Корабль поднимался вверх по священной реке, увенчанный лотосом нос рассекал спокойные величавые волны, которые с незапамятных времен катились нескончаемой чередой, словно эпизоды бесконечного течения времени. Обе стороны реки усеяли деревни, пальмы росли поодиночке и группами, зеленая растительность простиралась к востоку и западу. Солнце поднялось высоко, его лучи трепетали там, где встречались с кронами деревьев, и искрились там, где касались поверхности воды, на которой покачивалась горстка рыболовецких лодок. Лодки расступались перед крупным судном, их владельцы вопрошающе и недоверчиво взирали на изображение лотоса, символ Севера.

На палубе перед каютой сидел короткий плотный человек с круглым лицом, длинной бородой, белым цветом кожи, одетый в свободно облегающее платье. В правой руке он сжимал толстую трость с золотой рукояткой. Перед ним расположились два столь же плотных человека, одетых точно так же. Внешне все трое походили друг на друга. Главный из них устремил взор к югу, его темные глаза выражали скуку и усталость. Он зло взглянул на рыбаков. Молчание, казалось, стало невыносимым, он повернулся к спутникам и спросил:

— Интересно, затрубит ли завтра труба и прервет тягостную тишину, которая сейчас окутала южные земли? Нарушится ли мир в этих тихих домах, взлетит ли в безмятежное небо ястреб войны? Ах, как бы мне хотелось, чтобы эти люди узнали, что предвещает им и их повелителю наш корабль!

Оба спутника кивнули, выражая согласие с тем, что сказал предводитель.

— Пусть будет война, гофмейстер, — произнес один из них, — раз этот человек, которому наш повелитель разрешил править Югом, дерзко венчает свою голову царской короной, возводит дворцы, словно фараон, и безмятежно разгуливает по Фивам, точно в мире не осталось никаких забот!

Гофмейстер стиснул зубы и стукнул тростью по палубе перед собой, что выдало его гнев и озлобление.

— Египтянин правит лишь этими землями — Фивами, — продолжил он. — Как только избавимся от него, Египет навеки станет нашим. А думы нашего повелителя освободятся от тревоги, ибо ему не придется остерегаться бунта ни с чьей стороны.

Второй человек, лелеявший надежду однажды стать правителем большого города, с жаром ответил:

— Эти египтяне ненавидят нас.

Гофмейстер произнес что-то в знак согласия и сердито добавил:

— Вот именно, вот именно. Даже жители Мемфиса, столицы царства нашего повелителя, прилюдно выказывают покорность, но в сердцах вынашивают ненависть. Мы исчерпали все средства, теперь остался лишь кнут и секира.

Спутники гофмейстера впервые улыбнулись, и второй из них воскликнул:

— Да будут благословенны ваши намерения, мудрый гофмейстер! Египтяне понимают только кнут.

Все трое погрузились в молчание, слышались лишь удары весел о поверхность воды. Тут один из собеседников заметил рыбацкую лодку, в узкой части которой стоял молодой человек с мускулистыми руками. На нем не было ничего, кроме юбки. Его кожа обгорела на солнце.

— Эти южане выглядят так, будто вылупились из своей земли! — сказал он.

— Разве это удивительно? — насмешливо откликнулся гофмейстер. — Стихотворцы египтян даже воспевают красоту смуглых лиц!

— В самом деле! По сравнению с нами цвет их кожи все равно, что грязь в лучах величественного солнца.

Гофмейстер заметил:

— Один из наших людей говорил мне об этих южанах так: «Несмотря на цвет кожи и наготу, они полны самомнения и гордости. Южане утверждают, будто вышли из чресл богов, будто их страна неистощимый источник истинных фараонов». Боже всемогущий! Я знаю, как излечить их от этого. Нам стоит только простереть руку к границам их страны.

Едва гофмейстер произнес эти слова, как услышал, что один из его спутников воскликнул, указывая рукой на восток:

— Смотрите! Неужели это Фивы? Это ведь Фивы!

Двое спутников посмотрели в сторону, куда указывал их товарищ, и увидели большой город, окруженный серой стеной, за которой ввысь поднимались верхушки обелисков, словно столпы, поддерживающие небосвод. На северной стороне города виднелись высокие стены храма Амона, священного повелителя Юга. Взору они казались могучим великаном, тянувшимся к небу. Это зрелище потрясло спутников. Верховный гофмейстер сдвинул брови и тихо сказал:

— Да, это Фивы. Мне доводилось видеть их прежде, и за минувшее с тех пор время я лишь утвердился в желании, что их следует покорить нашему повелителю. Тогда я увижу, как он, одержав победу, возглавит триумфальное шествие по улицам этого города.

Один из спутников добавил:

— Тогда в этом городе станут поклоняться нашему богу Сету.

Судно замедлило ход и степенно приближалось к берегу, проплывая мимо роскошных садов, спускавшихся сочными террасами к священной реке, чтобы насытиться ее водой. Позади них виднелись величественные дворцы, а к западу от дальнего берега к земле припал Город вечности, где бессмертные покоились в пирамидах, мастабах[12] и могилах наедине со смертью.

Корабль повернул к пристани Фив, он скользил между одномачтовых рыбацких лодок и торговых кораблей. Величина, красота корабля, изваяние лотоса на его носу привлекали взоры. Наконец судно остановилось у причала и бросило огромный якорь. Явилась стража, вперед вышел офицер в белой льняной блузе и юбке и задал вопрос одному из судовой команды:

— Откуда прибыло это судно? Оно везет товар для торговли?

Один из членов судовой команды приветствовал офицера и сказал:

— Следуй за мной!

Он провел офицера в каюту, где тот оказался перед верховным гофмейстером Северного дворца — обители царя пастухов, как его величали на Юге. Офицер почтительно поклонился и отдал честь. С откровенным высокомерием гофмейстер поднял руку, отдал честь и снисходительным тоном произнес:

— Я посланник Апофиса, нашего повелителя, фараона, царя Севера и Юга, сына бога Сета.

Прислан к правителю Фив, принцу Секененре, дабы огласить ему официальное заявление, которое находится при мне.

Офицер внимательно выслушал посланника, еще раз отдал честь и удалился.

Прошел час. На судно, держась с большим достоинством, поднялся человек с выступающим лбом, невысокого роста и хрупкого телосложения. Он с уважением поклонился посланнику и ровным голосом произнес:

— Вас имеет честь приветствовать Гур, гофмейстер Южного дворца.

Посланник величаво наклонил голову и ответил резким тоном:

— А я Хаян, верховный гофмейстер Дворца фараона.

Гур сказал:

— Наш повелитель с радостью немедленно примет вас.

Посланник встал и сказал:

— Тогда не станем медлить.

Гофмейстер Гур шел первым, Хаян неспешно следовал за ним, опираясь тучным телом на трость. Оба спутника почтительно поклонились ему. Хаян был уязвлен и задавался вопросом: «Разве не самому Секененре положено встречать посланника Апофиса?» Его крайне раздражало то обстоятельство, что Секененра принимает его точно царь. Покидая судно, Хаян шел между двумя рядами солдат и офицеров и увидел, что на берегу его ждет царская кавалькада, впереди и позади которой стояли боевые колесницы.

Солдаты отдали ему честь, он высокомерно ответил им и забрался в предназначенную ему колесницу. Гур занял место рядом с ним. Затем небольшая процессия двинулась к дворцу правителя Юга. Хаян поворачивал голову то направо, то налево, рассматривая храмы и обелиски, статуи и дворцы, рынки и непрерывный поток людей всех слоев: простой люд ходил почти нагим, офицеры — в элегантных накидках, жрецы — в длинных одеждах священнослужителей, знать — в свободных мантиях. Женщины нарядились в красивые одежды. Казалось, все свидетельствовало о могуществе этого города и его стремлении соперничать с Мемфисом, столицей Апофиса. Хаян сразу заметил, что процессия привлекает взоры и люди собираются вдоль дороги, чтобы посмотреть на нее. Их глаза холодно и пристально разглядывали его белое лицо и длинную бороду, в них отражались удивление, неприязнь и недовольство. Хаян кипел от злости, что могущественный Апофис в лице своего посланника удостоился такого приема. Хаяна раздражало, что он явился в Фивы как чужестранец, ведь прошло уже двести лет с тех пор, как его народ завоевал землю Египта и стал ее хозяином. Он был недоволен тем, что Южный Египет не потерял самобытность, характер и независимость за двухсотлетнее правление его народа. В этом городе не жил ни один гиксос.

Процессия достигла площади перед дворцом. Это была просторная площадь, по ее сторонам расположились правительственные здания, министерства и штаб армии. Посреди площади стоял освященный веками дворец, его внушительный вид слепил глаза. По великолепию дворец не уступал своему собрату в Мемфисе. Гвардейцы расположились на его стенах и стояли в два ряда у главных ворот. Когда шествие во главе с посланником оказалось на уровне ворот, оркестр заиграл приветственный гимн. Пока процессия пересекала дворцовую площадь, Хаян подумал про себя: «Неужели Секененра примет меня с белой короной на голове? Он живет подобно царям, соблюдает их церемониал и правит соответствующим образом. Появится ли он передо мной с короной Юга на голове? Осмелится ли он сделать то, на что не решались его предки и отец?» Посланник вышел из колесницы у входа в длинную колоннаду и обнаружил, что его встречают распорядитель дворца, начальник царской гвардии и высшие офицеры. Все отдали честь и впереди него направились в царский зал приемов. Вестибюль, ведущий к двери зала, с обеих сторон украшали сфинксы. По углам стояли офицеры-великаны, отобранные из самых крепких жителей Хабу. Все поклонились посланнику и расступились, давая ему дорогу. Гофмейстер Гур вошел в зал впереди него. У порога Хаян заметил, что на некотором удалении от входа возвышается трон, царский трон, на котором восседал человек с короной Юга на голове, скипетром и посохом в руке. И справа и слева от трона расположились по два человека. Гур, за которым следовал посланник, приблизился к трону, почтительно поклонился своему повелителю и по обыкновению спокойно произнес:

— Мой повелитель, представляю вашему величеству верховного гофмейстера Хаяна, посланника царя Апофиса.

После этих слов посланник поклонился в знак приветствия, царь тоже ответил поклоном и жестом пригласил его расположиться в кресле, стоявшем перед троном. Гур встал справа от трона. Желая представить придворных послу, царь указал посохом на человека, который находился ближе к нему справа и сказал:

— Это Усер-Амон, главный министр. — Затем он указал на следующего придворного и произнес:

— Нофер-Амон, верховный жрец Амона. — Царь повернулся налево, указал на человека, находившегося рядом с ним, и сказал:

— Каф, командир флота. — Затем он представил следующего придворного: Пепи, командир армии.

Когда представление закончилось, царь обратил взор на посланника и заговорил голосом человека, наделенного непринужденным благородством и занимающего высокое положение:

— Вы явились сюда и желанны не менее чем тот, кто облек вас своим доверием.

— Да хранит вас Бог, уважаемый правитель, — ответил Хаян. — Я действительно рад тому, что меня избрали посланником в вашу прекрасную страну со славной историей.

Царь расслышал слова «уважаемый правитель» и понял их смысл, но его лицо не выдало внутреннего волнения. В то же мгновение Хаян устремил взгляд своих выпуклых проницательных глаз на египетского правителя и убедился, что тот производит впечатление — высокий рост, овальное красивое очень смуглое лицо, заметно выступают передние верхние зубы. На вид он дал ему лет сорок с лишним. Царь подумал, что посланник Апофиса явился с Севера, следуя давно укоренившемуся обычаю — истребовать камни и зерно. Цари пастухов считали это данью, а цари Фив — взяткой, при помощи которой можно избавить себя от посягательств захватчиков.

Царь ответил спокойно и с достоинством:

— Я с удовольствием выслушаю вас, посланник могущественного Апофиса.

Посланник заерзал на кресле, точно собирался вскочить и учинить драку. Резким голосом он сказал:

— Уже двести лет посланники Севера посещают Юг и каждый раз возвращаются довольными.

— Надеюсь, этот прекрасный обычай сохранится, — ответил царь.

Хаян продолжил:

— Правитель, фараон поручил мне передать вам три просьбы. Первая касается моего повелителя фараона, вторая — его бога Сета, третья — дружественных отношений между Севером и Югом.

Сейчас царь полностью сосредоточил свое внимание на посланнике, и на его лице появились признаки тревоги. Посланник продолжал:

— В последнее время царь, мой повелитель, жалуется на страшные боли, лишающие его покоя ночью, и на ужасный шум, режущий его благородный слух. Царь стал жертвой бессонницы и недомогания. Отчаявшись, мой повелитель пригласил врачей и поведал тем о своих ночных мучениях. Врачи тщательно осмотрели его и ничего не обнаружили. Они все высказали мнение, что царь в отличном здравии. Совсем отчаявшись, мой повелитель обратился к прорицателю храма Сета, и этот мудрец тут же догадался о природе его недомогания. Прорицатель сказал: «Источником всех ваших страданий является рев обитающих на Юге гиппопотамов, который проникает в самое сердце повелителя». Прорицатель заверил, что нет иного пути к исцелению, как истребить этих животных.

Посол знал, что гиппопотамы, водящиеся в озере Фив, священны, и тайком взглянул на правителя, чтобы оценить, какое впечатление произвели на того эти слова. Однако его лицо хранило каменное выражение, хотя и немного покраснело. Хаян ждал, что скажет правитель, но тот не проронил ни слова и, казалось, слушал и ждал, что последует дальше. Поэтому Хаян продолжил:

— Пока мой повелитель болел, к нему во сне явился наш бог Сет во всем своем ослепительном великолепии и упрекнул его такими словами: «Разве справедливо, что на всем Юге нет ни единого храма, где упоминалось бы мое имя?» И мой повелитель дал клятву, что попросит своего друга, правителя Юга, возвести Сету храм в Фивах рядом с храмом Амона.

Посол умолк, но Секененра тоже молчал, хотя сейчас у него был вид человека, которого застали врасплох и удивили чем-то таким, что ему раньше никогда в голову не приходило. Однако Хаяна не беспокоило мрачное расположение духа царя. Возможно, посланником двигало желание вывести его из равновесия. Гофмейстер Гур, догадываясь об опасном характере подобных требований, наклонился к уху повелителя и прошептал:

— Будет лучше, если мой повелитель сейчас не станет обсуждать эти вопросы с посланником.

Царь согласно кивнул, хорошо понимая, к чему клонит гофмейстер. Хаяну показалось, будто гофмейстер передал своему повелителю слова, только что сказанные им. Поэтому он выдержал небольшую паузу. Но царь лишь спросил:

— Вы имеете еще что-нибудь сообщить мне?

Хаян ответил:

— Уважаемый правитель, до сведения моего повелителя дошло, что вы носите белую корону Египта. Он удивлен и находит, что это идет вразрез с нашими хорошими отношениями и узами традиционной дружбы, которые связывают семью фараона и ваше славное семейство.

Удивленный Секененра воскликнул:

— Но белая корона ведь является головным убором правителей Юга!

Посланник ответил уверенно и требовательно:

— Наоборот, ее носили цари, и именно по данной причине вашему славному отцу и в голову не приходило надевать корону, ибо он знал, что в этой долине есть всего один царь, который имеет право на это. Я надеюсь, уважаемый правитель, что вы учтете искреннее желание моего повелителя укреплять добрые отношения между династиями Фив и Мемфиса.

Хаян умолк, и снова воцарилась тишина. Секененра предался грустным размышлениям, резкие требования царя пастухов тяжелым камнем легли на его сердце. Они посягали на истоки веры в его сердце и гордости в его душе. Эти чувства нашли отражение в бледных каменных лицах придворных, окружавших его. Внимая совету Гура, царь не стал отвечать, а лишь сказал голосом, который звучал спокойно, вопреки всему, что он услышал:

— Посланник, ваши требования носят деликатный характер, затрагивают нашу веру и традиции. Поскольку дело обстоит так, думаю, будет лучше, если я сообщу вам о своем мнении завтра.

— Лучшее мнение то, которое достигнуто в результате обсуждения, — ответил Хаян.

Секененра повернулся к гофмейстеру Гуру и сказал:

— Проводите посланника в крыло, которое отведено для него.

Посланник поднялся всем своим коротким тучным телом, поклонился и удалился самодовольной и высокомерной походкой.

Царь послал за наследным принцем Камосом. Принц явился немедленно, что говорило о том, насколько ему не терпится узнать, какие вести принес гофмейстер Апофиса. После того как принц почтительно приветствовал отца и занял место справа от него, царь обратился к нему со словами:

— Принц, я послал за тобой, чтобы ознакомить тебя с сообщением посланника с Севера и узнать твое мнение. Положение очень серьезное, поэтому слушай меня внимательно.

Царь ясно и подробно изложил наследному принцу то, что сказал посол. Принц слушал отца с большой тревогой, которая отразилась на его красивом лице, по цвету, чертам и выступавшим верхним зубам напоминавшем лицо отца. Затем царь взглянул на свое окружение и продолжил:

— Итак, господа, вы видите, что в угоду Апофису придется снять эту корону, безжалостно истребить гиппопотамов, рядом с храмом Амона соорудить еще один, где будут поклоняться Сету. Посоветуйте, как надлежит поступить!

Негодование на лицах присутствующих говорило о тревоге, обуревавшей их сердца. Первым нарушил молчание гофмейстер Гур.

— Мой повелитель, — сказал он, — я не только отвергаю эти требования, но и сам дух, в каком они были облечены. Они были высказаны тоном хозяина, диктующим условия рабу, тоном царя, упрекающего собственный народ. Я воспринимаю их лишь как давний конфликт между Фивами и Мемфисом, принявший иное выражение. Мемфис пытается поработить Фивы, которые всеми имеющимися средствами отстаивают независимость. Нет сомнения, пастухи и их царь недовольны тем, что Фивы существуют и не распахивают ворота перед правителями Мемфиса. Видно, пришельцы разуверились в своем утверждении, будто это царство всего лишь самостоятельная провинция, подчиненная короне пастухов. Поэтому они решили лишить Фивы возможности проявлять независимость и подавить верования их жителей.

Гур говорил убедительно и прямо. Секененра вспоминал, как повелители пастухов вмешивались в дела царей Фив, а те, отводя от себя зло, меткими ответами, подарками и деланным притворством избавляли Юг от их назойливости и посягательств. В этом семейство Секененры сыграло большую роль, причем его отец сумел незаметно подготовить мощное войско, дабы отстоять независимость своего царства, если хитрости и деланная преданность не помогут. Затем слово взял командир Каф:

— Мой повелитель, я считаю, что мы не должны уступить ни одному из этих требований. Как можно допустить, чтобы наш повелитель снял корону? Или уничтожить священных гиппопотамов, чтобы угодить врагу нашего народа? И как можно сооружать храм богу зла, которому поклоняются эти пастухи?

Слово взял верховный жрец Нофер-Амон:

— Мой повелитель, бог Амон не согласится на то, чтобы рядом с его храмом возвели другой для Сета, бога зла, чтобы эту чистую землю оросили кровью священных гиппопотамов, чтобы хранитель этого царства, первым из царей Юга надевший эту корону, снял ее со своей головы по его велению! Нет, мой повелитель, Амон никогда не потерпит такого! Воистину он ждет того, кто поведет армию его сыновей освободить Север и объединить страну! Тогда страна станет такой же, какой была во времена первых царей.

Командир Пепи, точно кровь в его жилах вскипела, встал во весь грозный рост, расправил широкие плечи и низким голосом произнес:

— Мой повелитель, наши великие люди говорят правду. Я уверен, эти требования имеют целью испытать нашу храбрость и заставить нас унизиться и покориться. Как мы должны относиться к тому, что этот дикарь, нагрянувший на нашу долину из глубин бесплодной пустыни, требует, чтобы наш царь снял корону, поклонялся богу зла и истребил священных гиппопотамов? Раньше пастухи требовали богатств, и мы щедро расставались с ними. Однако теперь они жаждут отнять у нас свободу и честь. Перед такой угрозой смерть нам покажется легкой и восхитительной. Наши люди на Севере стали рабами, они пашут землю и корчатся под ударами плетей. Мы надеемся однажды освободить их от таких мучений и не собираемся по собственному желанию низвести себя до такого же положения!

Царь молчал. Он слушал внимательно и, опустив голову, сдерживал эмоции. Принц Камос пытался определить по лицу отца, о чем тот думает, но это ему не удалось. Принц склонялся к мнению командира Пепи и страстно заговорил:

— Мой повелитель, Апофис собирается подавить нашу национальную гордость и желает добиться от Юга такой же покорности, как от Севера. Но Юг не унижался, когда враг достиг расцвета могущества, и не пойдет на это сейчас. Кто осмелится сказать, что мы должны безрассудно отказаться от того, за что наши предки вели борьбу и пытались сохранить?

Усер-Амон, главный министр, оказался самым умеренным из всех. В своей политике он старался не гневить пастухов, не давать им повода для применения грубой силы, чтобы множить богатство Юга, используя ресурсы Нубии и Восточной пустыни, и создать сильное, непобедимое войско. Обращаясь к придворным, он сказал:

— Не забывайте, господа, что пастухи привыкли грабить и воровать. Хотя чужеземцы правят Египтом двести лет, их взоры все еще привлекает золото, ради которого они готовы идти на все. Золото отвлечет их внимание от более опасных намерений.

Однако командир Пепи покачал головой, облаченной в сверкающий шлем, и возразил:

— Ваше превосходительство, мы живем вместе пастухами достаточно долго и знаем их. Если они чего-то хотят, то открыто скажут об этом, не прибегая к хитростям и утайкам. В прошлом они просили золото и получали его. Однако сейчас они требуют, чтобы мы отказались от свободы.

Главный министр заметил:

— Пока армия еще не готова, нам следует выиграть время.

Командир возразил:

— Наша армия уже сейчас готова дать отпор врагу.

Принц Камос взглянул на отца и увидел, что тот еще не поднял головы. Принц сказал с горячностью:

— Какой смысл рассуждать? Нашей армии понадобится некоторое количество новобранцев и оружие, но Апофис не станет ждать, пока мы достигнем полной готовности. Если принять выдвинутые им требования, то наша страна будет обречена на развал и забвение. На юге нет человека, который не пожертвует жизнью за свободу. Поэтому давайте с презрением отвергнем эти требования и высоко поднимем головы перед длиннобородыми пастухами с белой кожей, которую солнце так и не сможет облагородить!

Воодушевление юного принца подействовало на остальных. Лица придворных выражали решимость и гнев, и казалось, что они уже достаточно сказали и желают принять бесповоротное решение. Царь поднял голову и, внимательно посмотрев на наследного принца, спросил властным голосом:

— Принц, ты считаешь, что нам следует отвергнуть требования Апофиса?

— Решительно и с презрением, мой повелитель! — страстно ответил Камос.

— А что, если это вовлечет нас в войну?

— Тогда будем сражаться, мой повелитель, — ответил Камос.

Командир Пепи заговорил с не меньшей горячностью, чем принц:

— Будем сражаться, пока не выдворим врага за пределы наших границ и, если повелителю угодно, станем биться до тех пор, пока не освободим Север и не изгоним последнего белого пастуха из земли Нила!

Царь повернулся к Нофер-Амону, верховному жрецу, и спросил:

— А вы, ваше святейшество, какого придерживаетесь мнения?

Старый священнослужитель ответил:

— Только безбожник попытался бы погасить этот священный гнев!

Царь Секененра улыбнулся в знак согласия и, повернувшись к главному министру, сказал:

— Министр, вы единственный еще не высказались.

Министр торопливо заговорил:

— Мой повелитель, я советую медлить не потому, что не люблю воевать или боюсь войны. Давайте завершим оснащение армии, которая, надеюсь, добьется цели славного семейства моего повелителя — освободить долину Нила от железной хватки пастухов. Однако если Апофис действительно собирается отнять у нас свободу, то я первым призову к войне.

Секененра посмотрел на лица придворных и заговорил голосом, полным решимости и силы:

— Люди Юга, я разделяю ваши чувства и не сомневаюсь, что Апофис желает поссориться с нами и покорить нас, либо устрашив нас, либо пригрозив войной. Но мы не из тех, кого можно запугать. Мы готовы воевать. Север уже двести лет стонет под гнетом пастухов. Пришельцы грабят богатства этой земли и унижают ее народ. Что же касается Юга, то он сопротивляется двести лет и не теряет из виду главную цель — освобождение всей долины. Разве можно отступать при первой угрозе, отдать права народа и швырнуть свободу к ногам этого ненасытного человека? Нет, люди Юга! Я отвергну эти унизительные требования Апофиса и дождусь его ответа, каким бы он ни был. Если он предпочтет мир, пусть будет мир, а если решит начать войну, путь будет война!

Царь встал, остальные поднялись как один и почтительно поклонились ему. Затем царь неторопливо покинул зал. Принц Камос и гофмейстер последовали за ним.

Секененра направился к крылу царицы Ахотеп. Едва заметив, что царь, облаченный в церемониальные одежды, приближается к ней, она догадалась, что посланник с Севера принес неприятные вести. Ее прелестное смуглое лицо выражало озабоченность. Она встала. Высокая стройная царица вопрошающе посмотрела на него. Царь спокойно сообщил:

— Ахотеп, похоже, близится война.

Темные глаза царицы застыли, и она удивленно переспросила:

— Война, мой повелитель?

Секененра наклонил голову, подтверждая свои слова, и поведал о том, что сказал посланник Хаян, как это восприняло его окружение и какое решение он сам принял. Говоря, царь пристально следил за ее лицом. В глазах царицы он прочитал обуревавшие ее чувства — сожаление и покорность перед неизбежным.

Царица заключила:

— Ты избрал единственный путь, достойный своего положения.

Он улыбнулся и погладил ее по плечу.

— Пойдем к нашей священной матери, — сказал он.

Оба шли рядом к крылу царицы, матери Тетишери, жены прежнего царя Секененры, и застали ее в туалетной комнате за обычным занятием — чтением.

Царице Тетишери минуло шестьдесят лет. Ее лицо выражало благородство, величие и достоинство. Жизнерадостность и энергия царицы не знали границ, ее возраст выдавали лишь несколько седых волос у висков и чуть увядшие щеки. Глаза сохранили прежний блеск, тело осталось столь же очаровательным и стройным. Ее отличала та же черта, что остальных членов семейства, — выступающие передние зубы, которые люди Юга находили столь привлекательными и достойными восхищения. После смерти мужа царица полностью отошла от государственных дел, как этого требовал закон, и оставила бразды правления в руках сына и его супруги. Однако к мнению Тетишери прислушивались в трудные времена. Она вселяла надежду и желание бороться. Уйдя от дел, царица предалась чтению, все время просматривала книги Хуфу и Кагемни, Книги мертвых и историю славных веков, которые обессмертили мудрые изречения Мина, Хуфу и Аменхотепа. Слава о царице-матери пронеслась по всему Югу, где не было ни одного мужчины или женщины, которые не знали бы, не любили бы ее и не клялись бы ее именем, ибо она привила всему двору и прежде всего своему сыну Секененре и внуку Камосу любовь к Египту, к его Северу и Югу и ненависть к алчным пастухам, приведшим столь славные дни к печальному концу. Тетишери твердила всем, что они должны посвятить себя великой цели — освобождению долины Нила от деспотической власти пастухов. Она призывала всех священнослужителей, будь то настоятели храмов или школьные преподаватели, все время напоминать людям об опустошенном Севере и хищном враге, о преступлениях, на которые тот шел, чтобы поработить народ, грабить его землю, богатства и низвести людей до уровня скота, обрабатывающего поля. Если на Юге хоть один уголек священного огня тлеет в их сердцах и поддерживает надежду, то заслуга Тетишери в том, что она раздувает его своим патриотизмом и мудростью. Поэтому весь Юг боготворил ее и называл «святой матерью Тетишери», как верующие обращались к Исиде, и искали в ее имени спасения от зла, отчаяния и поражения.

К этой женщине шли Секененра и Ахотеп. Она ожидала их визита, ибо уже знала о приезде посланника от царя пастухов. Тетишери помнила посланников, являвшихся к ее покойному мужу за золотом, зерном и камнем, которые они требовали в качестве дани, какую платит подданный своему господину. Муж отправлял им нагруженные до отказа судна, чтобы не оказаться полностью порабощенным этими дикими людьми и удвоить тайные усилия по созданию армии, которая станет самым драгоценным завещанием его сыну Секененре и потомкам. Царица думала об этом, ожидая царя, а когда тот прибыл вместе с женой, она протянула к ним свои худые руки. Оба поцеловали ей руки, царь сел справа, его супруга — слева от матери. Затем Тетишери нежно улыбнулась и спросила сына:

— Что угодно Апофису?

Сын ответил полным негодования голосом:

— Мама, ему угодны Фивы со всем, что в них имеется. Нет, более того, на этот раз он хочет лишить нас чести.

Встревоженная мать смотрела то на сына, то на его супругу, однако хранила спокойствие, несмотря на плохие вести.

— Его предки, невзирая на жадность, довольствовались гранитом и золотом, — заметила она.

Царица Ахотеп возразила:

— Мама, но Апофис требует, чтобы мы истребили священных гиппопотамов, чей рев не дает ему спать, и построили рядом с храмом Амона такой же его богу Сету. Он желает, чтобы наш повелитель снял белую корону.

Секененра подтвердил слова Ахотеп и рассказал матери все о визите посланника и его требованиях. На благородном лице матери появилось выражение отвращения, дрожащие тубы говорили о негодовании и раздражении. Она спросила царя:

— Что ты ему ответил, мой сын?

— Мне еще предстоит ответить ему.

— Ты уже принял решение?

— Да. Полностью отвергнуть все требования.

— Тот, кто выдвинул эти требования, не примет отказа!

— А тот, кто способен категорически отвергнуть их, не должен опасаться последствий своего решения.

— Что, если он объявит войну?

— Тогда я отвечу ему тем же.

Упоминание войны прозвучало странно, пробудив в ее памяти воспоминания о давних событиях. Тетишери вспомнила времена, похожие на эти, когда ее муж в отчаянии не знал, к кому обращаться, и жаловался ей о своих невзгодах и тревогах, жалел о том, что у него нет сильной армии, способной дать отпор алчному врагу. Теперь же ее сын говорил о войне смело, решительно и уверенно, ибо времена изменились, надежда воскресла. Тетишери украдкой посмотрела на жену сына и поняла, что та смятенна, надежды царицы и дурные предчувствия матери безжалостно раздирали ее. Тетишери тоже была царицей и матерью, но не находила в себе сил сказать что-либо, кроме того, что наставнице народа и его святой матери полагалось сказать. Она спросила сына:

— Эта армия сможет избавить Египет от оков?

— По крайней мере, она не допустит вторжения пастухов на Юг страны.

Затем он с презрением пожал плечами и сердито сказал:

— Мама, мы угождаем этим пастухам уже не первый год, но их жадности нет предела. Они уже хотят заполучить наше царство. Теперь вмешалась сама судьба, и я считаю, что лучше проявить храбрость, чем тянуть время и умиротворять врага. Я пойду на этот шаг и посмотрю, что будет дальше.

Тетишери улыбнулась и гордо произнесла:

— Да благословит Амон эту гордую душу!

— Что ты скажешь, мама?

— Я скажу, мой сын: «Следуй избранному пути и да хранит тебя Бог, а мои молитвы принесут тебе благословение!» Такова наша цель, именно так должен поступить юноша, избранный Амоном для осуществления бессмертных надежд Фив!

Секененра обрадовался, его лицо сияло. Он наклонился и поцеловал Тетишери в лоб. Она поцеловала левую щеку сына и правую щеку Ахотеп и благословила обоих. Они вернулись к себе счастливые и радостные.

Посланнику Хаяну сообщили, что Секененра примет его утром следующего дня. В назначенное время царь явился в зал приемов в сопровождении придворных старших рангов. Там он застал главного министра, верховного жреца, командиров армии и флота. Они ждали царя у его трона. Все встали и поклонились. Он занял свое место на троне и разрешил остальным сесть. Затем гофмейстер, стоявший у двери, громко объявил о приходе посланника Хаяна. Появился короткий тучный посланник с длинной бородой. Он приближался высокомерной походкой и думал про себя: «Что мне ждать от этих людей? Мир или войну?» Приблизившись к трону, он поклонился, приветствуя сидевшего на нем царя. Тот ответил послу таким же поклоном, дал ему знак сесть и спросил:

— Надеюсь, вы провели приятную ночь?

— Ночь была приятной благодаря вашему щедрому гостеприимству.

Хаян взглянул на голову царя и, увидев на ней белую корону, расстроился и пришел в неистовый гнев, считая недопустимым, что правитель Юга бросает ему подобный вызов. Царь же и не собирался проявлять к нему вежливость, ибо вполне отдавал себе отчет, что означает отказ от требований Апофиса. Желая выразить свое мнение смело, решительно и прямо, царь сказал:

— Посланник Хаян, я изучил требования, которые вы столь точно передали нам, и обсудил их с ответственными лицами моего царства. Мы все пришли к мнению, что их следует отвергнуть.

Хаян не ожидал столь резкого, недвусмысленного отказа. От удивления он лишился дара речи. Хаян с изумлением и неверием смотрел на Секененру, его лицо покраснело, словно коралл.

Царь продолжил:

— Я считаю, что эти требования противоречат нашим верованиям и чести.

Придя в себя от удивления, Хаян сказал спокойно и высокомерно, будто не расслышал слов царя:

— Если мой повелитель спросит: «Почему правитель Юга отказывается возвести храм Сету?», что я должен ему ответить?

— Скажите ему, что жители Юга поклоняются только Амону.

— А если он спросит: «Почему они не хотят истребить гиппопотамов, лишающих меня сна?»

— Скажите, что жители Юга считают их священными.

— Поразительно! Разве фараон не священнее гиппопотамов?

Секененра на мгновение опустил голову, будто обдумывая ответ. Затем он решительно ответил:

— Апофис священ для вас. Гиппопотамы священны для нас.

Услышав столь ясный ответ, придворные почувствовали облегчение. Хаяна же обуревал гнев, хотя он и не дал ему взять верх над собой. Он сдержался и спокойно сказал:

— Уважаемый правитель, ваш отец правил Югом и не носил эту корону. Вы считаете, что у вас больше прав, чем у вашего отца?

— Он оставил мне Юг в наследство, и эта корона давно принадлежит ему. Поэтому я имею право носить ее.

— Однако в Мемфисе есть другой человек, который носит двойную корону Египта и называет себя фараоном Египта. Что вы думаете о его правах?

— Я думаю, что он и его предки незаконно захватили власть над этим царством.

Терпение Хаяна иссякло, и он заговорил с гневом и презрением:

— Правитель, не думайте, что вы царь, раз надели эту корону. Царь — это, прежде всего, сила и власть. В ваших словах я не нахожу ничего, кроме пренебрежения к добрым отношениям, которые связывали ваших предков с нашим царем, а также вызов, последствия которого вам неподвластны.

Лица придворных вспыхнули от гнева, но царь хранил спокойствие и любезно ответил:

— Посол, мы намеренно не стремимся к злу. Но если кто-то посягнет на нашу честь, мы не пойдем на уступки и не свернем на безопасный путь. Одно из наших достоинств заключается в том, что мы не преувеличиваем свои силы, так что не ждите от меня хвастливых слов. Но знайте, что мои предки, насколько могли, хранили независимость этого царства, и я никогда не отдам то, что Бог и люди сочли нужным сберечь.

На губах Хаяна появилась насмешливая улыбка, за которой скрывалась жгучая ненависть. Он заключил вкрадчивым тоном:

— Как вам угодно, правитель. Я всего лишь выполнил долг посланника, но вам придется нести ответственность за последствия своих слов.

Царь наклонил голову и ничего не ответил. Затем он встал, давая понять, что аудиенция закончена. Все встали, оказывая ему почтение, и продолжали стоять до тех пор, пока он не скрылся за дверью.

Царь, осознавая опасность положения, выразил желание посетить храм Амона, помолиться ему и объявить в священном дворе храма о начале войны.

Он известил об этом главного министра и придворных, и министры, командиры, гофмейстеры, высокие должностные лица группами направились к храму Амона, чтобы встретить там царя. Жители Фив, не ведая ни о чем, заметили, что происходит за величественными стенами дворца, и шепотом говорили о том, что посол Севера прибыл с большой помпой, а уехал в гневе. Среди жителей Фив распространилось известие, что Секененра собирается побывать в храме Амона, чтобы просить у Бога совета и помощи. Большие толпы мужчин, женщин и детей шли к храму, где застали других людей, которые окружили храм и заполняли улицы, ведшие к нему.

Лица всех были серьезны, взволнованны, полны любопытства. Люди нетерпеливо задавали друг другу вопросы, и каждый по-своему толковал возникшее положение. Появился царский эскорт, впереди которого ехал эскадрон гвардейцев. Затем показалась колесница царя и другие колесницы, в которых прибыли царица, принцы и принцессы царского двора. Людей охватило волнение и радость, они махали своему повелителю, громко приветствовали его и ликовали. Секененра улыбнулся им и помахал скипетром.

Все обратили внимание на то, что царь одет в походное обмундирование и держит сверкающий щит. Люди с растущим нетерпением ждали новостей. Царь вошел во двор храма, мужчины и женщины его семейства следовали за ним. Жрецы храма, министры и командиры встретили их, распростершись ниц, а Нофер-Амон громко воскликнул:

— Да сохранит Бог навеки жизнь царя и Фиванское царство!

Люди радостно снова и снова повторяли его слова. Царь приветствовал их, приложив руку к голове и широко улыбаясь. Затем царь и его окружение вошли в алтарный зал, где солдаты тут же принесли Богу в жертву быка. Затем все обошли жертвенник и зал колонн, выстроились в два ряда, после чего царь передал скипетр наследному принцу, приблизился к священной лестнице, поднялся к святая святых, смиренно переступил через священный порог и затворил за собой дверь. Казалось, его окутали сумерки, он наклонил голову, снял корону из благоговения к непорочности этого места, направился с трепетной дрожью в коленях к нише, в которой покоился Господь Бог. Там он пал ниц у его ног, поцеловал их и молчал, пока его прерывистое от волнения дыхание не успокоилось. Затем он произнес низким голосом, будто начиная сердечную беседу:

— Господь Бог, Повелитель славных Фив, Царь богов Нила, даруй мне свою милость и силу, ибо сегодня на меня легла ответственность, справиться с которой без твоей помощи мне не по силам! Речь идет о защите Фив и битве с твоим и нашим врагом, напавшим на нас из глубин северных пустынь дикими отрядами, которые разорили наши дома, унизили наших людей, закрыли двери в твои храмы и незаконно захватили наш трон. Помоги мне дать отпор армиям пастухов, изгнать их дивизии, освободить долину от жестокого гнета пришельцев, так чтобы здесь правили только твои сыновья со смуглой кожей и упоминали лишь твое имя!

Царь умолк, подождал немного, затем снова произнес горячую и долгую молитву, прижавшись челом к ногам статуи. Затем он поднял голову в священном страхе и долго всматривался в благородное лицо бога, облаченного величественным покоем, точно занавесом в будущее, за которым скрывался рок.

Вернувшись во дворец, фараон пригласил к себе на совещание главного министра, верховного жреца, главного распорядителя двора, командиров армии и флота и заявил им:

— Судно быстро несет Хаяна на север. Пастухи вторгнутся в наши земли, как только он пересечет южные границы, так что мы не должны терять ни часу времени.

Повернувшись к Кафу, командиру флота, он сказал:

— Надеюсь, перед вами стоит легкая задача, ибо пастухи годятся нам в ученики по части битвы на воде. Готовьте корабли к сражению и отправляйтесь на север!

Командир Каф отдал своему повелителю честь и быстро покинул дворец. Царь повернулся к командиру Пепи и сказал:

— Командир Пепи, главные силы нашей армии расположились лагерем у Фив. Выступите в поход к северу, а я присоединюсь к вам вместе со своей несгибаемой гвардией. Я молю Бога, чтобы мои воины оказались достойными задачи, которая легла на их плечи. Не забудьте, командир, отправить посыльного в Панополис, чтобы предупредить гарнизон, который стоит на страже наших северных границ, иначе его застанут врасплох.

Командир отдал честь своему повелителю и удалился. Царь взглянул на лица главного министра, верховного жреца и главного распорядителя двора и сказал:

— Господа, обязанность оборонять тыл нашей армии ложится на ваши плечи. Да выполнит каждый свой долг с известными мне умением и преданностью!

Они как один ответили:

— Мы готовы сложить головы за царя и Фивы!

Секененра приказал:

— Нофер-Амон, отправьте своих людей в деревни и города. Пусть они зовут всех к битве! А вы, Усер-Амон, соберите губернаторов провинций и велите им набрать сильных и способных людей, а вам, Гур, я поручаю заботиться о моих домочадцах. Будьте для Камоса тем, кем вы стали для меня.

Царь отдал честь своему окружению и удалился. Он направился в свое крыло, чтобы проститься с семьей, прежде чем отправиться в путь. Секененра послал за всеми членами семьи. Пришли царица Ахотеп, царица Тетишери, принц Камос, его жена Сеткимус, их сын Яхмос и маленькая дочка, принцесса Нефертари. Царь приветливо встретил всех и усадил их подле себя. Любовью полнилось его сердце, когда он нежно смотрел в глаза дорогих ему людей. Ему казалось, будто он видит одно и то же лицо, которое множилось и отличалось лишь количеством прожитых лет. Тетишери минуло шестьдесят лет, Ахотеп и ее мужу — сорок, Камосу и Сеткимус исполнилось по двадцать пять лет. Яхмосу скоро десять, а его сестра была на два года моложе. Царь видел те же черные глаза, те же уста с чуть выступающими верхними зубами, тот же смуглый цвет лиц, символ здоровья и красоты. На широких устах царя заиграла улыбка.

— Хорошо. Посидим немного вместе, прежде чем я отправлюсь в путь, — произнес он.

— Мой сын, я молю Бога, чтобы он даровал тебе решающую победу! — пожелала Тетишери.

— Мама, я очень надеюсь одержать победу, — ответил Секененра.

Царь заметил, что наследный принц надел походную форму и догадался, что тот вообразил себе, будто отправится в путь вместе с ним. Сделав вид, что ни о чем не догадывается, царь спросил:

— По какому поводу ты облачился в такую одежду?

На лице юноши мелькнуло удивление, точно он не ждал подобного вопроса.

— По той же причине, что и вы, отец, — с недоумением ответил он.

— Разве я велел тебе так одеться?

— Отец, я думал, что в этом не было надобности.

— Ты ошибся, сын.

На лице юноши появились признаки тревоги, и он спросил:

— Мой повелитель, меня хотят лишить чести участия в битве за Фивы?

— Поля битвы столь же почетны, что и другие места. Камос, ты останешься во дворце и позаботишься о благополучии нашего царства, снабжении армии людьми и продовольствием.

Лицо юноши побледнело, он склонил голову, будто приказ царя стал для него бременем. Тетишери, желая успокоить его, сказала:

— Камос, бремя заботы о государстве не может быть плохим или постыдным. Эта задача достойна тебя.

Царь обнял наследного принца за плечи и сказал:

— Слушай, Камос. Близится кровопролитная война, из которой мы надеемся с помощью Бога выйти победителями и освободить нашу любимую землю от опутавших ее оков. Однако будет разумно, если мы учтем все возможные исходы. Как сказал наш мудрец Кагемни, «не кладите все стрелы в один колчан!»

Секененра умолк, воцарилась тишина, и никто не решился нарушить ее.

— Если мудрый Бог пожелает, чтобы наше сражение за справедливость закончилось поражением, то борьба не должна закончиться на этом. Слушайте меня все. Если я погибну, не предавайтесь отчаянию. Камос займет мое место. Если погибнет Камос, его заменит маленький Яхмос. А если погибнет наша армия, в Египте найдется достаточно мужчин для создания новой. Если падет Птолемаида, Коптос продолжит сражение! Если враг захватит Фивы, пусть Омбос, Сайин и Бига придут им на помощь. Если пастухи захватят весь Юг, останется Нубия, где живут сильные и преданные нам люди. Тетишери завещает нашим сыновьям то, что наши праотцы завещали нам. Я предостерегаю вас лишь от одного врага — отчаяния.

Слова царя больно отдались в сердцах членов его семьи. Даже маленькие Яхмос и Нефертари опустили взоры, расстроились и были поражены тем, что дедушка впервые говорил с ними столь серьезно. Глаза царицы Ахотеп наполнились слезами, что вызвало недовольство Секененры.

— Ты плачешь, Ахотеп? Будь столь же храброй, как Тетишери! — сказал он ей не без упрека в голосе. Затем он взглянул на маленького Яхмоса, к которому был сильно привязан. Тот являл собой вылитую копию дедушки. Царь притянул его к себе и, улыбнувшись, спросил:

— Яхмос, какого врага мы должны остерегаться?

Мальчик ответил, не совсем понимая смысл этого слова:

— Отчаяния.

Царь рассмеялся и снова поцеловал его. Затем он встал и тихо сказал:

— Давайте обнимемся!

Он обнял всех по очереди — Тетишери, жену Ахотеп, Сеткимус, жену сына, затем Яхмоса и Нефертари. Затем он повернулся к Камосу, который стоял неподвижно с удрученным выражением лица, и крепко пожал ему руку, наклонился, поцеловал его и тихо произнес:

— Да хранит тебя Бог, мой дорогой сын!

Царь помахал всем рукой и твердым шагом покинул дворец. Он смотрел перед собой решительно и смело.

Перед самым рассветом армия двинулась дальше. Еще раньше в путь отправились разведчики. Подразделение из двухсот колесниц во главе с фараоном возглавило движение, затем следовали копейщики, лучники, подразделение воинов со стрелковым оружием, повозки с продовольствием, оружием и палатками. В то же время флот направился к северу. Стоял кромешный мрак, который пронизывало мерцание звезд и огни факелов. Когда армия достигла города Гесии, его жители проснулись и вышли навстречу фараону и его армии. Из самых дальних полей пришли крестьяне, неся пальмовые ветви, травы со сладким запахом, кувшины с пивом. Крестьяне шагали рядом с солдатами, громко приветствовали их, протягивали им цветы и чаши с вкусным пивом. Крестьяне провожали солдат большой отрезок пути. За это время ночь отступила, над горизонтом на востоке забрезжил спокойный голубой свет, возвещая приближение дня. Все купалось в лучах света, армия быстро продвигалась вперед и к полудню достигла Катута. Там солдаты устроили привал среди местных жителей, которые их тепло встречали. Секененра решил, что армия должна на ночь расположиться лагерем в Дендаре. Царь приказал продолжить путь, армия шла дальше и к ночи достигла Дендары, где все воины погрузились в глубокий сон. День за днем солдаты вставали до рассвета и шли маршем до темноты. Наконец они разбили лагерь в Абидосе. Разведчики уже выдвинулись к северным окраинам города, когда один офицер заметил вдали приближающиеся группы людей. Офицер во главе разведчиков направился к этим людям. Приближаясь к ним, он начал догадываться, что происходит. Офицер увидел крестьян, шедших неровными рядами. Те несли все, что смогли прихватить с собой, некоторые гнали перед собой птиц или коров. Все говорило о том, что эти люди несчастны и лишились имущества. Толком не понимая, что происходит, офицер приблизился к шедшим впереди и уже хотел задать вопрос, как из толпы кто-то крикнул:

— Спаси нас, солдат!..

