У Константина туфли всегда блестели так, будто, если их поверхность потускнеет, у него начнутся проблемы с дыханием. Когда мы с ним познакомились, блестели только туфли. В сантиметре от них начинались замызганные джинсы, еще выше — все было только хуже. Сейчас он блестел от подошв до самого потолка своего немаленького офиса.

— Марк, как твои дела? Как Элли?

И зубы у него были тоже блестящие. И лысина блестела, отражая сотни сверкающих поверхностей его кабинета.

Будь я проклят, если Константин не знал, что дела мои на нуле, а о том, «как Элли», можно с тем же успехом поинтересоваться в городской справке. На самом деле она держалась достаточно долго. Для женщины, всерьез считающей, что лучше вообще не одеваться, чем надеть второй раз одно и то же, она протянула почти бесконечность. Три месяца бесконечности, в которой не было ни путешествий, ни вечеринок… Почти три месяца — и ни единого заказа для специалиста моего профиля… Увы, но для управдома я еще не созрел.

— Костя… Можно, я не буду делать вид, что у меня все прекрасно?

— То есть Элли тоже не выдержала… — Константин сощурил близорукие глазки, пользуясь извечной уловкой всех очкариков. Стоит им снять свои оптические устройства, как всему остальному человечеству кажется, что они трогательно беззащитны. — У меня есть для тебя клиент… Ничего особенного, с ним справился бы и специалист куда более низкой квалификации, но я подумал о тебе…

Все сказанное нужно было понимать так: есть заказ, который по зубам не каждому, платят мало, да еще и Костя планирует половину этого «мало» зажать… Единственная верная тактика — молчать. Иначе он решит, что я готов работать даром, лишь за скупую улыбку работодателя.

— Это компания моих земляков. Они приехали недавно, но уже здорово развернулись… Понимаешь, Марк, ты родился в большом городе, и для тебя нормально, что земляков — миллионы. Мой родной город и городом-то не назовешь, одна улица, даже перекрестков нет… Поэтому и к землякам отношение особенное. Они попросили меня помочь, и я вспомнил о тебе… Поможешь?

У Константина легкий, почти неуловимый акцент, и он ни разу не говорил — откуда он родом. Подозреваю, что это где-то между Каспийским и Черным морями, там, где с детства прививают любовь ко всему блестящему. Клан сороки — не иначе. На столе у Кости десяток вазочек с кактусами. По крайней мере больше всего эти растения фаллической формы похожи на кактусы странного серо-голубого цвета… Когда он начинает их гладить, а он делает это постоянно, возникает такое чувство… Вероятно, это из-за формы.

Вазочки, разумеется, сделаны из какого-то блестящего материала. Я бы даже сказал, что это золото, если бы не был уверен, что даже для Кости это слишком. Хотя… Константин носил восемь золотых перстней. Это требует определенного самопожертвования.

— Ты уверен, что я смогу вам помочь?

— Уверен. На все сто. Просто постарайся быть тактичным. Я их люблю, они мои земляки, но они не такие, как я. Еще не вписались в нашу жизнь. У них серьезная фирма, бизнес растет, все довольны… только проблемы с сотрудниками. Все время текучка. Один приходит, двое увольняются…

— Зарплаты?

— Зарплаты хорошие, социальный пакет… Я сам толком не понимаю, в чем загвоздка, и вот для этого нужен ты. Поработай у них, выясни, что там и как, — дай решение. Ты не кадровик, но если я правильно понимаю, что означает «специалист по глобальным кризисам», то это может быть вполне тебе по зубам…

— Время, оплата?

Константин смерил меня взглядом, оценивая мою готовность к страшному — оглашению гонорара. Судя по глазам, он все же побаивался, что сразу после объявления суммы я возьмусь за что-то достаточно тяжелое.

— Все просто. Они берут тебя на должность специалиста по PR, и ты работаешь. Платят они хорошо, в принципе, если ты решишь проблему — можешь работать у них дальше, если не решишь — они закроются, и тогда работу потеряют все…

— Это шутка такая?

Тяжелое в руки просилось, но по ходу дела я решил, что лучше, если оно будет еще и с острыми краями… Я знал, сколько зарабатывают пиарщики, — это не вдохновляло.

— И я надеюсь, ты меня не забудешь порадовать процентом от зарплаты…

— Каким процентом?

— Ну, пятьдесят было бы, наверно, справедливо, но с учетом твоего положения я соглашусь на тридцать…

— Пятнадцать. Какая зарплата?

— Согласен. Платят десятку.

Десятка — это хорошая сумма. Неожиданно хорошая. Достаточно хорошая, чтобы забыть о тяжелых предметах и вспомнить о неоплаченных счетах, которые можно погасить уже с первой получки. Отдавать полторы штуки из десяти было чудовищно жалко, но остаться без восьми с половиной тысяч было бы просто довольно оригинальным способом самоубийства с помощью собственного домашнего зверька — жабы зеленой, разбушевавшейся.

— Как компания называется?

— «Объединенные системы»…

Забавное название. Ни о чем. Называть компании «Рога и копыта» нынче не модно. Остается надеяться, что между специалистом по общественным связям и должностью зиц-председателя существует пара-тройка отличий…

В центре компании «Объединенные Системы» находится кадка. Сверкающая золотая кадка метров пять в диаметре. Растение в кадке — насквозь пронизывает три этажа здания. Серо-голубое, с ветками-щупальцами, иглами-антеннами. Не иначе уродец из коллекции Константина — вымахал на местных харчах.

— Память о родине?

— Вы догадливы… — Подавляющая часть мужского населения планеты тренировало бы свою догадливость годами, чтобы увидеть благосклонный взгляд Ханы, референта директора и по совместительству главной по кадрам. На самом деле — увидеть стоило не ее взгляд, а то немногое, оставшееся скрытым под несколькими мотками веревки, выполняющими функцию платья. Впрочем, стоило Хане пошевелиться, как мне представилась возможность обозреть практически все достопримечательности этого выдающегося тела. Но не одновременно. Там — открылось, здесь — закрылось…

— Хана, а как называется этот… кустик?

— Кустик?

Вероятно, слово «кустик» — страшно смешное, я хотел бы знать еще пару-тройку таких же забавных слов — смех в ее исполнении был отдельным шоу. Грудь, стараясь избавиться от ненадежных оков, рвалась на свободу, и путь к ней пролегал мимо меня.

— Марк, это дерево называется Бурхаи. — Смех кончился. Примерно таким тоном я бы объяснил несмышленому малышу, в чем разница между его бумажным корабликом и межпланетной станцией.

— Бурхаи как-то переводится?

— Дерево-мать. На самом деле это не совсем точный перевод. Директор считает, что точнее — «материнское дерево, дающее жизнь».

Жуткое дерево с жутким названием. Все-таки дуб или клен куда лучше. По крайней мере, пока не знаешь, что на самом деле значит слово «дуб»…

Хана сделала попытку наверстать упущенное в визуальной области в области тактильной — прислонилась ко мне в позиции «я тебя так люблю, что меня ноги не держат»… наверное, это было грубо, но надо же было что-то делать.

— Если я прямо здесь и сейчас попробую с тобой заняться продолжением рода, это будет именно то, чего ты добиваешься?

Наверное, мне показалось, но даже веревки на ее теле стали шире и длиннее. Нимфоманка-маньячка вдруг приказала долго жить, выпустив на сцену свою заместительницу — офисоправительницу. Перевоплощение было полным. Мешали две вещи: Хана не стала бы блондинкой, даже искупавшись в перекиси, — слишком южный тип… и отсутствие свастики на рукаве. Во всем остальном образ гестаповки не в состоянии был поколебать даже более чем легкомысленный наряд. Надо было что-то говорить, пока она не решила отправить меня в газовую камеру…

— Хана, вы хотели показать мне мой кабинет…

— Это и есть ваш кабинет.

Я не долго отковыривал от ковра нижнюю челюсть. Мне хватило десяти секунд, чтобы она оказалась уже достаточно близко к верхней, и я мог сделать вид, что просто зевнул. Хана сказала правду. В офисе «Объединенных Систем» нет внутренних стен. Три этажа — три зала. Мой стол был довольно крупным островом в архипелаге островков поменьше. Ближайший — в десяти метрах.

— Я уже завела вас в систему. В вашем доступе — история компании, задачи и представление о логистике, клиентская база. День в компании начинается с чтения письма директора. Не сомневайтесь, как бы рано вы ни пришли, оно уже будет вас ждать. Вы единственный сотрудник этого направления, значит, автоматически входите в руководство. У вас будет пропуск на третий этаж, его занимает команда — мозг компании. В любое время. Директор может вас и не принять, но кто-то обязательно поможет.

В любое время. Поможет. Есть у меня одна потребность. Ее пик может прийтись на сегодняшнюю ночь — я куда подвижнее на некотором расстоянии от офиса. Может, Хана мне поможет? Жаль, меня никогда не привлекало садомазо, Хана с плеткой — это было бы нечто.

Команда. Земляки Константина. Если все их проблемы — на уровне сексуальных домогательств… Думается, у них не должно быть недостатка в кадрах. Может, зря Костя волнуется?

