— Выступать следует сейчас, отец! Немедленно! С теми силами, что уже имеются у нас в наличии! Каждый день отсрочки — это наш подарок оберландскому маркграфу и его колдуну. Это время, которое Альфред и Лебиус используют для создания новых големов и бог весть чего еще!

Гейнский пфальцграф Дипольд Славный нервно мерил шагами знакомую с детства и с детства же нелюбимую приемную залу отца — огромную, гнетуще-пышную, давяще-торжественную, посеченную на правильные ровные сектора косым светом из узких окон-бойниц, увешанную расшитыми гобеленами и оружием. Да уж, оружием! Не боевые — декоративные, щедро украшенные каменьями и золотом, но так ни разу и не обагренные кровью клинки, секиры, шестоперы, клевцы и чеканы кичливо поблескивали со стен не отточенной сталью, а лишь богатством отделки.

Взволнованный донельзя гейнский пфальцграф не мог найти себе места в этих ненавистных покоях. Взволнованный? Нет — взбешенный пфальцграф не останавливался ни на секунду. Пфальцграф шагал. Туда-сюда. Сюда-туда. Зло вызвякивали по мозаичным плитам золоченые шпоры. На левом бедре привычно тяготил рыцарскую перевязь длинный клинок. За просторным голенищем правого сапога — в нашитых изнутри кожаных ножнах-кармашке — ощущалась тяжесть потаенного ножа, более приличествующего разбойнику, нежели особе благородных кровей.

Небольшой такой ножичек с простенькой плоской деревянной рукоятью и маленьким чуть изогнутым клинком. После плена в Оберландмарке (проклятый позорный плен!) Дипольд решил всегда иметь при себе какое-нибудь оружие помимо рыцарского меча. Чтобы не бросалось в глаза врагу и чтобы всегда было под рукой.

Чтобы не повторилось пережитое уже однажды.

Лиходейский засапожный нож сгодился для этого лучше всего.

Дипольд все шагал и шагал, стремясь выплеснуть переполнявшие его чувства через ноги. Сдерживать себя становилось все труднее. Да и как?! Как сдерживаться, как проявлять подобающее уважение и почтение к родителю-сюзерену? К такому родителю? К такому сюзерену? Нарочито спокойному, невозмутимому, непробиваемому. Немногословному.

НЕПОНИМАЮЩЕМУ!

Как — если после полона и бегства; после опасного спуска по обходным горным и лесным тропам (ноги себе и коню ломать на таких стежках!) к западным рубежам Верхней Марки; после перехода границы (повезло невероятно: чудом удалось проскочить мимо оберландских разъездов и сторожей!); после безумной (три загнанные лошади… нет, почитай — четыре: четвертую, всю в мыле, приняли дальние дозоры на подступах к Вассершлосскому замку, и, скорее всего, та несчастная кобылка тоже издохла) скачки по землям Остланда; после выстраданной и взлелеянной мечты о мести… После всего — вдруг это непонимание!

— Ты не прав, Дипольд. Точнее, прав лишь наполовину, или нет, скорее, — на треть, а быть может, и вовсе на четверть. Ибо каждый день отсрочки — это, прежде всего, возможность собрать новые отряды под знамена Остланда. Так что время, если, конечно, использовать его с умом, сейчас на нашей стороне…

Остландский курфюрст и герцог Вассершлосский, полноправный член имперского сейма выборщиков и главный претендент на корону кайзера, Карл Осторожный ронял слова тихо, неторопливо, с величавой ленцой. Обманчивой, обволакивающей… В голосе курфюрста не слышалось той стальной жесткой резкости, которой гейнский пфальцграф умудрялся пробуждать недовольное глухое эхо даже в обитой тяжелой гобеленовой тканью приемной зале. Не было в речи Карла ни напора, ни неукротимой злобы, пронизывавших каждое слово разъяренного Дипольда. Впрочем, никаких иных эмоций в ней не было тоже. В том смысле, что настоящих, искренних эмоций — нет. Зато имелось много напускного. Такого… В несколько слоев — не распутать, не раскопать.

Курфюрст, в отличие от сына, говорил не как боец или военачальник, привыкший отдавать приказы вперемежку с крепким солдатским словцом. Карл Вассершлосский Осторожный вещал располагающе-вкрадчивым тоном мудрого управителя, открыто, а чаще — исподволь, повелевающего явными и тайными советами, состоящими из таких же, как он сам, искушенных мудрецов и хитрецов, тоном опытного политика, чувствующего себя в запутанных имперских интригах, как рыба в воде. Как дерево в лесу. Как семя, прорастающее в жирном черноземе.

Хозяин Остландских земель был невысоким мужчиной в весьма зрелых, однако вовсе еще не преклонных годах. Высокий лоб, изогнутый нос, обильная седина на висках и в бороде… Смуглое, худощавое, непроницаемо-приветливое лицо Карла уже расчертили явственно наметившиеся, но не достигшие еще старческих глубин морщины. Холодные карие глаза курфюрста взирали на мир и людей пытливо и внимательно. От таких глаз трудно укрыть даже самое сокровенное. Губы чуть кривились в вечной полуулыбке. Или полуухмылке. Насмешливой? Одобрительной? Поощрительной? Злорадной? Этого никому не дано было понять до последнего момента — покуда сам улыбающийся не соизволит объяснить. Доходчиво и внятно. Словом или поступком.

— Пока Альфред безвылазно сидит в своем горном логове и пока большая часть остландских и имперских войск, способных… хотя бы теоретически способных выступить вместе с нами против Верхней Марки, не собрана воедино, отправляться в поход — крайне неразумно, — в обычной своей убаюкивающе-неторопливой манере продолжал курфюрст.

Карл словно пытался опутать горячего пфальцграфа вязкими словесами и задавить — хотя бы на время — бушующий в душе сына огонь.

— Сначала надлежит обзавестись максимальным количеством союзников и свести в единую армию отряды, рассеянные по замкам, бургам, городам, дальним заставам и гарнизонным казармам. Нам следует объединить все силы. Любые силы. Стянуть их отовсюду, откуда только возможно. И лишь после этого… И лишь тогда…

Вассершлосский герцог назидательно поднял палец. В косом солнечном луче блеснул бесчисленными гранями крупный самоцвет. Карл внушительно повторил:

— Тогда. И только тогда. И никак не раньше, сын.

Карл Осторожный, как всегда, не проявлял ни малейших признаков беспокойства. Внешне — не проявлял. Не демонстрировал. И именно эта непробиваемая невозмутимость особенно бесила Дипольда.

Курфюрст сидел в не очень удобном, но внушительном мягком кресле с массивными изогнутыми подлокотниками и высокой… высоченной — много выше человеческого роста — резной спинкой. Кресло это, к слову сказать, являло собой почти точную копию императорского трона. Что, конечно же, было не случайно. Случайностей Карл Осторожный не любил. И умел избегать. Обычно. Как правило…

Сзади, в тени кресла-трона, застыл верный телохранитель, со всеми потрохами и их содержимым преданный курфюрсту. Старый рубака при полном боевом доспехе, вооруженный мечом средней длины. Вполне подходящее оружие для боя как в просторных залах, так и в узких галереях замка…

Да и сам ветеран этот, уцелевший в бесчисленных стычках и войнах, тоже был в определенном смысле оружием — надежным, безотказным, не знающим пощады и сомнений. Отличный воин. Смышленый командир. Выходец из ландскнехтских низов, ныне произведенный в рыцари и состоящий в личной гвардии герцога-благодетеля. Повелитель Остланда умел окружать себя верными людьми. По-настоящему верными — обязанными курфюрсту всем и все теряющими в случае его внезапной кончины.

Гвардеец за креслом был подобен бездушному предмету обстановки и напоминал, скорее, неподвижную статую, нежели человека из плоти и крови. Но Дипольд-то знал: статуя эта оживет, едва лишь над Карлом нависнет угроза, пусть даже тень угрозы. Оживет внезапно, стремительно. А ожив, — ударит. Молниеносно, сильно.

Насмерть.

Этого отцовского трабанта [6] Дипольд тоже помнил с раннего детства. Только вот имя… Как же его зовут-то? На «Ф» как-то. Фридрих. Или Фердинанд. Он не любил показной пышности рыцарских турниров и редко принимал в них участие. Но всякий, кто видел его в настоящем сражении или хотя бы на жестоких… очень жестоких тренировках курфюрстовой гвардии, крепко задумался бы, прежде чем бросить вызов такому сопернику. Даже у самого Дипольда, несмотря на всю его горячность и боевой задор, желания всерьез скрестить меч со старыми гвардейцами не возникало. А если и случалось порой такое, то не настолько сильным оно было, это желание, чтобы воплощать его в жизнь. От победы над безродным выскочкой-ландскнехтом все-таки славы мало. А случись поражение — позора не оберешься.

Впрочем, кое-какие уроки на тренировочном ристалище отцовских гвардейцев Дипольд, бывало, брал. Уроки не рыцарского боя — иного. Лютой, жестокой драки на выживание. Обучался так — на всякий случай, больше потехи ради. И ведь пригодилась же наука! В оберландской темнице, к примеру, когда ломал руку Сипатому. Кстати, как носить нож в голенище — скрытно, на разбойничий манер — Дипольду тоже показали именно бывшие ландскнехты, возвышенные Карлом.

Фридрих-Фердинанд стоял навытяжку, готовый вступить в бой в любую секунду. С кем угодно. Прозвучал бы только приказ господина. Был бы только дан знак. Остландский курфюрст, наоборот, восседал в расслабленной позе. Уперев правый локоть в широкий отполированный подлокотник и положив подбородок на пальцы, поблескивающие перстнями, Карл наблюдал за вернувшимся сыном. И не выказывал никаких чувств.

Карл Осторожный вообще никогда не шел на поводу у чувств. Ни у каких чувств. Даже узнав о пленении единственного наследника, Вассершлосский герцог не совершил ни одного опрометчивого поступка, о котором впоследствии мог бы пожалеть и он сам, и заложник оберландского Чернокнижника. Курфюрст вел себя как обычно — расчетливо и предусмотрительно, не теряя здравомыслия и хладности рассудка, не поддаваясь страстям. Чего ему это стоило… Трудно было сказать что-либо определенное, глядя на невозмутимое лицо Карла. Но вот седины в волосах курфюрста заметно прибавилось.

Посольство, отправленное в Верхнюю Марку, личный визит в Нидербург и предварительные тайные переговоры с кайзером и соседями — да, все это было. Но явных приготовлений к военному походу, способных насторожить оберландцев и стоить жизни пленнику, остландский курфюрст не начинал до последнего момента.

Лишь когда радостная весть о чудесном спасении Дипольда достигла ушей Карла, в Остланде всерьез и открыто заговорили о возможной войне. О большой войне. И то были отнюдь не пустые разговоры. Однако темпы подготовки к предстоящей кампании не устраивали нетерпеливого Дипольда. Основательность, обстоятельность и неторопливость, с которыми, по своему обыкновению, подходил к решению любой важной проблемы — и к этой, разумеется, тоже — Карл Осторожный, выводили пфальцграфа из себя.

А черепашья скорость передвижения войск, следующих из дальних провинций по необъятным просторам Остланда и дружественных княжеств, герцогств и графств! А разбитые дороги! А тяжелые артиллерийские обозы! А вечно недостающие запасы продовольствия и фуража! А неспешные рекрутинговые наборы и разорительные авансовые выплаты жадным наемникам!.. Неповоротливая военная машина, разбросанная по множеству земель и крепостей, повязанная путаными вассальными отношениями и сокрытыми экономическими интересами, шевелилась, как всегда, вяло и неохотно. Подготовка к войне грозила затянуться не на одну неделю и не на один месяц.

— Ты не понимаешь, отец! — Дипольд сильно, до хруста в костяшках, сжал кулаки, словно пытаясь удержать в ладонях рвущуюся наружу злость. — Ты не видел оберландского голема! Ты не знаешь, что это такое!

— Ошибаешься, я все прекрасно понимаю, — со вздохом ответил Карл. — Да, я не видел голема собственными глазами. Но я знаю…

— Что?! — Дипольд все же сорвался на крик. — Что?! Ты?! Можешь?! Знать?!

— О том, что произошло в Нидербурге, я знаю все, — Карл говорил все так же спокойно, умиротворяюще, не повышая голоса. — Я лично разговаривал со свидетелями турнира и твоего…

Неловкая краткая пауза. Еще один сочувствующий (и это-то, именно это — хуже всего!) вздох.

— …твоего пленения.

«Пленения!»

Пфальцграф вспыхнул. И — замолчал. Пересохшую глотку словно сдавила стальная длань голема. Сжатые в кулаки пальцы отказывались разжиматься. Кулаки будто свело судорогой.

«Пле-не-ни-я!»

Любой плен — это позор. И даже если удалось благополучно сбежать из темницы Чернокнижника, позор еще не смыт. А смыть — сразу, быстро, жестоко, кровью, большой кровью, потоками крови — ему, Дипольду Славному, препятствуют! Не дают ему этого! Не позволяют! Мешают! И кто?! Родной отец!

— Оберландского стального рыцаря мне описали во всех подробностях, — пользуясь немотой, овладевшей устами сына, продолжал Карл. — И о том, на что он способен, рассказали тоже. Именно поэтому я говорю тебе еще раз, и повторю снова, сколько потребуется: торопиться с этой кампанией нельзя. Нам нужно выждать и подготовиться, Дипольд. Благоприятный момент, выбранный для удара по врагу, — это уже половина победы. А кидаться в бой без должной подготовки, очертя голову, — значит наполовину лишиться… И победы лишиться, и собственной головы.

Дипольд застонал. Ох уж эта проклятая, ставшая притчей во языцех осторожность отца! Да, благодаря ей Карл Остландский не проиграл еще ни одной битвы. Ну, а много ли он их выиграл? Настоящих кровавых сражений? Нет — совсем немного. Раз, два… ну три… ну четыре… Да и те все — незначительные приграничные стычки. Большая же часть успехов отца — результат умелой политики и прочей сопутствующей ей грязи. Лукавая дипломатия и хитрые интриги, мастерское разжигание раздоров во вражеских станах и тайные убийства соперников (этим отец тоже не гнушался — благо, в его распоряжении всегда были верные гвардейцы, посвященные в рыцари, но имевшие весьма отдаленные представления о рыцарской чести), подлые подкупы и выгодные временные союзы, экономические реформы, укрепляющие положение Остланда, и, конечно же, торговля, торговля, торговля… — вот чем добивался своего его сиятельство герцог Вассершлосский, курфюрст Остландский.

Воевать осторожнейший из курфюрстов не любил. Скрежету боевой стали Карл всегда предпочитал чарующий звон монет, а при необходимости умел ловко использовать обман и — терпеливо — время. Если нужно — много времени, а если очень нужно — очень много… «Для достижения великой цели хороши любые средства», — любил говаривать Дипольду родитель. Да, возможно, где-то в чем-то так и нужно. Но — не сейчас. Но — не теперь. Победа над Верхней Маркой — та самая благая цель, единственным верным средством в достижении которой может стать только война. Решительная. Стремительная. Жестокая. Беспощадная. Развязанная без задержки и постыдного промедления. Дипольд Славный был убежден в этом твердо.

— Сколько мы еще должны ждать, отец? — процедил сквозь зубы пфальцграф.

— Ровно столько, сколько потребуется, Дипольд. Не больше, но и не меньше. Гонцы уже посланы к курфюрстам и наиболее могущественным герцогам империи. О сборе войск будут извещены все мои вассалы и соседи. И соседи соседей. Сам же я намерен просить помощи у его величества.

— У кайзера?! — презрительно выплюнул Дипольд. — Какую помощь может оказать Альберт Немощный?! Зачем вообще тратить время на эту коронованную марионетку?

Карл чуть свел брови. Вообще-то, чтобы добиться подобного эффекта, следовало сильно постараться. Голос остландского курфюрста посуровел:

— Не нужно столь пренебрежительно отзываться об императорской власти, сын.

Ах, да, конечно! Его сиятельство тоже ведь прочат в кайзеры. Дипольд хмыкнул, покосившись на отцовское тронообразное кресло. И спрятал усмешку, взглянув дальше — за кресло. На живую статую в броне и с мечом у пояса.

И с рукой на мече.

Действительно, не нужно. Вот так открыто — не нужно…

— Император, сколь бы он ни был слаб, все же может собрать под свои знамена немалые войска, — продолжил Карл прежним тоном. — Пусть не свои — чужие. Но нам-то какая разница, Дипольд? Кроме того, речи Альберта способны вдохновить и объединить в борьбе против Верхней Марки многих из тех, кто не пожелает прислушаться к моим речам. Конечно, это произойдет лишь в том случае, если императорский призыв прозвучит достаточно убедительно. Я поеду ко двору, в том числе и для того, чтобы подсказать его величеству нужные слова.

— Не будь ты столь осторожным и медлительным, отец, ты бы давно уже занимал императорский трон, а не эту свою подделку, — не удержался-таки от упрека Дипольд. — И с полным на то правом сам говорил бы слова, которые считаешь нужными, вместо того чтобы вкладывать их в уста другого.

Глаза Карл сощурились — то ли в сдерживаемом гневе, то ли в скрытой насмешке, — не понять.

— Не будь я столь осторожным и медлительным, сын, меня, возможно, не было бы уже вообще… В живых не было бы. И уж по крайней мере, я не находился бы так близко к трону, как сейчас.

«Так близко к трону»? Интересно, что отец имеет в виду? Что он вхож в покои императора, как Дипольд — в его покои? Или что он вот-вот займет этот самый трон? А если верно второе, то насколько скоро произойдет это самое «вот-вот»? Его сиятельство Карл Осторожный умел говорить загадками — даже с сыном, когда того требовала ее величество Осторожность.

— Конечно, совсем неплохо, и даже весьма желательно было бы, если бы ты тоже отправился со мной, — задумчиво заметил курфюрст. — И если бы лично поведет кайзеру о своих злоключениях, сделав упор на том, на чем следовало бы…

«На чем тебе подскажут». Пфальцграф понимающе усмехнулся.

— …Но твоя несдержанность, Дипольд…

Карл выдержал осуждающую паузу и лишь затем объяснил:

— При императорском дворе может навредить любое неосторожно брошенное слово. Поэтому лучше не рисковать.

— Ты никогда не рискуешь, отец, — Дипольд Гейнский скривил губы. — Но эту войну без риска не выиграть. Война с Оберландмаркой…

Его прервали. Грубо, будто зарвавшегося мальчишку:

— Войны с Альфредом Оберландским нет. Пока — нет. И не будет, покуда я не почувствую, что готов к ней. С этим тебе придется смириться, сын.

Последние слова были сказаны твердо и жестко. Неожиданно твердо и жестко для мягкогласого Карла. Безапелляционно это было сказано. Как стегающий по лицу, по глазам удар хлыста. Как рубящий наотмашь смертоносный удар меча. Как ставящий последнюю точку копейный удар. Что могло означать лишь одно: остландский курфюрст нутром чует опасность. Настоящую, реальную, страшную угрозу он ощущает. А когда случается такое, отец становится упрям и неподатлив. И спорить с ним тогда бес-по-лез-но.

Дипольд тяжело дышал. Глаза пфальцграфа пылали от негодования. Но что он мог поделать? Не бросаться же на отца с мечом. Или…

«Так близко к трону»…

На отца? С мечом? Но ведь грех отцеубийства… Убийство… Кровь… В висках… И — знакомая кровавая пелена перед глазами…

Мысли путались, сердце бешено колотилось, кровь клокотала. Вообще-то в таком состоянии он, пожалуй, мог бы и броситься. И — на отца. И — с мечом. И — с потаенным ножом-засапожником, вырванным из-за голенища. Слишком велики были ярость и обида. Слишком красна пелена, помутившая разум. Помутившая, но не затмившая полностью. Да, он мог бы, если бы не стража. Не страж… Фридрих-Фердинанд не… если бы…

Нет, сейчас следовало зажать рвущийся гнев в кулаке и держать, что есть сил. Крепко держать… Не отпускать… Переждать следовало, перемучиться, перемаяться, сколь бы не было это тягостно.

Телохранитель отца настороже. И если Дипольд поддастся губительному порыву… Нет, убить-то его, разумеется, не убьют. Едва ли курфюрст позволит своему цепному псу пролить кровь единственного наследника. Дипольда просто обезоружат и вышвырнут из приемной залы, как щенка. Быть может, бросят под замок. И доверительных бесед с ним Карл Осторожный, точно, вести уже не станет. А главное, отец узнает, на что он способен, к чему готов. И, узнав это, будущий кайзер не позволит больше Дипольду подобраться так…

«Так близко к трону».

Пфальцграф шумно вдохнул. Резко выдохнул. Еще раз прошелся через просторную залу. От стены к стене. Звонко печатая шаг. Весь скопившийся гнев бросая в ноги, в кованые каблуки и золоченые шпоры. На перевязи болтался меч, за которым — Дипольд ничуть не сомневался в этом — следили глаза отцовского трабанта. За правым голенищем, будто влитой, лежал потаенный нож в узком плоском кармашке-ножнах. Но и от него сейчас проку не будет.

— Не нужно так волноваться, Дипольд, — Карл Вассершлосский внимательно и пристально — даже, пожалуй, слишком внимательно и слишком пристально — наблюдал за ним. Телохранитель Карла — тоже. — Тебе следует успокоиться. Немедленно.

Отец и его гвардеец… Больше — никого. Оно, наверное, и к лучшему. Потому что с гейнским пфальцграфом по прозвищу Славный разговаривали сейчас, как с неразумным ребенком.

И Дипольд все же не выдержал.

И — прорвало. То, что душило, что тяготило…

— Нельзя!!! — его крик заметался, забился раненой птицей под высокими сводами. Резкий, яростный, отчаянный, угрожающий крик.

Курфюрст вздрогнул. Едва заметно, но…

Телохранитель Карла напрягся. Гораздо заметнее.

— Нельзя нам сейчас успокаиваться, отец! Никак нельзя! Успокоение сейчас смерти подобно!

— Возьми себя в руки, сын! — потребовал Вассершлосский герцог.

— В эти?.. — Дипольд оскалился — безумно, по-звериному. Поднял раскрытые ладони, повернул, показывая их Карлу. С одной стороны, с другой. Пусть посмотрит, батюшка, пусть рассмотрит получше натертые настоящим, боевым оружием мозоли. — Но эти руки даны мне не для того, чтобы сдерживать себя. Эти руки жаждут иного. Сразить врага! Поквитаться с Оберландом!

Карл молчал, чуть сведя брови. Курфюрст слушал, не перебивая.

— Так поквитаться, чтобы под пальцами захрустели глотки, — все больше и больше ярился Дипольд. А руки снова сжимались в кулаки. Сами собой. — Чтобы правая длань сломала кадык чернокнижному маркграфу, а левая выдавила всю, до последней капли, поганую жизнь из его проклятого магиера! Ибо если не будет так — будет иначе. Наоборот будет, отец! Если наши руки первыми не дотянутся до горла Верхней Марки, если мы сразу, сейчас же, без промедления, не передавим оберландцев, то стальная хватка железных големов скоро свернет шею всему Остланду! И шею свернет! И хребет переломит! И ребра сокрушит!

Все.

Сказано.

Дипольд замолчал, хрипло и жадно дыша. Воздух, слова, запал кончились…

Остландский курфюрст Карл Осторожный долго и испытующе взирал на сына. Былая невозмутимость не ушла полностью с его лица, но словно бы отступила на время, приоткрыв что-то простое, искреннее, человеческое…

Во взгляде Карла неодобрение и осуждение мешались сейчас с отцовской тревогой, жалостью и сочувствием. Было как-то неловко, не по себе было от такого взгляда. Дипольд вдруг увидел себя со стороны — глазами родителя. Вот он стоит посреди необъятной залы, перед могущественным отцом, как перед неправедным судией, — раскрасневшийся, дрожащий от ярости, со сжатыми и воздетыми к потолку кулаками, с искаженным лицом, с глазами, горящими безумным блеском. Смешной и страшный одновременно. Та еще картина…

А неподвижная статуя за высокой спинкой курфюрстового кресла-трона, оказывается, уже сменила позу. Верный трабант стоит теперь чуть ближе — у правого подлокотника. И ладонь телохранителя не просто лежит на рукояти меча, но — крепко сжимает оружие.

Значит, Фридриху-Фердинанду пфальцграф смешным не казался.

Пауза затягивалась. Сверх всякой меры. Шли секунды. Одна, вторая, третья…

Карл Осторожный наконец нарушил молчание:

— Ты всегда был непозволительно горяч, сын, но сейчас…

Курфюрст наморщил лоб, подбирая подходящее определение, и никак не мог найти то самое слово, которое верно выразило бы его чувства. И — нехорошие предчувствия.

— Сейчас ты стал каким-то…

Снова тянулась пауза.

— Каким, отец? — прохрипел-поторопил Дипольд.

Каким он стал?!

В горле у пфальцграфа пересохло. И першило, и саднило в горле так, будто стальная хватка оберландского голема, о которой он только что пророчествовал… будто она уже…

Говорить было трудно.

— Другим, — вздохнул Карл. — Другим ты стал.

И добавил — мягко, осторожно:

— Я не знаю, что именно в тебе изменилось, сын, я не знаю, что с тобой сделали там, в Оберландмарке, но…

— Что изменилось?! Что сделали?! — Дипольд аж скрежетнул зубами. Лютая злоба вновь переполняла его и рвалась наружу. — А как ты сам думаешь, отец, что может сделать со свободным человеком благородного происхождения заточение в клетке? Как может изменить рыцаря, привыкшего к мечу в руке, позорная цепь на ногах?

И опять Карл смотрел на Дипольда. Внимательно, не отрываясь, долго… Томительно долго. Потом произнес — негромко и задумчиво:

— В Остланде говорят: тот, кто попадает к Альфреду Чернокнижнику, назад не возвращается, а если такое все же произойдет, то вернувшийся ступит на порог своего дома иным человеком. До сих пор я не особо верил в эти сказки, но теперь…

Курфюрст вдруг сбился, судорожно сглотнул. Невозмутимый Карл Осторожный более не считал нужным скрывать своей боли и печали. В глазах курфюрста блестела влага.

Невиданное, немыслимое доселе зрелище!

— Что теперь, отец? — спросил пфальцграф, уже не столько взбешенный, сколько растерянный и вовсе сбитый с толку.

— Сдается мне, все так и есть, Дипольд… Я вижу перед собой сына. И я не узнаю его. Нет, не так… Не узнаю до конца, прежнего — не узнаю. Или, быть может, узнаю с той стороны, которой не видел и не знал в тебе прежде. Понять не могу, в чем тут дело и как такое возможно, но сердцем чую. Все ли с тобой в порядке, мой мальчик?

«Мой мальчик?!» Что за телячьи нежности?! Поведение отца начинало не просто озадачивать — пугать. Стареет курфюрст? Или замыслил какой-то подвох? Или все же дело в другом? В отцовской любви, которую прежде Карл не особенно-то и выказывал?

— Со мной все будет в полном порядке, когда сдохнет Альфред Чернокнижник, — фыркнул Дипольд. — И вместе с маркграфом — его магиер. А заодно — все прочие оберландские свиньи…

— Когда сдохнет, говоришь? — переспросил Вассершлосский герцог. — Маркграф. И магиер…

Отчего-то Карл выделил именно магиера.

Курфюрст хмурился. Блеска влажной пелены в его глазах Дипольд больше не видел. Вместо нее в очах отца теперь посверкивала непреклонная решимость. Тоже, в общем-то, редкое явление для осторожного остландца, привыкшего укрывать от чужих взоров свои истинные чувства и помыслы.

— А знаешь, возможно, ты прав, сын, — задумчиво произнес Карл. — Сдается мне, все дело в этом магиере. Наверняка, именно проклятый прагсбуржец опутал тебя своими колдовскими тенетами, коих сам ты не замечаешь. И я надеюсь, смерть Лебиуса действительно развеет темные чары и принесет успокоение в твою смятенную душу, а мне вернет прежнего сына. Я очень на это надеюсь, Дипольд…

Пфальцграф промолчал. Дипольд ни в коей мере не разделял нелепого предположения отца. Он не верил в возможность околдовать человека исподволь, тайком — так, чтобы тот ничего не заметил и не догадался о свершенном над ним магическом действе. Но сейчас-то важно было другое: Карл проникся наконец нужным настроем!

Дипольд видел, как крепко пальцы отца сжимают широкие подлокотники. Вон как фаланги побелели! Прежде ничего подобного он за своим сдержанным родителем тоже не замечал. Можно было только догадываться, какая буря бушует в сердце курфюрста, если несокрушимая броня напускного спокойствия Карла Осторожного дает такие трещины.

— Война с Верхней Маркой будет, — откинувшись на спинку кресла-трона, остландский курфюрст объявил об этом как о деле решенном. — Но, поскольку нам придется иметь дело с опаснейшим противником, к войне этой мы станем готовиться так, как я сочту нужным.

Лицо пфальцграфа дернулось. Губы искривились. Глаза полыхнули недобрым блеском. Карл всего этого не заметил. Не счел нужным замечать:

— К кайзеру я отправлюсь сегодня же. Мои гвардейцы поедут со мной. С верной гвардией при императорском дворе я чувствую себя спокойнее. Сам понимаешь, двор — это настолько м-м-м… непредсказуемое место.

Дипольд понимал. Двор Его Императорского Величества — такое место… А курфюрст Карл Осторожный всегда должен блюсти осторожность. В особенности, находясь… «Так близко к трону» находясь.

— В Вассершлосе я оставляю…

Карл повернулся к неподвижной, закованной в латы статуе-телохранителю. Сказал-приказал-позвал:

— Фридрих!