Встревоженный офицер громко спросил:

— Спасти вас? Что случилось?

Люди запричитали:

— Пастухи, пастухи!

Один из них сказал:

— Мы жители Панополиса и Птолемаиды. Явился страж границы и предупредил, что пастухи огромной армией двинулись к нашим рубежам и вскоре ворвутся в наше селение. Он велел нам бежать к югу. В селении и на полях людей охватил страх, мы все спешили к своим домам за женщинами и детьми. Мы взяли все, что смогли унести. Затем мы бежали, оставляя селения. Со вчерашнего утра мы не знаем ни мгновения отдыха.

По лицам людей было видно, что они совсем выбились из сил. Офицер сказал им:

— Отдохните немного, затем идите дальше без промедления. Скоро эта мирная долина станет полем боя!

Затем офицер взял поводья лошади и поскакал в Абидос к командиру сообщить о том, что случилось. Пепи тут же направился к фараону и передал ему эту новость. Фараон встретил ее с изумлением и отчаянием.

— Как это объяснить? Неужели Хаян сумел предупредить Мемфис за столь короткое время?

Пепи гневно ответил:

— Мой повелитель, нет сомнений в том, что враг двинул свою армию к нашим границам до того, как направил к нам посланника. Враг расставил нам ловушку и выдвинул эти требования, рассчитывая, что мы отвергнем их. Когда Хаян, возвращаясь, пересек нашу границу, он дал уже приведенным в готовность войскам приказ перейти в наступление. Это единственное разумное объяснение столь стремительному и быстрому наступлению врага.

Лицо царя Секененры побледнело от гнева и негодования. Он произнес:

— Значит, Панополис и Птолемаида уже стали добычей врага?

— Увы, это так, мой повелитель. Храбрости нашего маленького гарнизона не хватило, чтобы отбить врага.

Царь печально покачал головой и заключил:

— Мы лишились лучшего поля для битвы.

— Это не скажется на храбрости наших замечательных воинов.

Царь задумался, затем сказал командиру своих войск:

— Мы должны вывести всех людей из Абидоса и Дендары.

Пепи вопросительно посмотрел на царя.

— Мы не сможем защитить эти города, — объяснил Секененра.

Пепи догадался, что имел в виду царь.

— Мой повелитель собирается встретить врага в долине Коптос? — спросил он.

— Именно таково мое желание. Там на врага можно напасть с разных направлений. Близ долины можно найти естественные укрепленные пункты. В городах, из которых будут выведены жители, я оставлю отряды людей, которые начнут изматывать врага, не вступая с ним в бой. Так мы задержим продвижение врага до тех пор, пока не укрепим наши позиции. Приступим к делу, Пепи. Отправьте гонцов в эти города. Пусть они велят жителям покинуть их, а командирам гарнизонов немедленно отступить. Не теряйте времени, ибо один конец веревки, на которой повисла судьба нашего народа, Апофис держит в своей руке.

Глашатай предупреждал жителей Абидоса, Барфы и Дендары:

— Берите свои пожитки, деньги и отправляйтесь на юг! Ваши жилища станут местом беспощадного сражения.

Люди знали пастухов и их обычаи. Всех охватил страх, люди забрали деньги, вещи погрузили в повозки, запряженные волами, собрали рогатый скот и птиц и погнали их перед собой. Убитые горем, они двинулись на юг, покидая свои земли и дома. Чем дальше они уходили, тем чаще мрачно оглядывались назад. Сердца велели им вернуться к своим домам. Затем ими завладевал страх, и они торопливо шли вперед, к ожидавшей их неизвестности. По пути этим людям встречались подразделения армии, и им становилось легче на душе. Надежда прорезала их грустные думы, на губах появлялась радостная улыбка, которая словно отражалась на мрачном небе, когда лучи солнца в этот пасмурный день на мгновение пробивались через трещину в облаках. Люди махали солдатам и кричали:

— У нас отняли земли. Верните их нам, храбрые солдаты!

Во время этих событий фараон расставлял свои войска в долине Коптос и с печалью смотрел на группы беженцев, поток которых не иссякал. Он переживал беды людей, точно был одним из них. Боль в сердце Секененры удваивалась, когда он слышал, что люди громко произносят его имя и возносят ему свои молитвы.

Командир Пепи все время поддерживал связь с разведчиками, получал от них сведения и передавал их своему повелителю. Единственный уцелевший солдат гарнизона в Абидосе принес весть, что враг напал на этот город и маленький гарнизон оказал ему упорное сопротивление. Утром следующего дня разведчик сообщил о нападении гиксосов на Барфу, о хитрости и маневрах, к которым прибегли защитники этого города, чтобы как можно дольше задержать продвижение врага. В Дендаре гарнизон на протяжении многих часов сдерживал наступление врага, заставляя того бросать в бой все больше солдат. Казалось, что враг имеет дело с большой и хорошо вооруженной армией. По оценкам разведчиков и офицеров гарнизонов, сумевших выбраться из окруженных городов, количество воинов врага составляло пятьдесят или семьдесят тысяч, а число боевых колесниц — не менее тысячи. Последнюю новость царь встретил с удивлением и отчаянием, ибо ни он, ни его командиры не ожидали, что армия Апофиса столь велика. Он обратился к командиру:

— Как же нам противостоять столь огромному количеству колесниц?

Пепи не знал, что ответить, ибо сам задавался этим вопросом.

— Ими займется отряд лучников, — ответил он своему повелителю.

Царь удивленно покачал головой и ответил:

— В прошлом пастухи не применяли колесницы в качестве орудия войны. Как же могло получиться, что у них гораздо больше колесниц, чем у нас?

— Мой повелитель, меня печалит то, что они сделаны руками египтян.

— Это действительно безрадостная новость. Смогут ли лучники устоять перед лавиной колесниц?

— Мой повелитель, наши люди не стреляют мимо цели. Завтра Апофис убедится в том, что руки лучников сильнее его колесниц, сколько бы их ни было!

В тот вечер фараон остался один, ощущая себя беспомощным и подавленным. Он долго и горячо молил Бога дать ему силы, твердости духа и даровать победу ему и его армии.

Все чувствовали, что враг рядом. Боевая готовность была повышена, ночь прошла тревожно, все с нетерпением ждали наступления рассвета, готовые ринуться в смертельную битву.

Солдаты были на ногах задолго до рассвета. Храбрые лучники заняли укрепленные места на поле боя, каждому была придана колесница. Секененра стоял перед своей палаткой вместе с командиром Пепи. Их окружало кольцо рослых гвардейцев. Фараон говорил:

— Было бы неразумно бросить подразделение колесниц на врага, с которым им не справиться. Однако рассредоточенные колесницы помогут нашим лучникам нанести урон всадникам и коням врага. Нет сомнений, Апофис сначала бросит в бой колесницы, ибо другие подразделения армии не смогут выступить, пока не определится исход сражения на колесницах. Так что сделаем все, чтобы вывести из строя колесницы пастухов, затем непобедимые отряды нашей армии вступят в бой и истребят врага.

Мечта об уничтожении вражеских колесниц не покидала царя. Всем сердцем он молил бога Амона: «О Боже, дай нам силы преодолеть это препятствие! Встань на сторону верных тебе сыновей, ибо, если ты оставишь нас сегодня, имя твое больше не станут произносить в твоем благородном святилище, а двери твоего непорочного храма закроются!»

Царь и командир Пепи поднялись в свои колесницы, царская гвардия окружила их, позади них ждали приказа двести колесниц. Затем подошло подразделение копьеносцев, которые выстроились в две колонны, справа и слева от царя. Все ждали, когда он даст приказ вступить в бой, после того как поддерживающие их колесницы выполнят свою первую задачу.

Когда забрезжил свет, явился разведчик и сообщил царю, что египетский флот вступил в бой с пастухами за гарнизон, стоявший к северу от Коптоса. Царь обратился к командиру своей армии:

— Нет сомнений, Апофис догадался, что столкнется с яростным сопротивлением. Именно поэтому он отдал своему флоту приказ перейти в наступление, с тем чтобы высадить войска в тылу наших позиций.

Пепи ответил:

— Мой повелитель, пастухи еще не овладели искусством сражаться на борту корабля. Священный Нил проглотит трупы их солдат, а вместе с ними надежды Апофиса окружить нас.

Секененра относился к воинам фиванского флота с большим доверием, однако он велел командиру разведчиков постоянно сообщать о ходе сражения на Ниле. Мрак отступал перед утренним светом, и воины стали различать очертания поля боя. Секененра взглянул на своих лучников, которые уже держали луки наготове. Рядом с ними к бою готовили несколько колесниц. На противоположной стороне он увидел армию пастухов, которая разворачивалась, точно клубы песка. Враг ждал наступления утра, и как только рассвело, колесницы изготовились к бою. Вдруг несколько колесниц ринулись на передовые укрепленные позиции, полетели стрелы, заржали лошади, воины издавали пронзительные крики. За колесницами вперед бросились другие отряды, вступая в яростный бой с египетскими лучниками и колесницами. Секененра воскликнул:

— Битва за Фивы началась!

Пепи с дрожью в голосе ответил:

— Воистину это так, мой повелитель. Как прекрасно вступили в бой наши солдаты!

Взоры всех были прикованы к полю битвы. Все следили за ходом сражения. Они видели, как колесницы пастухов наступали, выстроившись в одну линию, затем разделились на отдельные группы и тут же устремились на лучников и египетские колесницы, преградившие им путь. С обеих сторон гибли солдаты, храбро бросая вызов смерти. Лучники оказались на высоте, они не дрогнули перед наступающим врагом, их стрелы косили и всадников, и боевых коней, образуя бреши в рядах пастухов. Пепи крикнул:

— Если битва и дальше пойдет так, еще несколько дней, и враг лишится всех колесниц!

Тем временем отряды пастухов бросались в бой, сражались и возвращались в свой лагерь, их сменяли другие, давая первым отдохнуть. Египтяне же оборонялись без передышки, стойко удерживая свои позиции. Всякий раз, когда Секененра замечал, что его всадника или колесницу вывели из строя, он сердито восклицал: «Какое несчастье!» и вел точный счет потерям в рядах своей армии. Пастухи вводили в бой все больше сил, атакуя сначала тремя колесницами, затем шестью и десятью. Битва становилась все яростней, число колесниц гиксосов росло. Секененру охватила страшная тревога.

— Нам следует как-то противодействовать растущему количеству сил противника, чтобы восстановить равновесие на поле боя.

— Мой повелитель, но мы должны приберечь колесницы, стоящие в запасе, для завершающих этапов битвы.

— Разве вы не видите, что враг каждый раз наступает на нас свежими силами?

— Мой повелитель, я понимаю замысел врага, но мы не можем действовать так же, ибо у него так много колесниц, у нас же совсем мало.

Царь стиснул зубы и сказал:

— Мы не рассчитывали, что у врага окажется такое превосходство в колесницах. Что бы ни случилось, я не могу допустить, чтобы мои лучники лишились отдыха, ибо им нет замены в моей армии.

Царь дал приказ бросить в атаку двадцать колесниц пятью группами. Они ринулись в бой, точно хищные орлы, и битва разгорелась с новой силой, однако Апофис, надеясь раз и навсегда отбить новое наступление Секененры, бросил в бой двадцать отрядов по пять колесниц в каждом. Все кругом заполнилось их грохотом, в воздухе кружились облака пыли, битва достигла лихорадочного накала, кровь лилась рекой. Проходило время, но битва не затихала и не ослабевала. Солнце уже стояло в зените. Разведчики сообщили царю, что флот пастухов отступил, когда египтяне захватили два их корабля и потопили один. Весть об этой победе пришлась кстати, она укрепила решимость и боевой дух египтян. Офицеры распространили эту новость среди сражающихся отрядов и тех, кто ждал своей очереди вступить в бой. Маленькая победа радостно отозвалась в их сердцах и вызвала прилив энергии. Однако Апофис тоже узнал об этом и, охваченный гневом, тут же изменил тщательно обдуманный план и приказал бросить в бой все колесницы, чтобы учинить возмездие. Секененра заметил, что на его лучников широкой лавиной устремились боевые колесницы, охватывая их с двух сторон и намереваясь взять в клещи. Царь сильно встревожился и гневно воскликнул:

— Наши воины истощены непрекращающейся битвой и не смогут устоять перед такой лавиной колесниц! — Секененра обратился к командиру своей армии и сказал тоном, не терпящим возражений:

— Мы вступим в решающую битву теми силами, которыми располагаем. Прикажите нашим храбрым офицерам вести отряды в наступление и скажите, что я желаю, чтобы каждый выполнил свой долг как солдат бессмертных Фив!

Секененра знал, какие опасности подстерегают его и армию, но он был храбр, исполнен огромной веры. Не колеблясь ни на мгновение, он взглянул на небо и ясным голосом произнес:

— Бог Амон, не забывай своих верных сынов!

Царь отдал приказ бросить в бой окружавшие его колесницы и сам, опережая всех, ринулся вперед навстречу врагу.

Разгорелось беспощадное сражение, кричали люди, ржали лошади, летели шлемы, катились головы, лилась кровь. Однако доблесть египтян не могла устоять против быстрых, защищенных колесниц, которые врывались в ряды воинов и косили их точно солому. Секененра бился отважно, не теряя присутствия духа и не зная усталости. Иногда казалось, будто он ангел смерти, разящий любого из рядов врага по своему усмотрению. Наступал вечер, но битва не прекращалась. Казалось, что успех сопутствует пастухам, которые собирали силы для решающего удара. Большая колесница, прикрываемая крупными силами во главе с всадником с длинной белой бородой, устремилась к колеснице царя и пробивалась сквозь ряды солдат с невероятным упорством. Царь догадался о намерении лихого всадника и устремился ему навстречу. Они встретились лицом к лицу. Оба два раза метнули копьями друг в друга, но каждый отразил их щитом и готовился к продолжению поединка. Секененра увидел, что противник обнажил меч и догадался, что того не удовлетворило начало поединка. Поэтому он тоже обнажил свой меч и бросился на противника, но в этот решающий миг ему в руку угодила стрела. Руку царя схватила судорога, и меч выпал из нее. Многие гвардейцы воскликнули:

— Берегитесь, мой повелитель, берегитесь!

Однако враг настиг царя быстрее, чем предупреждение гвардейцев, и изо всех сил нанес ему удар в шею. Меч угодил в цель, смуглое лицо царя исказилось от ужасной боли, он застыл и не смог оказать сопротивление. Противник схватил копье правой рукой, метнул его что было сил и попал царю в левый бок. Секененра закачался, словно оцепенев, и рухнул на землю. Кругом раздались крики египтян:

— Великий Бог! Царь пал! Защитите царя!

Улыбнувшись, как победитель, командир врага воскликнул:

— Прикончите этого наглого бунтаря и не щадите никого из его воинов!

Вспыхнуло сражение вокруг мертвого тела, один всадник, снедаемый злобой, бросился к нему, занес острый топор и опустил его на голову царя. Двойная корона Египта отлетела в сторону, кровь брызнула, словно из родника. Тут всадник нанес ему еще один удар выше правого глаза, раздробив кости и разбрызгав мозги. Многим хотелось ухватить из кровавого пира хотя бы кусочек добычи и утолить свою злобу. Враги набросились на тело, нанося ему жестокие, безумные удары в глаза, рот, нос, щеки и грудь. Они разорвали тело на куски, обильно оросив его кровью.

Пепи сражался во главе уцелевших солдат, отбрасывал врага и прорывался к тому месту, где встретил смерть его повелитель. Для солдат, которые отчаялись добиться успеха, продолжая сражение, жизнь потеряла всякое значение, и они решили искать мученической смерти на том месте, которое оросил своей кровью их повелитель. Один за другим они сложили свои головы. Наступила ночь, все вокруг окутал траурный мрак. Обе стороны, истощенные жестокой битвой и ослабленные ранами, прекратили сражение.

Солдаты вышли с факелами искать своих погибших и раненых. Совершенно выбившись из сил, командир Пепи стоял у колесницы, ему не давали покоя мысли о бездыханном теле царя, невинная кровь которого оросила поле битвы. Он слышал голос одного командира: «Трудно поверить в это! Как могло сражение закончиться так быстро? Кто бы мог подумать, что мы за один день потеряем большую часть своих солдат? Как могло случиться, что наши храбрые солдаты оказались побежденными?»

Другой голос, напоминавший предсмертный хрип, ответил ему: «Они не смогли устоять перед боевыми колесницами. Эти колесницы разбили все надежды Фив».

Командир Пепи громко обратился к солдатам:

— Вы выполнили свой долг перед телом Секененры? Давайте разыщем его среди убитых!

Дрожь прошла по согбенным телам воинов. Каждый из солдат взял факел и молча, будто у него отнялся язык, последовал за Пепи. На том месте, где пал царь, они разделились. В их ушах звучали стоны раненых и бред впавших в лихорадку. Пепи охватила такая печаль и боль, что он едва видел перед собой. Он не мог поверить, что ищет тело Секененры. Ему не хватило духа признать, что битва за Фивы завершилась в этот печальный день. Проливая горючие слезы, командир произнес:

— Будь свидетелем и поражайся, земля Коптоса! Мы ищем останки Секененры среди твоих дюн. Будь нежна к нему и стань мягким ложем для его истерзанного тела! Увы, мой повелитель, кто заступится за Фивы теперь, когда ты оставил нас? На кого же нам теперь положиться?

Удрученный Пепи умолк, но вдруг услышал голос:

— Друзья, сюда! Вот тело нашего повелителя.

Пепи с факелом в руках побежал туда, откуда прозвучал голос. Глаза командира сделались круглыми, когда он с ужасом представил, что увидит. Когда Пепи добрался до трупа, с его губ сорвался крик, полный гнева и боли, отдавшийся многократным эхом. От царя Фив осталась куча расчлененной обезображенной плоти, из которой торчали кости. Все кругом было залито кровью. Рядом валялась корона.

Пепи гневно воскликнул:

— Подлые чужеземцы! Они обошлись с мертвым телом, как гиены с убитым львом. Но они не могли причинить тебе зла, разорвав на куски твое непорочное тело, ибо ты жил так, как должен жить царь Фив, и умер смертью бесстрашного героя!

Затем он крикнул тем, кто в печали застыл вокруг него:

— Принесите царский паланкин! И быстрее!

Офицеры принесли паланкин, помогли поднять останки царя на паланкин. Пепи взял двойную корону и положил ее рядом с головой царя, затем прикрыл тело куском ткани.

Солдаты молча подняли паланкин, понесли его к опустевшему лагерю и поставили в палатке, навеки лишившейся своего защитника и хозяина. Все уцелевшие командиры и офицеры встали вокруг паланкина, опустили головы, охваченные великим несчастьем и печалью. Пепи повернулся к ним и сказал твердым голосом:

— Пробуждайтесь, товарищи! Не поддавайтесь печали! Печаль не вернет Секененру, а лишь приведет к тому, что мы забудем о своем долге перед мертвом телом царя, перед его семьей и нашей страной, ради которой он погиб. Что произошло, то произошло, но оставшиеся главы трагедии еще не разыгрались. Мы должны непреклонно оставаться на местах и полностью выполнить свой долг.

Солдаты подняли головы, стиснули зубы, как люди, исполненные решимости и силы, и смотрели на своего командира, выражая готовность сражаться до последнего дыхания.

Пепи сказал:

— Настоящие храбрецы в горе не забывают о своем долге. Правда, нам следует признать, что мы проиграли битву за Фивы, но еще не выполнили своего долга. Нам предстоит доказать, что мы достойны героической смерти не меньше, чем благородной жизни!

Все громко ответили:

— Царь подал нам пример. Мы последуем за ним!

Лицо Пепи просветлело, и он с удовлетворением продолжил:

— Вы потомки храбрых солдат! Слушайте, что я скажу! Наша армия поредела, но завтра мы все до одного пойдем в бой и, сражаясь, задержим продвижение Апофиса до тех пор, пока семейству Секененры не удастся скрыться. Пока семья царя жива, война между нами и пастухами не прекратится, хотя на полях сражений на какое-то время воцарится затишье. Я ненадолго покину вас, чтобы отдать должное мертвому телу царя и его храбрым потомкам, а к рассвету вернусь, чтобы мы вместе могли сложить головы на поле боя.

Пепи просил всех помолиться у тела Секененры. Солдаты опустились на колени и произнесли страстные молитвы. Пепи закончил свою молитву словами:

— Милостивый Бог, окажи милосердие нашему доблестному царю в жилище Осириса и даруй нам такую же счастливую смерть, как ему, чтобы мы могли встретиться с ним в Другом мире с высоко поднятыми головами!

Затем он позвал нескольких солдат и велел им отнести паланкин на царский корабль.

— Оставляю вас в руках Бога! До скорой встречи, — произнес Пепи, обратившись к своим товарищам.

Командир шел за паланкином до самой каюты на палубе и приказал солдатам:

— Когда корабль достигнет Фив, отнесите паланкин в храм Амона, поставьте его в священном зале и не отвечайте никому, кто спросит вас о царе, до тех пор, пока я не приду.

Командир вернулся к своей колеснице и велел вознице ехать к Фивам. Колесница сорвалась с места и понеслась вперед на огромной скорости.

Вдруг дворец ожил. Во всех комнатах зажгли огни, рабы начали собирать одежду, оружие и ларцы с золотом и серебром. Под наблюдением главного распорядителя двора они в траурном безмолвии несли все это на царский корабль. Члены царской семьи сидели в крыле Камоса, храня грустное молчание, склонив головы, уставившись пред собой глазами, полными отчаяния и горя. Они сидели так, пока не вошел гофмейстер Гур.

— Мой повелитель, погрузка закончена, — тихо произнес он.

Слова гофмейстера пронзили их слух, точно стрела плоть. Их сердца забились быстрее, все рассеянно подняли головы и обменялись отчаянными и горестными взглядами. Неужели всему пришел конец? Неужели настал миг прощания? Неужели настали последние дни дворца фараонов, славных Фив и бессмертного Египта? Неужели они больше никогда не увидят обелиск Аменхотепа, храм Амона и стены со ста вратами. Неужели Фивы откажутся от них сегодня, а завтра раскроют ворота перед Апофисом, чтобы тот взошел на трон и решал вопросы жизни и смерти? Как могли командиры проиграть битву, повелители стать беженцами, а хозяева домов лишиться имущества?

Камос заметил, что никто не шевельнулся. Он безвольно встал и тихо пробормотал:

— Простимся с покоями моего отца.

Все встали и тяжелыми, неуверенными шагами направились к покоям убитого царя и благоговейно остановились перед закрытой дверью. Они не решались войти в это помещение без его разрешения и встретить там пустоту. Гур шагнул вперед и открыл дверь. Прерывисто дыша и тяжело вздыхая, они вошли. Все с нежностью и любовью смотрели на большой зал, роскошные кресла, изящные столы. Их взгляды задержались на молельне царя с красивой священной нишей, в которой стояло его скульптурное изваяние в почтительном поклоне перед богом Амоном. Присутствующие вообразили, будто царь расположился на диване, облокотившись на подушки, и, мило улыбаясь, приглашает их сесть. Они чувствовали, как его душа окутывает и обнимает всех, витая, и не удержались от скорбных и безутешных слез.

Камос понимал, что сердца окружавших его людей разрываются от горя. Он приблизился к изваянию отца, почтительно поклонился ему, поцеловал в лоб и отвернулся. К дорогому изваянию подошла Тетишери, склонилась над ним, поцеловала его в лоб, вкладывая в этот поцелуй всю боль от утраты и горя. Семья простилась с изваянием убитого повелителя и вышла, храня траурное безмолвие.

Камос заметил, что гофмейстер Гур ждет его, и спросил:

— Как вы намерены поступить, Гур?

— Повелитель, мой долг следовать за вами, словно верная собака.

Благодарный царь положил руку ему на плечо, и все пошли через залы с множеством колонн. Впереди шел командир Пепи, Камос возглавлял членов семьи, дальше следовали маленький принц и принцесса, Яхмос и Нефертари, царица Сеткимус. Строй замыкал гофмейстер Гур. Они спустились по лестнице к колоннаде, вышли в сад, где по обе стороны выстроились рабы и, держа факелы в руках, освещали им путь. Они достигли корабля и один за другим взошли на борт. Настала пора отправляться в путь, и они бросили прощальный взгляд, который растворился во мраке, опустившемся над Фивами и окутавшем город в траурные одежды. Их сердца разрывались от горя и тоски, безмолвие овладело всеми. Пепи стоял перед ними, не говоря ни слова и не осмеливаясь нарушить горестное молчание. Царь заметил его присутствие и произнес:

— Настало время прощаться.

Пепи сказал печальным, дрожащим голосом, стараясь овладеть своими чувствами:

— Мой повелитель, лучше бы я погиб первым, нежели оказался в этом положении. Пусть меня утешает то, что вы пойдете по пути Амона и славных Фив. Вижу, что действительно настал миг прощания, как вы, мой повелитель, сказали. Отправляйтесь в путь. Пусть Бог защитит вас своим милосердием и окружит вас своими заботами. Надеюсь, что доживу до того дня, когда увижу ваше возвращение так же, как ваш отъезд, и мой взор снова возрадуется при виде дорогих Фив. Прощайте, мой повелитель! Прощайте!

— Скажите до новой встречи!

— Верно! До новой встречи, мой повелитель!

Командир приблизился к своему повелителю и поцеловал ему руку, едва сдерживаясь, чтобы не оросить его благородную ладонь слезами. Затем он поцеловал руки Тетишери, царице Ахотеп, царице Сеткимус, наследному принцу Яхмосу и его сестре Нефертари. Он осторожно взял руку гофмейстера Гура, склонил голову перед всеми и, потрясенный, молча покинул корабль.

У ступеней, ведущих в сад, Пепи остановился и наблюдал, как весла коснулись воды и корабль медленно отчалил от берега. Он словно ощущал печаль людей, находившихся на его борту. Все собрались у поручней и мысленно прощались с Фивами. Затем Пепи дал волю чувствам, не сдержал слез и задрожал всем телом. Он не спускал глаз с драгоценного корабля до тех пор, пока его не проглотил мрак. Затем он глубоко вздохнул и продолжал стоять на месте, не в силах покинуть берег, и чувствовал себя столь одиноким, будто очутился в глубокой могиле. Наконец Пепи медленно отвернулся и, едва перебирая ногами, направился к дворцу, бормоча про себя: «Мой повелитель, мой повелитель, где ты? Где ты, мой повелитель? Люди Фив, как можно спокойно спать, когда над вашими головами витает смерть? Пробуждайтесь! Секененра мертв, а его семья бежала на край света, а вы спите. Вставайте! Во дворце больше нет хозяев. Фивы распрощались со своими царями, а завтра враг займет ваш трон. Как вы можете спать? За стенами затаились враги, которые несут вам унижение!»

Взяв факел, удрученный горем командир пошел по залам дворца из крыла в крыло и наконец оказался перед тронным залом, повернулся к нему и пересек порог, сказав: «Прости, мой повелитель, за то, что я вошел сюда без твоего разрешения!» При свете факела он неуверенно прошелся меж двух рядов кресел, на которых раньше сидели придворные и решали государственные дела. Он остановился у трона, распростерся ниц и поцеловал землю. Затем, опечаленный, командир встал перед ним. Мерцающий красноватый свет факела озарил его лицо. Пепи громко произнес:

— Воистину перевернута славная и бессмертная страница! Мы умрем завтра и станем самыми счастливыми людьми в этой долине, которая никогда раньше не знавала мрака. Трон, мне с печалью приходится сказать, что твой хозяин никогда не вернется к тебе, а его преемник отправился в далекую страну. Что же касается меня, я никогда не допущу, чтобы с этого места завтра произнесли слова, которые обрекут Египет на страдания. Апофис никогда не будет сидеть на этом троне. Исчезни так же, как исчез твой хозяин!

Пепи решил вызвать гвардейцев дворца, чтобы те унесли трон туда, где он определит ему место.

По приказу Пепи гвардейцы подняли трон и положили его на большую повозку. Командир шел впереди нее к храму Амона. Там гвардейцы подняли трон и несли его за командиром. Впереди них жрецы шли к священному залу. В священном обиталище рядом со святая святых они увидели царский паланкин, окруженный солдатами и жрецами. Гвардейцы опустили трон рядом с паланкином. Жрецы смотрели с удивлением, ибо не знали, что произошло. Пепи велел солдатам удалиться и пригласил верховного жреца. Верховный жрец куда-то ненадолго ушел, затем вернулся следом за жрецом Амона, который, хорошо понимая серьезность такого ночного визита, шел торопливо. Он протянул руку командиру и спокойно произнес:

— Добрый вечер, командир.

Голос Пепи выдал тревогу и боль:

— Вам того же, ваше священство. Можно мне поговорить с вашим священством наедине?

Жрецы услышали, что он сказал, и тут же удалились, хотя их снедали любопытство и тревога. Командир и жрец остались наедине. Когда верховный жрец заметил паланкин и трон, его охватило отчаяние. Он спросил командира:

— Как паланкин оказался здесь? Что это за паланкин и как случилось, что вы оставили поле боя среди ночи?

Пепи ответил:

— Выслушайте меня, ваше священство. Мы ничего не выиграем, если станем медлить или отнесемся к создавшемуся положению без должного внимания. Вы должны выслушать меня. Я посвящу ваше священство во все, что мне известно, затем отправлюсь выполнить свой долг. Состоялась битва, которая никогда не забудется. В ней боль и слава разделились пополам. Это неудивительно, ибо мы проиграли битву за Египет, наш царь погиб, защищая свою страну, предательская рука расчленила его священное тело, царская семья покинула Фивы. Когда проснутся жители города, они не найдут и следа от своих царей и их славы. Слушайте, ваше священство, слушайте! Уже почти полночь, и долг велит мне не мешкать. В этом паланкине тело нашего повелителя Секененры и его корона. А здесь его трон. Жрец Амона, я вручаю вам наше национальное достояние, чтобы вы могли сохранить его тело и эти реликвии в надежном месте. Теперь я оставляю вас в руках Бога, жрец Фив, которые никогда не погибнут, хотя и будут стонать от нанесенных им ран!

Жрец прервал бы командира, ибо пришел в большое волнение, но Пепи не дал ему такой возможности. Поэтому жрец хранил гробовое молчание и продолжал стоять неподвижно, будто лишился всяких чувств. Командир чувствовал оцепенение и боль, охватившие этого человека, и продолжил:

— Ваше священство, оставляю вас на попечение Бога и не сомневаюсь, что вы полностью выполните свой долг к этим священным, драгоценным останкам.

Командир повернулся к паланкину, почтительно склонил голову, поцеловал его покрывало и отдал воинскую честь. Затем он попятился назад, слезы застилали ему глаза. Дойдя до лестницы, ведущей в Колонный зал, он повернулся к паланкину спиной и быстро вышел из храма, смотря прямо перед собой. Он отдавал себе отчет, что пора вернуться к своим офицерам и солдатам, чтобы начать, как он им обещал, последнее наступление.

Хотя Пепи был озабочен выполнением последнего долга, одно не давало ему покоя. Как только он вспоминал об этом, ему становилось тяжело на сердце. Командир думал о семье — Эбане, своей жене, маленьком сыне Яхмосе и всех родственниках, живших вместе на окраине Фив, где находился его земельный надел. За ночь Пепи не успел бы к своей семье, а если бы поехал к ней, то не смог бы выполнить обещания, данного солдатам, и те подумали бы, что он бежал. Командир встретит смерть, не увидев в последний раз лиц Эбаны и Яхмоса. Еще одно обстоятельство не давало покоя его душе. Он печально спросил себя: «Оставят ли пастухи землевладельца на его земле и сохранят ли богатство за теми, кто его имели? Завтра хозяев выгонят либо на улицу, либо истребят в их домах, а за Эбану и Яхмоса никто не заступится». Пепи совсем пал духом, сердце приказывало вернуться к своему дому и семье. Но сердце велело ему одно, а стальная воля — другое. Командир печально вздохнул и решил: «Напишу жене письмо». Сидя в колеснице, он распрямил лист, стал писать Эбане, передавал ей приветы, вручал ее заботам Бога, молился за безопасность и счастье сына. Затем он сообщил ей о последних событиях, о том, что произошло с армией и царем, о том, что царская семья скрылась в неизвестном направлении (он по своим соображениям не упомянул Нубию), советовал взять больше вещей и бежать вместе с сыном, членами семьи, соседями, зависевшими от нее, за пределы Фив или в один из бедняцких кварталов, где легко смешаться с простым людом и разделить с ним общую судьбу. Пепи благословил жену и сына и в конце написал: «Эбана, мы обязательно встретимся либо здесь, либо в царстве мертвых». Он передал письмо вознице, велел доставить его в дом семьи и вручить жене. Затем он прыгнул в колесницу, последний раз оглянулся на храм Амона и мирно спавший город, окутанный темнотой. Из глубин его сердца вырвался крик: «Господь Бог, храни свой город! Фивы, прощайте!»

Командир отпустил лошадей, и они понеслись по дороге, ведущей к северу.

Командир прибыл в лагерь после полуночи. Уставшие воины спали. Он направился к своей палатке и от изнеможения бросился на походную кровать, прошептав: «Отдохну немного и встречу смерть, достойную командира армии Секененры». Он закрыл глаза. Однако непрошеные мысли толстым занавесом опустились между ним и сном. Перед ним являлись призраки ужасов, с которыми он сталкивался предыдущим днем и ночью. Пепи видел лучников, преградивших путь колесницам, которые устремились на них словно стихийное наводнение, своего повелителя, пронзенного копьем, Камоса, пришедшего в ярость, затем впавшего в уныние, пока Тетишери стонала от раны, нанесенной ее сердцу.

Прощание с Эбаной и маленьким Яхмосом. Облака, собиравшиеся над южным горизонтом. Все эти мысли слились в единую волну, которая поднялась и разбилась. Но Пепи уже ничего не чувствовал, ибо сон сомкнул его глаза.

Командир проснулся на рассвете при звуках горна и встал. Он почувствовал странный прилив энергии, несмотря на усталость, слабость и недостаток сна. Пепи вышел из палатки и в утренней тишине услышал, что лагерь пробуждается, и увидел своих людей, похожих на призраки. Они приближались к нему. По голосам командир узнал своих верных и храбрых офицеров и тепло приветствовал их.

Пока Пепи отсутствовал, они успели многое сделать. Один из них сообщил:

— Мы отправили тяжело и легко раненных на лодках в Фивы, чтобы они могли влиться в ряды защитников города. Фивы сумеют хорошо защитить себя, они окажутся в выгодном положении.

Другой офицер сказал ему с горячностью:

— Мы, жители Юга, мало считаемся с жизнью в трудные времена. Среди нас нет никого, кто бы не жаждал ринуться в решающую битву.

Третий воскликнул:

— Мы горим желанием встретить мученическую смерть в этом священном месте, орошенном невинной кровью нашего царя!

Пепи тепло похвалил их и рассказал о том, что случилось в Фивах, о том, что город покинули члены царской семьи, но не сообщил, куда они направились. Эта новость произвела глубокое впечатление на офицеров, и они громко выразили свое одобрение царю Камосу, наследному принцу Яхмосу и святой матери Тетишери.

Тени ночи рассеялись, на горизонте вспыхнул яркий свет. Солдаты выстроились, готовясь к смертельной битве. Царь пастухов Апофис хорошо понимал, какое настроение царит в египетской армии после смерти Секененры, и собирался нанести ей молниеносный удар такими силами, которые лишили бы ее возможности оказать малейшее сопротивление. Перед его войском выстроились боевые колесницы и лучники, с тем чтобы одним ударом покончить с малочисленной армией, преградившей им путь. Когда обе армии увидели друг друга, битва началась, бушующее море слилось со спокойным потоком, армия Апофиса устремилась на египтян, и начало вращаться колесо смерти. Египтяне проявляли чудеса храбрости и героизма, но быстро погибали один за другим. Один за другим на землю падали герои, их безжалостно топтали кони. Пепи казалось, что битва скоро закончится, когда он увидел, как много командиров и офицеров встречали смерть. Видя, что от правого крыла его армии почти ничего не осталось, а враг вот-вот окружит египтян, Пепи решил отдать свою жизнь как можно дороже. Он наблюдал за армией врага и следил за тем местом, где знамя гиксосов[13] развевалось над Апофисом и его высшими командирами, среди которых, несомненно, находился убийца Секененры. Он избрал это место своей целью, приказал гвардии следовать за ним и прикрыть его с тыла. Затем командир приказал возничим устремиться вперед. Этот шаг оказался неожиданным для врага, который никогда не забывал о своей безопасности. Колесница Пепи обходила всех, кто пытался преградить ей путь, неуклонно приближаясь к Апофису. Почти все догадались о том, что задумал командир. Затем они вскрикнули от страха и гнева. Пепи вместе со своими воинами бился так, будто безумно желал смерти. Смерть относилась к командиру благосклонно так долго, что он прорвался к линии, за которой находились Апофис и его командиры. Пепи оказался в окружении всадников и заметил, что сотни солдат встали между его колесницей и царем. Командир сражался отчаянно, с его лица, шеи и ног текла кровь, врагу уже показалось, будто он бессмертен, и стрелы, копья, мечи и кинжалы устремились к нему, словно голодные псы. Пепи пал так же, как Секененра, окруженный своими доблестными гвардейцами. Все были потрясены этой лихой атакой. Сражение на поле боя закончилось, египтяне испускали последние вздохи. Апофис приказал своим воинам отойти от тела противника, который прорвался к нему сквозь замкнутый строй, вышел из колесницы, приблизился к Пепи, остановился у его головы и уставился на стрелы, торчавшие из тела командира, точно иголки ежа. Апофис покачал своей крупной головой, улыбнулся и сказал своему окружению:

— Он погиб смертью, достойной нашего самого храброго воина!

Фивы проснулись как обычно, не зная, что парки записали в книге судьбы города. Тут появились крестьяне, неся раненых с поля боя. Люди собрались вокруг них и стали задавать вопрос за вопросом. Крестьяне рассказали правду о том, что произошло. Они поведали, что армия разбита, фараон погиб и его семья бежала в неведомое место. Люди были потрясены, стали тревожно переглядываться, точно не веря услышанному. Эта весть распространялась по городу, вызывая страх и волнение. Люди покидали дома, шли к дорогам и рынкам, собирались в правительственных зданиях, в храме Амона, чтобы уйти от толпы и выслушать, что скажут лица, занимающие высокое положение. Знать и богачи, владевшие землями и роскошными домами, в ужасе бросали все и толпами устремлялись к югу или скрывались в бедных кварталах.

Пришли новые печальные известия о том, что пали Гесии и Шанхур, а кочевники приближаются к Фивам, чтобы взять их в окружение и принудить к сдаче. Министры, священники и тридцать судей собрались в Колонном зале храма Амона на совет, отдавая себе отчет в серьезности положения, чувствуя, что конец близок и сопротивление бесполезно. Тем не менее они не желали сдавать город без условий и ограничений, веря, что смогут продержаться за неприступными стенами до тех пор, пока враг не даст обещания пощадить граждан. Только Усер-Амон не был согласен с ними. Он пришел в сильное волнение и не мог сдержать гнева:

— Не сдавайте Фив! Будем сопротивляться до конца, как наш повелитель Секененра. Стены Фив неприступны, но если возникнет угроза захвата города, тогда разрушим и подожжем его! Пусть Апофису ничего не достанется!

Усер-Амон пришел в сильный гнев и размахивал руками, точно на проповеди, но его замысел никому не понравился. Заговорил Нофер-Амон:

— Мы отвечаем за жизни обитателей Фив! Уничтожение города приведет к тому, что тысячи людей останутся без крова, еды и будут влачить жалкое существование. Хотя мы проиграли сражение, давайте сведем к минимуму ущерб и разрушения.

Тем временем пастухи неистово штурмовали северную стену, гвардейцы стойко и храбро отражали их натиск. Обе стороны несли потери. Министры осмотрели стену и убедились, что ее можно оборонять. Однако вражеский флот, получив подкрепление, напал на египетские корабли. Началась жестокая битва, которая завершилась разгромом египетского флота. Флот пастухов блокировал западную часть Фив, на берег высадилось множество солдат и полностью окружили город. Лица, занимающие высокое положение, не видели иного выхода, как сдаться ради того, чтобы избежать катастрофы. Они послали офицера объявить о прекращении сражения и найти посланника, который обсудит условия сдачи города. Офицер вернулся, получив согласие на перемирие, и сражение у стен города прекратилось. Посланником избрали Нофер-Амона, верховного жреца Амона.

Нофер-Амон неохотно согласился с таким поручением, сел в свою повозку и, опустив голову, с тяжелым сердцем направился к лагерю пастухов. На своем пути он проезжал мимо подразделений врага. Солдаты смотрели на посланника надменно и с вызовом. Нофер-Амона ждали офицеры, перед ними стоял короткий дюжий человек с густой бородой, в котором он сразу узнал посланника Хаяна, предвестника несчастья. Своим появлением он принес гибель Фивам. Нофер-Амон заметил злорадные лица встречающих. Хаян был самонадеян, его так и распирало от гордости. Он краем глаза взглянул на Нофер-Амона и, не поздоровавшись, спросил:

— Теперь вы видите, священник, к чему привело упорство вашего принца? Вы заводитесь и произносите хорошие речи, но не умеете сражаться в войне. Ваше царство обречено — оно исчезнет навсегда!

Гофмейстер не стал дожидаться ответа и направился к палатке царя. Нофер-Амон заметил, что эта палатка напоминает шатер. Она была скрыта занавесками, перед ней выстроились белые рослые гвардейцы с длинными бородами.

Дали разрешение войти, и Нофер-Амон увидел перед собой царя Апофиса в одеждах фараона с двойной короной Египта на голове. Внешний вид царя вселял ужас, его глаза смотрели проницательно, лицо сияло белизной с красноватым оттенком. У него была красивая, свободно ниспадавшая борода. Царь сидел в окружении командиров, гофмейстеров и советников. Священнослужитель почтительно поклонился царю и безмолвно стоял, ожидая, что тот скажет. Апофис насмешливо произнес:

— Милости просим, жрец Амона. Отныне на земле Египта этому богу больше никогда не станут поклоняться!

Посланник сделал вид, будто не расслышал этих слов, и хранил молчание. Царь громко рассмеялся и с презрением спросил:

— Ты пришел сюда диктовать нам свои условия?

Нофер-Амон ответил:

— Нет, царь. Я пришел выслушать ваши условия, как полагается вождю народа, проигравшему битву и потерявшему своего повелителя. У меня лишь одна просьба — не проливать кровь людей, которые взялись за оружие, чтобы защитить свое существование.

Царь покачал своей крупной головой и ответил:

— Будет лучше, священник, если ты выслушаешь меня внимательно. Законы гиксосов не меняются с течением времени и сменой поколений. Их определяет война и сила. Мы белого цвета, вы смуглого. Мы хозяева, вы крестьяне. Трон, власть и сила за нами. Поэтому скажи своему народу: «Тот, кто станет работать на нашей земле, как подобает рабу, получит вознаграждение, а тот, кто не сможет пойти на это, пусть бежит куда хочет или отправляется в другие земли». Скажи им: «Я пролью кровь всех жителей, если пострадает хотя бы один из моих солдат». А если вы хотите, чтобы я не проливал кровь людей, кроме семьи Секененры, пусть ваши хозяева приползут ко мне на коленях с ключами от Фив в руках. Что же касается вас, священников, возвращайтесь в свой храм и навсегда закройте его двери за собой!

Апофис пожелал на этом завершить разговор и встал, давая понять, что встреча закончена. Посланник поклонился еще раз и удалился.

Фивы до дна испили горькую чашу. Министры и судьи взяли ключи города, отправились к Апофису и встали на колени перед ним. Фивы открыли свои ворота, и Апофис вступил в город во главе своей победоносной захватнической армии.

В тот день Апофис заявил, что любому дозволено проливать кровь членов семьи правителя Фив, и приказал закрыть границы между Египтом и Нубией. Затем он отметил победу большим пиром, в котором участвовало все его войско. Царь разделил земли и богатство между своими людьми. Юг вместе с землей и жителями оказался в его руках.

Мрачные облака рассеялись, забрезжил сонный голубой рассвет. На поверхности Нила отразились первые лучи света. Вниз по реке плыла группа кораблей, головной из которых направлялся к северу, в сторону Египта. Моряками служили нубийцы, два командира, расположившиеся в передней каюте, были египтянами, о чем свидетельствовал смуглый цвет и черты лица. Первый из них был совсем молодым, ему едва исполнилось двадцать лет. Природа наделила его высоким ростом, стройной грациозной фигурой и широкой мускулистой грудью. Овальное лицо излучало энергию и изысканную красоту молодости. Темные блестящие и добрые глаза, прямой точеный нос придавали лицу мужественность. Природа в равной степени одарила его величественностью и красотой. Он был облачен в платье богатого купца, гибкое тело окутывала дорогая накидка, идеально облегавшая фигуру. Спутнику юноши перевалило за шестьдесят лет. У него был высокий, прямой выступающий лоб, худое короткое тело. Его поза говорила о спокойствии, которое часто свойственно людям преклонного возраста. Глаза смотрели проницательно. Казалось, что юноша интересует его больше, нежели товар, который вез корабль. Когда флотилия приблизилась к границе, оба вышли из каюты и прошли к носу корабля. Они нежно и с тоской вглядывались в даль. С волнением и настороженностью юноша спросил:

— Как вы думаете, мы вступим на землю Египта? Скажите, что мы сейчас будем делать?

Старик ответил:

— Мы причалим к этому берегу, наш посланец на лодке отправится вдоль границы и выяснит, как действовать дальше. Золото поможет ему справиться с этой задачей.

— Все зависит от их склонности брать взятки и жадности до золота. Но если наши ожидания не оправдаются…

Юноша умолк, в его взгляде отразилась тревога. Старик возразил:

— Если от них ждать одних неприятностей, то подобные ожидания могут оправдаться!

Корабль направился к берегу, остальные последовали за ним и встали на якоря. Юноша решил выступить в роли представителя флотилии торговых кораблей. Он был так взволнован и полон решимости, что старик не стал останавливать его. Молодой человек пересел в лодку, его крепкие руки взялись за весла, лодка начала удаляться от кораблей в сторону границы. Старик провожал его взглядом и горячо молился: «Всевышний Бог Амон, твой юный сын ищет путь в твою страну из благородных побуждений: чтобы укрепить твою власть, возвысить твое имя и освободить твоих сыновей. Помоги ему, Господи! Даруй ему победу и храни его!»

Юноша крепко налегал на весла, сидя спиной к своей цели, и временами оглядывался назад. Его сердце ныло от тоски. По мере того как он приближался к цели, сам воздух родной страны, казалось, обретал новую свежесть, и его сердце начинало биться все сильнее. Оглянувшись, юноша заметил небольшой военный корабль, приближавшийся вверх по течению, чтобы перерезать ему путь. Юноша догадался, что охрана границы обнаружила его и решила выяснить, что происходит. Юноша повернул лодку к кораблю и услышал громкий голос офицера, стоявшего на палубе:

— Парень, кто тебе разрешил приближаться к запретной территории?