С Ханой я как бы познакомился, точнее, наше знакомство остановилось, так и не дойдя до кульминации…

Директор. Георгий Васильевич. Высокий, худющий. Чем-то они с Костей похожи. Не внешне. Манерой как-то не совсем по-мужски относиться к одежде. Слишком внимательно. Рубахи — лиловые, пурпурные или радикально белоснежные, с непременными кружевными вставками. Всегда — шейный платок. Всегда запонки. Сияющие туфли — черные никогда.

Никогда не видел человека, который, почти не сгибая ног, перемещался бы с такой скоростью. Грива, за которой он ухаживал так же тщательно, как и за обувью, развевалась при ходьбе, будто флаг на корме корабля.

Директор стремительно появлялся, стремительно исчезал, стремительно говорил и стремительно замолкал. Понять его была в состоянии только Хана, которая в его присутствии становилась не сексуальнее престарелой монахини. При знакомстве он не пожал — обхватил мою руку своей, огромной, плоской, и что-то произнес. Я не знал, что к его словам надо готовиться — успеть услышать, попытаться понять. Судя по улыбке — что-то приятное сказал. Я тоже улыбнулся. Если он меня обозвал болваном — я подтвердил его подозрения.

Третий член команды — Осип Кофман. И пусть никого не обманывает тот факт, что его никто не зовет по отчеству. Осип — очень удобное имя, короткое и в то же время полное. Маленький, почти квадратный — если кто-то специально подбирал человека, противоположного директору, у него это получилось. Он не исчезал и не появлялся. Он сидел за своим столом. Думаю, у него была одна проблема с гардеробом — время от времени ставить заплатку на место, протираемое ягодицами. Единственное место в одежде, которое он мог износить.

Разговаривал он медленно и безупречно правильно. Невидимые и неслышимые шестеренки в его голове тщательно подбирали слова. Не знаю, какие тут могли быть конфликты… Директора почти никто не успевал ни увидеть, ни понять. Кофмана — просто понять. В первом случае нужна была нечеловеческая реакция, во втором — нечеловеческая выдержка. Кофман пожал мне руку с твердостью пуховой подушки. К тому моменту, как он умудрился закончить предложение, я благополучно забыл, с чего он его начал.

Последний член команды — Ренат. Человек-гора, по совместительству — сисадмин. Все, что касается технического обеспечения, на нем, и все это работает идеально. Впервые мой компьютер пашет с такой скоростью. Вероятно, каждый жалкий процессор в офисе понимает, что, если он даст сбой — попадет в лапы Рената. Этой информацией владеют и винчестеры, и видеокарты, и распоследний блок питания. Ни одного вируса. Никакого спама. Вероятно, все дело в росте Рената — два метра. Столько же в плечах. И повадки, которые скорее подошли бы вышибале. Я хорошо понимаю нашу технику. Ренат — угроза. Прямая угроза любому, кто окажется в пределах видимости. По крайней мере так это выглядит. Голова у Рената переходит в плечи где-то на сантиметр ниже ушей, и есть у меня подозрение, что это у него с самого рождения.

Кроме своих обязанностей сисадмина, Ренат ухаживает за нашим фикусом в девять метров высотой. Это тот случай, когда они смотрятся гармонично. Человек-чудовище рядом с деревом из кошмарного сна.

На этот раз не повезло сержанту Питеру. Мало того что его смена пришлась на субботу. Так еще и началась эта суббота с того, что корабль лаков «Счастливый» пошел на посадку в главном космодроме Фэйта.

Это было страшно. Питер слышал, как дребезжат плиты обшивки «Счастливого». Раньше он ни за что бы не поверил, что в момент посадки корабля можно услышать что-то, кроме рева тормозных двигателей.

В эту субботу сержанту довелось услышать еще один редкий звук. Двигатели «Счастливого» выключились за мгновение до того, как посадочные опоры коснулись плит космодрома. Если бы это был любой другой корабль, Питер вызвал бы медиков и группу захвата. На этот раз он ограничился ремонтной бригадой. Лаки были слишком везучими, чтобы с ними случилось что-то действительно серьезное.

Трое лаков, прилетевших на Фэйт, от космодрома направились к старинному зданию в центре столицы. В Доме Правительства их никто не ждал, но по странному совпадению в эту субботу министр иностранных дел оказался на посту — в своем кабинете. Охрана, всегда внимательная, сегодня так увлеклась трансляцией футбольного матча, что отреагировала на лаков лишь в тот момент, когда они уже поднимались на второй этаж по роскошной министерской лестнице.

Ни один из лаков не обернулся — ни когда охрана пыталась что-то крикнуть вслед, ни когда пуля взорвала лепку над их головами. Потом пошли осечки. Стоило охраннику нацелить пистолет на одного из лаков, как оружие теряло способность стрелять. Ворвавшись в кабинет к министру, охрана была министром же остановлена. Лаки уже сделали то, зачем пришли. Перед главным дипломатом Фэйта лежал желтоватый свиток, запечатанный сургучом. Лаки не обращали внимания на охрану и протоколы, но свято чтили собственные традиции. На родной планете лаков — Дестини — так оформляли и так вручали один документ. Ультиматум. По традиции, которая существовала только на Дестини, даже если ультиматум принимался, положено было дать два ответа. В одинаковых запечатанных конвертах. В одном — капитуляция. В другом — договор о вечном мире. Лак наугад выбирал конверт, этого было достаточно. Лаки слишком верили в удачу, чтобы ставить её под сомнение.

Трое чудом долетевших на корабле-развалюхе, трое игнорировавших выстрелы и свято верящих в собственную неуязвимость дали Фэйту время и возможность выбора. Неделю на то, чтобы решить — воевать или сдаться. Вероятно, ситуация приобрела бы более достоверные черты, если бы правительство Фэйта не знало всё о военной мощи Дестини. Лаки были храбры, быть может, даже безумно храбры, но одного этого для планеты, чей военный флот насчитывал два корабля, один из которых сейчас находился в ремонтных доках Фэйта, было маловато. Флот Фэйта насчитывал более сотни судов, включая два крейсера имперского класса.

До окончания ультиматума оставалось два дня, когда правительство решило обратиться к моим услугам.

…Зато пива здесь было — немерено. На ночь точно хватит, а в утро верилось слабо. Мне ни разу не доводилось слышать, чтобы после атаки панцирников кто-то выжил. Если быть более точным, мне не доводилось слышать, чтобы выжил любой, кто увидел панцирника. Я был первым. Но это ненадолго. Где-то до утра.

Пятый бокал пива, а я все не чувствую вкуса. Если утро все же наступит, оно должно меня научить одному — верить клиентам нельзя. Даже если они оплатили аванс. Особенно когда они оплатили аванс, не торгуясь, огромный. Денег у меня было много. Непонятно только, на что их тут можно потратить. Пиво, кое-что крепче, нехитрая закуска, при желании можно купить весь этот кабак вместе с номерами на втором этаже и десятком женщин разного возраста, веса, роста, умения. Одна сидела напротив. Конечно, если она еще на сантиметр задерет юбку, я не выдержу и брошусь к ней в объятия. Сейчас.

Что во мне такого привлекательного? Обгоревшая одежда, одна штанина короче другой, и вовсе не потому, что симметрия вышла из моды. Просто этот кусок горел быстрее, чем все остальное.

Мой корабль упал в двух кварталах отсюда. Если бы не панцирники, я бы убил сотни людей и развалил пару домов. Панцирники проделали всё это неделю назад, поэтому единственным пострадавшим оказался я.

Спасти удалось немного — только то, что было на мне, если забыть о штанах.

В корабле осталась куча полезных вещей типа коммуникатора, оружия и нормальной одежды. Осталась — это несколько преувеличено. Ярко и хорошо горела — так вернее. Я не слышу одним ухом. И очень хочется умыться. Что она на меня так смотрит? Я и так знаю, что весь в пыли, крови, но эта чертова пивная — единственное, что светилось в округе, и у меня просто не было сил идти дальше. Я первый раз пью пиво на такой высоте. Я бывал в ресторанах, расположенных куда выше, но там как-то все больше напитки благородные и дорогие. Пивная на седьмом этаже — это довольно причудливо. Будь она на первом, я бы её скорее всего просто не заметил. В округе почти все дома двух-трехэтажные, и этот воспринимался почти что башней. Выше — только звезды. Проклятые звезды.

У них тут только пиво и пиво покрепче. Электричество идет от чудом уцелевшего кабеля, и холодильник полон. Место, в котором мне отчаянно хотелось бы осмотреться и попытаться привести себя в пристойный вид, отсутствует напрочь. Может, у них не принято? А кружки с виду чистые…

Народ приходил и уходил, изредка поднимался на этаж выше.

Наверное, они так жили всегда. Здесь все было так обыденно, что как-то не верилось в то, что неделя войны с панцирниками сделала их такими. Боже, она мне улыбалась… Какое счастье, что я не стал стоматологом! Я отвернулся и могу не смотреть, а они так на жизнь зарабатывают.

— Мне все равно что, лишь бы крепкое и холодное… Ты ведь угостишь меня?

Наверное, решила, что если я не ведусь на обнаженную плоть, то обязательно сработает улыбка. Может, местные настолько талантливы, что способны безошибочно определять наличие денег, или настолько тупы, что неспособны протянуть тонкую нить логики от того, как человек одет, к тому, что он в состоянии, а что нет? Я угощу её. Пусть хоть кто-то будет в эту ночь счастливым.

— Меня зовут Кэрэн, а как ты хочешь, чтобы я тебя называла?