«Ага, значит, все-таки Фридрих, — отметил про себя Дипольд. — Не Фердинанд».

Статуя ожила. Выступила из тени кресла.

— Да, ваше сиятельство, — Фридрих склонил голову. Голос старого вояки прозвучал негромко, придавленно-хрипло, бесцветно. Зато отчетливо звякнул гибкий доспех трабанта. Чешуйчатая броня на кожаной основе, открытый шлем с чешуйчатыми же наушниками и назатыльником. Бесстрастное обветренное лицо, усеянное шрамами и трещинами морщин, тоже казалось продолжением защитной чешуи. Словно… М-да…

«У каждого правителя, мечтающего о большем, нежели ему дано, имеются свои верные големы», — невольно подумалось Дипольду.

— В мое отсутствие Фридрих побудет с тобой, сын, — сообщил Карл. — Он хороший и преданный слуга…

«Преданный тебе, отец, но не мне», — мысленно уточнил Дипольд.

— …непревзойденный воин и умудренный жизненным опытом муж.

— Но зачем? — насупился пфальцграф. — Зачем мне твой Фридрих? Если потребуется, я смогу защитить себя сам.

— Не всегда, — покачал головой Карл. — Не от всякого врага.

— Я смогу… — упрямо заявил Дипольд.

— И все же тебе может понадобиться совет Фридриха и…

— И?

— И его присмотр.

Ах, вот оно что! Пфальцграф выдохнул сквозь плотно сжатые зубы:

— А я полагал, что не сегодня-завтра отправлюсь к себе — в Гейн.

— Нет, Дипольд, до моего возвращения ты останешься здесь. Твой гейнский замок подождет.

Понятно…

Все ему теперь было понятно. После одного заключения — другое. Мягкое, ненавязчивое, почетное, без подземелий, клеток и цепей, но от того не менее горькое. Кажется, отец всерьез опасался предоставлять вернувшегося из плена «иного» (так ведь его охарактеризовали?) сына самому себе.

— Мы еще не обсудили план предстоящей кампании против Оберландмарки, — заметил курфюрст. — Когда я вернусь от императора…

Дипольд только скривил губы. Не в том причина. Ох, не в том!

Карл вздохнул, сокрушенно покачал головой.

— Ты сильно изменился, сын, — будто оправдываясь перед капризным ребенком, проговорил он. — Очень сильно. Сейчас ты как никогда склонен к совершению необдуманных поступков.

Дипольд усмехнулся:

— И, следовательно, мне нужна опека? Нянька?

«Или нет, скорее уж достаточно крепкая рука, чтобы схватить при необходимости мою руку, покуда я не натворил чего-нибудь „необдуманного“, — злые, невысказанные мысли текли бурным неудержимым потоком. — Схватить, а, быть может, даже отсечь — все зависит от приказа, который получит (или уже получил?) остландский человек-голем по имени Фридрих. И все, разумеется, мне же во благо. Во имя великой цели. Во спасение меня, такого изменившегося и неразумного… Что ж, спасибо за доверие, отец».

— Не нужно дуться, Дипольд, — негромко произнес курфюрст. — Нежелательных пересудов не возникнет. О том, что к тебе приставлен Фридрих, в замке не знает и не узнает никто.

Как будто это что-то меняло!

Говорить им было больше не о чем. Прощаться, соблюдая все необходимые формальности, не хотелось. Крутанувшись на каблуках, Дипольд направился к двери. Шагал быстро, шумно, с мстительным злорадством царапая шпорами плиты пола.

Карл кивнул гвардейцу.

Фридрих последовал за пфальцграфом.

Он не был уже ни недвижимой статуей, ни неслышной тенью. Дипольд отчетливо различал за спиной позвякивание чужого доспеха.

Шаг — звяк. Шаг — звяк…

«Проклятый голем во плоти! Пес цепной! Безродный выско…»

И вдруг — часто, сильно, громко. Хлоп… Хлоп… хлопанье за узким высоким окном-бойницей.

«…чка!»

Странный шум сбил и прервал яростный ток мыслей. Дипольд повернулся к окну.

Он видел стремительное движение Фридриха, разворачивающегося в прыжке, собственным телом пытающегося прикрыть одновременно и пфальцграфа, и курфюрста. От бойницы прикрыть, от арбалетного болта, который мог влететь снаружи.

Видел Дипольд и меч гвардейца — молнией высверкнувший из ножен клинок, готовый срубить любого, кто сунется в залу.

А еще пфальцграф заметил черное крыло. Кончик крыла, точнее. Едва успел заметить…

И после — услышал… Где-то вверху, над окном, над крышей — пронзительный, похожий на смешок, вороний «к-карк-х!».

«Воронье уже кружит в небе Остланда, — с горечью подумал Дипольд. — Чует поживу воронье. Даже неразумные птицы понимают то, чего никак невозможно втолковать отцу!»

Гейнский пфальцграф скорым шагом покинул приемную залу Карла Вассершлосского.

Фридрих, удостоверившись, что опасности нет, быстро догнал Дипольда.

И снова, как ни в чем не бывало: шаг — звяк за спиной.

Шаг — звяк…

Дипольд наблюдал за отъездом отца из закрытой верхней галереи, опоясывающей могучий донжон и нависающей над внутренним замковым двором. Наблюдал через хорошо защищенную и безопасную, по мнению Фридриха, бойницу. По мнению Фридриха!.. Ненавистная опека начиналась. Карл Осторожный уезжал, но гвардеец отца стоял рядом, дабы исполнять волю курфюрста. Стоял, следил, наблюдал…

Больше поблизости — никого. Ни души. И сама галерея, и примыкающие к ней покои Дипольда были отделены от остальной цитадели запертыми дверями. Страже, расположившейся у входов снаружи, Фридрих строго-настрого наказал никого не впускать наверх. Ну да, безопасность и покой курфюрстова сына, вернувшегося из плена, превыше всего.

Дипольд хмуро созерцал знакомый пейзаж. Водной крепостью, замком на воде твердыня герцога Вассершлосского [7] названа не случайно. Еще бы! Вокруг — только водная гладь да редкие пятна небольших рыбацких лодчонок. Обширное озеро, питаемое бесчисленными родниками и притоками, представляло собой преграду куда более надежную, нежели обычный крепостной ров. В центре огромного водоема располагался каменистый остров, на котором и высился замок Карла Осторожного. Омываемая со всех сторон водой цитадель Вассершлосского герцога была столь же неприступна, как горное логово Альфреда Оберландского, слившееся со скальной породой.

Из островной крепости хорошо просматривалась береговая линия. Темная полоса вырубленного леса. Куцые огородики и наделы. Небольшие клинышки отвоеванных у густой чащобы, малопригодных для земледелия, но все же засеянных полей — делянок. Рыбацкие поселения в пять-шесть домов, обнесенные глухими частоколами со стороны суши, а с озером, словно пуповиной, связанные хлипкими дощатыми мостками и причальчиками. Казармы дальнего — берегового — гарнизона. Сторожевые вышки… Берег находился на расстоянии выстрела из крупной бомбарды, каковые были установлены на четырех угловых башнях вассершлосской крепости и на стенах меж ними.

Озерный замок Карла Осторожного соединял с сушей единственный мост — установленный на сваях и тянувшийся от самых ворот. Длинный — не в одну и не в две дюжины пролетов, прочный, надежный. До поры до времени надежный, ибо при малейшей опасности мост разбирался в считаные минуты, после чего над водой оставались сиротливо торчать лишь выморенные, почерневшие концы крепких дубовых кряжей, вбитых глубоко в илистое дно. В случае же крайней нужды и при недостатке времени единственную дорогу к замку нетрудно было взорвать. Причем пороха для этого потребовалось бы совсем немного.

Вот по этому-то мосту и покидал сейчас свою крепость остландский курфюрст. Овеянный славой фамильный златокрылый грифон — герб, который Дипольду приходилось делить с отцом, — трепетал на ветру. Курфюрста сопровождала многочисленная свита. Гвардейцы, оруженосцы, слуги… Процессия, растянувшаяся от начала до конца моста, двигалась неторопливо, сторожко. Как всегда, впрочем. Большому конному отряду выехать из замка по тесному дощатому настилу не так-то просто. Случалось уже, что, ломая низенькие перильца, в воду падали неумелые всадники на боязливых лошадях.

Зато и ворваться в Вассершлос с наскока практически невозможно. Вероятно, потому твердыню Карла Остландского не штурмовали еще ни разу. Нет дураков! Длинные, узкие мостки находятся под неусыпным наблюдением стражи — как на самом острове, так и на береговых подступах. И команда расторопных плотников, готовых на раз-два раскидать по бревнышку пролет-другой, несет дежурство круглые сутки. И пороховые бочонки для подрыва дощатой тропки к замку всегда припасены. Так что дорожка эта неприятелю заказана. А другого пути на остров-крепость нет.

Зимой, когда встает лед и мороз более чем на локоть сковывает водяную гладь вокруг острова-крепости, никакому ворогу сюда все равно не пробраться. Конницу через окрестные леса — по непролазным сугробам, засекам да буреломам — не провести. Бомбарды и обозы не протащить.

По воде штурмовать Вассершлос — опять-таки — гиблое дело. На рыбачьих лодках большой отряд к крепостным стенам не перебросить. Разве что десяток-другой стрелков. Да ведь и тех потопят прежде, чем утлые челны ткнутся носами в островную твердь. А большим кораблям тут взяться неоткуда. Хоть и питают Вассершлосское озеро множество безымянных ручейков и речушек, все они мелкие, бурные, порожистые, извилистые и к судоходству непригодные. Мало того, в верхнем и в нижнем течении речушки те часто и густо перекрыты плотинами. Если вражеский флот и способен добраться до вотчины Карла Осторожного, то исключительно волоком. Что, в общем-то, непосильная задача даже для опытного магиера.

Конечно, если рассуждать теоретически, то ради одной-единственной переправы-штурма можно было бы и на месте сбить абы какие плоты или большие лодки. Но это дело долгое, кропотливое, к тому же в крепости имеются бомбарды, которые достанут до береговых верфей или уже при спуске на воду разнесут в щепу любой крупный плот или судно. Измором осажденных тоже не взять: нехватки воды на острове ощущаться не будет никогда, а изобилием рыбы Вассершлосские озера славятся на весь Остланд. Все! Отряд отца миновал, наконец, мост, въехал в лес, скрылся из виду… Выждав еще несколько минут, Дипольд повернулся к няньке-стражу.

— Фридрих, мне тоже нужно покинуть замок, — надежды на успех было мало, но пфальцграф все же постарался, чтобы его голос звучал властно и твердо, чтобы сам тон сказанного отбивал охоту возражать. — Я уезжаю немедленно. Сейчас же.

Это — первая проверка. На крепость. На волю. Попытка показать, кто есть кто. И она, увы, провалилась.

— Сожалею, но это невозможно, ваша светлость, — с вежливым спокойствием ответил гвардеец. Он был уверен и в своей силе, и в своем праве.

Дипольд скрежетнул зубами. Такого вояку, как и островной замок, взять с наскока трудно. Да и длительную осаду отцовский трабант тоже выдержит успешно. И все же…

— Фридрих, я должен… — нахмурился Дипольд. — Отец слишком медлителен в вопросах войны, а значит, решать быстро и поступать решительно теперь должен я. Понимаешь, дол-жен! Следует срочно собирать войска и выступать в поход, пока…

— Позволю себе заметить, его сиятельство не медлителен, но мудр и осторожен, — со всей мягкостью, на которую он был способен, перебил Фридрих. — А я… я тоже скован долгом и словом, данным вашему отцу. Мне надлежит быть при вас.

— Ну и прекрасно! — Дипольд решил зайти с другого бока. — Ты ведь можешь отправиться со мной. Можешь спокойно нести при мне свою службу. Я буду только рад этому…

— Нет, не могу, ваша светлость. На этот счет у меня имеются четкие указания от его сиятельства. Ваш отец не желает, чтобы вы покидали Вассершлос до его возвращения. Возможно, через неделю… быть может, через две…

— О чем ты говоришь, Фридрих! — взорвался Дипольд. — Неделя?! Две?! У меня… у всех нас нет столько времени. Действовать нужно сейчас!

— Нельзя, — прозвучал бесстрастный ответ. — Вам — нельзя. Мне очень жаль, ваша светлость.

— Плен? — криво усмехнулся Дипольд. — Все-таки плен? В замке собственного отца. Плен и персональный тюремщик? Так?

— Нет, — коротко ответил Фридрих. Но тут же честно добавил, как и подобает солдату: — Пока — нет.

— Пока? И что же это значит, позволь спросить?

— Я получил приказ защитить вас, — с каменным лицом и стеклянными глазами неподкупного служаки отчеканил гвардеец. — В первую очередь защищать от вас самих же, от ваших необдуманных поступков. Для этого его сиятельством мне предоставлены самые широкие полномочия. Вплоть до…

— Темница? — сощурил глаза Дипольд. — Цепь и клетка?

На этот раз ему не ответили.

Вернее, ответили не сразу.

— Господин курфюрст редко ошибается, — после долгой паузы произнес наконец Фридрих.

Дипольд больше не слышал в его тоне прежних солдафонских ноток. Посеченный в битвах ветеран говорил обычным человеческим голосом. Голосом умудренного наставника, дающего дружеский совет.

— Я привык ему доверять, — говорил старый гвардеец. — И я прошу вас не упрямиться, а тоже полностью довериться его сиятельству. Поверьте, он не желает вам зла. Господин курфюрст любит вас, как только может любить отец сына. Возможно, он показывал свою любовь не часто, но это так. И все, что делается сейчас, делается ради вашего блага.

Еще пауза. Еще уточнение:

— И ради блага Остланда, разумеется.

Снова — недолгое молчание.

— И ради блага империи тоже.

«Ну, кто бы сомневался! — усмехнулся про себя Дипольд. — Куда же без блага империи, во главе которой скоро встанет мой батюшка-благолюб».

Вслух он сказал иное.

— Видишь ли, Фридрих, то, что, по мнению отца, хорошо для империи, не всегда устроит меня, — дрожащим голосом, едва сдерживая подступающую ярость, произнес Дипольд. — А потому я предпочитаю сам добиваться своего счастья. Я лучше отца и, уж несомненно, лучше тебя знаю, в чем сейчас заключается для меня наивысшее благо. Месть — вот в чем. Месть за унижения и позор, который довелось пережить некоему благородному пфальцграфу по прозвищу Славный.

— Месть следует вершить на холодную голову, ваша светлость, — заметил Фридрих.

— Карлу Осторожному — возможно. Но не мне. Моя месть горяча, как раскаленный в кузнечном горне клинок, и со временем становится лишь горячее. Если ее не залить кровью, если не остудить ее, она — я чувствую это! — сожжет меня изнутри. Сожжет и испепелит. Сгрызет и пожрет. Мне этого не нужно. Так что, пока отец раскачивается, я намерен мстить. Альфреду Чернокнижнику. Лебиусу Прагсбургскому. Всей Оберландмарке. Равно как и тем, кто по своей или чужой воле пытается мне в этом воспрепятствовать. Подумай об этом, Фридрих, крепко подумай. Твой господин стареет. А со стариками… даже с осторожными стариками, даже со стариками-курфюрстами, даже со стариками-императорами… а с императорами — так, пожалуй, в особенности, всякое может случиться. Разное может случиться. Я же молод. И я умею ценить верность не хуже отца. И оказанных услуг я не забываю. А потому очень прошу тебя, Фридрих, не становись у меня на пути. Дай мне возможность уехать сейчас, чтобы не жалеть о своем упрямстве потом.

— Ваша светлость никуда не поедет, — сухо ответил гвардеец. — По крайней мере, до возвращения его сиятельства.

Ох, до чего не хотелось бы!.. Видит Бог, Дипольду вовсе не хотелось прибегать к последнему, крайнему средству. К постыдному, внезапному удару без предупреждения, без надлежащего вызова. Но, видимо, средства этого не избежать. Только так он мог избавиться от навязчивой опеки, от присмотра, сковывающего руки.

Одолеть опытного ветерана-гвардейца в честном поединке никаких шансов нет — это Дипольд понимал прекрасно. Что ж, ради высшей цели… ради святой мести он готов был поступиться даже законами чести. В конце концов, с ним ведь тоже поступили бесчестно. Разве нет?

— Я вижу, с тобой говорить бесполезно, Фридрих, — с тяжким вздохом разочарования выдавил Дипольд. — Ладно, пусть будет по-твоему. Подожду отца, а уж там как сложится…

Пфальцграф понурился, сгорбился, опустил плечи, усыпляя бдительность гвардейца. С видом полной покорности мерзавке-судьбе Дипольд медленно отвернулся и от бойницы, и от стража. И…

И резко, стремительно повернулся снова.

А вот так?!

Еще в развороте Дипольд вырвал из ножен меч — стремительно, молниеносно.

А вырвав — ударил. Как казалось — внезапно, неотразимо. Рубанул что было сил. В невозмутимое, иссеченное морщинами и шрамами лицо отцовского трабанта.

На стрельбище, обустроенном в небольшом ровном распадке меж каменистых горных склонов, выстраивалась очередная шеренга из десяти человек. Альфред Оберландский в сопровождении нескольких слуг и оруженосцев неторопливо прохаживался за спинами застрельщиков. Поигрывая маклерской оптической трубкой, маркграф осматривал непривычное еще глазу снаряжение и придирчиво наблюдал за выучкой солдат.

Да, тут было на что посмотреть. В руках у каждого стрелка — новый длинноствольный хандканнон, изготовленный в мастератории Лебиуса, и сошка-подставка для ведения огня с упора. На правом плече — подушка, смягчавшая немалую отдачу при выстреле. На боку — сумка с огненным снаряжением. На груди — широкая перевязь с кармашками — тоже для припасов. На поясе — узкий граненый клинок — короче эстока-штехера и кончара, однако длиннее мизерекордии и панцербрехера. Еще не меч, но уже не кинжал, а по сути своей — ни то и ни другое.

В рукопашном бою такой штырь-жало с рукоятью винтообразной формы можно использовать как обычное клинковое колющее оружие, а можно — вкрутив в специальную резьбу на конце ствола — намертво соединить с хандканноном, обратив его тем самым в тяжеловесное, но все же довольно эффективное подобие копья, а стрелка — в пикинера. Еще одно хитроумное и весьма полезное изобретение. Вполне в духе прагсбургского колдуна. «Штих» [8] — так именовал это меч-копье сам Лебиус.

Капитан застрельщиков заметно нервничал. Суетился под пристальным взглядом холодных глаз макграфа, размахивал почем зря своим коротким кончаром и без особой нужды покрикивал на подчиненных, уже занявших позиции напротив мишеней и изготовившихся к залпу.

Мишенями сегодня служили изрядно побитые и расщепленные пулями поленья, выставленные на камнях. Далеко, между прочим, выставленные — на добрых три сотни шагов. Не из всякого арбалета всадишь стрелу в такую цель, да на таком расстоянии. Но магиерские хандканноны настолько же превосходили по дальности и точности боя обычные ручницы и самострелы, насколько новые пушки Лебиуса, установленные на стенах оберландского замка, оказались совершеннее старых бомбард.

И все же к любому новому оружию следовало привыкнуть, приноровиться. И должному обращению с ним надлежало обучиться. А потому специально отобранные лучшие оберландские стрелки, лишь недавно сменившие свои шумные, но бестолковые фитильные ручные бомбарды на дальнобойные хандканноны Лебиуса, неустанно упражнялись в стрельбе. Вот и сейчас…

Положив длинный тяжелый ствол на воткнутую в землю сошку, уперев в наплечную подушку изогнутый плоский приклад и прильнув правой щекой к деревянному ложу, стрелки ждут последней команды капитана. Стоят, чуть пригнувшись. Левый глаз прикрыт, правый — ловит цель крохотным бугорком-мушкой, расположенным над дульным срезом и еще до выстрела указывающим траекторию полета пули.

Все это — и чудовищная длина ствола, и рогатая сошка, и приклад, и мушка — было пока в диковинку. Но самое главное новшество заключалось в том, что для выстрела не требовалось более тлеющего фитиля. Ну, то есть совсем!

Лебиус снабдил свои хандканноны особым огнивом. При нажатии на небольшой загнутый крюк, что торчит из-под деревянного ложа, с крепления над ложем срывается молоточек-зажим на тугой пружине. А сорвавшись — с силой бьет по усеянной бороздками-насечками стальной крышке, запирающей пороховую полку с небольшой выемкой в центре. Бьет, одновременно приподнимая и сдвигая крышку. Благодаря укрепленному в «молоточке» кремневому отщепу при ударе высекается сноп искр. Порох на полке мгновенно воспламеняется, и огонь через затравочное отверстие поджигает заряд в стволе.

Зажим с кремнем, крепко стиснутым двумя железными бляшками, внешне напоминал птичий клюв. Вероятно, по этой причине прагсбургский колдун назвал свою ручницу шнабель. [9] И, надо признать, кремневый клюв клевал столь же безотказно и смертоносно, как жалили магиерские «змеи».

Новый самопальный механизм оказался удобным в использовании, более эффективным, нежели фитиль или палительная свеча, и в то же время на удивление простым и надежным. Если Лебиус и использовал при изготовлении своих ручниц какие-то магическо-алхимические ухищрения, то — в минимальных количествах. Ну, разве что искр чудо-огниво его хандканноны давало больше, чем возможно было выбить с помощью обычного кремня и кресала, а само при этом не изнашивалось. Да к прочному стволу совершенно не приставал пороховой нагар, по причине чего оружие, вне зависимости от количества произведенных выстрелов, практически не нуждалось в чистке. Да еще магиерский порох отличался от привычного огненного порошка: он напоминал, скорее, россыпь мелких гранул, вспыхивал сильнее и ярче, сгорал быстрее и придавал забитому в ствол бондоку большее ускорение. В остальном же… В остальном — никакой магии.

Небольшие и мягкие свинцовые пули не несли в себе смертоносной начинки, как пушечные чугунные гранатусы. Однако сами по себе эти бондоки размером не более райского яблочка обладали невиданной убойной силой, способной свалить, пожалуй, даже заморского зверя-великана элефанта. С трех-четырех сотен шагов пуля, выпущенная из длинноствольного кремневого хандканнона, проламывала любой щит и насквозь пробивала тяжелый рыцарский доспех (это уже было испытано). А с шести сотен — убивала наповал человека в легкой броне (и это испытано тоже). Нужно было только научиться попадать в цель с такой дистанции. Но ведь для этого и существуют учебные стрельбища…

Любопытно, что магиерские бондоки внешне напоминали не шарик, а, скорее, колпак или каску с небольшими полями. Отлитые из свинца по единой форме, но со вставленным посередине небольшим конусообразным кусочком железа, будучи по размерам чуть меньше диаметра ствола, такие пули при заряжании легко входили в дуло шнабеля. Во время выстрела же — и в этом заключалась основная хитрость — пороховые газы вминали в мягкий свинец железную вставку-конус, от чего края бондока расширялись, подобно вздутой ветром юбке, и плотно прилегали к внутреннему ствольному каналу. А поскольку «клювы»-огнестрелы Лебиуса, так же как и его пушки-«змеи», имели изнутри особую спиралевидную нарезку, пуля вылетала из магиерского хандканнона, вращаясь с невообразимой скоростью, и неслась, будто подстегиваемая тысячей бесов, точно к цели. [10] При этом отсутствие правильной шарообразной формы ничуть не мешало в полете диковинному вытянутому снаряду, а, возможно, в некоторой степени даже и способствовало.

Кстати, необычные кремневые самопалы и заряжались довольно непривычным способом. Первым делом из сумки на боку или из кармашка перевязи на груди стрелок доставал пулю, к которой сзади был прикреплен цилиндрический бумажный мешочек с уже отмеренным пороховым зарядом. (Особую «огнестрельную» бумагу — прочную, непромокаемую и полностью, практически без остатка, выгоравшую при выстреле — мастератории Лебиуса производили в достаточном количестве.) Далее следуют несколько несложных операций. Сначала надкусывается бумажный хвост под пулей. На затравочную полку высыпается небольшое количество пороха. Затем полка закрывается крышкой, а надорванный пакетик с зарядом отправляется в ствол — бондоком вверх. [11]

Благодаря заранее расфасованному по бумажным пакетам пороху все происходило быстрее, чем, к примеру, натягивается тетива тяжелого арбалета. Значительно дольше десятку оберландских стрелков, выстроившихся напротив изрешеченных поленьев-мишеней, пришлось ждать заключительных команд своего капитана.

Капитан же, в свою очередь, ожидал знака от маркграфа.

Альфред Оберландский наконец, кивнул: можно…

— Гто-о-овсь!

Капитан застрельщиков призывно поднимает к небу прямой граненый клинок.

Альфред поднес смотровую трубку к лицу. И едва видимые прежде невооруженным глазом мишени — вот они теперь, приближенные магиерской оптикой практически вплотную, разросшиеся неимоверно. Все десять…

— Стре-е-е!.. — оглашает стрельбище новая протяжная команда.

— …е-е-е!.. — секунду или две нарастает, силится, звенит в ушах зычный голос капитана.

И…

— …ляй! — краткий, резкий, лающий выдох-выкрик.

Одновременно правая рука командира дает отмашку. Короткий штих-кончар рассекает воздух, словно усердный капитан своим оружием, предназначенным исключительно для нанесения колющих ударов, пытается кого-то разрубить надвое.

— …ай-ай-ай!

«Бу-бу-ух-ух-ух!»

Эхо команды, перебиваемое дружным залпом.

«…ух-ух-ух!»

И им же множимое.

«…ух-ух!»

Грохот. Дым…

Но еще прежде, чем густое белое облако закрыло обзор, Альфред увидел, как деревянные колоды подпрыгнули, брызнув щепой во все стороны, как повалились, как покатились по камням. Из десяти поленьев на прежнем месте осталось стоять лишь одно. Капитан, осыпая отборной руганью промахнувшегося стрелка, погнал нерадивца заново расставлять мишени.

Свита за спиной тихонько перешептывалась. Альфред смотрел сурово, однако в душе ликовал. Девять попаданий из десяти! С трехсот шагов! В столь невеликие цели!

К стрельбе готовился следующий десяток.

— Ваша светлость, — осторожно позвал кто-то из слуг за спиной. — Заряжено… Извольте…

Ага, теперь застрельщикам придется немного подождать. Не оборачиваясь, Альфред протянул назад смотровую трубку. Оптический прибор тут же приняли расторопные и осторожные руки, а в раскрытую ладонь маркграфа легла рукоять малого магиерского хандканнона, вполне пригодного не только для пехотинца, но и для всадника.

Оружие это — также снабженное запальным огнивом — было легче, короче и изящнее длинноствольных ручных бомбард и обладало меньшей убойной силой. К тому же вести прицельную стрельбу на большом расстоянии из укороченного шнабеля — весьма затруднительно. Зато им можно управляться одной рукой, стрелять с седла, не отпуская повода, и в ближнем бою — с трех-четырех десятков шагов — валить любого противника.

Магиерский кремень воспламенял затравочный порох, зажатый под крышкой полки, исправно и без осечек. Винтообразные бороздки в стволе раскручивали пулю, придавая ей дополнительное ускорение. Удобная рукоять с массивным, окованным железом яблоком-набалдашником позволяла легко выхватывать короткую ручницу из седельного чехла и служила в вытянутой руке противовесом для небольшого, но все же достаточно тяжелого ствола. Кроме того, рукоять могла при необходимости использоваться в качестве палицы.

Лебиус обещал снабдить такими же кавалерийскими хандканнонами всю легкую оберландскую конницу. Пока же укороченная ручница была изготовлена в единственном экземпляре и имелась только у маркграфа. Сегодня Альфред пожелал испытать ее лично. Как обычно — на особых мишенях. На живых.

Чуть в стороне от застрельщиков, разносивших в щепу сухие поленья, уже лежало два трупа. Первый — в простенькой кольчуге. Второй — в прочной чешуйчатой броне. Оба доспеха пробиты насквозь в нескольких местах. Но то, что добротные латы основательно попорчены, не беда: Лебиус быстро и качественно чинил любую броню. Из магиерских мастераторий поврежденные доспехи возвращались даже лучше, чем были прежде.

А уж о людях, становившихся под пули, Альфред Оберландский печалился еще меньше. В переполненных замковых темницах народу хватало с избытком даже после того, как Дипольд насмерть потравил дымом целое узилище. К тому же магиер просил для своих опытов трех свежих покойников. И оруженосцы маркграфа как раз выводили на стрельбище третьего… Третью мишень. Живую пока. В полном рыцарском доспехе. Надежном, прочном. Кажущимся таковым.

От страха, истощения и непривычной тяжести лат узник двигался неловко и неспоро. Приходилось подгонять: сзади нерасторопного упрямца слегка постукивали шестопером по наплечникам, кирасе и шлему. Шума было много, толку — мало. Простолюдин, впервые в жизни облаченный в настоящую рыцарскую броню, от грохота пугался еще больше. И все меньше понимал, что от него требуется. Под поднятым забралом затравленно бегали отвыкшие от солнечного света слезящиеся глаза. Узник в ужасе смотрел то на своих застреленных предшественников, то на маркграфа с диковинным хандканноном в руках.

Пленника, закованного в латы, как в цепи, наконец поставили меж двух трупов. Альфред подошел ближе. Пообещал — как тем двоим:

— Стой смирно. Уцелеешь — отпущу.

И с лязгом опустил забрало на шлеме мишени.

Человек за смотровой щелью заныл, завсхлипывал, заскулил. Маркграф, брезгливо скривив губы, отвернулся. Начал отсчитывать шаги.