Юноша молчал, пока его лодка не оказалась в подветренной стороне корабля. Он почтительно и робко приветствовал бородатого офицера и, притворившись несмышленым, сказал:

— Да благословит вас бог Сет, доблестный офицер! Я плыву в вашу славную страну с дорогим товаром на борту!

Офицер сердито уставился на него и грубо сказал:

— Проваливай отсюда, глупец! Разве тебе неизвестно, что этот путь закрыт уже десять лет?

Красавец-юноша состроил удивленное лицо и ответил:

— Что же тогда делать человеку вроде меня, набравшему дорогой товар для божественного фараона Египта и людей его царства? Вы не позволите мне встретиться с благородным губернатором острова Бига?

Офицер ответил столь же грубо:

— Тебе лучше вернуться туда, откуда ты прибыл, если хочешь жить. А то тебя похоронят на том месте, где ты стоишь и болтаешь.

Юноша достал из-под накидки кошелек, набитый кусками золота, бросил его к ногам офицера и сказал:

— В нашей стране мы поклоняемся своим богам, преподнося им подарки. Прими мои подарки и удовлетвори мою просьбу!

Офицер поднял кошелек, открыл его и стал перебирать куски золота. Он захлопал глазами, изумленно смотрел то на золото, то на юношу. Затем он потряс головой, будто не в силах скрыть гнева на юношу, который вынудил его изменить свое решение, и тихо сказал:

— Въезд в Египет запрещен. Однако твои благородные намерения заслуживают того, чтобы сделать для тебя исключение. Следуй за мной, мы отправимся к губернатору острова.

Юноша пришел в восторг, снова сел, изо всех сил налег на весла, и его лодка понеслась вниз по течению к берегам острова Бига следом за кораблем. Корабль встал на якорь, лодка причалила, и юноша осторожно и с трепетом ступил на землю, будто коснулся чего-то чистого и священного. Офицер снова обратился к нему:

— Следуй за мной!

Юноша пошел за ним. Сколько бы он ни пытался сдержать свои чувства, ему это не удалось. У него закружилась голова, сердце, громко стучавшее, полнилось нежностью. Чувства возобладали над ним. Он ступил на землю Египта! Египта, о котором у него сохранились самые прекрасные воспоминания, самые очаровательные образы. Там он провел замечательное детство. Ему захотелось остаться одному, наполнить свою грудь нежным дуновением ветра, потереть щеки родной землей! Он прибыл в Египет!

Он пробудился от мечтаний, услышав незнакомый голос офицера, который уже третий раз повторял:

— Следуй за мной!

Юноша посмотрел перед собой и увидел дворец губернатора острова. Офицер вошел, юноша последовал за ним, оставляя без внимания пронзительные взгляды, которые сверлили его со всех сторон.

Юноше разрешили войти в зал приемов. Офицер прошел туда первым. Здесь губернатор принимал тех, чьи жалобы решались, исходя из количества предлагаемого золота. Юноша бросил взгляд на губернатора, когда проходил мимо него. У того была густая длинная борода, проницательные миндалевидные глаза, крупный ястребиный нос, напоминавший парус лодки. Губернатор настороженно и подозрительно разглядывал гостя. Юноша поклонился с большим почтением и с изысканной вежливостью произнес:

— Да благословит Бог ваше утро, почтенный губернатор!

Офицер рассказал губернатору о появлении странного юноши, швырявшегося кошельками, набитыми кусками сверкающего золота, и ведшего за собой корабли с подарками, чтобы познакомиться с лицами, занимавшими в Египте высокие положения. Губернатор в ответ на приветствие взмахнул рукой и спросил неприветливым низким голосом:

— Кто ты и из какой страны прибыл?

— Мой повелитель, меня зовут Исфинис. Я прибыл из Напаты, что находится в Нубии.

Губернатор с сомнением покачал головой и заключил:

— Однако я вижу, что ты не нубиец и, если глаза не обманывают меня, ты крестьянин.

При этих словах, которые губернатор произнес не без презрения, сердце Исфиниса сильно застучало. Юноша ответил:

— Мой повелитель, вы хорошо разбираетесь в людях и не обманулись. Я действительно… крестьянин из египетской семьи, которая прибыла в Нубию много поколений назад и долгое время занималась торговлей, пока не закрыли границу между Египтом и Нубией, после чего мы остались без средств к существованию.

— И чего же ты хочешь?

— Со мной прибыла флотилия кораблей, груженных добротными вещами, сделанными в этой стране. Я хочу воспользоваться ими, чтобы познакомиться с влиятельными людьми в Египте и заручиться их покровительством.

Губернатор играл своей бородой и смотрел на юношу пристально и с сомнением.

— Ты хочешь сказать, что проделал столь нелегкое путешествие, чтобы всего лишь «познакомиться с влиятельными людьми и заручиться их покровительством»? — Благородный губернатор, мы живем на земле, где множество диких зверей и сокровищ, где жизнь крайне сурова, где голод и засуха костлявыми руками взяли жителей за горло. Мы искусно обрабатываем золото, однако нам с трудом удается обрести чашу зерна. Если ваши светлости примут мои подарки и позволят мне вести торговлю между югом и севером, ваши рынки наполнятся драгоценными камнями и животными. Тогда я оберну источник несчастий своего народа ему во благо.

Губернатор громко рассмеялся и сказал:

— Я вижу, твоя голова полна мечтаний! Не лучше ли тебе начать просить милостыню! Но нет, тебе хочется, чтобы твои усилия благословили царские повеления! Пусть будет так. Глупцов на свете хоть отбавляй. Все же скажи мне, парень, какие «сокровища» везут твои корабли?

Исфинис почтительно склонил голову и завел разговор как ловкий торговец, умеющий соблазнять:

— Не изволит ли мой повелитель сам подняться на мои корабли и выбрать драгоценные камни, какие ему придутся по душе?

В душе губернатора пробуждалась алчность и ненасытность. Предложение ему очень понравилось, он встал, чтобы пойти вместе с юношей, и сказал:

— Я удостою тебя этой чести.

Исфинис первым взошел на военный корабль. Когда все добрались до флотилии юноши, он показал браслеты, драгоценности и сказочных животных. Губернатор рассматривал эти сокровища с жадным блеском в глазах. Исфинис подарил ему скипетр из слоновой кости с ручкой из чистого золота, украшенной изумрудами и рубинами. Губернатор принял подарок, не вымолвив ни слова благодарности. Не спрашивая разрешения, он забрал дорогие браслеты, кольца, серьги и уже подумал про себя: «Почему бы и не впустить этого торговца в Египет? Это ведь не торговля. От столь очаровательных подарков фараон никоим образом не откажется. Если после этого фараон удовлетворит желание их владельца, он получит то, ради чего явился сюда, а если откажет, то я тут ни при чем. Мне представилась изумительная возможность, которую нельзя упустить. Ханзар, губернатор Юга, любит подобные драгоценные вещицы. Почему бы мне не отправить к нему этого торговца? Фараон не забудет, что именно я подарил ему эти сокровища, и даст мне возможность чаще общаться с ним. Если однажды ему захочется назначить губернатора в одной из крупных провинций, он точно вспомнит обо мне».

Повернувшись к Исфинису, он сказал:

— Я дам тебе возможность испытать счастье. Отправляйся прямо в Фивы. Вот письмо губернатору Юга. Доставь его по назначению, тогда ты сможешь показать свои сокровища и просить его содействовать осуществлению твоего желания.

Исфинис был вне себя от радости, в благодарность он поклонился губернатору и испытал большое облегчение.

Как только губернатор покинул корабль, Исфинис первым делом сказал старику, сопровождавшему его:

— Отныне здесь нет ни Яхмоса, ни Гура. Здесь остались только торговец Исфинис и Лату, его доверенное лицо.

Старик улыбнулся и ответил:

— Ты говоришь мудро, торговец Исфинис!

Подняли паруса, заработали весла, флотилия поплыла вниз по течению к границам Египта и пересекла их безо всяких препятствий. Исфинис и Лату расположились на носовой части корабля и испытывали то же щемящее чувство. Их глаза уже застилали слезы.

— Хорошее начало! — произнес Исфинис.

— Воистину, — ответил Лату. — Поблагодарим бога Амона молитвой, попросим его направлять наши шаги и увенчать наши усилия окончательной победой!

Они опустились на колени на борту корабля и молились вместе.

— Если нам удастся восстановить связи с Нубией до прежнего уровня, — сказал Исфинис, встав с колен, — то мы выиграем половину битвы. Мы подарим им золото, но заберем у них людей!

— Будь уверен, они не устоят перед золотом. Разве перед нами не открылись границы, которые были закрыты десять лет? Пастухи крайне заносчивы, надменны, очень храбры, но ленивы и предпочитают, чтобы другие работали на них. Они считают ниже своего достоинства заниматься торговлей и не вынесут жизни в Нубии. Так что они смогут добраться до золота Нубии лишь посредством таких торговцев, как ты, Исфинис, который добровольно привезет его в Египет.

Они продолжали разговор, всматриваясь в неведомое, ожидавшее их за далеким горизонтом, который сливался с долиной Нила. Они смотрели на изумрудную траву, покрывшую селения и деревни, на птиц, круживших в небе, быков и крупный рогатый скот, который довольно пасся внизу. То здесь, то там работали обнаженные крестьяне, не отрывая взгляда от земли. В груди юноши проснулись любовь и гнев:

— Видишь, солдаты Аменхотепа стали рабами и гнут спины на глупых, надменных белых с грязными бородами!

Флотилия плыла дальше мимо Омбоса, Салсалиса, Маганы, Нехеба, Тирта. До Фив остался час пути.

— Где мы причалим? — спросил Исфинис.

Лату улыбнулся и ответил:

— К югу от Фив, где расположены кварталы бедняков и рыбаков. Там живут чистокровные египтяне.

Эти слова убедили юношу. Посмотрев вдаль, он заметил, что к ним приближается судно. Юноша следил за ним и вскоре разглядел его очертания. Это было огромное, красиво построенное судно с изящной каютой посреди палубы. Борта судна украшали изысканные произведения искусства. Юноше показалось, будто он уже видел нечто подобное. Лату локтем коснулся его руки и пробормотал:

— Смотри.

Молодой человек посмотрел и торопливо произнес:

— Боже мой, это ведь царское судно!.. — И тут же добавил:

— Я не вижу гвардейцев, так что, видно, на нем плывет чиновник дворца или принц, пожелавший уединиться.

Судно уже приблизилось и почти догнало флотилию, непривычный вид которой вызвал любопытство пассажиров на борту. Из каюты вышла женщина, за ней высыпала стайка юных рабынь. Женщина шла перед ними неторопливо и ослепляла глаза, словно яркие лучи света. У нее были светлые волосы, легкий ветерок играл с каймой белого платья. Красивые золотистые косы женщины развевались на ветру. Юноша и старик не сомневались, что это принцесса из Фив, которая пытается найти уединение среди легкого ветерка, гулявшего над рекой.

Оба заметили, что женщина указывает пальцем на один из кораблей, плывших позади них. Ее уста раскрылись от удивления, оно тут же отразилось на милых личиках юных рабынь. Исфинис оглянулся, увидел одного из пигмеев, которого взял с собой, и догадался о причине удивления красивой принцессы. Юноша взглянул на Лату и заметил, что один из подарков удостоился заслуженного внимания, но Лату с мрачным лицом сурово взирал на женщину. Красавица позвала моряка, тот подошел к борту и тоном, не терпящим возражений, крикнул Лату:

— Нубиец, остановись и встань на якорь!

Исфинис подчинился и приказал флотилии остановиться. Царское судно приблизилось к кораблю, на котором находился пигмей. Моряк спросил:

— Что это за корабли?

— Торговые корабли, господин.

Моряк рукой указал на пигмея, который намеревался скрыться в трюме корабля, и спросил:

— Эта тварь опасна?

— Никак нет, господин!

— Ее царское величество желает ближе взглянуть на эту тварь.

Лату прошептал:

— Это титул дочери фараона.

Исфинис почтительно склонил голову и ответил:

— Слушаюсь с превеликим удовольствием!

Юноша быстро сел в лодку и подплыл к другому кораблю, поднялся на палубу, чтобы встретить принцессу, которая вместе со своей свитой приближалась на лодке. Все поднялись на корабль во главе с принцессой. Юноша поклонился ей, выказал почтение и притворился смущенным. Заикаясь, он пробормотал:

— Вы оказали нашим кораблям огромную честь, ваше высочество!

Затем юноша поднял голову и с близкого расстояния взглянул на нее. Он увидел лицо, воплощавшее красоту и гордость. Оно вызывало восхищение и уважение. Юноша увидел голубые глаза, в которых отражалось высокомерие и смелость.

Принцесса не ответила на его приветствие и осматривалась вокруг себя, явно пытаясь обнаружить пигмея. Она спросила мелодичным голосом, который произвел на всех, кто его слышал, впечатление, будто звучит музыка:

— Где это чудесное создание, которое стояло здесь?

Юноша ответил:

— Оно предстанет перед вами.

Исфинис подошел к люку, ведшему в трюм корабля, и позвал:

— Золо!

Вскоре в люке показалась голова пигмея, а затем он выбрался наружу. Пигмей приблизился к своему хозяину, тот взял его за руку и отвел к принцессе и юным рабыням. Пигмей шел, выпятив грудь и откинув голову, нелепым образом выказывая свою гордость. Ростом он оказался не больше четырех ладоней. Бросалась в глаза черная кожа и кривые ноги пигмея. Исфинис приказал ему:

— Приветствуй свою госпожу, Золо!

Пигмей поклонился, и его курчавые волосы коснулись палубы. Принцесса стала увереннее и, не сводя глаз с пигмея, спросила:

— Это животное или человек?

— Человек, ваше высочество.

— А почему его нельзя считать животным?

— У него есть свой язык и религия.

— Поразительно! Много ли найдется таких, как он?

— Много, моя госпожа. Он один из многочисленного народа, который состоит из мужчин, женщин и детей. У них есть царь и отравленные стрелы, которыми они убивают животных и непрошенных гостей. Однако народ Золо быстро привязывается к чужим людям. Пигмеи искренне любят тех, кого считают друзьями, и следуют за ними точно верные псы.

Удивляясь, принцесса качала головой, увенчанной золотистыми косами, ее уста раскрылись, и все увидели перламутровые ровные зубы. Она спросила:

— А где живет народ Золо?

— В глубинах лесов Нубии, где божественный Нил берет свои истоки.

— Велите ему поговорить со мной, если это возможно.

— Он не знает нашего языка. Золо понимает лишь несколько приказаний. Однако он сможет поприветствовать мою повелительницу на своем языке.

Исфинис обратился к пигмею:

— Призови благословение на голову нашей повелительницы.

Крупная голова пигмея затряслась, будто он весь дрожал. Затем он произнес странные слова голосом, больше похожим на мычание скота. Принцесса не удержалась от милого смеха. Она сказала:

— Право, он очень странный. Но он уродлив. Я бы не обрадовалась, если бы приобрела его.

Юноша казался удрученным и заговорил с бойкостью хитрого торговца:

— Моя госпожа, Золо не самое лучшее, что я привез с собой. У меня есть сокровища, которые пленяют душу и покоряют сердце!

Она с презрением перевела взгляд с Золо на хвастливого торговца и впервые внимательно взглянула на него. Перед ней стоял высокий юноша в цвете молодости, и она не могла поверить, что так может выглядеть обычный торговец. Принцесса спросила:

— У тебя и вправду найдется то, что придется мне по душе?

— Ну, конечно, моя госпожа.

— Тогда покажи мне что-нибудь… из твоих товаров.

Исфинис хлопнул в ладони, к нему подошел раб, и юноша тихо сказал ему несколько слов. Тот удалился и вернулся, неся вместе с другим рабом ларец из слоновой кости. Рабы поставили ларец перед принцессой, открыли его и отошли в сторону. Принцесса заглянула в ларец, юные рабыни вытянули шеи и увидели ослепительный жемчуг, серьги и браслеты. Принцесса оценила все это опытным взглядом, протянула свою нежную гибкую руку и взяла ожерелье несравненной простоты и совершенства: на цепочке из чистого золота висело изумрудное сердце. Она взяла сердце пальцами и пробормотала:

— Откуда у вас это сокровище? В Египте не найдется ничего подобного!

Юноша гордо ответил:

— Это самое знаменитое из сокровищ Нубии!

Принцесса пробормотала:

— Нубия… страна Золо. Как прекрасно это ожерелье!

Исфинис улыбнулся и, внимательно разглядывая ее пальцы, сказал:

— Раз это ожерелье привлекло внимание вашего высочества, ему уже не место в ларце.

Принцесса ответила без смущения:

— Ты прав. Но у меня с собой нет денег, чтобы расплатиться за него. Ты держишь путь в Фивы?

Исфинис ответил:

— Да, моя госпожа.

Она предложила:

— Тебе придется явиться во дворец, там я расплачусь с тобой.

Юноша почтительно поклонился, принцесса бросила прощальный взгляд на Золо, повернулась и стала удаляться. Глаза юноши следили за гибким и тонким станом принцессы, пока та не скрылась за бортом корабля. Тут он пришел в себя и вернулся на корабль, где его с нетерпением ждал Лату. Исфинис не успел вымолвить слова, как старик спросил:

— Какие новости?

Исфинис коротко рассказал, что говорила принцесса, затем улыбнулся и спросил:

— Ты думаешь, что она и вправду дочь Апофиса?

Лату сердито ответил:

— Она дьявол, дочь сатаны!

Грубые слова и сердитые взгляды Лату вывели юношу из мечтательности. Он осознал, что принцесса, вызвавшая его восхищение, — дочь человека, унизившего его народ и убившего его дедушку. А он в ее присутствии не почувствовал законной ненависти. Исфинис был недоволен собой и опасался, что рассказал о принцессе, выдав голосом свое восхищение, что причинило боль старику. Юноша подумал про себя: «Мне следует быть достойным цели, ради которой я прибыл сюда!» Поэтому он перестал следить за лодкой принцессы и уставился на горизонт, пытаясь внушить ненависть к ней и твердя, что она та сила, которой следует всячески сопротивляться. Она навсегда исчезнет из его жизни, однако… Боже милостивый, красота принцессы очаровала его и сестру, и тот, кто имел несчастье видеть ее, уже не мог вычеркнуть из своей памяти эту красоту.

В этот миг он вспомнил Нефертари, свою юную жену с тонким станом, смуглым лицом и очаровательными черными глазами. Ему хватило сил тихо произнести:

— Как непохожи эти две прелестные девушки!

Показалась южная стена Фив с великолепными воротами, за ней возвышались храмы и обелиски. Воплощение великолепия, от которого нельзя было отвести глаза. Два спутника с нежностью и печалью смотрели на этот город.

— Пусть Бог дарует вам жизнь, славные Фивы! — произнес Лату.

— Наконец-то я после долгого изгнания вижу Фивы! — откликнулся Исфинис.

Головной корабль направился к берегу, остальные следовали за ним с убранными парусами и поднятыми веслами. Флотилия скользила среди великого множества рыбацких лодок, наполненных рыбой, часть которой еще проявляла признаки жизни. Рыбаки стояли в узкой части лодок, их медного цвета тела были обнажены, на руках играли мускулы. По телу Исфиниса растеклась опьяняющая радость, пока он смотрел на них.

— Поторопимся! Мне давно хочется поговорить с египтянином!

Стояла не очень жаркая и безветренная погода, небо сверкало чистой голубизной, лучи восходящего солнца купались в водах Нила, заливали берега, поля и города. Лату и Исфинис сошли на берег, закутавшись в накидки и надев египетские головные уборы, как крупные торговцы. Они шли к рыбацкому кварталу. Одни рыбаки группами стояли на берегу, держа веревки сетей, которые с лодок опустили в глубокий Нил, и пели песни и гимны. Другие наполняли повозки рыбой и гнали запряженных волов в сторону рынков. Удаляясь от берега, юноша и старик увидели маленькие и средней величины глинобитные хижины с крышами из пальм, свидетельствовавшие о скромной и бедной жизни.

Исфинис шел от дома к дому, все его чувства напряглись, глаза широко раскрылись, он вблизи наблюдал за рыбаками, их движениями, вслушивался в их пение. Он испытывал к ним любовь и печаль и в то же время восхищение и уважение. Проходя мимо рыбаков, он сердцем испытывал к ним близость, доверие и любовь. Юноша жалел, что не может остановить их, прижать к своей груди, поцеловать смуглые лица, на которых трудная жизнь и нищета оставили след. Он вспомнил слова Тетишери, сказанные об этих людях: «Они сильны и способны долго терпеть!»

Лату, переживавший те же чувства, сказал:

— Не забывай, что эти рыбаки живут лучше крестьян. Пастухи считают ниже своего достоинства появляться в этом квартале и тем самым, вопреки своему желанию, избавляют рыбаков от надменного поведения и злодеяний.

Юноша нахмурился от гнева и боли, но ничего не сказал. Оба торговца шли дальше, привлекая внимание гордой походкой и великолепием одежд. Исфинис заметил вблизи подростка, который приближался к ним, неся корзинку. Он был без одежды, если не считать короткую юбку на поясе. Подросток был красив лицом, высок и строен ростом.

— Лату, взгляни на того мальчика, — сказал Исфинис. — Не будь он столь молод, разве из него не получился бы прекрасный воин, ведущий колесницу в бой?

Мальчик уже поравнялся с ними. Исфинису захотелось поговорить с ним. Он в приветствии поднял руку и сказал:

— Пусть Бог дарует тебе долгую жизнь, молодой человек! Будь так добр и покажи нам место, где можно отдохнуть.

Мальчик остановился и уже собрался ответить, однако, разглядев их, закрыл рот, бросил на них странный взгляд, выражавший гнев и презрение, повернулся к ним спиной и пошел дальше. Юноша и старик удивленно переглянулись. Исфинис последовал за мальчиком и, преградив ему путь, сказал:

— Брат, почему ты не ответил и сердито отвернулся от нас?

— Не подходи ко мне, раб пастухов! — закричал мальчик, ускоряя шаг.

Исфинис был удивлен и озадачен. Лату поравнялся с ним и сказал:

— Он точно сошел с ума.

— Лату, он не сошел с ума. Но почему он назвал меня рабом пастухов?

— Действительно, смешное обвинение!

— Действительно! Как только у него хватает смелости оскорблять нас, если учесть нравы пастухов? Лату, он действительно очень смелый молодой человек. Его поведение говорит о том, что десяти лет удушающего гнета пастухов оказалось мало, чтобы вытравить гнев из душ этих благородных людей.

Оба продолжили путь, и вдруг их внимание привлек шум. Повернув головы направо, оба увидели большое здание с маленькой лестничной площадкой и с узкими проходами в верхней стене, через которые люди то входили, то выходили. Исфинис обратился к спутнику:

— Что это за здание?

Лату ответил:

— Это корчма.

— Давай взглянем на нее.

Лату улыбнулся и ответил:

— Пусть будет так.

Оба спутника вместе вошли в корчму и очутились в большом пространстве, огороженном высокими стенами. На потолке висела запыленная лампа. В центре стояли кувшины, окруженные одной перегородкой высотой в два локтя и другой, широкой, на которой рядами располагались глиняные чаши. Возле них сидели люди и пили. Внутри огороженного пространства стоял хозяин корчмы и наполнял чаши людей, сидевших вокруг него, или передавал их мальчику-слуге, который относил их посетителям, расположившимся по углам на полу. Едва хозяин отрывал глаза от своих чаш, как кто-то из пьющей братии отпускал в его адрес шутку или колкость, но тут же нарывался на грубость и оскорбление. Спутники огляделись вокруг себя, и юноша решил пробиться к хозяину. Он взял Лату за руку и начал проталкиваться к стене. И это ему удалось, но посетители смотрели на него с удивлением и раздражением. Чувствуя усталость, Исфинис дружелюбно обратился к хозяину корчмы:

— Добрый человек, ты не принесешь нам пару стульев?

Голос молодого человека и его необычная просьба вызвали новую волну раздражения. Не удостоив его взгляда, хозяин корчмы ответил:

— Извини, принц. Завсегдатаи моего заведения родом из тех, кому сиденьем служит матушка-земля!

Пьяницы стали смеяться над Исфинисом и его спутником. Один из них подошел к ним. Это был коротышка с грубым лицом и шеей и огромным животом. Он насмешливо поклонился и заплетающимся языком произнес:

— Господа, позвольте вместо стульев предложить вам свой живот!

Исфинис понял, что его ошибка навредила и ему и спутнику. Чтобы исправить положение, он сказал:

— Мы с благодарностью принимаем твое предложение, но как же ты будешь пить вино, если твой живот окажется занят?

Пьяницы по достоинству оценили ответ юноши, и один из них крикнул толстяку:

— Отвечай, Туна. Отвечай! Как же ты сможешь пить, если предоставишь свой живот в распоряжение этих господ?

Коротышка нахмурился и задумался. Он изумленно чесал в затылке, нижняя губа у него отвисла, словно кровавый кусок печени. Тут его налитые кровью глаза загорелись, точно он нашел удачный ответ.

— Я буду довольствоваться уже переваренным вином!

Все рассмеялись, и Исфинис, которому ответ понравился, примирительно сказал:

— Я отказываюсь от любезного приглашения и не стану злоупотреблять твоим великолепным животом, который создан не для сиденья, а для наполнения вином.

Затем Исфинис посмотрел на хозяина корчмы и сказал:

— Добрый человек, наполни три чаши, две для нас и одну для нашего остроумного друга Туны!

Хозяин наполнил чаши и подал их Исфинису. Туна схватил одну чашу и, не веря своему счастью, залпом осушил ее. Вытерев рот ладонью, он сказал Исфинису:

— Ты точно богач, благородный господин!

Улыбнувшись, Исфинис ответил:

— Благослови Бога за его дары!

Туна воскликнул:

— Судя по внешности, вы ведь египтяне!

— У тебя зоркий глаз! Разве египтянин не может быть богачом?

— Конечно, не может, если только он не пользуется милостью правителей.

В разговор вступил другой человек:

— Эти люди подражают своим хозяевам и не общаются с такими, как мы!

Лицо Исфиниса помрачнело, и он вспомнил мальчика, совсем недавно сердито крикнувшего «Раб пастухов!».

— Мы египтяне из Нубии и совсем недавно прибыли в Египет, — ответил он.

Воцарилась тишина.

Слово «Нубия» как-то странно отдалось в ушах этих людей. Они уже изрядно набрались, пьяный разговор перескакивал то на одну, то на другую тему. Собеседники никак не могли собраться с мыслями. Один из них взглянул на чаши гостей, к которым те не прикоснулись, и заплетающимся языком спросил:

— Почему вы не пьете? Да благословит вас Бог с райским вином!

— Мы пьем редко, — ответил Лату. — Но если пьем, то не спешим.

— Это правильно! — откликнулся Туна.

— К чему расставаться со счастливой жизнью? Что же до меня, то я сыт по горло работой. Я даже устал от семьи и детей. Но больше всего я устал сам от себя. Так что я ни за что не желаю отрывать чашу вина от этих губ!

Один пьяница громко захлопал Туне и восторженно потряс головой:

— Эта корчма стала убежищем для тех, кто лишился надежды, для тех, кто разносит подносы с едой, а сам остается голодным, для тех, кто ткет роскошные одежды, а сам остается голым. Для тех убитых горем и павших духом, кто играет роль шутов на пиршествах владык.

— Послушайте меня, гости из Нубии! — в разговор вступил новый собеседник. — Пьяница счастлив лишь тогда, когда его не держат ноги. Он хочет только одного — забыть обо всем. Вот меня, к примеру, каждый вечер относят в мою лачугу!

Исфинис собрался с духом. Он догадался, что находится среди самых несчастных людей на свете.

— Вы рыбаки? — спросил он.

Туна ответил:

— Мы все рыбаки.

Хозяин корчмы надменно пожал плечами и сказал, не отрываясь от своей работы:

— Кроме меня, господин. Я хозяин корчмы!

Туна грубо расхохотался, затем толстым пальцем указал на короткого, худого, слабого мужчину с широко раскрытыми блестевшими глазами:

— Ради точности скажу, что этот мужчина вор.

Исфинис с любопытством взглянул на этого человека.

Тот почувствовал себя неловко и успокоил его:

— Не волнуйтесь, господин! Я никогда не ворую в этом квартале!

— Он хочет сказать, что в этом квартале нечего красть, — пояснил Туна. — Поэтому он составляет нам компанию, как любой другой, но занимается своим искусством в пригородах Фив, где всюду водятся деньги и всем хорошо живется.

Вор уже изрядно выпил и виновато сказал:

— Я не вор, господин. Я из тех, кого ноги носят повсюду. Меня можно встретить и на востоке, и на западе. И если на моем пути окажется отбившийся от стаи гусь или цыпленок, я отнесу его в безопасное место, обычно в свою лачугу!

— И ты съедаешь его?

— Боже упаси, господин! От хорошей еды у меня возникает пищевое отравление! Я продаю его тому, кто купит.

— Разве ты не боишься стражей порядка?

— Очень боюсь, господин, ибо в этой стране воровать позволено богачам и правителям!

Туна дополнил слова вора:

— В Египте богатые обкрадывают бедных, но бедным запрещено воровать у богачей.

Говоря, Туна все время посматривал на обе чаши, наполненные вином. Он переменил тему разговора и с упреком спросил:

— Почему ваши чаши еще полны? Своей неторопливостью вы сеете смуту в головах пьющих.

Исфинис улыбнулся и дружелюбно сказал:

— Туна, они твои!

У того слюнки потекли. Туна схватил чаши толстыми руками и грозно посматривал на тех, кто сидел вокруг него. Затем он одну за другой опорожнил чаши и довольно вздохнул. Исфинис догадался, что означает грозный взгляд Туны, и заказал всем столько пива и вина, сколько они хотели. Все пили, пели и смеялись, отовсюду раздавались радостные возгласы, разговоры. Невзгоды и бедность оставили след на их лицах, но сейчас они казались счастливыми, смеялись и не думали о завтрашнем дне. Исфинис легко включился в общее веселье, хотя плохое настроение то и дело посещало его. Исфинис и Лату пробыли в корчме уже довольно долго, как вошел мужчина, на вид один из завсегдатаев, поднял руку в знак приветствия и заказал чашу пива.

Не теряя времени, он обратился ко всем:

— Они задержали госпожу Эбану и увели ее в суд.

Большинство завсегдатаев уже опьянели и не обращали на него никакого внимания. Но кто-то спросил:

— На каком основании?

— Говорят, что офицер пастухов, занимающий высокое положение, встретился Эбану на берегу Нила и захотел взять ее в качестве очередной наложницы. Она начала сопротивляться и оттолкнула его.

Раздались гневные крики.

— А что произойдет с ней на суде? — спросил Исфинис.

Мужчина удивленно взглянул на него и ответил:

— Присудят штраф, который ей не выплатить. Она окажется в безвыходном положении. Суд прикажет выпороть ее и бросить в тюрьму.

Исфинис изменился в лице. Он побледнел и обратился к мужчине:

— Вы покажете нам, как найти этот суд?

Туна непослушным языком сказал:

— Вам лучше выпить, ибо тот, кто посмеет защищать эту женщину, прогневает высокого офицера и навлечет на себя наказание, какое трудно представить!

Мужчина, принесший эту весть, спросил:

— Вы иностранец, господин?

Исфинис ответил:

— Да. И я хочу присутствовать на суде.

— Я провожу вас туда, если таково ваше желание.

Когда они вышли из корчмы, Лату наклонился к уху юноши и шепнул:

— Будь осторожен, не вмешивайся ни во что. Не забывай о благородной цели, ради которой мы прибыли сюда.

Исфинис ничего не ответил, повернулся и пошел следом за мужчиной.

Суд был битком набит просителями, судебными приставами и свидетелями. Зал заполнили люди всех сословий. На почетном месте расположились судьи с длинными бородами и белыми лицами. Фигурка Тами, богини правосудия, украшала грудь главного судьи. Вновь пришедшие сели рядом, и Лату шепнул Исфинису:

— Они подражают ритуалу нашей судебной системы.

Оба всматривались в лица тех, кто находился в зале, и убедились, что подавляющее большинство составляют гиксосы. Судьи вызывали обвиняемых, учиняли им короткий допрос и тут же выносили жестокие приговоры. Обнаженные жертвы с медного цвета телами и смуглыми лицами сокрушались по поводу приговоров. Настала очередь госпожи Эбаны, и судебный пристав выкрикнул:

— Госпожа Эбана!

Исфинис и Лату насторожились и увидели женщину, которая размеренным шагом приближалась к помосту. Ее походка говорила о достоинстве и печали, лицо сохранило красоту, несмотря на то что ей было почти сорок лет. За ней шел гиксос в прекрасных одеждах, отвесил почтительный поклон судье и сказал:

— Достопочтенный судья, я доверенное лицо командира Руха, на которого напала эта женщина. Меня зовут Хумм. Я буду представлять командира на этом суде.

Судья согласно кивнул, чем поразил Лату и Исфиниса. Судья задал вопрос:

— В чем твой хозяин обвиняет эту женщину?

Хумм ответил с недовольством и раздражением:

— Мой хозяин говорит, что встретил эту женщину сегодня утром и захотел ввести ее в свой гарем, но она неблагодарно отказалась и нагло отвергла его, что он посчитал оскорблением солдатской чести.

Это заявление вызвало шумное негодование в зале, люди неодобрительно перешептывались. Судья поднял жезл и указал на зал. Наступила тишина. Затем он спросил:

— Женщина, что ты на это скажешь?

Женщина хранила спокойствие, точно неверие в справедливый исход дела избавило ее от ощущения страха. Она спокойно ответила:

— Заявление этого человека ошибочно.

Судья сделал ей гневный выговор:

— Остерегайся произносить слова, которые могут задеть достоинство почтенного истца, ибо тогда твое преступление удвоится в тяжести! Расскажи, что произошло, и оставь решение за нами!

Лицо женщины покраснело от смущения, и она заговорила, не теряя спокойствия:

— Когда я шла в рыбацкий квартал, передо мной остановилась карета. Из нее вышел офицер и, не представившись, велел мне немедленно сесть в нее. Я испугалась и хотела уйти от него, но он схватил меня за руку и заявил, будто оказывает мне честь тем, что введет меня в свой гарем. Я ответила, что отвергаю его предложение, но он рассмеялся мне в лицо и заявил, что женщина обычно выражает согласие, если делает вид, будто возражает.

Судья жестом остановил ее, точно ему неприятно было слушать подробности, которые могут бросить тень на достоинство офицера. Он сказал:

— Отвечай! Ты напала на него или нет?

— Ни в коем случае, ваша честь. Я твердо отказалась от предложения офицера и пыталась вырваться из его рук, однако не оскорбила его ни действием, ни словом. Люди, живущие в том квартале, могут подтвердить мои слова.

— Ты говоришь о рыбаках?

— Да, ваша честь.

— Показания подобных людей не имеют силы в этом священном месте.

Женщина умолкла, ее взгляд говорил о недоумении и смятении. Судья спросил:

— Это все, что ты имеешь сказать?

— Да, ваша честь. И я клянусь, что не причинила ему вреда ни действием, ни словом.

— Тот, кто обвиняет тебя, занимает высокое положение. Он из гвардии фараона, и его слова остаются в силе, пока не доказано обратное.

— Как мне доказать обратное, если суд не желает выслушать показания моих свидетелей?

Судья гневно ответил:

— Рыбаки являются в это место лишь как подозреваемые!

Судья наклонился к своим коллегам, чтобы выслушать их мнение. Затем он снова сел прямо и заговорил, обращаясь к госпоже Эбане:

— Женщина, командир намеревался оказать тебе любезность, а ты ответила ему неблагодарностью. Суд предлагает выбор — либо ты внесешь пятьдесят кусков золота, либо тебе грозит три года тюрьмы с предварительной поркой.

Присутствующие внимательно выслушали приговор, и почти на всех лицах появилось выражение удовлетворения, кроме одного человека, который взволнованно, будто не в силах сдержаться, громко обратился к судье:

— Достопочтенный судья! С этой женщиной обошлись несправедливо, она невиновна! Отпустите ее! Помилуйте ее, ибо с ней поступили несправедливо!

Однако судья вышел из себя, начал сверлить заступника грозным взглядом. Тот умолк. Люди со всех сторон смотрели на него. Исфинис узнал того, кто посмел выступить, и от удивления обратился к своему спутнику:

— Это тот самый юноша, который рассердился, когда я заговорил с ним, и обвинил нас в том, будто мы рабы пастухов.

Исфинис был вне себя от гнева и испытывал боль. Он продолжил:

— Я не позволю глупому судье бросить эту женщину в тюрьму!

Встревоженный Лату сказал:

— Ты прибыл сюда с более важной целью, чем заступничество ради обиженной женщины. Смотри, как бы твои действия не обернулись против нас!

Но Исфинис не обращал внимания на своего спутника. Он ждал, пока судья не спросил женщину:

— Ты заплатишь требуемую сумму?

Тут Исфинис встал и приятным голосом любезно произнес:

— Да, господин судья!

Все повернули головы и внимательно смотрели на смелого и щедрого юношу, который в последний миг вызвался спасти женщину Эбана с удивлением глядела на него, как и юноша, который заступался за нее со слезами на глазах. Доверенное лицо командира бросило на него свирепый и угрожающий взгляд, но высокий и стройный юноша с привлекательным лицом, не обращая на него внимания, подошел к помосту, где сидели судьи, и передал им требуемую сумму штрафа.

Судья недоуменно раздумывал и задавался вопросом: «Где этот крестьянин раздобыл золото и откуда у него такая смелость?» Но ему ничего не оставалось, как обратиться к Эбане:

— Женщина, ты свободна. Пусть судьба, от которой ты едва спаслась, станет тебе уроком!

Они покинули суд вместе — Лату, Исфинис, госпожа Эбана и незнакомый юноша. Пока они шли, женщина взглянула на Исфиниса и тихим голосом, который тот едва расслышал, сказала:

— Господин, ваша храбрость спасла меня от подземной темницы. Поэтому я обязана считать себя вашей рабой в благодарность за ваш добрый поступок. Я в неоплатном долгу перед вами.

Юноша взял руку Исфиниса и поцеловал ее. Его глаза наполнились слезами. Он сказал дрожащим голосом:

— Да простит меня Бог за то, что я раньше плохо подумал о вас, и наградит вас лучшей наградой за то, что вы сделали для нас, избавив мою мать от темницы и телесного наказания!

Исфинис был переполнен чувств и тихо ответил:

— Вы мне ничего не должны. Моя госпожа, вам учинили жестокую несправедливость. Если несправедливо обошлись хотя бы с одним человеком, от этого не становится легче. Я не сдержался и дал выход гневу — так что вы мне ничего не должны.

Эти слова не убедили госпожу Эбану, которую переполняли чувства. Она смутилась и, запинаясь, сказала:

— Какой благородный поступок! Он не поддается описанию и выше всяческих похвал!

Ее сын был столь же впечатлен. Видя, что Исфинис смотрит на него, он сказал извиняющимся тоном:

— Когда мы встретились, я принял вас за прихвостней пастухов, ибо вы мне показались очень богатыми. Теперь выяснилось, что вы два щедрых египтянина, явившиеся неизвестно откуда. Клянусь, я не оставлю вас в покое, пока вы не окажете любезность и не посетите нашу лачугу, где мы вместе отведаем пива, дабы отметить знакомство, которое является для нас честью. Что скажете?

Приглашение обрадовало Исфиниса, который горел желанием оказаться среди соотечественников. Юноша привлекал его общительностью и приятной внешностью.

— Мы принимаем твое приглашение с великим удовольствием, — ответил Исфинис.

Юноша и его мать были вне себя от радости. Мать сказала:

— Вы должны извинить нас, ибо вы не найдете нашу лачугу подходящей для своего высокого положения.

Сообразительный Лату ответил:

— С такими хозяевами, как вы, нас все устроит, и к тому же мы торговцы, привычные к неудобствам жизни и трудностям пути.

Они шли дальше, испытывая взаимное расположение, точно были друзьями уже много лет. Пока они шли, Исфинис спросил сына Эбаны:

— Как нам называть тебя, мой друг? Меня зовут Исфинис, а моего спутника Лату.

Юноша почтительно склонил голову и ответил:

— Зовите меня Яхмосом.

Исфинису показалось, точно его назвали по имени, и он с любопытством взглянул на юношу.

Через полчаса они достигли лачуги. Это было простое строение, похожее на хижину рыбака, оно состояло из внешнего дворика и двух крохотных сообщающихся комнат. Несмотря на простоту обстановки и бедность, здесь царили чистота и порядок. Яхмос и оба гостя расположились в дворике, широко открыв дверь, чтобы впустить ветерок, дувший со стороны Нила, и видеть саму реку. Эбана ушла готовить напитки, и все какое-то время сидели молча, поглядывая друг на друга.

Яхмос робко сказал:

— Странно видеть столь почтенных египтян. Как это пастухи позволили вам разбогатеть, если вы не пресмыкаетесь перед ними?

— Мы египтяне из Нубии и только сегодня прибыли в Фивы, — ответил Исфинис.

Юноша от удивления и восторга захлопал в ладоши и сказал:

— Нубия! Много людей бежало туда, когда пастухи вторглись в нашу страну. Вы из тех, кто тогда бежали?

Лату по природе был крайне осторожен, поэтому тут же ответил, опережая Исфиниса:

— Нет. Мы уехали туда раньше, чтобы заняться торговлей.

— А как вам удалось въехать в Египет? Пастухи ведь закрыли границы.

Гости поняли, что Яхмос, несмотря на молодость, все хорошо знает. Исфинис почувствовал к нему любовь и доверие. Поэтому он рассказал юноше о том, как они прибыли в Египет.

Пока он говорил, Эбана вернулась с чашами, наполненными пивом, и жареной рыбой. Она поставила чаши и рыбу перед ними, села и выслушала рассказ Исфиниса до конца. Исфинис закончил его такими словами:

— Золото одурманивает этих людей и пленит их разум. Мы отправимся к губернатору Юга и покажем ему наши лучшие сокровища. Надеемся, что он одобрит торговлю между Египтом и Нубией или же добьется соглашения на этот счет. И тогда мы сможем вернуться к прежнему занятию и торговле.

Эбана предложила гостям чаши с пивом и рыбу. Она сказала:

— Если вы добьетесь своей цели, вам придется взвалить всю работу на свои плечи, ибо пастухи отказываются заниматься торговлей, а египтяне, пребывая в бедности и нищете, не смогут принять в ней участия.

У торговцев на этот счет были свои соображения, но они предпочли умолчать о них. Они принялись за рыбу и пиво, всячески хваля хозяйку и ее скромные угощения. Эбана покраснела и начала благодарить Исфиниса за его благородный поступок. Она сказала:

— Вы протянули мне благородную руку помощи в тот миг, когда я больше всего нуждалась в ней. Но что делать несчастным египтянам, на которых утром и вечером давят жернова гнета и никто не может им помочь!

Яхмос тоже заволновался и, как только мать произнесла эти слова, он покраснел от гнева и серьезно сказал:

— Египтяне рабы, им бросают крохи, их бьют кнутами! Царь, министры, командиры, судьи, чиновники, владельцы собственности — все они из пастухов. Сегодня власть целиком находится в руках людей с белой кожей и грязными бородами, а египтяне стали рабами на земле, которая вчера принадлежала им.

Пока Яхмос говорил, Исфинис смотрел на него с восхищением и сочувствием, а Лату отвел глаза, чтобы скрыть свои чувства.

— Здесь много людей выражают недовольство притеснениями? — спросил Исфинис.

— Еще бы! Но мы скрываем свое недовольство и терпим плохое обращение, как поступают слабые люди, у которых нет выбора. Я спрашиваю себя: «Неужели этой ночи не наступит конец?» Прошло уже десять лет с тех пор как Бог, прогневавшись на нас, дал короне упасть с головы нашего повелителя Секененры.

Сердца гостей забились быстрее, Исфинис побледнел. Лату с удивлением посмотрел на юношу и спросил:

— Откуда тебе это известно? Ты ведь совсем молод.

— В моей памяти сохранились воспоминания, четкие и ясные, о первых днях страданий. Однако печальную историю Фив я узнал от матери, она часто рассказывает об этом городе.

Лату с любопытством взглянул на Эбану, смутив ее. Желая успокоить ее, он сказал:

— Вы замечательная женщина, а ваш сын — благородный молодой человек.

Про себя Лату подумал: «Несмотря на все, хозяйка все еще ведет себя осторожно». Старик намеревался спросить ее о том, что касалось его самого, но, отложив свой вопрос на будущее, он ловко переменил тему разговора, направив ее в русло повседневных дел, после чего все почувствовали себя непринужденно. Воцарилась атмосфера взаимного уважения. Когда оба торговца встали, собираясь уходить, Яхмос спросил Исфиниса:

— Господин, когда вы намерены отправиться к губернатору Юга?

Удивившись подобному вопросу, Исфинис ответил:

— Возможно, завтра.

— У меня есть просьба.

— Какая?

— Я хочу отправиться в его владения вместе с вами.

Исфинис остался довольным и спросил юношу:

— Ты знаешь дорогу туда?

— Знаю очень хорошо.

Эбана пыталась возразить, но сын жестом руки заставил ее умолкнуть. Исфинис улыбнулся и сказал:

— Если вы не возражаете, он станет нашим проводником.

Первая половина следующего дня ушла на подготовку к нанесению визита губернатору. Исфинис хорошо осознавал значение этого визита и понимал, что будущее всех надежд зависит от его исхода, не говоря о чаяниях тех, кто остался в Напате. Там в душах людей боролись отчаяние и надежда. Исфинис нагрузил свой корабль ларями с изящными предметами и жемчугом, клетками с диковинными животными. Он взял с собой пигмея Золо и множество рабов.

Яхмос пришел к вечеру, радостно поздоровался с ним и сказал:

— Отныне я ваш раб!

Исфинис взял юношу под руку и повел к каюте. Корабль взял курс на север. Небо было ясное, дул попутный ветер. Оба торговца и юноша молчали, каждый думал о своем и смотрел на Фивы. Корабль миновал кварталы бедняков и приближался к высоким дворцам, наполовину скрытым пальмами и платанами, среди которых порхали птицы разных видов и цветов. Деревья отделяли одно владение от другого. Позади них тянулись зеленые поля, испещренные серебристыми потоками, долинами, пальмами и виноградниками. На них паслись волы и коровы. Терпеливые, обнаженные крестьяне, согнувшись, занимались своим обычным трудом. На берегу возвели сооружения, поднимавшие воды из Нила под сопровождение красивых песен крестьян. Легкий ветерок гулял среди деревьев, шелестела листва, щебетали птички, мычал скот, кругом благоухали цветы и ароматные травы. Исфинис чувствовал себя так, будто воспоминания кончиками пальцев гладили его пылавший лоб. Юноша вспомнил радостные дни, когда он в царском паланкине отправлялся на поля, перед ним шли рабы и гвардейцы. Крестьяне приходили в восторг, видя мальчика, здоровались с ним и усевали цветами его путь.