Я внимательно осмотрелся. Нет. Это она мне. Отрыв взгляда от кружки, связанный с осмотром местных жителей, дал результат. Кажется, мы все тут только что выбрались из рухнувшего корабля. Я не видел вывески, но знаю, что там написано: «Отель „У погибшего звездолетчика“». На самом деле — какая разница, откуда именно ты выбрался, главное, что жив. Умрем мы точно скоро, и, похоже что одновременно.

Элли — моя девушка, причем — моя очень выборочно. Примерно два раза в год, когда её яхта «Фея» заходит на посадку рядом с моим домом, и до момента взлета. Одним не самым жарким летом мы были вдвоем неделю. Об этом чудесном времени мне напоминает шрам на руке. Ничего такого — я разбил стекло в оконной раме. В этот момент мне нужно было кого-то ударить. Я ударил окно.

На этот раз Элли предложила прокатиться с ней к солнцу системы Джунго. Две недели с моей девушкой — это много. Но у меня не было шансов отказаться. Мы летели навстречу дракону. Фишка в том, что лететь к нему навстречу — не фокус. Фокус в том, что на этот раз у нас были шансы его увидеть.

Да, и надо будет заранее присмотреть что-нибудь легко бьющееся и одновременно не оставляющее шрамов.

Чахну. И одновременно пухну. Спорт не помогает, это что-то связанное с несовместимостью моего организма с отсутствием работы. И деньги здесь ни при чем. Деньги пока есть, но чахну. Поэтому сегодня я на приеме у психоаналитика. Элли решила, что мне это поможет. Не уверен, но нужно хотя бы иногда делать то, о чем тебя просит твоя девушка?

Два корабля, два гиганта, но даже они — лишь две пылинки, две тени во мраке: были — и нет. Десятки лет они бежали от родной планеты, которая год за годом остывала, и, хотя солнце все еще грело, смерть мира уже была близка.

Два корабля — все, что удалось спасти. Два ковчега. Сотни человек экипажа, сотни тысяч пассажиров, застывших в анабиозе. Они могли лететь почти вечно, они должны были лететь почти вечно. Скорость кораблей была велика, но недостаточна.

Они обнаружили систему с двумя планетами.

Почти год маневров и торможения на влете в систему. Экипаж надеялся, что одна из планет станет их домом. Их даже не смутило то, что звезда вместе со всей системой вращалась вокруг черной дыры. За время своего исхода они видели много звездных систем, и эта была не самой странной.

Они пробыли в системе около года, пополняя запасы. Почти возненавидели местную расу. Для туземцев смертельное излучение местного солнца было ласковым и нежным.

Эта система была не самой обычной. Уже покидая её, один из кораблей прошел достаточно близко от черной дыры, чтобы его гигантские двигатели уже не могли справиться с её притяжением.

В последнее время заказы приходят вовремя. Это не странно, если учесть, что прошел почти год с тех пор, как деньги капнули на счет. И цена хорошая. Что-то всегда лучше долгов. Далеко, но в моей профессии близко клиентов не найдешь, правда, тут был явный рекорд. В имперских лоциях планета значилась под названием Край. По простой причине — на сегодняшний день это самая дальняя из известных обитаемых планет.

На планете Край не было пророков. Местные священные тексты поражали краткостью и конкретностью. В священном писании, которому верили все жители планеты, было изложено, что ожидает жителей Края на протяжении ста двадцати восьми местных лет от конца света до конца света. Откуда взяться пророкам на планете, где каждый житель готов к последнему дню и точно знает, что и как произойдет?

Это длится не дольше минуты. Запах. Другой. Через шестьдесят секунд ты уже этого не замечаешь. Только помнишь: когда ты первый раз вдохнул воздух новой планеты, то понял — здесь все иначе.

Ни я, ни Элли — не принадлежим к чудакам, которые предпочитают летать по планетам, где дышать можно ограниченное количество раз и каждый из этих раз с помощью приборов. Последний мой визит на планету, мало подходящую для жизни, состоялся благодаря милой шутке моих друзей по колледжу, подменивших билет. Я тогда сильно удивлялся — для чего нужен скафандр человеку, собирающемуся вот-вот оказаться на золотых песках Априлци. Загар я получил. Специфический такой — не затронутыми солнцем остались губы, нос и глаза. Дыхательная маска и очки спасли меня от ожогов по всему лицу. Мне советовали не снимать шлем, но я должен был убедиться, что я на Тартаре. Секунд пять я вдыхал чудесный запах сероводорода, этого оказалось достаточно, чтобы потом еще неделю ухаживать за обожженной кожей. Труднее всего было убедить Элли, что по своей воле я просто не мог поменять Априлци, где меня ждала она, на Тартар, где меня ждали ожоги второй степени.

Весь этот город был одной огромной песочницей. Весь этот материк. Вся эта планета была горой песка, по недоразумению вышедшей на орбиту. Песок был в воздухе, в воде, еде, в местных женщинах и уже даже во мне — полномочном представителе Императора на Эдеме. Довольно забавное название, если учесть, что для полной гармонии тут не хватало только чертей и котлов.

Местным здесь тоже не нравилось, но у них не было выбора. Максимум для местного — стены и крыша, чтобы кондиционер мог работать, и розетка, чтобы подключить все тот же кондиционер и холодильник с местным отвратительным как бы пивом. Единственное достоинство напитка — сразу из холодильника он холодный. Вода вкуснее, а кефир крепче. Дикари. И с этими людьми я должен был подписать договор. О дружбе и сотрудничестве. Император решил, что мы можем им что-то продать. Вероятно, у нас перепроизводство лопаток и ведерок.

Детей здесь не было. То есть, конечно же, были, но, скорее всего, их держали подальше от дипломатов, хотя, немного пообщавшись с местными, — вполне допускаю, что они рождаются сразу с плохим характером, отвратительными зубами и ненавистью к чужакам. Под два метра. Может быть, Император хочет из них набрать пару полков? Большие ребята и очень опасные. Неприятные. Смотрят оценивающе — как бы быстро и легко убить. Говорят, они каннибалы: с учетом того, что, кроме людей, здесь другой живности — днем с огнем, — вполне возможно. А может, это одна из дипломатических легенд? Пока не приехал сюда — думал, что легенда, а встречаешься взглядом с одним из них — начинаешь верить.

Сегодня у меня важный день. Или последний. Если все получится как надо, я подпишу договор, смогу улететь домой и проведу блаженный месяц где-нибудь, где трава, река и земля. Черная, вязкая, с запахом. Потом снова в дорогу. Иногда я перестаю понимать, где я: дома, в очередной командировке или мне снится долгий кошмар. Когда-нибудь я проснусь и окажется, что можно жить не в перерывах между «я приехал» и «пора в дорогу», а просто жить…

Для моего заклятого друга, представителя Алеманской Республики, день подписания договора стал днем казни. Что-то не так пошло в храмовом комплексе — выказал непочтительность к местной святыне.

Трудно представить, чтобы Феликс Гейман был непочтителен. Еще его прадед служил в департаменте внешних сношений, и все Гейманы по мужской линии с детства готовились к одному — быть почтительными и дипломатичными.

Представители местных властей отправили алеманцам ноту протеста, в которой говорилось, что господин Феликс Гейман оскорбил их религиозные чувства.

Республика добивалась этого контракта долгих пять лет и первой получила приглашение на подписание договора. Гейман стал первым инопланетником, которому позволили зайти в Храм. Оттуда вынесли его череп и таз. Эти два предмета лежали в традиционном местном сундуке — они его делают из хитина какого-то здешнего насекомого — вместе с нотой протеста. Вероятно, для доходчивости.

Республика Алемания свернула свое представительство, улетели представители Сантоса и Фэйт. Мы остались. Император обожает монополию, а тут как раз такой случай. Я его понимаю — при худшем раскладе он получит мои череп и таз. Может быть, это его позабавит.

Этой зимой Иванову было особенно тяжело. Жизнь в этой стране в принципе давалась ему с трудом, но мысль об эмиграции не казалась спасительной. Он не умел жить здесь, он боялся не уметь жить в другом месте.

Этой зимой, так же как любой другой, на этой широте шел снег. Для козлов он снова стал неожиданностью. Странно не то, что козлы удивлялись зиме так же, как год до этого, удивительно, что, не умея предвидеть холода зимой и жару летом, они жили нормально и даже счастливо.

Иванов — единственный человек в стране козлов пытался быть таким же, как все, — но у него не получалось. Быть может, тому виной отсутствие шерсти, копыт и рогов, быть может, что еще. Его сосед козел Гоша точно так же должен страдать от тупости своего племени, но — ни дыра в крыше, пробитая острым копытом козла — чистильщика сосулек, ни тупость главного козла города, который только к концу зимы сообразил, что нужно сделать со снегом, — его не смущали. Козел Гоша лишь громче, чем обычно, что-то блеял долгими ночами и время от времени занимал денег на водку. Козлы любили водку больше, чем еду, и часто больше пили, чем ели. Человек Иванов так и не научился пить много и без особых последствий, и, возможно, в этом и крылась причина всех его несчастий в этой стране. Он слышал о восточных единоборствах, иногда ему грезилось, как, овладев ими, он побеждает в драке огромного козла с метровыми рогами. Побеждает, проведя блистательный удар пяткой в лоб.