Раз. Два…

Лебиус утверждал, что с тридцати шагов малый шнабель гарантированно пробьет любой, даже самый крепкий доспех. «Рыцарские латы — это все-таки не броня голема, ваша светлость», — говорил прагсбургский колдун.

Пять. Шесть…

Да, колдун говорил, но слова его еще предстояло проверить на деле. На теле. На человеческом теле, заключенном в прочную доспешную скорлупу. Альфред хотел знать наверняка, на что способно новое оружие. На что оно способно с тридцати шагов. И с пятидесяти. И с двадцати. И с десяти — тоже. Так что этот, в латах, сегодня уцелеет едва ли.

Десять. Одиннадцать…

Оруженосцы поспешили отойти подальше от скулящей мишени. Всякое случалось. Опасные рикошеты — тоже. Мишень обреченно скулила в одиночестве. Все громче, сильнее…

Двадцать три. Двадцать четыре…

А облаченный в латы узник уже выл в голос. Приглушенный шлемом плач разносился над притихшим стрельбищем.

Двадцать девять. Тридцать.

Хватит…

Маркграф прицелился, держа укороченный хандканнон на вытянутой руке — подальше от лица. «Попадет? Не попадет?»— отстраненно подумалось о запертой в стволе пуле. Попадет, куда денется… Три десятка шагов — не три сотни. И неподвижная массивная человеческая фигура в рыцарской броне не кусок полена. К тому же Альфред Оберландский уже имел основания считать себя достаточно опытным стрелком.

Указательный палец мягко нажал изогнутый крючок под рукоятью.

Щелчок. Звонкий стук кремня о крышку пороховой полки. Искры. Вспышка…

«Бум-ш-ш!» Выстрел — шипящий, не очень громкий. Толчок в руку — не очень сильный. Дым — не очень густой. И — сразу же…

Глухой надсадный вскрик-взрык из-под опущенного забрала. Обвешанная железом мишень, нелепо дернув руками, повалилась навзничь. Грохнулась всем телом оземь. Живой она уже не была: в кирасе — аккурат под левым наплечником — зияла кровоточащая дыра. Закованный в латы человек больше не шевелился и не скулил.

Лебиус не обманул. Обычные латы действительно не способны противостоять магиерскому оружию. С видом глубокого удовлетворения Альфред протянул слугам дымящуюся ручницу-шнабель и, приняв от них взамен смотровую трубку, вновь направился к застрельщикам.

Десять человек с тяжелыми длинноствольными хандканнонами, заряженными и уже уложенными на сошки, замерли в напряженных позах. Бледный капитан нерешительно переминался с ноги на ногу.

— Продолжайте, — благожелательно кивнул маркграф.

Капитан взмахнул штихом-кончаром. Дал протяжную команду:

— Гто-о-овсь!

И следующую — почти без перерыва:

— Стре-е-еляй!

Грянул залп. На этот раз в мишени попали все десять стрелков. За спиной Альфреда послышался одобрительный гомон. Что ж, было чем восхищаться. Мо-лод-цы!

— Ваша светлость, — знакомый скрипуче-вкрадчивый голос помешал высказать заслуженную похвалу вслух. — Позвольте вас потревожить.

Маркграф обернулся. Притихшая свита расступилась в стороны, словно раздвинутая незримой рукой. Подле Альфреда Оберландского стоял Лебиус Марагалиус. Как всегда — в сопровождении неусыпной стражи. Магиерский капюшон, закрывавший бледное лицо, склонился в выжидательном поклоне.

— Колдун? — маркграф насторожился. — Есть новости?

— Да, ваша светлость. Дипольд…

— Что о нем известно? — Альфред оживился. — Пфальцграф еще гостит у отца?

— Нет, ваша светлость. Карл Остландский отправился к императорскому двору. Дипольд тоже покинул Вассершлосский замок.

— Уже? — удивленно шевельнул бровями маркграф. — Так быстро? Надо же! Я-то полагал, курфюрст постарается удержать Дипольда от скоропалительных решений и необдуманных поступков.

— Он старался. Похоже, Карл Осторожный почуял неладное, однако не желает возбуждать у других каких-либо подозрений относительно сына.

— Разумно, — одобрил Альфред. — Огласка и ненужные слухи могут сейчас сильно навредить Карлу. Могут даже лишить его императорской короны, на которую он так рассчитывает.

— Дипольда не бросили в темницу, но ограничили его свободу и круг общения, — продолжал магиер. — Карл доверился только одному человеку — лучшему трабанту из своей гвардии. Курфюрст приставил его к сыну. Однако даже Карл Осторожный недооценил ярость и исступление, бурлящие в душе гейнца.

— Ну-ка, ну-ка? — заинтересовался маркграф. — Что там у них произошло?

— Чтобы уехать из Вассершлосса, Дипольду пришлось переступить через кровь. Через остландскую кровь, ваша светлость, — уточнил Лебиус. — Дипольд убил отцовского трабанта.

— Ишь ты! — Альфред прицокнул языком. — Интересно, как Дипольд с ним управился? Я немало наслышан о гвардейцах Карла, и, насколько мне известно, этих головорезов голыми руками не возьмешь.

— Пфальцграфу помог присмотрщик.

— Присмотрщик?! — изумился Альфред. — Ворон?!

— Да. Присмотрщик случайно… — насмешливым тоном, краткой, но выразительной паузой и многозначительным хмыканьем Лебиус выделил последнее слово, — совершенно случайно появился в нужный момент в нужном месте. А Дипольд не преминул воспользоваться выпавшим случаем. Он ударил своего стража сзади. Засапожным ножом…

— Ага, значит, рыцарская честь для нашего благородного пфальцграфа уже ничего не значит? — усмехнулся Альфред.

— Дипольдом движут более глубинные чувства и сильные страсти, ваша светлость, — серьезно ответил Лебиус.

— Ну, вот и замечательно, вот и пусть движут. Нам, насколько я понимаю, это только на руку?

— Совершенно верно, ваша светлость.

— Что намерен делать гейнец сейчас? — спросил после некоторого молчания Альфред.

— В данный момент он направляется в свой замок. Я полагаю, пока Карл ведет переговоры с кайзером, Дипольд начнет спешно и втайне от отца собирать войска. Думаю, пфальцграф найдет немало союзников и единомышленников, так что войну следует ожидать в самое ближайшее время. Скоро в ваши владения вступит остландская армия под предводительством Дипольда Гейнского.

— Но мы ведь готовы ее встретить, колдун? — пронзительный взгляд маркграфа уперся в густую тень магиерского куколя.

— Да, ваша светлость. Готовы. Уже сейчас готовы. А к началу войны будем готовы еще больше.

— Что ж, — Альфред улыбнулся, — пока все идет в точности по твоему… по нашему плану. И пока я тобой доволен, Лебиус. Пока.

— Благодарю вас, ваша светлость, — склонился капюшон.

— Твоими хандканнонами я, кстати, доволен тоже. Славно клюют.

— Благодарю, ваша…

Властным взмахом руки Альфред пресек недоговоренную фразу. Указал смотровой трубкой на убитых:

— Эти три трупа — твои. Ты просил — можешь забрать.

— Благо…

— Хватит, — поморщившись, вновь оборвал маркграф. — Ступай, колдун. Не теряй времени. Работай. Ибо скоро в мои владения вступит остландская армия. С его светлостью Дипольдом Гейнским во главе. Нужно обеспечить гостям достойный прием.

Разумеется, начал он с гейнского края, полновластным хозяином которого являлся. Край, в общем-то, невеликий. Чтобы объехать владения Дипольда Славного, гонцам на резвых скакунах потребовалось двое суток. Тем не менее вассальных крепостей и замков, принадлежавших мелким баронам и рыцарям, а также малых бургов, городишек и поселений, всецело зависевших от воли пфальцграфа, здесь хватало. Так что уже на исходе третьего дня к замку Дипольда начали стягиваться многочисленные отряды.

Это было отборное конное войско, не обремененное ни медлительной пехотой, ни громоздкими обозами, ни артиллерией. Таково было распоряжение пфальцграфа: выступать во всеоружии, но налегке, повозки оставлять, но брать с собой побольше лошадей.

В том был свой резон. Перейти оберландскую границу следовало как можно скорее. Во-первых, — чтобы застать Альфреда Чернокнижника врасплох и не дать маркграфу возможности должным образом подготовиться к войне. Во-вторых, спешить нужно было, чтобы походу не успели воспрепятствовать ни император, ни остландский курфюрст.

Последствий проявленного своевольства Дипольд не опасался. Если задуманное удастся, гнев отца и тем более немощного кайзера будет уже не страшен. Победителей, как известно, судить не принято. Если же ему предстоит сгинуть в горах Верхних Земель, то тем более — какая разница?

Двигались к Оберландмарке, однако, не самой прямой дорогой. Покинув гейнские владения, Дипольд намеренно делал крюки по землям соседей, каждый раз высылая впереди войска новых гонцов. Посланцы пфальцграфа на неутомимых лошадях скакали в замки благородных и влиятельных остландцев, павших от рук механического голема на Нидербургском турнире, а также в замки их родственников. И неизменно возвращались с хорошими вестями.

Остландские графы, бароны и рыцари, жаждавшие, как и сам Дипольд Славный, скорой мести, спешили примкнуть к гейнской армии. А поскольку каждый новый союзник стоял во главе сильных конных дружин — своих, своих вассалов, родни и верных друзей, — то войско в пути разрасталось как тесто на дрожжах. Вдвое. Втрое. Вчетверо…

Первыми на зов Дипольда откликнулись дядя погибшего под Нидербургом Генриха Медведя — барон Людвиг фон Швиц, чей щит также украшал фамильный медвежий герб, и отец павшего на той же ристалищной бойне графа Альберта Арнольд Клихштейн. Дипольд сердечно принял обоих, ибо это были те соратники, о которых можно только мечтать.

Людвиг и мощью, и статью, и смелостью, и боевым задором напоминал своего достойного племянника. Арнольд же являлся полной противоположностью сыну, не блиставшему, увы, ни умом, ни отвагой, ни воинской выучкой. В лучшую сторону противоположностью. Седовласый, пожилой, однако крепкий еще граф рвался в бой не хуже иных молодых. В меру рассудительный, но в то же время охочий до драки, решительный и неустрашимый, он сразу пришелся по сердцу Дипольду. «Мне бы такого отца», — не раз и не два поймал себя на этой мысли пфальцграф. И откровенно позавидовал покойнику Альберту.

Фон Швиц и Клихштейн привели с собой крупные отряды в несколько сотен рыцарей, слуг, оруженосцев и конных стрелков. А потом и вовсе повалило — как из рога изобилия. Весть о походе уже сама собою летела впереди войска, слухи распространялись по Остланду и окрестностям, словно круги по воде. Благородные рыцари выдвигались навстречу армии Дипольда, не дожидаясь призыва гейнских гонцов. Желающих поквитаться с Чернокнижником за былые обиды — явные и мнимые, а заодно снискать себе в предстоящих сражениях неувядающую славу оказалось даже больше, чем предполагал пфальцграф.

Новообретенные союзники, лютой ненавистью возненавидевшие после нидербургских событий никем особо не любимого и ранее Альфреда Оберландского, охотно вступали под знамена Дипольда. Многие при этом искренне полагали, что боевые стяги с остландским златокрылым грифоном, реявшие над войском, косвенно выражают одобрение предстоящей кампании со стороны курфюрста восточных имперских земель. Дипольд не спешил развеивать неверное, но весьма выгодное заблуждение.

Вслед за бескорыстными мстителями и искателями славы к армии пфальцграфа небольшими конными группками потянулись легкие на подъем, охочие до поживы и нутром чующие запах жареного авантюристы. Обедневшие однощитные рыцари и не нашедшие достойной службы наемники-рейтары жаждали не столько расправы, возмездия и справедливой кары над Чернокнижником, сколько куска пожирнее при дележе оберландской добычи. Таких «союзников» пфальцграф тоже не гнал. Алчные наемники в большинстве своем были опытными воинами, и Дипольд обещал озолотить после победы каждого участника похода.

«Вот так это делается, — не без гордости думал пфальцграф, окидывая взглядом походную колонну всадников, разбитую на отряды и „копья“, пестрящую знаменами, гербами и банерами. — Делается быстро, решительно, без проволочек. Пока отец раскачается, проклятый Чернокнижник и его магиер будут втоптаны в грязь, а Верхняя Марка обретет нового хозяина. А что? Его светлость пфальцграф Гейнский и маркграф Оберландский — звучит очень даже неплохо».

Рыцарская конница, не отягощенная обозными хвостами, двигалась скорым маршем. Пропитание себе и фураж коням воины без особого труда добывали в пути. А то, что позади оставались вычищенные подчистую крестьянские закрома и опустошенные купеческие лавки… Ну что ж, дело военное, дело походное. Недовольные селяне и торгаши пусть ищут заступы у своих синьоров или отправляют жалобщиков в имперские суды. Но вообще-то чернь должна понимать: под остландскими стягами идут не какие-нибудь мародеры, а следует доблестное воинство, которому предстоит раз и навсегда покончить с клятым Чернокнижником. Грех не покормить такую рать в походе.

Единственной серьезной проблемой, по мнению Дипольда, являлось полное отсутствие в войске артиллерии. Ему уже довелось видеть замок Альфреда Оберландского, слившийся со скалой и из скальной же породы вырастающий, и Дипольд прекрасно понимал: без пушек под такими стенами делать нечего. К тому же орудия могли бы изрядно поспособствовать в борьбе с големами змеиного графа. Вряд ли толстая броня механического рыцаря устоит против ядра осадной бомбарды.

Впрочем, насчет бомбард у Дипольда имелись кое-какие мыслишки. Собственно, и не мыслишки даже, а хорошо продуманный план. Он знал, как не тащить за собой тяжелые орудия по остландской территории, но в Верхние Земли вступить с неплохим артиллерийским обозом. Всего-то и нужно было — добраться до Нидербурга и войти в него. Богатейший город, расположенный на самой границе с Оберландмаркой, славился по всей империи и за ее пределами своими пушками и мастерами-бомбардирами. [12]

Дипольд помнил многочисленные орудия, густо и грозно торчавшие с городских стен. Крепостные бомбарды, правда, не помогли тогда — на нидербургском турнире, на ТОМ САМОМ турнире, зато они пригодятся теперь. Пусть нидербуржцы тоже внесут свою лепту в разгром опасного соседа. Орудийными стволами, обученной прислугой, повозками, ядрами, порохом и прочим потребным для огненного боя припасом и инструментом.

А уж из Нидербурга до Верхней Марки — рукой подать. Альфред Оберландский довез до городских стен своего голема, а после доставил его обратно. Значит, и нидербургские пушки поднимутся к горному логову змеиного графа.

Кстати, и пеших наемников-ландскнехтов богатый приграничный город тоже сможет выставить немало. И черного работного люда, опять-таки. Без черни и пехоты осаждать замок Чернокнижника будет трудновато. Не благородным же остландским рыцарям выполнять грязную работу по обустройству лагеря, возводить валы и ставить туры…

Ну, а если горожане вдруг заупрямятся, если не захотят добром отдать то, что от них требуется? В таком случае и отыскать убедительные доводы. Пусть тогда нидербуржцы ответят за то, что под стенами их города был пленен Дипольд Славный.

Вот только бы вступить за эти самые стены…

К счастью, это оказалось нетрудно.

Оставив войско на подступах к Нидербургу, Дипольд отправился к распахнутым главным городским воротам в сопровождении малой свиты, не внушавшей опасений. Полтора десятка всадников с гейнским пфальцграфом впереди, следовавшие под стягом с остландским грифоном, вызвали у привратной стражи скорее почтительное изумление, нежели подозрения и настороженность.

Гейнцы подъехали к воротам.

Дальнейшие события разворачивались столь же стремительно, сколь и неожиданно для нидербургских стражников. Два рыцаря Дипольда остановили рослых коней у тяжелых воротных створок — впритирку, так, что не было уже никакой возможности их закрыть. Еще двое загородили подступы к вороту подъемного моста, переброшенного через ров, и к цепям тяжелых кованых решеток, нависающих сверху. Остальные в два счета обезоружили и оттеснили от воротной арки ошеломленную стражу.

Потом — суматоха, встревоженные крики, запоздалые метания…

И над всем этим — протяжное гудение сигнального рога.

Сигнала ждали. И на сигнал отреагировали. Стальная лавина возникла на горизонте. Конница Дипольда Славного неслась к открытым городским воротам во весь опор.

По остландскому войску стрелять никто не решился. Немногочисленная дневная стража и хваленые нидербуржские бомбардиры в смятении покидали стены. Вскоре вооруженные всадники заполонили улицы. Это мало походило на вступление в город союзнической армии. Скорее уж — на штурм с наскока, на грубый, стремительный и решительный натиск.

Сопротивления рыцари Дипольда не встретили. Баррикад перепуганные нидербуржцы не возводили, с крыш высоких — в два-три этажа — домов не летели камни и стрелы, отряды городской стражи и гарнизонных наемников-ландскнехтов не спешили перегораживать тесные проходы плотными шеренгами и массивными оборонительными рогатками. Всюду царили паника и смятение. Горожане в ужасе разбегались перед невесть откуда взявшимся воинством, прятались по домам, лавкам и подвалам. Стражники, рассеянные по улицам, бросали оружие и сдавались целыми десятками.

— Змеиный граф! Змеиный граф в городе! — с дуру орали то тут, то там. Орали так, будто в Нидербурге действительно со дня на день ожидали появления Чернокнижника.

Слух разнесся по городу молниеносно, окончательно сломив волю к сопротивлению. Когда же ситуация прояснилась, город полностью находился во власти гейнского пфальцграфа. И Дипольд воспользовался обретенной властью, не мешкая. Железо следовало ковать пока горячо, пока первый страх переполошенных бюргеров не улегся…

О том, что сторожевые укрепления оберландцев пустуют, передовые дозоры доложили вечером. Судя по всему, приграничные отряды Альфреда Чернокнижника, получив известие о приближении остландской армии, отступили в горы. Не принимая боя. И словно бы… Словно заманивая?

Нет, ловушки Дипольд не боялся. Избежать ее помогут толковые разведчики, а таковые у него, слава богу, имелись. Но вот осведомленность противника настораживала. Было тут над чем задуматься. Высланные далеко вперед гейнские разъезды на врага не натыкались ни разу. Не встречали конные дозоры в этих безлюдных краях и случайных путников, которых по приказу Дипольда надлежало рубить на месте — так, на всякий случай. В общем, узнать о надвигающейся опасности оберландцам вроде бы было неоткуда. Но узнали ведь! Как? От кого? Тайные лазутчики Альфреда, рыскающие по Остланду в поисках полезных сведений, успели вовремя известить своего маркграфа? Или тут дело в магических штучках Лебиуса?

Дипольд велел ставить ночной лагерь по эту сторону границы — на остландской земле. Прежде чем вступать на вражескую территорию, следовало дождаться отставших, подтянуть пехоту и обоз, отдохнуть, набраться сил для последнего рывка. А уж там… а уж потом…

Пока же, дабы не тратить времени понапрасну, пфальцграф созвал военный совет. Не то чтобы Дипольд особенно нуждался в этом шумном и никчемном мероприятии. Вне зависимости от мнений многочисленных союзников все было предрешено. На рассвете войско войдет в Оберландмарку, а закончится поход лишь под стенами маркграфской крепости. Точнее — в самой крепости. В горном логове Чернокнижника. Либо победой закончится, либо… Нет, должна быть только победа. На меньшее Дипольд не согласен.

Да, все уже предрешено. Но — традиция. Неписаный закон и нерушимое правило. Возможность высказаться о предстоящей кампании надлежит дать каждому, кто имеет на это право. Это не страшно. Это даже пойдет на пользу — польстит самолюбию предводителей разрозненных отрядов, позволит им отчетливее ощутить причастность к общему делу и сплотит ряды разногербового воинства.

Походный шатер пфальцграфа — громадный, тяжелый, расшитый золочеными грифонами — по размерам едва ли уступал небольшой замковой зале. Однако и он едва вместил всех участников предстоящего совета.

Стола внутри не было — не время нынче для застолий. Только сбитые наскоро лавки стояли вдоль стен — длинные, легкие, крытые шкурами, а в центре, под дымоходным отверстием, багровели угли очага и горели два трескучих факела, воткнутых в землю меж сдвинутых ковров. Тем не менее оруженосцы Дипольда рассаживали знатнейших рыцарей остландского воинства вокруг этих огней как на званом пиру. Каждый занимал место согласно титулу, древности рода, личным заслугам и количеству приведенных воинов.

Все предводители союзных дружин были в сборе. Все при оружии, гордые, с сосредоточено-торжественными лицами, готовые к долгому и бурному обсуждению. Наверняка у каждого имелось что сказать. И каждый желал высказаться первым. Пока же гости негромко и степенно переговаривались друг с другом о малозначащих вещах, искоса поглядывая на хозяина шатра — хмурого, задумчивого, смотревшего в огонь походного очага, а не на лица соратников.

Люди расселись по лавкам. Гомон сменился выжидательной паузой. Пора было начинать. Дипольд поднял голову, собираясь произнести надлежащие слова приветствия…

Помешали.

Непонятный шум, возня и крики у самого шатра прервали так и не начавшееся совещание.

— В чем дело?! — раздражено рявкнул Дипольд.

Откинулся входной полог. Перепуганный начальник стражи доложил:

— Капитан нидербургских арбалетчиков, ваша светлость. Рвется сюда. Говорит, важное дело, не терпящее отлагательств. Ему уже объяснили, что вы заняты и что тревожить вас никак невозможно, а он…

— Впустить! — коротко распорядился пфальцграф.

Если дело действительно важное — следует выслушать нидербуржца. Если нет — капитан арбалетчиков пожалеет о своем вторжении в столь неподходящий момент.

Участники военного совета с неприязненным любопытством уставились на невысокого, жилистого, темноволосого человека средних лет, переступившего порог шатра. Нидербуржец был одет в толстую стеганую куртку — изрядно засаленную, залатанную на рукавах и пропахшую потом. Ни арбалета, ни колчана со стрелами при нем не было. Только на широком ремне висел крюк-коготь для заряжания легкого самострела. Под обоими глазами капитана нидербургских стрелков багровело и наливалось. Будут синяки. Видимо, результат доходчивых объяснений стражи, оберегавшей шатер пфальцграфа…

В левой руке стрелок мял берет, похожий на хлебную лепешку. В правой держал грязный холщовый мешок. В мешке лежало что-то большое и увесистое. Непокрытая голова арбалетчика, согбенные плечи, неуверенно-суетливые движения выдавали в нем простолюдина. «Наемник-ландскнехт, — решил Дипольд. — Или какой-нибудь разорившийся ремесленник с острым глазом и твердой рукой, развивший в себе талант меткого стрелка и подавшийся в городскую стражу».

Пфальцграф поморщился. Не любил он все же такую публику. Выскочки из низов всегда раздражали Дипольда. Чернь должна знать свое место. Впрочем, тот факт, что безродный стрелок дослужился до капитана, свидетельствовал либо о его немалых воинских заслугах, либо о сообразительности и пронырливости.

— Твое имя? — хмуро спросил Дипольд.

— Ганс, ваша светлость. Ганс Крухман, — зачастил арбалетчик. — Я капитан нидербургских…

— Знаю, — оборвал пфальцграф. — Говори, Ганс, что хотел сказать, только быстро.

Арбалетчик не сказал — показал. Повесил берет на поясной крюк, освобождая руки. Дернул завязки своего мешка и…

— Вот!

Мешок упал. В руке стрелка остался… осталось…

Содержимое мешка осталось.

Нидербуржец стоял у самого входа, почти не освещенного огнями, так что в полутьме шатра не сразу и разобрать… Хотя нет, кое-что разобрать все же можно.

Ганс Крухман держал в руках ком черных перьев.

Птица. Большая птица. Неужто ворон? Опять?! Вспомнился замок отца, Фридрих, встревоженный хлопаньем крыльев…

Да, это был ворон! Только на этот раз — дохлый. Капитан арбалетчиков держал падаль за сухие когтистые лапки. Широкие крылья бессильно обвисали, прикрывая голову. Виден был только длинный раззявленный клюв. Птичья грудь разворочена арбалетным болтом. На ковер капает свежая еще кровь. Упало, кружась, черное перо.

— Зачем ты притащил это сюда? — угрожающе процедил сквозь зубы Дипольд.

— Тут такое дело, ваша светлость… — сбивчиво заговорил стрелок. — Я уж давно заприметил этого ворона… Он летит за нами, почитай, от самого Нидербурга… И сегодня тоже… Кружил над лагерем… Ну, я его сбил и…

— Эка невидаль! — Дипольд свел брови. — Ворон почуял поживу, вот и летит за войском. И что с того?

Почуял поживу… Всего лишь… Потому и летит… Ведь верно? Ведь так и есть? Нехорошее предчувствие кольнуло сердце пфальцграфа. Снова вспомнился Фридрих. И хлопанье черных крыльев в пустынной галерее донжона. Воспоминания эти почему-то вселяли смятение в душу, пробуждали тревогу. Которую сейчас, здесь, на военном совете, выказывать никак нельзя.

А все проклятый нидербуржец с крылатой падалью в руках! Дипольд уже намеревался кликнуть стражу — вывести стрелка, выпороть хорошенько. Хотя нет, обычной порки, пожалуй, будет мало…

— С этим вороном что-то не так, ваша светлость! — отчаянно крикнул арбалетчик.

— Что?!

«Что-то не так», — о том же ведь говорил и Фридрих! Теми же самыми словами говорил!

А Ганс уже поднял комок черных перьев, перемазанных кровью, повыше, шагнул в самый центр шатра — к огню. Разворачивая мертвую птицу, внося ее в круг света, отводя обвисшее крыло, закрывавшее голову.

— Взгляните сюда, ваша светлость! На его глаз!

Лица рыцарей, что сидели ближе, начали вытягиваться. Брезгливость, ужас и недоумение проступали на исказившихся побледневших лицах. Кто-то вскрикнул, кто-то скверно выругался, кто-то вполголоса забормотал молитву.

— Глаз? При чем тут…

И Дипольд осекся. И — понял. Тоже.

Глаз!

Левый глаз ворона был обычным мертвым птичьим глазом — маленькая остекленевшая бусинка. Зато справа на Дипольда смотрел глаз человеческий! Огромный, неестественно огромный для вороньей головы, уродливым наростом выпирающий, выпучивающийся наружу, лишенный век, глаз этот пялился, не моргая. Он, чудилось, все еще жил. Чужой, искусственно и искусно посаженный… вживленный в маленький черный череп при помощи великой черной магии.

Человеческое око, точнее, голое глазное яблоко, покрытое пленкой липкой слизи, холодно и бесстрастно взирало на гейнского пфальцграфа. В точности так же, как в свое время взирал на Дипольда глаз Вареного Мартина, Мартину не принадлежавший.

Дипольд завороженно всматривался в непроницаемый зрачок большого — с кулак — слизистого шара, казавшегося сейчас второй птичьей головой. Нет, определено, глаз — жив! Интересно, из чьей глазницы он был вынут? Хотя какая разница? Теперь-то! Теперь важно другое. Что с этим глазом сотворило темное колдовство? И для чего, для какой цели?

Впрочем, Дипольд уже догадывался, что и для чего. Не догадывался — знал. Был уверен. Просто так ведь глаза с места на место не пересаживают. Да и под силу подобное действо лишь опытному и могущественному магиеру. С одним таким пфальцграф знаком. Лично. О прочих — не слыхивал. О прочих ТАКИХ…

Конечно же, Лебиус! Лебиус Прагсбургский. Лебиус Марагалиус. Колдун-слуга Альфреда Оберландского. Он и только он мог сотворить это. И цель тут очевидна: следить на расстоянии за недругами и противниками. Видеть, зреть, высматривать, наблюдать чужим оком, прошедшим горнило магиерской мастератории. Разумеется, предварительно подчинив носителя ока-лазутчика своей воле.

Кто скажет, что это не подвластно истинному знатоку запретных наук? Никто! А для чего еще нужен ТАКОЙ глаз, если не для слежки и соглядатайства?

Дипольду стало ясно все.

Ясно, почему так настырно лез в бойницы вассершлосского замка тот странный ворон, которому, в общем-то, делать в островной крепости было нечего.

Ясно, что именно встревожило отцовского гвардейца, успевшего, вероятно, достаточно хорошо разглядеть черную птицу… голову птицы… человеческий глаз птицы.

Ясно, кто известил оберландцев о приближении остландской армии.

И откуда властитель Верхних Земель узнал о Нидербургском турнире, куда его не приглашали, ясно тоже. И почему так безбоязно, не опасаясь погони, Альфред Чернокнижник и Лебиус Марагалиус уезжали с залитого кровью ристалища восвояси. Да потому что было кому присмотреть за отходом — сверху, с высоты птичьего полета, лучше всяких дозоров.

А еще понятно, отчего оберландский маркграф столь долго — до прибытия остландского посольства — не интересовался судьбой запертого в темнице гейнского пфальцграфа. А зачем? Если в соседней клетке сидит невольный соглядатай с вареной мордой, с чужим глазом и, между прочим, с чужим ухом тоже. С глазом и ухом, которыми видел и слышал — уж теперь-то Дипольд ничуть в том не сомневался — не только Мартин-мастер, но и Лебиус, пересадивший ему эти самые глаз и ухо.