Из размышлений Исфиниса вывел голос Яхмоса:

— Вот и дворец губернатора!

Исфинис вздохнул и посмотрел в ту сторону, куда указывал юноша. Лату тоже взглянул туда. В глазах старика появилось выражение удивления и недовольства.

Корабль повернул к дворцу, весла застыли. Небольшое военное судно, набитое солдатами, преградило им путь. Офицер грубо и высокомерно крикнул:

— Крестьянин, убери отсюда свою грязную посудину.

Исфинис выскочил из каюты, подошел к борту и почтительно приветствовал офицера:

— У меня есть письмо к его высочеству губернатору Юга.

Офицер уставился на него злобным взглядом и велел:

— Передай его мне и жди!

Юноша достал из кармана накидки письмо и передал его офицеру. Внимательно осмотрев письмо, офицер отдал своим людям приказ, и те повернули судно к ступеням, ведущим в сад. Офицер вызвал гвардейца и вручил тому письмо. Гвардеец ушел, затем быстро вернулся к офицеру и тихо сказал тому что-то. Офицер дал Исфинису знак причалить к берегу. Юноша приказал морякам грести, пока корабль не оказался у причала дворца. Офицер сказал:

— Его высочество ждет тебя, так что разгружай свой товар и неси его во дворец.

Юноша отдал приказания нубийцам. Те вместе с Яхмосом выгрузили лари, клетки с животными и паланкин с Золо. Расставаясь с Исфинисом, Лату напутствовал:

— Пусть Бог дарует тебе удачу!

Исфинис догнал своих людей, и все молча пересекли красивый сад.

Слуга провел Исфиниса в зал приемов, рабы последовали за ним вместе со своими ношами. Юноша оказался в роскошно обставленном зале. Пол, стены и потолок украшали произведения искусства. В передней половине зала на мягком диване расположился губернатор. Он был облачен в свободные нисподающие складками одежды. Резко и четко выделялись черты его крупного лица, проницательный взгляд говорил о смелости, бесстрашии и прямоте. Исфинис дал знак своим людям, и те поставили лари и клетки на пол перед собой. Исфинис прошел к середине зала, почтительно поклонился губернатору и произнес:

— Пусть бог Сет дарует вам долгую жизнь, могущественный губернатор!

Губернатор бросил в его сторону пронизывающий взгляд. Юноша благородного вида и высокого роста понравился ему. На лице губернатора отразилось удовлетворение внешним обликом юноши.

— Ты действительно прибыл из земли Нубии? — спросил он.

— Действительно, мой повелитель.

— И какие надежды ты возлагаешь на свою поездку?

— Я желаю подарить влиятельным людям Египта сокровища, какие можно найти в Нубии, в надежде доставить им удовольствие, после чего им захочется получить новые.

— А что ты желаешь в обмен за это?

— Немного зерна, которого в Египте больше, чем требуется.

Губернатор потряс своей крупной головой, в его глазах запрыгали насмешливые искорки, и он спросил без обиняков:

— Я вижу, ты молод, но храбр и любишь приключения. Итак, покажи мне сокровища, которые ты привез.

Исфинис позвал Яхмоса.

Тот приблизился к губернатору и поставил у его ног ларец, который держал в руках. Торговец открыл его, и все увидели драгоценности разных форм, украшенные рубинами. Губернатор уставился на сокровища, его глаза загорелись от жадности и восторга.

Он начал перебирать их руками.

— В Нубии много таких драгоценностей? — спросил губернатор.

Исфинис ответил без промедления, ибо ответ на этот вопрос придумал еще до прибытия в Египет.

— Мой повелитель, как ни странно, но эти драгоценные камни находятся в глубине нубийских джунглей, где рыскают дикие звери и смертельно опасные болезни подстерегают на каждом шагу.

Исфинис показал губернатору один ларец с изумрудами, другой с кораллами, третий с золотом и четвертый с жемчугом. Губернатор долго рассматривал все, затаив дыхание. После осмотра он напоминал человека, пришедшего в экстаз от напитка. Затем Исфинис показал ему клетки с газелями, жирафами и обезьянами.

— Как красиво будут смотреться эти животные в садах Дворца! — сказал он.

Губернатор улыбнулся, подумав про себя: «Какой неотразимый черт этот юноша!» Удивление губернатора достигло предела, когда Исфинис поднял занавес паланкина и все увидели странное создание — Золо. Губернатор невольно встал, приблизился к паланкину, обошел вокруг него.

— Поразительно! Это животное или человек? — спросил он.

Исфинис ответил с улыбкой на устах:

— Конечно, человек, мой повелитель. Он один из представителей многочисленного народа.

— Никогда не видел и не слышал ни о чем подобном.

Губернатор позвал раба и приказал тому:

— Позови принцессу Аменридис, мою жену и брата!

Прибыли те, кого пригласил губернатор. Исфинис решил, что лучше опустить глаза в знак уважения, но услышал волнующий голос, тронувший глубинные струны его души:

— Губернатор, что побудило вас прервать нашу встречу?

Исфинис украдкой взглянул на вошедших и увидел принцессу, которая днем раньше ступила на его корабль и выбрала изумрудное сердце. Как он и ожидал, ее красота ослепляла взор. У юноши больше не оставалось сомнений, что губернатор Ханзар и его жена принадлежат к царской семье. В то же время он заметил еще одно знакомое лицо — человека, вошедшего вслед за принцессой и женой губернатора. Это был судья, который вчера вынес приговор Эбане. Исфинис не преминул заметить сходство между судьей и губернатором. Принцесса и судья тоже узнали его, ибо оба многозначительно переглянулись. Губернатор, не догадываясь о безмолвном обмене взглядов, поклонился принцессе и сказал:

— Подойдите, ваше высочество, и взгляните на самые дорогие вещи, которые находятся в глубинах земли, и на самые странные вещи, которые располагаются на ее поверхности!

Губернатор повернулся к ларям, набитым драгоценными камнями, клеткам с животными и паланкину Золо. Все подошли ближе — на их лицах отражались алчность, удивление и восхищение. Пигмей удостоился очередной порции пренебрежения и любопытства. Больше всего была поражена и восхищена жена губернатора. Точно зачарованная, она приблизилась к ларям из слоновой кости. Тем временем судья обратился к Исфинису со словами:

— Вчера я никак не мог догадаться, почему ты так богат, но сегодня понял все.

Губернатор повернулся к ним и спросил своего брата:

— Что ты имеешь в виду, судья Самнут? Ты уже знаком с этим молодым человеком?

— Да, знаком, мой губернатор. Я видел его вчера на суде. Видно, он всегда готов прийти на помощь, ибо пожертвовал пятьдесят кусков золота, чтобы избавить от тюрьмы и порки крестьянку, которую обвинили в оскорблении командира Руха. Похоже, командира Руха в один и тот же день огорчили крестьянка, нагрубившая ему, и крестьянин, бросивший вызов его гневу!

Принцесса Аменридис рассмеялась беспечно и пренебрежительно. Бросив взгляд на юношу, она спросила:

— Что же тут удивительного, судья Самнут? Разве крестьянину не положено засучивать рукава, чтобы заступиться за крестьянку?

— Моя госпожа, дело в том, что крестьяне ни на что не способны. Все зависит от золота и его власти. Один человек точно заметил, что сначала крестьянина надо довести до бедности, затем избить кнутом, если хочешь чего-то получить от него!

Однако губернатор по своей природе любил лихих и храбрых людей. Он сказал:

— Торговец отважный молодой человек. О его храбрости говорит то, что он пересек наши границы. Встретим его как гостя. Поприветствуем его с приездом. Если бы он был воином, я бы мог сразиться с ним, ибо мой меч так долго лежит в ножнах, что заржавел!

Принцесса Аменридис сказала с усмешкой:

— Судья Самнут, вы не посмели бы отказать ему в милости, ведь я его должница!

— Вы должница, ваше высочество? Не может быть!

Удивление губернатора рассмешило принцессу, и она рассказала, как увидела корабли, как, желая взглянуть на Золо, поднялась на корабль и выбрала это прекрасное ожерелье. Аменридис говорила тоном, свидетельствовавшим о том, сколь непринужденно и смело она способна вести себя и сколь она склонна добродушно подтрунивать. Удивление губернатора Ханзара исчезло, и он игриво спросил:

— Ваше высочество, почему вы выбрали зеленое сердце? Мы наслышаны, что белые сердца чисты, а черные — порочны. Что же означает зеленое сердце?

— Спросите того, кто продал это сердце! — рассмеявшись, ответила принцесса.

Исфинис, слушавший внимательно, но безучастно, ответил:

— Зеленое сердце, ваше высочество, является символом плодородия и нежности.

— Мне очень нужно такое сердце, — заметила принцесса, — ибо иногда мне кажется, что я столь жестока, что не без удовольствия проявляю жестокость сама к себе!

Судья Самнут тем временем рассматривал Золо и хотел привлечь к нему внимание невестки, но та не позволила отвлечь себя от ларцов с драгоценными камнями. Испытывая отвращение к внешности пигмея, судья сказал:

— Какая мерзкая тварь!

Исфинис заметил:

— Он принадлежит к расе пигмеев, которые думают, что на нас неприятно смотреть, и считают, будто Творец даровал нам искаженные черты и отвратительные конечности.

Губернатор Ханзар громко рассмеялся и заметил:

— Твои слова более странны, чем сам Золо, все причудливые животные и сокровища, которые ты привез.

Устремив на Исфиниса подозрительный взгляд, Самнут сказал:

— Видно, этот юноша внес смятение в наши умы своими фантазиями, ибо не остается сомнений в том, что такие пигмеи не имеют понятия о красоте и уродстве.

Принцесса Аменридис уставилась на пигмея, будто извиняясь за слова судьи, и спросила:

— Золо, как ты считаешь, мое лицо отвратительно?

Ханзар снова громко расхохотался, а сердце Исфиниса затрепетало перед неописуемой красотой и очаровательным кокетством принцессы. В это мгновение ему хотелось смотреть на нее вечно. Воцарилось молчание, и юноша догадался, что пора уходить. Опасаясь, как бы губернатор не выпроводил его, прежде чем он успеет заговорить о деле, ради которого прибыл сюда, он спросил:

— Великий губернатор, можно ли надеяться, что мои намерения осуществятся под вашим благородным покровительством?

Губернатор задумался, рукой поигрывая своей густой белой бородой.

— Наш народ устал от войн и набегов, он предался роскоши и спокойной жизни, — заговорил он. — Ему присуще считать ниже своего достоинства заниматься торговлей, так что подобные драгоценности нам могут привезти лишь такие искатели приключений, как ты. Однако сейчас я не хочу сообщить тебе свое решение. Прежде чем пойти на это, я должен поговорить со своим повелителем царем. Я предложу великому правителю самое прекрасное из этих сокровищ в надежде, что он одобрит мое мнение.

Ликующий Исфинис сказал:

— Мой повелитель губернатор, я приберег для нашего правителя фараона дорогой подарок, который изготовлен специально для его величества.

Губернатор на мгновение пристально взглянул на лицо юноши, и в его голове возникла мысль, благодаря которой он мог бы еще больше приблизиться к повелителю.

— В конце этого месяца фараон устраивает праздник победы, — сказал губернатор. — Этот обычай он соблюдает уже десять лет. Возможно, мне удастся преподнести приятный сюрприз, представив ему тебя и твоего пигмея. Тогда ты сможешь преподнести ему свой подарок. Не сомневаюсь, что он окажется достойным его высокого положения. Назови мне свое имя и положение.

— Мой повелитель, меня зовут Исфинис. Я живу там, где причалили мои корабли — на берегу рыбацкого квартала, к югу от Фив.

— Мои гонцы скоро явятся к тебе.

Юноша поклонился с великим почтением и покинул дворец. Рабы последовали за ним. Принцесса следила за лицом Исфиниса, пока он говорил губернатору о своих намерениях, внимательно слушала и провожала его взглядом, когда юноша уходил. Благородные черты и цветущее красотой лицо юноши, его стан понравились ей. Принцесса жалела о том, что судьба выбрала его торговцем, странствующим вместе с пигмеями. Как ей хотелось бы встретить человека с таким телосложением среди своих сородичей, которые чаще всего отличались тучностью и коротким ростом. Свои желания она обнаружила в смуглом египтянине, который торговал пигмеями. Догадываясь, что образ молодого человека пробуждает в ней чувства, принцесса разозлилась, повернулась спиной к губернатору, его домочадцам и покинула зал.

Исфинис и рабы вышли в сад следом за провожавшим их человеком. Ветерок со стороны Фив охладил его растущее волнение, он стал дышать полной грудью, ибо считал, что это путешествие завершилось большим успехом. В то же время у него из головы не выходила принцесса Аменридис, он вспоминал ее пылающее лицо, золотистые волосы, алые губы и изумрудное сердце, висевшее на изящной груди. Великий Боже! Ему придется отказаться от вознаграждения за ожерелье, чтобы изумрудное сердце могло принадлежать им обоим. Исфинис подумал: «Принцесса женщина, окруженная роскошью и любовью и, вне сомнения, считает, будто весь мир падет к ее ногам, стоит только поманить пальчиком. Она смела и весела, но смеется как избалованный ребенок, и в этом смехе слышится жестокость. Принцесса шутит с губернатором, подтрунивает над неизвестным торговцем, хотя ей нет и восемнадцати лет. Если я завтра встречу ее верхом на боевом коне, то нисколько не удивлюсь».

Исфинис твердил себе, что нельзя предаваться мыслям о принцессе, и, словно одолев свои чувства, начал размышлять о своем успехе. Он с уважением вспоминал губернатора Ханзара. Это могущественный губернатор, отличавшийся большой силой и храбростью, но в то же время отзывчивый и, возможно, глупый. Золото манило губернатора, как и большинство его сородичей. Он забрал все подарки из золота, жемчуг, изумруды, рубины, животных и бедного Золо, даже не сказав спасибо. Однако именно эта алчность распахнула перед Исфинисом ворота в Египет, привела его во дворец губернатора, и скоро он вступит во дворец фараона. Яхмос шел рядом с ним, и Исфинис услышал, как юноша едва слышно произнес: «Шареф!» Исфинису показалось, что Яхмос, должно быть, обращается к нему. Он повернулся к юноше и обнаружил, что тот смотрит на старика, убеленного сединами, который нес корзину с цветами и нетвердой походкой шел по саду. Старик расслышал голос, звавший его, и стал оглядываться вокруг себя, пытаясь обнаружить зовущего плохо видевшими глазами. Однако Яхмос избежал взгляда старика, повернувшись к нему спиной. Исфинис удивился и вопросительно взглянул на Яхмоса, но юноша опустил глаза и ничего не сказал.

Они добрались до корабля и взошли на борт. Их ждал Лату с озабоченным выражением на бледном лице. Исфинис улыбнулся и сообщил:

— Мы преуспели благодаря доброте бога Амона.

Подняли якорь, заработали весла, юноша приблизился к старику и едва начал рассказывать о разговоре с губернатором, как его прервал плач. Оба обернулись и увидели, что Яхмос прислонился к перилам и рыдает как ребенок. Оба испугались, и Исфинис вспомнил странное поведение юноши в саду. Они с Лату подошли к Яхмосу. Исфинис обнял его за плечи и спросил:

— Яхмос, почему ты плачешь?

Однако юноша не ответил, и по его виду нельзя было сказать, расслышал ли он Исфиниса или нет. Он обливался слезами, предаваясь печали, и ничего не замечал вокруг себя. Исфинис и Лату отвели Яхмоса в каюту, усадили его рядом с собой. Исфинис принес чашу воды и спросил:

— Почему ты плачешь, Яхмос? Ты знаешь того старика, которого назвал Шарефом?

Яхмос ответил, содрогаясь от рыданий:

— Как же мне не знать его? Как же мне не знать его?

Удивленный Исфинис спросил:

— Кто он? И почему ты так плачешь?

Печаль побудила юношу открыться, и он рассказал все, что у него наболело:

— Ах, господин Исфинис, этот дворец, куда я вошел как один из ваших слуг, принадлежит моему отцу!

Исфинис не мог скрыть удивления, а Лату изучал лицо юноши с неподдельным интересом. Тот продолжил, испытывая муки печали:

— Этот дворец, который губернатор Ханзар захватил незаконно, моя колыбель и место детских игр. Среди его высоких стен моя бедная мать провела юность и жила, оберегаемая моим отцом, до того, как в Египет пришло несчастье, когда ноги захватчиков ступили на священную землю Фив.

— Яхмос, кто был твоим отцом?

— Мой отец был командиром армии нашего повелителя Секененры, погибшего мученической смертью.

— Командир Пепи? — воскликнул Лату. — Великий Бог! Воистину это дворец отважного командира.

Яхмос удивленно посмотрел на Лату и спросил:

— Вы знали моего отца, господин Лату?

— Разве среди нашего поколения найдется человек, не знавший его?

— Сердце подсказывает мне, что вы из знатных лиц, которые бегством спаслись от захватчиков.

Лату умолк, не желая врать сыну командира Пепи. Затем он спросил:

— И как завершилась жизнь доблестного командира?

— Он погиб, защищая Фивы в последней битве. Мать подчинилась его завещанию и вместе с толпой знатных лиц скрылась в бедняцком квартале, где мы сейчас живем. Прежняя знать Фив разбежалась во все стороны в рваных одеждах и скрылась в рыбацком квартале. Семья нашего повелителя взошла на корабль и отплыла в неизвестном направлении. Двери храма Амона затворились за жрецами, все связи между ними и остальным миром прервались. Только белые бородатые чужеземцы беззаботно ходили по земле и завладели всем. Ханзару досталось больше всех — его сестра приходится женой царю, который пожаловал ему владения и дворец моего отца, назначил его губернатором Юга за то преступление, которое он совершил.

Лату спросил:

— Какое преступление совершил губернатор?

Яхмос перестал плакать и гневно воскликнул:

— От его преступной руки погиб наш повелитель Секененра!

Исфинис отпрянул, будто его обожгло пламя, он уже не мог сидеть и вскочил с грозным видом. Его лицо исказил гнев, способный сеять ужас в сердцах людей. Лату закрыл глаза, его лицо побледнело, он тяжело дышал. Яхмос смотрел то на одного, то на другого. Наконец-то он нашел людей, которые разделяли его жгучие чувства. Он поднял голову к небу и пробормотал:

— Да благословит Господь этот священный гнев!

Корабль прибыл на место стоянки, когда солнце уже погружалось в Нил и вечернее зарево окрасило горизонт. Все трое пришли в дом Эбаны в тот миг, когда хозяйка зажигала лампу.

Почувствовав, что они пришли, она повернулась к ним и приветливо улыбнулась. Лату и Исфинис подошли к Эбане, почтительно поклонились, и старик сказал торжественным голосом:

— Да благословит Бог вечер вдовы нашего великого командира Пепи!

Улыбка исчезла с ее уст, глаза от удивления и тревоги сделались круглыми. Она с упреком смотрела на сына и хотела что-то сказать, но ее глаза наполнились слезами. Яхмос подошел к ней, взял ее за руки и нежно успокоил ее:

— Мама, не бойся и не печалься! Тебе ведь известно, с какой добротой эти два человека относятся ко мне. Знай, что они тоже, как я и думал, выходцы из старой фиванской знати, вынужденной отправиться в изгнание из-за гнета пришельцев. Сюда их привела тоска по египетской земле.

Женщина снова обрела спокойствие и протянула им руку. Оба торговца смотрели на нее, и их лица говорили об открытости и серьезности. Они сели рядом, и Исфинис сказал:

— Для нас большая честь находиться в доме вдовы отважного командира Пепи и его усердного сына Яхмоса. Пепи погиб, защищая Фивы, и столь доблестным образом воссоединился со своим повелителем.

Эбана ответила:

— Я очень довольна, что счастливая случайность свела меня с двумя благородными господами, которым знакомы прежние времена. Вспомним прошедшие дни и вместе обсудим нынешнее время. Яхмос — горячий молодой человек и достоин своего имени, которое отец дал ему в честь внука нашего повелителя Секененры и сына нашего царя Камоса. Они оба родились в один день. Да благословит его Бог, где бы он ни был!

Лату распростер руки в знак, что полностью согласен с ее словами. Он честно и искренне произнес:

— Да хранит Бог нашего друга Яхмоса и его могущественного тезку, где бы он ни был!

Взаимная привязанность между двумя торговцами, Эбаной и ее сыном крепла, они жили вместе одной семьей и отлучались только по вечерам. Исфинис и Лату узнали, что в рыбацком квартале скрываются множество людей — фиванские торговцы и прежние владельцы собственности и сельских угодий. Гости обрадовались этой новости и желали познакомиться с наиболее известными из них. Они сообщили о своем желании Яхмосу, убедившись, что эти люди заслуживают доверия. Юноше эта мысль понравилась, и он выбрал четырех человек, близко знакомых с его матерью: Сенеба, Хама, Кома и Диба. Рассказав им, кто эти два торговца, он однажды пригласил их к себе на встречу с Лату и Исфинисом. Гости оделись как бедняки — на них были юбки и поношенные льняные рубахи. Они приветствовали торговцев и здоровались с ними с теплотой, которая говорила о честности и искренности. Яхмос сказал:

— Те, кого вы видите, выходцы из древних родов Египта, как и вы сами. Все они живут как жалкие, никому не нужные рыбаки, и их землей распоряжаются пастухи.

Хам спросил торговцев:

— Господа, вы из Фив?

Лату ответил:

— Нет, господин. Однако мы когда-то владели землей в Омбосе.

Сенеб спросил:

— Много народу, подобно вам, спаслись бегством в Нубию?

Лату ответил:

— Много, господин. В одной Напате живут сотни египтян из Омбоса, Сайина, Хабу и Фив.

Гости переглянулись, но никто из них не усомнился в словах торговцев, после того как Яхмос рассказал о поступке Исфиниса на суде. Хам задал вопрос:

— И как вы живете в Напате, господин Лату?

— Мы испытываем те же трудности, что и сами нубийцы, ибо земля Нубии щедра золотом, но скудна зерном.

— Однако вам повезло, ведь пастухи не могут добраться до вас.

— Это верно. Вот почему мы все время думаем о Египте и его порабощенном народе.

— А на юге у вас есть вооруженные отряды?

— Есть, но они невелики. Раум, египетский губернатор юга, использует их для поддержания порядка в городах.

— Какие чувства испытывают нубийцы к вам после вторжения пастухов?

— Нубийцы любят нас и охотно подчиняются нашему правлению. Поэтому Рауму легко управлять городами с незначительными силами. Если бы нубийцы восстали, никто бы не сумел укротить их.

Глаза гостей мечтательно засверкали. Яхмос рассказал им, как эти два торговца сумели пересечь границу и посетить губернатора и что Исфинис собирается преподнести Апофису подарок на празднике победы.

Хам недовольно спросил:

— Чего вы надеетесь добиться, преподнося Апофису подарок?

Исфинис ответил:

— Разжечь его алчность, с тем чтобы он разрешил мне вести торговлю между Нубией и Египтом и менять золото на зерно.

Гости умолкли, Исфинис тоже молчал, предаваясь своим мыслям.

Наконец он решил сделать еще один шаг для осуществления своей задачи.

— Слушайте внимательно, господа, — серьезным тоном заговорил Исфинис. — Наша цель — не торговля. Было бы недостойно, если бы те, кого вам представили в жилище вдовы нашего великого командира Пепи, стремились только к торговле. Мы собираемся установить связь между Египтом и Нубией с помощью наших кораблей и использовать некоторых из вас в качестве работников. Только для виду, чтобы переправить вас к вашим братьям на юге. Мы будем привозить в Египет золото, а увозить зерно и людей и, возможно, однажды вернемся сюда только с людьми…

Все слушали с удивлением и радостью, в их глазах неожиданно загорелся огонь. Эбана воскликнула:

— Господи! Как чудесен этот голос, который воскрешает надежды, угасшие в наших сердцах!

Хам воскликнул:

— Великий Бог! В Фивах, ставших мертвым городом, снова пробудилась жизнь.

К ним присоединился Ком:

— Молодой человек, ваш голос воскресил наши умершие сердца, мы до сих пор жили без надежды на будущее, задавленные нищетой, и не находили иного выхода, как вспоминать и оплакивать славное прошлое. Сейчас вы приподняли занавес в великое будущее.

Исфинис был вне себя от радости, его сердце полнилось надеждой. Своим красивым и волнующим голосом он сказал:

— Господа, плакать бесполезно. Прошлое исчезнет в глубине веков и окажется во власти забвения, если вы будете лишь оплакивать его. Славное прошлое сохранится, если вы начнете трудиться не покладая рук. Пусть вас сегодня не печалит ремесло торговцев, ибо скоро вы станете солдатами. Тогда в ваших руках будет весь мир, а крепости окажутся у ваших ног. Однако скажите мне правду! Вы доверяете всем своим собратьям?

— Доверяем как сами себе! — в один голос ответили гости.

— Вы не опасаетесь шпионов?

— Пастухи безмозглые тираны. Их бдительность усыплена тем, что они держат нас в рабстве уже десять лет. Они не принимают никаких мер предосторожности.

Исфинис восторженно воскликнул:

— Идите к своим верным собратьям и сообщите им добрую весть о зарождении новых надежд. Давайте собираться так часто, как это возможно, чтобы обменяться мыслями и советами и передать собратьям вести с юга. Если египтяне гневаются в Напате, этой безопасной гавани, у вас имеются все причины на еще больший гнев.

Гости радостно согласились с тем, что он сказал.

— Нас охватил гнев, благородный юноша, — заметил Диб. — Наши старания докажут вам, что мы гневаемся больше, чем наши собратья в Напате.

Гости поклонились торговцам и удалились, ощущая прилив гнева и испытывая жажду к битве. Эти чувства уже не затихнут и не исчезнут. Исфинис и Лату услышали, как Эбана вздохнула и сказала:

— Боже! Кто отведет нас к семье погибшего царя? В какой части земли она находится?

Прошли две недели, в течение которых Исфинис и его пожилой спутник не знали отдыха. В жилище Эбаны они встречались с фиванцами, которые скрывались в этом квартале, и рассказывали им о том, на что надеются египтяне в изгнании, вселяя надежду в их сердца, придавая им силы и вызывая в их душах жажду к битве.

Вскоре в рыбацком квартале с нетерпением и тревогой ждали часа, когда Исфиниса пригласят в царский дворец.

Дни текли своей чередой, и однажды гофмейстер губернатора Юга явился в рыбацкий квартал и спросил, где найти корабли Исфиниса. Он передал Исфинису письмо от губернатора, в котором сообщалось, что молодому человеку дозволяется войти в царский дворец в определенный час того дня, когда наступит праздник. Многие видели гофмейстера и обрадовались, в их сердцах пробуждалась надежда.

В тот вечер, когда на кораблях все отошли ко сну, Исфинис при свете луны один стоял на палубе посреди спокойной и тихой ночи.

Лицо юноши освещали мерцающие лучи, словно драгоценные камни и жемчуг. Он чувствовал легкость и поразительное удовлетворение, пока его воображение беспрепятственно бродило между недавним прошлым и необычным настоящим. Исфинис вспомнил время, когда покинул Напату, вспомнил, как бабушка Тетишери сообщила ему радостную весть — дух Амона подал ей мысль отправить его в Египет.

Камос, его отец, стоял рядом и давал ему советы низким внушительным голосом.

Юноша вспомнил мать, царицу Сеткимус, целующую его в лоб, жену Нефертари, когда та бросила на него прощальный взгляд влажных от слез глаз. В глазах Исфиниса появилось выражение такой чистой и скромной нежности, как свет луны, он ощущал красоту, царившую между небом и водами Нила. Божественная атмосфера освежала и опьяняла его. Однако светлый и яркий образ тайком проникал в сознание юноши, вынуждая его содрогнуться всем телом. Исфинис закрыл глаза, точно пытаясь убежать от него, и отчаянно прошептал: «Боже, я думаю о ней больше, чем следует. Мне вообще не полагается думать о ней».

Наступил день праздника. Исфинис провел светлые часы дня на борту корабля. Вечером он облачился в лучшие одежды, причесал ниспадавшие локоны, надушился и покинул корабль. За ним последовали рабы, неся ларец из слоновой кости и паланкин с опущенными занавесками. Они направились к дворцу. Фивы веселились, воздух полнился звуками тамбуринов и песнями. Луна освещала улицы, забитые пьяными солдатами, оравшими песни, и экипажами знати, следовавшими к царскому дворцу. Впереди них шли слуги с факелами. Юноша впал в глубокое отчаяние и с грустью подумал: «Судьба определила мне участвовать с этими людьми в празднике, которым отмечается падение Фив и гибель Секененры». Он гневно посмотрел на шумную солдатню и вспомнил слова врача Кагемни: «Когда солдаты привыкают к пьянству, их оружие ржавеет, и они не рвутся в бой».

Исфинис шел следом за потоком людей до края площади перед дворцом, чьи стены и окна казались ему нагромождением одной волны света на другую. От этого зрелища ему стало не по себе, сердце громко заколотилось, его настиг благоухающий порыв ветра, пропитанный воспоминаниями о юности; он продолжил путь, и чем ближе он подходил к колыбели детства и месту игр, тем грустнее у него становилось на душе.

Исфинис подошел к одному из гофмейстеров и показал ему письмо губернатора Ханзара. Тот внимательно прочитал письмо, вызвал гвардейца и приказал отвести торговца в сад, где ему предстояло ждать. Юноша следовал за гвардейцем, они свернули на боковую тропинку, ибо центральная дорога была забита гостями, гофмейстерами и гвардейцами. Исфинис очень хорошо помнил это место, будто покинул его последний раз только вчера. Когда они дошли до большой колоннады, ведущей в сад, его сердце забилось быстрее, и он так заволновался, что прикусил нижнюю губу, вспомнив, как играл здесь вместе с Нефертари. Тогда он завязывал себе глаза, она пряталась за одной из огромных колонн, затем он снимал повязку и искал ее повсюду до тех пор, пока не находил. В это мгновение Исфинис вообразил, будто слышит топот ее маленьких ножек и эхо ее веселого смеха. Они вырезали свои имена на одной из колонн… неужели еще сохранились следы? Ему хотелось забыть о гвардейце и поискать следы дней славного прошлого, но гвардеец быстро продвигался вперед, не догадываясь о сердечных муках юноши, следовавшего за ним на расстоянии вытянутой руки. Когда они вошли в сад, гвардеец указал на скамью и сказал молодому человеку:

— Жди здесь, пока тебя не позовут.

Сад был освещен яркими лампами, ветерок со всех сторон приносил запах благоухающих трав и цветов. Он глазами искал то место, где статуя Секененры стояла в конце заросшей травой тропинки, разделявшей сад на две части. Вместо нее он увидел другую безвкусную статую мужчины крупного телосложения с большой головой, крючковатым носом, длинной бородой и широко расставленными выпученными глазами. Юноша не сомневался, что это Апофис, царь пастухов. Он смотрел на статую долго и мрачно, затем бросил на гвардейцев взгляд, полный гнева и ненависти. Все во дворце и в саду сохранилось в прежнем виде. Исфинис заметил летнюю беседку на высоком холме, окруженную пальмами с высокими грациозными стволами, вспомнил счастливые дни, когда вся семья спешила сюда весной и летом. Его дедушка и отец отдавались игре в шахматы, Нефертари устраивалась между царицей Сеткимус и бабушкой, царицей Ахотеп, а он сидел на коленях у Тетишери. Время шло незаметно, пока они тихо разговаривали, читали стихи и угощались спелыми фруктами. Исфинис сидел так некоторое время, неспешно вспоминая время, проведенное в этом саду, тропинки и сводчатые галереи. Тут явился посыльный.

— Ты готов? — спросил он.

Исфинис встал и ответил:

— Вполне готов, господин.

Собираясь уходить, посыльный приказал:

— Следуй за мной.

Исфинис последовал за посыльным, за ними шли его люди. Они поднялись по лестнице, пересекли царскую сводчатую галерею и оказались на пороге царского зала. Здесь они ждали позволения войти. До слуха Исфиниса донеслась бурная музыка и громкий смех, он услышал шарканье ног танцующих. Он заметил виночерпиев, разносивших кувшины, чаши и цветы. Исфинис понял, что эти люди в дни праздников не ведают ни стыда, когда потакают своим прихотям, ни меры в своем поведении. Царь дозволял им отбросить всякое достоинство и вернуться к диким привычкам. Тут один из рабов назвал Исфиниса по имени, он неторопливо вошел и оказался в середине зала. Вокруг сидели гости в лучших праздничных одеждах и с интересом разглядывали его. Исфинису стало неловко. Он понял, что губернатор прекрасно знает, как разжечь интерес людей. Ханзар рассказал о торговце и его подарках, чтобы возвеличить себя в глазах царя. Губернатор видел в этом доброе предзнаменование. Дойдя до середины зала, Исфинис велел своему сопровождению остановиться и приблизился к трону, почтительно склонив голову. Тоном, в котором звучало рабское повиновение, он произнес:

— Божественный царь, хозяин Нила, фараон Верхнего и Нижнего Египта, повелитель Востока и Запада!

Царь ответил низким звучным голосом:

— Раб, я дарую тебе охранную грамоту.

Исфинис выпрямился и бросил взгляд на человека, сидевшего на троне его отцов и праотцев, и тут же обнаружил его сходство со статуей в саду. В то же время юноша догадался по красному лицу, взгляду и сосуду с вином, стоявшему перед царем, что тот пьян. Царица сидела справа от него, принцесса Аменридис — слева. В царских одеждах она показалась Исфинису мерцающей звездой. Принцесса смотрела на него спокойно и гордо.

Царь бросил на юношу пронзительный взгляд и остался доволен тем, что увидел. Он чуть улыбнулся и произнес охрипшим голосом:

— Клянусь Господом, лицом он не хуже наших вельмож!

Исфинис наклонил голову и ответил:

— Богу было угодно наградить таким лицом одного из рабов фараона.

Царь грубо расхохотался и сказал:

— Я вижу, ты говоришь хорошо. Именно сладкими речами твой народ пытается извлечь наше сочувствие и деньги. Мудрый Сет наградил мечом сильного, а бойким языком слабого раба. Но какое это имеет отношение к тебе? Наш друг Ханзар говорил мне, что ты привез нам подарок из земли Нубии. Покажи нам свой подарок.

Юноша склонил голову и отошел в сторону. Он дал знак своим людям. Двое из них приблизились, неся ларец из слоновой кости, и поставили его перед троном. Юноша подошел, открыл ларец и достал из него двойную корону фараона из чистого золота, усыпанную рубинами, изумрудами, жемчугом и кораллами. Юноша поднял корону, которая ослепила гостей, вызвала возгласы удивления и восторга. Апофис уставился на нее алчным взглядом выпученных глаз. Он снял свою корону, взял новую крупными руками и увенчал ею лысую голову. Казалось, он обрел новое величие. Царь ликовал, его лицо светилось от удовольствия. Он изрек:

— Торговец, я принимаю твой подарок.

Исфинис почтительно поклонился. Затем повернулся к своим людям, подал им особый знак, после чего те отодвинули занавес на паланкине — все увидели трех пигмеев, которые сидели, прижавшись друг к другу. Их неожиданное появление вызвало огромное удивление среди гостей. Многие встали и вытянули шеи. По приказу Исфиниса они спрыгнули на пол, встали в шеренгу, приблизились к трону твердыми осторожными шагами и трижды поклонились фараону, затем безмолвно застыли с каменным выражением лиц.

— Торговец, что это за существа? — спросил царь.

— Это люди, мой повелитель, чьи племена обитают в глубинах Южной Нубии. Они верят, что в мире нет других народов, кроме них. Когда эти люди видят нас, удивление сковывает их языки, и они недоуменно обмениваются возгласами. Я вырастил и хорошо обучил этих трех. Мой повелитель найдет в них образец повиновения, в их обществе можно развлечься и отдохнуть.

Царь трясся от безудержного смеха.

— Глупец тот, кто утверждает, будто знает все, — изрек он. — Ты, молодой человек, внес радость в наши сердца, поэтому я дарю тебе свою благосклонность.

Исфинис наклонил голову и, не поворачиваясь к царю спиной, стал удаляться от трона. Дойдя до центра зала, он почувствовал, что кто-то преградил ему путь и схватил его за руку. Исфинис обернулся, чтобы узнать, кому принадлежит эта толстая рука, и увидел человека в изящной военной форме с красивой бородой, густыми усами. У того от злости пульсировали вены. Раскрасневшееся лицо и безумный блеск глаз говорили о том, что он изрядно пьян. Он приветствовал своего повелителя словами:

— Я не сомневаюсь, что на этом празднике вашему величеству придется по вкусу славный поединок, как того требуют наши традиции. Я приберег для священного лица нашего повелителя кровавый поединок, который приведет зрителей в восторг.

Приблизив сосуд к губам, царь сказал:

— Просто замечательно, когда кровь воинов проливается на полу этого зала. Это развеет скуку! Однако, командир Рух, кто же тот счастливец, на которого пал твой выбор?

Пьяный командир указал на Исфиниса и произнес:

— Вот этот, мой повелитель, станет моим противником.

Царь и его окружение удивились. Апофис спросил:

— Каким образом этот нубийский торговец вызвал у тебя гнев?

— Он спас крестьянку, у которой хватило наглости оскорбить меня, от наказания, заплатив выкуп в пятьдесят кусков золота.

Царь громко и звонко рассмеялся и спросил командира:

— Ты выбрал своим противником крестьянина?

— Мой повелитель, я вижу, что он хорошо сложен и у него крепкие мускулы. Если он не трус, я закрою глаза на его низкое происхождение, чтобы доставить приятное царю и внести свою лепту в этот радостный праздник.

Однако губернатор Ханзар не хотел допустить этого поединка и с упреком взглянул на своего брата, судью Самнута, догадавшись, что тот сообщил командиру о присутствии Исфиниса. Он думал о том, какой потерей обернется для него победа Руха. Он подошел к командиру Руху и властным голосом сказал:

— Командир, непостижимо, как можно осквернить награды, которые ты носишь, в поединке с торговцем.

Но Рух не дал ему договорить:

— Раз позорно сражаться с торговцем, тогда не менее позорно допустить, чтобы раб бросил мне вызов и не получил за это заслуженного наказания. Но когда я увидел, что фараон даровал торговцу свою благосклонность, я решил обойтись с ним по справедливости и дать возможность защитить себя.

Те, кто расслышал слова командира, подумали, что он говорит здраво и справедливо. Они очень надеялись, что торговец согласится на поединок, чтобы можно было поглазеть на противоборство и довести праздничный день до кульминации. Исфинис совсем растерялся и не мог придумать, как выйти из этого положения. Он чувствовал, с каким напряжением люди ждут его ответа, и видел вызывающий и презрительный взгляд, который устремил на него командир. У Исфиниса кровь закипела в жилах. Но тут он вспомнил совет Тетишери и Лату. Если этот грубый командир убьет его, то все пойдет прахом и столь благоприятная возможность восстановить справедливость больше не представится его семье. Кровь Исфиниса остыла, а решимость угасла. Великий Бог! Как ему поступить, чтобы избежать всеобщего презрения? Тут он услышал голос командира:

— Крестьянин, ты бросил мне вызов. Ты готов сразиться со мной?

Исфинис молчал, он был подавлен и ничего не чувствовал. Тут он услышал другой голос: «Оставь этого мальчика в покое! Он ничего не понимает в оружии». Другой голос вторил первому: «Оставь его в покое! Воин сражается душой, а не телом». В этот миг Исфиниса охватил гнев. Он почувствовал, что на его плечо легла рука, и чей-то голос произнес:

— Ты не воин и не будет ничего постыдного, если ты откажешься от поединка.

Исфинис увидел перед собой Ханзара и почувствовал, как дрожь пробежала по его телу от прикосновения руки, которая убила его дедушку. В этот страшный миг он взглянул на трон и заметил, что принцесса Аменридис с интересом разглядывает его. Гнев взял верх и, не отдавая отчета своим действиям, он ясно произнес:

— Я благодарю командира за то, что он снизошел до поединка со мной, и принимаю руку, которую он мне протянул.

Людей охватила неописуемая радость, царь рассмеялся и выпил еще одну чашу вина. Все устремили взгляды на соперников. Командир успокоился и мстительно улыбнулся. Он спросил Исфиниса:

— Ты умеешь обращаться с мечом?

Исфинис поклонился в знак согласия, и противник протянул ему меч. Исфинис снял накидку, и все увидели его верхнюю одежду и шаровары. Его высокое, сильное и стройное тело, прямая осанка и красивое лицо привлекли взгляды. Ему дали щит. Он взял меч правой рукой, щит надел на левую и встал на расстоянии протянутой руки от командира, словно одна из статуй, перед которыми закрылись двери храма.

Царь дал команду начать поединок, и противники обнажили мечи. Разгневанный командир первым ринулся вперед и нанес противнику страшный удар, который считал роковым, однако юноша с удивительной ловкостью уклонился от него, и меч соперника пронзил пустой воздух, командир не дал Исфинису передышки и быстро, точно молния, нанес ему удар, целясь в голову. Однако Исфинис быстрым движением отразил его своим щитом. Со всех сторон раздались восторженные крики, и Рух догадался, что сражается с человеком, который хорошо умеет парировать и наносить удары. Он насторожился, и поединок разгорелся с новой силой. Командир прибег к другой тактике. Противники наносили удары, сходились и расходились, делали ложные выпады и снова сходились. Рух был взбешен, юноша поразительно хладнокровен. Исфинис ловко и уверенно отбивал удары противника. Каждый раз, когда Исфинис с поразительным умением отбивал удар противника, тот еще больше приходил в ярость. Всем стало ясно, что Исфинис умеет хорошо защищаться. Он атаковал лишь для того, чтобы отразить удар и не дать противнику развернуться. Ловкость юноши так поразила зрителей, что они громко восторгались поединком и забыли, что в этой борьбе сошлись представители разных народов. Рух обезумел, атаковал напористо и не жалел сил. Не уставая и не замедляя темпа, он наносил удар за ударом. Одни удары Исфинис отражал щитом, от других ловко уклонялся, оставаясь невредимым, невозмутимым и безгранично уверенным в себе, он не терял бдительности и напоминал неприступную крепость. Рух в отчаянии поднял меч, собрался с силами, чтобы нанести смертельный удар, уверенный, что его противник только о том и думает, как защитить себя. Однако, к удивлению Руха, Исфинис нанес блестящий удар в рукоятку его меча и ранил врага в ладонь. Рука командира ослабла, и юноша нанес еще один удар по его мечу. Меч вылетел из руки Руха и приземлился рядом с троном фараона. Рух остался беззащитным. Кровь текла из его руки. Он не мог сдержать гнева. Зрители громко выражали свой восторг, восхищались смелостью торговца и тем, что он великодушно не воспользовался своим преимуществом.

— Почему бы тебе не прикончить меня и тем завершить поединок? — заорал командир.

— У меня для этого нет причин, — спокойно ответил Исфинис.

Командир стиснул зубы, поклонился царю в приветствии, обернулся и покинул зал. Царь смеялся до упаду, затем дал знак Исфинису. Тот передал меч и щит гофмейстеру и, приблизившись к трону, поклонился царю.

— Твоя манера вести поединок столь же странна, что и твои пигмеи, — заметил царь. — Где ты научился сражаться?

— Божественный царь, в Нубии торговец не может ручаться за сохранность своего каравана, если не умеет защищать себя и своих спутников.

Царь сказал:

— Вот это страна! Мы, мужчины и женщины, тоже умели сражаться, когда совершали переходы по северной части пустыни, но когда мы стали жить во дворцах, пользоваться богатствами и достатком, начали пить вино вместо воды, мир показался нам приятным, и теперь я вынужден смотреть, как командир моей армии терпит поражение в поединке с крестьянином-торговцем.

Пока царь говорил, его лицо сияло, уста улыбались. Губернатор Ханзар приблизился к трону и, поклонившись в приветствии, сказал:

— Мой повелитель, этот юноша храбр и достоин охранной грамоты.

Подвыпивший фараон кивнул и сказал:

— Ты прав, Ханзар. Поединок был справедливым, и я даю ему охранную грамоту.

Губернатор подумал, что наступил удобный случай, и произнес:

— Мой повелитель, юноша готов делать особые услуги для трона, в том числе привозить из Нубии удивительные сокровища в обмен на египетское зерно.

Царь какое-то время смотрел на губернатора, думая о короне, которая украшала его голову. Затем твердо сказал:

— Он имеет на то наше позволение.

Ханзар поклонился в знак благодарности, а Исфинис пал ниц перед фараоном и поцеловал край царских одежд. Затем он покорно встал, еле удерживаясь от соблазна взглянуть на левую сторону трона, и стал пятиться назад, пока не скрылся за дверью большого зала. Он был вне себя от радости, но тут же задался вопросом: «Интересно, что скажет Лату, если узнает о поединке?»

В полночь Исфинис и рабы взошли на корабль и обнаружили, что Лату не спит и дожидается их возвращения. Старик с волнением подошел к юноше, желая услышать последние новости. Исфинис рассказал ему об успехах и испытаниях, которые выпали на его долю во дворце. Лату сказал:

— Вознесем хвалу богу Амону за успех, который он нам даровал! Однако я пренебрег бы своим долгом, если бы откровенно не сказал, что ты сделал грубую ошибку, поддавшись гневу и гордости. Ты не должен был подвергать риску наши великие надежды из-за внезапной вспышки гнева. Разве этот командир не мог убить тебя? Разве царь не мог сразить тебя? Ты не должен ни на миг забывать, что здесь мы рабы, а они хозяева. Мы прибыли сюда просить то, что у них есть. Никогда не забывай, что ты должен казаться им благодарным и преданным, и прежде всего губернатору, который нанес роковой удар твоему дедушке и всему Египту. Сделай это ради Египта, ради тех, кого мы оставили позади себя. Они тревожатся и молятся в Напате!

Старик не сдержался и разразился слезами, затем пошел к себе и начал горячо молиться.

Следующим утром оба отправились к Эбане, как обещали ранее своим товарищам. Эбана, ее сын Яхмос и друзья, включая Сенеба, Хама, Диба и Кома, встретили их. Всем не терпелось узнать новости. Хам сказал:

— Наши сердца томятся от нетерпения, их гложет страх, однако в них горит пламя надежды. В хижинах позади нас остались сотни друзей, которые прошлую ночь не сомкнули глаз.

Исфинис улыбнулся и ответил:

— Друзья, я принес хорошие вести! Царь разрешил нам вести торговлю между Египтом и Нубией.

На лицах друзей отразилась радость, в глазах горела надежда. Лату решительно сказал:

— Настала пора браться за работу. Нельзя терять время попусту! Не забывайте, что впереди долгий путь, так что надо собрать столько людей, сколько мы сможем. Не уставая, уговаривайте простых людей отправиться в путь вместе с нами. Говорите, что они извлекут большие прибыли, но не доверяйте им истинной цели. О ней мы сообщим, когда пересечем границу. Я не сомневаюсь в верности жителей Фив и всего Египта. Приступайте к делу и собирайте вещи!