Так было не всегда. Пока еще был жив отец, было легче. Тогда он еще помнил, что он не просто живет, что есть Путь — оставаться человеком, когда так легко стать другим. Отец не боялся, что его сын станет козлом. При всем желании Иванову-младшему это не удалось бы. Отец боялся, что Иванов станет пастухом.

Ей было двенадцать, было лето и пляж у Петропавловки, когда её кожа впервые покрылась уродливыми красными пятнами. В этот день весь пляж любовался небывалым — что-то огромное заплыло в реку из залива — то ли кит, то ли дельфин. Огромный плоский хвост раз за разом вспарывал сталь Невы, и отдыхающие пугали себя до восторга предположениями о том, что за зверь заблудился в городских водах. Мама уже раз в пятый пыталась вытащить её из воды, пугала синими губами, скорым прорастанием жабр и грозила позвать папу. Маргарита привычно делала вид, что не слышала, пока не увидела свои руки.

Было стыдно, было страшно, было странно. Пятна размерами с монетку вели наступление, они высаживались на плечи и спускались по локтям до самых кистей, закрепились на стопе, поднялись по ногам, забрались на живот и остановились лишь на самых подступах к стратегически важному объекту — лицу. Мама промокала Риту огромным махровым полотенцем, боясь вытирать. Младший брат Алешка серьезно осмотрел сыпь и важно произнес — «цыпки».

Через два дня пятна почти исчезли, чтобы появиться снова после ванны. Еще через полгода, десяток наступлений и отступлений «цыпок», Маргарита получила диагноз — аллергия на воду. Аллергии не было у её брата, не было у родителей и вообще в роду. Не было в роду больше и таких огромных странных глаз, в таких глазах не нужно отражаться морю, море там уже живет.

К своим двадцати годам Маргарита не просто окончила школу и благополучно преодолела три курса филфака, она стала большим, просто-таки огромным специалистом по влажным салфеткам и очищающим жидкостям — всему, что было не водой и могло её заменять.

И её страшно тянуло на берег, на границу суши.

После пар в университете, всегда пешком по набережной, гладя гранит, мечтая о том, чтобы прикоснуться к темной влаге, спуститься по ступеням, шаг за шагом все меньше принадлежа воздуху и отдаваясь воде… Нева тяжело перекатывала свои волны, оставаясь недоступной и желанной.

На южных берегах все было иначе — там светлые волны не затягивали, шумели не страшно, и тоски непременно быть с ними — не было. Немного тянуло, не всерьез.

Так же не всерьез она познакомилась с Пашей. К нему тянуло, но тоже совсем немного. Маргарита влюбилась в него позже, случайно. На лекции как-то особенно упал свет, и она увидела светлый хохолок, совсем такой же, как у её младшего братика, отчаянные глаза. И поверила, поверила этим глазам, заметив усталость в уголках, — все видел, все знаю, попробуй — удиви. Наверное, просто засмотрелась. Наверное, есть критическая масса секунд, смотришь слишком долго, влюбляешься — насовсем.

Это была не первая влюбленность насовсем. Маргарита не знала так ли это у всех, или это еще одна её болезнь — фильмам она верила мало, книги говорили не обо всем — она никого не забывала. Она продолжала любить, пусть отношения скукожились до: он — «с 8 Марта!», она — «с 23-им» — так брат остается братом, даже если уезжает в экспедицию на Северный полюс, да так там и остается жить. Для Маргариты любовь отличалась географией. Паша был рядом, другие — далеко.

Паша стал первым, кто увидел её цыпки. При всем её мастерстве, оттачиваемом годами, совсем без воды она не могла. Этот вечер был безнадежно испорчен душем. Паша не зло посмеялся и его хохолок впервые не напомнил ей вихры брата. Он тоже сказал «цыпки». Только совсем по-другому.

На следующий день Маргарита вооружилась длинным рукавами, высоким воротником и классическими джинсами — от талии до пола. На обозрении — только пальцы и лицо. Не впервой. Цыпки в последнее время исчезали все труднее, не за день, не за два. Маргарите было важно уложиться в неделю. К Пашиному дню рождения.

Паша по знаку был Козерогом. Если бы не прогресс, рожденные под этим знаком в Петербурге выживали бы с большим трудом и долго не жили. Слишком холодно и сыро, слишком беспросветно, уже так давно зима, но до весны все еще тянуть и тянуть.

У Козерога Паши были деньги, поэтому-день рождения решили праздновать в аквапарке. Пластмассовый пляж, море — трущееся о стыки кафельных плиток, бесцветное, мертвое. Из застекленного лета можно через огромное окно выглянуть на залив, застывший белым, можно было прикоснуться к стеклу, чувствуя спиной тепло, и смотреть на холод.

От этого смешения зимы и лета Маргарите стало страшно. Чтобы не бояться — шампанское, чтобы просто уже до отчаяния забыть о зиме — купальник, скрывающий лишь секрет того, как он до сих пор держится, чтобы смотреть на все хотя бы немного сверху вниз — каблуки. Пятки, оторвавшись от земли, выгнули все тело на нужный градус уверенности и красоты.

Паша вдруг стал королем. Только что сидел обычный парень, с хорошо накачанными бицепсами и, как это чаще всего бывает, плохо накачанным прессом и вдруг стал королем. Его королевство было обозначено тем, что Маргарита — выйдя из раздевалки, подошла к нему. Подружки и друзья стали всего лишь свитой, свитой стал бы любой — сегодня Маргарита была не просто хороша — царственно великолепна, как только может быть женщина, которая влюблена, красива, мало того, остается красивой даже тогда, когда ничто её не скрывает.

Паша как раз заканчивал признаваться в любви к своим одноклассникам, одногруппникам — всем, кому повезло оказываться с ним в одном месте в одно время… Он всё еще сюсюкал, когда Маргарита оказалась рядом. Впереди микрофон — сзади бассейн. Паше было легко сделать то, что он хотел. Невозможно удержаться на каблуках, когда ты стоишь в сантиметре от воды на скользкой плитке, а дружеская рука тебя вдруг толкает в бассейн. Маргарита окунулась с головой впервые за восемь лет. Рука Паши, облегчавшая подъем по хлипкой лесенке — не значила ничего. Значило его в микрофон брошенное: «А сейчас мы посмотрим на специальный аттракцион для моих друзей — Цыпки Маргариты».

Аттракцион пользовался успехом. Аттракцион никак не мог скрыться, просто потому, что дверь раздевалки оказалась закрытой. Уже ничего не понимающая Маргарита смогла лишь разрыдаться, броситься с кулаками на Пашу и отскочить от него, как мячик от стенки, просто в силу того, что он был раза в три тяжелее. Ей повезло — нет, не спрятаться — затаиться в подсобке рядом с кухней.

Когда слезы высохли, аквапарк уже опустел. Двери в раздевалку были открыты, а искусственное тепло давно отключено. Лед за окном треснул, будто скорлупа, выпустившая птенца.

Пластмассовые стулья не годились. Маргарита притащила из кухни огромную железную сковородку. Она постаралась насладиться моментом — не так часто удается разбить что-то огромное. Окно метра три в высоту и два в ширину — должно манить любого.

Ей пришлось бросать сковороду три раза, прежде чем по стеклу побежали трещины. Зато на четвертый раз окно капитулировало, усеяв осколками пол.

Маргарита сняла туфли. Ей было их жаль — классика — тонкий каблук, острый носок. Взобралась на раму и прыгнула. Если бы не трещина во льду, она бы не решилась, но эта новорожденная тьма была так соблазнительна. Маргарита боялась одного — задеть лед.

Никто не видел, никто не сможет рассказать, как она прыгнула, как вошла в воду без всплеска, как её обожгло январской водой Финского залива. Маргарита чувствовала, как покрывается цыпками, чувствовала, хотя уже горели легкие без воздуха, и уже хотелось вынырнуть, только не понять, где дно, а где лед. Что-то огромное поднялось со дна и подхватило Маргариту, понесло от берега — туда, где льда не бывает в любую зиму, где глубина способна скрыть что угодно.

Всего-то — набрать телефон и сказать стандартное… Почему-то Кириллу всегда казалось важным поздравить без слов уже обтрепанных, ставших почти незаметными и точно неважными. Обычно спасало чувство юмора и то, что он затягивал процесс — звонил последним, иногда на следующий день.

Так было бы и в этот раз, если бы не его кроссовки. Кирилл мог себе позволить хорошую обувь, но ходил в одной и той же паре, пока она не разваливалась в каком-нибудь не самом подходящем для этого месте. В последний раз это была лента эскалатора в аэропорту Бангкока. Кирилл с эскалатора сошел, а подошва одной из кроссовок осталась.

На этот раз до отрыва подметок дело не дошло, но шнурки уже давали сбой. Правый порвался, и Кирилл остановился в микроскопическом коридоре в метре от дверей собственного кабинета. Господин директор пытался сделать выбор — так и ходить или все же попробовать как-то увязать два обрывка. Так ничего не придумав, Кирилл сделал шаг. И почувствовал. Что-то поменялось. На шаг назад ему было иначе. Лучше, сильнее, правильнее. Кирилл вернулся в место… он никак не мог подобрать название для него. Наконец, нашел — «место силы», не иначе.

