Колебания сомневающихся в Кернкроссе выглядели оправданными. Сотрудники резидентуры, не обижая недоверием Бланта и троих его друзей, обратились и к другим источникам в левой студенческой среде, благо в них в ту пору недостатка не испытывали. Тогда один из них, считавшийся в числе наиболее проверенных, кому в Центре доверяли безгранично, помог окончательно отбросить возникшие было возражения. Он же взял на себя трудную миссию конкретно поговорить с Кернкроссом о работе на Советы. Вскоре подтвердил: Кернкросс из тех, за кого он лично может ручаться.

Имя человека, завербовавшего Джона, назвать не могу. Известно, что это — коммунист ортодоксально-суровых взглядов, близкий к руководству компартии Великобритании; во время войны он некоторым, пусть и не столь блистательным образом повторил путь, пройденный Кимом Филби. Взглядов своих не скрывал, но проник в военную английскую разведку. Прожил довольно долгую жизнь, оставаясь преданным идеалам юности. Хотя в различных исследованиях вербовке Кернкросса дается совершенно разная трактовка, но я остановлюсь на этой, по разным причинам видящейся мне абсолютно правдоподобной, версии.

Джона Кернкросса приняли на государственную службу. Его связи на первых порах были весьма скудны, однако трудолюбие и способности могли превратить «Мольера» из Форин оффис в бесценного агента.

За Джона взялся опытнейший Арнольд Дейч. Вот уж кто досконально знал, как не загружать новичка непосильными пока что для него поручениями. Как одобрять даже за не до конца проделанную работу — так, чтобы постарался скорее доделать…

Не имевший никакой разведывательной подготовки, Кернкросс пытался с помощью Дейча освоить на ходу некоторые методы и приемы конспирации. Однако, не закрывая деликатную тему обучения, признаем, что исправного агента, умевшего уходить от наружки и считывать оставленные условные знаки, из Кернкросса не получилось и близко. «Мольер» вечно и до конца своего служения разведке путал даты и время встреч. Мог явиться, да еще и припозднившись, совсем не в то место, что было несколько раз подробнейше оговорено.

Не со всеми кураторами после Дейча он находил общий язык. Ему претили невежливость, излишнее давление, он не выносил безапелляционного командного тона. Джон был силен совсем не вымуштрованностью, так что приходилось мириться с некоторыми особенностями его поведения. Да и здоровье у Джона было не очень. С детства он плохо видел, но настоящие проблемы со зрением, а затем и со слухом начались где-то в 1943-м. Эти его физические недостатки замечали и английские коллеги по службе, и советские связники. Идя с кем-то по улице, он всегда шел с определенной стороны — чтобы лучше слышать. Разведка даже выделяла деньги на его лечение, но оно помогало, честно говоря, неважно. С возрастом Кернкросс оглох на одно ухо.

Более-менее сносного водителя из Кернкросса также не вышло. Однажды он с советским связником Питером чуть не засыпался на ерунде. Привезя на встречу несколько секретнейших документов, Джон забыл убрать ручку подсоса, и его машина заглохла на оживленном перекрестке. Все попытки завести мотор заканчивались неудачей. Предупредительный лондонский бобби, долго наблюдавший за страданиями водителя и волнениями сидевшего рядом с ним мужчины, пришел на выручку. Залез в салон, уселся на шоферское место, снял ручку с подсоса и через минуту отогнал авто к обочине. Потом вежливо объяснил Кернкроссу его элементарную ошибку. Если бы полисмену пришло в голову проверить документы водителя и его спутника, он бы наверняка заинтересовался, почему оказались вместе английский госслужащий и сотрудник советского посольства. Ну а догадайся вежливый полисмен взглянуть на прихваченные Кернкроссом бумаги, разведывательная карьера «Карела» и его связника оборвалась бы прямо на злосчастном перекрестке.

Каждая неумелая парковка Кернкросса привлекала внимание полиции, так что от встреч в специально приобретенной для ценного агента машине пришлось отказаться. Вероятность засыпаться на ерунде заставляла резидентуру прибегать к специфическим и довольно рискованным способам связи.

Увы, тут было никак не избежать личных и всегда таких непредсказуемых со стороны Пятого встреч. Для них облюбовали лондонские окраины, поздними вечерами — пустынные. А Джон, в очередной раз что-то напутав, приходил не всегда. Однако все эти обоюдные мучения стоили тех данных, которые добывал Кернкросс.

Он дисциплинированно подчинился указанию советских друзей: все внимание сосредоточивал именно на тех материалах, что требовались сейчас, сегодня. Подчиняясь требованиям разведки, отошел, к разочарованию хорошо его знавших соратников, от коммунистической партии. Не поддерживал отношений и с бывшими знакомцами по левым митингам и прочим сходкам.

От него, поддерживавшего нормальные отношения с женским полом, можно было не ожидать каких-то эксцентричных выходок, типа тех, что до конца дней позволял себе Бёрджесс или иногда выкидывал истощенный постоянным нервным напряжением Маклин. Он мало пил — тоже редкость, и, что высоко ценимо, совсем не болтал. Его надежность потрясала, перечеркивала все недостатки, которых набиралось немало. В 1937–1938 годах от этого безропотно-трудолюбивого новичка шло очень много материалов по Германии, которые к тому же им тщательнейше обрабатывались, а в Москве докладывались на самый верх. На «Мольера» не могли нарадоваться.

Но в конце 1938 года Кернкросса перевели в министерство финансов. Думается, он слишком уж отличался своей серой трудоголичностью и ярким талантом от людей из другого, высшего, круга, засевших в Форин оффис. Даже его единомышленник из МИД Маклин считал Кернкросса малообщительным, не слишком приятным, никогда не улыбающимся сотрудником. Одевался он как попало — вероятно, финансы были тут ни при чем: внешним своим видом Кернкросс демонстрировал презрение к устоям и нормам, для себя не приемлемым. Он не хотел становиться и не стал «своим».

За это он был жестоко наказан «чужим» большинством. Формальным поводом для перевода в менее престижное министерство финансов объявили недостатки в образовании: чего-то не закончил, где-то недоучился, недополучил лишнюю бумажку. Как бы то ни было, в казначействе «Мольер» попал в другие условия и обстановку. Его оперативные возможности — разведка это вскоре почувствовала — явно сузились.

Надо ли было заниматься перевоспитанием ценного агента? Нотации и нравоучения могли его обидеть или, еще страшнее, просто оттолкнуть. Кернкросса принимали таким, каким он был. Ведь логично предположить, что в советскую разведку Джона, помимо прочего, привела и ненависть к твердым консервативным устоям, которые он не принимал с младых лет, против которых боролся, рискуя не только положением в обществе — но и жизнью.

В министерстве финансов он тоже очень старался. Его информация пусть резко сузилась, но не иссякла. К тому же вскоре, как уже говорилось, лондонская резидентура опустела и целый год Кернкросс проходил «беспризорным». А затем этот полиглот и трудяга потребовался такому же трудоголику лорду Хэнки.

Коммунист и агент Кернкросс чудесно сработался с ненавидевшим большевиков лордом. Хэнки подкупали не только трудоспособность, но и полная, постоянно демонстрируемая на практике преданность Джона. Стоило кому-то из политической или военной верхушки обойти Хэнки с секретными документами, не прислать ему доклад или сообщение, не пригласить на очередное заседание какого-то комитета, как энергичный личный секретарь моментально посылал «обидчику» официальный и суровый запрос. После того, за редким исключением, документы быстро досылались главе бесчисленных комиссий. Этим сложившимся сотрудничеством были удовлетворены и лорд Хэнки, и Джон Кернкросс, не говоря уже о советской разведке.

Правда, в 1941-м сообщения от Кернкросса пошли исключительно тревожные. Ему удалось передать телеграмму министра иностранных дел Идена о беседе Гитлера и наследного принца Греции Павла. Документ свидетельствовал: нападение на СССР неминуемо. Этот же вывод подтверждали письма в Форин оффис английских послов в США и Швеции. Британская разведка сообщала о военных приготовлениях немцев в Германии и Финляндии. Тревожно звучали предупреждения посла из Турции: немецкие суда быстро перебрасываются поближе к черноморскому побережью СССР.

В четвертом томе «Очерков истории российской внешней разведки» приводятся такие цифры: «Об интенсивности работы с источником говорит отчет резидентуры, направленный в Центр 31 мая 1941 года. В нем, в частности, идет речь о направлении 60 пленок с материалами Кернкросса по разнообразнейшим аспектам — от военно-политических до чисто разведывательных».

Грянуло 22 июня, и Кернкросс без всякой раскачки приступил к обработке сообщений об отношении английской верхушки к нуждам Красной армии, о затягивании рассмотрения вопросов о военных поставках в СССР. Стало понятно, что союзники не торопятся направлять в Россию современное вооружение, не заботятся об увеличении объемов поставок. Быть может, сегодня эти строки и звучат суховато, но осенью 1941-го, когда судьба Москвы висела на тончайшем волоске, информация была исключительно востребована.

Однако вскоре, как когда-то в 1938-м, Кернкроссу, он же теперь «Карел», пришлось подыскивать новое место службы. Лорд Хэнки поменял работу, а вслед за ним поисками иного вида деятельности пришлось заняться и его секретарю. Сложнейшая проблема: и на новом месте работа Кернкросса должна была вестись во благо Советского Союза. Резидент Горский посоветовал ему попробовать устроиться в школу шифровальщиков в Блечли.

Тут я должен снова обратиться к встречам с Владимиром Борисовичем Барковским. Считалось, будто к 1942-му англичане частично разгадали не только немецкие, но и советские шифры. Действительно, сообщения немецкого Генштаба они перехватывали и расшифровывали и некоторыми данными даже делились с «этими русскими». Но проникли ли бритты в тайны нашего шифра? Владимир Борисович категорически отверг утверждения, будто разгадать его во время войны помогла найденная где-то в Финляндии полуобгоревшая книжка с кодами. Такого не было! Лишь после, когда в Канаде на сторону противника переметнулся шифровальщик Гузенко, а к работе подключился гениальный дешифровальщик Мередит Гарднер, англичане и американцы частично продвинулись в решении этой задачи. А как же тогда с американской операцией «Венона», в результате которой «главный противник», пусть и задним числом, вроде бы справился с расшифровкой посланий Центра в Штаты, что привело к аресту и последующей казни супругов Розенберг и к другим неудачам нашей разведки? Барковский объяснял: шла игра спецслужб. Доказательств вины советских агентов не было, и легальными методами засадить их в тюрьму было невозможно. Вот и прибегали к давлению: шантажировали вымышленными расшифрованными посланиями, выбивая признания из слабонервных. Так, например, сознался наш агент — талантливый немецкий ученый Фукс, хотя прямых доказательств его сотрудничества с Советами не было.