Люди повсюду начали действовать скрытно, исполненные радости и веры. Они одевались как рыбаки, спешили к кораблям, занимали все места на палубе и под ней. Перед Исфинисом встала трудная задача. Как переодеть женщин и детей в мужчин и найти им занятие, которое лучше подходит мужчинам и юношам? Или же оставить их, причиняя им и их родственникам страдания? Юноша решил обсудить этот вопрос с ближайшими друзьями. Они долго спорили, пока Яхмос, сын Эбаны, наконец не произнес твердо:

— Господин Исфинис, нам нужна непобедимая армия, состоящая из мужчин. Женщины не должны мешать созданию такой могущественной армии, к тому же ничего плохого не случится, если они останутся в Фивах до тех пор, пока мы не вернемся победителями. Я взываю к нашей воле бороться. Пусть женщины остаются дома, что лучше, чем бросить их в Нубии. Хотя разлука причинит нам боль, пусть каждый потерпит и принесет жертву ради нашей великой цели!

Эбана, находясь под впечатлением этих слов, сказала:

— Какое мудрое решение! Наше место здесь. Мы разделим судьбу с жителями Фив. Если нам суждено умереть, мы умрем, если суждено жить, будем жить.

Все тут же согласились, и женщины смирились с тем, что им придется расстаться с мужьями и сыновьями. Жители южной части Фив проливали горячие слезы в день расставания, неистово молились и не теряли надежд.

В те дни, наполненные великолепными делами и безмолвными жертвами, Исфинис не знал отдыха. Он встречался с мужчинами, навещал семьи, помогал будущим спутникам собраться. Им двигали мечты, думы о настоящем и будущем. Юноша умерял терпением вспышки гнева и желание мести. При этом он был вынужден подавить страстное желание, горевшее в его сердце, преодолевать страсти, одолевавшие его изнутри, что ослабляло ненависть, ведшую битву с любовью. Как много он пережил, сколько вынес за эти несколько дней! Сколько терпения для этого понадобилось, и как он страдал!

Губернатор Юга наконец позволил Исфинису отправиться в путь, выдав ему разрешение пересекать границу, когда он того пожелает. Корабли снялись с якорей и отчалили на рассвете, пока стояла прохлада. Исфинис, Лату и Яхмос, сын Эбаны, заняли места в каюте головного корабля. Их сердца полнились тоской. После прощания с матерью в глазах Яхмоса все еще стояли слезы. Исфинис предался своим мечтам: он думал о Фивах и их жителях. Фивы — самый крупный город на земле, город сотни ворот, обелисков, устремившихся в небо до созвездия Близнецов, великолепных храмов и высоких дворцов, длинных аллей и огромных площадей, рынков, не знающих передышки ни днем, ни ночью.

Славные Фивы, Фивы Амона, который велел закрыть двери своего храма перед верующими на десять лет, пока будет длиться плен. Фивы захватили варвары и заняли положение министров, судей, командиров, знати. Они поработили жителей Фив. Судьба измазала лица жителей грязью тех, кто еще вчера был у них рабами. Из глубин раненой груди юноши вырвался вздох. Затем он мысленно вернулся к тем, кто притаился в трюмах его кораблей. Всеми двигала одна надежда — непоколебимая любовь к Египту, передававшаяся из поколения в поколение. Как они страдали, оставив позади на милость врагу жен, дочерей и сыновей! Возможно, они все столь же храбры, как юный Яхмос, скрывший свою тоску. Среди этих мыслей, набегавших одна на другую, перед мысленным взором Исфиниса возник образ, и он отвернулся от пристального взгляда Лату. Тот снова разозлился бы, узнав, о чем он думает. Исфинис удивлялся, почему его мысли вращаются вокруг ее образа, пребывая в смятении, он подумал: «Разве возможно, чтобы один человек стал предметом любви и ненависти?» Глаза юноши стали печальными, и он сказал про себя: «Как бы там ни было, я больше не увижу ее, так что нет причин для беспокойства. Разве в мире есть сила, способная победить забвение?» Лату прервал его мечтания, заговорив тоном, в котором звучало беспокойство:

— Взгляни на север! Я вижу, что к нам стремительно приближается конвой.

Исфинис и Яхмос оглянулись и увидели конвой из пяти кораблей, на большой скорости разрезавших гребни волн. Было трудно определить, кто находился на них. Расстояние между конвоем и кораблями Исфиниса быстро сокращалось. Вскоре можно было различить людей на палубах кораблей. Исфинис заметил человека, стоявшего на палубе головного корабля, и узнал того.

— Это командир Рух, — сказал он с тревогой в голосе.

Лицо Лату побледнело, и он с растущим волнением спросил:

— Думаешь, они хотят догнать нас?

Исфинис не знал, что ответить. Все с тревогой и опасением следили за конвоем. Лату в голове уже перебрал ряд неблагоприятных возможностей и гневно спросил:

— Этот глупец собирается задержать нас?

Тут Исфинис догадался, что ему придется расплачиваться за свою ошибку, а его кораблям грозит опасность как раз в то время, когда они подходили к надежным берегам. Следя за Рухом, он убедился, что конвой командира быстро сокращает расстояние и уже настигает его корабли. Конвой состоял из пяти кораблей, на палубах которых расположились отряды гвардейцев. Их присутствие явно не сулило ничего хорошего. Головной корабль близился к судну, на котором находился Исфинис, и поравнялся с ним. Юноша заметил, что командир смотрит на него жестким взглядом, и услышал, как тот резким голосом приказал:

— Поставить судна на якоря!

Остальные корабли конвоя изменили направления, чтобы окружить торговые суда. Судовые команды флотилии Исфиниса подчинились, видя, что на кораблях пастухов полно вооруженных до зубов солдат, будто те готовились к бою. Исфинис встревожился еще больше, опасаясь, что одержимый ненавистью командир выместит свой гнев на его людях и сведет на нет надежды целого народа. Он сказал своему спутнику:

— Раз этому человеку потребовалась моя голова, не так уж плохо, если в назревающей битве я погибну первым. Если я погибну, ты, Лату, продолжишь начатое дело. Ты последуешь тем же путем и не дашь гневу взять верх над собой, ибо тогда погибнут наши надежды.

Старик взял его за руку, его неожиданно охватило отчаяние. Но Исфинис твердым голосом продолжил:

— Лату, даю тебе тот же совет, который ты дал мне вчера: избегай неблагоразумного гнева. Я один несу ответственность за свою ошибку. Если ты завтра вернешься к моему отцу, передашь соболезнования за мою смерть и поздравишь его с новым пополнением египетских воинов, которых ты доставишь ему, это лучше, чем вернуться вместе со мной, но уже без всяких надежд на будущее.

Он услышал громкий голос Руха:

— Крестьянин, выходи на середину корабля!

Юноша крепко пожал руку Лату и твердым шагом вышел на середину палубы. Командир, стоявший на палубе своего корабля, обратился к нему:

— Помешанный крестьянин, ты заставил меня выронить меч, когда я был пьян и нетвердо держался на ногах. Сейчас я жду тебя с решимостью в сердце и с твердой рукой.

Догадавшись, что командир по натуре мстителен и собирается вызвать его на поединок, чтобы смыть пятно позора, Исфинис спокойно, уверовав в безопасность своих кораблей, спросил:

— Командир, ты хочешь возобновить поединок?

Тот надменно ответил:

— Верно, раб. На этот раз я убью тебя собственными руками самым ужасным образом.

Исфинис спокойно ответил:

— Я не боюсь твоего вызова. Но ты обещаешь не причинять вреда моим кораблям, каким бы ни был исход поединка?

Командир с презрением ответил:

— Я не трону твои корабли из уважения к желаниям моего повелителя. Они продолжат путь, но твой труп останется здесь.

— Где ты хочешь сразиться?

— На палубе моего корабля.

Не говоря ни слова, юноша прыгнул в лодку и стал грести крепкими руками, пока не причалил к кораблю командира. Он по трапу поднялся на борт и оказался лицом к лицу со своим врагом. Командир одарил Исфиниса жестоким взглядом, его злило спокойствие, самообладание и презрительное выражение на красивом лице юноши. Командир дал знак одному из солдат. Тот протянул юноше меч и щит. Подготовившись к поединку, командир сказал юноше:

— Сегодня не жди пощады.

Командир бросился словно хищный зверь, и они сошлись в страшном поединке. Их окружали вооруженные до зубов солдаты. На носу другого корабля стояли Лату и Яхмос и наблюдали за поединком, время от времени отводя глаза. Командир нанес ряд ударов, которые Исфинис отразил с изумительным искусством. Затем Исфинис нанес сильный удар, который пришелся по щиту недруга, оставив на нем вмятину. Юноша воспользовался благоприятным моментом и ловко перешел в стремительное наступление, заставляя командира отступать. Юноша отражал удары, направленные на него опытным врагом, не давал тому возможности ни передохнуть, ни перейти в контрнаступление. Лицо командира стало злобным, он стиснул зубы в безумном гневе и отчаянно бросился на юношу. Однако тот отступил в сторону и нанес командиру изящный удар, который рассек тому шею. Руки командира ослабели, он перестал сражаться, зашатался, точно пьяный, и рухнул лицом на палубу в лужу собственной крови. Солдаты издали гневный крик и вытащили длинные мечи, готовясь ринуться на юношу, как только офицер, командовавший ими, даст знак. Не сомневаясь в близкой смерти, Исфинис понимал, что сопротивляться бесполезно, ибо на него было нацелено множество стрел. Он покорно ждал смерти, не отрывая глаз от командира Руха, растянувшегося у его ног. В этот роковой миг он услышал гневный голос:

— Офицер, прикажите своим солдатам вложить мечи в ножны!

Исфинису этот голос показался знакомым, его сердце дрогнуло. Юноша повернулся и увидел царский корабль, который почти касался борта судна, на котором закончился поединок. У перил стояла принцесса Аменридис, ее прелестное лицо исказил гнев.

Флотилия торговых кораблей без происшествий пересекла границу Египта, мужчины вместе вознесли молитву богу Амону. Они благодарили его за успех, который тот даровал им, и молили осуществить их надежды и избавить их женщин от всякой опасности. Корабли поднимались вверх по течению несколько дней и ночей, пока не пристали к небольшому островку, чтобы дать людям отдохнуть и восстановить силы. Лату пригласил всех сойти на берег и, стоя посреди них вместе с Исфинисом, который занял место справа от него, сказал:

— Братья, позвольте открыть вам секрет. Я хранил его по причинам, которые вы поймете. Знайте, что мы посланы к вам семьей погибшего повелителя Секененры и что Камос, ваш повелитель, ждет нашего прибытия в Напату.

Лица всех выражали удивление и радость.

— Правда, что наша царская семья живет в Напате? — спросил кто-то.

Улыбнувшись, Лату наклонил голову в знак согласия. Другие спрашивали:

— Наша святая мать Тетишери тоже там?

— А наш повелитель Камос, сын Секененры?

— Он там, вы увидите его собственными глазами и услышите собственными ушами.

— А наследник престола Яхмос?

Лату улыбнулся и указал на Исфиниса, затем склонил голову и произнес:

— Господа, представляю вам наследного принца египетского царства, его царское высочество принца Яхмоса.

— Торговец Исфинис — наследный принц Яхмос?!

Яхмос Эбана пал ниц перед ногами принца и расплакался. Остальные поступили так же. Люди плакали, и в то же время радостные возгласы исходили из глубин их сердец.

Флотилия поплыла дальше, всех охватила безграничная радость и сожаления лишь о том, что корабли не могут долететь до Напаты, где их ждали божественный повелитель Камос и святая мать Тетишери. Проходили дни и ночи, и вдруг на горизонте показалась Напата с простыми хижинами и скромными строениями. Город близился, его очертания вырисовывались отчетливее. Корабли встали на якоря в его гавани. Солдаты заметили их и отправились во дворец губернатора. На берегу собралась толпа нубийцев, чтобы поглазеть на корабли и тех, кто прибыл на них. Египтяне сошли на берег во главе с принцем Яхмосом и гофмейстером Гуром. Тут приехала быстрая колесница, из которой вышел Раум, губернатор юга. Он приветствовал принца и тех, кто сопровождал его, передал приветствие царя, его семьи и сообщил, что его величество ждет всех во дворце. Все наградили царя радостными возгласами, затем большими группами последовали за принцем. За ними шествовала толпа нубийцев.

Царская семья устроилась под большим навесом во дворе губернаторского дворца. Десять лет не бесследно прошли. Лица говорили о серьезных намерениях, строгости и печали. Время уже не сотрет эти следы. Больше всего прошедшие годы сказались на двух царицах — Тетишери и Ахотеп. Святая мать уже была не столь гибка, она чуть ссутулилась, душевные муки оставили морщины на лучезарном челе. От прежней Тетишери остались лишь сверкающие глаза, излучавшие мудрость и терпение. Что же до Ахотеп, то седые волосы придали ее голове почтенный вид, а печаль и тревоги оставили следы на милом лице.

Увидев своего повелителя, люди распростерлись ниц. Затем Яхмос подошел к отцу, поцеловал руки матери, царице Сеткимус, бабушке Ахотеп и Тетишери. Он поцеловал в лоб жену, принцессу Нефертари. Яхмос обратился к царю со словами:

— Мой повелитель, Амон даровал нам успех. Представляю вашему величеству первые батальоны Армии освобождения.

Лицо царя озарилось радостью, он встал, поднял скипетр, приветствуя своих людей, которые долго славили его радостными возгласами. Затем все приблизились к царю и один за другим целовали ему руку. Камос сказал:

— Да продлит Бог ваши дни, добрые и храбрые люди, с которыми нас сначала разлучила несправедливость, затем судьба обрекла вас на унижения, а нас заставила вкусить горечь изгнания, длящегося целых десять лет! Однако я вижу, что вы из тех, кто отвергает неравенство и предпочитает безопасной жизни в тени бесчестья боль разлуки с любимыми и нелегкую борьбу. Я вас всегда знал такими, какими вас знал мой отец. Вы приехали, чтобы сражаться за наше дело, которое чуть не погибло, и крепить мое сердце, которое расстроила безразличная судьба. Бог Амон оказал нам любезность, явившись во сне к тому из нас, кто больше всех чист сердцем и лелеет самую великую надежду — к матери Тетишери. Бог велел ей отправить моего сына Яхмоса в страну наших отцов и дедов и привести солдат, которые избавят Египет от врага и унижений. Приветствую вас, воины Египта, солдаты Камоса! Завтра прибудут новые солдаты. Вооружимся терпением и возьмемся за работу. Пусть слово «битва» станет нашим боевым кличем, нашей надеждой, надеждой Египта, а нашей верой — бог Амон!

Все как один крикнули:

— Битва, Египет, Амон!

Затем встала Тетишери, вышла вперед, оперлась о царский посох и обратилась к солдатам сильным и ясным голосом:

— Сыновья страдальных и славных Фив, примите поздравление вашей старой матери и разрешите преподнести вам подарок, который я сделала для вас собственными руками, дабы вы могли трудиться под его сенью.

Она дала знак посохом одному из солдат, тот приблизился к прибывшим и протянул им большой флаг, на котором был изображен храм Амона, окруженный стенами Фив со ста вратами. Нетерпеливые руки схватили флаг, и мужчины вознесли горячие молитвы и хвалу Тетишери и славным Фивам. Тетишери улыбалась, радостный свет озарил ее лицо. Она продолжила:

— Дорогие сыны, разрешите мне сказать, что я никогда не поддавалась отчаянию. Именно от отчаяния предостерегал нас Секененра, когда прощался с нами. Я не перестаю молить Бога продлить отведенные мне судьбой дни, чтобы мне снова удалось видеть Фивы, над которыми будут развеваться наши флаги, а Камос займет трон фараона Верхнего и Нижнего Египта. Сегодня, когда ваши юные руки соединились с моими, я приблизилась к осуществлению этой надежды.

Все снова стали рукоплескать. Царь начал расспрашивать о великих людях Египта, жреце Амона, храме Бога, а гофмейстер отвечал ему как мог. Затем принц Яхмос подвел Яхмоса Эбану, сына командира Пепи, к своему отцу. Царь приветствовал его и сказал:

— Надеюсь, что ты станешь мне столь же дорогим, что и твой отец — доблестный командир, посвятивший себя долгу и отдавший жизнь, исполняя его.

Затем царь пригласил всех прибывших на пир. Они ели и пили за здравие и успех. Все задумались о грядущем дне, о том, что он сулит им. Обитатели Напаты впервые за десять лет уснули с радостью и оптимизмом, с полными надежд сердцами.

Жизнь царской семьи в изгнании не проходила в бездействии, она готовилась к далекому будущему. Тетишери, сердце которой не знало ни отчаяния, ни отдыха, стала движущей силой. Едва прибыв сюда, она просила Раума, губернатора юга, пригласить в Напату самых искусных мастеров и египетских ремесленников, живущих в Нубии. Губернатор отправил гонцов в Арго, Атлал и другие нубийские города. Гонцы вернулись с ремесленниками и рабочими. Пожилая царица потребовала, чтобы сын нанял их делать оружие, шлемы и другое военное снаряжение, строить корабли и боевые колесницы. Чтобы ободрить его, она сказала: — Однажды ты решишь пойти на врага, который незаконно захватил твой трон и страну. Когда этот день наступит, ты ринешься в наступление, имея крупный флот и множество колесниц, которые сметут все на своем пути. Именно так враг наступал на армию твоего отца.

За десять лет Напата превратилась в огромный завод, где строились корабли, боевые колесницы, изготавливалось оружие всех видов. Дни проходили, результаты труда стали очевидны и вселяли новые надежды. Люди, прибывшие с первым конвоем, обнаружили необходимое оружие и материалы в достаточном количестве и начали готовиться с радостью и верой в будущее. Через день после прибытия в Напату их зачислили в армию и готовили под наблюдением офицеров египетского гарнизона в боевых искусствах и применении разных видов оружия. Во время подготовки они не жалели сил и упражнялись от зари до заката.

Никто не щадил себя, ни знатные, ни люди низкого происхождения. Царь Камос лично следил за подготовкой войска и созданием разных батальонов. Для службы на флоте он вместе с наследным принцем отбирал тех, кто лучше всего подходил для этого. Три царицы и юная принцесса настаивали на том, чтобы участвовать в работе наравне со всеми. Они выпрямляли и оперяли стрелы, шили военное обмундирование, часто общались с солдатами, ремесленниками, ели и пили вместе с ними, чтобы ободрить их и вселить уверенность в их сердцах. Как чудесно было видеть мать Тетишери, когда та, не зная усталости, преданно склонялась над работой, ходила среди воинов, наблюдая за их подготовкой и находя слова, вселявшие радость и надежду! Увидев ее, солдаты трепетали от волнения и преданности. Царица улыбалась в ответ и говорила тем, кто находился рядом с ней:

— Корабли и колесницы станут могилами для воинов, которые поведут их в бой, если их сердца не окажутся крепче железа, из которого те сделаны. Смотрите, как работают люди из Фив! Любой из них справится с десятью пастухами с грязными бородами и белой кожей и обратит их в бегство.

И действительно, эти люди, движимые волнением, любовью и ненавистью, казалось, превратились в хищных зверей.

Гофмейстер Гур удалился готовиться ко второму плаванию в Египет. Он удвоил число кораблей, наполнил их трюмы золотом и серебром, пигмеями и экзотическими животными. Тетишери высказала мнение, что ему следует взять с собой верных нубийцев и подарить их знати пастухов в качестве рабов. Они станут скрытыми помощниками египтян, готовыми напасть на врага с тыла, когда начнется война. Царь и гофмейстер Гур пришли в восторг от этой мысли. Гофмейстер тут же взялся за ее претворение в жизнь.

Подготовив корабли, Гур попросил разрешение отчалить. Принц Яхмос ждал этого мгновения с томлением в сердце и одержимый страстью. Он просил, чтобы ему разрешили отправиться в путь в качестве командира флотилии, однако царь, которому стало известно, что произошло с ним и каким опасностям он себя подверг, решил избежать лишнего риска и не позволил принцу отправиться во второе путешествие. Царь сказал:

— Принц, долг велит тебе остаться в Напате.

Слова отца стали для принца неожиданностью и остудили горевшее в его сердце желание, словно вода, выплеснутая на раскаленные уголья. Он искренне молил отца:

— Видеть Египет и общаться с его народом значит избавить мое сердце от недугов, поразивших его.

Царь ответил:

— Ты избавишься от всех недугов в тот день, когда вступишь в Египет как воин во главе Армии освобождения.

Юноша еще раз пытался уговорить отца:

— Я так часто мечтал снова увидеть Фивы!

Однако царь решительно возразил:

— Тебе не придется долго томиться. Наберись терпения и дождись дня, когда начнется сражение!

По тону царя юноша понял, что тот сказал последнее слово. Принц боялся разозлить его новыми увещеваниями. Он склонил голову в знак повиновения, хотя боль пронизывала его сердце и сдавливала дыхание. Яхмос проводил дни в упорной работе и выкраивал немного свободного времени лишь перед сном. Оставаясь наедине с собой, он предавался сладким воспоминаниям о прекрасной каюте на царском корабле, где во время прощания смотрел на ослепительную красоту и испытал нежную страсть. В такие мгновения ему казалось, будто он слышит звонкий голос, обращенный к нему: «До новой встречи!» Тогда из глубины души Яхмоса исторгался вздох, и он с печалью думал: «Настанет ли день новой встречи?»

Однако в те дни Напата стала местом, где человек забывал о себе, своих заботах и сосредотачивал все внимание на самых важных и неотложных делах. Мужчины полностью отдавались работе, занимались боевой подготовкой. Если со стороны Фив дул ветерок и тоска по тем, кого они там оставили, становилась невыносимой, они вздыхали некоторое время, затем принимались с еще большей решимостью за начатое дело. Проходили дни, и они уже не верили, что в мире есть еще что-то, кроме работы и надежды на будущее.

Корабли вернулись с новыми людьми, которые радовались не менее громко, чем их предшественники в день своего прибытия, и с таким же волнением громко вопрошали:

— Где наш повелитель Камос? Где наша мать Тетишери? Где наш принц Яхмос?

Они тоже прибыли в военный лагерь, работали и упражнялись вместе с остальными.

Гофмейстер Гур пришел к принцу Яхмосу и приветствовал его. Он протянул ему письмо и сказал:

— Мне велели передать это письмо вашему высочеству.

Вертя письмо в руках, Яхмос удивленно спросил:

— От кого это письмо?

Однако Гур хранил мрачное молчание, и принца осенила догадка, от которой его сердце затрепетало. Он еле держался на ногах, в его сердце вспыхнул огонь, пока его глаза пробегали по строчкам письма:

Забили походные барабаны, армия построилась батальонами, корабли флота подняли якоря. Тетишери пригласила к себе царя, наследника престола, главных командиров и офицеров и сообщила им:

— Настал счастливый день, которого я долго ждала. Передайте своим храбрым солдатам, что Тетишери умоляет их избавить ее из плена и разбить оковы, лишившие Египта свободы. Пусть девизом каждого станут слова: «Живи как Аменхотеп, умри как Секененра». Да благословит вас бог Амон и ожесточит ваши сердца!

Все целовали ее тонкую руку, и царь Камос на прощание сказал ей:

— Девизом каждого из нас должны быть слова: «Живи как Аменхотеп, умри как Секененра!» Те из нас, кто погибнут, погибнут с честью, а те, кто останется жить, будут жить достойно.

Жители Напаты, царская семья во главе с губернатором Раумом вышли попрощаться с рвавшейся в бой армией. Били барабаны, играли оркестры, армия выступила в путь, соблюдая традиционный походный порядок. Впереди шли отряды разведчиков со знаменами. Царь возглавлял войско, его окружали слуги, гофмейстеры и командиры, за ними ехала царская гвардия в красивых колесницах. За ними двигался батальон боевых колесниц. Колесницы выстроились рядами, и глаз не видел им конца. Колеса издавали оглушительный скрип, ржание лошадей напоминало резкие завывания ветра. Далее следовал батальон тяжеловооруженных лучников в кольчугах, с луками и колчанами, полными стрел. За ними шел батальон хорошо обученных копейщиков, несших копья и щиты. За ними следовал батальон легкой пехоты, строй замыкали повозки с оружием, продовольствием, палатками. В то же время флот из огромных кораблей поднял паруса. Они везли солдат, вооруженных всеми необходимыми видами оружия — луками, копьями и мечами.

Войска продвигались под звуки оркестра, в молодых гневных сердцах росло волнение. Грозный вид армии вселял благоговейный страх в сердцах и умах. Войска шли весь день, сокращая расстояние, и останавливались с наступлением темноты. Никто не устал, не жаловался на тяготы долгого пути. Все были полны решимости, способной сдвинуть горы. На своем пути войска оставили позади Семну, Бухен, Ибсахлис, Фататсис и Нафис. Они шли, пока не достигли Дабода, последнего нубийского города. Тут им в лицо с Нила подул благоухающий ветерок Египта. Воины разбили лагерь, воздвигли палатки, чтобы восстановить силы после перехода и подготовиться к бою.

Царь и его окружение намечали первый план вторжения. Они хорошо справились с этим. Яхмосу Эбане, самому искусному воину на флоте, отдали приказ прибыть к границе с Египтом с частью кораблей, чтобы пограничники приняли их за торговую флотилию, к которой те уже привыкли. На рассвете четвертого дня после прибытия армии в Дабод небольшая флотилия отчалила к границам Египта. Уже было совсем светло. Яхмос Эбана стоял на палубе корабля в ниспадающих одеждах торговца. Он предъявил пропуск стражам границы и без приключений достиг вод Египта. Яхмос знал, что границу охраняют несколько кораблей и небольшой гарнизон. В его планы входило захватить команды этих кораблей врасплох, затем окружить остров Бига и держать его в осаде до подхода армии и флота. После этого будет легко нанести удар по Сайину, ибо город не успеет подготовиться к обороне. Флотилия плыла дальше свободным строем и приблизилась к южному берегу острова Бига, где стояли корабли пастухов. На палубы кораблей флотилии высыпали солдаты с луками в руках, Яхмос сбросил накидку торговца и предстал в форме офицера. Он приказал солдатам стрелять в тех, кто охранял корабли пастухов. Флотилия Яхмоса быстро подошла к берегу, приблизилась к кораблям неприятеля, прежде чем к ним с берега могла подоспеть помощь. Солдаты набросили сети на корабли пастухов и завладели ими. Они столкнулись с малочисленной охраной и после недолгого сражения подавили сопротивление. Во время этого маневра с корабля Яхмоса вели стрельбу по гвардейцам, находившимся на берегу, и не дали тем прийти на помощь своим товарищам на кораблях. Корабли врага были захвачены без больших потерь со стороны нападавших. Конвой окружил остров Бига, чтобы не дать никому возможности связаться с северными городами. Гарнизон на Биге заметил неожиданный маневр и бросился к берегу, но его тут же окружили и взяли в плен. Корабли гарнизона стали добычей египтян.

Едва закончилось сражение, как на горизонте, рассекая волны, показались подразделения египетского флота. Они направлялись прямо к границе и миновали ее, не встретив никакого сопротивления. Огромные корабли присоединились к флотилии Яхмоса Эбаны и взяли остров в кольцо. Солдаты гарнизона отступили к середине острова, чтобы спастись от стрел, которые летели на них со всех сторон.

Как только передовые части армии вторглись на египетскую территорию и вышли на восточный берег, солдаты гарнизона, окруженные на острове Бига, догадались, что имеют дело не с пиратами, как сначала полагали, а наступающей армией. Кумкаф, командир флота, отдал приказ захватить остров. К нему со всех сторон приблизились корабли, вооруженные до зубов солдаты стали высаживаться на берег, их прикрывали лучники. Затем солдаты начали со всех сторон наступать на гарнизон, занявший позиции в середине острова. Солдаты гарнизона оказались в трудном положении, египтяне стремительно наступали и на земле, и на воде. У них не слушались руки, храбрость оставила их, они бросили оружие и были пленены. Яхмос оказался в первых рядах наступавших и победоносно вошел во дворец губернатора. Он поднял над ним египетский флаг и приказал взять чиновников и знать пастухов в плен так же, как и солдат.

Когда крестьяне, рабочие и слуги на острове увидели египетских солдат, они не могли поверить своим глазам, все, мужчины и женщины, спешили к дворцу нового губернатора, собрались перед ним, пытаясь выяснить, что происходит. В их сердцах боролись надежда и страх. Яхмос Эбана вышел к ним. Они безмолвно уставились на него. Он сказал:

— Да благословит вас бог Амон, защитник египтян и губитель пастухов!

Слово «Амон», которое они не слышали уже десять лет, отдалось в сознании людей как волшебное заклинание, и их лица засияли от радости. Кто-то спросил:

— Вы действительно явились спасти нас?

Дрожащим голосом Яхмос Эбана ответил:

— Мы явились спасти вас и порабощенный Египет, так что радуйтесь! Разве вы не видите это могущественное войско? Это Армия освобождения, войско нашего царя Камоса, сына погибшего мученической смертью фараона Секененры. Она пришла освободить народ и вернуть царю трон.

Люди с удивлением повторяли имя Камоса. Их охватили радость и волнение, они громко и долго приветствовали Яхмоса. Многие опустились на колени, чтобы вознести молитву богу Амону. Кто-то спросил:

— Неужели нашему рабству пришел конец? Неужели мы снова свободные люди, какими были десять лет назад? Неужели прошли те дни, когда нас оскорбляли, были кнутами и палками за то, что мы крестьяне?

Яхмос Эбана рассердился и гневно сказал:

— Не сомневайтесь, времени угнетения, рабства и побоев пришел конец. Оно никогда не вернется. Отныне вы будете жить как свободные люди под великодушным покровительством нашего повелителя Камоса, законного фараона Египта. Вы получите свои земли и дома, а тех, кто незаконно захватил их, бросят в подземные темницы.

Радость охватила страждущие души. Все вместе тут же стали молиться, слова молитвы достигали Амона на небесах и Камоса на земле.

Свежим утром царь Камос, наследный принц Яхмос, гофмейстер Гур и их окружение ступили на остров, где люди радостно встречали их, падая ниц, целуя землю перед их ногами. Они громко выкрикивали имена Секененры, Тетишери, принца Яхмоса. Камос жестом руки приветствовал их, разговаривал с людьми, ел фрукты пальмы дум, которые принесли жители, и пил из чаши вино из Мариута вместе со своим окружением и командирами. Все отправились к дворцу губернатора, и царь указом назначил одного из своих верных людей по имени Самар губернатором острова, обязав его обращаться справедливо со всеми и соблюдать законы Египта. На этой же встрече командиры согласились, что на Сайин следует напасть неожиданно при первых лучах света и нанести решающий удар до того, как город успеет проснуться.

Армия рано отошла ко сну, пробудилась перед рассветом и направилась к югу. Флот сопровождал ее, чтобы блокировать небольшие бухты. Солдаты шли среди мрака, на них смотрели сияющие звезды. Солдат охватил гнев, они жаждали мести и битвы. Они приблизились к Сайину, когда ночь стала отступать перед пробуждающимся робким рассветом. На восточном горизонте замерцали первые лучи солнца. Камос отдал колесничим приказ приблизиться к городу с юга и востока. На поддержку им придали батальон лучников и копейщиков. Царь приказал флоту блокировать западный берег города. Выделенные силы атаковали город одновременно с трех сторон. Колесницы вели опытные офицеры, знавшие город и его стратегически важные пункты. Они направили колесницы на казармы и штаб блюстителей порядка. За ними шла вооруженная пехота и учинила врагу бойню, пролив реки крови. В некоторых местах пастухам удалось оказать сопротивление, они отчаянно отбивались, но падали, точно сухие осенние листья, подхваченные бурными ветрами. Флот же не встретил на своем пути ни сопротивления, ни боевых кораблей противника. Корабли приблизились к берегу, с них высадились группы воинов, атаковали дворцы, находившиеся ближе к Нилу, захватили их владельцев, включая губернатора города, судей и главных представителей знати. Затем эти же воины через поля направились к городу.

Внезапность стала главным фактором в этой непродолжительной битве, в ходе которой погибло множество пастухов. Как только над горизонтом взошло солнце и озарило город своими лучами, группы воинов уже захватывали казармы, дворцы и гнали перед собой пленных. Трупы, лежавшие в лужах крови, усеяли улицы и дворы. По окраинам города и близлежащим полям распространилась весть, что Камос, сын Секененры, вошел в Сайин во главе огромной армии и захватил город. Вскоре вспыхнуло кровавое восстание, жители напали на пастухов и убивали их, пока те спали. Они калечили и безжалостно избивали их кнутами.

Многие пастухи в ужасе бежали, как это произошло с египтянами, когда Апофис приближался к Югу со своими колесницами и воинами. Вскоре гнев остыл, армия, вошедшая в город во главе с царем Камосом, установила порядок. Впереди шли оркестр и гвардейцы, несшие развевающиеся флаги. Люди бросились приветствовать царя. Это был славный день.

Офицеры сообщили царю, что множество молодых людей, включая солдат прежнего войска, выразили горячее желание добровольно вступить в армию. Камос пришел в восторг и отправил в город человека по имени Шо, которому приказал собрать и готовить добровольцев, чтобы их можно было включить в армию подготовленными. Командиры также сообщили царю, сколько колесниц и лошадей они захватили в качестве военных трофеев. Их было множество.

Гофмейстер Гур предложил без промедления двинуться дальше, чтобы не дать врагу передохнуть, подготовиться и собрать свое войско.

— Первая настоящая битва состоится у Омбоса, — заявил он.

— Ты прав, Гур, — ответил Камос. — Наверно, уже десятки беженцев стучатся в ворота Омбоса, поэтому застать врага врасплох не удастся. Враг встретит нас подготовленным. Не исключено, что Апофис встретит нас со своим диким войском у Иераконполиса. Так что идем вперед навстречу нашей судьбе!

Египетское войско двинулось вперед по земле и реке, к северу по дороге, ведущей в Омбос. Воины входили во множество деревень и не встретили никакого сопротивления. На пути не попадался ни один пастух, а это означало, что враг забрал свое имущество и, гоня перед собой скот, бежал к Омбосу. Крестьяне вышли приветствовать Армию освобождения и победоносного царя. Они встречали его радостными криками. Их сердца полнились радостью и надеждой. Армия быстро шла вперед и приблизилась к окраинам Омбоса. Передние отряды разведчиков сообщили, что враг разбил лагерь к югу от города и готов к битве. Его флот средней величины стоит на причале к западу от Омбоса. Царь предугадал, что первая крупная битва состоится у ворот города. Он хотел знать, сколько у пастухов воинов, но разведчикам не удалось это выяснить, поскольку враг стоял лагерем на широкой равнине, к которой было трудно приблизиться. Молодой командир по имени Мхеб сказал:

— Мой повелитель, я думаю, что силы врага в Омбосе не превышают нескольких тысяч.

Царь Камос приказал:

— Приведи ко мне всех офицеров и солдат, которые родом из Омбоса.

Гофмейстер Гур догадался, что царь намерен делать, и сказал:

— Извините меня, мой повелитель, но Омбос за последние десять лет изменился. В городе построили казармы, которых раньше не было. Я это видел своими глазами во время одной из торговых поездок. Вероятно, пастухи считают эти казармы центрами обороны города, расположенного близ границы.

Командир Мхеб сказал:

— Мой повелитель, как бы то ни было, я считаю, что нам следует атаковать небольшими силами, чтобы избежать больших потерь.

Однако принц Яхмос не разделял его мнения и обратился к отцу:

— Мой повелитель, я придерживаюсь противоположного мнения. Я думаю, что мы должны бросить в бой силы, которые сметут сопротивление. Надобно отправить основные силы, чтобы как можно быстрее нанести врагу решающий удар. Этим мы внесем смятение в души воинов, которых собирают в Фивах, готовясь к противоборству с нами. Тогда впредь мы будем иметь дело с воинами, которые уверуют, что противостоять нам — значит идти на верную смерть. Мы ничем не рискуем, ибо наша армия увеличится вдвое за счет добровольцев в каждом захваченном городе. А врагу не удастся восполнить свои потери.

Эти слова понравились царю. Он сказал:

— Мои воины с радостью пожертвуют своими жизнями ради Фив.

Царь знал, что флот играет решающую роль в битвах, ибо способен блокировать берега близ богатых городов и высадить войска в тылу врага. Поэтому он приказал командиру Кумкафу атаковать корабли пастухов, стоявшие на причале к западу от Омбоса.

Две армии сейчас разделяла лишь широкая равнина. Пастухи были воинственны и жестоки, бесстрашны и сильны. В них глубоко засело презрение к египтянам. Не ведая о силах египтян, они первыми пошли в наступление, выслав против них батальон из сотни боевых колесниц. Камос дал приказ к наступлению, и три сотни колесниц ринулись навстречу врагу и окружили его. Поднялись столбы пыли, лошади ржали, звенели луки. Разыгралась жестокая битва. Тут принц Яхмос решил покончить с врагом раз и навсегда. Он бросил еще двести боевых колесниц на пехоту врага, которая, выстроившись перед воротами Омбоса, ждала исхода битвы колесниц. За колесницами двинулись отряды из батальонов лучников и копейщиков. Колесницы налетели на пехоту врага, смяли ее построение, сея неуверенность и ужас, обстреливая ее градом стрел. Ряды пехотинцев дрогнули. Среди них были раненые, убитые. Часть пехотинцев бросились бежать, но их встретили превосходящие силы пеших воинов Яхмоса и стерли пастухов с лица земли. Враг был ошеломлен, он не ожидал, что встретится со столь значительными силами противника. Силы пастухов быстро таяли, всадники падали, колесницы разваливались. Египтяне овладели положением на поле боя за невероятно короткое время. Они бились гневно и неистово, воины наносили удары оружием, которое держали окрепшие от длительной ненависти и негодования руки.

Вооруженные силы взломали ворота Омбоса, ворвались в город, захватили казармы и выбили из них оставшихся вражеских солдат. Офицеры осматривали поле боя, собирали батальоны, выносили раненых и убитых. Царь Камос стоял посреди поля боя в своей колеснице в окружении командиров. Принц Яхмос находился справа от него, а гофмейстер Гур — слева. Пришло сообщение, что флот царя яростно атаковал корабли противника и тот беспорядочно отступил. Царь был доволен и, улыбаясь, сказал своему окружению:

— Удачное начало.

Одежда принца Яхмоса была покрыта пылью, лицо испачкано грязью, со лба капал пот. Он сказал:

— Я с нетерпением жду более упорных битв, чем эта.

Камос ответил:

— Тебе не придется долго ждать.

Он покинул свою колесницу, вместе с окружением прошел вперед и оказался среди трупов пастухов. Он смотрел на убитых и видел, что они изранены стрелами и копьями, а пролившаяся кровь перепачкала белые тела. Царь произнес:

— Не думайте, что это кровь наших врагов — это кровь наших людей, которую сосали пастухи и обрекли наш народ на голодную смерть.

Лицо Камоса осунулось, скрылось за темной маской печали. Устремив взор к небу, он прошептал:

— Пусть твоя душа, мой дорогой отец, пребывает в мире и счастье!

Затем он посмотрел на окружающих и сказал голосом, в котором звучали решимость и смелость:

— Наша сила подвергнется испытанию в двух яростных битвах — за Фивы и Аварис. Если победа останется за нами, мы навсегда освободим родину от пастухов и восстановим Египет дней славного Аменхотепа. Когда мы, как сейчас, будем стоять на трупах тех, кто станет оборонять Аварис?

Царь уже собрался вернуться к своей колеснице, но в этот миг один из «трупов», точно молния, вскочил на ноги, прицелился в Камоса и выпустил стрелу. Никто не успел остановить руку судьбы, никто не успел поразить этого воина до того, как он выпустил стрелу, угодившую царю в грудь. Из уст окружающих вырвался тревожный крик, они пустили стрелы в воина гиксосов, затем поспешили к царю, испытывая ужас и жалость, когда из груди повелителя вырвался тяжелый вздох. Царь зашатался, точно опьяненный, и упал на землю перед наследным принцем.

— Принесите носилки и приведите врача! — крикнул Яхмос.

Яхмос склонился над отцом и дрожащим голосом сказал:

— Отец, отец, ты можешь говорить с нами?

Тут же явился врач, принесли носилки. Царя подняли и очень осторожно положили на носилки. Врач опустился на колени, начал снимать с царя доспехи и верхнюю одежду, чтобы осмотреть грудь. Приближенные к царю безмолвно застыли вокруг носилок и смотрели то на бледное лицо царя, то на врача. Печальная новость облетела поле битвы, и шум прекратился. Затем наступила мертвая тишина, будто могущественная армия перестала существовать.

Врач потянул за стрелу, и из раны тут же хлынула кровь. Лицо царя исказилось от боли, глаза принца потемнели от печали, и он тихо сказал Гуру:

— Великий Боже, царю больно.

Врач промыл рану и наложил на нее травы, но царю не стало лучше. Он открыл глаза и остановил свой взор на Яхмосе. В глазах мелькнула улыбка, и он произнес слабым, едва слышным голосом:

— Я уже думал, что дойду до Авариса, но Богу было угодно, чтобы мое путешествие закончилось здесь, у ворот Омбоса.

Голосом, полным печали, Яхмос воскликнул:

— Отец, пусть Бог возьмет мою душу вместо твоей!

Камос ответил слабым голосом:

— Ни в коем случае! Береги себя, ибо без тебя не обойтись! Будь осторожнее меня и не забывай, что ты должен сражаться до тех пор, пока Аварис, последняя крепость пастухов, не падет и враг до единого человека не покинет нашу землю!

Врач опасался, что попытка говорить может навредить царю, и дал ему знак молчать. Но Камос витал в царстве переживаний, отделявшем смерть от бессмертия. Он сказал изменившимся голосом, который всем показался странным на слух:

— Скажи Тетишери, что я отправился к своему отцу столь же храбро, как и он!

Царь протянул сыну руку, принц встал на колени и прижал отца к своей груди. Прощаясь, отец держался за плечо сына. Затем пальцы Камоса ослабли, и он испустил дух.

Врач накрыл тело, все пали ниц перед ним и произнесли прощальную молитву, затем встали, оцепеневшие от печали. Гофмейстер Гур послал за командирами батальонов и главными офицерами. Когда те явились, он обратился к ним со словами:

— Товарищи, с печалью сообщаю вам о смерти нашего славного Камоса. Как его отец, он пал мучеником на поле боя, сражаясь за Египет. Его оторвали от наших сердец, и он перенесся в царство Осириса. Но перед этим царь завещал нам не прекращать сражения до того дня, пока не падет Аварис и враг не покинет наши земли. Как гофмейстер этой благородной семьи приношу вам соболезнования за эту тяжелую утрату и объявляю, что его место займет новый повелитель, Яхмос, сын Камоса, внук Секененры. Да хранит его Бог и дарует ему решающую победу!

Командиры отдали честь телу покойного царя, поклонились Яхмосу, новому повелителю. Гофмейстер разрешил им вернуться к воинам, объявить о гибели Камоса и принятии командования новым царем.

Гур, снедаемый горем, приказал солдатам поднять носилки на плечи. Вытерев глаза, он сказал:

— Да покоится твоя великая душа в счастье и мире рядом с Осирисом! Ты собирался войти в Омбос во главе победоносной армии, но Бог распорядился, чтобы тебя внесли в город на носилках. Однако ты останешься самым благородным среди нас.

Армия вошла в Омбос в традиционном порядке во главе с царем, мертвое тело которого покоилось на носилках. Печальная новость распространилась по городу, чашу победы и смерти осушили одним залпом. Отовсюду прибывали огромные толпы людей приветствовать Армию освобождения и прощаться с погибшим царем. В их сердцах перемешались радость с печалью. Увидев нового царя Яхмоса, люди пали ниц в безмолвной покорности. В этот день не раздалось ни единого радостного возгласа. Жрецы Омбоса приняли тело могучего царя, а Яхмос, выполняя просьбу отца, удалился составить письмо Тетишери и отправил его с гонцом.

Быстрые всадники принесли от флота новость, которая оказалась и радостной, и печальной. Она гласила, что египетский флот победил пастухов и захватил часть вражеских кораблей, однако командир Кумкаф пал. Его место занял офицер Яхмос, он достиг полной победы и сразил командира пастухов собственными руками в жестоком поединке. Чтобы вознаградить Яхмоса Эбану, царь издал приказ назначить его командиром флота.

Следуя политике отца, Яхмос назначил своего друга Хама губернатором Омбоса, велел ему навести порядок в городе и множить армию пригодными к службе мужчинами. Царь сказал Гуру:

— Мы немедленно двинем армию вперед. Пастухи мучили наших людей в мирное время, они удвоят их страдания в ходе войны. Мы должны как можно быстрее помочь нашему многострадальному народу.

Царь вызвал губернатора Хама и обратился к нему в присутствии своего окружения и командиров:

— Знайте, я дал себе слово с того дня, как отправился в Египет в одежде торговца, что отвоюю страну для египтян. Пусть эта мысль станет нашим девизом, когда мы начнем править страной. Пусть избавление страны от белых станет нашим руководящим принципом. Пусть отныне в Египте только египтяне владеют собственностью. Пусть земля принадлежит фараону, а крестьяне пользуются ею по праву, отдавая излишки урожая государству. Все египтяне равны перед законом. Возвыситься над братом позволительно лишь благодаря заслугам. Единственными рабами в этой стране станут пастухи. Наконец, я передаю вам тело своего отца для отправления священных ритуалов.

Армия покинула Омбос на рассвете, флот поднял паруса, передовые отряды проходили через деревни, встречая самый теплый и радушный прием, и достигли окраин Великого Аполлонополиса, где начали готовиться, чтобы ринуться в новую битву. Однако передовые отряды не встретили сопротивления и без боя вошли в город. Флот плыл вниз по Нилу, подгоняемый попутным ветром, и не обнаружил кораблей врага. Гур, никогда не забывавший о бдительности, советовал царю отправить разведчиков на восточные поля, чтобы не угодить в ловушку. Армия и флот провели ночь в Великом Аполлонополисе и выступили в путь с рассветом. Царь и его гвардейцы находились во главе армии позади разведчиков. Колесница гофмейстера Гура ехала справа от царя. Вместе с ними ехали приближенные царя, многие из которых были знакомы с этой землей.

— Разве мы сейчас не идем на Иераконполис? — спросил царь Гура.

— Мы идем именно туда, мой повелитель, — ответил гофмейстер. — Это передняя линия обороны Фив и там, в долине, состоится первая жестокая битва между двумя равными армиями.

К полудню от разведчиков поступили сведения, что египетский флот вступил в бой с кораблями пастухов. Судя по количеству кораблей и подразделений, пришли к заключению, что против египтян выступил весь флот врага. Сообщалось также, что развернулась ожесточенная битва. Царь посмотрел на запад с выражением надежды и мольбы на лице. Гур заметил:

— Мой повелитель, пастухи новички по части ведения войны на воде.