Уже пять лет он ходил по этому коридору, и ему даже в голову не могло прийти, что на нем есть место, чем-то отличающееся от других. Такой же вытертый ковролин, каждую ночь попадающий под пылесос и каждый день снова собирающий грязь. Вероятно, в этом месте он все же был не совсем таким же, иначе с какой стати Кирилл именно здесь решился набрать номер именинника. Он не стал ничего выдумывать, он сказал именно то, что говорили все и что он сам говорить никак не мог решиться: «Счастья, здоровья и удачи, она ведь не помешает?» Наверное, ему просто показалось. Этого ведь не может быть, но Кирилл почувствовал, как Семену Аркадьевичу, отмечавшему свои шестьдесят три года на больничной койке, стало лучше. Как-то особенно подобрел голос, будто и впрямь вот-вот должно было стать счастья больше обычного.

Кирилл еще минут пять все не решался сдвинуться с места. Стоял, не обращая внимания на проходящих сотрудников, любовавшихся спиной застывшего в не самой удобной позе начальника. Наконец сделал шаг вперед. Стало хуже, серее. Просто никак.

Весь день Кирилл тихо гордился своей тайной. Обходил место, будто подозревал, что где-то под ковролином притаился ров с крокодилами. Вечером, засыпая под телевизор в холостяцкой квартире, удивился собственной гордости. В сущности, это действительно было странно. Спал крепко, не проснулся даже в три часа ночи, когда, как и много ночей до того, мимо дома проехал ревущий спорткар.

Утро началось с телефонного звонка. Звонил Семен Аркадьевич, и у него был для этого повод. Вчера, во время вечернего обхода, дежурный врач с удивлением обнаружил своего пациента полным сил и на всякий случай заставил того дыхнуть. Сердце, в последние годы только мешавшее пациенту жить, вдруг, словно помолодев, активно принялось гонять кровь по жилам, без сбоев и перерывов. До выписки, по словам врача, было еще далеко, но Семен Аркадьевич сбежал из больницы, о чем и сообщил Кириллу. Кирилл приказал больному отсиживаться дома, чтобы тот не вздумал выходить на работу раньше следующей недели. Во всем этом не было ничего странного. Такое случается каждый день. Удивительно было только то, что Семен Аркадьевич позвонил Кириллу первым.

На работе настала очередь удивляться сотрудникам. Директор сошел с ума. Кирилл пытался найти «место силы». Безуспешно. То ли уборщица слишком яростно прошлась пылесосом, то ли просто сегодня было не вчера. Это не было разочарование. Так Кирилл себя чувствовал когда-то давно, на втором курсе института, когда во сне стал космонавтом и остро радовался выходу на орбиту, а проснувшись, не менее остро открывал для себя тот простой факт, что сон это сон и к реальной жизни не имеет никакого отношения. Он жалел только о том, что вчера так старательно обходил эти квадратные сантиметры. Он мог сделать что-то еще. Откуда в нем взялась эта осторожность? Скорее всего, он догадывался, что больше ничего не почувствует, просто не хотел узнать об этом вчера.

Добравшись все-таки до кабинета, Кирилл просидел за своим огромным столом, не отвечая на звонки, так и не включив компьютер, до конца рабочего дня. Идти домой не хотелось, не хотелось вообще ничего, но ноги затекли, и нужно было встать. К тому же Кирилл понадеялся, что «место силы» вдруг снова отзовется. Он вышел из кабинета и попытался повторить все, как это было в первый и единственный раз. Даже наступил на шнурок. Ничего. Только противно кольнуло в груди. Потянуло, тоненько и противно. Вероятно, так ведет себя какой-нибудь локатор на большом противолодочном корабле. Крутится по сторонам, находит цель и застывает неподвижно, вцепившись в сигнал объекта, подозреваемого в том, что он цель.

Другое место и как-то совершенно иначе. Вчера он чувствовал некую правильность своего места и своего желания. Как гимнаст, идеально выполнивший подход к снаряду, выгнувший тело на точный градус, задержавшийся в воздухе и вросший после прыжка в землю — не шелохнется, не вздрогнет. Любой судья даст первое место — не сможет не дать. Здесь было другое. Его тянуло к настольной лампе в углу менеджерского зала. Красная уродливая членистая укрепилась на столешнице, ждала прикосновения. Он уже почти коснулся, уже почувствовал холод металла, но все же отдернул руку. Просто опыт. Кирилл знал, к чему так тянет. Нужно просто не торопиться, быть медленным и неповоротливым, как океанский лайнер. Только так можно сделать правильный выбор. Очень захотелось послушать пластинку «Али-Баба и сорок разбойников». Наверное, из-за лампы. Кириллу показалось, что там, в любимой сказке, есть какой-то рецепт, надо просто внимательно послушать.

Стоило ему отказаться от лампы, от места-ловушки, места-приманки, как он почувствовал, угадал целую россыпь других мест силы. Одни тянули к себе, другие светили, ничего не обещая, просто обозначая путь. Его путь.

Он оставил машину и пошел из офиса пешком. Шел по Невскому, потом свернул, миновал большую клумбу, которая числилась по питерским меркам небольшим парком, потом еще квартал, остановился на перекрестке. За три квартала до главной улицы города было пусто и тихо. Вымершие офисы, замершие в ожидании покупателей ночные магазины с мутными стеклами. Одинокий троллейбус пройдет по парным непересекающимся линиям, замрет на остановке и, так никого не впустив и не выпустив, укатится прочь.

Здесь. На перекрестке улицы и переулка, не знающего светофора. Кирилл остановился на краю асфальтовой заплатки, потянулся, расставил ноги, будто ожидая удара. Это было не просто место силы — место СИЛИЩИ! Кирилл не гадал, не придумывал, всё уже сделано до него. Оставалось пожелать как следует, чтоб сбылось.

Этот звук отражался от домов ржавой пилой по стеклу, приближался, постанывал, кашлял, замирал на миг и снова бил… На этот раз водитель спорткара решил не дожидаться трех часов ночи. Кирилл был уверен, что это тот самый спорткар.

Одинокая фигура на перекрестке, кажется, стала тоньше и выше, Кирилл все тянулся, все загадывал — для всех, даром, и чтобы никто не ушел обиженный…

Переулок в три дома, выпрыгнувшая из-за угла низкая широкая машина не успела затормозить. Чтобы совершить чудо, Кириллу не хватило мгновения. Он успел удивиться — это был первый «Лотус», который он видел в Питере. Он умер в момент удара.

Спорткар остановился метрах в десяти, черные полосы тянулись по асфальту двумя траурными полосами. Водитель, парень лет двадцати пяти, невысокий, сухой, в приталенном кургузом пиджачке, наклонился над Кириллом. Они были даже чем-то похожи — мертвый и живой, даже кроссовки одного бренда. Водитель случайно шагнул на то самое место. Он почувствовал, он все понял, хотя, скажи ему кто-то о магии места, он бы даже не рассмеялся. Водитель спрятал мобильный телефон и сосредоточился. До того, как через перекресток проедет троллейбус, оставалось еще минут пять. Он успеет.

Слишком жарко. С точки зрения проекта, это была даже не ошибка — погрешность. Температура в жилом блоке держалась на железобетонных тридцати пяти. Не смертельно. Половина человечества живет примерно так же, но у них есть ночь. У некоторых особенно везучих — сезон дождей. У везучих и богатых — кондиционеры. Тридцать пять. Условным днем и условной ночью, без шансов на хотя бы тридцать четыре с половиной.

Ляля все сделала первой. Её не остановили десятки камер и датчиков, она не думала о спецах, которые будут изучать эти записи годами. Ей было жарко уже два месяца. Она решила, что это слишком.

Когда она вышла из санблока лысая и голая, Кирилл не почувствовал ничего, кроме зависти. Через двадцать минут он был таким же безволосым и обнаженным. Так было легче. Зависть осталась. Так двигаться он не будет никогда, и никто не будет смотреть на него таким взглядом. А иначе на Лялю, идеально сложенную еще не так давно брюнетку, было смотреть невозможно.

У них был холодильник. И очередь. Сегодня был её день налить очередную порцию воды и ровно через шесть минут высыпать кубики льда в раскаленные стаканы. Шел третий месяц полета, два голых человека не чувствовали ничего, кроме жары, в которой, кажется, сварилось и умерло само время.

В начале полета казалось, что эти два с лишним года — счастливый лотерейный билет. Свадебный круиз, так и не состоявшийся за три года их супружества.

Круиз, в котором Кирилл полюбил считать. Каждый день добавлял к их счету сумму, ради которой можно было бы вытерпеть и кое-что похуже тридцати пяти градусов.

Гамма Змея — чуть больше тридцати шести световых лет. Двигатель Ковальского и две подопытные зверушки Кирилл и Ляля. Они не должны были делать ничего. Просто жить год туда, полгода там и год обратно. Остальное было за автоматами, за которыми не нужно было присматривать, они присматривали за парой разнополых представителей вида человека разумного.

Раз в неделю они должны были заниматься сексом. Это было прописано в контракте. Тридцать пять градусов. С точки зрения обнаружения обитаемой планеты в системе Гаммы Змеи градусы не имели никакого значения. Было каждый раз все труднее получать бонус за элементарные возвратно-поступательные движения.

Ляля не умела двигаться иначе, она шла к холодильнику так, как могли только мечтать профессиональные покорительницы сердец на всех многокилометровых путешествиях с подиумом и без.