Кстати, эту точку зрения подтверждают и теоретические работы Филби на тему, признавать «провалившимся» агентам свою вину или нет. Опытный разведчик настаивал на полном непризнании вины…

Проникновение Джона Кернкросса в школу в Блечли-парк можно считать серьезной удачей разведки. Джону снова помогло знание языков — на его «низкое происхождение» в жестокие военные годы было уже наплевать.

И «машина» под названием «Кернкросс» заработала на всю катушку. Тут, кстати, есть такой интересный вопрос: англичане, даже делясь с СССР расшифрованной немецкой информацией, никогда не выдавали источников. Утверждали, что сведения добыты то в третьих странах, то благодаря немецким перебежчикам… Да и «дележка» с русскими союзниками шла выборочно, иногда с опозданием. Так что Кернкросс просто восстанавливал справедливость.

Однажды Черчилль попытался объяснить советскому руководству такой вот «английский» стиль общения: мол, их Сикрет интеллидженс сервис была уверена, что немцам удалось завербовать нескольких высокопоставленных сотрудников советского Генштаба, а раз так, то предоставлять всю информацию опасно. Кстати, британское предположение до конца пока не опровергнуто. Были ли в Генштабе предатели? Ответа нет…

Хотя кто бы в то время признался англичанам, что обнаруженный ими благодаря расшифровке агент «Макс», он же «Гейне», является советским разведчиком Александром Демьяновым? Подготовленный осенью 1941-го одним из лучших радистов НКВД Вильямом Фишером, он перешел линию фронта, сдался немцам, окончил разведшколу абвера, вернулся по его заданию в Москву и якобы благодаря усилиям противников советского режима попал в Генштаб. Действительно, по просьбе разведки Демьянова туда взяли, одно время он даже состоял при легендарном маршале Рокоссовском и чуть не до завершения войны передавал немцам дезинформацию. Возможно ли было раскрывать операцию, о которой даже в НКВД знали только считаные люди? Кстати, гриф секретности с «Макса» — «Гейне» был снят только в 1990-х годах, когда его уже не было в живых.

Кернкросса все это не касалось, и материалы от него шли потоком.

Остановлюсь лишь на бесценных, что помогли выиграть небывалое за всю историю войн танковое сражение на Курской дуге. Это «Карел» еще в 1942 году передал в Москву попавшие к англичанам технические характеристики нового немецкого танка «Тигр». В частности, стала известна толщина его брони, которую конструкторы из Германии считали непробиваемой для советской артиллерии. Однако у наших оружейников хватило сил и знаний для быстрого изготовления новых, гораздо более мощных, чем прежде, снарядов, разработки мощных систем самоходной артиллерии. В результате вскоре уже «тигров» уничтожали воистину с русским размахом, который просто вгонял фашистов в панику.

«Карел» уведомил резидентуру и о том, что немецкое командование полностью ознакомлено с построением обороны советских войск на Курской дуге, и нашему руководству удалось в последние дни перед Прохоровкой произвести их скрытую передислокацию, что явилось для противника полной неожиданностью.

В одной из глав этой книги безымянный, но авторитетнейший рассказчик упоминает о коробочках с орденами, хранящихся в навечно засекреченных личных делах некоторых наших помощников. Такой орден есть и в папке Кернкросса: за Курскую дугу он был награжден орденом Красного Знамени.

Награду еще во время войны доставили в Англию. Резидент Крешин встретился с «Карелом» и вручил орден Джону. Тот был благодарен и тронут. Однако затем орден был возвращен резиденту, вложен в коробочку и снова проделал неблизкий путь — теперь от Лондона до Москвы, где боевой награде суждено было навсегда осесть в недоступном хранилище…

Вскоре Кернкросс поменял Блечли на другой род секретной деятельности. В центральном аппарате СИС он анализировал расшифрованные телеграммы немцев о работе их разведки в Советском Союзе и на Балканском полуострове. Знал многих немецких агентов и разведчиков по именам и псевдонимам. Надо ли говорить, что «знакомилась» с ними и советская разведка?

Кернкросс попал в свою стихию: множество материалов, поток информации, четкий анализ, передача документов связнику. Работать в СИС ему было легче, чем в Блечли-парк: по инструкции отработанные материалы должны были сжигаться, но указание это выполнялось далеко не всегда, учета расшифрованных и уничтоженных телеграмм не велось. Так что «Карел» часто передавал в резидентуру оригиналы, которые можно было не возвращать обратно.

Подчас его коллеги по СИС допускали явные небрежности. Раз в неделю, на своих вечерних дежурствах, он просматривал материалы, получаемые другими работниками из самых разных регионов. Так, однажды ему прямо в руки приплыл список английских агентов в Балканских странах.

А еще Кернкросс сумел достать ключи от сейфа собственного начальника, и когда тот отсутствовал, знакомился с материалами, которые не предназначались для глаз рядовых сотрудников…

Осенью 1944 года Центр особенно заинтересовали полученные от Кернкросса директивы Гиммлера. Фашисты предполагали создавать в Германии и оккупированных странах крупные подпольные группировки. Каждая должна была состоять из трех основных частей: разведки, саботажа и обеспечения собственной безопасности. Во главе — офицеры СС и преданные нацисты. Вся разветвленная организация строилась на принципе «пятерок». Для успешной легализации будущие руководители фашистского подполья могли уже в 1944-м подвергаться арестам, заключаться в тюрьмы и концентрационные лагеря. Всей этой сворой головорезов, обученных изготовлению и применению бомб, взрывчатки и даже химических ядовитых веществ, управляли бы заблаговременно скрывшиеся Гиммлер, Кальтенбруннер и Борман. Однако создать такую систему у гитлеровцев не получилось — этому помешало и предупреждение, переданное Кернкроссом.

Он проработал в СИС до конца войны, но связь с советской резидентурой не прервалась и после ухода Кернкросса со службы, когда он вернулся в министерство финансов, а затем и в министерство снабжения.

Одно время казалось, что возможности его резко сузились. Или не нашел «Карел» общего языка со связником, приехавшим на смену Крешину? Но потом, в 1947-м — новый всплеск. Сошелся характерами с разведчиком-новичком Юрием Модиным, полностью доверял ему. Методы работы Кернкросса оставались прежними: поздними вечерами где-нибудь на окраине Лондона «Карел», так и не прибавивший в техническом образовании, передавал документы связнику. Ночью их фотографировали, а ранним утром новая встреча, возврат сфотографированного. И опять встреча — через месяц.

По некоторым данным, Кернкросс снова по-настоящему развернулся в 1949-м. Вроде бы, занимая довольно скромный пост, он имел доступ к малозначащим финансовым документам. Однако касались они только создаваемой и на первых порах непонятной для СССР организации — НАТО. Но используя простую арифметику: сколько и куда направляются фунты из государственной казны, можно было отследить, на что конкретно тратятся широкой рекой льющиеся денежные потоки. «Карел» так поднаторел в этой секретнейшей бухгалтерии, что работал абсолютно безошибочно. Порой в Москве узнавали о предполагаемом вливании, к примеру, в норвежскую армию гораздо раньше, чем в Осло. Благодаря по-британски скрупулезным денежным отчетам удалось выяснить, какие огромные инвестиции вкладываются в производство атомного оружия. Перестало быть секретом и расположение атомных объектов: английские финансовые органы аккуратнейше следили, чтобы в самые разные страны деньги поступали точно в срок и по назначению. Следила за этим и советская разведка.

Да, Кернкроссу не хватало гениальности Филби, блеска умеющего наладить контакт со всеми Бёрджесса, интеллекта Маклина и аристократических связей Бланта. Но Кернкросс никогда не был и «скромным винтиком» в отлаженном разведывательном механизме. Он извлекал, исчерпывал до дна все ресурсы, до которых добирался с риском и с усилиями раба на галерах. То, что мог пропустить, оставить без внимания фонтанирующий новыми идеями Гай Бёрджесс, никогда не ускользало от пристального внимания Джона Кернкросса. Его невысокое положение чиновника среднего ранга компенсировалось смелостью и усердием. В разведке он совершал то же, что и в профессиональной карьере, — вопреки всему добирался до нужного результата.

Его рисуют бережливым от рождения шотландцем низкого происхождения. Но почему тогда Джон пользовался таким успехом у прекрасного пола? Среди его подруг жизни и красивая американка, затем игривая англичанка, а потом и верная жена. И если он был настолько скуп, то почему, как и четверо остальных, — конечно же и не подозревая о их отказе, — он отверг установленную ему в 1945-м пожизненную пенсию в тысячу фунтов стерлингов в год — сумму по тем временам солидную? Между прочим, его сотоварищам денег все же предложили чуть побольше. Даже Советы, возможно и без всякого умысла, капельку сэкономили на своем вернейшем друге. Не родственник же короля, как Блант.

Тут я подхожу к заключительной части саги о Кернкроссе. Пропущу уже описанное исчезновение Маклина и Бёрджесса, не повторюсь, рассказывая о допросах и мужественном поведении Филби. После войны МИ-5, поднаторевшая на отлове немецких шпионов, взялась за своих, и Кернкросс попал «под колпак» контрразведки. Замечал ли он наружку? Принял ли он всерьез первый допрос, устроенный ему в сентябре 1951 года? Уверен, что да. За 15, будем так считать, лет работы с нами Джон Кернкросс — «Моцарт», «Лист», «Карел» — превратился в опытного разведчика.

Особенно насторожили его вопросы о принадлежности к компартии. Об этом, по примеру американцев, и в Англии спрашивали всех и каждого, кто был раньше замечен «в левых».

Бытует версия, что все документы, собранные британскими спецслужбами о членах английской компартии, сгорели в канцелярии знаменитой лондонской тюряги «Скрабе». Название известное хотя бы потому, что из этой тюрьмы совершил фантастически дерзкий побег ныне здравствующий Джордж Блейк. Но правда ли, что все дела на членов компартии исчезли? Или это только вымысел, призванный притупить бдительность? Как бы то ни было, Кернкроссу доступ к секретным документам официально закрыли.

Всплыла и еще одна деталь. При обыске на квартире сгинувшего Бёрджесса обнаружили некие письма, вроде бы содержащие секретную информацию. Нашелся и свидетель, подтвердивший, что почерк их автора напоминает почерк Кернкросса. Но Джон сумел доказать, что никакой секретности бумаги не содержали — это всего лишь записки, которыми обменивались между собой госслужащие. Кернкросс «припомнил»: письма написаны аж в 1939 году! Обошлось без ареста, однако с государственной службы его быстро уволили.

Кернкросс залег на дно, и поиски его резидентурой оказались напрасны. Он то ли покинул Лондон и уехал в родную Шотландию, то ли махнул за границу, что было сомнительно, ибо это еще больше насторожило бы МИ-5. Скандал с Бёрджессом и Маклином то затихал, то вдруг разгорался нежданно ярким пламенем, а Кернкросс все пережидал и не появлялся на людях. Где-то и как-то скрывался. Умение не вылезать, затаиться, переждать — важное для разведчика качество. Вильям Фишер — Рудольф Абель в своих рекомендациях юному поколению нелегалов вспоминал, что иногда этот уход в себя, полное исчезновение могло продолжаться и полгода, и дольше…

Все же настойчивый и смелый связник Юрий Модин отыскал, «выкараулил» подопечного. Приблизился к нему сзади и громко — а как иначе при некоторой глухоте Джона? — назначил место и время встречи. «Карел» кивнул. Он понял и пришел.