Царь ничего не ответил. Солнце близилось к зениту, пока батальоны армии и отряды снабжения продвигались вперед. Яхмос погрузился в размышления. Он представил, как семья встретит новость о гибели Камоса, как мать Сеткимус начнет безутешно горевать, как запечалится бабушка Ахотеп, как застонет терпеливая святая мать Тетишери и как его жена Нефертари, уже ставшая царицей Египта, разразится слезами. Великий Боже! Камос пал жертвой коварства, армия лишилась храброго и опытного воина, а Яхмосу досталось наследство, которое легло на него тяжелым бременем ответственности. Затем он мысленно перенесся в Фивы, где правил Апофис и жители выносили муки и унижения. Он вспомнил Ханзара, смелого, грозного губернатора. Душа Яхмоса никогда не успокоится, пока он не отомстит за отца, которому Ханзар нанес роковой удар. Затем его мысли остановились на принцессе Аменридис. Он вспомнил каюту, где страсть священным огнем пленила его, и спросил себя: «Неужели она все еще вспоминает о приятном торговце Исфинисе и надеется, что тот сдержит свое обещание?»

Тут Гур кашлянул, и это напомнило Яхмосу, что ему не следует тосковать по Аменридис, находясь во главе армии, которая идет освобождать Египет от врага. Яхмос гнал прочь мысли о принцессе. Он взглянул на огромную армию, последние отряды которой скрывались за горизонтом, и мыслями перенесся к сражению, разгоревшемуся на Ниле. В полдень разведчики принесли весть, что два флота сошлись в ожесточенной битве и обе стороны несут огромные потери. Оба флота столь равны, что невозможно предсказать исход. Лицо царя нахмурилось, он не мог скрыть тревоги.

— Мой повелитель, для тревоги нет причин, — сказал Гур. — Флот пастухов крепок и его так просто не одолеть. Наш флот вступил в решающую битву на Ниле.

— Если мы в ней потерпим поражение, то проиграем половину войны, — ответил Яхмос.

Гур уверенно возразил:

— А если победим, мой повелитель, на что я очень рассчитываю, то выиграем всю войну.

К вечеру армия находилась в нескольких часах марша от Иераконполиса. Настала пора сделать привал и отдохнуть перед битвой. Едва армия остановилась, как пришла весть о том, что передовые отряды ведут бои с разрозненными силами армии врага. Яхмос сказал:

— Пастухи уже отдохнули. Нет сомнений, они готовы сразиться с нами прямо сейчас.

Царь приказал отправить на помощь разведчикам колесницы, если на них нападут превосходящие силы. Он также собрал командиров и приказал быть готовыми вступить в бой по первому приказанию.

Яхмос чувствовал бремя огромной ответственности, впервые в жизни возглавя армию. Он еще не сознавал, что является покровителем этой огромной армии и несет ответственность за вечную судьбу Египта. Он сказал Гуру:

— Нам следует выдвинуть войско, чтобы уничтожить колесницы пастухов.

Гофмейстер ответил:

— Так же думает командир вражеской армии. Если удастся уничтожить колесницы пастухов и взять над ними верх в бою, тогда их армия станет мишенью наших лучников.

В этот миг, когда Яхмос решил пойти на риск и бросить свое войско в бой, с Нила прибыли гонцы и сообщили царю, что египетский флот понес серьезные потери и Яхмос Эбана считает, что лучше отступить с главными силами, чтобы перестроиться, но битва не ослабевает. Тревога охватила юного царя, у него возникло предчувствие, что можно потерять огромный флот. Но тут его мысли прервало сообщение, что войско врага перешло в наступление. Царь распрощался с Гуром и придворными, двинулся вперед вместе со своей гвардией и приказал батальону колесниц перейти в наступление. Армия ринулась в бой тремя потоками в сомкнутом строю с такой скоростью и грохотом, что земля содрогнулась, словно началось землетрясение. Едва египтяне заметили наступавшую армию пастухов, устремившуюся на них сплоченными отрядами колесниц, точно ураган, как поняли, что враг бросил в бой необузданные силы, от которых они долго терпели унижения. Злость египтян росла. Клич «Живи как Аменхотеп, умри как Секененра!» сотряс воздух.

Египтяне бросились в атаку, их сердца жаждали битвы и мщения. Обе стороны бились яростно и с исключительной жестокостью, и земля стала красной от крови. Крики солдат смешались с ржанием коней и звоном тетив. Жестокая и беспощадная битва продолжалась до тех пор, пока солнце не стало клониться к горизонту и погружаться в озера крови. Щупальца ночи поползли по небу, обе армии отступили и вернулись в свои лагеря. Яхмос находился в окружении гвардейцев, которые защищали царя во время его вылазок. Встретив своих приближенных во главе с Гуром, Яхмос сказал:

— Это была жестокая битва, мы потеряли храбрых людей.

— Затем он спросил:

— Есть новости о битве на Ниле?

Гофмейстер ответил:

— Оба флота еще сражаются.

— От нашего флота есть новости?

Гур сказал:

— Отступая, флот сражался весь день. Затем мы взяли множество кораблей врага на абордаж. Наступила ночь, но корабли не разошлись. Битва продолжается, и мы ждем дальнейших вестей.

На лице царя появилось выражение усталости, и он сказал своим приближенным:

— Будем молить Бога, чтобы он помог нашим братьям, которые сражаются на Ниле.

Армия поднялась с рассветом и начала готовиться к бою. Разведчики принесли важные сведения: в лагере врага всю ночь наблюдалось движение. Некоторые разведчики рискнули приблизиться к полю боя и сообщили, что новые потоки воинов и колесниц всю ночь двигались в сторону Иераконполиса. Движение прекратилось с наступлением рассвета. Подумав, Гур сказал:

— Мой повелитель, враг собирает большую часть своих сил, чтобы обрушиться на нас всей армией. Это неудивительно, ибо, если мы войдем в Иераконполис, то ничто не сможет остановить наше продвижение, кроме стен славных Фив.

С Нила пришли хорошие вести. Царю сообщили, что его флот отчаянно сражался и враг не смог добиться своих целей. Наоборот, многих солдат врага сбросили с кораблей, на которые те сумели взобраться. Флот пастухов был вынужден отойти, потеряв треть своих сил. После этого оба флота на некоторое время прекратили битву. Они снова сошлись после рассвета, причем наступал флот Яхмоса Эбаны. Эти новости обрадовали царя, и он с бодрым настроением стал готовиться к сражению.

С рассветом обе армии вышли на поле боя. Появились ряды колесниц, и египтяне, издав знаменитый боевой клич «Живи как Аменхотеп, умри как Секененра!», бросились в опасный бой точно одержимые. Они сошлись с врагом в смертельной схватке, отвечая ему за прежние обиды, пуская в ход стрелы, копья и мечи. Царь Яхмос, несмотря на яростное сражение, заметил, что из центра армии врага боевые действия управляются с большим искусством. Отряды воинов направлялись то в одно, то в другое место четко и своевременно. Яхмос обнаружил этого способного командира, управлявшего сражением. Им был не губернатор Иераконполиса, а сам Апофис. Тот самый тучный человек с длинной бородой и острым взглядом, которому во дворце в Фивах он подарил усеянную драгоценностями корону. Яхмос предпринял ряд неожиданных вылазок и сражался как доблестный герой. Его гвардия отбивала нападения врага. Любого всадника, который приблизился к царю, в мгновение ока выводили из строя. По мере того как разгоралась битва, новые силы вступали в бой с обеих сторон. Битва не ослабевала до конца дня. В тот момент, когда обе стороны проявляли признаки усталости, на левое крыло египтян ринулся отряд колесниц пастухов под началом бесстрашного воина и стал теснить их с такой силой, что те не смогли остановить их. Образовалась брешь, в которую хлынули колесницы, стремясь либо окружить отступающих египтян, либо напасть на их пехоту. Яхмос догадался, что неустрашимый командир ждал, пока египтяне не устанут, чтобы воспользоваться этим, и держал своих людей в запасе, готовясь нанести решающий удар. Опасаясь, что этот человек и вправду может добиться своей цели и внести смятение в сомкнутые ряды его армии или уничтожить пехоту, царь решил возглавить наступление на центр вражеских сил, чтобы либо окружить их, либо частично блокировать грозного командира пастухов. Царь не стал медлить, ибо возникло опасное положение. Он приказал своим силам перейти в наступление, а сам совершил неожиданный маневр и устремился к центру вражеских сил, что до предела накалило противоборство. Врагу пришлось отступить под безудержным натиском египтян. В то же время Яхмос бросил в бой группу колесниц с целью окружить силы, теснившие его левое крыло. Командир вражеских сил оказался очень проницательным и разгадал план царя. Он чуть не пробил брешь в рядах египтян, бросил небольшую группу колесниц на противника, а сам быстро отступил с остальными силами в расположение армии пастухов. Во время этой важной операции Яхмос разглядел смелого командира и узнал в нем Ханзара, великого губернатора Юга, отличавшегося крупным телосложением и стальными мышцами. Его нападение стоило египтянам больших потерь среди цвета колесничих. Вскоре после этого битва закончилась, царь и его армия вернулась в лагерь. Разъяренный Яхмос с угрозой в голосе произнес: «Ханзар, мы неизбежно встретимся лицом к лицу». В лагере воины встретили царя молитвами. Среди них он увидел только что прибывшего Яхмоса Эбану. Обнадеженный его присутствием, царь спросил:

— Какие новости, командир?

Яхмос Эбана ответил:

— Победа, мой повелитель. Мы нанесли поражение флоту пастухов, захватили четыре крупных корабля, потопили половину их флота. Остальные корабли беспорядочно отступили. Они ничем не смогли помочь пастухам.

Лицо царя просияло, он положил руку на плечо командира и сказал:

— Этой победой ты выиграл половину войны за Египет. Я горжусь тобой.

Яхмос Эбана покраснел и радостно ответил:

— Нет сомнений, мы дорого заплатили за эту победу, но теперь мы полностью господствуем над Нилом.

— Враг нанес нам серьезные потери, — озабоченно сказал царь. — Боюсь, нам не удастся восполнить их. Эту войну выиграет тот, кто сумеет уничтожить колесницы противника. — Царь умолк, затем продолжил: — Наши губернаторы на юге готовят солдат, строят корабли и колесницы. Однако подготовка колесничих требует времени, и в предстоящей битве нас выручит храбрость. Нельзя допустить, чтобы вражеские колесницы снова напали на нашу пехоту.

С рассветом армия начала готовиться к сражению. Царь облачился в боевые одежды и принял своих людей в палатке.

— Я принял решение сразиться с Ханзаром в поединке, — заявил он.

Слова царя встревожили Гура. Он со страстной мольбой в голосе сказал:

— Мой повелитель, один безрассудный удар не должен уничтожить плоды наших усилий.

Каждый командир умолял царя позволить ему сразиться с губернатором Юга, но Яхмос поблагодарил их и отклонил эти просьбы.

— Никакая неудача, сколь велика бы она ни была, не может перечеркнуть наши усилия, — ответил он Гуру. — Если я погибну, ничто не остановит наше продвижение. В моей армии нет недостатка в командирах, а в моей стране достаточно людей. Я не могу отказаться от встречи с убийцей Секененры. Так что позвольте мне сразиться с ним и воздать должное благородной душе, которая смотрит на меня из Другого мира. Бог проклинает тех, кто колеблется и проявляет слабость!

Царь отправил офицера сообщить о своем желании противнику. Тот вышел на середину поля и выкрикнул:

— Враг! Фараон Египта желает сразиться с командиром Ханзаром в поединке, дабы рассчитаться по старому счету.

От Ханзара вышел воин и объявил:

— Передайте тому, кто называет себя фараоном, что командир Ханзар никогда не отказывает врагу в чести умереть от своего меча.

Яхмос вскочил на чистокровного боевого коня, вложил меч в ножны, копье в чехол, пришпорил коня и выехал на поле. Он увидел, что высокомерный и гордый враг устремился к нему на сером коне, напоминая огромную гранитную глыбу.

Оба постепенно сближались, вскоре головы их коней почти коснулись. Противники внимательно разглядывали друг друга, Ханзар не смог скрыть удивления, не веря своим глазам, он воскликнул:

— Великий Боже! Кто это предо мной? Разве это не Исфинис, торговец пигмеями и жемчугом? Вот это шутка! Как сейчас идут твои дела, торговец Исфинис?

Яхмос безмолвно и серьезно смотрел на него.

— Исфиниса больше нет, командир Ханзар, и у меня нет иного дела, чем это, — ответил он, указывая на свой меч.

— Кто же ты в таком случае? — овладев собой, спросил Ханзар.

— Яхмос, фараон Египта, — последовал простой и спокойный ответ.

Ханзар громко расхохотался, его смех эхом отдался в поле. Он с усмешкой спросил:

— Кто же назначил тебя правителем Египта, ведь его царем является тот, кто носит двойную корону, которую ты подарил ему, стоя на одном колене!

— Меня назначил тот, кто до того назначал моего отца и моих праотцев, — ответил Яхмос. — Знай, командир Ханзар, ты погибнешь от руки внука Секененры.

Лицо губернатора стало серьезным, и он спокойно ответил:

— Секененра. Я помню того человека, чья неудачная судьба предопределила, что меня однажды попытаются убить. Я начинаю понимать все, извини, что я так долго думал. Мы, гиксосы, совершаем подвиги на поле боя, не отличаемся хитростью и не знаем иного языка, кроме меча. Что же до вас, египтян, претендующих на трон, то вы скрываетесь под длинными накидками торговцев, прежде чем набраться смелости и облачиться в одежды царей. Пусть будет так, как ты желаешь. Исфинис, ты действительно собираешься сразиться со мной один на один?

— Какие бы одежды мы ни носили, они наши, — страстно ответил Яхмос. — Однако вы так и не научились носить одежду, пока не вторглись в Египет. И не называй меня Исфинисом. Я Яхмос, ведь ты знаешь, что я сын Камоса, отцом которого был Секененра из почетного рода. Он родился в знаменитых Фивах и никогда не кочевал по пустыням, не имея кровли над головой, и не пас стада. Воистину я собираюсь биться с тобой один на один. Для тебя это честь, ибо я воздам должное величайшему человеку Фив.

— Вижу, самомнение ослепило тебя, и ты не представляешь, чего стоишь на самом деле, — воскликнул Ханзар. — Ты думаешь, что победа над командиром Рухом дает тебе право стоять передо мной. Да смилостивиться над тобой Бог, надменный юноша! Какое оружие ты выбираешь?

— Меч, если тебе угодно, — ответил Яхмос с усмешкой на губах.

— Меч — мой лучший друг, — сказал Ханзар, пожав широкими плечами.

Ханзар спрыгнул с коня и передал поводья своему оруженосцу. Затем обнажил меч и взял щит. Так же поступил Яхмос, и оба молча встали друг против друга на расстоянии двух вытянутых рук.

— Начнем? — спросил Яхмос.

— Как чудесны эти мгновения, когда перешептываются Жизнь и Смерть! — смеясь, ответил Ханзар. — Нападай, молодой человек!

При этих словах царь ринулся вперед, смело атаковал своего огромного противника и нанес Ханзару мощный удар, который тот отразил щитом. Затем губернатор перешел в наступление.

— Хороший удар, Исфинис! — похвалил он. — Мне кажется, звон твоего меча о мой щит напоминает мелодию смерти. Хорошее начало, хорошее начало! Моя грудь приветствует посланников смерти. Как часто смерть хотела обнять меня, когда я резвился среди ее когтей. Затем смерть, сбитая с толку, отпускала меня, сообразив, что в действительности явилась забрать совсем другого!

Ханзар дрался, не переставая говорить, точно искусный танцор, поющий во время исполнения своего номера. Яхмос, понимая, что соперник со стальными мышцами упрям и бесстрашен, очень хитер, легок на ногах, мастер атаки и притворства, использовал все свое умение и силу, чтобы отразить нацеленные на него удары. Он понимал, что эти удары смертельны и от них нет исцеления, если они достигнут цели. Несмотря на это, он принял на щит удар, чью мощь ощутил. Яхмос заметил, что соперник уверенно улыбается. Это вызвало в нем прилив гнева и ярости, и он нанес противнику сильный удар, который тот парировал щитом. Пытаясь совладать со своими нервами и волей, он спросил Яхмоса:

— Где сработан твой прочный меч?

Сдерживая свои чувства, Яхмос ответил:

— В Напате, далеко на юге.

Уклоняясь от удара, нанесенного царем, Ханзар сказал:

— Мой меч сработан в Мемфисе руками египетских ремесленников. Тот, кто делал его, не догадывался, что вкладывает в мои руки оружие, которым я убью его повелителя, торгующего и сражающегося ради него.

Яхмос ответил:

— Как он обрадуется завтра, узнав, что этот меч принес гибель врагу его страны!

Яхмос выжидал удобного случая, чтобы перейти в наступление, и, едва закончив говорить, один за другим нанес грозному сопернику три молниеносных удара. Ханзар отразил их щитом и мечом, но ему пришлось отступить на несколько шагов. Царь бросился за ним и атаковал противника, нанося удар за ударом. Понимая, что сражение принимает для него опасный оборот, Ханзар перестал отпускать шутки в адрес соперника. Улыбка исчезла с его лица. Он нахмурился и защищался от атак соперника с большим умением и храбростью, выказывая невероятное искусство и доблесть. Кончик его меча пробил шлем Яхмоса, и пастух, считая, что уже разделался с упрямым соперником, громко выразил свою радость. Яхмос подумал про себя: «Неужели я ранен?» Однако он не чувствовал ни усталости, ни слабости и, собрав все силы, нанес противнику мощный удар, который тот принял на щит. Удар был такой силы, что Ханзар выпустил щит из руки. С одной стороны раздались крики радости, с другой — гнева. Яхмос остановился и уставился на своего противника с улыбкой победителя. Ханзар размахивал мечом и собирался продолжать единоборство без щита. Яхмос тут же снял свой щит и отбросил его в сторону. На лице Ханзара появилось удивление, и он произнес:

— Благородство достойно царя!

Противники возобновили поединок и обменялись двумя мощными ударами, но Яхмос оказался быстрее, и один его удар пришелся по мощной шее соперника. Ханзар стал корчиться в ужасных судорогах, его рука выпустила эфес меча. Он свалился, словно рухнувшее здание. Яхмос медленно приблизился к сопернику, с уважением посмотрел на него и сказал:

— Ты доблестный и бесстрашный воин, губернатор Ханзар!

— Верно говоришь, царь. После меня больше ни один воин не устоит перед тобой, — вымолвил Ханзар и испустил дух.

Яхмос поднял меч Ханзара, положил его рядом с телом противника, вскочил на коня и вернулся в свой лагерь, зная, что пастухи будут сражаться неистово и с жаждой мести. Приблизившись к колесничим египтян, он громко сказал:

— Солдаты, повторите наш бессмертный клич «Живи как Аменхотеп, умри как Секененра!». И не забудьте, что наша судьба зависит от исхода этой битвы. Не допустите, чтобы плоды многолетнего терпения и борьбы поколений погибли из-за мимолетной слабости!

Египтяне в едином порыве бросились в наступление вслед за своим царем. Битва не утихала до заката.

Так продолжалось десять дней.

Вечером десятого дня царь Яхмос вернулся с поля боя измученный, его силы были на исходе. Он пригласил к себе приближенных и командиров. Хотя гибель Ханзара стала для армии пастухов невосполнимой потерей, их батальоны колесниц продолжали оказывать сопротивление и отражать атаки египтян, которые несли немалые потери. Царь испытывал тревогу и опасался, как бы враг через несколько дней не уничтожил его батальон колесниц. В тот вечер царя печалило то, что погибло много его храбрых колесничих, которые не отступали перед лицом смерти. «Иераконполис, Иераконполис! Что принесет нам этот город — победу или поражение?» — с тревогой думал он.

Присутствующие гневались и печалились не меньше царя, но усталость и волнение на его красивом лице встревожили их.

— Мой повелитель, наши колесничие в полном составе и изо всех сил бьются с батальоном колесниц пастухов, — сказал гофмейстер Гур. — Так что потери нас не страшат. Если мы скоро победим врага и уничтожим колесницы пастухов, их пехота не устоит перед нами. Пастухи, спасаясь от наших колесниц, скроются за стенами своих крепостей.

Царь ответил:

— Моя главная цель — уничтожить колесницы врага и сохранить значительную часть наших колесниц, которые со временем обеспечат нам преимущество на поле боя. Как раз такое преимущество дали противнику его колесницы, когда пастухи напали на Фивы. Я опасаюсь, что наши колесницы будут уничтожены и нам придется вести длительную войну, в ходе которой не уцелеет ни один город.

Царь велел уточнить недавние потери. Египетский батальон потерял одну треть колесниц и людей.

— У нас осталось всего две тысячи колесниц, — сказал царь, обращаясь к приближенным. — Каковы, по-вашему, потери врага?

— Мой повелитель, думаю, что его потери не меньше наших, — ответил командир Диб. — Скорее всего они больше.

Царь склонил голову и задумался. Затем он посмотрел на своих людей и сказал:

— Завтра все прояснится. Завтра настанет решающий день, в этом нет сомнений. Возможно, наш враг, как и мы, или даже больше нас испытывает тревогу и сомнения. Как бы то ни было, никто не станет винить нас, и мы не станем никого винить. Богу известно, что мы все отдаем битве и не щадим своих жизней.

— Наш флот сейчас не сражается, почему бы не использовать его, чтобы высадить войска в тылу врага между Иераконполисом и Нехебом? — спросил Диб.

— Наш флот теперь полный хозяин над Нилом, но мы не имеем права рисковать и высаживать войска в тылу врага, пока не вся его армия участвует в бою, — ответил Яхмос Эбана. — Дело в том, что сейчас в битве участвуют два батальона колесниц, а остальная часть армии в полной готовности ждет своего часа за пределами поля боя.

— Мой повелитель, разве у нас в запасе нет колесниц? — спросил один из жрецов Омбоса.

— У нас было шесть тысяч колесничих, доблестно сражавшихся в изматывающей войне, — ответил Яхмос. — За двенадцать адских дней мы потеряли четыре тысячи.

— Мой повелитель, в Сайине, Омбосе и Великом Аполлонополисе все время изготавливаются колесницы и готовятся колесничие, — сказал Гур.

Яхмос Эбана, не теряя оптимизма, добавил:

— Нам достаточно боевого клича «Живи как Аменхотеп, умри как Секененра!», которому нас учила святая мать Тетишери. Наших колесничих не покорить, наша пехота рвется в бой. Будем все время помнить, что Бог знал, почему отправил вас в Египет.

Слова юного командира ободрили всех, царь лучезарно улыбнулся. Как обычно, армия ночью отдохнула, пробудилась на рассвете и стала готовиться к бою. Когда засверкали первые лучи солнца, с места тронулся батальон колесниц, посреди которого находились царь и его гвардия. Царь, взглянув на поле боя, удивился, когда не обнаружил там противника. Присмотревшись, он вдали разглядел стены Иераконполиса. Между египтянами и городом не было ни одного пастуха. Однако удивляться ему пришлось недолго. Явились разведчики и доложили, что армия Апофиса со всеми огромными подразделениями покинула поле боя, ночью оставила Иераконполис и быстрым маршем направилась к северу.

— Теперь все ясно, — не сдержавшись, сказал командир Мхеб. — Нет сомнений, колесницы врага уничтожены, и Апофис предпочел скрыться в своих крепостях, вместо того чтобы подставлять пехоту нашим колесницам.

— Мой повелитель, мы победили в великой битве за Иераконполис, — радостно воскликнул командир Диб.

— Вы думаете, что грозовые тучи прошли мимо? — спросил царь Яхмос. — Вы считаете, что опасности действительно миновали? — Затем он повернулся к Дибу и добавил: — Признаемся, что мы уничтожили колесницы пастухов и не более того.

Эту новость узнали все и были вне себя от радости. Люди из окружения Яхмоса спешили к царю и поздравляли его с бесспорной победой, которую им подарил Бог. Яхмос вошел в Иераконполис во главе армии, люди с полей, где они скрывались, опасаясь мести пастухов, спешили приветствовать своего царя и Армию освобождения громкими возгласами, которые возносились до самых небес.

Царь первым делом вознес молитву богу Амону, протянувшему ему руку помощи, когда он был на грани отчаяния.

После ожесточенной битвы, продолжавшейся двенадцать дней, армии дали отдохнуть несколько дней в Иераконполисе. Царь за это время решил навести порядок в городе и восстановить египетское правление, вернуть сельским хозяйствам, рынкам и храмам египетский облик. Отступая, враг разграбил и разрушил город.

Армия двинулась к северу, флот в то же время поднял паруса. В полдень того же дня армия вошла в Нехеб, не встретив никакого сопротивления. Она оставалась там до рассвета следующего дня, затем двинулась дальше, занимая деревни, поднимая над ними египетский флаг, не встречая при этом никаких вражеских сил. Через три дня египтяне приблизились к долине Латополиса. Царь и его приближенные подумали, что враг начнет оборонять ее, поэтому Яхмос отправил вооруженные подразделения в город, а Яхмос Эбана блокировал западные подступы к нему. Однако авангард вошел в город, не встретив сопротивления. Следом в город мирно вступила армия. Жители рассказали, что армия Апофиса прошла мимо города, неся с собой раненых. Напуганные пастухи, владевшие домами и сельскими угодьями, прихватили с собой мебель, драгоценности и в страшной спешке следовали за армией.

Громадная армия египтян продолжала идти вперед, занимая деревни и города без всякого сопротивления, пока не достигла Тирта, который тогда назывался Гермонтисом. Всем не терпелось встретить врага, чтобы сорвать на нем злость, которая накопилась в их сердцах. Однако лица воинов сияли от радости, когда они поднимали флаг над деревней или городом. Египтяне чувствовали, что они освобождают частичку родной земли. Новость об уничтожении колесниц врага ободрила войска, вселила надежду и радость в сердца воинов. Они шагали медного цвета ногами по долине, распевая веселые песни, пока перед ними не выросли высокие стены города Хабу, стоявшего на пути к Фивам. В этом месте долина круто спускалась вниз в южном направлении. Авангард двинулся вперед, но этот город тоже никто не оборонял, и армия беспрепятственно вошла в него. Сердца солдат полнились радостью, ибо Хабу и Фивы были похожи на ветви одного дерева. Здесь родились многие доблестные солдаты. На площадях все радостно обнимались горячо и неистово, выражая свои чувства. Затем армия двинулась дальше к северу, солдаты были полны надежд и жажды добиться своей цели, понимая, что скоро грянет решающий бой, который определит ход истории и судьбу Египта. Воины спустились в огромную долину, которую жители Фив называли «Дорогой Амона». Чем дальше они шли, тем шире становилась долина. Наконец воины увидели большую стену со многими воротами к востоку и западу, которые преграждали им путь. Над стеной возвышались обелиски, храмы, высокие здания. Все здесь дышало славой и бессмертием, все навевало воспоминания о величии. Видя все это, солдаты испытали бурный прилив волнения и тоски по дому. Открывшийся перед воинами вид тронул их сердца, и долина сотряслась от криков: «Фивы! Фивы!» Это слово было у всех на устах, сердца солдат пылали, они повторяли его до тех пор, пока слезы не заставили их позабыть о гордости. Суровые воины плакали, не стесняясь. Старик Гур плакал вместе с ними.

Огромная армия разбила лагерь, Яхмос занял место посреди него. Над ним развевался флаг, который своими руками вышила Тетишери. Яхмос мечтательно смотрел на город.

— Фивы, Фивы, земля славы, пристанище наших отцов и дедов, завтра над тобой засияет новое утро! — торжественно произнес он.

Царь вызвал командира Яхмоса Эбану и сказал:

— Я поручаю тебе западный берег Фив. Можешь вести наступление или блокировать его. Поступай, как считаешь уместным, действуй по обстоятельствам.

Люди царя стали обдумывать план наступления на Фивы. Командир Мхеб сказал:

— Стены Фив прочны и грозны и попытка взять их приступом будет стоить многих жизней. Однако без наступления не обойтись, ибо в город можно проникнуть только через восточные ворота.

— Лучше бы осадить город и измором вынудить к сдаче, — сказал командир Диб. — Но мы даже на мгновение не можем допустить мысль о том, чтобы морить Фивы голодом. Поэтому остается лишь штурмовать стены города. У нас для этого есть средства — лестницы и осадные башни, но их мало. Мы надеемся получить эти средства в достаточных количествах. Как бы то ни было, если за Фивы придется заплатить высокую цену, мы с радостью пойдем на это.

— Это верно, — подтвердил Яхмос. — Нельзя терять времени, ибо жители не смогут покинуть город, и тогда их настигнет жестокая месть врага.

В тот же день флот египтян приблизился к западному берегу Фив и обнаружил там флот пастухов, собранный из кораблей, покинувших Иераконполис. Египетский флот пошел в наступление, и началось ожесточенное сражение. Однако превосходство египтян в воинах и кораблях было значительным, они окружили врага и подвергли его уничтожающему обстрелу.

Яхмос отправил батальоны лучников и копейщиков испытать силы обороняющегося врага. Те начали обстреливать укрепленные пункты вдоль большой стены и обнаружили, что пастухи расставили там стойких гвардейцев и обеспечили их неисчерпаемым запасом вооружения. Командиры египтян перестроили свои порядки, и когда последовал приказ идти в наступление, они отправили отряды солдат, защищенных доспехами, в разные стороны долины, чтобы те могли обстреливать стены во многих местах. Ожесточенное сражение продолжалось, из лагеря в бой один за другим шли отряды солдат, жаждущих битвы. Они сражались, пренебрегая смертельной опасностью, и дорого заплатили за свою храбрость. День закончился страшной бойней. Царь удручился, видя раненых и погибших, и воскликнул:

— Мои воины не боятся смерти, а смерть пожинает богатый урожай.

Смотря на поле боя с пронзительной болью, Гур сказал:

— Какая битва, мой повелитель! Все поле усеяно телами…

У командира Мхеба лицо помрачнело, одежда покрылась пылью. Он спросил:

— Разве во время наступления мы не смотрим смерти в лицо?

— Я не стану бросать свою армию на верную гибель, — сказал Яхмос. — Лучше послать в бой ограниченное количество воинов, защищенных осадными башнями, и нанести потери врагу в тех местах, которые удастся преодолеть.

Царь пребывал в глубокой тревоге, которую не рассеяла даже весть гонцов о том, что египтяне разбили остатки флота пастухов и полностью завладели Нилом. В тот вечер гонец, которого царь отправил в Напату к своей семье, вернулся с письмом от Тетишери. Яхмос разгладил письмо и стал читать:

Захватив в плен корабли пастухов, флот египтян продолжал выполнять стоявшую перед ним задачу. Он блокировал западный берег, вселяя страх в сердцах обитателей дворцов, возвышавшихся над Нилом. Лучники стреляли в форты на берегу, оборонявшиеся отвечали им тем же. Однако флот не собирался атаковать эти форты, поскольку они были хорошо укреплены и находились слишком высоко по сравнению с уровнем Нила во время сбора урожая. Флот ограничился тем, что прощупывал возможности оборонявшихся и держал их в осаде. Душа тянула Яхмоса Эбану к южному берегу, где жили рыбаки, где билось нежное, любящее его сердце. Он подумал, что там сможет проникнуть в Фивы. Однако пастухи оказались более осторожны, чем он ожидал. Они отобрали у египтян тот обширный берег и разместили на нем хорошо вооруженных гвардейцев.

Царь Яхмос решил воздержаться от массированного наступления и отправил в бой элитные подразделения обученных воинов под прикрытием высоких щитов. Они соревновались с защитниками крепкой стены в разных хитростях и точной стрельбе, без устали показывали свое традиционное искусство и высокую точность. Сражение продолжалось несколько дней. Было трудно предсказать, чем оно закончится. Все больше беспокоясь, царь сказал:

— Врагу не следует давать передышки, чтобы он не смог перестроиться или создать новые батальоны колесниц. — Яхмос схватился за эфес меча. — Я отдам приказ возобновить наступление всеми силами. Если без потерь не обойтись, тогда не станем жалеть себя, как полагается воинам, которые поклялись освободить Египет от тяжелого ига врага. Я отправлю гонцов к губернаторам юга с приказом, чтобы те делали осадные орудия и хорошо защищенные осадные башни.

Царь отдал приказ к наступлению и сам следил за расстановкой батальонов лучников и копейщиков на широком поле боя. Командир Мхеб был на правом фланге, командир Диб — на левом. Египтяне катились вперед, словно широкие волны. Догнав переднюю волну, следующая заполняла освободившееся место и тут же вступала в бой с врагом, скрывавшимся за вселяющими страх стенами. Время шло, на поле выходили все новые отряды воинов и приближались к стене Фив. Египтяне стали наносить врагу огромные потери, хотя сами тоже несли значительный урон. И все же египтяне потеряли меньше, чем в первый день. Сражение продолжалось еще несколько дней. Правый фланг египтян усилил нажим на врага, и ему удалось подавить одну из оборонительных точек, уничтожив всех, кто стрелял из отверстий в стене. Храбрые офицеры воспользовались этим и шли на приступ этой точки, установив лестницу и взбираясь по ней с доблестными бойцами. Товарищи прикрывали их, обрушивая на врага тучи стрел. Царь пришел в восторг от этой атаки, ставшей примером для его армии.

Действительно, эта атака произвела сильное впечатление. Ее повторили на второй день, на третий день ее провели в двух разных местах. Натиск египтян неуклонно рос, и победа стала приобретать осязаемые очертания. В этот миг явился гонец от Шо, губернатора Сайина, во главе вооруженных до зубов воинов, которые недавно прошли обучение. Их сопровождал корабль, груженный осадными приспособлениями, лестницами и несколькими осадными башнями. Царь радостно встретил солдат, его вера в победу удвоилась. Он велел им пройти маршем на поле перед лагерем, чтобы воины могли приветствовать пополнение и черпать в нем новую надежду и силу.

На следующий день разыгралась ожесточенная битва. Египтяне поставили все на ряд атак и без тени страха встречали смерть. Они наносили врагу тяжелые потери. Враг выказывал усталость и отчаяние, его воины уже не могли твердо держать мечи в руках. Командир Мхеб, вернувшись с поля боя, мог сказать своему повелителю:

— Мой повелитель, завтра мы возьмем эту стену.

Поскольку все командиры были с ним единого мнения, Яхмос отправил гонца к своей семье и пригласил ее в Хабу, над которым развевался египетский флаг, чтобы всем вместе скоро вступить в Фивы. Царь провел ночь, лелея большую надежду на успех.

Обещанный день настал, египтяне пробудились в страшном волнении. Они рвались в бой, их сердца жаждали услышать музыку, возвещающую начало боя и победу. Отряды воинов заняли места за броней и осадными башнями. И тут их взору предстала чудовищная картина: к стене, которую они собирались взять приступом, были прикованы обнаженные египтянки и маленькие дети, которых пастухи использовали в качестве щитов от быстрых стрел и снарядов египтян. Пастухи скрывались за ними, смеялись и злорадствовали. Египтяне видели обнаженных, оскорбленных женщин с распущенными волосами, маленьких детей со связанными руками и ногами. Сердца тех, перед кем открылось это страшное зрелище, разрывались от боли. И не только сердца мужей и сыновей этих женщин. У воинов опустились руки, они не могли удержать мечи, их сердца охватило смятение. Царь встретил эту весть, словно гром среди ясного неба, и гневно воскликнул:

— Какая варварская жестокость! Эти трусы прячутся за телами женщин и детей!

Среди окружения царя и командиров воцарилось молчание. Светало, вдали перед их взорами предстали стены Фив, защищенные телами женщин и детей. По коже воинов поползли мурашки ужаса, их лица побледнели, руки и ноги онемели. Сердца воинов были вместе с измученными пленницами и их храбрыми семьями. Воины беспомощно застыли в поле, бессилие мучило и угнетало их. Раздался дрожащий голос Гура:

— Бедняги! Если стрелы не разорвут их на куски, то, находясь в таком положении днем и ночью, они погибнут.

Царя охватило смятение, он смотрел полными ужаса печальными глазами на пленниц и их детей, защищавших врага своими телами. Что он мог предпринять? Сражение, длившееся несколько месяцев, могло закончиться поражением, надежды, вынашиваемые десять лет, разочарованием и отчаянием. Что он мог придумать? Ради чего он явился сюда? Чтобы спасти свой народ или подвергнуть его мучениям? «Амон, Амон, мой божественный повелитель, это сражение ведется ради тебя, ради тех, кто верит в тебя. Скажи, как я должен поступить, прежде чем мне придется самому найти выход!» — шептал он, удрученный. Грохот колесницы, приближавшейся со стороны Нила, прервал его молитву. Из колесницы вышел Яхмос Эбана, приветствовал царя и спросил:

— Мой повелитель, почему наша армия не атакует дрогнувших пастухов? Разве к этому времени ваши воины не должны были захватить стены Фив?

Указав на стену, подавленный происходящим царь печально сказал:

— Командир, посмотри туда и ты сам все увидишь!

Однако Яхмос Эбана не стал смотреть, как они ожидали, а спокойно ответил:

— Я уже видел это подлое варварское злодейство, но разве можно стать сообщниками Апофиса, ведь мы столь хорошо знаем его? Неужели мы откажемся от сражения за Фивы и Египет ради немногих женщин и детей?

Царь Яхмос с горечью спросил:

— Ты считаешь, что я должен отдать приказ разорвать на части тела этих несчастных женщин и детей?

Командир ответил с воодушевлением и уверенно:

— Да, мой повелитель. Они приносятся в жертву ради нашей битвы! Они не хуже наших доблестных солдат, погибающих каждый день. Они не хуже нашего повелителя Секененры, павшего мученической смертью, и храброго Камоса, отдавшего свою жизнь. Разве мы должны прекратить битву из-за того, что они могут погибнуть? Мой повелитель, сердце мне подсказывает, что и моя мать находится среди них. Если чувства не обманывают меня, то она, без сомнений, молит Амона, чтобы он поставил вашу любовь к Фивам выше жалости к ней и ее несчастным сестрам. Я не единственный из солдат, кто страдает из-за этого, так что пусть каждый соберется духом, вооружится решимостью и идет в атаку!

Царь долго смотрел на командира своего флота. Затем с мрачным и бледным лицом обратился к своему окружению, командирам, гофмейстеру Гуру и тихо произнес:

— Яхмос Эбана сказал правду.

Из уст всех вырвался тяжелый вздох. В один голос они воскликнули:

— Да! Да! Командир флота сказал правду. Перейдем в наступление!

Царь обратился к командирам и решительно сказал:

— Командиры, идите к своим воинам и скажите им, что их царь, потерявший ради Египта дедушку и отца, готов и сам без колебаний погибнуть и приказывает любой ценой взять приступом стены Фив, которые прикрывает ваша плоть и кровь.

Командиры тут же удалились, затрубили в трубы, и ряды воинов, храня мрачные лица, двинулись вперед с оружием в руках. Офицеры громко крикнули: «Живи как Аменхотеп, умри как Секененра!» Началась самая ужасная и опасная битва, в какую воинам еще не доводилось вступать. Пастухи не жалели стрел, египтяне отвечали им. Стрелы египтян поразили женщин в грудь, а детей в сердце. Кровь лилась рекой. Женщины склонили головы перед солдатами и громко кричали охрипшими голосами:

— Не жалейте нас! Пусть Бог дарует вам победу и отомстит за нас!

Египтяне обезумели и наступали, словно хищные звери, чьи сердца не знают жалости и жаждут крови. Их крики отдавались в долине, словно раскаты грома и рев львов. Они бросились вперед, невзирая на смертоносные стрелы, обрушивавшиеся на них. Воины точно перестали чувствовать, понимать и превратились в оружие ада. Сражение было яростным, обе стороны бились изо всех сил, кровь орошала их тела и струилась, словно вырвавшись из источника. Каждый египетский воин исполнился безумной решимости не прекращать боя до тех пор, пока не поразит мечом врага в сердце. К полудню правому флангу удалось подавить ряд оборонительных точек. Солдаты приставляли лестницы к стене и взбирались по ним, презирая смерть. Битва перенеслась с поля на укрепленную стену. Некоторые воины спрыгнули на внутренний парапет и устремились на врага с копьями и мечами в руках. Ожесточенные атаки следовали одна за другой, солдаты действовали храбро. Царь внимательно следил за битвой и отправлял подкрепления в те места, где упорно наступал враг. Когда солнце стояло в зените, его солдаты преодолели стены в самой середине и в двух местах справа. Наблюдая за этим, царь сказал:

— Мои воины прилагают невероятные усилия, однако я опасаюсь, что ночь опередит нас, и мы не успеем захватить всю стену. Тогда завтра придется все начать с самого начала.

Царь приказал новым подразделениям вступить в бой, и натиск на противника усилился. Солдаты находили другие места, где можно было преодолеть стену. Пастухов охватило отчаяние, пока египтяне наносили им страшные потери. Враг видел, что наступление не прекращается, египтяне, точно муравьи, карабкаются по лестницам и стволам деревьев. Никто не ожидал, что оборона развалится так быстро. Воины Яхмоса преодолели целые участки стены, так что ее полный захват стал лишь вопросом времени. Яхмос продолжал бросать в бой сильные подкрепления. Тут к нему приблизился сияющий от радости офицер из отряда разведчиков, проникшего в поля, которые окружали Фивы. Он поклонился царю и сказал:

— Радостные вести, мой повелитель! Апофис и его армия бегут через северные ворота Фив.

Удивленный Яхмос спросил офицера:

— Ты уверен? Это правда?

Офицер ответил твердо:

— Я сам видел группу всадников царя пастухов и его гвардейцев, за ними шли вооруженные до зубов подразделения армии.

Яхмос Эбана заключил:

— Должно быть, Апофис понял, что после атак наших воинов стену Фив оборонять бесполезно. Его армия внутри не могла оказать сопротивления. Вот почему он бежал.

Гур сказал:

— Теперь он воочию понял, сколь подло прятаться за женщинами и детьми египетских воинов.

Гур едва закончил говорить, как явился другой гонец с берегов Нила. Он отдал честь царю и сказал:

— Мой повелитель, в Фивах вспыхнуло восстание, оно распространяется как пожар. С кораблей мы видели, что началось отчаянное сражение между крестьянами и нубийцами, с одной стороны, и с владельцами дворцов и гвардией, расположенной на берегу, с другой.

Яхмос Эбана встревожился и спросил офицера:

— Флот выполнил свой долг?

— Разумеется, командир. Наши корабли приблизились к берегу, и солдаты обстреливают гвардейцев врага, не давая им выступить против восставших.

Командир успокоился и просил у царя разрешения вернуться на флот, чтобы предпринять наступление на берег. Царь дал на это свое согласие и восторженно сказал Гуру:

— На этот раз владельцы дворцов не убегут вместе со всем имуществом.

Гур, пребывая в радостном волнении, ответил:

— Верно, мой повелитель. Осталось недолго, и славные Фивы откроют свои ворота перед вами.

— Но вместе с Апофисом ушла его армия.

— Мы не перестанем сражаться до тех пор, пока не возьмем Аварис и все пастухи не покинут Египет.

Царь, следя за сражением, увидел, что его воины бьются, стоя на осадных лестницах и на стене. Они теснили пастухов, те отступали. Значительные силы лучников и копейщиков поднимались на стену и перебирались на другую сторону. Они окружали пастухов и истребляли их.

Вскоре царь увидел, как его воины сорвали флаг гиксосов и подняли флаг города Фивы. Следом широко отворились большие ворота Фив. Через них в город врывались воины, громко выкрикивая его имя. Царь тихо прошептал: «Фивы, источник моей жизни, мой первый дом, игровая площадка моей души! Открой свои объятия и прижми к нежной груди своих храбрых и кровных сынов!» Он опустил голову, чтобы скрыть слезы, исторгнувшиеся из глубины его существа. Гур, стоявший справа от царя, молился и вытирал глаза. Его худые щеки оросились слезами.

Прошло несколько часов, солнце начало склоняться к западу. Командиры Мхеб и Диб приблизились к царю, за ними следовал Яхмос Эбана. Они почтительно поклонились Яхмосу и поздравили его с победой.

Яхмос сказал:

— Прежде чем поздравлять друг друга, нам следует выполнить долг перед телами героев и солдат, женщин и детей, которые погибли мученической смертью ради Фив. Принесите их в лагерь!

Тела, перепачканные грязью и кровью, лежали по всему полю, на стене, за воротами. Железные шлемы упали с их голов, над ними повисла мертвая, гнетущая тишина смерти.

Солдаты бережно поднимали их, относили в лагерь и клали рядом. Они принесли тела женщин и детей, пораженных стрелами своих же солдат, и положили их отдельно.

Царь приблизился к месту упокоения мучеников, за ним шли гофмейстер Гур, три командира и его окружение. Подойдя к телам павших в бою, он безмолвно и с печалью поклонился им. Остальные последовали его примеру. Затем царь медленно прошел перед ними, точно по торжественному случаю устроил им смотр перед зрителями, и направился в ту сторону, где лежали женщины и дети. Их тела скрывали льняные покрывала. На лицо царя надвинулось облако печали, его глаза потемнели. Посреди этой горестной картины он услышал командира Яхмоса Эбана, который, не удержавшись от отчаяния, сдавленно рыдал:

— Мама!..

Царь вернулся назад и увидел, что командир, охваченный страшной болью, опустился на колени перед одним из тел. Яхмос узнал госпожу Эбану. Ее лицо исказила ужасная гримаса смерти. Царь покорно и с печалью в сердце застыл рядом со своим командиром. Он испытывал огромное уважение к этой поистине мужественной и мудрой женщине.

Бесспорно, она воспитала достойного сына. Царь поднял глаза к небу и с дрожью в голосе произнес:

— Божественный повелитель Амон, творец вселенной, дающий жизнь и устраивающий все по своему разумению, это твои питомцы, которые сейчас возвращаются к тебе по твоему велению. В нашем мире они жили ради других и умерли. Они бесценные частички, вырванные из моего сердца. Даруй им свою милость и воздай за их мимолетную жизнь, с которой они расстались ради счастливого вечного наслаждения в потустороннем мире!

Царь обратился к гофмейстеру Гуру и сказал:

— Гофмейстер, я желаю, чтобы все эти тела сохранили и предали земле на западном кладбище Фив. Клянусь жизнью, самыми достойными на земле Фив являются те, кто умер мученической смертью ради этого города!

Тут вернулся гонец, которого царь отправил к семье в Дабод, и вручил ему послание. Удивленный царь спросил:

— Моя семья вернулась в Хабу?

Гонец ответил:

— Нет, мой повелитель.

Яхмос развернул послание, написанное Тетишери, и стал читать.

Яхмос вернулся в царскую палатку. Он собирался издать приказ своим командирам войти в город в традиционном порядке под музыку военного оркестра. Однако к нему явился офицер и сказал:

— Мой повелитель, группа вождей восставшего народа возложила на меня обязанность испросить разрешение явиться перед вами и предложить вашему величеству подарки, отобранные из трофеев, взятых во время восстания.

Яхмос улыбнулся и спросил офицера:

— Ты пришел из города?

— Да, ваше величество.

— Двери храма Амона открыты?

— Их открыли восставшие, мой повелитель.

— Почему верховный жрец не приветствует меня?