Вероятно, обо всем увиденном и услышанном прагсбургский магиер докладывал своему господину. Или не обо всем? Ведь важному пленнику удалось-таки сбежать. Не означает ли это, что Лебиус втайне от маркграфа ведет свою игру? И тут еще нужно разобраться, кто из этих двоих опаснее. Отец, наверное, попытался бы вступить в сговор с одним, чтобы одолеть другого. Но Дипольд Славный не Карл Осторожный. Ни с какой чернокнижной мразью он переговоров вести не будет. Ибо и маркграф, и магиер друг друга стоят. И оба непременно должны подохнуть лютой смертью!

К тому же удачный побег мог иметь и иное, более простое объяснение. Будь ты хоть трижды развеликий расколдуй, невозможно постоянно смотреть на мир чужим — удаленным — глазом. Дипольд не являлся знатоком запрещенных черных искусств, но все же слышал от отцов-инквизиторов — несомненно, более компетентных специалистов в этой области, — что любое магическое действо требует максимальной сосредоточенности и немалого расхода сил. А истинный колдовской транс невозможен без полного погружения в себя, без саморастворения, без отделения и отгораживания своей собственной сущности от происходящего вокруг.

Притом, если отделяться от сотворенного Господом мира часто и надолго, можно и вовсе остаться вне его, вне этого мира — об этом тоже рассказывали святые отцы. Да ведь и не было наверняка у прагсбургского магиера такой возможности — чтоб часто и надолго. Альфред Оберландский не позволил бы Лебиусу ради непрерывного наблюдения за пленным пфальцграфом забрасывать прочие дела. Сотворение големов, к примеру…

Нет, решил про себя Дипольд, скорее всего, колдун подглядывал и подслушивал за ним посредством глаза и уха Мартина время от времени, от случая к случаю. И это просто великое везение, что в момент побега внимание Лебиуса было поглощено чем-то иным.

— Я специально подкарауливал эту тварь, ваша светлость, — вывел Дипольда из задумчивости взволнованный голос нидербуржского стрелка, все еще державшего в руках дохлую птицу. — Хитрая она, зараза, оказалась, сторожкая. Однако от арбалетного болта уйти не смогла. Я ее сшиб неподалеку от вашего шатра. А как подобрал да разглядел поближе — сразу к вам…

Благородные рыцари слушали арбалетчика, не перебивая. Ганс же говорил быстро, словно торопясь что-то втолковать, но не решаясь при этом сказать главного:

— Никак из самой геенны огненной пташка выпорхнула. Доводилось мне видеть, и неоднократно, как воронье поганое у людей глаза клюет. Но вот чтобы ворон на себе носил человеческое око — о таком я и не слыхивал даже. Вдруг дурное знамение это, а? Как бы беды оно нам не предвещало, ваша светлость?

Осторожный вопрос повис в воздухе.

Дипольд медленно покачал головой. Заметил сухо:

— Геенна огненная тут ни при чем. Не оттуда вылетел ворон…

«А из магиерской мастератории треклятого Лебиуса!»

— …И не предвестник беды это.

«А идеальный лазутчик, о котором не может мечтать даже Карл Осторожный, никогда не скупившийся на тайных соглядатаев».

В шатре повисла тягостная, гнетущая тишина. Лишь потрескивали факелы и тяжело дышали люди. Черная тушка покачивалась в подрагивающей руке Ганса. Нидербуржец умолк. Остландские рыцари молчали тоже. Птичья кровь на ковер уже почти не капала. Дипольд хмуро смотрел на ворона. На глаз ворона, главным образом. На тот, который человеческий…

Должно быть, стараниями Лебиуса у оберландцев теперь всюду имелись подобные глаза. И уши наверняка имелись тоже. Со всем необходимым тщанием и усердием, под звуки колдовских заклинаний посаженные на неродные головы. Или, быть может, не сами уши, а лишь внутренние ушные органы, под которые приспособлен человеческий слух? И которыми опытный магиер тоже способен слышать.

Правда, у этого ворона инородного уха вроде бы не наблюдалось. Но, вероятно, оно ему и не требовалось. Если это простой наблюдатель, которому надлежит подсматривать, а не подслушивать. И который, возможно, продолжает видеть даже сейчас, когда из развороченной птичьей груди стекла почти вся кровь.

Дипольд вынул кинжал. Не потаенный засапожный нож с коротким и изогнутым широким лезвием, а длинную, прямую и узкую мизерекордию, висевшую на поясе в золоченых ножнах. Ею сейчас будет удобнее… Ею — сподручнее.

Пфальцграф подступил к побледневшему Гансу. Поднес граненый клинок к голове мертвой птицы. Скривившись, ткнул каленым острием в глаз. В человеческий глаз на вороньем черепе.

Влажное хлюпание…

Глаз лопнул. Потек густой тягучей слизью цвета яичного белка.

Пальцы перепуганного арбалетчика разжались. Мертвый ворон упал на ковер. Ганс отступил на шаг.

…Короткий истошный вскрик разбился о своды просторной замковой залы, освещенной бронзовыми светильниками. Человек в балахонистой рясе и наброшенном на голову магиерском капюшоне, до сих пор сохранявший полную неподвижность, вдруг содрогнулся всем телом, выходя из глубокого колдовского транса.

Обе руки Лебиуса Марагалиуса непроизвольно метнулись под просторный куколь. Пару секунд прагсбургский магиер, механикус и некромант судорожно ощупывал и протирал правый глаз. Глаз часто-часто моргал.

Наконец Лебиус вздохнул с облегчением. Смахнул сочившуюся слезу. Успокоился.

Мечи двух стражей, что напряженно стояли за спиной магиера — нервно дернувшиеся было и уже поднявшиеся над островерхим капюшоном, — медленно опускались. Встревоженные стражники тоже перевели дух. Рубить магиера сегодня им не пришлось.

— Что?! — Альфред Оберландский, так же наблюдавший эту сцену, стремительно шагнул к Лебиусу. Ладонь маркграфа лежала на рукояти меча. — Что случилось, колдун?

Лебиус откашлялся, прочищая горло, окончательно приходя в себя. Ответил, подавляя запоздало нахлынувшую дрожь и стараясь говорить спокойно:

— Ничего ужасного не произошло, ваша светлость. Дипольд всего лишь выколол глаз.

— Кому? — не понял Альфред.

— Моему… нашему присмотрщику.

— Как? — маркграф нахмурился. — Как ему это удалось?

— Ворона сбили из арбалета, доставили в шатер пфальцграфа, а уж там Дипольд сам… Кинжалом. Мизерекордией.

— Однако!.. — Альфред усмехнулся. — Я снова и снова убеждаюсь, что наш пфальцграф — парень не промах! Ну, а ты-то чего так дергаешься, колдун? Людей моих нервируешь…

Кивком Альфред указал на стражей, приставленных к магиеру:

— Под меч попасть захотел? Умереть глупой смертью?

— Н-н-нет, ваша светлость, — заикаясь, пробормотал Лебиус.

— А раз так, то не забывай — за тобой тоже наблюдают присмотрщики. Мои присмотрщики. Всегда наблюдают и всюду. Сегодня выколотый Дипольдом глаз тебе самому чуть головы не стоил. Понимаешь? Го-ло-вы!

Магиер ответил судорожным кивком куколя.

— Ладно, — маркграф махнул рукой, — считай, в этот раз тебе повезло, но впредь постарайся не испытывать выдержку моих людей. Они хорошие солдаты, а значит, рубить привыкли прежде, чем думать.

— Простите, ваша светлость, — облизнул сухие губы Лебиус. — Не удержался. Отдалось… Когда долго смотришь на мир чужим оком, начинаешь воспринимать его как свое собственное.

— Сам виноват. Нужно было беречь присмотрщика и его глаз.

— Виноват. Сам, — не стал спорить Лебиус.

Альфред неторопливо прошелся по зале.

— Значит, Дипольд знает теперь о наблюдении. Что ж, надеюсь, это нашего горячего юнца не остановит, а только распалит.

— Я тоже так считаю, ваша светлость, — поспешил согласиться магиер.

— Высылай нового присмотрщика, — после недолгого раздумья распорядился маркграф. — Нет, вышли сразу пару, а еще лучше — трех. Хотя… Сколько их сейчас у тебя свободных?

— Пятеро. Но к утру, если надо будет…

— Не надо пока — других дел по горло. Но этих шли — всех пятерых. Только пусть будут осторожнее. Не попадают под стрелы пусть.

— Будет исполнено, ваша светлость, — поклонился Лебиус.

Участники военного совета в молчаливом недоумении смотрели то на перепачканный глазной слизью и кровью кинжал Дипольда, то на окривевшего ворона, валявшегося посреди шатра.

— Что это значит, ваша светлость? — первым осмелился заговорить бесстрашный Людвиг фон Швиц.

Барон настороженно уставился на пфальцграфа. Черная медвежья морда с гербовой коты фон Швица скалилась на мертвую птицу.

— Это значит, что Лебиус наблюдает за нами посредством черной магии и таких вот пернатых соглядатаев, — глухо ответил Дипольд. — Это значит, что Альфред Чернокнижник знает обо всех наших действиях. Это значит, что медлить нельзя. И что идти дальше следует скорым маршем, не заботясь о скрытности передвижений.

— Вообще-то, этого ворона мы сбили, — заметил Людвиг. Барон опустил глаза на неподвижный ком перьев.

— Этого — сбили. Но ему на замену пришлют других.

— Может быть, приказать стрелкам…

— Не нужно, — отмахнулся Дипольд. — Это не поможет. Чтобы следить за перемещениями наших отрядов, птице вовсе не обязательно приближаться на расстояние арбалетного выстрела. К тому же лазутчиками Альфреда могут оказаться не только птицы. Волки, крысы, змеи, да мало ли какие твари!

Человеческий глаз на паучьих ножках, к примеру. Или ухо с крыльями шмеля. Да, трудно даже вообразить такую мерзость. Но это вовсе не означает, что Лебиусу не под силу создать нечто подобное. С прагсбургского колдуна станется… А всю живность — малую и великую — от войска стрелами и пулями не отгонишь. Не напасешься стрел и пуль на всю живность-то. И, следовательно…

— Единственное, что мы сейчас можем противопоставить осведомленности врага — это скорость и напор, — заключил гейнский пфальцграф.

— Быстро двигаться по Оберланду у нас не получится, ваша светлость, — на этот раз свое слово вставил Арнольд Клихштейн.

Седовласый граф в глубокой задумчивости поглаживал подвешенный к поясу клевец. Изящный, но грозный кавалерийский боевой молот был излюбленным оружием Клихштейна. Крепкая и достаточно длинная рукоять с кожаной петлей на конце. Увесистое навершие, выполненное в форме стального кулака, обхватившего стальной же клин. Граненое и чуть загнутое книзу закаленное острие, способное с одного удара проломить любую броню. А тупым обушком на обратной стороне рейтерхаммера [13] удобно дробить черепа и кости, не прикрытые надежным доспехом.

— Почему не получится? — насупясь, спросил Дипольд.

— Нидербургские равнины кончаются, а горные тропы Верхней Марки малопригодны для передвижения больших войск, — ответил Арнольд. — И потом, обоз… Он тоже нас изрядно задержит в пути.

— Задержит, но не остановит, — тряхнул головой пфальцграф. — Или у кого-то есть другие предложения?

Тишина. Молчание. И…

— Не извольте гневаться, ваша светлость, извольте выслушать. Я тут вот о чем подумал… — неожиданно подал голос и тут же осекся нидербургский арбалетчик, о присутствии которого все уже успели позабыть. Ганс между тем по-прежнему стоял подле мертвой птицы, раскинувшей по ковру черные крылья, и нерешительно переминался с ноги на ногу.

Дипольд скривился. Нет, определенно, этот нидербуржец дерзок сверх всякой меры. Только вот в чем причина такой дерзости? Или он смел до безрассудства, что, в общем-то, не так уж и плохо, или стрелок потерял разум от страха, что гораздо хуже. Страх в военном походе, даже зачатки страха — заразительны, а потому крайне вредны.

— Говори, — пфальцграф все же позволил капитану сказать.

О чем вскоре пожалел.

— Раз уж Лебиус этот… раз он такой… — Ганс покосился на одноглазого ворона, снова поднял глаза на пфальцграфа, затем отвел взгляд в сторону, — раз настолько… раз на такое способен… раз уже сейчас…

Арбалетчик крутил головой в поисках поддержки.

— Ну?! — грозно выдохнул Дипольд.

— Так, может быть, нам лучше…

— Что?! — голос пфальцграфа начинал дрожать. — Лучше — что?!

Стрелок набрал в грудь побольше воздуха и — как в прорубь ледяную, с головой. Затараторил — быстро-быстро:

— Не пора ли возвращаться, ваша светлость?.. Покуда мы еще не переступили границ Верхней Марки… Чтоб потом — с батюшкой вашим вместе… Чтоб наверняка уже… А то ведь супротив эдакого колдовства… Сами-то со змеиным графом и магиером его можем не совладать… И напрасно только… только… только…

Говоривший вконец сбился, смешался, растерялся. Замолчал. Недоговоренная фраза палаческим топором повисла в напряженной тишине. Над шеей арбалетчика повисла. Огромный шатер, наполненный вооруженными людьми, будто вымер враз. Не стало слышно даже дыхания. И — ни скрипа лавок, ни звяканья доспехов.

Благородные остландские рыцари ждали, как завершит свою сумбурную речь капитан нидербургских стрелков, чья меткая стрела уже оказала им всем неоценимую услугу. Раскрыв глаза… Показав глаз… Человеческий глаз оберландского ворона.

И как ответит арбалетчику гейнский пфальцграф — ждали тоже. И как решится участь смельчака. Ибо сейчас, в присутствии одержимого войной Дипольда Славного, трусость и смелость каким-то непостижимым образом смешивались и подменяли друг друга. Говорить и даже намекать Дипольду об отступлении было непозволительно и малодушно. И в то же время отчаянно смело.

Дипольд тоже ждал. Глаза пфальцграфа опасно сузились. Губы побледнели. Левая щека нервно подергивалась.

— И себя ведь погубите, и людей зря положите, ваша светлость, — с тоской, но с какой-то особенной, твердой, обреченной тоской закончил Ганс, понимая, вероятно, что его словам уже не внемлют и его самого едва ли выпустят теперь из шатра. — А люди-то — они жить хотят. Зачем же их… так… на верную смерть?

— Кто еще хочет повернуть назад? — тяжелым взглядом (крепостной блок, павший сверху и впечатывающий в землю, а не взгляд!) Дипольд обвел присутствующих. — Кого еще напугал магиерский ворон? Кому жизнь в позоре милее победы или славной смерти?

И без того беззвучная тишина вовсе сделалась глухой и густой. Как утренний туман в стылую осеннюю пору. Как вязкий холодный кисель.

Пфальцграф удовлетворенно кивнул.

— Что ж, я рад, что лишился только одного…

Пауза.

— …соратника.

Пауза.

— И обрел лишь одного…

Пауза.

— …предателя.

И — без паузы, без промедления:

— Сдо…

Движения Дипольда были молниеносными, почти неуловимыми. Стремительный шаг. Выпад…

— …хни!

Обнаженный кинжал милосердия, который все еще сжимала рука Дипольда, ударил в лицо стрелку. В глаз. В левый. Прямой и узкий трехгранный клинок утонул в хлюпнувшей глазнице, вошел в череп по рукоять, пронзил мозг, с хрустом проломил затылок.

Капитан нидербургских арбалетчиков Ганс Крухман умер мгновенно, не издав ни звука. Безмолвным тюком рухнул к ногам пфальцграфа. Тихонько звякнул на поясе стрелка железный коготь. С крюка, предназначенного для натяжения арбалетной тетивы, слетел берет, так похожий на круглую лепешку.

Одноглазый ворон и одноглазый человек лежали рядом, голова к голове. Крови на ковре стало больше.

— Убрать падаль, — распорядился Дипольд. — Унести обоих!

Оруженосцы пфальцграфа, стоявшие у входа, шагнули было вперед, но дорогу им преградил фон Швиц.

— Нидербуржцы будут интересоваться, что сталось с их капитаном, ваша светлость, — негромко произнес медвежий барон. — Да и вообще… По войску могут поползти нежелательные слухи.

— Всех недовольных и болтливых — вешать. А насчет этого стрелка… — Дипольд задумался лишь на миг: — Ганс Крухман был пьян, неловко упал и напоролся на мизерекордию. Все присутствующие здесь — тому свидетели. Или не все?

Пфальцграф вновь обвел пытливым взглядом хмурые лица своих рыцарей и союзников.

— У арбалетчиков нет мизерекордий, ваша светлость, — напомнил Арнольд Клихштейн.

Дипольд сплюнул в сердцах. Бросил окровавленный кинжал на тело мертвого капитана.

— У этого — есть. Я пожаловал. За меткий выстрел, — пфальцграф брезгливо пихнул сапогом ворона с пробитой грудью. — Так и скажите, если у кого-то возникнут вопросы. Но лучше, чтобы они не возникали. Уж вы постарайтесь. Вы все.

Дипольд гневно сверкнул очами на оруженосцев.

— Ну?! Почему падаль еще здесь?

Пока перепуганные оруженосцы выносили из шатра труп человека и тушку ворона, Дипольд сыпал приказами:

— Сворачиваем лагерь. Переходим границу. К замку Чернокнижника движемся так быстро, как это возможно. И еще быстрее. Никаких привалов без особой необходимости. Останавливаемся, только чтобы дать отдых лошадям. Обозы без охраны не оставлять, бомбарды беречь пуще зеницы ока. Ночные и дневные дозоры усилить вдвое. Кто в пути выкажет страх или отстанет — тех убивать на месте. Выступаем сейчас же. Немедленно…

Воинский совет, на котором давать советы гейнскому пфальцграфу больше никто не осмеливался, закончился на удивление быстро.

И снова — знакомая… до боли знакомая горная дорога. Та самая, по которой плененного Дипольда и несчастную Герду-Без-Изъяна, прикованных к повозке, везли в замок змеиного графа. Позорно везли, как рабов. И вдоль которой он после удачного побега скрытно пробирался назад — шарахаясь от каждой тени, обнажая меч на любой подозрительный звук, ориентируясь больше по звездам и солнцу, нежели по прихотливым изгибам узкого горного тракта.

И вот этим же путем он вновь направлялся к логову Чернокнижника. По своей воле. Во главе немалого войска. Дипольд Славный ехал вершить месть за былые унижения.

Дорога шла вверх. Сначала — с пологим, почти незаметным подъемом. Дальше — круче. Тянулась, вилась через темные чащобы, по дну отвесных ущелий, по краю бездонных пропастей. Мимо покинутых (и здесь, в глубине Оберландмарки, тоже оказалось пусто и безлюдно) селений, заваленных рудников, замурованных шахт, остановленных водяных кузниц и мельниц, брошенных сторожевых вышек, остывших плавильных печей — огромных и черных от копоти, высившихся, будто одинокие крепостные башни на пожарищах…

Двигались медленно, гораздо медленнее, чем того хотелось бы, — со скоростью обоза, груженного тяжелыми бомбардами, и усталой пехоты, сопровождавшей обоз. День сменялся ночью. Ночную тьму рассеивало поднимающееся солнце. Неусыпные дозоры, разъезды и караулы бодрствовали круглые сутки. А оберландцы по-прежнему никак себя не обнаруживали.

По Верхним Землям словно мор прошелся. Ни одной живой души не встречалось на пути. Никто не препятствовал продвижению пришлого воинства, никто не нападал, не устраивал засад и ловушек. Ни одной стрелы не вылетело из густых лесов предгорий. Ни одного камня не упало с отвесных скал на головы чужаков. Все было тихо, спокойно. Подозрительно тихо и спокойно. Не так представлял себе Дипольд Славный продвижение по вражеской территории. Гейнскому пфальцграфу все представлялось совсем иначе: жестокие стычки, резня, кровь, сожженные жилища… Нет, оберландские селения они по пути, конечно, жгли. И уничтожали, что возможно. Но вот пролитой крови пока не было. Ни с той ни с другой стороны. Ни капли.

Люди нервничали от столь непривычного способа ведения войны, но в глубине души многие радовались отсрочке неизбежного. По всему выходило: Чернокнижник из каких-то неведомых соображений беспрепятственно пропускал вражескую рать к своей главной цитадели. Чтобы там дать решающий бой? Да, было похоже на то.

Они дошли…

Сначала вдали — над горными вершинами — замаячили разноцветные колдовские дымки, прямыми столбами и переплетенными друг с другом лентами уходившие вверх. Логово змеиного графа, явно, не пустовало: в замковых магилабор-залах вовсю кипела работа. Потом среди скал — за длинной, узкой и извилистой ложбиной — возникли верхушки мощных крепостных башен с выступающим столпом массивного донжона.

Ветер донес глухие отзвуки сигнального рога.

Вне всякого сомнения, их здесь ждали. И ждали давно. И к встрече с ними готовились. Взять замок Альфреда с ходу, наскоком, как Нидербург, нечего было и думать. Тут требовалась осада — грамотная, терпеливая, упорная. Под долгий монотонный грохот орудийных обстрелов. В постоянной готовности к неожиданным вражеским вылазкам.

Дипольд остановил войско на дальних подступах к крепости. Приказал надеть полную броню, взвести арбалеты, зарядить ручницы-хандканноны, бомбарделлы, многоствольные рибодекины и малые бомбарды, из которых при необходимости можно бить прямо с повозок. Несколько конных разведчиков по приказу пфальцграфа отправились искать место для лагеря.

Подходящая площадка располагалась в небольшом распадке, откуда, собственно, и начинался подъем к единственным замковым воротам — запертым и неприступным. Хорошее место… Крепость — на виду, и в то же время оберландцам не достать осаждающих ни стрелой, ни ядром. Ибо не создано еще арбалетов и пушек, стреляющих столь далеко.

К осадным работам Дипольд решил приступать не медля. Первыми к маркграфскому замку были посланы пешие нидербургские ландскнехты и большая часть черного работного люда. Передовому отряду надлежало под прикрытием арбалетчиков и щитоносцев подготовить первые артиллерийские позиции. Струсивших и отступивших — это Дипольд подчеркнул особо — ожидала неминуемая смерть.

Двойной страх — перед Чернокнижником и перед Дипольдом — заставлял наемников и подневольных работников трудиться в полную силу, не покладая рук. Напротив ворот осажденной крепости нидербуржцы укладывали защитные туры из плетеных корзин, набитых землей и камнем. Из хвороста и веток вязали фашины. На скорую руку насыпали валы. Ставили наспех сбитые осадные щиты — павезы и мантлеты. Тесали бревна для частокола и рогаток. Устанавливали подставки для малых бомбард, клали бревенчатые настилы для бомбард покрупнее, рыли рвы и окопчики для больших орудий и орудийной прислуги. Растущие буквально на глазах укрепления постепенно перегораживали единственный путь, по которому можно было подняться к крепости и спуститься из нее.

Ну а крепость… Крепость пока молчала. Не огрызалась.

По приказу Дипольда, вслед за передовым отрядом, к возводимым укреплениям поднялись с полдесятка легких бомбарделл и один многоствольный рибодекин. Пушки сопровождали двое бомбардиров, дюжина человек прислуги и десяток стрелков с ручницами-хандканнонами. Все орудия были надежно укреплены на повозках, заряжены и готовы к стрельбе с колес. Это — не для осадного боя. Это — на случай вылазки. В особенности на тот случай, если придется иметь дело с големами Лебиуса.

А вылазки все не было… Оберландцы наблюдали и выжидали.

Наверх отправился еще один воз — с припасами. Прислуга побросала ядра на землю. Порох сгрузили в яму, укрытую толстыми щитами.

Враг не мешал. Не мог, наверное. Или не видел в том особого смысла. Все-таки первые фортификационные сооружения возводились на приличном расстоянии от замковых стен — не всякая бомбарда достанет. Но Дипольду сейчас важно было хоть как-то зацепиться за подступы к замку, укрепиться, взгрызться в каменистую землю. На начальном этапе осады требовался мало-мальски укрепленный плацдарм, где можно без особых помех расположить крупные орудия. А уж с этой отправной точки проще будет продвигаться дальше.

Страх оказался наилучшим надсмотрщиком и погонщиком. Передовую линию укреплений нидербуржская пехота и работный люд подготовили в кратчайший срок. Теперь можно было выдвигать из лагеря и поднимать на обустроенные позиции всю обозную артиллерию.

Непростым, правда, это оказалось делом. На подступах к маркграфскому замку подъем был особенно крутым. Надсадно скрипели возы. Соскальзывали с камня шипастые подковы, оступались, падали и жалобно ржали низкорослые ширококостные тяжеловозы. Ругались, на чем свет стоит, погонщики и бомбардиры.

Ничего. Затянули же оберландцы наверх свою повозку с големом, значит, и пушки туда поднять возможно.

Вот только…

Хрусь!.. Хрясь!..

Дипольд, пожелавший лично руководить подъемом и установкой пушек, сплюнул в сердцах. Только не все орудия доедут до верхних осадных фортификаций без приключений. Вон — попала в рытвину и завалилась набок легкая повозка с небольшой, но увесистой заряженной бомбардой. Переломилась передняя ось. Высокие колеса сложились домиком, уткнувшись коваными ободами в дощатые борта. Испуганно дернулись дурные кони, поволокли телегу, скрежещущую брюхом по камням, влево. Налетели на соседнюю упряжку.

И тут же снова…

Хрусь!.. Хрясь!..

Это за поднявшийся зад поврежденной повозки зацепилась еще одна — следовавшая рядом. Тоже — разбитая, ненадежная, перевозившая две готовые к бою малые бомбарделлы, она потеряла колесо, просела под тяжестью груза. Пошла в сторону. Чуть не перевернулась. Остановилась…

М-да, все-таки голема к замку поднимали не на таких хлипких телегах. Для перевозки голема по горным дорогам была специально приспособлена крепкая шестиколесная платформа. Ладно, с застрявшими — и, похоже, надолго застрявшими — возами придется разбираться позже. А пока…

— Вперед! — прокричал Дипольд. — Тянуть! Не останавливаться! Сломанные повозки — бросить! Коней — распрячь! Отвести к другим упряжкам! Пусть помогают там!

С малой свитой, к которой присоединились несколько изнывающих от безделья остландских рыцарей и пара десятков конных стрелков охраны, пфальцграф метался меж скрипучих повозок, подгоняя нерасторопную прислугу. Где — бранью, где — плетью…

За Дипольдом неотступно следовал знаменосец, и над головой неутомимого гейнца, куда бы он ни направлялся, грозно реял боевой стяг. Остландский грифон шумно бил по воздуху золочеными крыльями на червленом полотнище, а пфальцграф без устали отдавал новые приказы и ругался до хрипоты. Следуя воле Дипольда, обозная челядь нещадно нахлестывала впряженных в повозки лошадей и волов. Когда же у скотины недоставало сил сдвинуть с места остановившуюся телегу, люди впрягались сами. Облепив воз со всех сторон, буквально на руках выпихивали его из рытвины, ямы или проседающей под тяжестью орудийных стволов мелкой каменистой россыпи.

Больше всего суеты и шума было, конечно, возле «Кунигунды». Самая крупная бомбарда в остландском обозе и прежде доставляла уйму хлопот, но сегодняшний подъем оказался настоящей пыткой. Волами, лошадьми и людьми, сгрудившимися вокруг гигантского орудия, верховодил подвижный толстячок-нидербуржец с красным испитым лицом, обладавший, однако, славой лучшего пушечного мастера и опытнейшего бомбардира. Прозвище он носил соответствующее — Гром. Правда, его истошные и отнюдь не громоподобные вопли, непрерывно звеневшие в воздухе, скорее уж смахивали на злой бабий визг. Но зато визжал на своих подчиненных тонкоголосый Гром добросовестно и самозабвенно. И худо-бедно, с частыми остановками «Кунигунда» все же тащилась наверх.

Но до чего же медленно поднимался обоз!

Дипольд нервничал, то и дело поглядывая на вражескую крепость. Будь он на месте осажденных — давно бы предпринял стремительный конный рейд. Попытался бы прорваться через недоделанные еще укрепления, выбить ландскнехтов и стрелков с занятых позиций, разогнать обозную охрану, добраться до вражеских орудий. Взорвать пушки, заклепать, спихнуть с повозок, изрубить бомбардиров и орудийную прислугу, перебить тягловую скотину…

Однако подозрительно беспечные оберландцы бездействовали. Странно, очень странно… На виду у змеиного графа вовсю ведутся осадные работы, а он не проявляет ни малейших признаков беспокойства. Непонятно. Непривычно. Не похоже ни на одну из осад, в которых довелось принимать участие Дипольду. И оттого — тревожно.

Бойницы внутренних замковых башен, как и прежде, курились разноцветными колдовскими дымками: видимо, Лебиус не счел нужным прекращать свои чудовищные опыты даже сейчас. На внешних стенах наблюдалось, правда, движение — но вялое, несуетливое.

Оберландцы не стреляли — даже для острастки, даже в качестве предупреждения. Не кричали. Не бранились. И не атаковали. Пока артиллерийский обоз осаждающих с воплями, скрипом, конским ржанием и натужным мычанием волов полз по крутому склону, над крепостью висела зловещая тишина. Ох, не таилось бы за той тишиной сокрытого подвоха!

А может, враг просто-напросто подпускает их поближе, чтобы неожиданно встретить смертоносным залпом? В таком случае хотелось бы точно знать, насколько близко можно подойти к крепости, не подвергая себя опасности.

— Эй ты, как тебя? Гром! — Дипольд окликнул краснорожего бомбардира, бегавшего вокруг «Кунигунды» и крывшего по-черному приставленных к орудию помощников.

Нидербуржец остановился, умолк. Выжидающе замер в почтительном поклоне.