К тому времени в Центре осознали: отношения с Кернкроссом пора прекращать. Навсегда. Ему было решено предоставить некую сумму, которая позволила бы относительно безбедно пережить года полтора-два. На последней встрече «Карел» высказал предположение: о его членстве в партии знали немногие, значит, выдал кто-то из близких. Следователям он объяснил свое раннее увлечение марксизмом заблуждениями молодости и юношеским максимализмом. Заверил связника, что никаких видимых ошибок не допускал. С Бёрджессом и Маклином несколько лет прямых контактов не поддерживал. У контрразведки нет против него ничего конкретного — так, подозрения и домыслы. Он намерен держаться твердо.

Перед тем как произнести последнее «прощай», связник передал Джону Кернкроссу пакет с деньгами. Тот кивнул, положил конверт в карман. Эпопея подошла к концу.

Разведке оставалось ждать, как будут развиваться события и не дрогнет ли Кернкросс на неизбежных допросах. Ведь он столько знал! Под угрозу попадал самый ценный из «пятерки» — Ким Филби. Расколись «Карел», выложи хоть немногое — ему, как и Бланту, в обмен на сотрудничество со следствием обещали иммунитет от судебного преследования — и Филби попадал бы в безвыходное положение.

Действительно, вскоре последовали новые допросы. Следователь Уильям Скардон, «расколовший» нашего ценнейшего атомного источника Фукса, был мастером своего дела. Однако если судить по тому, что Филби в конце концов так и не арестовали, Кернкросс хранил молчание. Или, по крайней мере, сумел не дать никаких конкретных показаний против Кима. Остается гадать: была ли заключена сделка со следствием? Я, со своей точки зрения историка разведки, могу лишь высказать сугубо личное мнение: кажется — да. Единственным видимым последствием того стал отъезд Кернкросса из Британии. Можно предположить, что «Карел» признался в работе на советскую разведку в военные годы — иначе его вряд ли бы выпустили. После этого его видели в Канаде, где, по некоторым данным, он трудился преподавателем. Потом Кернкросс вернулся в Европу, работал в Риме, в международной организации под эгидой ООН. Его личная жизнь складывалась удачно — всегда окруженный молодыми спутницами, одиночества он не испытывал.

После бегства Филби из Бейрута в 1963-м его снова подвергли допросам. МИ-5 все-таки разобралась в том, что за информация передавалась Кернкроссом в Москву. Однако судебному преследованию он не подвергся, что подтверждает предположение о предоставленном судебном иммунитете. Наступила середина 1960-х… Сколько лет все-таки пробежало с трагического для «Кембриджской пятерки» 1951 года!

Кернкросс переехал во Францию. Там в Нормандии поселилось немало его соотечественников, соблазненных невысокими, по сравнению с Великобританией, ценами на недвижимость. В начале 1990-х знакомые французские журналисты рассказывали мне, работавшему тогда собкором в Париже, что «можно бы попытаться съездить на побережье, если один бывший русский шпион согласится дать интервью». Тогда Кернкросс уже был раскрыт как «Пятый». Но что-то не сложилось. Да и выяснилось позже, что речь шла о совсем другом человеке: Теодоре Холле, он же «Персей» или «Млад», — американце, работавшем в атомной лаборатории Лос-Аламоса.

А Кернкросс тихо жил в Провансе. В 1981-м неугомонная премьерша Тэтчер, со свойственной ей излишней экспансивностью, вдруг взорвала тишину. Некоторым образом нарушив обещание о судебном иммунитете, она заявила в парламенте, что Кернкросс был завербован советской разведкой.

Умело избегая просьб журналистов о встречах, он все же был вынужден согласиться на пару интервью с настойчивой прессой. Они были туманны, неконкретны. Французам, кстати, он счел возможным поведать немножко больше, чем соотечественникам. Заявил, что, возможно, придет день, когда люди поймут, почему молодой англичанин, обладающий интеллектом, решился на им совершенное.

Из всей «Кембриджской пятерки» один лишь Кернкросс оказался долгожителем — он скончался в 1995 году, дожив до восьмидесяти двух лет.

В отличие от тех бесед в газете опубликованные им на склоне дней работы по истории любимой французской литературы отличались конкретикой. Но случайно ли, что человек, первым псевдонимом которого было имя великого француза, закончил свой путь в этой жизни изданием многолетнего исследования — «Гуманизм Мольера»?

На Западе этот вопрос по-прежнему продолжает волновать многих. Фигура относительно незаметного, но такого «продуктивного» Кернкросса, ставшего официальным «Пятым», не столь взволновала британский истеблишмент. Он не принадлежал к высшему обществу, и потому известие о выявлении еще одного советского агента из Кембриджа, перешедшего на чужую сторону, было воспринято относительно спокойно.

Нет, не Кернкросса искали британские контрразведчики, исследователи, историки и журналисты! Шпиономания выплеснула другие, гораздо более значимые — для них, не для нас — имена. На долгие годы главным подозреваемым сделался не кто иной, как сэр Роджер Холлис, возглавлявший МИ-5 с 1956 по 1965 год.

Кое-какие основания подозревать Холлиса в причастности к делам «кембриджцев» у его главного противника и страстного обвинителя офицера МИ-5 Питера Райта, проработавшего в контрразведке аж с 1949 по 1976 год, были. Ведь Филби, Бёрджесс и Блант были хорошо знакомы с Холлисом и использовали дружбу с ним, а то и его покровительство в разведывательных целях. Объявленному «кротом» Холлису пришлось выдержать неистовый натиск.

Впрочем, на его долю и до этого выпало немало испытаний. Отец Холлиса был епископом англиканской церкви, так что он сам учился в аристократическом учебном заведении — только не в Кембридже, а в Оксфорде, что дало повод говорить о существовании «Оксфордской группы», непонятно, правда, состоящей то ли из «тройки», то ли из тоже «пятерки», — но так и не получил заветного университетского диплома. Обстоятельства заставили Холлиса в 1927-м покинуть Англию и отправиться в Шанхай, где Роджер устроился на работу в международную табачную компанию.

Шанхай! Это дало повод «Ловцу шпионов» Райту увязать его имя со знаменитым советским разведчиком Рихардом Зорге, одно время возглавлявшим шанхайскую резидентуру. Райт утверждал: шпионская работа Холлиса на Советы началась еще в Шанхае, где его завербовал Зорге или кто-то из его людей.

Такая лакомая и долгожданная гипотеза, отвечающая вкусам и британской разведки, и читателям выпускаемых Райтом книг и статей, была вброшена. Началась ее тщательнейшая проверка. Было сделано множество запросов, в детальнейших подробностях изучены все дела, даже косвенно связанные с Зорге и… Не найдено ни единого доказательства того, что пути Зорге и Холлиса хоть как-то пересекались! Ни малейшего следа!

После исчезновения в 1951-м Гая Бёрджесса и Дональда Маклина неутомимый Питер Райт понял, что пришло его время. Возможно, он искренне ненавидел интеллектуалов из английского джентри — мелкого дворянства. Быть может, у него вызывали зависть выпускники аристократических Кембриджа и Оксфорда. Не исключаю, что Райт не был удовлетворен и собственной карьерой. Но только все, кто не вписывался в представление Райта об образцовом британском разведчике, попадали под его подозрение. Офицеру контрразведки виделось, будто МИ-5 опутана агентурными сетями, оставленными сбежавшим Бёрджессом.

Жаль, но это было совсем не так. Однако, не сознавая этого, Райт оказывал реальную услугу тем, кого считал главным противником. Многие сотрудники МИ-5 не выдерживали груза подозрений, не могли смириться с бесконечными разбирательствами. Некоторые наиболее способные люди, которые находили себе применение в других областях человеческой деятельности, уходили. Других пачками увольняли. Против некоторых возбуждали расследования, не приносившие результатов. Кто-то даже покончил жизнь самоубийством, не выдержав беспрестанной травли, унизительных допросов. Объективно, всё это помогало советской разведке.

Нет-нет, никто и не собирается заподозрить в Райте «пятого»! Но его непрекращающаяся десятилетиями «охота на ведьм» тормозила деятельность одной из наиболее мощных и квалифицированных спецслужб мира, набравшей силу и опыт в период работы во время войны. Даже высокое начальство, где-то опасаясь неистового Райта, побаивалось пресекать поднятую им вакханалию — а не объявит ли в этом случае Райт агентами или предателями и их тоже?

Действуя как слепой фанатик, Питер Райт не боялся никого и ничего. Так было вдоль и поперек изучено все досье Холлиса. А там имелось много чего, ведь Роджер пришел в МИ-5 еще в 1938 году. Работал в отделе, который занимался коммунистической партией Великобритании. Во Вторую мировую обязанностей у него прибавилось: он «курировал» союзника — СССР, затем исполнял обязанности начальника секции, ведающей не только Советским Союзом, но и странами Восточной Европы.

Особенно удачно сложилась его послевоенная командировка в Австралию, когда, уже в ранге руководителя управления МИ-5, отвечающего за внутреннюю безопасность, он помог создать на пятом континенте собственную разведку и службы безопасности. Роджер Холлис уверенно продвигался вверх по карьерной лестнице, и уже упоминавшийся в этой книге сэр Дик Уайт, ставший к тому времени генеральным директором МИ-5, назначил его своим замом.

Райт, знавший о дружеских отношениях Бланта с Уайтом, взял это на заметку, пытаясь на протяжении шести лет вырвать у хранителя королевских галерей признание в том, что Холлис и был «пятым». Безуспешно. В качестве доказательства существования этого призрачно-смутного «пятого» Райт приводил в своей книге «Ловец шпионов» достаточно сомнительный довод: мол, в 1945-м русские согласились на уход Бланта из контрразведки только потому, что там оставался другой их агент. Не приводя конкретных доказательств, он без стеснения называл его имя: сэр Роджер Холлис.

К тому времени версия о «пятом» была подогрета и показаниями сбежавшего на Запад майора Голицына. Тот дал материал на Филби и утверждал, что «Кембриджская группа» состояла из пятерых.

Это сыграло на руку Райту. В МИ-5 была создана специальная комиссия «Флюенси», которой было поручено заниматься поиском работавших на СССР «кротов» из контрразведки.