— Мой повелитель, говорят, он поклялся не покидать своего убежища до тех пор, пока в Египте остается хотя бы один пастух, если только он не раб или не пленный.

— Хорошо. Пригласи вождей восстания.

Офицер покинул палатку и отправился в город. Он вернулся вместе с множеством людей, шедших группами, причем каждая из них гнала перед собой пастухов, собираясь преподнести их в качества дара царю. Офицер просил разрешения впустить первую группу. Вошли египтяне, на них не было ничего, кроме юбок, их лица говорили о пережитых трудностях и бедности. Они гнали перед собой пастухов с обнаженными головами, спутавшимися бородами и перепачканными грязью лицами. Египтяне пали ниц перед царем, их лбы коснулись земли. Когда они взглянули на царя, тот заметил, что их глаза полны слез счастья и радости. Египтянин, возглавлявший эту группу, сказал:

— Повелитель Яхмос, сын Камоса, внук Секененры, фараон Египта, освободитель и защитник, высокая ветвь того огромного древа, чьи корни погибли мученической смертью ради славных Фив, который пришел благословить нас и избавить от дурного обращения…

Яхмос снова улыбнулся и прервал его:

— Приветствую свой благородный народ. Его надежды — мои надежды, его боль причиняет мне не меньшие страдания, его цвет кожи такой же, как у меня!

Лица людей озарились лучезарным светом, их предводитель обратился к пастухам со словами:

— Падайте ниц перед фараоном, нижайшие его рабы!

Пастухи молча пали ниц. Предводитель восставших сказал:

— Мой повелитель, это те пастухи, которые незаконно захватили владения, будто они поколение за поколением наследовали их от своих праотцев. Они унижали египтян, обращались с ними жестоко, заставляли их выполнять самые тяжелые работы за жалкие гроши. Они заставили их жить в нищете, голоде, болезнях и невежестве. Они презрительно называли египтян «крестьянами» и делали вид, будто оказывают одолжение, позволяя им жить. Вчера они были тиранами, сегодня стали пленными. Мы привели их к вашему величеству как самых презренных из ваших рабов.

Царь сказал:

— Благодарю вас, мой народ, за подарок. Поздравляю вас с обретением независимости и свободы.

Египтяне второй раз пали ниц перед своим повелителем и покинули палатку. Солдаты увели пастухов в огороженное место для пленных. Вошла вторая группа, перед ней стоял человек огромного роста с белым цветом лица. Одежда на нем была разорвана. Плети оставили четкие отметины на его спине и руках. От измождения он упал перед царем, не обращая внимания на своих мучителей, которые уже пали ниц перед своим повелителем. Пав ниц перед царем, один из египтян сказал:

— Мой повелитель, фараон Египта, сын бога Амона! Этот злодей в жалком тряпье возглавлял стражей порядка в Фивах и обхаживал наши спины страшной плетью за малейшую провинность. Бог предал его в наши руки, и мы своими плетьми прошлись по его спине до тех пор, пока с нее не слезла кожа. Мы привели его в лагерь царя пополнить число рабов.

Когда вошла третья группа египтян и приблизилась к царю, он с первого взгляда узнал Самнута, судью из Фив, брата Ханзара. Царь невозмутимо смотрел на него. Самнут был изумлен, в его глазах отражались испуг и неверие. Группа египтян приветствовала царя, а их представитель сказал:

— Фараон, мы привели к вам того, кто вчера творил суд в Фивах. Он клялся справедливостью, но выносил только несправедливые приговоры. Теперь его заставили испить из чаши несправедливости, которую он протягивал невиновным, и узнать ее вкус.

Яхмос обратился к судье с такими словами:

— Самнут, всю свою жизнь ты судил египтян. Теперь готовься к тому, что они будут судить тебя.

Затем он передал Самнута солдатам и поблагодарил верных соотечественников.

Вошла последняя группа египтян. Они были взволнованны и кипели от гнева. Среди них находился человек, с ног до головы завернутый в льняную ткань. Египтяне радостными возгласами приветствовали царя. Предводитель этой группы сказал:

— Фараон Египта, покровитель и мститель за египтян, мы из тех, чьих жен и детей пастухи использовали в качестве щитов в битве за Фивы. Богу было угодно отомстить за злодеяния тирана Апофиса. В то время как он отступал, мы напали на его женские покои и похитили ту, которая ему дороже собственной души. Мы привели ее сюда, чтобы вы сами могли отомстить ей за то, что она творила с нашими женщинами.

Предводитель группы подошел к закутанной в льняную ткань фигуре. Когда с фигуры сорвали ткань, все увидели женщину, на которой не было ничего, кроме прозрачной юбки. У нее была белая кожа, чистая как свет, волосы, словно золотые нити, обвивали голову, на очаровательном лице отражались раздражение, гнев и гордость. Яхмос побледнел. Оба уставились друг на друга. На лице фараона появилось смятение, на ее лице — удивление, стершее выражение раздражения, гнева и гордости. В полной растерянности фараон едва слышно пробормотал:

— Принцесса Аменридис!

Гур снял накидку, подошел к женщине и накрыл ее. Яхмос грозно спросил египтян:

— Почему вы дурно обошлись с этой женщиной?

Предводитель группы ответил:

— Это дочь страшного убийцы Апофиса.

Яхмос понял, что чувствуют эти разгневанные люди, жаждущие мщения. Он сказал:

— Не позволяйте гневу взять верх над своими традициями, освященными веками. Истинно благороден тот, кто не изменяет своему благородству, когда вскипают страсти и вспыхивает гнев. Вы из народа, который уважает женщин и не убивает пленных.

Один из египтян, потерявший родственника, но не вкусивший мщения, сказал:

— Покровитель Египта, наш гнев утолится только тогда, когда голову этой женщины отправят Апофису.

Яхмос ответил:

— Вы настаиваете, чтобы ваш повелитель стал подобен Апофису, который проливает невинную кровь и убивает женщин? Предоставьте мне во всем разобраться и уходите с миром.

Египтяне пали ниц перед фараоном и удалились. Яхмос вызвал офицера своей гвардии, тихим голосом приказал доставить принцессу на царский корабль и не спускать с нее глаз.

В сердце и душе царя разыгралась буря. Он не мог сидеть спокойно и приказал командирам войти в Фивы во главе армии победным маршем. Повернувшись к Гуру, он заметил, что тот смотрит на него со страхом, смятением и жалостью.

Поле опустело, и царь во главе гвардии направился к Нилу. Он велел колесничим ехать быстрее и погрузился в свои думы. Какой удар сегодня испытало его сердце! Какая неожиданность! Он и не думал, что еще раз встретит Аменридис, она стала для него мечтой, которая на мгновение озарила его ночь, затем растворилась во мраке. Но вот он снова увидел ее, неожиданно и непреднамеренно. Судьба бросила Аменридис к его ногам, она вдруг оказалась полностью в его власти. В душе Яхмоса кипели страсти, сердце билось неистово, проснувшиеся чувства достигли предельного накала, вернулись сладкие воспоминания, и он покорился им, забыв обо всем остальном.

Но принцесса, неужели она узнала его? А если не узнала, помнит ли она счастливого торговца Исфиниса, чью жизнь спасла от верной смерти и которому сказала с волнением и слезами в глазах: «До новой встречи!»? Аменридис тосковала по нему, когда он был в изгнании, и прислала письмо, между строк которого скрыла свою любовь, точно огонь в кремне. Неужели ее сердце все еще билось так же, как впервые забилось в каюте царского судна? Великий Бог! Как случилось, что он чувствует приближение безграничного счастья? Следует ли ему доверять своему сердцу или относиться к этому чувству с подозрением? Царь вспомнил, какой несчастной принцесса выглядела, когда повстанцы привели ее к нему. Его сильный дух не выдержал, и по его телу пробежала дрожь. Царь печалью задался вопросом, стихнет ли гнев Аменридис, если она узнает, что стала пленницей Исфиниса? Фараон представлял, как разгневанные египтяне окружают принцессу, плюют в нее, оскорбляют, вымещая на ней весь свой гнев к ее отцу. Яхмос вспомнил ее негодующее и гордое лицо и ощутил тревогу, какая не охватывала его в самые трудные мгновения. Колесницы фараона подъехали к берегу, он вышел и направился к царскому судну. На борту судна он вызвал офицера, которому доверил принцессу, и спросил:

— Как себя чувствует принцесса?

— Мой повелитель, ее поместили в отдельную каюту и принесли новую одежду. Ей предложили еду, но она отказалась прикоснуться к ней. Она разговаривала с солдатами с презрением и называла их рабами. Несмотря на это, к ней относятся так, как приказало ваше величество.

Царю стало не по себе, он тихо подошел к каюте принцессы. Гвардеец открыл дверь и закрыл ее после того, как царь вошел. Каюта была небольшой и уютной, ее освещала большая лампа, прикрепленная к потолку. Справа от входа на диване с роскошной обивкой сидела принцесса в простой льняной одежде. Она причесала волосы и заплела их в большую косу. Яхмос взглянул на принцессу, улыбнулся и обнаружил, что та смотрит на него с удивлением, точно не веря своим глазам. Она была смущена и полна недоверия. Фараон приветствовал ее, сказав:

— Добрый вечер, принцесса.

Аменридис ничего не ответила, но, услышав его голос, видно, еще больше смутилась, в ее взгляде мелькнуло сомнение. Юноша долго смотрел на нее влюбленными глазами и спросил:

— Вы нуждаетесь в чем-нибудь?

Принцесса пристально всматривалась в его лицо, перевела взгляд на его шлем, затем на доспехи и спросила:

— Кто ты?

— Меня зовут Яхмос. Я фараон Египта.

В ее взгляде появилось отвращение. Желая смутить принцессу еще больше, он снял шлем и поставил его на стол, твердя себе, что принцесса не поверит своим глазам. Он заметил, что она с недоверием смотрит на его курчавые волосы. Будто удивившись, Яхмос спросил:

— Почему вы смотрите на меня так, точно знаете человека, похожего на меня?

Принцесса не нашлась, что ответить, и промолчала. Ему хотелось услышать голос Аменридис, почувствовать ее нежность.

— Если бы я сказал, что меня зовут Исфинис, вы бы ответили мне? — спросил он.

Едва услышав это имя, она вскочила и воскликнула:

— Значит, ты Исфинис!

Он приблизился к принцессе, нежно взглянул на нее, взял ее за руку и сказал:

— Я Исфинис, принцесса Аменридис.

Она вырвала руку и прошептала:

— Ничего не понимаю.

Яхмос улыбнулся и нежно сказал:

— Разве имена имеют значение? Вчера меня звали Исфинисом, сегодня меня зовут Яхмосом, но я тот же человек с тем же сердцем.

— Как странно! Как можно утверждать, что ты и Исфинис одно и то же лицо? Ты был торговцем, продававшим безделушки и пигмеев, а теперь сражаешься в одежде царя.

— Что тут странного? Раньше я переодевался торговцем и вел разведку в Фивах, сегодня я возглавил свой народ в борьбе за освобождение Египта и возвращение украденного у меня трона.

Принцесса одарила его долгим взглядом, смысл которого он не понял. Яхмос пытался еще раз приблизиться к ней, но она жестом руки остановила его, ее лицо помрачнело, в глазах мелькнула жестокость и гордость. Яхмос почувствовал, как разочарование подавляет чувства, убивает соловьев, которые своим пением породили надежду в его груди. Принцесса резко сказала:

— Не приближайся ко мне!

Он с мольбой спросил:

— Разве вы не помните?..

Однако гнев, свойственная ее народу черта, уже завладел принцессой, и она не дала ему договорить.

— Я помню и никогда не забуду, что ты жалкий шпион.

Царь был потрясен этим ответом, его лицо исказила гримаса. Он спросил:

— Принцесса, вам ведомо, что вы говорите с царем?

— С каким царем, парень?

Гнев взял верх над Яхмосом, и он резко ответил:

— С фараоном Египта.

Принцесса ответили с презрением:

— В таком случае мой отец должен стать одним из твоих шпионов?

Гнев царя рос, гордость взяла верх над остальными чувствами. Он ответил:

— Ваш отец не годится в шпионы. Он незаконно захватил мой трон. Я окончательно сокрушил Апофиса и заставил его бежать через северные ворота Фив, бросив свою дочь. Она попала в плен к тем, с кем ее отец обращался жестоко. Я буду преследовать его во главе своих армий, пока он не найдет пристанище в пустынях, откуда вторгся в нашу долину. Разве вам это неизвестно? Что до меня, я законный царь этой долины, потому что происхожу из рода фараонов славных Фив и потому, что я полководец, который возвращает себе страну силой и умением.

Принцесса ответила холодно и насмешливо:

— Ты гордишься тем, что являешься царем народа, который отличается умением воевать с женщинами?

— Поразительно! Вы знаете, что обязаны этим египтянам своей жизнью? Вы оказались в их власти и, убив вас, они не нарушили бы правила, которые установил ваш отец, когда подставил женщин и детей под стрелы.

— Ты считаешь, что я ровня этим женщинам?

— Чем вы отличаетесь от них?

— Извини, царь. Не могу представить себя равной с твоими женщинами или свой народ равный твоему народу, если только хозяева не стали рабами. Тебе известно, что наша армия не испытала унижение от поражения, когда покидала Фивы. Наши воины презрительно говорили: «Наши рабы взбунтовались, мы вернемся и разберемся с ними».

Царь окончательно вышел из себя и крикнул:

— Кто хозяева и кто рабы? Вы ничего не понимаете, высокомерная девочка! Вы родились в этой долине, которая вдохновляет мужчин к славным и честным делам. Но если бы вы родились на сто лет раньше, то очутились бы среди бесплодных пустынь холодного севера, и никто бы не стал величать вас принцессой, а вашего отца царем. Ваши люди явились из тех пустынь, незаконно захватили нашу долину и превратили ее великих людей в своих рабов. Затем ваши люди по невежеству и высокомерию стали утверждать, будто они принцы, а мы крестьяне и рабы, что они белые, а мы смуглые. Сегодня справедливость восторжествовала, хозяева займут прежние места, а рабы снова станут рабами. Белый цвет кожи станет символом тех, кто бродит по холодным пустыням, а смуглый цвет кожи — символом хозяев Египта, которых облагородили лучи солнца. Такова бесспорная истина.

Сейчас гнев вспыхнул в груди принцессы, кровь прилила к ее лицу. Она презрительно ответила:

— Я знаю, мои праотцы пришли в Египет из северных пустыней, но как ты мог упустить из виду, что они были царями этих пустынь до того, как пришли сюда, и благодаря силе стали хозяевами этой долины? Они уже были хозяевами. Эти гордые и достойные люди не знали иного средства, как добиться цели, кроме меча. Мои люди не скрывались под одеждами торговцев с тем, чтобы напасть на тех, перед которыми только вчера падали ниц.

Царь смотрел на принцессу жестким и пронзительным взглядом и видел, что она одержима гордостью и жестокостью, которая никогда не смягчится и не уступит места страху. Властность и высокомерие, свойственные ее народу, завладели принцессой. Охваченный негодованием, царь испытывал горячее желание осадить и унизить Аменридис, особенно после того, как она оскорбила его чувства своей гордостью и высокомерием. Надменным, тихим голосом он сказал:

— Не вижу смысла продолжать разговор с вами. Я не забуду, что я царь, а вы пленница.

— Пусть я пленница, если тебе угодно. Но никому меня не унизить.

— Наоборот, вы защищены моей милостью, так что подобная смелость вам идет.

— Смелость никогда не покидает меня. Спроси у своих людей, которые захватили меня, прибегнув к коварству, и они скажут тебе, что я сохранила смелость и презрение к ним в самый решающий и опасный миг в моей жизни.

Царь пренебрежительно пожал широкими плечами, повернулся к столу, взял свой шлем и надел его. Не успел он сделать шаг, как принцесса сказала:

— Ты говорил правду, когда сказал, что я пленница. Твой корабль ведь не место для пленниц. Отведи меня к пленным из моего народа!

Он гневно посмотрел на принцессу и, чтобы подразнить и напугать ее, сказал:

— Все не так, как вы воображаете. По традиции пленные становятся рабами, а пленницы пополняют гарем победившего царя.

Глаза принцессы сделались круглыми. Она возразила:

— Но я принцесса.

— Вы были принцессой, теперь вы пленница.

— Всякий раз, когда вспоминаю, что спасла тебе жизнь, я сожалею об этом.

Царь спокойно ответил:

— Пусть память об этом остается с вами! Именно поэтому я спас вас от повстанцев, которые хотели отправить вашу голову Апофису.

Он повернулся к ней спиной и удалился, охваченный гневом и негодованием. Гвардейцы отдали ему честь. Царь приказал им поднять паруса и направить корабль к северной части Фив и тяжелыми медленными шагами пошел к носу корабля, вдыхая воздух влажной ночи. Корабль, рассекая мрак, плыл дальше по вечному течению Нила в сторону Фив.

Царь смотрел на город, стараясь забыть тревоги, терзавшие его душу. Корабли флота, стоявшие на причале у города, были освещены, а высокие дворцы погрузились во мрак, после того как владельцы покинули их и бежали. Вдали, среди дворцов и садов, показались огни факелов, которые несли радостные люди, праздновавшие победу. Ветер донес эхо их голосов, радостные крики и пение гимнов. На устах царя появилась улыбка, он понял, что Фивы встречают Армию освобождения с восторгом и благодарностью, которую та заслужила за победы и бессмертные подвиги.

Корабль приблизился к царскому дворцу, прошел рядом с ним, и царь увидел, что там горят лампы. Окна и сад были освещены. Яхмос догадался, что Гур к его приезду хочет вернуть дворцу ту роль, которую тот играл во времена Секененры. Яхмос посмотрел на место стоянки кораблей у сада и с болью вспомнил ночь, когда царское судно увезло его семью далеко на юг, когда позади кровь лилась рекой.

Он расхаживал по палубе, его взгляд возвращался к запертой каюте принцессы. Тогда он спрашивал себя с недовольством и раздражением: «Зачем они привели ее ко мне? Зачем они привели ее ко мне?»

Утром следующего дня Гур, командиры и советники нанесли царю ранний визит на корабле, стоявшем на причале к северу от Фив. Царь принял их в своей каюте, они пали ниц перед ним. Гур размеренным голосом сказал:

— Пусть Бог наградит тебя радостным утром, победоносный царь! Мы оставили позади ворота Фив. Сердца жителей трепещут от радости и желания увидеть лик покровителя и победителя.

— Пусть Фивы радуются, — ответил Яхмос. — Но мы встретимся лишь после того, как Бог дарует нам победу.

— Среди народа идет молва, что царь идет на север и рад любому, кто готов следовать за ним, — сказал Гур. — Мой повелитель, не спрашивайте о радости, которая переполняет сердца молодых людей, или о том, что они не отпускают офицеров, прося зачислить их в армию божественного Яхмоса!

— Вы посетили храм Амона? — улыбнувшись, спросил царь своих людей.

— Мы все вместе посетили храм, солдаты спешили туда, руками трогали углы здания, касались лицами земли перед входом в него, обнимали жрецов. Было принесено множество жертв, жрецы пели гимн бога Амона, их молитвы эхом отдавались среди стен храма. Любовь растопила все сердца, жители Фив вознесли общую молитву. Нофер-Амон продолжает оставаться затворником.

Царь улыбнулся и, повернувшись, увидел, что командир Яхмос Эбана безмолвно стоит в стороне. Он дал ему знак подойти и, когда командир приблизился, положил руку ему на плечо.

— Яхмос, неси свою долю горя и не забывай девиз своей семьи «Будь храбрым и приноси жертвы».

Командир склонил голову в знак благодарности — сочувствие царя немного утешило его. Царь взглянул на своих людей и сказал:

— Посоветуйте, кто достоин стать губернатором Фив и взять на себя тяжелую задачу привести город в порядок?

Командир Мхеб сказал:

— Лучший человек на эту важную должность — мудрый и преданный Гур.

Однако Гур тут же возразил:

— Мой долг пристально следить за слугами повелителя и не оставлять его.

— Ты прав, я не могу обойтись без тебя, — согласился Яхмос.

Затем Гур высказал свое мнение:

— Есть человек, обладающий великими достоинствами и опытом, он прославился мудростью и необычным мышлением — это Тутти-Амон, служитель храма Амона. Если моему повелителю угодно, пусть он возложит на него обязанность заниматься делами Фив.

— Мы объявляем его губернатором Фив, — согласился Яхмос.

Затем царь пригласил всех отведать завтрак за его столом.

Днем солдаты залечивали раны, отдыхали и восстанавливали силы, пели песни и пили. Те воины, которые были родом из Фив, стремились скорее вернуться домой, где сливались сердца и общались души. Столь велики были радость и прилив чувств, что Фивы казались пульсирующим сердцем мира. Однако Яхмос не покидал корабль. Он вызвал офицера, отвечавшего за принцессу, и спросил о ней. Офицер ответил, что та провела ночь, не прикоснувшись к еде. Царю пришла в голову мысль перевести ее на другой корабль под опеку преданных офицеров, но он так и не принял определенного решения. Яхмос не сомневался, что Гур недоволен ее присутствием на корабле. Он догадывался, что гофмейстеру трудно понять, почему дочери Апофиса оказывают такую честь. Царь хорошо знал Гура, думавшего только о борьбе за Фивы. Царь же обнаружил, что его чувства не находят выхода и бьют через край. Он никак не мог забыть о каюте с пленницей или перестать желать ее, вопреки недовольству и гневу. Гнев не убивает любовь, а только скрывает ее на короткое время так же, как пелена, затуманившая чистое зеркало, исчезает, и зеркало снова становится ясным. Царь не стал предаваться отчаянию и тешил себя, что принцесса, возможно, страдает от уязвленной гордости. Возможно, гнев исчезнет, и она обнаружит любовь, которая скрывается за показной ненавистью. Ненависть и гнев умрут и уступят место любви. Разве не она тогда спасла ему жизнь, проявив к нему сочувствие и любовь? Разве не она расстроилась тем, что его нет, и написала ему письмо с укором, пытаясь скрыть муки тайной любви? Разве могут эти чувства угаснуть из-за порыва гордости и гнева?

Он ждал до вечера и направился к каюте принцессы. Гвардеец отдал честь и шагнул в сторону. Фараон вошел, лелея большие надежды. Он увидел, что принцесса сидит неподвижно и безмолвно, ее голубые глаза смотрят подавленно и с тоской. Такое настроение принцессы причиняло царю боль, и он подумал: «Фивы, невзирая на свои просторы, оказались слишком тесными для нее. Какие чувства принцесса может испытывать сейчас, когда она заточена в небольшой каюте?» Он неподвижно стоял перед ней, она села прямо и дерзко посмотрела на него.

— Как вы провели ночь? — тихим голосом спросил Яхмос.

Аменридис не ответила, опустила голову и уставилась в пол. Он с тоской смотрел на ее голову, плечи и грудь. Яхмос повторил свой вопрос, чувствуя в то же время, что надежда еще не угасла.

— Как вы провели ночь?

Казалось, принцесса будет упорствовать в своем молчании, но она резко подняла голову и сказала:

— Это была самая плохая ночь в моей жизни.

Царь не обратил внимания на ее тон и просил:

— Почему? Разве вам чего-то не хватает?

Она ответила тем же тоном:

— Мне всего не хватает.

— Как это так? Я распорядился, чтобы офицер, опекающий вас…

Принцесса раздраженно прервала его:

— Даже не трудись говорить о подобных вещах! Мне не хватает всего, что я люблю. Мне не хватает отца, моих людей и свободы. Однако у меня есть все, что я ненавижу: эта одежда, пища, каюта и гвардейцы.

Царя снова охватило разочарование, он чувствовал, как исчезают его надежды и все, чего он так страстно желал. Его лицо напряглось. Он спросил:

— Вы хотите, чтобы я избавил вас от плена и отправил к отцу?

Аменридис решительно покачала головой и резко ответила:

— Ни за что!

Он посмотрел на нее с удивлением и смятением, но принцесса продолжила тем же тоном:

— Чтобы потом не говорили, будто дочь Апофиса унизилась перед врагом своего великого отца или ей понадобилось утешение.

Надменность и гордость принцессы вызвали в нем гнев и отчаяние.

Царь сказал:

— Вы не стесняетесь демонстрировать свое высокомерие, ибо уверены в моем сочувствии.

— Ты лжешь!

Лицо царя побледнело, он сурово посмотрел на принцессу и сказал:

— Как вы черствы, вы совсем не ведаете, что такое горе и боль! Вы знаете, какое наказание полагается за оскорбление царя? Вам доводилось видеть, как женщину бьют плетью? Стоит мне только захотеть, и вы будете валяться в ногах моего нижайшего по положению воина и молить о прощении.

Царь долго смотрел на нее, пытаясь выяснить, какое впечатление произвела на нее эта угроза. Но принцесса лишь посмотрела на него жестким пристальным взглядом и резко ответила:

— Мы из тех людей, к чьим сердцам не знает дороги страх и чью гордость не могут растоптать те, кто хватает с неба звезды.

Почему бы ему не пристыдить принцессу и не втоптать ее гордость в грязь? Разве она не пленница, которую он может низвести до положения рабыни? Однако эта мысль пришлась ему не по душе. Царь рассчитывал на более любезный поворот в разговоре. Его охватило разочарование, гордость оказалась задетой, а гнев усилился. Не выдавая своих чувств, он воздержался от желания унизить Аменридис и сказал не менее властным тоном, чем принцесса:

— В мои намерения не входит подвергнуть вас мучениям, и этого не случится. Воистину было бы странно истязать столь прелестную рабыню, как вы.

— Нет! Я гордая принцесса!

— Вы были ею до того, как попали в мои руки и стали пленницей. Я охотнее заключу вас в мой гарем, нежели стану истязать. Все решит моя воля.

— Тебе следует знать, что ты имеешь право решать за себя и свой народ, но твоя рука не коснется меня, пока я жива.

Царь пожал плечами, будто серьезно не воспринимал ее слова.

Но Аменридис продолжила:

— По традиции, унаследованной от предков, мы не принимаем пищу, пока не умрем с честью, если оказываемся в унизительном положении и теряем надежду на спасение.

Царь с презрением сказал:

— Правда? Однако я видел, как доставленные ко мне судьи из Фив падали ниц и ползали передо мной, взглядами моля о пощаде.

Лицо принцессы побледнело, и она не промолвила ни слова.

Царь уже был не в состоянии слушать ее, он испытывал горечь разочарования и не мог больше оставаться в каюте. Собираясь уходить, он сказал:

— У вас нет необходимости воздерживаться от пищи.

Он ушел разгневанный и подавленный и решил отправить принцессу на другой корабль. Однако как только гнев угас, царь, оставшийся наедине с собой в каюте, передумал и не отдал приказ.

К царю в каюту явился Гур и сообщил:

— Мой повелитель, посланники от Апофиса просят разрешения явиться перед тобой.

— Что им угодно? — спросил удивленный Яхмос.

— Они говорят, что привезли твоему высочеству послание, — ответил гофмейстер.

— Пусть войдут немедленно! — велел царь.

Гофмейстер вышел из каюты, отправил офицера к посланникам, вернулся к своему повелителю и стал ждать. Вскоре явились посланники в сопровождении офицеров гвардии. Их было трое, впереди шел главный, двое несли ларец из слоновой кости. Судя по ниспадавшим одеждам, это были распорядители двора с белыми лицами и длинными бородами. Они подняли руки в приветствии, но не поклонились и остановились в явно вызывающей позе. Яхмос гордо ответил на их приветствие и спросил:

— Что вам угодно?

Главный из посланников ответил надменно с чужеземным акцентом:

— Командир…

Гур не дал ему договорить то, что он намеревался сказать, и заметил с присущим ему спокойствием:

— Посланник Апофиса, ты разговариваешь с фараоном Египта.

Главный посланник сказал:

— Война еще продолжается, и ее исход не ясен. Пока у нас есть солдаты и оружие в руках, Апофис остается фараоном Египта. Другого фараона нет.

Яхмос жестом дал Гуру знак молчать и обратился к посланникам:

— Говорите о том, ради чего вы пришли сюда.

Главный посланник сказал:

— Командир, в тот день, когда мы отступили из Фив, крестьяне похитили ее царское высочество принцессу Аменридис, дочь нашего повелителя Апофиса, фараона Египта, сына нашего бога Сета. Наш повелитель желает знать, жива ли его дочь или же крестьяне убили ее.

— Ваш хозяин помнит, как он поступил с нашими женщинами и детьми во время осады Фив? Он не забыл, как подставил их под стрелы сыновей и мужей? Стрелы разорвали их тела на куски, а ваши трусливые солдаты скрывались за ними.

Посланник резко ответил:

— Мой повелитель не уклоняется от ответственности за свои дела. Война — смертельная битва, и жалость способна привести лишь к поражению.

Яхмос с отвращением покачал головой и ответил:

— Наоборот, в войне противоборствуют солдаты, ее исход определяет сильный, а слабые страдают. Война для нас борьба, в ходе которой нельзя отказываться от жизненных и религиозных ценностей… поразительно, как он может спрашивать о дочери, если держится таких взглядов на войну.

Посланник высокомерно ответил:

— Мой повелитель спрашивает о ней по причине, которая известна ему одному. Он не просит пощады, да и сам не станет щадить никого.

Яхмос задумался, не понимая, какая причина побудила врага наводить справки о своей дочери.

Поэтому он произнес ясным голосом, в котором звучало презрение:

— Возвращайтесь к своему хозяину и скажите ему, что крестьяне благородные люди, они не убивают женщин, и что египетские воины считают ниже своего достоинства убивать пленных. Его дочь пленница и пользуется великодушием тех, кто пленил ее.

На лице посланника появилось выражение облегчения. Он сказал:

— Эти слова спасли жизни многих тысяч твоих людей — женщин и детей, которых царь взял в плен. Их жизни зависят от жизни принцессы Аменридис.

Яхмос сказал:

— А ее жизнь зависит от их жизней.

После некоторых раздумий посланник сказал:

— Мне приказано не возвращаться, прежде чем я не увижу ее собственными глазами.

На лице Гура появилось недовольное выражение, но Яхмос опередил его и сказал:

— Ты увидишь ее своими глазами.

Главный посланник указал на ларец из слоновой кости, который держали двое его спутников, и сказал:

— В этом ларце одежда принцессы. Ты позволишь оставить ларец в ее каюте?

Царь подумал и сказал:

— Можешь оставить его.

Однако Гур наклонил голову к повелителю и прошептал:

— Сначала необходимо досмотреть эту одежду.

Царь согласился с мнением гофмейстера, тот велел поставить ларец перед Яхмосом. Царь сам открыл его и начал доставать из него содержимое, один предмет одежды за другим. Вдруг он наткнулся на маленькую шкатулку. Царь взял ее, открыл и обнаружил в ней ожерелье с изумрудным сердцем. Сердце царя затрепетало, когда он вспомнил, как принцесса из множества драгоценностей выбрала именно это ожерелье. Тогда его звали Исфинисом, и он продавал драгоценности. Лицо царя покраснело.

— Разве в тюрьме уместно держать безделушки? — спросил Гур.

— Это ожерелье — любимая драгоценность принцессы, — ответил посланник. — Если командиру угодно, мы оставим его. Если нет, заберем с собой.

— Не случится ничего плохого, если оставить это ожерелье, — сказал Яхмос.

Затем царь обратился к офицерам и приказал им отвести посланников в каюту принцессы. Посланники удалились, офицеры последовали за ними.

В тот же вечер с юга прибыли солдаты, недавно обученные в Великом Аполлонополисе и Иераконполисе, и влились в состав армии. Из Омбоса прибыли также небольшие корабли, груженные оружием и осадными башнями, и бросили якоря в гавани Фив. Капитан сообщил царю хорошую новость — скоро поступят колесницы и обученные всадники. Солдаты из Фив и Хабу пополнили ряды армии Яхмоса, которая не только восполнила потери, но и умножила свои ряды. Солдат стало больше, чем их было, когда армия пересекла границу Египта. Царь больше не видел причин задерживаться в Фивах и приказал командирам на рассвете быть готовыми к походу. Солдаты прощались с Фивами, их жителями. Спокойные дни закончились, все готовились к битве. На рассвете солдаты затрубили в трубы, и огромная армия покатилась вперед точно морские волны. Впереди шел авангард с царем и его гвардией, за ними батальон колесниц и другие подразделения. Флот под командованием Яхмоса Эбаны поднял паруса, и мощные корабли стали разрезать волны Нила. Все жаждали битвы. Волю солдат, ставшую прочнее железа, закалили победы.

В деревнях армию принимали с огромной радостью, крестьяне выходили ей навстречу, громко приветствовали воинов, размахивали флагами и ветвями пальм. Не встречая преград, армия продвигалась вперед и к полудню вышла к Шанхуру. Армия вступила в город, не встречая сопротивления. Вечером армия подошла к Гесии и перед ней открылись ворота города. Ночь армия провела в городе и возобновила поход на рассвете. Она быстро продвигалась вперед и достигла края поля Коптос. Солдаты увидели долину, которая простиралась до самого города. Всех охватили печальные воспоминания о прошлом. Яхмос вспомнил, что в этой долине армия Фив десять лет назад потерпела поражение, вспомнил гибель храброго дедушки Секененры, оросившего землю своей кровью. Царь, вглядываясь в долину, подумал про себя: «Хотелось бы узнать, где он погиб». Он невольно взглянул на Гура и увидел, что лицо гофмейстера побледнело, а глаза полнились слезами. Это еще больше подействовало на царя, и он сказал:

— Какие мучительные воспоминания!

Гур ответил с дрожью в голосе:

— У меня такое впечатление, точно я слышу голоса погибших, которые обитают в этом священном месте!

Командир Мхеб сказал:

— Как много крови пролили наши отцы на этой земле!

Гур вытер слезы и произнес:

— Помолимся, мой повелитель, за душу нашего погибшего мученической смертью повелителя Секененры и его храбрых солдат!

Яхмос, его командиры и окружение вышли из колесниц и вознесли горячую молитву.

Армия вошла в город Коптос, над его стенами трепетал египетский флаг. Солдаты громкими возгласами воздали должное Секененре. Затем армия двинулась к Дендаре, не встречая ни малейшего сопротивления. Точно так же воины вступили в город Диосполис Парва, затем стали продвигаться к Абидосу, ожидая, что в долине столкнутся с пастухами. Однако воины не встретили ни единого врага.

— Где же Апофис и его могущественные армии? — спросил пораженный Яхмос.

— Наверно, ему не хочется выставлять пехоту против наших колесниц, — ответил Гур.

— И как долго продолжится эта погоня?

— Кто знает, мой повелитель? Погоня может продолжаться до самого Авариса, неприступной крепости пастухов, чьи стены они возводили целый век. Похоже, взятие этого города не обойдется египетским воинам без большой крови.

Абидос открыл ворота перед Армией освобождения, она вошла в город как победительница и в тот день остановилась там на отдых.

Яхмос жаждал войны, отчасти потому что с нетерпением ждал решающей встречи со своим врагом. Ему не терпелось ринуться в бой, забыть о смуте в своей душе и вычеркнуть из души печаль. Однако Апофис не предоставил ему такой возможности. Мыслями Яхмос все время возвращался к упрямой пленнице. Его сердце тянулось к ней, невзирая на недобрые чувства, которые она питала к нему. Царь вспоминал свои мечты. Он поверил, что сама судьба передала Аменридис в его руки, и ему захотелось превратить корабль заточения в рай любви. Безудержная любовь бурным потоком обуяла его и смела такие преграды, как нерешительность и гордость. Он взошел на корабль, направился к волшебной каюте и вошел. Принцесса сидела на диване в обычной позе, закутанная в изящные одежды из Мемфиса. Видно, она узнала его по походке, ибо не подняла головы и продолжала смотреть в пол. Влюбленный взгляд царя скользнул по пробору ее волос, челу, опущенным ресницам. Он почувствовал, что сердце бьется в его груди, словно раскаты грома. Гонимый желанием, он был готов броситься к принцессе, заключить ее в страстные объятия. Тут Аменридис неожиданно подняла голову и дерзко взглянула на него. Царь застыл на месте.

— Посланники навестили вас? — спросил он.

— Да, — ответила она тоном, не выдававшим никаких чувств.

Взгляд царя скользнул по каюте и остановился на ларце из слоновой кости.

— Я дал разрешение принести вам этот ларец, — сказал он.

— Спасибо, — небрежно поблагодарила она, и в ее голосе прозвучало раздражение.

Царю стало легче на душе, и он сказал:

— В ларце находилось ожерелье с изумрудным сердцем.

Губы Аменридис дрогнули, она собиралась что-то сказать, но вдруг передумала и плотно сжала губы, что говорило о смятении.

— Посланники говорили, что это ожерелье вам дорого, — с нежностью произнес Яхмос.

Аменридис резко покачала головой, точно отвергая обвинение, выдвинутое против нее, и ответила:

— Это правда. Я раньше часто носила это ожерелье, потому что ведьма при дворе сделала из него талисман, который отводит порчу и зло.

Ответ прозвучал неубедительно, но царь не отчаялся и сказал:

— Я подумал, что оно предназначено для других целей, о чем говорила встреча в каюте царского корабля.

Лицо принцессы густо покраснело, она гневно ответила:

— Сегодня я не помню капризы вчерашнего дня. Было бы лучше, если бы ты относился ко мне как враг к пленнице.

Царь заметил признаки жестокости на ее напряженном лице и еще раз испытал разочарование. Однако, пытаясь обуздать свои чувства, он сказал:

— Разве вам неизвестно, что мы заключаем женщин наших врагов в дворцовые гаремы?

— Не таких, как я, — резко возразила Аменридис.

— Вы снова угрожаете голодовкой?

— Сейчас в этом нет надобности.

Царь с подозрением взглянул на нее и с усмешкой спросил:

— Как же вы тогда сумеете защитить себя?

Аменридис подняла руку, в которой держала крохотное оружие, величиной не больше ногтя, и уверенно ответила:

— Видишь! Это отравленный кинжал. Если им порезать кожу, яд проникнет в кровь и убьет меня в мгновение ока. Посланник тайком передал мне его, твои соглядатаи ничего не заметили. Я знала, что отец пришлет мне оружие, которым можно покончить с собой, если на меня падет бесчестие или кому-то вздумается причинить мне зло.

Яхмос рассердился и, нахмурившись, сказал:

— И в этом заключался секрет ларца? Будь проклят тот, кто верит слову пастушеского отродья с грязной бородой! В ваших венах течет не кровь, а предательство. Однако я вижу, что вы превратно истолковали намерение своего отца, ибо он тайно передал вам это оружие, чтобы вы могли убить меня.

Принцесса покачала головой, будто смеясь над ним, и сказала:

— Ты не понимаешь Апофиса. Он согласится лишь на то, чтобы я сохранила честь или умерла с честью. Что же до врага, то он сам убьет его, как привык это делать.

Яхмос топнул ногой и с великим раздражением сказал:

— К чему все эти потуги? Мне меньше всего нужна такая рабыня, как вы, ослепленная высокомерием, гордостью и скверным характером! Раньше я представлял вас в ином свете, но в действительности вы оказались совсем другой. Так что к черту все иллюзии!

Царь повернулся и вышел из каюты. Он позвал начальника гвардии и приказал ему:

— Переведите принцессу на другой корабль под усиленной охраной.

Удрученный царь с мрачным лицом покинул корабль и, сев в колесницу вернулся в лагерь.

Бездействие угнетало царя. Он приказал командирам привести войско в готовность. На рассвете второго дня многочисленная армия двинулась дальше. Флот поднял паруса. Через два дня армия достигла Птолемаиды. Врага поблизости не оказалось, и авангард мирно вошел в город. Армия следовала за ним. Авангард дошел до Панополиса, самого северного города, находившегося под защитой Фив, и вступил в него, не встретив сопротивления. Царю Яхмосу сообщили радостную весть.

— Панополис находится в руках египтян.

— Фиванское царство избавлено от пастухов! — воскликнул он.

— Скоро весь Египет избавится от них, — добавил Гур.

Победоносная армия приблизилась к Панополису и гордо вошла в него под звуки патриотической музыки. Затрубили трубы, возвещая победу. Над стеной взвились египетские флаги, солдаты разбрелись по рынкам, смешались с жителями города, радовались и пели. Великая радость охватила сердца, отзывалась в каждой душе, наполнила весь город. Царь пригласил командиров армии и флота, свое окружение на роскошный пир. В конце веселья принесли старые вина Мариута вместе с цветками лотоса и веточками базилика. Царь обратился к своим людям со словами:

— Завтра мы пересечем границу Северного царства, над его стенами впервые за сто с лишним лет взовьются египетские флаги.

Все благословили царя и долго славили его имя.

Однако поздно вечером того же дня гвардейцы заметили отряд колесниц под белым знаменем, стремительно приближавшийся к городу с севера. Солдаты окружили колесницы и стали выяснять, куда они направляются. Один из колесничих ответил, что они посланники, которых царь Апофис направил к Яхмосу. Солдаты провели их в город. Узнав об их прибытии, Яхмос отправился во дворец губернатора, вызвал Гура, командира флота и командиров Мхеба и Диба. Царь сел на трон губернатора, командиры заняли места рядом с ним, а их окружили гвардейцы в парадных формах. Царь дал разрешение ввести посланников. Это были командиры и гофмейстеры в военном и гражданском облачении. Их лица не выражали дерзости и надменности, чего ожидал Яхмос. Наоборот, они приблизились к царю, поклонились с великим почтением и уважением. Представитель посланников сказал:

— Да множит Бог твои дни, царь Фив! Мы посланники от фараона Верхнего, Среднего и Нижнего Египта.

Яхмос бросил на них взгляд, не выдававший, какая буря разыгрывается в его груди, и спросил:

— Да множит Бог ваши дни, посланники Апофиса! Что вам угодно?

Посланники остались недовольны тем, что царь пропустил титулы их повелителя. Их представитель сказал:

— Царь, мы военные люди. Мы выросли на полях битв и живем по правилам войны, храбро и доблестно, что тебе известно по долгому опыту. Мы поклоняемся герою, даже если он наш враг, и доверяем мечу, хотя он нам не благоволит. Царь, ты одержал победу и вернул трон своего царства. Поэтому ты имеешь право обладать им, а мы обязаны уступить его. Это твое царство, и ты его повелитель. Фараон передает тебе свои приветствия и предлагает остановить кровопролитие, заключить почетный мир, когда уважаются права всех, восстановить между Царством юга и Царством севера дружественные отношения, которые были нарушены.

Яхмос внимательно слушал, внешне храня спокойствие, но в душе не переставая удивляться. Он смотрел на посланника и не без удивления спросил:

— Вы явились просить мира?

— Да, царь, — ответил посланник.

Яхмос произнес решительно и твердо:

— Я отвергаю подобный мир.

— Царь, почему ты настаиваешь на продолжении войны?

— Посланники Апофиса, вы впервые обращаетесь к египтянину с уважением, — ответил Яхмос. — Вы впервые говорите с ним не как с рабом, потому что это уже невозможно. Вы знаете, почему так происходит? Потому что вы разбиты. Вы, мои добрые люди, ведете себя как дикие звери, когда побеждаете, и становитесь ягнятами, когда вас бьют. Вы спрашиваете, почему я настаиваю на войне. Вот мой ответ: я объявил вам войну не ради освобождения Фив, а потому что дал обязательство Богу и своему народу избавить весь Египет от несправедливости и гнета, вернуть ему свободу и славу. Если тот, кто вас прислал ко мне, действительно желает мира, пусть он оставит Египет его народу, а сам вернется в северные пустыни.

Посланник спросил царя властным тоном:

— Это твое окончательное слово?

Яхмос ответил уверенно и твердо:

— Ради этого мы начали войну и закончим ее, когда добьемся своей цели.

Посланники встали, и их представитель сказал:

— Раз ты не желаешь мира, жестокая война продолжится между нами до тех пор, пока Бог не завершит ее по своему разумению.

Посланники снова поклонились царю и тяжелыми шагами покинули дворец.

Яхмос пробыл в Панополисе два дня. Затем он отправил авангард к границам государства Апофиса. Вооруженные отряды двинулись к северу и, столкнувшись с небольшими силами врага, рассеяли их и освободили путь для армии, стоявшей лагерем в Панополисе. Яхмос ехал во главе армии, какой у Египта никогда не было ни по количеству, ни по оружию, ни по снабжению. Победоносный флот Яхмоса Эбаны поднял паруса. Пока армия совершала переход, разведчики сообщили Яхмосу, что крупное войско пастухов разбило лагерь к югу от Афродитополиса. Царя не беспокоила численность армии противника. Однако он спросил гофмейстера Гура:

— Как ты считаешь, у Апофиса найдутся колесницы, которые он сможет выставить против нас?

Гур ответил:

— Нет сомнений, мой повелитель, что Апофис потерял большую часть колесничих. Если бы у него было достаточное для предстоящей битвы число колесниц, он бы не настаивал на прекращении войны и заключении мира. Как бы то ни было, пастухи потеряли нечто более ценное, чем колесничие: они лишились уверенности и надежды.

Армия шла вперед и приблизилась к лагерю врага. На горизонте замаячили предвестники войны. По приказу царя батальон колесниц готовился ринуться в гущу битвы. Яхмос громко обратился к своим командирам:

— Мы будем сражаться на земле, по которой нам сто лет запрещали ходить. Нанесем мощный удар, который положит конец страданиям миллионов наших порабощенных братьев. Вступим в бой с решимостью вершить подвиги, ибо Бог даровал нам множество солдат, надежду и оставил врага на гибель и отчаяние. Я, следуя примеру Секененры и Камоса, возглавлю битву.

Царь отдал авангарду приказ перейти в наступление. Солдаты бросились вперед, словно хищные орлы. Он заметил, что навстречу его воинам двинулись около двухсот колесниц, пытаясь окружить их. Горя желанием уничтожить колесницы врага, царь велел атаковать головную колонну колесниц. Его воины бросились на врага со всех сторон. Гиксосы поняли, что их колесницы не устоят перед превосходящими силами египтян. Апофис двинул в поддержку ограниченного числа колесниц отряд лучников и копейщиков. Битва разгоралась, однако удача была не на стороне пастухов, их колесницы были уничтожены.

Ночью воины отдыхали, и Яхмос не знал, бросит ли отчаявшийся Апофис пехоту в бой или отойдет во главе армии, как он поступил в Иеранкополисе, предпочитая не возобновлять сражение. Все прояснилось утром, когда царь увидел, что отряды пастухов с луками и копьями в руках занимают исходные позиции. Гур тоже наблюдал за этим и сказал:

— Мой повелитель, теперь счастье им изменило. Пехота Апофиса подвергнется атаке наших колесниц. Десять лет назад наш повелитель Секененра оказался точно в таком же положении к югу от Коптоса.