— Что скажешь об оберландских бомбардах? Как далеко они смогут достать?

— А недалече совсем, ваша светлость, — заискивающе улыбнулся щербатым ртом бомбардир. — Не извольте беспокоиться даже — до наших туров и павез их ядра точно не долетят.

— Уверен?

— Аб-со-лют-но, — отчеканил знаток огненного боя. — Моя-то крошка «Кунигунда», может, еще и добросит ядро до крепости. Но в замке я таких орудий чегой-то не вижу. А те трубки плевательные, что со стен и башен торчат… Ну, сами посудите, ваша светлость, разве ж это бомбарды! Так, баловство… По пичугам из них стрелять. И то — если близко подобраться.

Пренебрежение, прозвучавшее в словах нидербуржца, в общем-то, было вполне оправданным. Крепостная артиллерия Альфреда Оберландского впечатления не производила. Бомбарды, что Дипольд видел над замковыми воротами раньше — во время своего пленения, выглядели куда как внушительнее. Эти же…

Интересно, зачем вообще вместо тех Чернокнижник поставил эти?

Гладкие, неоправданно длинные стволы и до смешного маленький калибр… Некоторые легкие бомбарды в обозе Дипольда — и те метали каменные шары посолиднее. А уж кованные из толстых железных полос, скрепленные прочными ребристыми кольцами тяжелые жерластые орудия!.. А уж «Кунигунда», в устрашающий зев которой ядро приходится не вкладывать — вкатывать, да в несколько рук, да рычагами, да по специальному помосту!.. Удар такого снаряда не выдержит ни крепостная стена, ни броня стального голема. А какой вред способны нанести неказистые длиннорылые орудия оберландцев?

Нелепые, одинаковые, словно по одной форме литые, вражеские бомбарды густо торчали из надвратных бойниц и меж массивных крепостных зубцов. Судя по всему, на этот участок стены крепостные пушки перетащили со всего замка. Но что толку, если вся их огневая мощь не стоит одного разрушительного плевка «Кунигунды»?!

Впрочем, если тут замешана магия…

Дипольд постарался отогнать неприятные мысли. Едва ли существует колдовство, способное в полете вырастить из малого снаряда большой и придать ему дополнительную скорость. К тому же никакой магиер попросту не уследит за выпущенным ядром, а значит, не сможет им управлять. Да и сотворить мало-мальски эффективное заклинание прежде, чем снаряд достигнет цели, не в человеческих силах.

Оберландский маркграф и прагсбургский магиер наблюдали за передвижением вражеских войск с надвратной площадки. Альфред был облачен в полный боевой доспех. Лебиус, как обычно, кутался в магиерский балахон, прикрывая лицо широким куколем с двумя смотровыми прорезями. За спиной колдуна маячили фигуры неотступных стражей с обнаженными мечами.

Из широких артиллерийских бойниц на осаждающих смотрели новые длинноствольные орудия. «Змеи», как с легкой руки Лебиуса их именовали бомбардиры маркграфа. Подле лафетов аккуратными пирамидками лежали тщательно рассортированные снаряды. Небольшие — двумя ладонями обхватить можно — гладкие чугунные шары в свинцовой оболочке. Тяжелые литые цельные ядра и пустотелые гранатусы, помеченые красной, белой, темно-синей или зеленой краской. У этих из деревянных пробок-заглушек торчали фитили — толстые, короткие, с алхимической пропиткой, воспламеняющейся от малейшей искры. Такие даже поджигать не нужно — такие в момент выстрела вспыхивают сами и лишь сильнее разгораются в полете.

Каждый фитильный снаряд представлял собой сосуд с утрамбованной смертью. Что именно, какая адская смесь упрятана за тонкими округлыми стенками, не знал никто, кроме Лебиуса и его разупокоенных мертвецов-помощников, что изготовляли и начиняли ядра в замковых мастераториях. Но оберландцы хорошо усвоили одну вещь: если гранатус взорвется или хотя бы просто расколется, вблизи лучше не стоять. А потому с магиерскими снарядами орудийная прислуга обращалась осторожнее, чем с пороховыми бочонками.

На стенах крепости царила тишина. А вот остландцы, подтягивающие к горной цитадели артиллерийский обоз, глоток не жалели. Ветер доносил до ушей осажденных крики, ругань, громкие команды и натужное уханье работного люда, облепившего повозки. Обоз вражеская рать везла немаленький. Да и сама армия осаждающих многократно превосходила по численности оберландский гарнизон.

Копошившееся внизу воинство было разбито на три отряда. Первый — не очень большой, но очень деятельный — состоявший из ландскнехтов, легкой пехоты, небольшого количества стрелков, щитоносцев и работников-простолюдинов — заканчивал возведение осадных фортификаций напротив замковых ворот. За фашинами и турами уже можно было различить нескольких легких орудий, уложенных на повозки и нацеленных на крепость. Видимо, для защиты от вылазок.

Второй отряд — побольше, но тоже, в общем-то, невеликий — сопровождал и прикрывал прочую остландскую артиллерию, только-только поднимающуюся к обустроенным позициям. По крутому склону медленно тянулись возы и телеги — большие, средние, малые. Вокруг каждой повозки толпились люди, кони, мулы, охрана и орудийная прислуга, любопытствующие и помогающие. Остландское знамя с грифоном, раскинувшим по темно-красному полю золотые крылья, маячило там же — на подъеме. Видимо, гейнский пфальцграф понимал, что без артиллерии эту битву не выиграть. Сейчас Дипольд Славный со своей свитой как раз крутился возле огромной ребристой бомбарды, уложенной на две скрепленные друг с другом повозки. Чудовищное орудие едва умещалось даже на этой восьмиколесной платформе. Упряжка из восьми волов, в помощь которым впрягли еще с полдюжины лошадей-тяжеловозов, еле-еле волочила неподъемный груз. Сзади и с боков сдвоенную повозку подталкивала обозная челядь.

Третий отряд — самый крупный и боеспособный, тяжеловооруженная конница, элита вражеского войска — расположился лагерем в тесной низине-распадке, на месте стрельбища. Остландские рыцари со своими слугами и оруженосцами пока отдыхали у костров, издали наблюдая за осадными работами и дожидаясь своей очереди. Битвы дожидаясь. Вылазки или штурма. Меж разноцветных шатров пестрели яркие штандарты, вымпелы, разукрашенные щиты и гербовые котты. По всему выходило: в поход за гейнским пфальцграфом отправилось немало представителей известнейших родов, значительная часть мелкого рыцарства и уйма наемников.

— Дипольд… — процедил сквозь зубы Альфред Оберландский. — Ишь, какой он, однако…

Помедлив немного, Альфред добавил:

— Деятельный какой…

Забрало маркграфского шлема было поднято. Через смотровую трубку Лебиуса Альфред наблюдал за всадником, нагрудную коту и щит которого украшал тот же златокрылый зверь, что бился и на остландском боевом стяге.

Впрочем, маркграф узнал бы своего бывшего пленника и без всякой геральдики. Дипольд тоже пока забрала не опускал, и магиерская трубка позволяла видеть гейнца так хорошо, будто Альфред стоял перед мордой пфальцграфова коня.

— Ваша светлость, — заговорил Лебиус. Негромко, скрипуче, вкрадчиво. — Помните, Дипольд не должен пострадать. Он еще не готов. Недостаточно готов…

— Да помню я все, помню… — отмахнулся Альфред. — Он не погибнет и не попадет в плен. Сегодня этому гейнцу дадут возможность спасти свою благородную шкуру, хотя, сказать по правде, я с большим удовольствием снова бросил бы его в подземелье. И с еще большим — отправил бы к праотцам.

— Но, ваша светлость…

— Успокойся, колдун, — отмахнулся Альфред. — Я уже отдал приказ бомбардирам не стрелять по Дипольду. В остландского грифона они целить не станут.

— Но засада? — встревожился Лебиус. — Ваши застрельщики?

— Им велено лишь свалить коня под пфальцграфом, если Дипольд будет в седле. Пусть его светлость возвращается в Остланд на своих двоих, — маркграф усмехнулся. — Это позволит нам выиграть время.

— А големы? — осторожно спросил магиер. — Они тоже?.. Предупреждены?

Лебиус беспокойно глянул вниз — на выложенный камнем замковый двор, где в молчаливой неподвижности ожидали приказа механические рыцари. Стальные великаны, закованные в несокрушимую броню, были разбиты на пятерки. Первый полудесяток стоял у самых ворот. А там, где пройдет первый, едва ли понадобится второй.

— Сейчас ими командуете вы, ваша светлость, и…

— Големы получили соответствующие распоряжения, — в голосе Альфреда зазвенели нотки сдерживаемого раздражения. — Не волнуйся, они тоже не тронут Дипольда.

— А…

— И оставят в живых кого-нибудь из его свиты, как ты и просил, — сухо оборвал маркграф. — Все? Теперь ты доволен, колдун?

— Вы поступаете мудро, ваша светлость, — низко склонился магиерский капюшон.

— Надеюсь. Но вообще-то пока я следую твоим советам. И в твоих интересах, чтобы советы эти оказались благоразумными. Иначе…

Альфред выдержал должную паузу и закончил:

— Советники, которые совершают ошибки и меня подталкивают к тому же, мне не нужны. Понимаешь, о чем я?

Отведя смотровую трубку от лица, маркграф улыбнулся дружелюбнейшей из улыбок.

Лебиус ответил судорожным кивком.

— Ну и славно. А теперь к делу. Твои «змеи» готовы жалить? — сменил тему разговора Альфред.

— Да, конечно, все готово, ваша светлость, — зачастил Лебиус. — Вон те орудия, — магиер указал вправо, — нацелены на передовые позиции Дипольда. Их задача — сбить бомбарды у туров и очистить путь големам. А эти, — магиерский куколь качнулся влево, — которые наводят сейчас, обстреляют обоз остландцев. Артиллерию Дипольда мы постараемся уничтожить прежде, чем начнется вылазка.

— Хорошо, — одобрил Альфред. — Очень хорошо. А вон те пушки с задранными стволами?

Маркграф кивнул на верхние башенные площадки, густо ощетинившиеся длинноствольными орудиями:

— Куда направлены они?

— Они ударят по остландскому лагерю, — без заминки ответил Лебиус.

Альфред вновь поднес к глазам смотровую трубку.

— По лагерю, говоришь? — недоверчиво хмыкнул маркграф. — Ты действительно уверен, колдун, что они смогут достать так далеко?

— Смогут, ваша светлость, — убежденно проговорил Лебиус. — К шатрам остландцев полетят самые легкие, но и самые опасные гранатусы. Поверьте, от таких снарядов спасутся немногие. Для ваших застрельщиков, ожидающих в засаде, почти не останется работы. Все, что нужно, сделает артиллерия.

— М-да? — Альфред по-прежнему скептически кривил губы.

— Орудийная прислуга ждет приказаний, ваша светлость. Одно ваше слово — и вы убедитесь сами…

— Ну что ж, колдун, — кивнул Альфред Оберландский. — Считай, что слово сказано и приказ отдан. Пусть твои «змеи» меня сегодня не разочаруют.

Раскатистый гром средь ясного неба сотряс чистый горный воздух над оберландским замком. Первый залп с крепостных стен грянул внезапно, когда полностью уверившиеся в своей недосягаемости и неуязвимости остландцы ожидали обстрела меньше всего.

Диковинные длиннорылые бомбарды Чернокнижника дружно ударили по только что возведенным осадным укреплениям.

И как ударили!

Неказистые пушчонки оказались вовсе не столь безобидны, как уверял Дипольда краснорожий нидербуржский бомбардир.

Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах!

Повалились, покатились пузатенькие приземистые туры. Рухнули, брызнув щепой, тяжелые осадные щиты. Попадали заостренные бревна частокола. Взметнулась земляными фонтанами и каменной крошкой невысокая, но плотная насыпь-вал. Набросанные друг на друга охапки хворостяных фашин — сносная защита от стрел, но никчемная от ядер — и вовсе разлетались целыми вязанками, осыпая мечущихся людей хрустким градом из ломаных веток.

Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах!

Под первые выстрелы осажденных попали и малые бомбарды, уже поднятые на позиции. С треском осели и перевернулись пушечные повозки. С гулким звоном приняли на себя вражеские ядра кованые стволы орудий. Приняли и разлетелись — изломанные, искореженные. Рассыпался смятыми, раздавленными органными трубками многоствольный рибодекин. В одной из бомбарделл сдетонировал заряд. Выплюнутое из развороченного ствола ядро отлетело, точнее, откатилось совсем недалеко. Застряло в земляной насыпи. Сам ствол вырвался из разбитых креплений и, отброшенный сильной отдачей, завертелся, закрутился в клубах пыли и дыма. Кого-то сшиб с ног. Кому-то ноги переломал.

Оберландский снаряд, влетевший через разбитые заслоны на остландские позиции, упал точно в пороховую яму. Дымящийся шар разворотил защитный навес и…

Ба-ба-ба-бах!

Взрыв. Грохот. Огонь. Дым. Куски дерева и лохмотья тлеющей ветоши. И люди. И части людей. И все — вверх. Кувыркаясь в грязном черном воздухе. В пыли, в гари…

Половина попавшего под обстрел передового отряда остландцев спешно покидала разгромленные укрепления. Авангард не отступал даже — бежал со всех ног. Назад. Вниз. Прочь. Врассыпную. Забыв об угрозах Дипольда.

Бежал работный люд — побросав лопаты, кирки и заступы. Бежали ландскнехты — швыряя наземь алебарды, пики и мечи. Бежали щитоносцы, скинув большие — в рост человека — щиты. Бежали стрелки, теряя заряженные арбалеты и ручницы-хандканноны.

А следом за бегущими — веселыми мячиками по каменистым склонам — скакали ядра. Небольшие, но увесистые, раскалывающие по пути валуны, разбивающие дерево, сминающие металл и дробящие кости.

Впрочем, не все ядра, выпущенные из крепости, прыгали и катились вниз. Были, как выяснилось, у оберландцев и иные снаряды. Один такой ударил в основание насыпи напротив ворот. Врылся в рыхлую землю и каменную сыпь. А в следующий миг, словно еще одна пороховая яма разверзлась под осадным валом с косым зубьями частокола поверху. Вал, бревна и всех, кто находился поблизости, — смело, разметало. Словно гигантская рука… словно невиданных размеров кирка пробила проход в земляной преграде.

Второе ядро, наполненное неведомой гремучей смесью, застряло меж большими турами, обложенными камнем и фашинами, обставленными толстыми мантлетами и павезами, ощетинившимися заостренными кольями.

Обломки и осколки вновь поднялись в воздух.

Еще один снаряд угодил в толпу бегущих. И — новый взрыв чудовищной мощи. Вверх взмыли куски тел и искореженные доспехи. Землю окрасили кровяные фонтаны.

Несколько ядер ударило по флангам. Эти шары раскололись почти бесшумно, зато извергли поистине адское пламя — жидкое, жгучее, беспощадное. Зажигательных снарядов по осадным укреплениям оберландцы выпустили не больше полудюжины, однако огонь, выплеснутый ими, с невиданной жадностью набросился на дерево, камень, землю. И на человеческую плоть тоже.

В несколько секунд фортификации осаждающих охватили две стены сплошного гудящего пламени — справа и слева. Черный копотный дым потянулся к небесам. Трещали бревна, доски, тугие связки веток и хвороста. Дико кричали немногие оставшиеся на позициях — на свою беду оставшиеся и ныне сгоравшие заживо — люди. Рвались заряды в брошенных бомбарделлах и хандканнонах, ярко вспыхивал порох в поясных сумках мертвых стрелков.

Вражеские пушки били размеренно и часто. Причем не все. Пока обстрел вела лишь часть крепостной артиллерии, однако странные длинноствольные бомбарды противника перезаряжались с необъяснимой скоростью. И стреляли снова, снова, снова…

Едва обретенный, укрепленный и обустроенный плацдарм для дальнейшего наступления погибал буквально на глазах. А вместе с ним гибли люди. Остландское войско, прошедшее всю Оберландмарку без единой стычки, несло первые потери. И потери немалые.

Дипольд Славный ругался — громко, скверно, яростно, зло.

Но даже лютая брань не могла дать выхода чувствам, обуявшим гейнского пфальцграфа. Странные, непонятные это были чувства. И знакомые, почти родные в то же время. Опьянение битвой? Исступление? Ослепляющий транс берсеркера, почуявшего первую кровь? И да, и нет. И нет — все же скорее. Дипольд отчетливо ощущал начало чего-то иного… Большего. Яркого, мощного. По-настоящему могучего. В чем-то даже приятного. Под грохот вражеских бомбард, под крики раненых и стоны умирающих происходило, пробуждалось нечто особенное — не только и не столько вокруг, сколько внутри него. Дипольд ощущал, улавливал ЭТО глубинным чутьем, но никак не мог объять разумом, не умел дать ЭТОМУ рационального объяснения. Оно просто зачиналось и ширилось. Оно просто было — и все. Оно будоражило и волновало, как любовная страсть, только сильнее, многократно сильнее. Оно требовало выхода и побуждало к действию.

Дипольд, оглушенный собственной руганью, тряхнул головой, замолчал, стиснув зубы, унимая дрожь в руках и стук крови в висках. Он уже окунулся в свою злобу по самую макушку и вынырнул, как из черной ледяной топи зимнего торфяника — обновленный, перерожденный, закаленный. С опущенным забралом кровавой пелены на глазах. Этот багровый туман сейчас ничуть не препятствовал взгляду, наоборот, позволял видеть предметы четче, яснее. И предметы, и лица.

Лица рыцарей и оруженосцев, окружавших пфальцграфа, были бледны.

Все! Хватит понапрасну сотрясать воздух и пугать без того перепуганную свиту. Следовало не сокрушаться, подобно истеричной девице, а подумать о деле. О предстоящей битве. Об уже начавшейся битве. Неожиданно и совсем не так, как предполагал Дипольд, начавшейся, но разве это что-то меняло? Ничего. Как и то, что враг пока недосягаем. Пока…

Похоже, осажденные добились своего! Укрепления напротив крепостных ворот срыты начисто, бомбарды, способные задержать врага, уничтожены, авангард остландского войска перебит и разогнан. Справа и слева от широкой бреши в осадном валу бушует пламя, препятствующее фланговому обстрелу. Уцелевшие нидербуржцы в панике несутся с передовых позиций на обоз. А внизу, в лагере, царит смятение.

Идеальный момент для вылазки и решительного удара по ошеломленному противнику. И вылазка будет непременно. Должна быть, по всем правилам воинского искусства.

— Стоять! — жутко, по-звериному взревел Дипольд Славный.

Бросил коня вперед — навстречу бегущим. Обезумевшим, оглохшим, ослепшим от страха.

— Назад, собачьи дети! На-зад!

Ни стоять, ни поворачивать назад никто, однако, не собирался. Пфальцграфа попросту не замечали и не слышали.

Дипольд рванул из ножен меч.

— Назад! Изрублю!

Это были не пустые слова. Гейнский пфальцграф Дипольд Славный не имел привычки бросаться словами впустую.

Длинный рыцарский клинок опустился на шею пробегавшего мимо человека. Судя по отсутствию доспехов и оружия — простолюдина, подневольного арбайтера. Как тот ни вжимал голову в плечи, но…

Влажный чавкающий звук, хруст — и голова эта, будто еще одно оберландское ядро, забрызганное красным и оплетенное ветошью колтунистых волос, скачет впереди тела, фонтанирующего кровью, но совершающего еще по инерции свои последние шаги.

Раз шаг, два шаг…

Тело без головы споткнулось, рухнуло.

А под руку и под меч пфальцграфа уже попадает еще один беглец. Ландскнехт. Солдат. Но — тоже без оружия. Ну а раз бросил свое оружие, так какой же ты после этого солдат?!

Этого в сердцах — напополам, от плеча.

Ах, хорошо, ах, славно! — бурлят нездоровая, неуместная, необъяснимая веселая злоба и злое веселье.

Чужая кровь брызжет на доспех, на гербовую коту, на опущенное забрало шлема. А ведь он предупреждал! С самого начала — предупреждал! Убоявшимся и отступившим — смерть!

Ярость и что-то еще переполняют душу. Но с каждым новым взмахом меча — обретают выход.

— Стоять!

И карающий клинок Дипольда вновь возносится вверх. И пфальцграф даже рад поводу рубить хоть кого-то. Хоть за что-то рубить…

— Ваша светлость! Там нельзя! Там бомбарды! Колдовство! Ваша све… — третья жертва пфальцграфа — арбалетчик без арбалета — успел быстро-быстро прокричать на бегу несколько отрывистых фраз, успел поднять на Дипольда расширенные, полные ужаса глаза, успел даже вскинуть руки навстречу свистящей полоске стали.

И — осекся на полуслове. И — более ничего уже не успел. Упал с отрубленными кистями, с расколотым надвое черепом.

О, теперь беглецы Дипольда видели и слышали! Хорошо видели, прекрасно слышали. Понимали, что их ждет. Но все равно не останавливались. Сворачивали, старались обогнуть стороной страшного всадника с остландским грифоном на груди и с длинным окровавленным клинком в руке. Норовили добежать до обозных повозок. Поскорее смешаться с охраной и орудийной прислугой. Проскользнуть между и увлечь за собой. И — добраться до лагеря. И — дальше. И — быстрее.

— Остановить! — буйствовал Дипольд, нещадно избивая тех, кого мог достать. — Стрелки! Г-товсь! По нидербургским трусам — бе-е-ей!

Ослушаться беснующегося пфальцграфа не посмел никто.

Стрелки из обозной охраны и свиты Дипольда выдвинулись вперед, вскинули взведенные арбалеты, подняли заряженные ручные бомбарды. Защелкали спусковые скобы. Уткнулись фитили в затравочные отверстия. Свистнули в воздухе короткие оперенные болты. Бухнули хандканноны.

Ударил недружный растянутый залп — стрелы вперемежку с пулями. Первый залп остландцев. Не по врагу — по своим, бегущим от врага.

— Бей! — требовал Дипольд. — Остановить! Не пропускать! Никого!

Стрелки отошли. Замелькали копья, мечи, секиры.

Большую часть отступавшей нидербургской пехоты пришлось перестрелять и изрубить, чтобы задержать меньшую. Лишь пара десятков беглецов вняли-таки доводу пуль, арбалетных болтов и отточенной боевой стали. Остановились, растерянно оглядываясь.

— К повозкам! — приказал им Дипольд. — Живо! Быть при бомбардах. Помогать орудийной прислуге. Кто побежит дальше — получит стрелу в спину.

Беглецы растворились среди обозного люда. Вниз, к лагерю, не спускался уже никто.

И слава богу, что паническая волна не докатилась до стана. Не смела его и не растоптала. Там, сзади, внизу, в тесных проходах между большими и малыми шатрами уже закончилась бестолковая суета и намечалось предбоевое шевеленье. Предводители крупных отрядов скликали вассалов к своим гербовым штандартам. Благородные рыцари собирали в «копья» и «знамена» [14] верных воинов и слуг. Оруженосцы седлали лошадей и помогали синьорам облачиться в доспехи. Рыцарская конница готовилась к сражению. Но когда еще она сможет выступить? Успеет ли до вражеской вылазки?

Счет шел не на минуты даже, на секунды…

Пфальцграф вновь окинул взором разгромленные передовые позиции, горящие осадные укрепления. Глянул на вражеский замок, чьи очертания сейчас едва просматривались сквозь клубы дыма и пыли.

Канонада стихла. Крепость молчала. Дым рассеивался, оседала пыль. Видимо, оберландцы оценивали работу своих бомбардиров.

Что ж, хорошая, надо признать, работенка. Пробитая перед воротами брешь, расчищенный путь, безопасные фланги… Но вот почему крепостные ворота по-прежнему заперты? Почему нет вылазки? Почему Альфред Чернокнижник медлит? Странная заминка. Ничем не оправданная…

Впрочем, раз уж неразумный и нерешительный враг дарит время, грех не воспользоваться этим подарком.

— Развернуть повозки! Распрячь лошадей! Малые бомбарды — к бою! Жерлами на замок! — проревел Дипольд.

Малые — потому что все они уже заряжены и могут бить прямо с колес, без специальных лафетов и бревенчатой крепи. И только они способны сейчас встретить рыцарей и големов змеиного графа. Тяжелые орудия, включая грозную «Кунигунду», сегодня, увы, оказались бесполезным грузом. Бомбарделлы, легкие бомбарды и многоствольные рибодекины — лишь на эту слабосильную артиллерию была теперь вся надежда.

— Ма-лы-е! — передавали по обозу, от телеги к телеге, приказ пфальцграфа. — По-во-ра-чи-вай! Рас-пря-гай! К бо-ю-у! На за-а-амок!

Рыцари из свиты Дипольда и обозная охрана руганью, кулаком в латной перчатке, а кое-где и мечом плашмя подгоняли впавшую в ступор орудийную прислугу. Не отличавшаяся отвагой обозная челядь тем не менее хорошо понимала язык угроз, болезненных тычков и звонких шлепков. Дело делалось. Повозки с малыми бомбардами разворачивали. Лошадей распрягали. Кое-где уже дымились фитили в пальниках…

Самый благоприятный момент для вылазки противник бездарно упустил. И что теперь? Кто из оберландцев полезет в рукопашную? Кто рискнет теперь выйти за замковые укрепления и атаковать обоз, до которого не смогли и не смогут достать даже дальнобойные бомбарды Чернокнижника?

Стоп! А действительно ли не смогут?

Или… Все же…

Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах!

Со стен крепости грянул очередной залп. И Дипольд понял: смогут.

Еще как смогут.

Все начиналось по новой. Весь кошмар, пережитый передовым отрядом. Только теперь — ближе. Гораздо ближе. Прямо перед глазами Дипольда. Правее. Левее. Сзади…

Это было невероятно! Непостижимо! Небольшие вражеские ядра пролетали немыслимое расстояние. Ядра летели так далеко, как не смогла бы стрельнуть даже великанша «Кунигунда». Магия! Все-таки ма-ги-я! Без нее тут явно не обошлось.

Оберландские ядра падали на головы остландцев и вновь убийственными рикошетами скакали дальше — вниз по склону, круша все на своем пути. А бомбардиры у Альфреда Чернокнижника были меткими. А длинные стволы били со сверхъестественной точностью. А обозные повозки, вокруг которых сгрудились люди и тягловая скотина, являли собой преотличные мишени.

Ядра валили прислугу, лошадей и волов, с хрустом ломали и опрокидывали телеги, разбивали и сминали бомбарды — малые и большие, заряженные и нет.

Дипольд видел, как точным попаданием сбило крепь с «Кунигунды», как раскололо, будто топором дровосека, огромный кованый ствол, как гигантская бомбарда — изувеченная, измятая — скатывается с просевшей сдвоенной повозки, как подминает под себя людей, оставляя позади лишь кровавое месиво, на людей уже мало похожее. Краснорожий и визгливоголосый Гром тоже не успел вовремя отскочить в сторону. Тяжелый ребристый ствол достал и его, в мгновение ока смешав нидербуржского бомбардира с землей и камнями.

А на обоз уже падали ядра «с секретом». С приветом. От Лебиуса. Все та же взрывчатая смесь, все та же смесь жгучая.

Чудовищной силы разрывы оставляли после себя дымящиеся воронки. А по краям — обломки, ошметки. Бомбард, телег, коней, людей…

Зажигательные снаряды накрывали жидкими огненными росплесками по две-три повозки зараз. И всех, кто рядом, накрывали тоже. Взлетали на воздух возы, груженные пороховыми бочонками. Взрывались заряженные малые бомбарды. Из горящих разваливающихся телег вываливались объятые липким пламенем орудийные стволы, огненными клубками выкатывались каменные ядра, которым не суждено уже было долететь до вражеской крепости.

Бушующий магиерский огонь оберландских снарядов крошил камень, испепелял плоть и плавил металл. Доспехи, оружие, бомбарды — любой металл… Даже добротные закаленные клинки, попавшие в яростное жидкое пламя, гнулись от жара и скручивались в спираль.

Но — вот ведь какое чудо! Артиллерийский обоз сгорал и разлетался на куски. Повозка за повозкой, бомбарда за бомбардой. И — люди, и — скотина. А в метавшегося от телеги к телеге с невеликой свитой и большим остландским стягом Дипольда Гейнского вражеские бомбардиры никак не могли попасть.

Или просто не хотели?

И, значит, нет в том никакого чуда.

Ядра свистели над головой Дипольда, падали позади, впереди, по обе стороны от него. Вокруг, казалось, рвалась и пылала сама земля. Вокруг гремел и разверзался ад. Но ад старательно обходил стороной и самого пфальцграфа, и неотступно следовавших за ним гейнских рыцарей, и конных стрелков охраны. Все всадники, державшиеся подле штандарта со златокрылым грифоном, пока оставались невредимыми.

И тут могло быть только одно объяснение!

«Живым надеются взять! — с холодной ненавистью подумал Дипольд. — Чтобы опять — в клетку? Ну уж нет, не дамся! Теперь — ни за что! Умру, но не дамся!»

Хотя… Умирать-то, пожалуй, рановато. Ибо не все еще потеряно. Да, авангард и осадные укрепления уничтожены. Да, от артиллерийского обоза, почитай, ничего не осталось. Да, вокруг — сплошь дым и огонь.

Да, все так, но ведь там, сзади, внизу, в лагере, уже садятся в седла благородные рыцари Остланда. Под дальнобойные оберландские бомбарды они, конечно, не полезут — ни к чему это сейчас, но вот когда начнется вылазка…

— Вылазка! — донесся до пфальцграфа чей-то истошный крик.