Может быть, ему это казалось, несмотря на плюс тридцать пять, несмотря на график обязательной близости, Кирилл все еще был влюблен…

Ляля как раз протянула руку, чтобы открыть дверцу холодильника, когда стенка жилого отсека вспучилась жадным ртом. Автоматика среагировала мгновенно. Переборки опустились, отсекая поврежденный сегмент.

Кто-то талантливый решил, что переборки должны быть прозрачными, и Кирилл видел. Перепад давления в одну атмосферу — это немного. Падение температуры в вакууме происходит очень долго. Если бы не переборки, она бы спаслась. Через пятнадцать секунд она умерла. От удушья. В вакууме легкие очищаются быстро. Чуткие приборы зафиксировали каждое мгновение.

Шампанское недопили и как-то сразу перешли к водке, причем как-то девочки даже быстрее мальчиков… и растеклось между столами и стульями пьяное счастье. Кристина в одиночестве приканчивала неожиданно дорогое, как для офисных посиделок, итальянское шампанское. Не отрываясь от бокала, привычно технично ушла от привычно лишь техничных ухаживаний директора. Вот-вот должен приехать муж, и праздничный вечер в офисе закончится так же, как и любой другой, — метро, маршрутка и, наконец, дом. Тридцать восемь квадратных метров — бетон, линолеум, кафель, паркет. Диван-книжка, все больше для сна, все меньше для любви. Запах сигарет, запах кофе, запах пыли.

Когда-нибудь появится машина в рассрочку и ритуал изменится, но все равно останется ритуалом. Исчезнет метро, добавится парковка, заправка и ненависть к милиции, уже не из солидарности, а личная, добытая в штрафах и взятках.

Андрей приехал синхронно с окончанием выставленного на стол и начавшимися поисками — чтобы еще съесть, выпить — в холодильнике, под столами… рано или поздно поиски приведут в ближайший магазин, и веселье еще на какое-то время обретет уже другую, почти что выстраданную ожиданием жизнь.

По случаю очередной неудачи во флирте шеф, старательно не замечая Андрея, выделил копейку на такси. Кристина устроилась рядом с водителем, оставив мужа дремать на заднем сиденье. Черный город бежал навстречу и, кажется, что-то обещал — еще немного, и втянет в себя, сделает другой, чтобы лететь над его мостами и никогда не ездить по одному и тому же маршруту. Ей уже было тридцать и было вновь, от многоразового употребления дни рождения стирались и вот-вот должны были и вовсе стать почти незаметными поводами для неизменного шампанского и торта. Кристина с завистью посмотрела на мужа — у него все иначе. Седина превращает вечного студента в философа, а хронического бездельника в жертву режима. Что ни год, то прогресс без всяких усилий.

Квартира на первом этаже, и мужу даже не пришлось просыпаться, чтобы храпеть уже на диване. Если не считать звукового сопровождения, Кристина осталась одна. Когда-то они себя чувствовали вдвоем даже на расстоянии.

Загудел комп, мигнул модем, и Кристина утонула в Сети. Сегодня она решила попытаться найти. Устала тайком от самой себя мечтать о том, что вот так вот сядет и сделает что-то руками. Руки не подводили — умело, привычно выбирали правильные цепочки букв, комбинировали, уверенно жали на Enter…

Ничего. Книги, фильмы, форумы, порно, из того, что нужно, — ничего. У Кристины был дар, она умела различать настоящее. Талант, почти бесполезный в обычной жизни. Настоящее Кристина различала только в записанном — тексте, видео. Если бы её пытались обмануть в письмах, у жулика не было бы ни единого шанса. Увы, её успешно обманывали, пользуясь исключительно устной речью. Уже потом, вспоминая, Кристина понимала — обманули, легко, без борьбы, а она смотрела в глаза, гадала о характере, мечтала о других, серо-голубых, не захотела видеть расчетливый прищур.

Сейчас её бесполезный дар потихоньку убивал глупую надежду. Сайты лгали, и не было ни слова, ни намека.

Итальянское шампанское — сладкое, коварное. Нужно было или как все — сразу к водке, чтобы в койку. Или не пить вообще. Если бы не игристое вино за зеленым толстым стеклом, не полезла бы в Интернет, не посмела бы сама себе признаться — хочу быть вампиром.

Взрослой женщиной, умной, в два часа ночи не искала бы — где найти тварь с клыками. Мечтала бы про себя. Мышка цокает, открывает ссылку за ссылкой, где-то же есть заветный сайт, прочтешь и будешь знать, что сделать, чтобы летать, чтобы жить вечно и гордиться тем, что еще один год прошел… Кристина вздрогнула — муж всхрапнул и перевернулся с бока на бок, почти сбросив одеяло на пол. Вздрогнула — вдруг подсмотрит, вдруг увидит, увидит что? Переписку с любовником? Нет ни переписки, ни любовника.

Спит. А хоть бы и целый форум с любовниками, будет все так же спать.

На почти умершем сайте увидела коммент, и сразу — будто наглоталась песка. Шершавое горло, шершавое дыхание, осторожное — не спугнуть. Форум обсуждал методы убийства вампиров. Сторонники облучения ультрафиолетом яростно спорили с приверженцами опрыскивания святой водой. Коммент появился уже после того, как дискуссия выдохлась. Незарегистрировавшийся пользователь сухо отписался: солнца не боятся, чеснок, кресты, святая вода — не действуют. И не холодные, живые.

Пробили последние слова. Так мог написать только тот, кто знал на ощупь. И этот кто-то не пережидал день в склепе и вряд ли работал на станции переливания крови. Диджей в ночном клубе? Образ жизни подходящий, но нет. Кристина видела этих мальчиков. В них нет ничего особенного. Когда она всерьез задумалась о тех, кто должен быть другим. Попыталась представить себе. На ум приходили — великие.

Искать вампиров среди них? Пробиться сквозь телохранителей, поклонников и, прикрываясь букетом, попросить…

Интернет послушно выбрасывал фотографии великих, Кристина напряженно вглядывалась в лица — искала признаки не холодных, живых, не боящихся солнца и все же… вечных, летающих в ночи и сосущих кровь. Кристина искала хищника в смокинге, спрятанные клыки за голливудской улыбкой. Находила, сомневалась, искала снова. Финансист, дизайнер, аналитик… В каждом особый — нет, не лоск, дух. Так старый антикварный стол отличается от только что наструганного, купленного в ИКЕА. Другая порода, и дело не в цене. И неизменная печаль, и обязательно профиль, у каждого из них был выразительный профиль, чтобы легко обозначить одним движением пера.

Эти в кадр попадали редко, но совсем скрыться не могли, все же оставаться в тени — это особый талант. Их не спасали заборы вокруг вилл и панический страх ковровых дорожек всех цветов и размеров. Внезапно захотелось увидеть их в движении. Кристина с головой ушла в поиск видео. Ничего. Кто-то старательно вычистил любые треки с нужными ей людьми. Людьми ли?

Вернулась к фото. Решила, что сходит с ума, только что действующие ссылки умирали, отключались, будто кто-то шел по пятам её поиска и подчищал только что найденное. Кристина бросилась лихорадочно сохранять на жесткий диск фотографии. Глупость какая, билось в голове, зачем уничтожать фотографии публичных персон? Не сегодня завтра кто-то снова выложит. Или нет?

Сеть начала пугать. Кто-то знал, что она ищет, кто-то реагировал, следил за тем, что она делает на своем компьютере. Страшно даже просто выключить комп: останется ли записанное на жестком диске? Включила телевизор, пробежалась по кнопкам. В телевизор если уж что попало — не вытащишь, вдруг повезет? Видимо, те, кто был ей нужен, старались не попасть в фокус камеры хотя бы сегодня.

Тургенев, Бунин и Пушкин писали зря. Его не радовали деревья, трава и свежий воздух. Тянуло в город, в асфальт. Хотелось, чтобы вокруг кирпич, хотелось смотреть из окна, не хотелось, чтобы кто-то смотрел из окна на него.

Стоило ему оказаться за городской чертой, как он превращался в мишень. Сельские мухи чувствовали чужака и пытались отомстить за ненависть. Огибая по крутой дуге липучку, заходили на посадку. Руки, шея, плечи, колени — им нравилось все. Он мечтал о свитере с воротником под горло. О брюках, волочащихся по полу, чтобы ни щелки. И что-то на лицо.

Парное молоко — теплое, пахнувшее коровой и тем, что она выделяла в промежутках между доением, — родители верили, это должно привести его в восторг. Солнце, местная река и велосипед с облезлой рамой должны были выбить из его сутулого городского тела бледность и обвисшую кожу. Загар и мышцы вот-вот должны появиться. Пока были только мухи и запахи. Бледная зелень юга Украины не радовала и не манила. Тянуло к заброшенным железнодорожным путям, где-то за горизонтом они должны вливаться в отполированные проходящими поездами бесконечные пересекающиеся параллельные. Где-то там был город, место, где ему дышалось правильно.

Сегодня в плане деревенских забав значилась тарзанка. Дико весело. Ухватиться, раскачаться, прыгнуть и долго, мучительно выбираться из воды, старательно делая вид, что все местные точно так же падают в речку мешком. Вероятно, в деревенской школе был предмет «тарзанка». У всех высший бал.