Заканчивался 1961 год, Холлис уже возглавлял МИ-5 в качестве ее генерального директора, но это не помешало подвергнуть его допросам (!). Комиссия, деятельность Райта, вся атмосфера подозрительности добавили немало сложностей в работе. В МИ-5 царила нервозность, ее сотрудники были словно расколоты на два лагеря. Одна часть поддерживала своего многолетнего шефа, доказывая, что именно при нем и были изобличены Бёрджесс с Маклином, а Филби изгнан из разведки. Другие подозревали Холлиса в шпионаже. Конечно, деятельность МИ-5 была не парализована, однако затруднена…

Холлис и его сотрудники арестовали советского нелегала Конона Молодого — он же Гордон Лонсдейл — вычислили и засадили на 42 года в тюрьму сотрудника британской спецслужбы Джорджа Блейка, а им всё равно не верили. Райт же находил новых и новых подозреваемых. В том числе — и заместителя Холлиса.

В 1965-м сэр Роджер вышел, как и планировалось, в отставку. А в 1969 году его опять допрашивали хорошо знакомые по многолетней совместной работе собственные сотрудники. Кабинет даже оборудовали специальными техническими устройствами, и на протяжении двух дней допросов аналитики, сидевшие в соседней комнате, следили за поведением Холлиса, его реакцией на вопросы. Потом они еще долго изучали, сравнивали данные им ответы, надеясь подловить подозреваемого на неточностях… Естественно, среди обосновавшихся в той комнате был и Питер Райт.

Экс-шеф контрразведки не сделал никаких признаний, не возвел напраслины ни на себя, ни на других. Отмел все подозрения. Если читателю кажется, что я пишу о Холлисе с симпатией, то это правда — он был хороший профессионал. А ведь самое страшное, когда тебя подозревают свои. В конце концов досье Холлиса, к горю Райта, пришлось закрыть.

Но что было делать с нападками, которые то утихали, то вновь набирали силу? Истерию попыталась прекратить премьер Тэтчер. В марте 1981 года она рассказала членам парламента о дополнительном расследовании по делу Холлиса. «Очень часто доказать невиновность человека не представляется возможным. Но против сэра Роджера Холлиса не найдено ни одной улики. Сделан окончательный вывод: он не является агентом советской разведки».

И все равно Райт и компания не сдавались. Запрещенная в Англии книга «Ловец шпионов», изданная им в Австралии, как и менее весомые книженции английских журналистов, будоражила умы коллег, сеяла сомнения в обществе. Подливая маслица в огонь, Райт настаивал: среди представителей высшего эшелона британских спецслужб — а может, и не только спецслужб — засели предатели. Урон, ими нанесенный, гораздо серьезнее, чем принято считать.

Ушедший в отставку Райт снова нашел предлог для выдвижения обвинений против Холлиса в мае 1988 года — после смерти Филби. Заявил, что английские спецслужбы «съедаемы сомнениями» из-за так и не полученного ответа на вопрос «а был ли пятый?». Прошло уже столько лет после кончины Холлиса, ушедшего еще в 1973-м, а дебаты все продолжались…

Известный в Великобритании историк и аналитик разведки, тогдашний член парламента от консервативной партии Руперт Элласон, выпускающий свои многочисленные книги под псевдонимом Найджел Уэст, пытался положить конец спору. «Это плохо для морали, это плохо для проведения операций», — писал он.

Но даже к умершему Холлису нашлись претензии, которые его хулители считали обоснованием доказательств его измены. Доказательства эти были совершенно удивительные! Известно, что, выйдя в отставку, Роджер Холлис развелся с женой, с которой прожил в браке больше трех десятилетий. Почти сразу же после процесса сэр Роджер женился на своей секретарше. Сколько лет он поддерживал с ней интимные отношения, находясь во главе МИ-5, не знает никто. Что ж, дело житейское…

И это было сочтено… доказательством его вины! Мол, советские спецслужбы шантажировали его этой связью и разрешили узаконить ее только после выхода Холлиса в отставку. Вот вам и все улики.

Занавес! Тушите свет…

Этот человек совсем не из тех, кто вот так возьмет и выложит всё, что знает о Киме Филби. Но в каждом слове моего собеседника — до недавнего времени руководителя одного из управлений Службы внешней разведки — столько пиетета к Филби, что невольно задумываешься, каким Ким был высокопрофессиональным разведчиком и как он умел завоевывать расположение людей.

Отвечая на мои вопросы, он словно скульптор отсекал все ненужное, придуманное, незначащее, создавая образ знакомого ему, уже стареющего Филби… Сравнение со скульптором неслучайно: и в Москве Ким Филби оставался все той же скалой, глыбой твердой породы, о которую вдребезги разбивалось наносное, сугубо житейское, особой роли в судьбе разведчика не игравшее…

Попробую привести нашу некороткую беседу. Это не интервью, не вырвавшаяся откровенность, а профессиональная оценка, которую один профессионал дает другому — Киму Филби.

— Может быть, начнем с ваших первых впечатлений о Филби?

— Не думаю, что это может иметь особое значение. Потому что мы приходили, уходили, сменялись в силу служебных причин. До меня с ним был другой человек, тоже проработал год с небольшим. Потом пришла ему, как это у нас принято, пора уезжать. Понимаю, если бы вы задали вопрос о первых впечатлениях Джорджу Блейку — он личность того же масштаба, и это сопоставление могло бы быть значимым… К слову, мне посчастливилось участвовать в работе одновременно и с Кимом Филби, и с Джорджем Блейком.

— Вы часто с ними виделись?

— Не сказать, что часто. Главным образом по важным событиям: юбилеи и праздники нашей Службы, какие-то даты у Кима и Джорджа. Организация их поездок по стране, участие в решении разных вопросов, в том числе и бытовых…

Период моей работы с ними совпал с достаточно интересным периодом в жизни нашего государства и, соответственно, Кима и Джорджа. «Перестройка», «гласность» — они коснулись и нашей сферы деятельности. Тогда руководство комитета и Первого главного управления пошло на некоторое приподнимание завесы таинственности вокруг этих людей, на выпуск их в эфир. Помню, известный журналист Генрих Боровик получил возможность взять короткое интервью у Кима, его показали по телевидению. В это же время Ким предложил идею относительно того, чтобы дать интервью Филипу Найтли.

— Британскому журналисту, написавшему массу книг о разведке. У них была долгая переписка перед московской встречей…

— Что отмечено в истории. Вы это интервью читали?

— Да, но Филби мало что рассказал Найтли. Почти ничего.

— А я ту беседу оцениваю по-другому.

— И как же?

— Как подведение итогов своей жизни. Недавно еще раз перечитал интервью — уже с нынешних позиций. Я все-таки считаю, что Филби не то чтобы предвидел такой скорый уход. Нет. Однако нашел возможным через Филипа Найтли изложить основные итоги собственной жизни в личной интерпретации, донести их в том числе и до английского читателя. Показал смысл всей своей жизни и цели, которых он добивался и добился. Мне кажется, это ему удалось.

Мы придавали достаточно серьезное значение его встрече с Найтли: было важно показать, что люди, с нашей разведкой работавшие, живы, сохраняют свое видение развития ситуации в мире, принципы, позиции. Ким был как раз тем человеком, который в наибольшей степени мог и смог это сделать. Его я квалифицирую для себя аристократом во всех смыслах: аристократом духа, жизненного настроя, интеллекта, отношения к людям, привычек… И, конечно, аристократом в нашей профессии — разведчиком высочайшего полета.

— А потому все достаточно прямые вопросы, которые задавал ему многоопытный Найтли, Филби умело обошел.

— Так ведь, извините, Найтли для него, для Филби, был инструментом, если хотите — каналом доведения нужной Киму информации. Ведь сам Филби и журналист, и разведчик, и крупный руководитель. А насчет интервью припоминаю нечто любопытное. У нас была задача, чтобы Найтли не догадался, где живет Филби. Чему вы удивляетесь? Откуда мы знаем, какие могут быть последствия? У нас-то своя забота и серьезная: обеспечить его безопасность.

— Вы думаете, что даже в центре Москвы, где жил Филби…

— Подход был такой: исключить возможность получения каких бы то ни было конкретных сведений о Филби. Ким жил поблизости от улицы Горького. Но перед тем, как завезти Найтли к нему, мы его долго кружили по городу, чтобы сложилось впечатление, что Филби проживает где-то далеко от центра Москвы. Так и получилось: подвезли, раз и в подъезд, на лифте подняли. Мы даже хотели номер дома убрать… Да, об этом тоже приходилось думать! Хотя, казалось бы, у нас в Москве, в столице…

— Интервью с Найтли — это, конечно, очередная успешная операция Филби. Но ведь говорят, были у него и слабые стороны, тяжелые пристрастия. Или они больше из области мифов?

— Не хочу сравнивать Филби в этом отношении с кем-то другим. У каждого есть свои сильные и слабые стороны. Но уже упомянутый его аристократизм присутствует во всем. Проходит по всей жизни — и по происхождению, и по воспитанию, и по образованию, и по всему тому, что произошло в дальнейшем, в последующей жизни здесь, у нас.

Конечно, о любом публичном человеке, в том числе и о Филби, с позиции недоброжелателей можно писать негативные вещи. Иногда пытаются очернить его, снизить уровень жизненного потенциала. Но я уверен, что это недостойная затея и такие потуги не соответствуют роли Филби и его значению в такой специфической сфере, как деятельность специальных служб. Если вспоминать о давнем периоде, которого я не захватил, то вам придется поговорить с кем-то другим. В моем понимании, пресса — и современная наша, и иностранная — в погоне за сенсационными фактами придает совершенно непропорциональное значение таким привычкам английского джентльмена. Прозвучало недавно высказывание Руфины Ивановны: выпивал два маленьких стаканчика коньяку, наполовину, даже на две трети разбавленного водой. Стаканчика! Разбавленного водой! А идет: выпивал два стакана коньяку, о разбавлении — ничего. Принять пятьдесят граммов за ужином, это что — алкоголизм? Нормальный был мужчина в этом смысле, с моей точки зрения, как английского, так и русского менталитета. В последние же годы не было этого ничего. Тем более Руфина Ивановна…

— …перевоспитала его.

— Да. К тому же стечение обстоятельств: время, возраст. В последние годы жизни Филби, конечно, воспрянул. «Перестройка», действительно подъем и в настроении, и в жизни. У человека в достаточно зрелом возрасте появилась востребованность. Активный период: интервью, подготовка информационных материалов, переиздание книги… Я, кстати, ездил в «Воениздат», обсуждал вопросы, связанные с переизданием его «Тайной войны». Вышла, и большим тиражом — сто тысяч экземпляров.

— Мне бы хотелось, чтобы вы поделились какими-то личными впечатлениями. Вы ведь с ним соприкасались, ездили, сопровождали?

— Не то чтобы соприкасался и ездил. Я бывал у него дома, встречались на работе.

— Знаете, если о работе, то меня очень удивил один пассаж из книги Филби «Я шел своим путем». В 1977 году, выступая перед руководящим составом Первого главного управления, он в какой-то миг ошарашил слушателей, сказав, что проник в штаб-квартиру восьмой по счету спецслужбы. То была, конечно, шутка, однако по залу пронесся гул замешательства. Публика потом быстро разобралась — британский юмор. А я был поражен другим. Филби в Москве с 1963-го, а первый раз в здании разведки лишь четырнадцать лет спустя. Неужели он раньше там не бывал?