— Вылазка! — тут же подхватил кто-то еще.

— Вылазка-а-а!!! — вопили откуда-то из-за клубящегося черного дыма.

Дипольд пришпорил коня, взмахом руки приказывая свите следовать за ним. Вырвался из огня, дыма и пыли к голове разбитого обоза. И — еще дальше.

Все верно! Ворота оберландского замка открываются. Поднимаются решетки.

Так и есть! Вы-лаз-ка!

Вот воротная арка распахивает свой темный зев полностью, во всю ширь. А вот оттуда, из полумрака рукотворного ущелья меж мощных надвратных башен, выступает…

Слишком велико было ЭТО для человеческой фигуры. А очертания — такие знакомые! Узнаваемые такие! Громадный силуэт становился все более различимым, по мере того как выдвигался из тени в свет. Огромный глухой горшкообразный шлем с гребнем. Массивный нагрудник. Необычайно толстые руки и ноги. Устрашающие шипы на наплечниках, налокотниках и наколенниках. И чудовищных размеров оружие — никак не для человеческой длани кованое.

Все-таки первым оберландский маркграф выпустил из крепости голема.

Нет — големов!

Железные великаны, набитые изнутри неведомой механикой, вперемежку с человеческой плотью, наполненные и пропитанные темными флюидами запретной магией, взмешенной на некогда живой крови, закованные в несокрушимую броню, выходили из крепости друг за другом, по одному. Потому что вдвоем в тесной арке таким монстрам попросту не поместиться.

Эх, стояли бы сейчас тяжелые осадные бомбарды напротив вражеских врат, да чтоб поближе! И чтоб «Кунигунда» — посередке! Заряженная, готовая к бою! Увы, теперь все это — пустые мечты.

«Первый, второй, третий»… — беззвучно считал Дипольд темные фигуры, покидающие замок.

Всего полдесятка механических рыцарей выступили за стены крепости. Возможно, на замковом дворе ждут своей очереди и другие, но пока маркграф выводил против вражеской армии лишь этих пятерых.

Не очень-то и страшно…

Вранье!

Страшно!

Еще как страшно! Другим этого показывать нельзя ни в коем случае, но уж себе-то признаться можно. На нидербуржском ристалище был всего один голем, а здесь — целых пять. Правда, за спиной, в остландском лагере готовятся к битве несколько сотен рыцарей со своими «копьями» и «знаменами». Но — за спиной. Но — только готовятся.

Оберландские бомбардиры редкими, но точными выстрелами неторопливо добивали последние уцелевшие повозки в артиллерийском обозе. А големы уже приближались к осадным заграждениям — разнесенным вдребезги, сгоревшим и затухающим уже, обезлюдившим. Быстро приближались… Скоро, совсем скоро железные великаны минуют широкую брешь во взорванном валу. И — двинутся дальше.

Нужно было что-то делать. Как-то остановить, задержать хотя бы на время стальных монстров, покуда вся остландская конница еще не выстроилась для боя.

— За мной! — громко, стараясь заглушить собственный страх, рявкнул Дипольд.

И бросил коня назад, вниз по склону.

Он несся мимо разваленных и пылающих повозок, мимо дымящихся воронок, мимо трупов людей и перебитой тягловой скотины, мимо рассыпавшихся, раскатившихся каменных ядер и смятых орудийных стволов. Знаменосец, немногочисленная свита, благородные гейнские рыцари и примкнувшие к ним конные стрелки не отставали от пфальцграфа. Все они уверены были, что Дипольд спешит в лагерь.

И все они ошибались.

— Стоя-а-ать! — уже миновав хвост разгромленного обоза, Дипольд вдруг осадил коня и требовательным взмахом руки остановил свой невеликий отряд.

Рослый скакун пфальцграфа, грызя удила, хрипя и роняя клочья пены, кружил подле двух повозок. Тех самых, что развалились под тяжестью орудийных стволов еще в самом начале подъема. Сюда оберландские ядра пока не долетали. То ли расстояние слишком велико, то ли вражеские бомбардиры оставили эти незначительные мишени напоследок.

Хотелось все же верить в первое.

— Спешиться! — приказал Дипольд. — Занять оборону!

И — еще громче — в недоумевающие глаза соратников:

— Здесь — занять!

Взмахом обнаженного меча пфальцграф обозначил позицию за повозками.

Из той, что слева — которая без одного колеса, — торчали две малые бомбарделлы. В правой — со сломанной передней осью и задранным задом — лежала бомбарда побольше, помощнее. Все три орудия — заряжены и должным образом закреплены.

— Ваша светлость, не лучше ли будет отступить к лагерю? — хмуро заметил Людвиг фон Швиц. Нет, в голосе медвежьего барона не было страха — лишь трезвый расчет. — Там вся наша конница, а здесь…

— Встретим големов здесь, — решительно бросил Дипольд. — Здесь — бомбарды…

Да, похоже, здесь только они и остались! Вся прочая артиллерия, с таким трудом доставленная из Нидербурга, уничтожена.

— В лагере бомбард нет, Людвиг. Так что задержим магиерских тварей тут. Дадим время коннице. Потом отступим. Возможно… Несогласные есть?

В руке пфальцграфа подрагивал меч, уже отведавший крови, но не утоливший жажды.

Несогласных не нашлось. Всадники спешивались. Стрелки с арбалетами и ручницами укрывались за повозками, рыцари и оруженосцы готовились к рукопашной. Слуги удерживали лошадей, связав для удобства поводья друг с другом.

К отряду пфальцграфа подтянулись несколько уцелевших пехотинцев из обозной охраны. Стрелки, алебардщики, копейщики… Один тащил на плече тяжелый двуручный меч. У ландскнехтов хватило ума не бежать к лагерю — под копыта выстраивавшейся для боя тяжелой кавалерии. К тому же опытные солдаты уже успели заметить, что враг избегает стрелять по остландскому стягу и гейнскому пфальцграфу. А заодно и по тем, кому посчастливилось оказаться рядом.

Достать из пушек небольшую кучку людей, сбившуюся за разгромленным обозом под золотыми крыльями грифона, оберландцы даже не пытались. Да и вообще…

Пушечная канонада вновь стихла. Пороховой дым над замковыми стенами рассеялся. Опадало, словно выдохнувшись, пламя, пожравшее осадные укрепления и артиллерийский обоз. Ветер относил в сторону густую гарь. И видно было, как стальные великаны один за другим проходят через разбитые, сожженные и покинутые фортификации остландцев.

Големы были еще далеко. И еще имелась возможность подготовиться к достойной встрече с ними.

Остландцы возились с повозками. Главным образом с той, у которой была сломана ось и не хватало двух передних колес. По приказу Дипольда секирами сбили задние и тем самым выровняли закрепленную в перекошенной повозке бомбарду. Под другую телегу — с двумя малыми бомбарделлами — попросту подложили несколько плоских камней — вместо отсутствующего колеса.

В очередной раз осмотрели заряженные стволы, торчавшие из-за дощатых бортов. Проверили, все ли цело, все ли готово. Все было цело, и все было готово для безотлагательной стрельбы.

Бить из бомбарды покрупнее, способной выплюнуть каменное ядро размером с человеческую голову, Дипольд пожелал самолично. Конечно, не пристало благородному рыцарю, подобно простому бомбардиру, становиться к орудию с пальником в руке. Но сейчас — случай особый. Слишком многое сейчас будет зависеть от этой пушки.

В повозках среди ядер, пыжей и банников нашли две связки длинных фитилей. Застучали кресала, посыпались искры — одну связку подпалили сразу. Целиком. Это добро можно было уже не экономить. Затлел, задымился переплетенный клубок дымящихся шнуров. Теперь огонь будет под рукой.

Големы прошли разгромленные укрепления осаждающих и двинулись к разбитым повозкам. Дипольд отчетливо видел, как устрашающих размеров мечи, секиры и булавы поблескивали на солнце. М-да, попасть под такие… В общем, нужно было изловчиться и не попасть. Как только стальные монстры минуют середину обоза… того, что от обоза осталось, — вот тогда и следует стрелять. Или нет, лучше подождать, пока големы пройдут весь обоз, пока подступят ближе. Чтоб бить в упор. Чтоб наверняка.

Механические рыцари Лебиуса — мишень хоть и крупная, но движущаяся. Вблизи поразить ее проще. Да и удар каменного ядра на короткой дистанции будет мощнее и сокрушительнее.

Големы шли.

Дипольд сжимал в одной руке меч, в другой пальник с обрывком фитиля. Рядом стояли верные молчаливые оруженосцы, готовые выполнить любой приказ господина. Это хорошо, что рядом. Хорошо, что готовы. И что молчат, а не вопят от ужаса — так вообще замечательно.

Големы наступали.

Остландские бомбарды лежали на повозках в массивных колодах, упиравшихся задней частью в толстые дубовые бруски, которым надлежало поглощать отдачу при выстреле. И бруски и колоды намертво прикреплены к бортам и днищам, так что навести орудие на цель можно, только развернув всю повозку целиком.

Это непросто. Но это возможно. Если навалиться разом, если действовать слаженно, в несколько рук… Рук пока хватало. Вот бомбард было мало…

Сзади доносились крики, гудение рогов и труб. На краю тесного распадка — перед лагерем осаждающих — плотной стеной живого частокола, в несколько линий, строилась для боя тяжелая конница Дипольда. И хотя между шатрами еще бестолково носилась чья-то прислуга, а многие рыцари не успели облачиться в доспехи, самые расторопные, самые горячие и самые жадные до битвы остландцы уже сидели в седлах.

Реяли на ветру развернутые знамена, трепетали яркими всполохами копейные банеры. В первых шеренгах, как положено, располагались обладатели фамильных гербов и золоченых шпор. За ними теснились оруженосцы, слуги, конные стрелки, наемники-рейтары… Нет, славное остландское рыцарство не растерялось, не испугалось и не разбежалось, подобно безродному мужичью и нидербургским ландскнехтам из авангардного отряда. Благородные союзники и вассалы Дипольда не только не отступили перед магиерскими пушками и полудесятком големов, но и отвагой своей вдохновили прочих воинов.

Лагерь, до которого не долетело (Да и не могло ведь долететь! Не способно было! Ведь так? Ведь правда?) ни одно оберландское ядро, не покинул никто.

И надежда на победу росла, крепла. Пока…

Что это?!

Опять?!

Вспышки огненных молний вновь полыхнули меж каменными зубцами крепости. Дымные облачка закрыли бойницы.

Гулкие раскаты, отражающиеся от окрестных гор.

Стремительно приближающиеся свист и вой…

Фьи-ю-у-у-у-у!

Над головой.

Над самой головой!

Так может свистеть и выть только одно… одна… Дипольд вдруг явственно ощутил ЕЕ приближение. Собственной смерти. Тоскливое, гнетущее, леденящее душу то было чувство.

Фьи-ю-у-у-у-у!

Вражеские снаряды летели к остландскому стягу. И что-то внутри Дипольда сжималось, напрягалось, стонало отчаянно. Конец?!

Фьи-ю-у-у-у-у!

Под вой оберландских ядер пфальцграф вдруг отчетливо осознал происходящее. Мысли-чувства, переплетенные друг с другом, связанные воедино, теснились, распирали, проносились легконогим табуном, пролетали быстрокрылой стаей. Все вместе, сразу.

Все-таки Альфред Чернокнижник решил не рисковать своими големами. Обойтись решил без пленения гейнского пфальцграфа. Расстрелять решил Дипольда вместе со златокрылым грифоном. На виду у всех. И тем — сломить дух остландского войска, выстраивавшегося для битвы.

Страшно было умирать — да, но пуще того — обидно. С самой-то смертью смириться еще можно. В конце концов, никого не минует чаша сия. Но смерть смерти рознь. Одно дело — пасть в жестокой сече, когда он тебя, а ты его, когда твой клинок обагряется вражеской кровью прежде, чем меч противника разобьет твой доспех. Но вот со смертью такой — глупой и беспомощной, когда от тебя ничего уже — ну, то есть, ровным счетом ничего — не зависит, когда ненавистный враг бьет наповал, а ты не в силах до него дотянуться, как ни старайся, — нет, с такой смертью Дипольд Гейнский по прозвищу Славный не был согласен. Против такого конца восставала вся его суть, все его естество.

А снаряды дальнобойных оберландских бомбард, просвистев над шагающими големами, над разбитыми и сожженными обозными повозками, над телами убитых и над головами живых, сгрудившихся вокруг штандарта с грифоном, летели…

Дальше? И еще дальше?!

И падали…

Дипольд оглянулся — изумленный, пораженный.

Не может…

Грохот. Вспышки разрывов. Огонь… Жидкое пламя. Черный дым… И дым иного — трупного синюшного цвета. И что-то еще, бурно исходящее паром.

…быть!

Быть того никак не может!

Пригнувшиеся воины, окружавшие пфальцграфа, тоже поднимали головы, оглядывались.

Ядра падали сзади. Далеко позади остландского знамени. В лагерь осаждающих падали. И перед лагерем — на плотный строй закованных в латы всадников, на щетинившуюся бесполезными копьями живую стену. И крушили, и разрывали эту стену в клочья, в куски.

На этот раз по камням не скакали увесистые темные шары. На этот раз каждый снаряд, пущенный по точно рассчитанной траектории, был до отказа набит смертоносной начинкой. Господи, что все-таки там, внутри?! Обычный порох? Заморское горючее земляное масло? Или что похуже? Алхимические смеси, обильно сдобренные концентрированной магией прагсбургского колдуна? А впрочем, какая разница… Теперь-то!

Достали! Дипольд не верил своим глазам, не желал верить, что и до лагеря достали проклятые оберландские бомбарды!

Это невозможно! Так! Далеко!

ТАК! ДАЛЕКО!

Далеко было от крепости до разгромленного обоза. Далеко было от обоза до лагеря. А уж от крепости до лагеря…

Но ведь до-ста-ли! Достали же!

И остландская конница гибла под обстрелом. Страшной, лютой смертью.

Многого видеть Дипольд сейчас не мог. Из-за огня, из-за дыма, из-за невесть откуда взявшегося густого пара. Зато он слышал. Даже отсюда хорошо слышал. Безумные крики людей, лошадиное ржание, похожее на крики… Так кричат, умирая. Без всякой надежды спастись.

На шатры и знамена, на людское и лошадиное скопище, сгрудившееся в тесном распадке, словно обрушилось небо. Нет, не небо, конечно же! Сама преисподняя, пышущая жаром и удушливым смрадом, разъедающая плоть и сталь, в одночасье поднятая и перевернутая неведомой силой, накрывала главные силы остландского воинства.

Запечатанное до поры до времени содержимое небольших оберландских ядер вырывалось наружу с громом, гудением, шипением, свистом и шумным клокотанием. Взрывы чудовищной силы расшвыривали закованных в латы лошадей и тяжеловооруженных всадников, словно соломенные чучела. Град осколков, от которых не спасали ни щиты, ни панцири, ни шлемы, разили остландских рыцарей наповал, пробивая огромные бреши в плотном частоколе конников.

Густая, липкая смесь, извергнутая из расколотых снарядов, вспыхивала, едва соприкоснувшись с воздухом. А вспыхнув, горела так… Жутко, страшно горела. Огнем, который прожигал и плавил доспехи и в считаные мгновения обугливал то, что под ними. Сбить такое пламя с лат не представлялось возможным. Зато легко было размазать в панике по броне — своей и чужой.

Остландские рыцари, попавшие под горючие фонтаны, изжаривались заживо в железной скорлупе лат. Вместе с рыцарями сгорали боевые кони, по шеям и крупам которых стекали огненные ручьи. Сгорали верные оруженосцы, пытавшиеся хоть как-то помочь синьорам, обратившимся в вопящие факелы.

Кроме огненных снарядов на конницу падали и иные, не применявшиеся оберландцами прежде. Эти выплескивали не пламя, а едкую жидкость, что, шипя и исходя белым паром, насквозь протравливала боевую сталь доспехов, а после — язвила податливую плоть. До костей, до потрохов…

Другие ядра, расколовшись, густо чадили темно-синими, с оттенком запекшейся крови дымами. Люди и лошади, попав в растекающиеся, будто волны, тяжелые синюшные клубы, валились с ног. Хрипели, бились в агонии. Затихали… Даже всадники, успевавшие вырваться из удушливой пелены, жили недолго. Вдохнувший хоть раз ядовитого дыма был обречен. Кто-то поднимал забрало, кто-то вовсе сбрасывал шлем, пытаясь глотать воздух ртом. И — не мог. Люди хватались латными перчатками за горло, за подбородник, за нашейную бармицу. Заходились в кашле. Сгибались в три погибели. Падали и больше не поднимались. Вместе с людьми валились лошади.

Большинство оберландских снарядов разрывалось, не коснувшись земли — над головами, штандартами, банерами и копейными наконечниками. Так магиерские ядра Лебиуса накрывали большее количество жертв. Осколками, расцветающими огненными бутонами, медленно оседающей едкой туманной взвесью, удушливыми дымными облаками…

Спастись удалось лишь двум или трем десяткам всадников — легковооруженным слугам и оруженосцам, вовремя повернувшим коней и покинувшим лагерь, когда еще имелась такая возможность. В панике, не оглядываясь, беглецы все до единого скрылись за поворотом извилистой ложбины. А обстрел не прекращался. Ядра сыпались и сыпались. На конницу, на лагерь осаждающих. «Как оберландцы успевают перезаряжать орудия?!» — не переставал изумляться Дипольд. Успевали… Взбесившиеся лошади валили горящие шатры, сбрасывали всадников, топтали тех, кто уже лежал, падали сами.

И гейнский пфальцграф Дипольд Славный понял наконец, почему Альфред Чернокнижник подпустил его так близко к своему логову. Да потому что именно здесь, на открытых подступах к замку, где все вражеская армия как на ладони, уничтожить ее было проще, чем где-либо еще.

Всего-то и нужно было змеиному графу: дождаться, когда растянутые на марше колонны разногербовых ратей соберутся воедино, когда подойдут обозы, когда самонадеянный неприятель разобьет в тесном распадке кучный лагерь, когда выдвинет к крепости передовой отряд и потащит наверх артиллерию. Дождаться — и накрыть из своих дальнобойных бомбард все… всех. Разом…

Оберландцы не тянули в горы свои орудия, не устраивали засады и не тревожили неприятеля внезапными наскоками. К чему понапрасну тратить силы и время, если упрямый противник сам придет куда нужно?

Пришел.

Подставился.

Сам.

Из густой пелены огня, дыма и пара, в какой-то момент целиком заслонившей от взора Дипольда и лагерь, и остландскую конницу, вдруг вырвался одинокий всадник. Нет, он не бежал с поля боя. Наоборот — гнал коня к златокрылому грифону, колыхавшемуся над головой пфальцграфа.

Дымящиеся ошметки плаща бились на ветру, словно подпаленные крылья. Обезумевший жеребец несся, казалось, не чуя земли под копытами. Немалое расстояние от лагеря всадник преодолел с невероятной скоростью, хотя скакать приходилось все время в гору.

Прискакал. Ужаснул.

Одним лишь своим видом.

Еще не открывая рта.

Дипольд так и не понял, кто это был. Так и не признал. Трудно было. Невозможно было. Гербовая котта сгорела почти полностью — как и плащ. Болтающийся у седла щит — обуглен и прожжен в нескольких местах, да так, что никаких геральдических знаков уже не различить на сплошь черном фоне. Ну а лицо… Многих своих рыцарей пфальцграф знал в лицо, но этот…

Опаленное, все в копоти, гари и ожогах под не поднятым даже — снесенным начисто — забралом, лицо это мало напоминало лицо благородного рыцаря, каковым, несомненно, являлся наездник. Скорее уж, лицо какого-нибудь углежога. Или кузнечного подмастерья. Причем неопытного. Мордой влезшего сдуру в печь или горн.

«А еще похоже на лицо Мартина-мастера, — пронеслась в голове неожиданная мысль — Того самого. Вареного».

А доспехи-то! Господи, доспехи!.. Некогда прочные пластинчатые латы — а ныне дымящиеся, дырявые, словно изъязвленная плоть сифилитика, словно трухлявый, проточенный червями пень.

В больших дырах на наплечнике и набрюшнике темнело что-то цвета горелого мяса. За спиной дотлевали остатки плаща. На шлеме чернел огрызок сгоревшего султана.

Перепуганный конь нервно прядал ушами, тяжко вздымал бока, переступал с ноги на ногу, заметно прихрамывая на заднюю правую — окровавленную, разодранную чуть ли не до кости. В глаза бросались также расколотая лука седла, прожженная попона, опаленная грива. И хвост. И шкура…

Удивительно, как израненный жеребец не сбросил еще своего седока!

— Ваша светлость! — с натугой прохрипел всадник. — Спасайтесь! Бегите!

— Что там? — глухо спросил Дипольд, глядя ему за спину.

— Ад, — прозвучал краткий, но емкий ответ.

Говорить неузнанному рыцарю, судя по всему, было трудно. Очень. Да и сидеть — тоже нелегко. Всадника заметно покачивало в седле.

Дипольда, однако, самочувствие черного вестника не особо интересовало. Его сейчас волновало другое.

— Моя конница? — взгляд пфальцграфа по-прежнему был обращен не на счастливчика, вырвавшегося из разверзшейся геенны, а на лагерь, укрытый дымом и паром. — Уцелел кто-нибудь?! Хоть кто-то там уцелел, кроме тебя? Отвечай!

Сначала ему ответили стоном насилу сдерживаемой боли. Потом…

— Едва ли, ваша светлость! Там невозможно выжить, — голос всадника становился тише, глуше, слова — сумбурнее, невнятнее. — Смертный дым, смертный огнь, смертный дождь. Муки смертные… помилуй нас Господь… и да прибудет с нами милость твоя… ибо все кончено… ибо грехи наши…

— Заткнись!

Наверное, Дипольд не удержался бы. Заткнул бы эту глотку сам. Мечом. Но всадник, заходясь в кашле, выхаркивая сгустки крови и отслаивающейся изнутри плоти, уже сползал с седла. Падал, так и не договорив до конца. Неузнанным, обожженным лицом вниз падал.

Упал, звякнув изъязвленными доспехами.

Из-под шлема густым потоком — как родник из-под камня — хлынула кровь. Темная, почти черная. Много крови.

Вестник дернулся. Затих.

Его конь тоже стоял недолго. Пошатнулся. Осел на задние ноги, рухнул на бок. Судорожно забил о землю копытами и головой. Из пасти на узду и камни текла пена вперемежку с кровью. Такой же темной и густой, как и у человека. Видать, и конь, и всадник глотнули каждый свою порцию убийственной магиерской гадости. Смертного дыма… Там…

«Там невозможно выжить».

Дальнобойные замковые бомбарды умолкли. Кажется, на этот раз — окончательно. Бушующее пламя шло на убыль, будто исчерпав в огненном буйстве самое себя. Рвалась, распадалась и истаивала под порывами ветра клубящаяся стена удушливого синюшного дыма, оседала пыль, рассеивался и испарялся без следа едкий туман. На месте остландского лагеря и плотного строя рыцарской конницы открывалась печальная картина, в которой не было места живым. Никто уже не кричал, не метался. Не шевелился. Вперемежку лежали изуродованные, обугленные, разорванные трупы людей, туши лошадей, сгоревшие и поваленные шатры, повозки…

Великого воинства, что привел за собой в Верхние Земли гейнский пфальцграф, больше не существовало. От грозной армии осталась лишь небольшая кучка спешенных всадников, сгрудившихся под золотыми крыльями остландского грифона и не попавших под обстрел исключительно по воле стрелявших.

— Ваша светлость, големы, — осторожно напомнили Дипольду. — Прикажете отступать?

— Нет! — вскинулся Дипольд.

Такого приказа от него не дождутся. Отступать просто так он не станет. И другим не позволит. Отступить они всегда успеют. Но бежать сразу, даже не приняв боя, Дипольд Славный не станет. Сегодня он лишился войска. Так пусть и Альфред Оберландский понесет потери. Пусть хотя бы один из спускающихся по склону механических рыцарей не вернется обратно в замок.

Боум-ш-джз-з-зь! Боум-ш-джз-з-зь!

Зловещий лязг, знакомый еще по нидербургскому ристалищу, быстро приближался. Тяжелая поступь стальных ног сотрясала землю. Пять громадных фигур двигались меж разбитых обозных повозок, перешагивая через искореженные бомбардные стволы, рассыпанные каменные ядра, трупы людей и тягловой скотины.

Големы направлялись к остландскому штандарту, големы шли к последнему уцелевшему отряду противника. За Дипольдом Славным, которого оставили в живых оберландские бомбардиры, шли големы.

Из арбалета можно было бить. Механические рыцари уже достаточно близко. И еще… еще ближе — с каждой секундой. С каждым «Боум-ш-джз-з-зь! Боум-ш-джз-з-зь!» шагом.

Да, битва проиграна — чего уж там! Но эта схватка… ее исход еще не ясен, не предрешен. Дипольд ощерился. Этот бой он примет! Полдесятка ходячих железных болванов — с одной стороны.

А с другой? Пфальцграф обвел взглядом остававшихся при нем людей, прикинул… Полторы сотни отважных (не разбежались же, не покинули поле боя!) и опытных бойцов. Рыцари, оруженосцы, стрелки, ландскнехты, расположившиеся за повозками с бомбардами и между повозок, и справа, и слева от них.

Что ж, людей не так уж и мало. По три десятка человек на одного голема. Больше, чем на ристалище в Нидербурге. А еще — бомбарды. Какие-никакие, но все же… Есть чем встретить созданий Лебиуса.

— Будем драться, — тихо, но твердо сказал Дипольд. — Кто отступит — зарублю собственноручно. Стрелкам — приготовиться.

Стрелки были готовы давно. Стрелки только ждали команды. Заряженные арбалеты и ручные бомбарды, положенные на борта повозок, смотрели на цель. На пять крупных целей, которые чем ближе подходили, тем крупнее становились.

Да, пусть сначала будут болты и пули…

— Стрелять по смотровым щелям и в сочленения лат, — распорядился Дипольд. — Первый залп — арбалеты. Второй — хандканноны.

Выждал еще немного. Взмахнул мечом:

— Бе-е-ей!

Щелкнули мощные самострелы-армбрусты…

И — почти сразу же — звон металла о металл. Легкого — о тяжелый.

Но — только звон. Всего лишь…

Толстые короткие болты, выпущенные с убийственно малой дистанции, — эти смертоносные для любого латника оперенные снаряды, вобравшие в себя сокрушительную силу тугих арбалетных тетив и упругих стальных дуг, только царапали и бессильно скрежетали о броню големов. И — ломались. И — отскакивали в сторону, вверх, вниз…

— Бе-е-ей! — еще один крик Дипольда, еще взмах меча.

Грохнули ручницы…

Круглые свинцовые окатыши, выброшенные с дымом и искрами из коротких толстых стволов, ударили глуше, смачнее. Впечатались в клепаную сталь и, смятые в лепешку, отскочили безобидными горошинами от массивных нагрудников, от шипастых наплечников, от глухих шлемов, от широких створок поножей и наручей…

Секунду-другую трудно было что-либо разглядеть сквозь пороховой дым. Но едва порыв ветра отклонил клубящуюся пелену, стало ясно, что дружный залп хандканнонов тоже не принес результата.

Пули-бондоки, способные свалить тяжеловооруженного всадника вместе с конем, а если бить из нескольких ручных бомбард сразу, так и разнести в щепу небольшие воротца, тоже не причинили вреда наступающим монстрам. Ни один механический рыцарь даже не замедлил шага.

По смотровым щелям, видимо, не попал никто. А может, и попадали, но ни стрела, ни пуля не смогли пробиться сквозь узкую прорезь в толстом металле. И ни один наконечник, ни один свинцовый шарик не вошел меж подвижных сегментов темно-синих лат. Не застрял, не заклинил, не обездвижил. Ни руку, ни ногу голема. Хотя мелкую кольчужную сеть, прикрывавшую сочленения, стрелки потрепали изрядно. Возможно, следующий залп оказался бы более удачным?

— Перезарядить оружие! — приказал Дипольд.

Хотя едва ли теперь стрелки успеют сделать это: големы перешли на бег. Тяжелый, лязгающий.

Ох, и жуткое же это зрелище — бегущие стальные великаны. На тебя бегущие. Громыхающие, сотрясающие землю…

А за спиной — крики, ржание, удаляющийся топот копыт…

Проклятье! Дипольд выругался.

Боевые кони, не убоявшиеся стрельбы из хандканнонов, теперь прянули прочь. Кони чуяли тяжелую поступь смерти в облике оберландских монстров. Немудрено: к такому кони приучены не были. И вот… Перепуганные животные, связанные между собой поводьями, срывались с места, расшвыривали слуг, стоявших на пути, и неловко, опасно скакали рядом — мотая головами, валя и топча на ходу друг друга.

В повод ближайшего скакуна — вороного, огромного, сильного — вцепился чей-то отчаянный оруженосец. Судя по медвежьей морде, скалившейся со сбитой набок нагрудной коте, это был человек фон Швица. Вороной тоже принадлежал барону. Конь хрипел и приплясывал, волоча за собой оруженосца. Тот же повис на поводе всем телом, пытаясь пригнуть конскую голову к земле, задержать, остановить…

Вороной не покорялся и не останавливался. Сбив человека с ног, конь потащил его за собой — окольчуженным брюхом по камням. Упрямый оруженосец потерял и оружие, и шлем, однако повода не отпустил. Что-то проорал рядом фон Швиц. На помощь оруженосцу, наперерез вороному кинулись еще двое воинов с медвежьими гербами на груди. Догонят? Справятся? Остановят? Трудно сказать…

Тем временем с десяток самых крепких жеребцов избавились-таки от пут, стряхнули прочих — раненых, сбитых, потоптанных. И что было сил, в сумасшедшем галопе, понеслись вниз — в тесный распадок. Туда, где прежде готовилась к бою тяжелая остландская конница, где стоял лагерь. Куда сыпался убийственный дождь оберландских бомбард. И где теперь царила смерть.