Царь обрадовался и готовился бросить в бой батальон колесниц. Их должны были поддержать отборные силы копейщиков и других подразделений. При поддержке лучников колесницы ринулись на позиции пастухов и прорвали их во многих местах. Копейщики прикрывали колесницы с тыла, преследовали бежавших врагов, истребляли и пленяли их. Пастухи сражались с обычной храбростью, но падали, точно сухие листья под натиском бурных осенних ветров. Египтяне завладевали полем боя. Яхмос опасался, как бы Апофис не ускользнул, и поэтому вел атаку на Афродитополис одновременно с флотом. Однако внутри города царь не обнаружил присутствия пастухов и не встретил заклятого врага. Разведчики донесли, что Апофис покинул город с частью своего войска после кошмарного для него предыдущего дня. Апофис оставил часть сил, чтобы задержать продвижение египтян.

— Отныне сопротивление бесполезно, — сказал Гур царю. — Возможно, Апофис спешит отступить к Аварису, чтобы укрыться за его неприступными стенами.

Египтяне во главе с царем не могли не испытывать огромной радости, войдя в город, который двести лет был недосягаем для них. Яхмос решил отвлечься от дум, осмотреть город и встретиться с его жителями.

Армия шла дальше, не встречая сопротивления и не обнаруживая присутствия врага. Жители деревень и городов радостно приветствовали ее и не могли поверить, что спустя двести лет боги перестали гневаться на них, и тот, кто освобождает египетские города и вынуждает врага к отступлению, — царь, вышедший из их среды, чтобы возродить славные дела фараонов. Яхмос видел, что пастухи бегут из городов, оставляя свои дворцы, владения, забирая с собой из вещей и драгоценностей все, что могли унести. Везде он слышал, что Апофис стремительно бежит к северу со своей армией и жителями. Яхмос за один месяц освободил Хабсил, Ликополис и Кусай. Последним освобожденным городом стал Гермополис. Вступление войск в этот город имело большое значение для царя и его воинов, ибо в Гермополисе родилась святая мать Тетишери. Она появилась на свет в старинном доме до захвата города пастухами. Яхмос отметил освобождение этого города, его окружение, командиры армии и флота, все воины приняли участие в великом празднике. Царь написал Тетишери письмо и поздравил с освобождением родного дома бабушки, заверил ее в своей любви и любви всех воинов. Царь, командиры, главные офицеры подписали это письмо.

Армия двинулась дальше победоносным маршем. Она вошла в Титнави, Синополис, Эбену и наконец в Арсиное. Воины шли среди пирамид по дороге, ведшей к славному Мемфису, не обращая внимания на трудности долгого пути. По пути Яхмос разбивал кандалы, в которые были закованы его несчастные соотечественники, и своей великой душой вдохновлял их на новую жизнь. Однажды Гур сказал ему:

— Твое полководческое величие, мой повелитель, можно сравнить лишь с твоим политическим и административным искусством. Ты изменил черты городов, отменил старое и создал новое. Ты положил начало действиям, которым необходимо следовать, и обычаям, которые необходимо соблюдать. Ты назначил губернаторов, преисполненных патриотизма. Жизнь снова возродилась в долине, люди впервые со времен далекого прошлого увидели египетских губернаторов и судей. Опущенные головы поднялись, человек больше не страдает и не подвергается унижениям из-за смуглого цвета кожи. Наоборот, этот цвет стал источником силы и гордости. Внук Секененры, да покровительствует тебе бог Амон!

Царь трудился беззаветно и неустанно, не ведая ни отчаяния, ни упадка сил. Его неизменной целью стало возвращение народу, которого унижения, голод, нищета и невежество довели до отчаяния, чести, уважения к себе, просвещения, достойной жизни без лишений.

Однако его сердце, невзирая на труды и заботы, продолжало страдать. Он страдал от любви, гордость истощала его силы. Он часто повторял: «Меня обманули. Она просто бессердечная женщина». Царь надеялся, что работа избавит его от воспоминаний, принесет утешение, однако обнаружил, что мысли, вопреки его воле, переносятся на корабль, который покачивается на волнах в тылу царского флота.

Армия быстро шла вперед и приближалась к бессмертному Мемфису, пробуждая славные воспоминания. Уже показались высокие белые стены города. Яхмос подумал, что пастухи станут оборонять город своего царства до последней капли крови. Однако он ошибся. Авангард мирно вошел в город. Выяснилось, что Апофис вместе с армией отступил в северо-восточном направлении. Яхмос вошел в северные Фивы и встретил невиданный до этого прием, напоминавший праздник. Люди радостно и с почтением приветствовали его, падали ниц перед ним и называли его «Сыном Меренпта». Царь провел несколько дней в Мемфисе, посещая кварталы города, рынки и районы, где располагались мастерские. Он обошел три пирамиды, молился в храме Сфинкса и принес жертвы. Взятие Мемфиса радовало солдат не меньше, чем изгнание врага из Фив. Яхмос не мог понять, почему пастухи не стали оборонять Мемфис.

— Пастухи больше не станут испытывать судьбу перед нашими колесницами, после того что они испытали в Иераконполисе и Афродитополисе, — заметил командир Мхеб.

Гофмейстер Гур уверенно сказал:

— Из северных районов к нам все время прибывают корабли, груженные колесницами и лошадьми, так что Апофису следует позаботиться о стенах Авариса.

Разложив перед собой карту, цари и его приближенные обсуждали, какое направление избрать для продвижения войск. Командир Мхеб сказал:

— Нет сомнения, что враг полностью отступил из северных земель к востоку и скрылся за стенами Авариса. Нам следует двинуть туда все силы.

Однако Яхмос был крайне осторожен. Он послал одно небольшое подразделение армии к западу через Ленополис, другое отправил к Атрибису, а сам двинулся с главными силами и крупным флотом к востоку по дороге, ведущей в Он. Армия прошла много миль, ведомая радостью и надеждой, что грянет последняя битва и долгое сражение увенчается решающей победой, и вступила в Он, бессмертный город Ра. Затем она вступила в Факуссу и Фарбайтос и вышла на дорогу, ведущую в Аварис. Начали поступать донесения об Апофисе, и выяснилось, что пастухи отступали отовсюду и направлялись к Аварису, гоня перед собой тысячи бедных египтян. Эта новость сильно опечалила царя, он всем сердцем переживал за пленников, которые оказались в руках жестоких пастухов.

Наконец на горизонте показались грозные стены Авариса, напоминавшие цепь скалистых гор.

— Это последняя крепость пастухов в Египте! — крикнул Яхмос.

Гур, рассматривая крепость плохо видящими глазами, сказал царю:

— Разбей ворота города, и чудесный Египет будет принадлежать тебе одному.

Аварис находился к востоку от того места, где разветвлялся Нил. Стена города тянулась к востоку дальше, чем могли разглядеть глаза. Многие солдаты были из этого укрепленного города и знали его, некоторые из них раньше трудились и за этими стенами, и на них. Они обратились к царю:

— Четыре очень толстые стены окружают Аварис, за ними город со всех сторон защищен рвом, который наполняют воды Нила. Внутри города имеются широкие поля, способные обеспечить потребности всех жителей, большинство из которых солдаты, если не считать египетских земледельцев. Вода из рукавов Нила поступает в город по искусственным каналам под западной стеной, которая прикрывает их. Дальше каналы тянутся в восточном направлении, к городу.

Яхмос и его воины находились к югу от грозной крепости. Они с удивлением смотрели то в одну, то в другую сторону этих грозных стен, рядом с которыми солдаты казались карликами. Воины установили палатки рядами вдоль южной стены. Флот по реке приблизился к западной стене на такое расстояние, чтобы стрелы не могли поразить корабли.

Флот вел наблюдение и установил осаду. Яхмос выслушал тех солдат, которые бывали в этом городе, изучил местность вокруг него и реку, бегущую на запад. Царь все время раздумывал. Он посылал солдат верхом и пешком в деревни, расположенные в окрестностях города. Они вошли туда без препятствий и завершили осаду города. Однако царь и его люди понимали, что осада ни к чему не приведет, ибо город располагал собственными источниками продовольствия. Блокада могла безуспешно продолжаться годами, и солдаты стали бы проявлять недовольство тем, что стоят на месте без надежды на успех и испытывают на себе превратности ужасной погоды. Во время очередного обхода вокруг крепости царя осенило, и он собрал в палатке свое окружение, чтобы посоветоваться.

— Дайте мне совет, — заговорил царь. — Я думаю, что осада является пустой тратой времени и сил. Мне так же кажется, что наступление бесполезно и равносильно самоубийству. Возможно, противник ждет, когда мы перейдем в наступление. Тогда он расстреляет наших храбрых воинов или загонит их во рвы. Что вы советуете?

Командир Диб сказал:

— Мой повелитель, я советую оставить для осады крепости часть наших сил и считать войну оконченной. Тогда вы сможете объявить независимость долины и приняться за выполнение обязанностей, полагающихся фараону объединенного Египта.

Однако Гур возразил ему:

— Разве можно дать Апофису возможность спокойно готовить своих солдат, строить новые колесницы, чтобы напасть на нас через некоторое время?

Командир Мхеб заявил:

— Мы дорого заплатили за Фивы, а битва по своей природе требует усилий и жертв. Почему бы не принести жертвы за Аварис и атаковать город так же, как мы действовали при взятии фортов в Фивах?

Командир Диб возразил:

— Мы не жалеем себя, но наступление на толстые стены, защищенные рвами с водой, равнозначно уничтожению нашей армии безо всякой надежды на успех.

Царь молчал, погрузившись в раздумья. Затем он сказал, указывая на реку, которая протекала под западной стеной города:

— Аварис хорошо защищен. Его нельзя ни захватить, ни взять измором. Однако ему можно дать почувствовать жажду.

Все посмотрели на реку, на их лицах появилось удивление. Гур с тревогой спросил:

— Мой повелитель, как же ему дать почувствовать жажду?

Яхмос спокойно ответил:

— Надо отвести от города воды Нила.

Все снова взглянули на Нил, не веря, что можно заставить могучую реку изменить свое течение. Гур спросил:

— Разве можно справиться со столь непосильной задачей?

Яхмос ответил:

— У нас предостаточно инженеров и рабочих.

— Мой повелитель, сколько времени это займет?

— Год, два или три. Время не имеет значения, ибо это единственный выход. Нил придется отвести на север к Фарбайтосу при помощи нового канала, который пойдет к западу на Мендес. Так что Апофису придется выбирать между смертью от голода и жажды или же покинуть крепость и вступить с нами в бой. Мои люди простят меня за то, что я подвергаю египтян, находящихся в Аварисе, опасности и смерти, так же как они простили меня, когда мы стреляли в своих женщин в Фивах.

Яхмос готовился к выполнению грандиозной задачи. Он вызвал из Фив знаменитых строителей и познакомил их со своей идеей. Те внимательно и ревностно изучили ее, затем заключили, что она осуществима при условии, что царь даст им достаточно времени и тысячу рабочих. Яхмос выяснил, что на осуществление проекта уйдет не менее двух лет, но он не стал предаваться отчаянию, он отправил посланников в города вербовать добровольцев для выполнения колоссальной работы, от которой зависело освобождение страны и изгнание врага. Со всех сторон начали прибывать группы рабочих, и вскоре набралось необходимое количество людей. Царь торжественно взял мотыгу и воткнул ее в землю, положив начало мощной стройке. Его примеру последовали люди с крепкими руками, привыкшие трудиться под звуки гимнов и песен.

Царю и армии ничего не оставалось, как мириться с долгим ожиданием. Солдаты ежедневно готовились под наблюдением офицеров и командиров. Царь же проводил свободное время, либо охотясь в восточной пустыне, либо скача на конях, чтобы не покориться велению сердца и любовной страсти. В это время гонцы доставили ему письмо от святой матери Тетишери, в котором та писала:

Дни тянулись медленно и тоскливо, хотя и были заполнены великим трудом, в котором участвовали величайшие умы, сильнейшие руки и непреклонные воли. Никто не обращал внимания на трудности или время, которое требовалось для осуществления работы. Но однажды, через несколько месяцев после начала осады, гвардейцы заметили колесницу, которая под белым флагом покинула крепость и стала приближаться. Гвардейцы перехватили ее и обнаружили, что в ней едут три гофмейстера. На вопрос, куда они держат путь, их представитель ответил, что являются посланниками царя Апофиса и направляются к царю Яхмосу. Гвардейцы тут же передали эту весть царю, тот созвал в павильоне свое окружение, командиров и приказал ввести посланников. Посланников привели. Они вошли робко, с опущенными глазами. От их прежнего высокомерия и гордости осталось так мало, что казалось, будто это вовсе не посланники Апофиса. Они поклонились царю, главный среди них приветствовал его словами:

— Пусть Бог умножит твои дни, о царь!

Яхмос ответил:

— И ваши тоже, посланники Апофиса. Чего желает ваш царь?

Посланник ответил:

— Царь, человек меча, ищет приключений. Он жаждет победы, но может найти смерть. Мы люди войны. Война подарила нам вашу страну, и мы правили ей более двухсот лет. Тогда мы были господами. Затем судьба распорядилась, чтобы мы потерпели поражение и скрывались в своей цитадели. Мы, царь, не слабы. Мы способны перенести поражение не менее достойно, чем сорвать плоды победы…

Яхмос сердито прервал его:

— Я вижу, что вы поняли значение нового канала, который роют мои люди, и пришли снискать нашу благосклонность.

Посланник покачал своей огромной головой.

— Отнюдь нет, царь. Мы не желаем ничьей благосклонности, но мы признаем свое поражение. Мой повелитель прислал меня предложить вам две возможности, из которых вы можете выбрать ту, какая вам угодна. Война до конца, в ходе которой мы не станем отсиживаться за стенами, чтобы умереть от голода и жажды, а истребим ваших плененных людей, которых более тридцати тысяч. Затем мы убьем своих женщин и детей собственными руками и бросим против вас триста тысяч воинов. Они все как один презирают жизнь и жаждут мести.

Посланник умолк, словно собираясь с духом. Затем он продолжил:

— Или же вы вернете нам принцессу Аменридис, наших пленных, позволите нам уйти вместе с имуществом и богатством. В таком случае мы вернем вам пленных, покинем Аварис, уйдем в пустыню, откуда мы пришли, предоставив вам распоряжаться страной по своему усмотрению. Тогда завершится противоборство, длившееся двести лет.

Посланник умолк, и царь понял, что он дожидается ответа. Однако у него не было ответа, к тому же нельзя было поддаваться настроению мгновения. Поэтому царь сказал посланнику:

— Вам придется ждать, пока мы не примем решения.

Посланник ответил:

— Как тебе угодно, царь. Мой повелитель велел сообщить ему ответ до конца дня.

Яхмос встретился со своими людьми в каюте царского корабля и сказал им:

— Выскажите свои мнения.

Все пришли к единому мнению, и необходимость в дальнейшем обсуждении отпала. Гур сказал:

— Мой повелитель, ты добился верха над пастухами во многих сражениях. Они признали твою победу и свое поражение. Так ты стер все следы поражений, которые нам нанесли в безрадостном прошлом. Ты истребил огромное количество пастухов и отомстил за гибель несчастных среди нашего народа. Нас не станут упрекать за то, что мы спасем жизни тридцати тысяч наших людей и избавим себя от действий, выполнения которых не требует долг, если разбитый враг покинет нашу землю, а наша родина навсегда станет свободной.

Царь посмотрел на лица своих людей и убедился, что они все с радостью готовы принять эту идею. Командир Диб заключил:

— Каждый наш солдат полностью выполнил свой долг. Для Апофиса возвращение в пустыню страшнее самой смерти.

Командир Мхеб согласился с ним:

— Нашей главной целью является освобождение родины от гнета пастухов и изгнание их из нашей земли. Все это даровал нам Бог, так что нет смысла по собственной воле множить страдания наших людей.

Яхмос Эбана добавил:

— Мы спасем жизни тридцати тысяч мучимых жаждой пленников в обмен на принцессу Аменридис и горстку пастухов.

Царь внимательно выслушал своих людей и сказал:

— Вы рассуждаете здраво. Однако я думаю, что будет лучше, если посланник Апофиса получит ответ в самом конце дня, иначе он подумает, будто наше поспешное согласие объясняется слабостью или нежеланием сражаться.

Окружение Яхмоса покинуло корабль, и он остался один. Несмотря на то что имелись все основания радоваться, он был подавлен. Его борьба увенчалась бесспорной победой, могучий враг стоял перед ним на коленях. Завтра Апофис, подчиняясь необратимой судьбе, скроется в пустынях, из которых явился. Почему же царь не радовался? Или почему его радость не была полной? Настал решающий миг, миг прощания навсегда. Даже перед ним царь испытывал страшное отчаяние, ведь она была там, на небольшом корабле. Что он станет делать завтра? Вернется в Фивы, после того как ее увезут в неведомую пустыню? Разве можно отпустить принцессу, не бросив на нее прощального взгляда? «Нет!» — ответило его сердце. Сбросив оковы смирения и гордости, он покинул каюту, сел в лодку и направился к кораблю, где находилась плененная Аменридис. Он подумал: «Как бы она ни встретила меня, я найду, что сказать». Царь поднялся на борт корабля и направился к каюте. Гвардейцы отдали ему честь и открыли дверь. У царя громко забилось сердце. Он переступил через порог и оглядел небольшую простую каюту. Он застал пленницу сидящей на диване посреди каюты. Видно, она не ждала его возвращения, ибо на ее прелестном лице появилось выражение удивления и недовольства. Яхмос пристально смотрел на принцессу и нашел ее столь же красивой, как и прежде. Лицо Аменридис было таким же, как в тот день, когда он запечатлел его в своем сердце во время встречи на борту царского судна. Он прикусил губу и сказал:

— Доброе утро, принцесса.

Она подняла голову, ее глаза смотрели с удивлением. Видно, она не знала, что сказать. Царь не стал ждать ответа и продолжил тихим, невыразительным голосом:

— Сегодня вы свободны, принцесса.

По лицу Аменридис стало видно, что она ничего не поняла, поэтому царь спросил:

— Вы слышали, что я сказал? Сегодня вы свободны. Вашему плену наступил конец. Принцесса, вы имеете право уйти.

Ее удивление росло, в глазах засветилась надежда. Она с нетерпением спросила:

— Ты говоришь правду? Ты сказал правду?

— То, что я сказал, совершившийся факт.

Ее лицо засветилось, щеки покраснели. После некоторых раздумий она спросила:

— Но как это могло случиться?

— Ага! Я вижу большие надежды в ваших глазах. Неужели вы надеетесь, что обрели свободу благодаря победе своего отца? Вот что я вижу в ваших глазах. Увы, вашему пленению положило конец его поражение.

Принцесса лишилась дара речи и не вымолвила ни слова. Царь коротко рассказал ей о предложения посланников ее отца и о том, какое решение было достигнуто. Затем он добавил:

— Вскоре вас отведут к отцу. Вы пойдете вместе с ним, куда он предпочтет направиться. Так что для вас наступил счастливый день.

Ее лицо выражало печаль, оно застыло. Принцесса отвела взгляд. Яхмос спросил:

— Поражение отца печалит вас больше, чем радость собственной свободы?

Она ответила:

— Тебе не приличествует радоваться нашему несчастью, ибо мы покинем твою страну не менее почетно, чем жили в ней.

Яхмос сказал с явным беспокойством:

— Я не злорадствую, принцесса. Мы сами испили горечь поражения, а длительные войны научили нас уважать вашу храбрость.

Успокоившись, она сказала:

— Спасибо, царь.

Он впервые не услышал в ее голосе гнева и гордости. Царь был тронут и, печально улыбнувшись, сказал:

— Принцесса, я слышу, что вы назвали меня царем.

Отвернув взгляд, она ответила:

— Потому что ты царь этой долины и ни с кем не делишь власть. Однако после сегодняшнего дня меня уже больше не станут называть принцессой.

Эти слова еще больше тронули царя, ибо он не ждал, что ее непреклонность улетучится столь быстро. Царь ожидал, что после поражения она станет еще более надменной. Он с печалью сказал:

— В этом мире человек испытывает удовольствие и боль. На вашу долю выпала и радость и горечь, но перед вами есть будущее.

С поразительной торжественностью принцесса сказала:

— Воистину, у нас есть будущее за миражем неведомой пустыни, и мы смело пойдем навстречу своей судьбе.

Воцарилось молчание. Их глаза встретились, и он прочитал в ее взгляде чистоту и нежность. Он вспомнил встречу с принцессой на царском судне, тогда она спасла ему жизнь и подарила нектар любви и нежности. У него возникло чувство, будто с тех пор он видит ее впервые. У царя сильно застучало сердце, он серьезно и печально сказал:

— Мы скоро расстанемся, и вы забудете меня. Но я навсегда буду помнить, что вы обращались со мной грубо и резко.

В его голубых глазах мелькнула печаль, на ее губах появилась едва заметная улыбка. Она сказала:

— Царь, ты мало знаешь о нас. Нам легче пойти на смерть, чем терпеть унижение.

— Я никогда не хотел унизить вас. Но я обманулся надеждой, поверив, что нашел место в вашем сердце.

Аменридис тихо сказала:

— Разве я не унизилась бы, раскрыв объятия перед человеком, пленившим меня и ставшим врагом моего отца?

Царь с горечью ответил:

— Любви чужд подобный ход мыслей.

Принцесса молчала. Затем, точно слова царя убедили ее, пробормотала так тихо, что он не расслышал ее:

— Я виню только себя.

Она уставилась перед собой невидящим взором, потом неожиданно протянула руку к подушке и достала ожерелье с изумрудным сердцем, спокойно и покорно надела его себе на шею. Царь следил за ней, не веря своим глазам. Затем он бросился к Аменридис, не в силах больше сдерживаться, обнял ее за шею и неистово прижал к своей груди. Она не стала сопротивляться, а лишь печально сказала:

— Смотри. Уже слишком поздно.

Царь обнял ее еще крепче и сказал дрожащим голосом:

— Аменридис, как ты можешь так говорить? Как же мне найти свое счастье, если оно вот-вот исчезнет? Нет, я не отпущу тебя.

Принцесса уставилась на него с сочувствием и жалостью и спросила:

— Что ты станешь делать?

— Я не отпущу тебя.

— Разве ты не понимаешь, что случится, если я останусь с тобой? Ты пожертвуешь тридцатью тысячами пленных из твоего народа и еще большим числом своих солдат?

Царь нахмурился, его глаза потемнели, и он пробормотал, будто говоря с собой:

— Мой отец и дед погибли мученической смертью за свой народ, а я подарил ему жизнь. Неужели он лишит мое сердце счастья?

Аменридис печально покачала головой и нежно сказала:

— Послушай меня, Исфинис, позволь мне называть тебя этим именем, ибо таково было имя первого мужчины, которого я полюбила. Нам не избежать разлуки. Мы расстанемся. Ты никогда не согласишься пожертвовать тридцатью тысячами своих людей, которых ты любишь, а я не соглашусь на то, чтобы мой отец и народ покончили жизнь самоубийством. Поэтому каждому из нас придется вынести свою долю страданий.

Царь рассеянно посмотрел на нее, точно не в силах вынести мысль, что у его любви нет иного выхода, чем расставание и боль, и с надеждой в голосе сказал:

— Аменридис, не спеши отчаиваться и отбрось мысль о расставании. Когда я слышу, как это слово столь легко слетает с твоих губ, моя кровь начинает безумный бег. Аменридис, я буду стучаться во все двери и даже пойду к твоему отцу. Я ведь могу просить у него твоей руки?

Она печально улыбнулась и, нежно коснувшись его руки, сказала:

— Увы, Исфинис, ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты думаешь, мой отец согласится на брак своей дочери с царем-победителем, нанесшим ему поражение и выгнавшим его из страны, в которой он родился и царствовал? Я знаю отца лучше, чем ты. У нас нет надежды. Единственный выход — терпение.

Яхмос рассеянно слушал ее и спросил себя: «Неужели эта женщина, говорящая тихим, подавленным, печальным голосом, действительно принцесса Аменридис, для которой весь мир был тесен, когда ее охватывали безрассудство, презрение и высокомерие?» Царю все казалось странным и ужасным. Он сердито сказал:

— Самый плохой из моих солдат не станет противиться зову сердца и не позволит разлучить его с любимой.

— Ты царь, мой повелитель, и на долю царей выпадает больше удовольствий, чем на долю остальных людей. На долю царей выпадает также больше обязанностей. Они подобны высокому дереву, которому достается больше солнечных лучей и ветров, чем тем растениям, которые находятся под ним. Они также больше подвержены непослушным ветрам и неистовым бурям.

Яхмос простонал и сказал:

— Ах, как же я несчастен! Я полюбил тебя с первой встречи, когда ты взошла на мой корабль.

Принцесса опустила глаза и сказала скромно и честно:

— Любовь постучалась и в мое сердце в тот же день, но я догадалась об этом позднее. Мои чувства пробудились в тот вечер, когда командир Рух вынудил тебя сразиться с ним. Я так волновалась за тебя… Я провела ночь в смятении, не зная, что делать с зародившейся любовью, она захватила меня всю, и я потеряла голову.

— Бог мой! Какая жизнь ждет меня без тебя?

— Исфинис, она будет похожа на мою жизнь без тебя.

Яхмос прижал Аменридис к груди и коснулся щекой ее щеки, будто это соприкосновение могло отогнать призрак разлуки, маячивший перед ними. Царю стало невыносимо при мысли, что он нашел свою любовь и тут же расстается с нею. Его мысли разбегались во все стороны в поисках выхода, но повсюду на пути вставали отчаяние и горе. Он лишь еще крепче обвил принцессу руками. Оба чувствовали, что пришло время расставания, но никто из них не шевельнулся. Они продолжали стоять, точно слившись воедино.

Яхмос покинул корабль принцессы, едва переставляя ноги. Он смотрел на какой-то предмет в своей руке и пробормотал: «И это все, что оставила мне возлюбленная?» Это была цепочка от изумрудного ожерелья Аменридис. Принцесса подарила ее царю на память, а сама сохранила зеленое сердце. Царь поднялся в свою колесницу и направился в лагерь армии, где его ждали приближенные во главе с гофмейстером Гуром. Гофмейстер украдкой и с жалостью поглядывал на своего повелителя. Царь отправился в палатку и, вызвав посланника Апофиса, сообщил тому:

— Посланник, мы внимательно изучили твое предложение. Поскольку моя цель — освобождение страны от вашего владычества, а вы с этим согласились, я сделал выбор в пользу мира, дабы избежать нового кровопролития. Мы немедленно обменяемся пленными, но я не отдам приказа прекратить работы до тех пор, пока ваш последний солдат не покинет Аварис. Так будет перевернута мрачная страница в истории этой страны.

Посланник наклонил голову и сказал:

— Твое решение мудро, о царь. Война, если она не ведется ради разумной цели, не что иное, как массовое убийство.

Яхмос сказал:

— Теперь я оставлю вас обсудить подробности обмена и вашего ухода из нашей страны.

Царь встал. Все встали, почтительно поклонились ему. Царь отдал им честь и удалился.

Обмен пленными состоялся вечером того же дня. Отворились одни из ворот Авариса и из них стали выходить группы пленных. Женщины и мужчины радостно приветствовали своего повелителя и махали руками. Пленные врага во главе с принцессой Аменридис молча и в подавленном настроении направились к городу.

Утром следующего дня Яхмос вместе со своим окружением поднялись на ближайший холм, откуда открывался вид на восточные ворота Авариса, чтобы проследить за уходом пастухов из последнего египетского города. Никто не мог скрыть радости, лица всех светились от счастья. Командир Мхеб сказал:

— Скоро распорядители двора Апофиса принесут вашему величеству ключи от Авариса. Именно так Апофис получил ключи от Фив.

Распорядители двора явились, как предсказал командир Мхеб, и вручили Яхмосу шкатулку из черного дерева, в которой лежали ключи от Авариса. Царь взял ключи и передал их верховному гофмейстеру, затем отдал честь посланникам врага, и те молча удалились.

Затем широко раскрылись восточные ворота, их скрип эхом отдался в долине. Яхмос и его приближенные молча уставились на ворота. Появились первые группы воинов на колесницах, которых Апофис отправил разведать неведомую ему дорогу. За ними последовали группы женщин и детей верхом на мулах и ослах. Некоторых несли в паланкинах. Исход тянулся долгие часы. Затем появилось множество всадников, их окружали конные гвардейцы. За ними ехали повозки, запряженные волами. Наблюдавшие с холма догадались, что город покидает Апофис вместе с домочадцами. Сердце Яхмоса сильно забилось, когда он увидел их. Он подавил горячие слезы, готовые вырваться наружу. Яхмос недоумевал, где принцесса. Быть может, Аменридис тоже ищет его глазами, как и он ее? Она думает о нем так же, как он о ней? Принцесса тоже еле сдерживает слезы? Яхмос следил за всадниками, не обращая внимания на солдат, которые стали выходить из всех ворот. Царь наблюдал за всадниками с тоской в сердце и тревогой в душе до тех пор, пока те не скрылись за горизонтом.

Царь очнулся, услышав голос Гура:

— В этот бессмертный час сердца нашего повелителя Секененры и славного героя Камоса обрели счастье. Сражение за Фивы, не ведавшее отчаяния, увенчалось окончательной победой.

Армия освобождения вступила в грозный Аварис, расположилась у неприступных стен города и пробыла там до рассвета следующего дня. Яхмос направился к востоку с батальоном колесниц вслед за передовыми отрядами и вошел в Танис и Дифну. Там его встретили разведчики и поздравили с избавлением земли Египта от последнего из пастухов. Вернувшись в Аварис, царь велел армии вознести общую молитву богу Амону. Выстроились батальоны с командирами. Во главе армии стоял царь и его окружение. Затем все опустились на колени в почтительном уважении и вознесли Богу горячую молитву. Яхмос закончил молитву следующими словами:

— Я прославляю и благодарю тебя, божественный повелитель, ибо ты защитил меня, крепил мое сердце, оказал мне честь, позволив достичь цели, ради которой погибли мой дед и отец. О Бог, вдохнови меня на праведные дела, помоги мне обрести решимость и веру, дабы исцелить раны людей моего народа и сделать их достойными рабами самых лучших повелителей!

Затем Яхмос велел своим людям явиться к нему, и они тут же выполнили его приказ. Царь сказал им:

— Сегодня война закончилась и нам предстоит вложить мечи в ножны. Но сражение продолжается. Верьте мне, когда я говорю, что в мирное время требуется больше бдительности и готовности ради того, чтобы вершить великие дела, чем в войне. Будьте преданы мне, чтобы Египет мог зажить новой жизнью.

Царь взглянул на лица своих людей, затем продолжил:

— Я решил начать борьбу за мир, избрав себе верных помощников. Назначаю Гура своим министром.

Гур встал, подошел к своему повелителю и поцеловал ему руку.

— Я считаю, что Сенеб достойно заменит Гура в моем дворце, — сказал царь. — Диб возглавит царскую гвардию.

Царь взглянул на Мхеба и продолжил:

— Тебе, Мхеб, надлежит стать главнокомандующим моей армией.

Затем он обратился к Яхмосу Эбане:

— Ты будешь командовать флотом. Владения твоего отца Пепи будут возвращены тебе.

После этого царь обратился ко всем и сказал:

— Сейчас возвращайтесь в Фивы, столицу нашего царства, и пусть каждый приступит к выполнению своего долга.

— Фараон не вернется в Фивы во главе своей армии? — с тревогой спросил Гур.

Собираясь встать, Яхмос ответил:

— Нет. Я отплываю в Дабод, чтобы сообщить семье радостную весть о победе. Затем я с семьей вернусь в Фивы, и тогда мы сможем войти в город вместе так же, как мы покинули его.

Царское судно отчалило в сопровождении трех военных кораблей. Яхмос оставался в каюте и с каменным лицом уставился на далекий горизонт. В его глазах отражались печаль и боль. Прошло несколько дней, и к вечеру показался маленький Дабод. Повсюду виднелись хижины, флот стоял у берега. Царь и его гвардия спустились на берег. На них были красивые одежды, привлекавшие взоры встречавших. К ним приблизилась толпа нубийцев и впереди них прошла к дому губернатора Раума. По городу разлетелась весть, будто великий посланник фараона прибыл навестить семью Секененры. Эта весть достигла дома губернатора раньше, чем туда прибыл царь. Подойдя ближе, царь обнаружил, что губернатор и царское семейство уже ждут его во дворе дворца. Когда царь приблизился к ним, все от удивления и радости потеряли дар речи. Раум опустился на колени, счастливый от радости. Первой к царю подбежала юная царица Нефертари, обняла его и поцеловала в щеки и лоб. Яхмос поднял глаза и увидел свою мать Сеткимус, заключил ее в объятия, прижал к груди и подставил ей свои щеки, которые та нежно поцеловала. Его бабушка царица Ахотеп ждала своей очереди, он подошел к ней, поцеловал ей руки и лоб. Наконец Яхмос увидел последнего и самого дорогого человека — Тетишери. Ее голову венчали седые волосы, щеки от времени увяли. Сердце царя быстро забилось, он обнял ее и сказал:

— Ты нам всем приходишься матерью!

Тетишери поцеловала его тонкими губами и, посмотрев ему в лицо, сказала:

— Дай мне взглянуть на живую копию Секененры.

— Я предпочел стать посланником, чтобы принести тебе радостную весть о великой победе, — сказал Яхмос. — Знай, что наша доблестная армия одержала полную победу, разбила Апофиса и его войско, изгнала пастухов в пустыню, откуда те пришли, и избавила весь Египет от рабства. Так исполнилось обещание Амона, и возрадовались души Секененры и Камоса.

Лицо Тетишери просветлело, усталые глаза засияли, и она радостно сказала:

— Сегодня нашему пленению настал конец, и мы вернемся в Фивы. Я найду этот город славы и независимого духа, каким я его оставила. Я увижу тебя на троне Секененры. Он продолжит славные дела Аменхотепа, жизнь которого так рано оборвалась.

Прибыла госпожа Рей, фрейлина царицы, с наследным принцем на руках. Отвесив царю поклон, она сказала:

— Мой повелитель, поцелуйте своего маленького сына, наследного принца Аменхотепа.

Глаза царя увлажнились, его охватила безграничная нежность. Он взял малыша на руки, поднес к своим устам и коснулся губами. Аменхотеп улыбнулся отцу и потрогал его своими маленькими ручонками.

Затем члены царской семьи, пребывая в радостном и умиротворенном настроении, вошли в дом и провели вечер вместе, вспоминая минувшие дни.

Солдаты погрузили имущество семейства на царское судно. Затем Яхмос с домочадцами поднялся на борт, попрощался с губернатором Раумом, членами его правительства и жителями Дабода. Прежде чем корабль поднял якорь, Яхмос обратился к Рауму так, что все слышали:

— Благородный губернатор, я вверяю тебе Нубию и ее народ, ибо эта страна приняла нас, когда нам было некуда идти. Она стала нашей землей, когда мы потеряли родину, опорой, когда у нас почти не осталось сторонников, а наши друзья погибли. Нубия стала местом сосредоточения нашего оружия и подготовки солдат, когда раздался зов к битве. Не забудем, что Нубия сделала для нас. Не станем с этого дня отказывать Южному Египту в том, что мы желаем себе, защитим от того, чего не желаем себе!

Судно подняло якорь и отчалило в северном направлении, за ним следовали корабли сопровождения. На борту судна стояли мужчины и женщины, чьи сердца тосковали по Египту и его народу. После непродолжительного путешествия судно достигло границ Египта. Его радостно встретили жители юга, прибывшие на корабле губернатора Шо. Вокруг царского судна сновали лодки с местными жителями, они радостно кричали и пели. На борт корабля поднялся Шо вместе со жрецами из Биги, Билака и Сайина, старостами деревень и старейшинами городов. Они пали ниц перед царем и выслушали его советы. Затем судно поплыло дальше к северу. С берегов царя приветствовал народ, судно окружали лодки. На его борт у каждого города поднимались судьи, старосты и знатные люди. Судно продолжало путь к северу, пока однажды на рассвете у дальнего горизонта во всем блеске не показались высокие стены Фив и огромные ворота. Члены семьи покинули каюты, перешли на нос судна и устремили взоры к горизонту. Их глаза наполнились слезами радости и благодарности, губы шептали: «Фивы! Фивы!» Царица Ахотеп дрожащим голосом произнесла:

— Великий Бог! Я уже не думала, что мои глаза когда-либо увидят эти стены.

Подгоняемое попутным ветром, судно приближалось к южной части Фив. С него уже можно было различить группы солдат и знатных людей города, ждавших на берегу. Яхмос понял, что Фивы дарят первые приветствия своему освободителю. Царь вернулся в каюту вместе с членами семьи, сел на трон. Все расположились вокруг него. Солдаты отдали честь царскому кораблю, знаменитые люди Фив поднялись на борт во главе с первым министром Гуром, командирами Мхебом и Яхмосом Эбаной, верховным гофмейстером Сенебой и губернатором Фив Тутти-Амоном. За ним неторопливо, согнув спину и опираясь на посох, шел престарелый жрец с седыми волосами. Все пали ниц перед фараоном, и Гур обратился к нему:

— Мой повелитель, освободитель Египта, освободитель Фив и губитель пастухов, фараон Египта, повелитель Юга и Севера, все жители Фив вышли на базарные площади и с нетерпением ждут появления Яхмоса, сына Камоса, внука Секененры, и его славного семейства, чтобы передать им свои приветствия.

Яхмос улыбнулся и сказал:

— Пусть Бог множит ваши дни, верные подданные. Я приветствую Фивы, начало и конец моего пути!

Гур указал на почтенного жреца и произнес:

— Мой повелитель, позволь мне представить твоему величеству Нофер-Амона, верховного жреца храма Амона.

Жрец поцеловал Яхмосу руку и сказал:

— Мой повелитель, фараон Египта и сын Амона, вернувший Египту жизнь и восстановивший традиции его величайших царей! Я дал слово, мой повелитель, что не выйду из своих покоев, пока в Египте остается хотя бы один из проклятых пастухов, которые унизили Фивы и погубили их славного правителя. Я отказался от всего мирского, ел лишь крохи хлеба, чтобы продлить свои дни, пил чистую воду, чтобы разделить жалкое существование и голод, от которого страдал наш народ. Я пребывал в таком положении, пока Бог не вложил судьбу Египта в руки его верного сына Яхмоса. Царь вел справедливую борьбу с врагом, заставил его бежать и изгнал из Египта. Тогда я позволил себе выйти из заточения, дабы встретить славного царя и молиться за него.

Царь улыбнулся. Жрец просил разрешения приветствовать семью царя. Яхмос дал ему разрешение. Жрец приблизился и приветствовал Тетишери, царицу Ахотеп, с которой был близок во время правления Секененры, поцеловал Сеткимус и Нефертари. Тут Гур обратился к Яхмосу:

— Мой повелитель, Фивы ждут своего царя, и армия выстроилась вдоль дорог. Однако у верховного жреца есть просьба.

— И какова твоя просьба, верховный жрец?

Жрец почтительно сказал:

— Я прошу нашего повелителя проявить доброту и посетить храм Амона, прежде чем отправиться в царский дворец.

Улыбнувшись, Яхмос ответил:

— Какая приятная и животворная просьба!

Яхмос покинул корабль, за ним последовала царица и знатные люди его царства. Офицеры и солдаты, сражавшиеся вместе с царем с первого дня, отдали ему честь. Царь тоже приветствовал их. Он сел в красивый царский паланкин, царицы заняли места в своих паланкинах. Впереди шел батальон царской гвардии, за ним следовали колесницы, в которых расположилось окружение царя. Далее следовал еще один батальон царской гвардии. Царское шествие приближалось к центральным южным воротам Фив, украшенным флагами и цветами. По обе стороны стояли храбрые солдаты, совсем недавно штурмовавшие стены города.

После того как гвардейцы, стоявшие на стенах, протрубили в трубы, царский паланкин пронесли через ворота города между двумя рядами сверкающих копий. На него посыпались цветы и благоухающие травы. Яхмос оглянулся вокруг себя и увидел сцену, которая могла поразить самое каменное сердце. Он одним взглядом узрел весь египетский народ. Царь увидел людей, заполнивших улицы, стоящих на стенах и домах. Более того, он ощущал души, очищенные молитвой, любовью и радостью. Воздух оглашался радостными возгласами, которые исторгались из глубин сердец. Люди были в восхищении, видя святую мать в достоинстве и величии почтенного возраста, ее храброго правнука в цвете сил молодости. Процессия шествовала дальше сквозь бездонное волнующееся людское море. Все взоры были прикованы к ней. Прошло несколько часов, пока шествие не оказалось у храма Амона.

У входа в храм царя встретили жрецы, долго молившиеся за него. Они прошли перед царем в колонный зал, где на алтарь приносились жертвы. Жрецы произнесли гимны Бога приятными мелодичными голосами, которые долго отдавались в сердцах присутствующих. Затем верховный жрец обратился к царю:

— Мой повелитель, разрешите мне войти в святая святых, дабы подготовить священные вещи, имеющие касательство к вашему величеству.

Царь дал разрешение, и верховный жрец удалился с группой других священнослужителей. Они отсутствовали недолго и вскоре появились снова, неся гроб, трон и золотой ларец. Жрецы поставили все это с уважением и почтением перед царской семьей, и Нофер-Амон, приблизившись к Яхмосу, сказал трогающим душу голосом:

— Мой повелитель, вещи, которые я поставил перед тобой, самые ценные реликвии Священного Царства. Доблестный командир Пепи, вечная память ему, передал их мне на хранение двенадцать лет назад, чтобы до них не дотянулись жадные руки врага. Это гроб Секененры, погибшего мученической смертью, в нем лежит его бальзамированное тело. Саван скрывает многочисленные раны, каждая из которых вошла в бессмертную страницу храбрости и самопожертвования. Это его славный трон, который сыграл свою законную роль, когда Секененра, восседая на нем, заявил, что Фивы не откажутся от борьбы, и предпочел тяготы и ужасы войны молчанию и унизительному миру. В этом золотом ларце находится двойная корона Египта, корона Тимаюса, последнего нашего царя, правившего объединенным государством. Я вручил ее Секененре, когда он отправился на битву с Апофисом. Надев ее на свою благородную голову, царь бросился в гущу боя, и всем в долине хорошо известно, как он защищал ее. Эти вещи, мой повелитель, являются священным наследием, оставленным командиром Пепи, и я молю Бога продлить мои дни, дабы я мог вернуть их владельцам. Пусть они всегда живут во славе, и пусть слава живет в них!

Все обратили взгляды на царский гроб. Затем присутствующие во главе с царским семейством распростерлись ниц и вознесли скромную молитву.

Царь и его семейство приблизились к гробу и встали вокруг него. Наступило молчание, погибший царь Секененра говорил с их сердцами и душами. Тетишери впервые почувствовала усталость. Она оперлась о руку Яхмоса, слезы скрыли драгоценный гроб от ее взора. Гур решил утешить святую мать и облегчить страдания ее сердца, сказав Нофен-Амону:

— Верховный жрец, храни этот гроб в святая святых до тех пор, пока его можно будет опустить в могилу, соблюдая торжественный обряд, достойный положения того, кто покоится в нем.

Жрец получил разрешение царя перенести гроб в святая святых бога Амона. Затем жрец открыл ларец, достал из него двойную корону Египта, почтительно приблизился к Яхмосу и водрузил ее на его курчавую голову. Люди радостно воскликнули:

— Да здравствует фараон Египта!

Нофер-Амон пригласил царя и цариц войти в святая святых, и все направились туда. Тетишери все еще опиралась о руку Яхмоса. Все переступили через священный порог, отделявший этот мир от другого, пали ниц перед богом Амоном, целовали занавески, скрывавшие его статую, вознесли молитву благодарности и хвалы за то, что он даровал им успех и возможность вернуться на родину победителями.

Царь вышел и сел в паланкин, так же поступили царицы. Трон поставили на большую повозку, и процессия двинулась к дворцу, окруженная людьми, радостно встречавшими царя, молившимися, восхвалявшими величие Бога, махавшими веточками и разбрасывавшими цветы. К вечеру шествие подошло к древнему дворцу. Тетишери переполняли чувства, сердце у нее громко билось, дыхание стало прерывистым. Ее отнесли в царское крыло, где к ней присоединились царь и царицы и с тревогой сели перед ней. Однако Тетишери снова обрела спокойствие и, с нежностью глядя на лица любимых и дорогих ей людей, сказала чуть слышно:

— Прошу, извините меня, дети. Впервые сердце не послушалось меня. Оно так много вынесло и так долго терпело! Позвольте мне поцеловать вас всех, ибо, когда вы доживете до моих лет, достижение надежд будет означать конец пути.

Подоспел вечер, стало темно, но Фивы не собирались спать. Жители города бодрствовали, шумно веселились, улицы и окраины города освещали факелы, люди собирались на площадях, пели, оглашали все вокруг радостными возгласами. Из жилищ доносились звуки музыкальных инструментов и песни. В ту ночь Яхмос не мог уснуть, невзирая на усталость. Ложе раздражало его, поэтому он вышел на балкон с видом на огромный сад, сел на роскошный диван. Горела лишь тусклая лампа. Душа Яхмоса странствовала в гнетущем мраке. Пальцами он нежно и с любовью перебирал золотую цепочку, время от времени посматривая на нее, будто она источала тепло той, которой принадлежала.

Неожиданно к нему вышла юная царица Нефертари, беспокойство лишило ее сна. Царица думала, что муж столь же счастлив, что и она, и села рядом с ним, полная радости и счастья. Царь улыбнулся, повернулся к ней, и она заметила цепочку в его руке. Удивленная царица взяла ее и спросила:

— Это ожерелье? Какая прелесть! Но оно сломано.

Собравшись с мыслями, царь сказал:

— Да. Ожерелье осталось без сердца.

— Как жаль! И где же оно потерялось?

Царь ответил:

— Я лишь знаю, что оно потерялось вопреки моему желанию.

Она с любовью взглянула на мужа и спросила:

— Ты собирался подарить его мне?

Царь ответил:

— Я приберег для тебя более ценную и красивую вещь, чем эта.

Она спросила:

— Почему же потерянное сердце печалит тебя?

Стараясь говорить естественно и спокойно, он ответил:

— Цепочка воскрешает в памяти первые дни борьбы, когда я отправился в Фивы, переодевшись в торговца и назвавшись Исфинисом. Тогда-то я и собирался продать ее. Чудесные воспоминания! Нефертари, зови меня Исфинисом, ибо я влюбился в это имя и люблю тех, кто меня так называет.

Царь отвернулся, чтобы скрыть свои чувства и тоску, которые читались на его лице. Царица радостно улыбнулась и, подняв глаза, увидела свет лампы, мерцавший вдали. Указав на него, она воскликнула:

— Посмотри на этот свет!

Яхмос посмотрел в том направлении, куда она указывала. Он сказал:

— Это лампа. Она горит на лодке, проплывающей вдоль нашего сада.

Видно, лодочнику хотелось приблизиться к саду дворца, чтобы новые обитатели услышали его красивый голос, точно желая приветствовать их, после того как царя встретили Фивы. Возвысив голос, он запел в тишине ночи. Его пение сопровождали звуки тростниковой свирели.

Голос певца звучал чарующе и пленял слух. Яхмос и Нефертари умолкли. Царица провожала свет лампы с сочувствием и нежностью, царь уставился перед собой, прикрыв глаза. Воспоминания не выпускали его сердце из плена.