— Да, понимаю, о чем вы хотите спросить… Остались еще люди, которые работали с ним много раньше моего. Они в большей степени осведомлены о том периоде жизни, которым он, вероятно, был не полностью удовлетворен.

— Я даже его снимок с Калугиным видел. Тем самым, что теперь в США.

— А почему нет? Калугин был начальником управления, с Филби встречался, как потом встречались и последующие начальники этого же управления. Здесь уже организационная сторона жизни Филби, наша помощь, если хотите, более специфический термин — кураторство. Это совсем не значит, что он кого-то выбирал или для него подбирали сотрудников, обязательно раньше работавших в Англии или по Англии.

— Разве отбирали не по этому, английскому, признаку?

— Нет. Я, например, в Англии был только в рамках обеспечения государственного визита и уже в 2000-е годы. Вообще я «немец» по профилю, если можно так сказать. Никакого прямого отношения к британским делам не имел.

— Почему тогда к Филби отправили все-таки вас? Может, молодой? Или время подошло или как? Рассчитывали, что вы каким-то образом сойдетесь?

— Насчет того, сойдетесь — не сойдетесь, наверное, да, смотрело руководство. Такие моменты тоже учитывались. Но думаю, что здесь все-таки и фактор случайности, стечения обстоятельств. Не такой я уж был молодой, за сорок.

А Киму — за семьдесят пять. Еще раз повторюсь: аристократ во всем, во всех проявлениях, человек, который никогда не демонстрировал, что у него есть проблемы, не требовал повышенного внимания к своей личности. Никогда не просил ничего лично для себя. В то же время такого ничего в Москве не было, чтобы ему надо было стоически переносить какие-то сложности, трудности.

— Вы приходили, он вас встречал сам?

— Я звонил, он открывал дверь: Александр, заходите. По-хозяйски так, гостеприимно приглашал. Провожал в комнату, спрашивал: что будете — чай или кофе? Потом обсуждали тот вопрос, с которым я приходил.

— Это были какие-то оперативные вопросы?

— Как правило, нет. Скорее организационные или житейские. Хотя их он как-то сторонился, больше Руфина Ивановна этим занималась. А у нас — интервью, подготовка и встречи с журналистами: где провести. Со стороны руководства мне не было инструктажа: скажи Филби, чтобы он сделал так-то и так-то. Априори исходили из того, что он сам знает, как хорошо и правильно сделать. Доверялось на его усмотрение. Уже упомянутое интервью Найтли не редактировалось.

— Ким Филби тогда по-прежнему еще работал на разведку?

— Да. Проводил брифинги для сотрудников, отправлявшихся на работу в англоязычные страны. Были группы, человека по три. Он очень серьезно относился к этой работе. Готовился, писал для себя материалы, которые использовал в процессе учебы. Внимательно следил за событиями в мире и особенно в своем регионе. Считал это своим вкладом в подготовку молодых разведчиков.

— Хотя прошло уже столько лет после его приезда в Москву. И сколько поменялось и там, и тут…

— Тем не менее это было если не смыслом жизни, то составляло определенную ее часть — профессиональную. Пусть не часто, но приходили к нему раз в неделю ученики. И давайте вспомним, сколько ему было лет: середина 1980-х — уже за семьдесят. А учеба продолжалась. Ко мне обращались, когда к нему можно, и я созванивался, утрясали расписание.

— Встречались на конспиративной квартире или у него дома?

— Потом в основном дома: Филби такую возможность предоставлял. Сидели, занимались на фоне его библиотеки.

— Он прилично говорил по-русски?

— Не очень… Вот Георгий Иванович Блейк вошел в русскую жизнь достаточно плотно, но он — совершенно иной человек. Блейк освоил русский язык, хотя акцент остался. Родился у них сын, и это очень способствовало его адаптации в нашей стране.

— Как сейчас сын Блейка? Не у вас?

— Нет. Но у него все хорошо, успешно работает. К Филби приезжали сыновья от предыдущего брака. Но вернусь к вопросу о его русском языке. Филби мог какие-то вещи говорить, но не настолько, чтобы свободно вести разговоры, общаться в городе.

— «Общаться в городе» — у вас невольно прорываются специфические термины.

— А вы как хотели?

— Читал он только на английском?

— В общем-то, да. Хотя просматривал какие-то вещи и на русском. Короче, сказать, что свободно владел русским — нет, нельзя.

— И на работе с вашими ребятами, «молодой порослью» — все беседы по-английски?

— Так для этого они к нему и приходили!

— А с вами как, вы же — «немец»?

— По-разному. К этому времени я уже завершал изучение английского языка. Говорили мы с ним и по-русски. Иногда по-немецки. Хочу рассказать об одном эпизоде, характеризующем его как человека с юмором. Надвигалось очередное торжественное мероприятие. Я его заблаговременно по телефону предупредил о том, что надо будет присутствовать на торжестве, надо соответственно одеться, так как соберется личный состав, руководство, молодежь. Имея при этом в виду, что он придет на встречу с наградами. А он не любил надевать награды. Люди разные — одни вешают все, что есть, а Ким — не очень. Я за ним приезжаю, смотрю — он празднично одет, но без орденов и говорит: «Видите, я не в спортивных брюках, надеюсь, я не подвел вас». Мне так неудобно стало! Пришлось оправдываться в отношении наград. Вот так, как бы и мимоходом Ким преподал урок деликатности.

— К тому же у видимо, он не любил всех этих торжеств?

— Не очень. Но снисходил, шел на это. У него не было такого тщеславия, что надо быть при полном параде везде и повсюду. Хотя награды были у него высокие — орден Ленина, орден Красного Знамени…

— Был ранимый?

— Не то чтобы ранимый… Очень тонко все воспринимал. Юмор у него был очень ироничный. Но это как раз подчеркивает, как Ким мог тонко показать нюансы, найти форму и слово, как обозначить свое отношение к человеку, к вопросу.

— А как он себя вел на этих официальных мероприятиях? Как подходил к начальникам? Как с ними общался?

— Дело в том, что подходил не он, а к нему. Я уже говорил, что во всех отношениях проявлялся его абсолютно естественный и достойный аристократизм. Во всем — в выборе знакомств, в разговоре с любыми чинами, в умении даже неприятное сказать таким образом, что ты воспринимаешь это не как науку, а как полезный урок.

— Вам общение с ним много дало?

— Еще как! Когда я с ним познакомился, я был уже достаточно сложившимся оперработником, отработал две загранкомандировки. Но считал и считаю, что от каждого человека всегда найдется что взять. Это — тоже учеба. Ким всем своим поведением, отношением к людям демонстрировал, что такое человеческое достоинство, умение себя поставить и провести свою линию. Сделать это тонко, деликатно, никого не унижая — и в то же время четко и понятно. Это мне пригодилось в последующей жизни.

— А какие-то профессиональные советы вы от него получали?

— У Филби никогда такой задачи не стояло: обучать своих кураторов.

— Не помните, с вашими сотрудниками, кроме тех молодых ребят, которых он готовил к поездке, Филби как-то общался?

— Нет. Такого, чтобы он приезжал в Службу, по подразделениям ходил, нет. Это и не принято. Общение носило скорее церемониальный характер.

— Жалко, такие люди могут дать массу полезного не только молодым…

— Знаете, это судьба. Все, в той или иной степени повторившие путь Филби и его коллег, на нее обречены. Но жил он в Москве нашей, здешней жизнью. Все политические события внимательно отслеживал. Вот вам фрагмент, нашедший отражение в интервью Найтли: «Если бы со мной посоветовались, то я бы никогда не рекомендовал вводить войска в Афганистан».

— По тем временам очень смелое заявление.

— И о чем оно говорит? О том, что он постоянно следил за обстановкой, за внешнеполитическими шагами, за действиями Советского Союза. На мой взгляд, находясь в как бы заданных условиях, Филби did his best, то есть делал все от него зависящее и как можно лучше. Читая «Таймс» и решая кроссворды, он жил здесь, с нами, а не создавал для себя свою собственную маленькую Англию, не замыкался. Но, давайте откровенно, тут была и иная, рутинная сторона. Судьба всех людей, сменивших сторону баррикад, раз и навсегда предопределяется таким шагом. Как правило, от них получают всё, что можно, а потом говорят: «Получи полмиллиона или сколько и иди, живи, как хочешь». Здесь все зависит от того, что лежало в основе смены сторон. Если деньги или какие-то личные причины, то исход такой. В случае Кима, друзей его по Кембриджу — иное дело. Они-то все были идейными. Вот что главное. Даже от пенсий, пожалованных еще в военные годы, когда все они трудились в Англии, отказались. Хотя потом, в Москве, получали неплохое обеспечение. Впрочем, все это очень относительно. Но для сравнения можно сказать: содержание Кима было значительно выше пенсии советского генерала.

Филби пользовался большим уважением, и даже его оппоненты на Западе ничего не могут найти, чем можно было бы в этом плане его дискредитировать. Вот и приходится им запускать в оборот тезис о его невостребованности. Мы об этом уже говорили. Но давайте вспомним, в каком году он прибыл в Советский Союз из Бейрута.

— В 1963-м.

— Видите, 1963-й, и прожил в Москве, как он сам себя называл, гражданин СССР Филби двадцать пять лет.

— Меня впечатлила вычитанная где-то шутка Филби, что бóльшую часть своей жизни он был связан с СССР: жил здесь или работал в интересах нашей страны.

— Ким двадцать пять лет прожил в Москве. Поэтому, когда мы говорим о его профессиональной и оперативной востребованности, к этому надо подходить с пониманием — сколько всего за эти годы поменялось! И с точки зрения методологии, и организации работы, и психологии. Тут одно за другое цепляется. В 1930-е годы, когда он начинал работать с нами, разведка велась совсем по-другому. Не сказать, что была проще, но она была иной с точки зрения оперативной составляющей. Посылали друг другу сообщения с зашифрованными словами… Но было много положительного и тогда — вы бы посмотрели лаконичные доклады резидентов в 1930-е! И, конечно, нельзя забывать о политическом чутье Кима, его постоянном стремлении и умении быть в курсе текущих событий в мире.

— А если обратиться к жизни повседневной. Филби водил машину?

— Нет, за руль он не садился, пользовался служебной. Своей машины, по-моему, у него не было. На дачу Кима возили, дачу он очень любил. Руфина Ивановна, если не ошибаюсь, до сих пор ею пользуется.

— Одевался Филби, судя по фотографиям, со вкусом, но довольно скромно.

— Скромно-то скромно, но джентльменом он оставался всегда.

— Вещи с вашей помощью оттуда присылались?

— Да, твидовые брюки, джемперы и другие вещи, которые ему нравились. Помогали Киму чувствовать себя тут если не как в Англии, то, по крайней мере, в окружении привычных ему вещей и предметов — газета «Таймс», их английская горчица, еще какие-то значимые для него вещи… Многое для него делалось, выделялись специальные средства, и коллеги за рубежом для него все это приобретали.