Смерть?

Царила?

Вовсе нет! Обезумевшие кони уже мчались по дымящимся трупам меж чадящих огней и изрытой земли. Но ни один не пал, не издох по пути. Значит, там, внизу, теперь безопасно. Значит, никакой магиерской дряни там больше нет. Ну да, а зачем? Снаряды Лебиуса свое дело сделали. Остландские рыцари мертвы, и сплошная пелена смертного дыма, пара, жидкого огня и кислотной мороси рассеялась, утратив свои убийственные свойства. Должно быть, свойства эти имеют кратковременное действие. Да, именно так, ведь иначе самим оберландцам не спуститься из замка.

Там, за спиной, ад уже кончился.

А здесь, похоже, только начинается.

Боум-ш-джз-з-зь! Боум-ш-джз-з-зь!

Дипольд больше не смотрел на сбежавших коней. Не до того!

У повозок готовились к новому залпу стрелки. Скрипели зарядные вороты тяжелых арбалетов. Застрельщики с хандканнонами спешно прочищали стволы ручниц и засыпали порох.

Но големы — вот ведь они уже рядом совсем — менее чем в сотне шагов. Да нет, какая там сотня! Шагов семьдесят — восемьдесят до них! И големы бегут. Во весь свой чудовищный рост. Друг подле друга.

Приближающихся монстров можно теперь рассмотреть во всех деталях. Темная, отливающая синевой броня без привычных застежек и креплений, но посаженная на болты и заклепки надежно защищает внутренний каркас. Толстые пластины нагрудника, набрюшника и наплечников лежат внаслой — не подлезешь. На перчатках, налокотниках, наплечниках и наколенниках топорщатся устрашающие стальные шипы. Добротная двойная кольчуга закрывает подвижные сочленения, причем не изнутри — снаружи. Глухие шлемы с узкими прорезями, выступающими козырьками и защитными гребнями, расчерчены магическими бело-красными письменами.

Големы наступали без щитов. Да и к чему щиты таким бронированным махинам? У таких обе руки предназначены не для защиты — для нанесения смертоносных ударов. В одной — тяжелый прямой меч длиной в половину древка ландскнехтской пики. В другой — булава или секира с небольшую алебарду.

И неотвратимо приближающийся — «Боум-ш-джз-з-зь!» — грохот.

И если не остановить ЭТО…

Да, арбалетчики явно запаздывали. Тетивы натянуты лишь у нескольких армбрустов. Из поясных футляров-колчанов только-только вынимаются короткие оперенные болты. Не поспевали и стрелки с ручницами: в хандканноны не забиты пыжи и не вложены бондоки. Что ж, значит, пришла пора потчевать врага «орешками» покрупнее.

— Бомбарды!.. — заорал Дипольд.

Закрепленные на левой повозке малые орудия располагались где-то на уровне живота големов. Бомбарда, подле которой занял позицию Дипольд, из-за отсутствия колес на разбитой телеге, целила ниже — по тассете, в пах и бедра стальных монстров. Сойдет, в общем. Стволы смотрели на трех големов из пяти. На трех слева. Хорошо смотрели, точно. В упор почти. И наводить не надо.

— …Пли-и-и!

Склонились пальники в руках бомбардиров. Горящие фитили, вставленные в ушки рогатых канонирских палок, тронули затравочные отверстия. Брызнули искры над пушечными каморами. И…

Бу-у…

Бу-у-ум!

Свой фитиль Дипольд все же придержал и пальника к орудию не поднес. Его бомбарда молчала. Пока. Пфальцграф решил: она ударит последней. И — в самый последний момент. А вот две другие…

Легкие бомбарделлы из повозки слева стреляли небольшими, но увесистыми каменными ядрами, туго обмотанными ветошью, — чтобы снаряды плотнее прилегали к внутренним стенкам ствола. Стреляли дальше ручниц, сильнее, мощнее…

Густой искристо-огненный дым вырвался из пары кованых ребристых стволов.

И на этот раз в ушах отозвался уже не металлический звон, а гулкий грохот. Камня о стальную броню.

У-ум-м-м!..

У-ум-м-м!..

Да, это должно быть посильнее таранного копейного удара!

Дипольд успел увидеть, как пошатнулись две темно-синие фигуры.

Как сухими пыльными фонтанами брызнуло от стальных набрюшников каменное крошево.

И как упал один из бомбардиров, в голову которому угодил отколовшийся и отлетевший назад осколок ядра. Защитная стрелка-переносье на шлеме буквально вмялась бедняге в лицо.

Затем клубы дыма — еще более густого и плотного, чем те, что закрывали обзор после залпа ручниц, — заволокли позиции. На миг и сам Дипольд, и его воины полностью ослепли.

Но уже в следующее мгновение…

Боум-ш-джз-з-зь! Боум-ш-джз-з-зь!

За дымной пеленой, справа, проступили очертания голема.

И рядом — второго…

— Правее! — рявкнул Дипольд оруженосцам, поставленным при повозке с бомбардой. — Правее развернуть! Бы-ы-ыстро!

Махнул по привычке рукой, подгоняя. От неловкого движения из ушек пальника выскользнула змейка фитиля. Изрыгая проклятья и ругательства, пфальцграф подхватил шершавый шнур латной перчаткой. Так и замер — с подрагивающим мечом в одной руке, с тлеющим фитилем — в другой.

Дымящийся конец фитиля завис в паре дюймов от бомбарды. В углублении запального отверстия темнел измельченный порох, ждавший огня. Искры хотя бы…

Расторопные оруженосцы пфальцграфа тоже различили големов за дымным облаком. И оруженосцы успели. И сделали все верно. Облепили осевшую, лишенную колес повозку с бомбардой, как муравьи — гусеницу. Используя копейные древка в качестве рычагов, упираясь руками, ногами, хребтами, дружно ухнули, навалились. Повернули. Чуть-чуть. Вправо. А большего и не нужно.

Молодцы! Как надо поворотили. Куда надо. Когда надо.

И големы — вот они, прямо перед жерлом орудия. Сразу двое! И идут! Бегут! Вперед!

Пора…

— А как вам это, магиерские выродки?!

Не дожидаясь, когда помощники отпрянут от бомбарды (некогда ждать — каждое мгновение на счету!), Дипольд ткнул фитилем в затравочное отверстие. Как есть, как держал — без пальника.

Под рукой пыхнуло. Сквозь кольчужную броню боевых перчаток больно обожгло пальцы.

А дальше — все в одну секунду. В единый миг.

Бомбардный ствол, доселе лежавший недвижимо, вдруг…

Гро-о-омыхнуло! Гро-о-охотнуло!

Оглушило!

…дернулся, подпрыгнул, как живой.

Шевельнулась массивная колода на дне повозки. Расщепился и промялся брус, принявший на себя большую часть отдачи. Повозка хрустнула. Треснула. Раскололся борт. Развалилась вторая, целая еще, задняя ось.

И — дым-огонь на противоположном конце бомбарды.

Будто испепеляющий дых дракона.

И — гулкий раскатистый звук каменного ядра, ударившего в близкое железо.

Как в колокол.

«Попал! — пронеслось в голове Дипольда. — Значит, все-таки попал!»

Кто-то из оруженосцев дико кричал. Кто-то катался по земле.

Обожгло? Зашибло отдачей? Или опять достали осколки разбитого камня? Что ж, вполне возможно: цель находилась слишком близко, непозволительно близко, для стрельбы.

Зато ядро на такой дистанции должно бы смести обоих големов.

Дипольд, полуглухой, полуслепой, с заложенными ушами и слезящимися глазами, вглядывался в вонючий клубящийся туман перед собой.

Дыма было много, больше, чем прежде. Но ветер услужливо надорвал густую пелену. На миг появилась возможность рассмотреть, что…

Да, ядро должно было смести обоих механических рыцарей. Но упал только один.

И все же упал! Упал ведь! А!

Дымная прореха вновь затянулась. Почти сразу же.

Но — уже не важно! Иное важно…

Неразумное, нет — безумное веселье овладевало Дипольдом. Можно, выходит, крушить несокрушимых оберландских големов! Даже небольшая, в общем-то, бомбарда сбила железного великана. А если бы большая? А если бы «Кунигунда»? Да разнесла бы по болтикам всех пятерых! Эх, «Кунигунда-Кунигунда», тебя бы сейчас сюда, да с забитым зарядом!

Очередной порыв ветра снес наконец пороховое облако в сторону. Пространство впереди очистилось, открылось…

И остландцы прозрели.

К ним по-прежнему подступали големы. Оцарапанные стрелами (неглубокие борозды по темно-синему покрытию), помеченные пулями (едва заметные серые пятна-оспины на доспехах), чуть помятые (совсем чуть-чуть) ядрами.

Все пятеро подступали.

И те двое, принявшие на себя парный залп бомбарделл. И тот, третий, поваленный выстрелом Дипольда, тоже уже поднялся с земли. Подволакивая правую ногу, он вслед за остальными монстрами упрямо лез на повозки. Пожалуй, этот стальной великан пострадал больше прочих. На его правом бедре — в сегментах прочной тассеты — отчетливо виднелась глубокая вмятина. Ниже — то ли на болте, то ли на крупной заклепке — покачивалась и позвякивала в такт каждому шагу искореженная створка разбитого поножа.

Боум-ш-джз-з-зь! Джз-з-зь! Боум-ш-джз-з-зь! Джз-з-зь!

Однако даже покалеченный голем не утратил боеспособности. О чем свидетельствовали поднятый меч в одной руке и булава — тоже поднятая — в другой…

Булава?! Поднятая?! Дипольд знал, что произойдет дальше. По Нидербургу знал. Пфальцграф невольно пригнулся, укрываясь за дымящейся бомбардой.

Так и есть! Големы уже подступили достаточно близко, чтобы тоже разить врага на расстоянии. Давно подступили.

Взмах — и первая булава, брошенная механической рукой (длинной, сильной — как рычаг катапульты), с гудением вращаясь в воздухе, летит к повозкам. Не булава — неподъемная колода с железным набалдашником! А за ней — сразу — вторая, третья. И устрашающих размеров секира. И еще одна…

Это был ответный залп.

Метательные снаряды стальных монстров упали неподалеку от Дипольда. Но — на безопасном расстоянии. Для гейнского пфальцграфа — на безопасном.

Для прочих — нет.

Дипольд успел заметить, что первым погиб граф Клихштейн. Навершие булавы угодило Арнольду в шлем и закованную в латы грудь. Увы, крепкий рыцарский шелом оказался слишком хрупок, а нагрудник — ненадежен. Клихштейн словно попал под таран, под сорвавшуюся со скалы глыбу, под ядро тяжелой осадной бомбарды, под молот водяной кузницы… Несчастного графа — всю его верхнюю половину — буквально размазало по земле.

Два чудовищных снаряда — булава и секира наступающих големов — обрушились на повозку. Не ту, за которой стоял Дипольд, — на другую, что слева. На бомбарделлы, закрепленные в ней, на человеческие головы за ней. Еще одна палица и один топор несли смерть тем, кто находился справа и сзади от Дипольда. Трещало дерево, сминалось железо. С разбитого воза летела щепа и соскальзывали орудийные стволы. Люди — как стоявшие на открытом месте, так и укрывавшиеся за дощатыми бортами — падали наземь. Широкие лезвия секир, тяжелые набалдашники метательных палиц, длинные крепкие и толстые рукояти крушили, валили с ног, калечили, убивали всякого, кто оказывался на пути…

Дипольд Славный не оказался. Дипольда словно отсекали от свиты. Ну да, конечно! Для того ведь, верно, и подошли големы так близко — под стрелы, пули и бомбардные ядра. Чтобы не промахнуться, не задеть чтобы ненароком.

«Хотят… живым…» — вновь упрямо лезла в голову прежняя догадка — окрепшая, обратившаяся в твердую убежденность, ставшая неоспоримой истиной. Альфреду Оберландскому зачем-то позарез понадобился сбежавший пленник. Причем он нужен был маркграфу целым и невредимым. Но — только он один.

А големы уже прут врукопашную. Лязгающие металлом великаны приблизились на расстояние удара. И наносят свои первые удары. Машут длиннющими — с алебарду — клинками. Срубают по два-три человека зараз.

Поднимают и опускают мечи. Секут механически, безмолвно.

Но не беззвучно.

Кругом — лязг, хруст, крики гибнущих людей.

И кровь, кровь, кровь… Фонтаны крови.

Но и эта жестокая мясорубка обходила Дипольда стороной, охватывала с флангов — старательно, аккуратно, не задевая, не причиняя вреда, не забрызгивая даже чужой кровью, потрохами и мозгами.

«Окружают! — понял Дипольд. — Зажимают в клещи!»

Кое-кто из стрелков все же успел перезарядить свое оружие.

Щелкнули тетивы двух или трех арбалетов.

Бухнула ручная бомбарда. И — другая.

Стрелки теперь били почти в упор, но — опять — все тщетно. Арбалетные болты и свинцовые бондоки соскальзывали по скосам стальной брони, отлетали от толстых пластин прочного доспеха и цельных глухих шлемов.

Наверное, и прицелиться-то толком никто из стрелявших не успел. Да и есть ли смысл целиться в сплошную груду ходячего железа, с узкой, недоступной ни стреле, ни пуле прорезью под выступающим козырьком шлема? Есть ли смысл вообще стрелять?

Драться?

Сопротивляться?

Противостоять несокрушимым боевым машинам беглого прагсбургского магиера?

Механические косцы с прямыми обоюдоострыми косами тем временем молча и деловито собирали смертельную жатву. Секли тех, кто сам лез на рожон, доставали и тех, кто пытался укрыться за повозками. Големы перешагивали через трупы, големы наступали. Не торопясь более, без особого труда опрокидывая многократно превосходящего по численности противника.

Големы перевернули сломанный воз на левом фланге. Продвинулись еще немного вперед.

Дипольд, вдруг оказавшийся не у дел, растерянно вертел головой. И Дипольд видел. Все.

Дипольд смотрел вправо…

Вот какой-то смельчак скрестил с вражеским мечом немногим уступающий ему по длине и весу ландскнехтский цвайхандер. Рослый остландец крутанул над головой свое, неприспособленное для фехтовальных хитростей, но вполне пригодное для разрубания прочных доспехов оружие и с глухим утробным уханьем обрушил двуручник на механического рыцаря. Голем принял удар встречным ударом.

Лязгнуло. Клинки сшиблись, выбив сноп искр. Увы, одна стальная длань оказалась много сильнее двух обычных человеческих рук из плоти и кости. Цвайхандер беспомощно отскочил в сторону. Оружие же голема продолжило движение, будто и не встретив на своем пути никакой преграды.

Отчаянный остландский ландскнехт не смог удержать тяжелый двуручный меч, отброшенный назад. Не смог удержаться на ногах и сам. Клинок голема настиг его уже в падении. Прочертил косую полосу через грудь и живот. Разрубил латы, вскрыл грудную клетку, вывалил наружу потроха.

Дипольд смотрел влево…

Вот трое копейщиков достали врага дружным тройным тычком. Все трое достали.

Один пихнул заточенный наконечник под козырек шлема. Но — не пробил, не протиснул достаточно глубоко. Острие выскользнуло из узкой смотровой прорези, лишь слегка оцарапав темно-синюю броню.

Второй ударил в локтевой сгиб правой руки. Туда, где под кольчужной сеткой, потрепанной пулями и стрелами, соединяются два подвижных сегмента, где виднеется щель. И — тоже ничего не добился. Копейный наконечник ушел в сторону.

Третий, уткнув тупой конец копья в землю, а острый направив в грудь железного великана — будто рогатину на медвежьей охоте, — попытался остановить напирающего врага, задержать хотя бы, отдалить неминуемый миг. Не смог, конечно.

Голем шагнул вперед.

Крепкое ратовище треснуло.

И стальной рыцарь легко срубил…

Взмах меча.

…сначала — копья. Потом…

Еще один шаг, сокращающий дистанцию. Еще взмах.

…Потом — тех, кто эти копья держал. Всех троих, стоявших плечо к плечу.

И вновь Дипольд смотрит вправо.

К остановившемуся на миг (слишком много трупов под ногами — трудно идти) голему подскочили двое алебардщиков в простых кирасах и шлемах. Что ж, алебардой в бою можно достать и пешего, и конного, и такого вот гиганта — тоже можно. Наверное, можно. Алебарда, коли хватает места для размаха, — страшное оружие. Длинная рукоять многократно увеличивает силу удара, а тяжелое навершие с широким рубящим лезвием пробивает любые латы. Любые обычные латы — да. А вот те, которые выдерживают попадание арбалетных болтов, пуль хандканнанов и ядер небольших бомбард? С ними — как?

Два удара обрушились на бронированную тварь почти одновременно. Два сокрушительных, неотразимых удара. В голову, в плечо…

Увесистые топоры на прочных рукоятях со звоном отскочили. И от шлема, и от наплечника. Как от каменной стены. Ибо стальной монстр стоял, как стена. Нет, не стоял уже — поворачивался к противникам, раскручивая в вытянутой руке гудящую дугу смерти.

Звякнуло, чавкнуло, хрустнуло. Дважды.

И эти двое тоже были разрублены мечом голема. Оба. Пополам. В поясе. Вместе с алебардными древками. Ноги алебардщиков еще стояли, подгибаясь, а верхние части туловищ уже съезжали, опадали наземь. И кровавые потоки — следом.

И опять Дипольд поворачивает голову влево.

А там кто-то пытался подобраться к железному великану вплотную. Проскальзывает, дотягивается. Тычет в смотровую щель глухого шлема длинным тонким клинком кончара. Надеясь на что-то.

Надежда не оправдалась.

Голем отмахнулся от противника, как от назойливой мухи. Рубанул — вроде несильно, слегка.

В сторону полетели и кончар, и сжимавшая его длань. Искалеченный остландский рыцарь орет, хватаясь латной рукавицей правой руки за обрубок левой. Его истошный крик пресекает еще один — добивающий — удар.

А на левый бок голема тем временем обрушивается боевой топор. Еще один остландец, закованный в латы с ног до головы, атакует оберландскую махину. Бьет быстро, сильно.

Раз бьет, другой…

Бум!

Бу-у-ум!

На третьем взмахе механическая рука — левая, та, которая без меча, — отбивает бронированным предплечьем секиру нападавшего. Секира выскальзывает, падает наземь. Стальные пальцы, будто пыточные клещи, обхватывают горло несчастного. Отрывают жертву от земли. Встряхивают…

Раз встряхивают, другой…

Судорожно дергаются и тянутся к оставшейся внизу тверди ноги умирающего. И не слышно уже ни крика, ни хрипа.

А стальные пальцы сжимаются… сжимаются…

Скрежет металла…

Защитный подбородник смят, будто податливый воск. Голова вместе со шлемом выдавлена, выжата из шеи, как фарш из колбасной оболочки.

Пальцы-клещи разжимаются…

Изувеченные человеческие останки в металлической скорлупе с грохотом падают наземь.

Големы продвигаются дальше. Двое уже нашли и извлекли из кучи трупов свои булавы, третий подобрал секиру. А вот и четвертый — тоже. Метательные снаряды оберландских стальных рыцарей оказались грозным оружием и в рукопашном бою. Ходячие боевые машины вертят обеими руками, словно крыльями смертоносной мельницы. Гигантские мечи, палицы и топоры разрубают, размазывают, отшвыривают прочь всякого, кто встает на пути бронированных великанов.

Избиение продолжается. Но оно по-прежнему не касается гейнского пфальцграфа Дипольда Славного, чьи латы украшены остландскими грифонами. И это, конечно же, не случайно. Это — изначальный замысел. Это осмысленная воля, ведущая големов в бой.

«Плен! Плен! Плен! — билось в голове Дипольда. — Клетка! Клетка! Клетка!»

Вот он, нехитрый замысел, вот она, злая воля змеиного графа. Перебить всех. Захватить одного.

И снова — плен! И опять — клетка! Бежать из которой Дипольду теперь вряд ли позволят.

Големы крушили человеческую плоть деловито и безжалостно, стальные ноги с хлюпаньем топтались по кровавому месиву. Живых людей под остландским стягом оставалось все меньше. Мертвого месива становилось больше.

Все происходило будто во сне. В кошмаре будто, после которого если и просыпаешься, то в холодном поту. Или не просыпаешься вовсе.

Дипольд проснуться не мог. И Дипольд видел: его отважная дружина, не отступившая перед неуязвимыми механическими тварями, гибнет. С честью, но без толку. Верные рыцари, оруженосцы, стрелки и слуги, ландскнехты, понимающие, что бежать уже некуда, — гибнут все. Бездарно и бессмысленно. А сам он — как сторонний наблюдатель на кровавой тризне. Наблюдатель, от которого ничего уже не зависит, который ничего не в силах изменить.

Рухнул знаменосец. Пал подрубленный стяг Остерланда.

Ну, нет! Пассивная роль наблюдателя не устраивала пфальцграфа. Раз големы не желают сражаться с ним, он будет биться с ними!

Ближе всех оказался механический рыцарь с поврежденной ногой. Ядром поврежденной. Ядром, выпущенным из бомбарды Дипольдом. «Боум-ш-джз-з-зь! Джз-з-зь! Боум-ш-джз-з-зь! Джз-з-зь!» — лязгал при каждом шаге разбитый понож под смятой тассетой.

Прихрамывающий великан отставал от прочих и не успел еще обойти пфальцграфа ни справа, ни слева. И булавы своей он пока не подобрал. Голем орудовал мечом в правой длани. Так что если ударить слева — со стороны безоружной руки, и если не думать о том, что сама по себе рука эта — смертоносное оружие, тогда, возможно, удастся добить покалеченного монстра. Хотя бы его. Одного хотя бы…

Дипольд вспомнил, как вот такой же механической рукой он в свое время срывал решетку с окна магиерской мастератории. Да, такой же, только без брони. Жаль, не достать сейчас никак под доспехом того заветного рычажка, что приводит руку голема в действие и отключает ее. А может, и вовсе Лебиус изымает такие рычажки, когда рука обретает хозяина?

Пфальцграф прикинул, куда, в какое сочленение следует ударить, чтобы все же обездвижить и заклинить пятипалую конечность. Вон туда, пожалуй, стоит попробовать — над кистью, над бронированной перчаткой.

Он рубанул, что было сил. Бесхитростным сокрушительным ударом. Крепкой добротной сталью, отточенной, как бритва. Иную руку такой удар и такая сталь срезали бы начисто, вместе с доспехом. Иную — но не эту.

Левая кисть голема вдруг развернулась на незримом, сокрытом под латной рукавицей шарнире. Под неестественным, немыслимым для человека углом. А в следующий миг пальцы-клещи поймали меч Дипольда. Поймали… сжали…

Хватки, что рвет решетки и мнет, как влажную гончарную глину, боевые шлемы, закаленный клинок не выдержал. Славная сталь, выкованная лучшими оружейниками Остланда, переломилась с жалобным — будто струна на лютне лопнула — треньканьем. В руках Дипольда остался эфес и никчемный обломок в полторы ладони длиной.

— Ваша светлость, назад! — один из оруженосцев пфальцграфа непочтительно оттолкнул обезоруженного Дипольда за повозку с уцелевшей бомбардой, сам с мечом наголо вскочил на козлы — между господином и големом. Прикрывая, защищая. Осыпая неуязвимого противника градом частых, но бессмысленных ударов. Бедняга-оруженосец — молодой, глупый, горячий и неопытный, кажется, так и не понял, что пфальцграфа механические рыцари Альфреда Оберландского убивать вовсе не собираются, а вот его самого…

Меч голема ударил в ответ лишь единожды. Хватило. Более чем. Тяжелый клинок располовинил верного оруженосца вместе с латами — от темени до паха. И расколол надвое повозку под ним.

Господи, какая же силища таится в этих стальных мускулах! И неужели железных тварей Лебиуса ничто уже не остановит!

Под безумный, блуждающий взгляд Дипольда попал стрелок с искаженным лицом, вытаращенными глазами и сбитым на бок шлемом. Припав на колено, остландец судорожно заряжал ручную бомбарду. Дозаряжал, вернее. Ну да: порох уже утрамбован, пыж — вбит. Рядом огнедышащей змейкой дымится фитиль. Но пуля, выскочившая из дрожащих пальцев, катится не в короткий ствол хандканнона — мимо.

Брызжа слюной, изрыгая невнятные проклятия, неловкий стрелок шарит по земле и камням, безуспешно ищет свинцовый шарик землянисто-каменистого же цвета. Не находит. Лезет в напоясный мешочек — за новым бондоком.

Кожаный мешочек развязывается. С полдюжины пуль высыпаются наземь. Раскатываются, разбегаются, как живые. И нет времени собирать, заряжать…

— Дай! — отбросив обломок меча, Дипольд вырывает оружие у растерявшегося стрелка.

— Сюда! — хватает тлеющий фитиль.

— Ваша светлость, не заряжено!

Плевать!

Дипольд не слышит криков. Ничьих. Он вообще сейчас ничего не слышит. Дипольд действует по наитию. Повинуясь одной лишь интуиции. Бондок ему не нужен. Ему сейчас нужна ручница с пороховым зарядом. И огонек на конце фитиля.

А хромой голем, голой рукой переломивший меч пфальцграфа, уже поднял… Нет, не свою чудовищную палицу. Видимо, так и не отыскав ее под трупами, оберландский стальной рыцарь, не мудрствуя лукаво, схватил остландскую алебарду.

Он орудовал ею, как обычным боевым топором. Рубил. Крошил. Алебарда — в левой руке, меч — в правой. И остландские латники разлетаются под страшными ударами, как тряпичные куклы. Куски воинов, куски кукол разлетаются… В разные стороны.

Дипольд снова ринулся на ненавистного врага.

Прыжок — по кровавым лужам.

Еще прыжок — по изрубленным телам.

И еще — по обломкам повозки.

Чтобы забраться повыше.

Вот она, ходячая груда железа! Проклятая, живучая… Скрежещет, лязгает металлом. Правая рука голема крушит тех, кто справа, левая — кто слева. А впереди — гейнский пфальцграф Дипольд Славный. На которого стальной монстр не поднимет руки. Который нужен хозяину големов живым.

На миг бронированный великан остановился… замер перед человеком с хандканноном. И нужно было использовать тот миг. Нужно действовать! Стрелять нужно!

Крюка-упора для стрельбы из ручницы, как у иных рейтаров, на рыцарском доспехе Дипольда не было, и потому он просто зажал длинную железную рукоять под мышкой. Точность выстрела его сейчас не интересовала. Какая там точность, если в стволе все равно нет пули. И если мишень — вот она — на расстоянии ствола. Широкого, короткого, окованного железными кольцами ствола ручной бомбарды.

Быть может, голем не счел его оружие опасным. Быть может, поздно сообразил, что именно задумал Дипольд. Если, конечно, железная голова монстра вообще способна была хоть что-либо соображать и думать о чем-то, помимо исполнения чужих приказов.

Дипольд резко вскинул ручницу, одновременно поднося к затравочному отверстию дымящийся фитиль. Приставил ствол к расчерченному магическими письменами шлему. Вплотную. Прямо под выступающий козырек над смотровой щелью. Дульный срез хандканнона уткнулся в узкую темную прорезь на толстостенном металлическом горшке.

Огонь запалил холостой заряд ручницы.

Дипольд едва успеет зажмуриться и отвернуть лицо в сторону. Хоть лицо и прикрыто забралом, но все же могло здорово достаться глазам.

Гулко, с характерным протяжным шипением грянул выстрел. В упор. Смачного удара свинцовой пули о сталь в этот раз, конечно, не было. Лишь пыхнуло дымное пламя. Огонь, искры, изорванный в клочья тлеющий пыж. И все это — едким жгучим фонтаном — в бронированную морду, в смотровую щель…

И волна жара, вони — вокруг…

Сильной отдачей (все же ручница упиралась в шлем оберландского великана, и пороховые газы рвались не только вперед, но и назад) хандканнон вышибло из рук Дипольда. Самого спихнуло с повозки. Но это ничего. Это — ерунда. Поднимаясь на ноги, пфальцграф не отводил глаз от дымного облака, окутавшего голову голема.

Облако быстро рассеивалось, и уже можно было увидеть результат произведенного вхолостую выстрела. Вся передняя часть глухого шелома была в копоти и частых точках-оспинах пороховой сыпи. Заметно потемнели светящиеся магиерские знаки на стальном лбу. Местами облезло, будто сгоревшая кожа, темно-синее покрытие брони. С края смотровой щели свисал прилипший к металлу клок тлеющего пыжа. Сама узкая прорезь под козырьком курилась черным дымом. А там, за щелью, тихонько угасал заброшенный в шлем густой сноп искр.

Голем ослеп.

После такого — вне всякого сомнения! Должен был ослепнуть. Оберландский великан, правда, не бросил оружие, не схватился за обожженные глаза, не взвыл и не покатился по земле, как поступил бы человек. Вероятно, стальной рыцарь попросту не чувствовал боли или чего-то, хотя бы отдаленно напоминающего боль. Голем просто застыл, замер неподвижным истуканом, опустив занесенные для удара меч и алебарду.

Но почему? Эта боевая машина наверняка может бить и крушить вслепую. Запросто ведь может. Боится задеть своих?