Он почти проехал мимо. Снег, какой бывает только в Питере, — белые, пушистые комки воды. Ночь — и поэтому снег белый только в свете фонарей, черный за границей света. Дворники расшибают снежинки-переростки вдребезги — водопад влево, водопад вправо. Естественно, вывеску залепило снегом — темная веранда и еле заметный огонек за входной дверью. Гостиница «Охотник». Ресторан «Охотник». То, что требовалось.

Иван остановил свой «шевроле тахо» по наитию. Сдал назад, свернул на почти незаметный въезд. Мотор замолчал, казалось, снег набросился на крышу с яростью обезумевшей болонки. Водитель — мужчина лет тридцати — вышагнул из машины в необъятное белое и мокрое, в небо, которое почти смешалось с землей.

Иван устал. Устал до невозможности разогнуться всем своим почти двухметровым телом. Надо бы пробежаться до спасительного крыльца, но сил почти нет — уже которая ночь за рулем — Иван идет неторопливо, но добирается до крыльца в две секунды… Сначала навес — спасение от снежной бомбежки. Швейцар не проспал, услужливо распахнул двери.

Иван притормозил, это правило он соблюдал всегда.

— Приглашаете?

— Заходите, любезный. — Швейцар насилу улыбнулся — ветер добрался и до него.

Иван по привычке пригнулся, проем был достаточно высоким, но слишком много шишек он набил, чтобы не пригибаться каждый раз, встречая вход или выход. Дверь закрылась, кажется, слишком плотно. Иван попробовал приоткрыть ее — то ли нужно сильнее толкнуть, то ли дверь с секретом.

Он сбросил черное длинное пальто прямо в руки швейцара и, не оборачиваясь, прошел мимо лобби в ресторан, мимо столиков — в кресло у камина. Свободное лишь потому, что этой ночью здесь свободны все места.

Тридцать лет назад здесь тоже был камин. Был хороший коньяк, правда, только армянский, превосходные шашлыки, охотничья солянка и обязательные головы кабанов и оленей, ружья, развешанные по стенам. Не было гостиницы.

Сейчас все иначе — головы зверья в ресторане заменили многочисленные запчасти для скелетов. Черепа, ребра, позвонки. Мода на смерть уже давнюю и очищенную от плоти. Так не страшно, так забавно.

СВ фирменного поезда. В билет включены — минералка, розетка в стенке, фильмы на плоском экране, ненужный ранний завтрак, холеная проводница, не берущая на чай меньше полтинника.

Двое мужчин были знакомы уже минут пять. С того момента, когда первый уже понадеялся, что будет ехать в купе один. Ровно в этот момент в дверь протиснулся огромный, в пуховике судорожно лимонного цвета мужик и отточенным движением баскетболиста из Dream Team закинул свой рюкзак такого же сводящего скулы цвета на багажную полку.

Хозяин рюкзака и пуховика действительно когда-то играл в баскетбол, было это хороших двадцать лет назад, и от него этот факт совершенно не зависел. Просто тогда он тоже был большим. Еще худым, даже щуплым, но достаточно большим, чтобы ни у кого не возникал вопрос о том, кто именно должен быть центровым в сборной института.

Андрей Леонидович ехал в поход, в Питере его уже заждались друзья, которые с тех же институтских времен звали его не иначе как Большой. Если быть совершенно точным, он должен был ехать в поход, и, если все сложится так, как хотелось бы — все получится. Просто надо сделать ёще одно дело. Одно из тех, по которым он — Андрей Леонидович, был специалистом незаменимым, пусть и стоили его услуги недешево.

Соседом по купе оказался маленький чернявый командированный. Из тех, что, стоит поезду оторваться от перрона, уже укладываются спать, тщательно развесив костюм и сменив туфли (сколько бы градусов ни было за бортом — непременно туфли) на тапочки, безуспешно пытаются найти им место, так чтобы точно не наступить. Чернявый выдержал паузу, позволив Большому раздеться, но не дав опуститься на полку.

— Вам не повезло.

— Что?

— Вам лучше попросить проводника найти вам другое купе.

Андрей Леонидович с сомнением посмотрел на попутчика. Маленький, щуплый, даже если храпит, то тихо и высоко. На всякий случай спросил:

— Вы храпите?

— Нет. То есть не знаю, я не об этом…

— Остальное не страшно. Тем более что я купил последний билет, так что другого купе мне не найти.

Чернявый задумался, но ненадолго. Решительно встал, протянул руку:

— Юрий.

Большой ответил:

— Андрей.

Проводница застала их на горячем рукопожатии. Оборвала традиционным:

— Чай будете? Есть водка, коньяк.

Остановились на традиционном в подстаканниках чае и, несмотря на фирменность состава, коньяке из одноразовых стаканчиков.

Выпили за Москву и за Питер, за знакомство, долго думали над следующим поводом, чтобы все-таки добить бутылку и спросить следующую, — не придумали. Андрей задумчиво вылил остатки по стаканам и уже с несколько нарушенной дикцией выдавил:

— Так почему мне надо было искать другое купе?

Юрий как-то совершенно по-женски взмахнул рукой, то ли требуя еще налить, то ли пытаясь показать, что ему хватит…

— Андрей, я на «ты», ладно?

— Хоть на «они», не гордый.

— Что не гордый, может, и зря. Не суть. Ты знаешь, что такое нефть?

Не самый ожидаемый вопрос. Андрей ожидал чего-нибудь более традиционного из разряда — сотрудники — козлы, начальство — козлы в кубе, жена — та еще коза… Вопрос в схему не вписывался, по счастью, ответ Юрию был точно не нужен — нужно, чтобы слушали и молчали.

— Никто не знает. Знают, сколько стоит на нью-йоркской бирже сегодня и сколько стоила вчера, думают, что знают, сколько осталось и где. Но никто не понимает, что это такое…

— Смесь углеводородов, ведь так?

— Так. Только почему-то мы можем их только добывать. Сами смешать не можем, даже имея все составляющие. Можем создать уголь, можем алмаз, а нефть не умеем.

— Есть же технологии, я что-то слышал…

— Ты либо слышал не то, либо не то понял.

Маленький, щуплый Юрий сидел на мягкой полке, упершись плечом в стену купе. Андрей уже видел такой взгляд, и этот поворот головы он тоже видел. Выступление Нильса Бора в Датской академии наук. Тот, правда, был гигантом, но этот взгляд — уравнивал. Андрей помнил еще несколько таких же поворотов головы, таких же глаз, но это было слишком давно…

— Юрий, расскажите мне, чтобы я понял.

— Вы помните катастрофу в Мексиканском заливе?

— Конечно. Кажется, все кончилось хорошо.

— Ничего не кончалось. Нам рассказывали о том, как чудо-специалисты устранили прорыв, установив огромную заглушку. Вероятно, те самые специалисты, которые проектировали эту буровую платформу. Вы вообще можете себе представить, просто на уровне здравого смысла, — напор нефти был таков, что существующая конструкция не выдержала. О какой заглушке может идти речь? Помните знаменитого мальчика, который пальцем пытался заткнуть течь в плотине? В Мексиканском заливе случилась история в разы интереснее — плотина рухнула, подошел мальчик и заткнул морской прилив мизинцем.

— Я не специалист, но технически есть решения. В конце концов, плотины возводятся в русле довольно больших рек. Самых больших рек.

— Андрей, если я попрошу вас раскошелиться еще на бутылочку коньяка, я слегка поиздержался в последнее время?

Большой легко выпрямился и одним шагом вынес себя в коридор. Уже стоя на ковровой дорожке, посмотрел на Юрия. Тот уткнулся в стекло. Взгляд Нильса Бора погас, Юрий не издержался — износился. Что-то с ним случилось. Так стайер на финишной прямой уже мало похож: на себя в начале дистанции, мышцы, кажется, вот-вот вынырнут из-под кожи, рот — только для проталкивания воздуха в легкие, лицо становится другим, пытаясь стать максимально обтекаемым… Месяц назад это был совершенно другой человек. Скорее всего, тот Юрий не пил вовсе, и уж точно не коньяк стаканами.

Андрей притащил не только коньяк, но и чашки — керамика всяко лучше пластика. Юрий чашек не оценил. Глотнул, слегка скривился, словно ожидал чего-то слаще и мягче.

— Я, Андрей, не буду грузить вас терминами. Просто представьте себе, что где-то там, в Мексиканском заливе, было что-то, что приняли за, как вы говорите, смесь углеводородов. Этому чему-то захотелось вырваться в океан. Представьте себе, что это вещество или существо было достаточно большим и протяженным, и ему понадобилось время, чтобы выйти. И когда этот процесс закончился, заглушка без проблем стала на свое место. Потому что волна уже прошла.

Зимние окна превращаются в тусклые зеркала еще до начала движения поезда. Можно смотреть, почти невозможно увидеть, сейчас их поезд мог приближаться к Твери, а мог лететь по бесконечному туннелю куда-то в сторону ядра планеты. Не разглядеть — только надеяться на то, что утром на Московский вокзал медленно подойдет состав, и будут встречающие, и таксисты, подбирающие недавних пассажиров с явным намерением завезти их куда-то в Аргентину, по крайней мере, судя по цене, их путь лежит явно в другое полушарие. Будет холодно на перроне и холодно внутри вокзала, и даже рядом с бюстом Петра Первого, где всегда кто-то кого-то ждет, будет стыло. Маленькому чернявому человечку так хотелось бы обменять свой страх, свое стыдное пьянство на холод. Пусть хоть за минус сорок на ветру. Пробежать до ближайшей двери, потерпеть…

— Вы хотите сказать, что кто-то вырвался из-под земли? — В голосе Андрея не было насмешки. Он пытался себе представить, и у него получался то ли морской змей, то ли огромная акула.