— С кем из англичан своего круга он здесь общался? Я читал, что с Гаем Бёрджессом — никогда, считал, что тот своим бегством в Москву его крепко подставил, и до конца жизни он за это Гая не простил.

— Знаю по рассказам, что одно время он был очень близок с Маклином. Дружил с Блейком. Не было такого, чтобы оставался Ким человеком одиноким!

Понимаете, меня заботит не столько частная жизнь, сколько иное. Вот, вспомнились его ордена. Если оценивать в сегодняшних исторических критериях сделанное Кимом Филби, то его личный вклад в нашу победу над гитлеровской Германией в Великой Отечественной огромен. Информация его была бесценной! Когда я вошел в материалы, посмотрел внимательно его дело, то возникло ощущение несправедливости. Как же так, он столько сделал — и не Герой Советского Союза? Почему? Начал я доводить эту идею до руководства. Сверху объяснили, что время не то: 1987 год, может быть, Горбачев не хотел осложнений с англичанами. Так что поддержки эта идея не получила. И вдруг приходит от Крючкова документ, в свою очередь поступивший ему из приемной Яснова, тогда председателя президиума Верховного Совета РСФСР. И к нему: «Владимир Александрович, (это Крючкову) прошу рассмотреть приложенное письмо». В нем три харьковских студента пишут: как же так, такой выдающийся человек, внес великий вклад в дело победы — и не герой? Незадолго перед этим как раз прошло по телевидению интервью Филби с Генрихом Боровиком, и ребята, видимо, посмотрев передачу, пишут письмо — но почему-то Яснову. Но это и не важно, кому. Важно, что они поняли и пишут. А уж коли пошло обращение о присвоении таким путем, «из народа», то поступила команда — готовить представление. Мы начали готовить документы. Но в мае 1988-го Филби не стало…

— То же самое, почти слово в слово, только, конечно, без Боровика и Яснова, мне рассказывали про Абеля — Фишера: хотели, начали, не успели.

— Н-да, и посмертно тоже, как-то так не получилось.

— Почему? Ведь присвоили же звание Героя России посмертно нескольким атомным разведчикам — Лоне Коэн, Яцкову, Квасникову.

— Да, тем более в 2012 году — столетие Филби. Вполне достойный повод!

— Вы провожали Филби в его последний путь. Все действительно случилось как-то внезапно? По крайней мере, английские и французские газеты писали о неожиданной кончине.

— Так и было — тайны никакой нет. Филби лежал на обследовании у нас в госпитале. Палата люкс, все как положено, он один. А у него уже дома случались потери сознания — и такое случилось в госпитале. Потерял сознание, упал и все… Если бы был в палате кто-то второй, вызвал бы доктора.

Причем не сказать, чтобы был он до этого в тяжелом состоянии. Нет, проходил обычные процедуры. Все шло нормально, он говорил, что полежит еще несколько дней и выпишется. Руфина Ивановна у него была и потом признавалась, что было у нее какое-то тревожное ощущение, сжимало сердце, и она хотела остаться. Ким сказал: нет, нет, поезжай, отправил ее. А наутро звонок — Ким ушел из жизни.

— Похороны были закрытые?

— Похороны были событийные. Много людей было в ритуальном зале и на Новокунцевском кладбище. Могила на самом взгорье. Холм, возвышение, сосны и обелиск. Упокоился он в Москве, практически по его завещанию.

— А на похоронах — только ваше начальство или приезжали и другие люди? Год 1988-й — некое перепутье.

— Были от нас представители руководства во главе с генерал-лейтенантом, так называемые «расшифрованные» — несколько десятков человек. Приехали из Англии сын и дочь с мужем. Руфина Ивановна, ее родственники — близкий круг.

— И узкий. Но я все-таки о своем. Вот вы говорите, не было одиночества. А я однажды, в первый и последний раз, встретился с Героем России Моррисом Коэном, когда жены его Лоны уже не было — и мне показалось, что он грустит страшно.

— Но это свойственно человеку. Вот мы с вами люди одного поколения шестидесятилетних, но у нас уже есть уходы друзей, и сколько еще всего неизбежного надвигается… Сверстники Филби уходили. Людей вокруг оставалось меньше.

— Знаете, после разговора с вами я еще больше укрепился во мнении: все основное Кимом Филби было сделано там, далеко отсюда.

— Конечно. Он — разведчик. И его разведывательное дело было сделано до ухода из Бейрута. Даже в Бейруте, по-прежнему работая, в меру сил нам помогая, он был, как мы говорим, практически в законсервированном состоянии. Конечно, оставался рядом с политикой, был журналистом, еще где-то и чего-то… Но сравните со Штатами, когда в 1949—1951-м он работал представителем СИС. А потом его вызвали в Лондон, выразили ему недоверие. К тому времени основная часть его работы уже была совершена.

— Это судьба разведчика — сделать два, может быть, три дела?

— Можно вообще сделать одно дело. Ведь многие дела в разведке сделаны, они зарезультированы, они заархивированы — и всё. И никто не знает об этом! Люди спокойны. Кто на пенсию ушел, кто из жизни — и никто ничего. Знают только то, что становится достоянием общественности, печати. Тогда уже идет ранжирование, у кого подвигов больше.

— У Филби полтора десятка лет такого горения, такой отдачи и таких подвигов — и потом тоже, конечно, не доживание, не угасание, но уже другая, совсем иная жизнь.

— Вы поднимаете очень интересный философский пласт. Это важная задача — показать, что, во-первых, даже в такой очень специфической сфере есть место и горению, и решению высших задач. Что же касается Кима Филби, есть еще один аспект: ему никто, в том числе и на Западе, не может предъявить претензии, что он работал за деньги. Такой ореол чистоты, романтизма в отношении к стране, для которой десятилетиями работал, в которую верил!

Однажды у меня дома раздался вечерний звонок: на трубке — мой давний приятель, с которым мы, идя разными жизненными путями, изредка общаемся. Поговорили о том о сем, и вдруг:

— Видел по телевидению передачу о разведке. Согласен с вашим выступлением — таким, как Ким Филби и Рудольф Абель, надо присваивать звание героя. Пусть сейчас, пусть завтра — если опоздали сделать это при их жизни!

— А почему вас это так взволновало? — удивился я.

И после долгой паузы услышал:

— Ким Филби учил меня азам разведки…

Мы встретились, и мой собеседник был достаточно откровенен. По понятным причинам имени этого старшего офицера Службы внешней разведки, пусть и ушедшего в отставку, называть не буду.

— Давайте начнем с понятного и очевидного. Где проходили занятия с Филби?

— Как правило, на одной и той же квартире нашей Службы в центре Москвы — на улице Горького.

— Что это была за учеба? Практические задания, теория?

— Тут была своя система. Заранее объявлялась тема, и мы к ней готовились. Естественно, начиналось с теории. Давалась общая картина. Ну и обязательный элемент — практические занятия. То, что сейчас называется «ролевые игры». Кто-то из нас играл роль дипломата или журналиста, или коммерсанта. А Филби, соответственно, выступал как сотрудник британского МИДа или спецслужбы…

— Как часто проходили такие встречи?

— Я бы предпочел называть их серьезными занятиями. Раз в неделю, с сентября по май-июнь, в конце недели, с трех до шести. Задания были разные — познакомиться, понравиться, получить информацию, убедить…

— Сколько ваших коллег приходили к Филби?

— Был строго фиксированный курс. В тот год нас было четверо.

— Вы тогда учились в академии или в какой-нибудь спецшколе?

— Нет, все мы уже окончили то, что сейчас называют Академией внешней разведки, были сотрудниками английского отдела — старшие лейтенанты, капитаны. Знаете, осталось у меня яркое и чисто профессиональное впечатление о Филби. Однажды я случайно увидел, как шел он по улице. Походка, манера себя вести, проверяться. Для меня было ясно: он контролирует улицу, полный ее хозяин, «хвост» обнаружит сразу, обзор полный. Это, видимо, было у него уже в крови.

— Филби рассказывал вам о своих удачах или неудачах?

— Такого, конечно, не было. Скорее, делился впечатлениями. Конкретная его работа «там» оставалась табу…

— Много ходит легенд о том, будто Филби был не прочь пригубить рюмку.

— Это легенды! Но чисто символически, как атрибут, всегда стояла бутылка коньяку «Варцихе».

— Вы даже марку помните?

— Да. Это был любимый коньяк Филби. Стоил он тогда тринадцать рублей. Я его покупал — вроде как входило в мои обязанности. А вообще всё было очень скромно. Украшение стола — чай с сухарями, коньяк мы разбавляли водой, слегка пригубливали, да и то на прощание.

— А жена Филби, Руфина Ивановна, вам что-нибудь готовила?

— Чай и всё прочее готовили содержатели той квартиры. А с Руфиной Ивановной я даже не был знаком. Шли занятия, потом мы всё записывали. Делал я это очень тщательно, и записи становились учебным пособием для коллег — сотрудников английского отдела, да и других, наверное, тоже.

— Как обращались к Филби, на «вы»?

— Мы ни разу не перешли на русский. Только по-английски. А там «ты» и «вы» едино. Однажды Филби поведал нам о забавном эпизоде в России: его везли в машине, и он увидел вывеску: «Ресторан». Ким прочитал по-английски: «Пектопан». По-русски Филби практически не говорил. Какие-то отдельные слова.

— Не сужало ли это круг общения? Тогда на английском изъяснялись немногие.

— В нашем кругу говорили все, хотя, конечно, круг общения оставался узок. Но Филби был погружен в язык и культуру западного мира. Получал свежие британские газеты, родственники присылали ему книги. Англия осталась частью его жизни — он с ней не расставался.

— Чувствовалось ли, что некоторые наши советские дела ему претят?

— Филби не раз иронизировал по поводу каких-то сторон советской жизни. Но всё это — в интеллигентной, изящной форме.

— Не боялся, что вы донесете, настучите?

— Нет! Во внешней разведке стучать не принято. Не та специальность. В круг обязанностей это не входило. Все-таки мы считались и считали себя элитой, «белой костью». Да и относились мы, зеленые ребята, к Филби как к настоящему мастеру.

— Вы были учеником Филби. Пригодились ли вам его уроки на практике?

— Пригодились. Школа общения со знатоком своего дела много значит. А мне уроки Филби особенно помогли за рубежом, в работе с иностранцами. Важны не только знание или незнание языка, но и неуловимые нюансы. Учитель щедро прививал нужные навыки, деликатно поправлял манеру общения. Учил понимать собеседника, внимательнее его слушать, конкретнее формулировать собственные вопросы. У нас надо чувствовать, с кем и как беседовать. Постепенно подводить к тому, что, в конце концов, интересует — а иногда и сразу переходить к сути дела. Задачи тут разные: не отпугнуть, понравиться, заинтересовать на первом этапе. А когда уже познакомились, заставить, вернее, подвигнуть человека на сотрудничество «с представителем Советского Союза».

— Если я попрошу вас назвать какие-то отличительные качества Филби…

— Он был исключительно волевым человеком! Редкий ум, великолепные манеры, хорошая память. Для всех своих учеников Филби оставался предметом восхищения, а не объектом анализа. Портрета его, как принято в нашей профессии, мы не составляли, поскольку были просто им очарованы.

— Но в книге Филби «Я шел своим путем» мне довелось наткнуться на любопытные характеристики, которые он давал вам — ученикам. Они исключительно доброжелательны, однако подчас и суровы. Кое-кому Филби просто предрекал неудачу.

— Как раз в том случае, где учитель был по-настоящему суров с одним из нас, его предвидение сбылось. Мой бывший коллега сорвался, и не на какой-то подстроенной чужой спецслужбой передряге. Дал волю эмоциям и вынужден был покинуть страну. Хороший был парень, но уж чересчур влюбчивый. И надо же ему было без толку приударить за одной дамочкой… Это лишний раз доказывает прозорливость Филби. Нечто подобное — правда, не столь примитивное — он косвенно, но предсказывал. А к тому, что преподаватель будет давать оценки, я, как и все мы, относился спокойно. Меня и мои возможности он тоже оценил точно — теперь-то, десятилетия спустя, я могу судить о том беспристрастно. Филби и Лонсдейлы получаются далеко не из каждого. В жизни разведчика полно того, чего, к счастью, нет и обычно не бывает у людей иных, более простых профессий.

— Как сложилась ваша судьба после уроков Филби?

— Я, скажем так, попал в политическую сферу, работал за границей — несколько долгосрочек. Не провалился и никого не подвел. Дослуживался до определенного звания.

— Что принесла вам эта работа?

— Главное — интерес, понимание многих проблем. Ты выполняешь обязанности по собственному прикрытию, например, вкалываешь в посольстве-торгпредстве. Плюс делаешь еще гораздо больше для разведки. Я бы не рискнул заявить, что это занятие для публики со средними мозгами и слабой физической подготовкой. У нас было так: если дипломат — трудись в дипломатических рамках, журналист — в журналистских… Интенсивность труда — страшнейшая. Контактов — больше. Психологическая устойчивость — тверже. Вот что требовалось.

— Почему вы ушли из разведки?

— Сложный вопрос. Трудно объяснить… Не уверен, поймете ли. Ушел я на заре «перестройки». Оценка результатов работы тогда стала чересчур формальной. Велась, на мой взгляд, по не совсем верным показателям. Какие-то чисто количественные данные. Проценты — как на производстве или «голы, очки, секунды», что, по-моему, неправильно. Стало скучно. Пошла бездушная система. Многие работали или вхолостую, или на показуху. Будни в разведке становились все менее интересными — она тогда отставала от новой реальности. Да и захотелось пожить одной жизнью. Две — тяготили и меня, и семью.

— Семья догадывалась?

— Знала. И поддержала в решении. Я мечтал заняться большим делом.

— Навыки, приобретенные во внешней разведке, судя по всему, помогли эти большие дела свершить. Пост вы теперь занимаете немалый.

— Нормальный. Образование мы получали великолепное — естественно, помогало. Нам было как бы дозволено быть впереди других. Мы еще тогда читали книги, о которых многие узнали только недавно, а о некоторых и сейчас не слышали. Молоденький лейтенант, если хотел, мог приобрести массу знаний. Одно общение с Филби чего стоило…

— Говорят, из КГБ не уходят. Все равно ведь остаются прежние связи. Как и обязательства…

— Тут я должен повторить прописную истину: внешняя разведка — не КГБ. Отставка — и с тех пор ни единого контакта. Хотя и у нас, и на Западе действительно бытует мнение, будто из разведки не уходят, мол, «бывших разведчиков не бывает». Это — заблуждение. Я ушел сам.

— Не жалеете о времени, которое провели в той жизни?

— Жалеть о чем-либо вообще глупо — поскольку бесполезно. И о чем, собственно? Я за этим туда и шел: увидеть тайные пружины, которые движут многим. Попутешествовал вволю. Но я сам делал выбор: пришел и ушел. А что не вышло из меня профессионала уровня Кима Филби… Такие, как он, рождаются нечасто.

Два великих разведчика Вильям Фишер — Абель и Ким Филби, конечно, знали друг друга. Они не могли не встречаться еще в Лондоне в середине 1930-х годов, где радист Вилли Фишер, работавший под своей фамилией, передавал материалы Кима Филби в Москву.

К 1931 году Вилли завершил подготовку к «закордонной работе». Ему предстояло создать целую сеть радиостанций в Скандинавии и других европейских странах. Можно было отправить Фишера в Европу и по поддельным документам, однако в ОГПУ решили по-другому. Представлялся отличный шанс попытаться выяснить, как на практике действует британская система выдачи документов.

Возможно, на эксперимент подвигла и жизненная история друзей Фишеров — семейства Прокофьевых, тоже вернувшихся в Россию из английской эмиграции. Но Прокофьеву-сыну в СССР не понравилось сразу, и, обратившись в консульство Британии в Москве, он получил и документы, и разрешение возвратиться в Англию.

Фишеру надо было торопиться. Срок действия его выданного в 1921 году паспорта истекал. Кстати, сохранилась и истертая копия, свидетельствующая, что Вильям Генрихович Фишер сдал его на хранение советским властям. И в один прекрасный день в консульстве на улице Воровского, дом 46, появился довольно застенчивый, скромно одетый посетитель. Застенчивость застенчивостью, но держался Вильям Август Фишер, родившийся 11 июля 1903 года в Ньюкасл-апон-Тайн, твердо. Убедительно рассказал принявшему его консулу о желании вернуться. Назвал причины: женат, родилась дочка, а денег на жизнь не хватает, перспектив — никаких, ибо ему, уроженцу Великобритании, не пробиться сквозь препоны советской бюрократии. Да, его родители состояли в Англии в социалистической партии и здесь вступили в коммунистическую. Но для него, родившегося на Уитли-бей и прожившего там 17 лет, возвращение в чужие пенаты превратилось в пытку. Звучало убедительно. Проситель вел себя достойно, в истерики не впадал, советскую власть в отличие от многих, просившихся на постоянное местожительство в Британию, хаял в меру.

Вилли сумел внушить консулу такую симпатию, что англичанин написал письмо советским властям. В нем была просьба не чинить препятствий с выездом Вильяму Фишеру. Но все копии документов с соответствующей припиской консул отправил все же в Великобританию для принятия решения. В столице империи волынку не слишком тянули, и 6 августа 1931 года в Лондоне был изготовлен паспорт под номером 445470, который благополучно прибыл в столицу Совдепии уже в конце месяца. Вскоре его выдали Фишеру. «Сапоги», как называли разведчики тех времен свои документы, были настоящими — лучше не придумаешь.

Перед отъездом последовал традиционный ужин с руководителями Иностранного отдела, и в начале сентября радист Фишер, кодовое имя «Фрэнк», отправился с женой Элей и крошечной дочкой Эвелиной ночным поездом в Ленинград. Оттуда — в Хельсинки, затем — в Стокгольм и, наконец, — в Осло, где он и проработал до декабря 1934 года, устанавливая по Европе радиостанции, связывавшие нелегалов с Центром.

Летом 1935-го по этому же паспорту отправился в Англию, где вовсю уже развернулась «Кембриджская пятерка». Филби и, возможно, кто-то еще передавали резиденту столько важнейших сведений, что без помощи классного, похоже — лучшего в И НО, радиста Фрэнка было не обойтись. Работы только прибавлялось.

Вилли пришлось нередко наведываться в Кембридж, чтобы забирать то, что добывали для отправки в Москву его подопечные. Он также передавал им задания, некоторые документы, иногда и деньги на покрытие оперативных расходов. Общение с агентами было полезно, Фишер набирался опыта. И все же не со всеми из них отношения складывались ровно — уж очень они с радистом были разными людьми. Однолюб и верный супруг, строгий педант Фишер не всегда понимал сексуальные увлечения, к примеру, Бёрджесса или Бланта. Сдержанному и дисциплинированному Фрэнку было трудно по-настоящему сблизиться с людьми, которых он считал экстравагантными, даже эксцентричными. Отношения складывались нормальные, однако чисто деловые, в дружбу и близко не переходящие. Такой духовной близости, как, к примеру, в 1950-е годы в Америке с «волонтерами» — будущими героями России Морисом иЛоной Коэн, не возникало. Некоторые соображения об этом Фишер включил тогда в свой отчет Центру, переданный им резиденту Арнольду Дейчу 14 февраля 1936 года. В отчете — шесть пунктов, в трех из них радист Фрэнк дает личностные характеристики своим подопечным — и совсем не восторженные. Но работе это не мешало. Радиопередатчик, собранный Фишером, работал с полной нагрузкой.

Впрочем, эта связь с «Кембриджской пятеркой» продолжалась недолго. Уже 19 мая 1936 года семейство Фишера оказалось в Москве. Предполагается, что столь быстрое возвращение произошло из-за предательства бывшего резидента в Лондоне Орлова… Но, как бы то ни было, связи Фишера с Филби и его сподвижниками были установлены еще до Великой Отечественной.

Нет свидетельств, чтобы они возобновились в военное время. Впрочем, косвенно Фишер все же соприкоснулся и с Филби, и с Блантом, и особенно с Кернкроссом. Английская разведка перехватывала и расшифровывала донесения немцев о пробравшемся в советский Генштаб агенте. Ребята из Кембриджа, читавшие по долгу службы секретнейшие расшифровки, упорно предупреждали об этом Центр. Даже премьер Черчилль намекал Сталину о таинственном немецком агенте в русском Генштабе. Это впрямую подтверждало: немцы клюнули на подготовленную НКВД, и Фишером в том числе, приманку. Его ученик агент Макс, именовавшийся немцами «Гейне», действительно был внедрен в Генштаб. Только не абвером, а советской разведкой. Нет, не зря натаскивал Александра Демьянова суровый преподаватель радиодела капитан Фишер!

Сначала чекисты придумали операцию «Монастырь», где истинный потомок древнего дворянского рода Демьянов играл роль монархиста, ждущего прихода немцев, будто манны небесной. Потом, когда фашисты стояли под самой Москвой, Фишер в рекордные сроки сделал из Макса неплохого радиста, а затем помогал Демьянову совершить «побег» на ту сторону. И немцы, хотя они и лупили перебежчика, и даже имитировали его расстрел, поверили. А как тут было не поверить, если Демьянов каким-то чудом пробрался к ним через минное поле? Действительно чудом. Фишер схватился за голову, когда увидел, что Саша Демьянов попал на усеянное минами поле, по ошибке не обозначенное нашими на карте. Но Бог и удача помогли. Демьянов долго трудился офицером связи в Генштабе, передавая немцам дезинформацию. Даже после войны генерал Шелленберг в своих книгах хвастался, что его агент общался с маршалами Жуковым и Рокоссовским. Чистая правда, общался, — и оба маршала о чекистской игре не подозревали. Так что еще долго после войны бродил по свету миф о немецком агенте, засевшем в самом центре Москвы — ведь даже донесения Филби и К° подтверждали: немецкий агент пробрался в Генштаб. Ясно, что они и не подозревали, что снова столкнулись со своим старым знакомцем Фрэнком…

Развеять легенду было разрешено только в конце XX века.