— Кто-то вырвался. И не впервые. Помните, я спрашивал вас, что такое нефть? Я отвечу. Нефть — это фекалии. Никакие древние папоротники не могли быть внезапно спрессованы в таком количестве на различной глубине, чтобы образовать нефть. Нефть — это продукция жизнедеятельности организмов, неизвестных людям, на один из которых наткнулись в Мексиканском заливе.

— И тому не понравилось.

— Вы начинаете понимать. Почти за каждой аварией, связанной с сырой нефтью, стоит такое существо. Но это не все…

— Подождите. Вот оно вырвалось, я так понимаю, откуда-то из глубины, и что?

— Найдет себе новое местечко и начнет жрать и выделять, и через несколько десятков лет какой-нибудь транснациональный монстр откроет новое месторождение.

— А жрать оно что будет? — Андрей заерзал на своей полке, стараясь устроить подушку на подушку так, чтобы голова оказалась как можно выше.

— Любую органику.

— И до нас доберется.

— Само — вряд ли. Это существо, привыкшее к жизни в условиях высокого давления. Вы же не захотите внезапно перебраться в Гималаи.

— Ну, с хорошей компанией…

— А жить?

— Ну хорошо. Вы меня успокоили. А как оно выглядит? Как змея? Или огромный червяк? А то вас послушать, так это не минерал, а сам дьявол…

— Как выглядит нефть? Молекулы углеводородов могут быть как угодно сложны. Я думаю, отличить существо от нефти почти невозможно. Помните — живая вода и мертвая. Я готов допустить, что это не просто сказка. Есть нефть живая и мертвая. Вся наша цивилизация стоит на мертвой нефти, даже не подозревая о существовании живой. Не смотрите на меня как на сумасшедшего. Представьте себе дикарей, которые всю жизнь питались ананасами и кокосом. И вот происходит кораблекрушение. Огромный рефрижератор с тоннами свинины выбрасывает на остров. Они никогда не видели свиней. Им в голову не приходит, что это не просто съедобное, а то, что когда-то было живым. Трупные черви тоже не догадываются, что труп когда-то был телом. И туземцы, и черви просто едят то, что им подарила судьба. Так и мы. И быть может, это неплохо. Ведь иначе нефти могло бы стать слишком много.

Юрий оглядел стол, обнаружил бутылку, в которой еще оставалось не меньше половины, зачем-то понюхал, услышанное ему не понравилось. Андрей аккуратно вынул бутылку из его рук и отставил подальше.

— То есть все хорошо. А вы меня из купе хотели выгнать…

— Ты не гордый, но упорный. Я понял. Ты же в курсе, что нефть бывает разная. Наша — самая плохая, в том смысле, что самая грязная. Понимаешь почему? Все еще нет? Чем старше организм, тем он хуже функционирует. Во всем. Тем больше в нем грязи, которую нужно вывести.

— Допустим. То есть наша живая нефть старше арабской или штатовской, и что?

— То, что не существует никакой нашей или арабской живой нефти. Особи мигрируют. Сибирь — это кладбище. Это характерно для многих организмов — от черепах до угрей. Они приходят к нам умереть и дать жизнь новым существам, которые еще малы, голодны и так быстры, что поймать их нет никакой возможности.

— Цикл замкнулся.

— В том-то и дело, что теперь — нет. В шестьдесят третьем году в СССР уже существовал целый институт по исследованию живой нефти. И доктор наук Сергеев задал один очень правильный вопрос — что будет, если существо умрет, не оставив потомства?

— Мне кажется, что ответ заключен в вопросе — не оставит потомства.

— Если бы речь шла о людях — то да. Существа — огромны. Мощь их непредставима. Фактически они — энергия в чистом виде. Когда погибает огромное существо, высвобождается остаток его энергии и рождаются сотни новых. Но правильно сказать — не рождаются, а вылупляются. Потому что к моменту гибели — зародыши уже существуют. Смерть материнского организма дает лишь пищу для развития. Но если смерть наступит чуть раньше, когда зародыш еще не готов воспринять эту пищу?

— Все впустую?

— Тогда зародыш останется зародышем. Андрей, это странно, но они весят от двух до пяти миллиграммов. И достаточно одного, чтобы остановить процессы старения и поднять иммунитет до уровня просто фантастического на три-четыре года.

— Стоп. — Андрей с подозрением посмотрел на портфель Юрия. — Если вы сейчас собираетесь мне втюхивать какой-то новый вариант гербалайфа, поверьте, я не посмотрю на то, что ваши крики разбудят полпоезда…

— Какие крики?

— Когда я вам буду скармливать ваши акульи хрящи, вы попытаетесь кричать и вырываться, только не получится. Будете есть…

— Какие акульи хрящи?

— Неважно. Просто не пытайтесь мне ничего продать, договорились?

— Я, собственно, и не собирался.

Поезд притормозил у какой-то станции. Стало тихо настолько, что говорить не хотелось, было неловко порвать тугое молчание, и, только когда поезд тронулся, понемногу возвращаясь к привычному ритму, Юрий снова заговорил:

— Около ста человек в мире регулярно получают капсулу с зародышем. У нее нет стоимости. Ее нельзя ни купить, ни продать. Вас никогда не удивляло, когда с какими-то странами у нас вдруг налаживались отношения. Какой-нибудь политик неожиданно становился лучшим другом первого лица?

— Я думал, это просто вопросы этикета.

— Это вопросы жизни.

— Вы украли зародыш и вас ищут?

— Еще хуже.

— Не понимаю.

— Они думают, что я украл зародыш. Думаю, любое прохождение паспортного контроля станет для меня последним поступком, сделанным на свободе.

— А что хорошего в Питере?

— У меня есть план. Если у меня все получится, паспорт мне не понадобится. Понимаете ли, я украл не зародыш. Было бы соблазнительно, но у меня не было доступа. При всем желании я бы не смог этого сделать. Мне удалось закапсулировать частицу живой нефти. Вы понимаете, главное, чем занимается наша страна, — это не добыча газа и не прокачка нефти. Убийство живой нефти и добыча зародышей. Научились не так давно, водородная бомба выжигала все, а вот вакуумная — подошла. Проблема заключается в том, что количество существ — так или иначе — конечно. Рано или поздно мы бы перебили всех. Снижать добычу тоже не хотелось, точнее, нам бы просто не дали ее снизить: представьте себе, каково это — отказать людям из первой сотни, причем реальной первой сотни, а не гламурной. Перед моей группой была поставлена задача окультуривания живой нефти. Для начала нужно либо поймать только что вылупившийся зародыш, либо попытаться отделить часть в надежде на то, что часть будет жить и без целого.

— И вам удалось.

— У меня получилось. — Юрий нагнулся за своим чемоданом и вытащил из него термос.

— Чтобы не остыла?

Юрий молча открутил крышку и вытащил из колбы цилиндр сантиметров пятнадцать в длину и три сантиметра в диаметре.

— Ловушка из обедненного урана. Это сразу и способ получения, и хранилище. Ее утопили в нефти за пять минут до взрыва. В момент взрыва — она сработала, захлопнулась. Нефть, которая оказалась внутри, выжила.

— Все-таки я не понимаю, почему вакуумный взрыв? Какая разница, там все должно сгореть до золы.

— При термоядерном или ядерном взрыве так и происходит. Вакуумный убивает все, кроме зародышей. Они находятся в защитной оболочке, которая справляется даже с объемным взрывом.

— А не проще было просто жечь?

— Проще. Для вашего спокойствия вам лучше не знать, что происходило, когда ее пытались просто зажарить.

— Можно? — Андрей взял ловушку, смотрелась она в его руках странным металлическим карандашом. — И вот из-за этой штуки в наше купе вот-вот ворвутся суровые ребята в масках с автоматами, и коль я уже знаю, в чем дело, то повяжут вместе с вами?

— Примерно так.

— А хотите, я угадаю, почему вы не могли просто сжечь нефть?

— Попытайтесь.

— Слишком медленно. Для существа древнего, огромного было бы естественно реагировать. Вероятно, поджигатели прожили недолго. Угадал?

— Да. Только добавьте, что она не просто реагировала. Она кричала и действовала так, будто обладает разумом. Когда начинаешь об этом задумываться…

— Ну да, уж лучше ребята в масках. Они хотя бы люди.

Артем выбирал свою любовь, раскладывая пасьянс. Думал о пиковой даме, выпала бубновая. Артем не расстроился, просто немного странно, он всегда был уверен в будущей брюнетке.

В стене что-то стучало, скрипело. Мама думала, что это домовой, и ставила ему блюдечко с молоком. Стук не прекращался. Молоко с непредсказуемой периодичностью исчезало.

За стеной родители. У них школа закончилась институтом, институт — работой, диссертацией, темой для разговоров и удовлетворенным взглядом от того, что все именно так. Где-то в начале института у родителей родился он, у которого все иначе.

У Артема случилась любовь. Не подразумевая свадьбы, роддома, стремительного знакомства и молниеносной ненависти родственников каждой из сторон.