Зато во время послевоенной командировки в США, как считают некоторые американские источники, полковник Абель, он же Фишер, он же резидент советской нелегальной резидентуры Марк встречался с Филби неоднократно. Об этом довольно убедительно пишет в книге «Как отец, как сын. Династия шпионов» исследователь Вин Арфей.

Поначалу взаимодействовать с Филби, кодовое имя «Стенли», должен был другой резидент, прибывший в Нью-Йорк в марте 1950-го, а курьером между ними был Гай Бёрджесс, тоже находившийся в Вашингтоне. В июне 1950 года началась война в Корее, и данные, поступавшие от Филби и Маклина из посольства Великобритании в США, были просто бесценны.

Но резидент, так хорошо начавший и вроде бы даже завербовавший важного источника, вдруг оказался не на высоте. Когда весной 1951-го Киму стало понятно, что Маклин под угрозой, он обратился за помощью к резиденту — назовем его М. Но тот прореагировал слабо. Больше того, когда легальная резидентура заложила в тайник две тысячи долларов, предназначавшихся для Филби, М. почему-то не сумел отыскать указанного места. Как бы то ни было, внушительная по тем временам сумма до Кима не дошла. Закрались подозрения, а не присвоил ли резидент денежки? Провести расследование Центр приказал Вильяму Фишеру, а сам М. был на время передан ему в подчинение. Тут всплыли еще и другие факты денежных злоупотреблений: кажется, пропали предназначавшиеся на оперативные цели девять тысяч долларов. Резидента М., поначалу подававшего столько надежд, срочно отозвали в Москву, где с управлением, в котором трудились нелегалы, ему пришлось расстаться. Вин Арфей не без оснований полагает, что с тех пор связь с Филби осуществлялась через нелегального резидента Абеля. В его книге говорится, что Филби по разным поводам встречался с Абелем в начале 1950-х годов в Канаде…

После возвращения из США Фишер постоянно встречался с некоторыми из своих бывших агентов, работавших вместе с ним в Штатах. Дружил с Коэнами, часто вместе с женой и дочерью бывал у них дома на Патриарших. Виделся с Беном — Гордоном Лонсдейлом. А вот данных о связях с давно знакомыми ему людьми из «Кембриджской пятерки» никогда не публиковалось. Хотя есть тому свои причины. Гай Бёрджесс скончался вскоре после обмена полковника Абеля на летчика-шпиона Пауэрса. С Дональдом Маклином, который уже жил в Москве, он связей не поддерживал.

А с Филби… Да как-то не виделись, хотя Фишер знал, что его давний знакомец в столице. Оба не выражали желания встретиться. Слишком разные были люди. Аскет и скромник Вилли не понимал Кима. Ему было непонятно его тогдашнее пристрастие к спиртному…

Дружбы не сложилось. Впрочем, разве обязательно рабочие отношения должны заканчиваться дружескими объятиями и переходить в нечто большее? Зато сотрудничество за кордоном было плодотворным. Да таким, что и желать больше нечего.

В декабре 2010 года, в канун девяностолетия со дня создания Службы внешней разведки, на здании пресс-бюро СВР России, что на Остоженке, открылась памятная доска в честь величайшего разведчика Кима Филби.

В тот день здесь собрались руководители Службы во главе с ее директором Михаилом Фрадковым, те ветераны, кому довелось поработать с легендарным руководителем разветвленнейшей сети советской разведки в Англии, скромно названной «Кембриджской пятеркой».

Михаил Фрадков и вице-премьер правительства России Сергей Иванов перерезали ленточку. Открылась мемориальная доска с барельефом Кима Филби и его словами, в которых отражен смысл совершенного разведчиком: «Я смотрю на прожитую жизнь как отданную служению делу, в правоту которого искренне и страстно верю». Ниже даты жизни: «1912–1988». Авторы мемориальной доски И. Новиков и А. Тихонов.

Почему памятная доска открыта именно здесь? Помимо всего прочего, Филби был еще и отличным журналистом. Именно как репортер, якобы симпатизирующий Франко, он передавал ценнейшую для советской разведки информацию из дравшейся с фашизмом Испании. Да и последние годы жизни, когда он уже попал под подозрение своей контрразведки, Ким работал в Бейруте на несколько крупных британских изданий… Но главное все же в том, что, по оценкам западных специалистов, Ким Филби является наиболее известным советским разведчиком.

А в заносимом снегом дворике звучали искренние воспоминания соратников, тех, кому Филби с радостью отдавал свои знания в середине 1970-х, в 1980-х, чем он очень гордился. Слышится под мягко падающий снег их тихое: «Ким любил русскую зиму. И снежок, и этот мороз. И хотел, чтобы останки его остались в России, которую считал своей».

Тут же и Руфина Ивановна Пухова-Филби, жена Кима, которая так скрашивала его годы, стала последней и настоящей любовью человека, столько лет рисковавшего жизнью там, вдалеке, чтобы другим людям лучше жилось здесь.

— Филби вспоминают как легендарного разведчика. А для меня он был прекрасным любящим человеком. Мы нашли вместе наше семейное счастье, — сказала она. — Нам было хорошо. Но наступала работа, и все остальное отходило у него на второй план. Ким не будет предан забвению, пока он в памяти людей. Филби любил свободу и ненавидел фашизм. Россия стала его родиной.

Выдающийся советский разведчик Гарольд Адриан Рассел (Ким) Филби с 1969 по 1988 год проживал в своей четырехкомнатной московской квартире в тихом переулке в центре Москвы. Здесь он вел напряженную аналитическую работу в интересах советской внешней разведки, писал мемуары, регулярно встречался с руководящими сотрудниками ПГУ КГБ СССР и молодыми чекистами-разведчиками, принимал английского писателя Грэма Грина и журналиста Филипа Найтли, готовился к многочисленным публичным выступлениям.

После смерти Филби в 1988 году в этой квартире на правах собственности проживает его вдова Руфина Ивановна Пухова-Филби, 1932 года рождения.

Руфине Ивановне удалось полностью сохранить в квартире обстановку, существовавшую при жизни мужа. В кабинете Кима на полках, сделанных его руками, располагается богатейшая библиотека, состоящая как из его собственных книг, так и книг из коллекции его отца — известного английского ученого-арабиста. Там же находятся уникальные фотографии Гарри Сент-Джона Филби, Че Гевары и многочисленные сувениры, полученные Кимом от коллективов сотрудников КГБ СССР и Вооруженных сил СССР.

Неменьший интерес представляет гостиная, где, среди прочих аутентичных предметов, находятся испанский стол XVII века, любимое кресло Кима, стул и приемник 1950-х годов, по которому он слушал радиотрансляции футбольных матчей из Англии, гравюра, переданная ему через советское посольство Энтони Блантом, и множество других вещей, представляющих историческую ценность.

По сути своей, квартира, где проживает Руфина Ивановна, является музеем-квартирой Кима Филби, и она могла бы стать филиалом Кабинета славы СВР России, использоваться для ознакомления молодых разведчиков, а также ограниченного круга других заинтересованных лиц с историей и традициями советской внешней разведки.

Руфина Ивановна, у которой нет прямых наследников, неоднократно выражала озабоченность тем, что произойдет в будущем с квартирой Кима Филби. Она неоднократно поднимала вопрос о своей готовности завещать свою квартиру государству, при условии создания там музея-квартиры Филби. Никакого определенного ответа так и не было получено.

С каждым годом увеличивается опасность того, что уникальное историческое наследие, оставшееся от легендарного советского разведчика Кима Филби, может быть просто-напросто утрачено. Так давайте же предпримем конкретные шаги — пока это еще в наших силах!

Эти материалы были рассекречены Службой внешней разведки весной 2011 года к семидесятилетию со дня начала Великой Отечественной войны. Среди них и множество сообщений из Лондона.

Привожу лишь несколько без каких-либо поправок и сокращений. Напомню, что «Зенхен» — оперативный псевдоним Кима Филби.

1912, 1 января — в городе Амбале в семье заместителя британского комиссара в Пенджабе Гарри Сент-Джона Филби родился сын — Гарольд Адриан Рассел (Ким) Филби.

1929 — по окончании школы в Вестминстере поступил в Тринити-колледж в Кембридже.

1933 — работа в Европе в роли курьера МОП Р.

1934, апрель — женитьба на Алисе (Литци) Фридман.

Июнь — начало сотрудничества на идейной основе с советской разведкой.

1936 — по заданию НКВД СССР работает в Испании в войсках генерала Франко в качестве «свободного журналиста».

1937–1939 — командировка в Испанию в качестве корреспондента газеты «Таймс» — на стороне мятежников; был ранен, награжден франкистским орденом.

1940, весна — работа корреспондентом при штабе английских войск на континенте.

Июнь — эвакуация из Дюнкерка.

По рекомендации резидентуры поступил на работу в британскую разведку СИС.

1941, июль — назначен заместителем начальника контрразведки СИС (отдел В).

1944 — назначен начальником 9-го отдела СИС, который занимался изучением «советской и коммунистической деятельности» в Великобритании.

1946 — награжден орденом Британской империи.

Лето — 1949 — работа в качестве резидента СИС в Стамбуле, под прикрытием первого секретаря английского посольства.

1949–1951 — возглавлял миссию связи СИС в Вашингтоне; установил контакты с руководством ЦРУ и ФБР, в том числе с А. Даллесом и Э. Гувером; координировал деятельность американских и британских спецслужб в борьбе с «коммунистической угрозой».

1951 — оказался под подозрением спецслужб США и Англии в связи с бегством Д. Маклина и Г. Бёрджесса; вышел в отставку.

1952, ноябрь — допрошен контрразведкой МИ-5, отпущен за недостатком улик.

1955 — министр иностранных дел Г. Макмиллан публично снял с Филби все обвинения.

1956, август — направлен в Бейрут по линии СИС — под прикрытием корреспондента британских изданий «Обсервер» и «Экономист».

1963, 23 января — в связи с угрозой провала нелегально вывезен из Бейрута в СССР на сухогрузе «Долматов».

1963–1988 — проживал в Москве, являлся консультантом советской внешней разведки по спецслужбам Запада, участвовал в подготовке разведчиков.

За большие заслуги в разведывательной деятельности был награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны 1-й степени и Дружбы народов, нагрудным знаком «Почетный сотрудник госбезопасности».

1970 — женитьба на Руфине Ивановне Пуховой.

1988, 11 мая — скончался, похоронен в Москве на Новокунцевском кладбище.

2010, декабрь — открытие мемориальной доски в честь Кима Филби на здании пресс-бюро СВР России.