«Нет, боится задеть меня, — мысленно усмехнулся Дипольд. — А задевать меня големам не позволено».

Что ж, слава богу, это не взаимно!

Следовало поскорее завершить столь успешно начатое дело. Добивать ослепшего монстра следовало. Но чем? Меч сломан. Кинжальное жало — коротко и хрупко для такого противника. Взгляд Дипольда метался по трупам возле разломанной повозки. По разбросанному оружию.

Боевой стали вокруг валялось в избытке, но все было не то! Чтобы пробить латы голема, требовалось что-то особенное.

Ага, вот это к примеру…

Точно! Оно самое! Дипольд возликовал и истово вознес благодарственную молитву — не особо задумываясь даже, к кому, к каким силам сейчас взывает. Молитва была краткой, состоящей из одного-единственного слова: «Спасибо!»

Неподалеку лежало размозженное тело, попавшее под булаву голема. Вся верхняя часть — от набрюшника до перьев на смятом шлеме — сплошь каша из плоти, металла и дробленых костей. Искореженные доспехи, гербовая котта в грязи и крови, но к поясу мертвеца прикреплен знакомый боевой молот. Грозный клевец. Целенький — ни трещинки.

Несчастный граф Арнольд Клихштейн так и не успел воспользоваться в этом бою своим излюбленным оружием.

Так пусть им воспользуются другие!

Дипольд поднял чужой рейтерхаммер, взвесил в руке, приноравливаясь. Клевец хорошо, хватко лежал в ладони. Бедняга Арнольд знал толк в оружии…

Нехитрая, в общем-то, конструкция: надежная рукоять да железный набалдашник в виде кулака, сжимающего загнутый стальной колышек с граненым острием-клювом и плоским обушком на обратной стороне. Нехитрая, но эффективная. Массивный металлический кулак придавал вес, а прочная длинная рукоять являлась рычагом, многократно увеличивающим силу удара. Тупой узкий обух боевого молота сейчас пфальцграфа не интересовал. А вот крепчайшее, особым способом закаленное острие, обладающее пробивной силой, не доступной ни мечу, ни копью, ни секире, — другое дело. Именно этим смертоносным клином и намеревался воспользоваться Дипольд.

Вообще-то рыцарский хаммер — оружие ближнего боя. Зато, когда неприятель уже стоит вплотную, на расстоянии вытянутой руки, граненый шип способен наносить точные сокрушительные удары, от которых не будет спасения. Правда, пробив щит, шлем или нагрудник противника, молот, случается, застревает во вражеской броне. Но потому лишь, что пробивает ее глубоко и основательно.

Дипольд снова ринулся в атаку.

Прыжок вперед…

Пфальцграф оказался слева от ослепленного голема. Размахнулся. Поднял и резко опустил клевец, вкладывая в удар всего себя. Колышек, загнутый книзу, описал в воздухе свистящую дугу, обрушился на темно-синюю броню…

Дипольд прекрасно понимал, что пробить толстые пластины лат, устоявшие перед бомбардным ядром, ему не удастся даже с помощью рейтерхаммера, а потому вновь целил в уязвимое место — в прикрытый кольчужной сеткой щелистый стык на левой руке голема.

И…

Дз-з-щ-щ-х-х!..

Со звоном и скрежетом клюв хаммера вошел точнехонько в сочленение наручей между шипастым налокотником и латной перчаткой.

Сила удара не была сейчас рассредоточена по острому, но длинному лезвию, как у меча, секиры или алебарды, и не была размазана по тупой широкой поверхности, как у булавы или каменного ядра. Вся сокрушительная мощь боевого молота сконцентрировалась на узком граненом острие. На самом его кончике. По сути — в одной точке. При этом Дипольд бил с близкой дистанции — точно и метко, как едва ли ударит арбалетный болт или копейный наконечник.

И…

Кольчужное прикрытие разошлось, разорвалось, брызнув сбитыми звеньями. Широкие, внаслой лежавшие друг на друге створки наруча тоже поддались, соскользнули одна с другой. Вогнулись вбитыми, выщербленными краями внутрь.

И…

Стальной клюв вклинился-таки, нырнул под налокотник голема на добрую половину, крепко засел в расширившейся щели. Что-то — Дипольд отчетливо ощутил это — задел, что-то смял, искорежил, перерубил — там, внутри, под толстой латной коркой.

Из пробитой руки выпала алебарда. Звякнула о камни. Скрюченные пальцы механического рыцаря дернулись, будто в агонии, — раз, другой, но не смогли ни сжаться, ни разжаться. Такое бывает с парализованными стариками. А еще — с ранеными бойцами, у которых разрублены подлокотные сухожилия.

Ослепший, искалеченный, но все еще непобежденный голем не предпринимал, однако, никаких действий, чтобы поквитаться с противником. Впрочем, его зрячие и не понесшие никакого урона соратники, безжалостно крошившие остландцев, тоже не спешили атаковать пфальцграфа. Ну, конечно! Запрещено ведь… Теперь-то это очевидно.

Раненый монстр, правда, попытался отступить. При этом голем волочил за собой и Дипольда: пфальцграф не желал выпускать увязшее в чужой броне оружие. Стальной великан оттаскивал его все дальше. Молча, без криков и стонов. Зато сам Дипольд орал за двоих. С нечеловеческим воплем, приложив титанические усилия, пфальцграф выдернул-таки застрявший молот из-под шипастого налокотника.

Мельком отметил про себя, что из вмятой дыры по вражеским доспехам сочится что-то темное, со слабым красноватым оттенком и неприятным запахом. Смазка? Кровь? Колдовской эликсир?

Неважно.

С воплем, с резким гортанным криком — чтоб помочь руке голосом и выдохом — пфальцграф нанес второй удар…

Дз-з-щ-щ-х-х!

С маху, с плеча. Такой же точный и не менее сокрушительный, чем первый.

Теперь — в ногу, за левый наколенник, где тоже бугрилось кольчужное прикрытие, а под стальной сеткой угадывалось еще одно сочленение лат.

Клевец пробился и здесь. Разодрал наружную кольчугу, расширил щель меж броневыми стыками, раздвинул округлые края стальных пластин-щитков. И вошел — еще дальше, еще глубже. Добрые две трети граненого стального штыря застряло теперь в доспехе.

И сразу видать: не безобидная то была рана. По темно-синим поножам тоже струилась зловонная жидкость из порванных трубок-вен. Обильнее, чем по руке, струилась. А боевой молот, глубоко вошедший под броню, намертво заклинил подвижные сегменты.

Левая нога воина-машины больше не сгибалась в колене. А поскольку и правая — поврежденная бомбардным ядром — не слушалась хозяина… Подвели, в общем, ноги пятившегося назад голема.

Монстр зацепился пяткой за груду камней, выковырнул приличный валун и…

На этот раз Дипольд удержать оружие в руках не смог. С оглушительным грохотом механический рыцарь рухнул наземь.

Пфальцграфа стальной великан не придавил — видать, очень старался, — но вот клевец, торчавший в ране-пробоине… Падая, голем подмял молот. Деревянная рукоять переломилась. Граненый клин так и остался за левым наколенником. И выдрать его оттуда теперь не представлялось возможным. Да и незачем, собственно, было выдирать этот ни на что не годный уже обломок.

Дипольд отступил на несколько шагов, наблюдая за упавшим великаном. Голем истекал своей големовой кровью — темной и дурно, остро пахнущей. Однако поверженный монстр вовсе и не думал издыхать. Пачкая землю вокруг себя буровато-черными пятнами, механический рыцарь беспокойно ворочался, будто дракон-подранок. Голем пытался подняться и не мог: непослушная левая рука, пробитая под шипастым локтем, сейчас ему только мешала. Отказавшие ноги не сгибались и не способны были удержать чудовищного веса оберландской боевой машины.

На краткий миг Дипольд застыл в растерянности. Что делать? А что теперь вообще можно было сделать? Добивать бронированную тварь кулаками?

Тупиковая какая-то получалась ситуация. И все же…

«Можно! — билось под черепной коробкой. — Големов Лебиуса тоже можно побеждать!»

А кровавая бойня подходила к концу. Разбредшиеся вправо и влево големы рубили остландцев с обоих рук. Преследовали тех, кто пытался бежать. Разили тех, кто сопротивлялся. Вокруг гибли верные люди, а голову пфальцграфа кружмя кружила необъяснимая, непостижимая, недоступная разуму эйфория.

«Их тоже можно побеждать!» — ликовал Дипольд, глядя на беспомощно копошащегося в пыли механического рыцаря. Ведь он сам, лично, только что сделал это. Одолел… ну пусть почти одолел непобедимую, несокрушимую, неуязвимую оберландскую тварь. Выходит, не такая уж она и непобедимая, несокрушимая и неуязвимая!

«Можно! Можно! Можно!»

Быть может, ради обретения этой уверенности стоило потерять войско? Все-таки знание, которое он получил сегодня ценой горького поражения — «Тоже! Можно! Побеждать!», — само по себе дорогого стоит.

В конце-то концов, армией больше, армией меньше… Отправляясь в поход на Верхнюю Марку, он лишь спешно поскреб остландские земли по верхам. А там, где наспех, впопыхах собрано одно войско, со временем можно набрать еще одно. И два. Да хоть десять! Своими силами набрать. Или с помощью отца. По всему Остланду. Или по всей империи.

Главное сейчас — избежать плена.

Чтобы потом…

Снова…

Опять…

В воздухе стоял тяжелый, густой, с рыбным каким-то душком, запах свежей крови. Он забивал все — и пороховую гарь, и резкое алхимическое зловоние жижи, сочившейся из пробитых сочленений поверженного голема.

Живые люди — последние из оставшихся в живых — падали под ударами механических рыцарей. И Дипольд почти физически ощущал чужую смерть. Ощущение это ширилось, распирало, побуждало к немедленному действию. Хоть к какому-то…

— Ваша светлость! — громогласный зов перекрыл крики и лязг металла.

Дипольд обернулся. Кричал Людвиг фон Швиц. Трое оруженосцев медвежьего барона пытались подтянуть к пфальцграфу оседланного коня черной масти. Единственного из тех, кто еще не сбежал.

«Догнали-таки! — отстраненно подумал Дипольд. — Поймали-таки!»

Конь упирался, хрипел, вырывался. Три пары рук едва удерживали перепуганного вороного.

— Ваша светлость! — орал фон Швиц, выкатывая из орбит обезумевшие глаза. — Спасайтесь!

Рослый боевой жеребец мотал головой, норовил подняться на дыбы, укусить, наподдать копытом. Жеребец пятился, отступал, волоча на поводу трех дюжих парней — точно так же, как отступавший голем только что тащил за собой Дипольда.

— Скорее, ваша светлость! — а это уже взмолились оруженосцы барона. — Нет сил держать!

— Мы прикроем! — вновь прогремел зычный бас благородного фон Швица. — Не медлите, ваша светлость! Эти големы пришли за вами! Но вам в полон никак нельзя! У вашего отца должны быть развязаны руки! И он, и вы еще спросите с Чернокнижника! За все! За всех нас!

Аминь! Правильно… все правильно рассудил верный и неглупый фон Швиц. В полон — нельзя. А спросить с Чернокнижника — нужно. И без отца тут уже не обойтись. И Карлу Остландскому вовсе ни к чему иметь в заложниках у змеиного графа пусть и своевольного, но все же единственного сына и наследника.

Дипольд колебался недолго. Да и не колебался гейнский пфальцграф, по большому счету, вовсе. Все было решено в одно мгновение. Плен хуже смерти. А сейчас есть шанс избежать и того и другого. Избежать… бежать… Снова! Горько, постыдно сознавать это, но ведь он не просто бежит, а бежит для того лишь, чтобы иметь возможность вернуться. Чтобы позже добраться до Альфреда и его проклятого колдуна. Чтобы спросить — за все и за всех. Такая цель оправдывает бегство… средство… любое… Ибо это не трусость. Это — шаг к победе.

Однажды ему уже удалось благополучно вырваться из владений оберландского маркграфа на гнедом скакуне. Так, может, и сейчас? Повезет?

Прыжок, другой… почти не ощущая привычной тяжести лат, Дипольд в два счета добрался до коня.

Еще прыжок — и левая нога в стремени.

И — Дипольд в седле.

И другая нога ловит стремя, болтающееся справа.

Брошенный оруженосцем фон Швица через конскую голову повод Дипольд хватает на лету. Едва успевает. Отпущенного коня не требовалось подгонять. Ни шпорами, ни голосом.

Големы — гремящие, звенящие, лязгающие, размахивающие мечами, булавами, секирами, покрытые кровью и гарью — близко. Справа, слева. Перепуганное животное под Дипольдом шарахается в сторону, в другую. И…

— Уходите, ваша светлость! Спаса-а-а…

…уносится прочь. Туда, куда ускакали другие кони.

Дипольд верит вороному фон Швица. Мчится, не оглядываясь. Не желая видеть, как гибнут позади жалкие остатки верной дружины.

Но пфальцграфу приходится смотреть на другое. Конь скачет по тесному пространству, где прежде готовилась к бою остландская конница. И где нынче лишь воронки-рытвины, дотлевающие уголья и зловонный, хотя и безобидный уже, чад. И великое множество неподвижных темных кочек.

Это было место, с которого совсем недавно ушел ад.

Теперь-то здесь безопасно. Теперь все рассеялось. Развеялось. Испарилось. Растеклось. Пригасло. Сгинула вся смертоносная колдовская гадость, вся губительная магиерская мерзость. Теперь здесь — тишина. И трупы.

Разные. Всякие.

Невредимые на первый взгляд, но — неживые люди и кони, наглотавшиеся удушливого синюшного дыма. И изувеченные до полной неузнаваемости. Смятые, разорванные, искореженные, изъеденные кислотной моросью, сожженные и сплавленные воедино тела и латы.

Теперь здесь дымящиеся земля, сталь, камни, мертвецы… И стелящийся густой запах горелого мяса и железной окалины. И еще — резкий, неприятный, нехороший остаточный дух алхимии и магии. Но — не смертельный.

Хрустит под копытами, как яичная скорлупа, истлевшая, истончившаяся, утратившая былую прочность броня. Хрустит спекшаяся с броней черная корка человеческой плоти. Хрустят обгоревшие кости.

А конь вороной масти несет Дипольда сквозь черный дым дальше — в лагерь. Где тоже полно трупов. И — поваленных, пожженных шатров, сгоревших палаток, опрокинутых, обугленных повозок, изломанного походного скарба и разбросанного оружия.

И еще дальше несет наездника конь цвета ночи — за границы лагеря. Где больше нет следов обстрела и нет мертвецов, где чисто, вольно, свободно.

Гейнский пфальцграф Дипольд Славный рычит и плачет в закрытое забрало. И слезы на глазах выступают вовсе не от бьющего в смотровые щели ветра. То — слезы позора и обиды. Ярости и неутоленной мести.

И чего-то еще, что заполняет и переполняет все его естество.

— Пшел! — всадник безжалостно пришпоривает коня, гнать которого нет никакой нужды.

Дипольд мчится тем же путем, по которому привел свое войско на смерть, — по извилистой ложбине меж пологих и крутых склонов, поросших лесом. Мчится во весь опор, удаляясь от замка, от битвы, от плена. Долго мчится. Поворот. Еще один…

Дипольд резко натянул повод. Конь поднялся на дыбы, завертел головой, разбрасывая хлопья пены, не желая останавливаться. Нервно закрутился на месте.

Проклятье! Впереди — снова трупы. Люди, кони. Дырявые латы, пробитые шлемы. Зияющие раны, кровавые лужи… Те немногие счастливчики, кому удалось вырваться из обстрелянного лагеря, попали в засаду. Оказывается, была все же засада на пути к оберландскому замку! Но поставленная не для того, чтобы преградить путь к крепости. А для того, чтобы не выпустить из Верхних Земель ни единого остландца. Живым — не выпустить.

Судя по всему, отступавших перебили из ручных бомбард. Когда это произошло? Либо во время обстрела остландской конницы, либо в разгар битвы с големами. Поэтому, наверное, и не слышно было отдаленной пальбы. Или просто расстояние оказалось слишком велико, а заросшие склоны извилистой ложбины отразили и поглотили эхо выстрелов. Да, скорее всего, так. Засаду устроили именно здесь не случайно.

Но где же таятся оберландцы? Дипольд встревоженно вертел головой. Из-за деревьев на горных склонах стрелять они никак не могли: далековато для ручниц. Для обычных хандканнанов, по крайней мере. Может, воины маркграфа прятались за теми вон камнями? Или в тех кустах? Может, и так… Но не похоже, что сейчас там кто-то есть. Видимо, вражеские стрелки ушли, решив, что беглецов больше не будет.

А если даже и не ушли… Какая разница? Все равно путь через ложбину — единственный путь к спасению. Дипольд вновь ударил шпорами по конским бокам. Жеребец фон Швица охотно рванулся с места.

Сухо треснул далекий выстрел. Судя по звуку, очень далекий. Неразумно далекий. Однако выпущенная пуля осадила вороного на первом же скачке. Конь, всхрапнув, споткнулся. Повалился. Всадник вылетел из седла.

Несколько секунд Дипольд выждал, укрываясь за содрогающейся хрипящей конской тушей. Однако больше выстрелов не было. Пфальцграф осторожно приподнялся с земли. Огляделся. Порохового дымка нигде не видать — рассеялся уже. И, вроде бы, никакого движения вокруг. Вроде бы… И не понятно — кто стрелял? Откуда? Но ясно одно: убивать его по-прежнему не собираются. Значит, опять попытаются взять живым. И возьмут ведь, если вот так и сидеть на одном месте.

Следовало убраться с открытого пространства, подняться к спасительным деревьям на склонах, укрыться в лесу и — бежать. Бежать снова, бежать дальше, бежать, не останавливаясь. То, что убит конь, ничего не значит, покуда не схвачен всадник.

Дипольд отполз от подстреленного вороного.

Тишина.

Дипольд поднялся на ноги.

Ни звука.

Он побежал. Вверх — к лесу.

Уже второй раз Дипольд Славный спасался бегством от змеиного графа. Второй раз убегал, надеясь на скорое возвращение.

Чтобы поквитаться. Чтобы покарать. Чтобы свершить месть.

Он верил в это твердо. Он знал это точно.

Что вернется. Что непременно поквитается. Что отомстит.

За все. Сполна.

…Альфред Оберландский долго и сосредоточенно рассматривал через магиерскую трубку подступы к замку, густо усеянные трупами. Он молчал, не высказывал ни похвалы, ни порицания.

Лебиус Марагалиус терпеливо ждал.

— …Итак, каковы результаты? — маркграф наконец опустил смотровую трубку и повернулся к магиеру.

— Как вы сами изволите видеть, ваша светлость… — начал было Лебиус.

И — не закончил.

И — был прерван.

— Мне сейчас интересно не то, что вижу я, а то, что имеет место на самом деле, — бесцветным голосом заметил Альфред. — Ты уже выпустил своих присмотрщиков, колдун?

— Да, ваша светлость, — прагсбуржец мгновенно собрался и посерьезнел.

— И ты смотрел их глазами?

— Да, ваша светлость.

— Что ты узнал о Дипольде?

— Под ним подстрелили коня, и сейчас пфальцграф уходит пешком. Он уже далеко отсюда, но, прежде чем Дипольд покинет ваши владения, пройдет немало времени.

— Хорошо, — маркграф удовлетворенно улыбнулся. — Это время для нас лишним не будет. Армия Дипольда?

— Ее больше нет, ваша светлость. Она погибла.

— Вся?

— Вся. Стрелки в засаде не выпустили никого. Кроме пфальцграфа, разумеется.

— Что ж, отрадно слышать. Раненые остландцы?

— Есть. Мы подобрали несколько человек. Думаю, кое-кто для нас сгодится…

— Понятно, — кивнул Альфред. — Каковы наши потери?

Лебиус замялся.

— Один голем выведен из строя.

— Знаю, что выведен, — раздраженно дернул наплечником маркграф. — Видел. Скажи, что с ним?

— Выжжены глаза. Ядром повредило правую ногу. Пробиты шарнирные сочленения на левой ноге и левой руке. Порвано несколько внутренних проводящих трубок. Вытекло около половины эликсирной субстанции, заменяющей голему кровь, — доложил Лебиус.

— Как скоро ты сможешь его починить?

— Не думаю, что это займет много времени. Самым сложным будет замена глазных яблок, в остальном же…

— Поторопись, — Альфред не счел нужным дослушивать до конца. — Близится время ответного удара, и я хочу, чтобы все мои солдаты, слышишь, колдун, — все до единого — были готовы к походу уже завтра. Справишься?

— Будет исполнено, ваша светлость, — заверил Лебиус.

— Надеюсь, что будет, — сухо произнес Чернокнижник. — Если по твоей вине возникнет задержка — пеняй на себя. Учти — передовые разъезды к остландской границе я уже выслал.

Маркграф указал смотровой трубкой на распахнутые ворота. Из крепости выезжала группа легковооруженных всадников на свежих конях.

Визгливо поскрипывала телега, застеленная соломой и набитая промеж дощатых бортов связками выделанных шкур, тугими узлами и плетеными корзинами с нехитрым скарбом. Нидербургский кожевник (не из тех, кто собственноручно мнет и вымачивает кожи в едких растворах, а кто ими торгует) догонял ушедший далеко вперед беженский обоз. Хозяин небольшой кожевенной лавчонки — маленький сухонький человечек, спасавший жизнь и свое невеликое имущество от неумолимо надвигающейся беды, не умолкал ни на минуту. То ли уродился таким, то ли от страха никак не мог совладать с собственным языком. Нидербуржец охал, ахал, сетовал, взывал к милости господней и призывал кары небесные, всякий раз обращаясь к пристроившемуся на облучке молчаливому спутнику.

Попутчиком разговорчивого горожанина был отец-инквизитор. Странствующий клирик кутался в дорожный плащ непроглядно черного цвета — просторную накидку на трех завязках, способную при необходимости заменить и палатку, и навес, и одеяло. Широкий капюшон, наброшенный на голову церковника, по размерам не уступал ни палаческому, ни магиерскому. Монашеский куколь, правда, не имел смотровых прорезей, но, будучи застегнутым сверху и снизу на небольшие бочонкообразные деревянные пуговицы, целиком укрывал лицо святого отца от посторонних глаз…

Под черным плащом в такт дребезжанию телеги позвякивала, а порой — нет-нет, да и поблескивала добротная кольчуга. А это уже непременный атрибут инквизиторских карателей, коих всегда хватало в любом крупном городе и его окрестностях и коим лучше не отказывать, если те вдруг попросят подвезти.

Ехали по западной дороге, основательно уже побитой обозами. Трясло немилосердно. Однако разговорчивый хозяин телеги умудрялся и лошадьми (если две старые клячи, понуро тянувшие повозку, могли претендовать на столь громкое поименование) править, и нескончаемую беседу поддерживать. Точнее, не беседу — монолог. Инквизитор отмалчивался, в разговор не вступал и сосредоточенно думал о чем-то своем, простому мирянину неведомом и недоступном.

До тех пор пока…

— …этого проклятого гейнского пфальцграфа! — закончил очередную гневную тираду кожевник.

Доселе безучастный ко всему церковник вдруг встрепенулся.

— Как ты сказал?! — негромко, но угрожающе донеслось из-за складок застегнутого капюшона.

То были первые слова, произнесенные за долгое время совместной поездки. И слова эти не сулили ничего хорошего.

Нидербуржец повернулся к попутчику, судорожно припоминая, не оскорбил ли он ненароком в своих несдержанных речах истинную Веру, всевеликого Господа, святую матерь Церковь или не менее святую Инквизицию, разоблачающую и карающую именем Его и Ее. Но нет, ничего непозволительного вслух, вроде бы, произнесено не было.

— Что ты сказал? — тем не менее наседал инквизитор.

— Помилуйте, что с вами, святой отец?!

— За что ты проклинаешь Дипольда Гейнского? — в очередной раз вопросил клирик.

Таким тоном спросил, что…

«Точно — каратель! — пронеслось в голове кожевника. — И не из рядовых притом!»

Только с какой стати Святая Инквизиция, никогда допрежь не имевшая касательства к мирским делам, вдруг вступается за гейнца? Всем ведь известно: при отцах-инквизиторах хоть императора брани в хвост и в гриву, только Господа и Церковь не трожь.

— За что? — вновь донеслось из-под капюшона. — Проклинаешь за что?

— Ну, я ведь это… Не я же вовсе проклинаю, святой отец… Его… того… вообще… В Нидербурге так говорят… — сбивчиво забормотал горожанин.

— Кто?! — не вопрос прямо, а рык звериный!

— Что «кто», святой отец? — захлопал глазами вконец перетрусивший нидербуржец.

— Кто говорит, спрашиваю?! — теперь голос из-под черного куколя звучал тише, но от голоса того явственно веяло холодком инквизиторских подземелий.

— Так все ж говорят… — оправдываясь, зачастил кожевник. — И на рынке, и у городских ворот, и в церкви…

Нидербуржец запнулся, испуганно косясь на спутника. Уточнил поспешно:

— Ну, то есть не в самой церкви, конечно, не добродетельнейшие и благочестивейшие святые отцы говорят, а прихожане… когда на службу собираются…

И — умолк, вжав голову в плечи.

— Не любят, значит, в Нидербурге курфюрстова сына?.. — после долгой паузы процедил странный инквизитор.

И не понять — то ли спрашивает, то ли нет.

— Ну да… — все же прозвучал осторожный ответ. — Не очень. Рады его светлости в нашем городе теперь точно не будут.

— Отчего же так?

— Святой отец, я могу сказать лишь то, что слышал от других, — на всякий случай постарался обезопасить себя от инквизиторского гнева хозяин повозки. — Но сам-то я…

— Говори, — нетерпеливо тряхнул капюшоном церковник. — Что люди говорят — то и говори. В чем обвиняют пфальцграфа? За что поносят?

Последние слова, как показалось нидербуржцу, прозвучали сдержанно и спокойно. Похоже, клирик, невесть чем обозленный, все же взял себя в руки. Вздохнув с облегчением, кожевник вновь повернулся к лошадям.

— Ну… за что… — помялся горожанин и наконец решился: — За то, что ворвался в город наскоком, аки разбойник. За то, что обезглавил старейшего члена городского совета. За то, что силой и страхом взял, что хотел. За то, что увел из Нидербурга почти весь гарнизон. За то, что оставил город без бомбард. За то, что выгреб подчистую арсеналы, закрома и городскую казну в придачу.

— Что еще? — холодно и бесстрастно, как и подобает святым отцам, доискивающимся истины, спросил инквизитор.

Видимо, буря улеглась. Так посчитал нидербуржец. И кожевника понесло…

— Еще говорят, что лиходей он, каких поискать. Что взбалмошный и неумный этот курфюрстов сынок, коему все сходит с рук. Что военачальник из пфальцграфа никудышный, коли повел гейнец в Верхние Земли великое войско и сгинул бесследно со всей своей ратью, открыв дорожку оберландцам.

— Еще? — потребовал церковник.

Если бы нидербуржец не держал в тот момент вожжи и не смотрел во все глаза на колдобистую дорогу, где нынче немудрено потерять колесо, то непременно заметил бы несвойственный инквизиторам жест. Правая рука попутчика, будто бы по старой привычке, потянулась к левому бедру. Святой отец словно намеревался вырвать из несуществующих ножен несуществующий меч. А ведь каждому известно: окольчуженные каратели инквизиции никакого иного оружия, кроме удавок и свинцовых кистеней, не признают и не носят. Не положено, потому как, божьим людям проливать человеческую кровь. Даже греховную кровь еретиков.

— Ну что еще, святой отец… Говорят, что оберландский маркграф и гейнский пфальцграф — одного поля ягоды, что друг друга стоят и что оба одинаково повинны в бедах, которые обрушились нынче на Нидербург. Оно ведь как вышло: не отправился бы Дипольд в свой поход, не разворошил бы змеиного гнезда, так, глядишь, и войска Чернокнижника не объявились бы в наших краях. А коли неймется гейнцу этому сложить в горах Оберландмарки свою и чужие головы, так хоть бы не лишал город возможности обороняться. Ан нет, обезоружил Нидербург — и выкручивайся теперь, как хочешь. Из-за пфальцграфа нам остается либо бежать, либо надеяться на милость Альфреда Оберландского.

Кожевник умолк было, но тут же добавил:

— Ну и молиться, конечно, денно и нощно.

— Людям свойственно искать на стороне виновных в своих несчастьях, сын мой, — глухо произнес инквизитор. — Но великий грех винить того, кто искренне жаждал принести вам избавление от вечного страха перед Оберландмаркой и намеревался предать огню и мечу богопротивное логово чернокнижия…

Наставление карателя прозвучало зловеще и пугающе. Нидербуржец, позабыв о лошадях и разбитой дороге, вновь повернулся к спутнику.

— Но святой отец! Я ведь вовсе не виню… я всего лишь…

— И повторять греховные речи других — тоже грех, — неумолимо отрезал голос из-под черного куколя.

А правая рука клирика, приподняв полу плаща, вынимает из-за сапожного голенища острый, чуть изогнутый нож. Совсем не инквизиторское оружие. Скорее уж — разбойничье.

«Господи, помилуй!» — проносится в голове кожевника.

А левая рука расстегивает и сбрасывает с головы капюшон.

И вовсе не мерзкая харя лиходея-висельника с большого тракта смотрит на оцепеневшего нидербуржца, а благородное лицо с тонкими поджатыми губами и чистыми голубыми глазами. Горящими ненавистью… Нет, чем-то большим, нежели обычная человеческая ненависть.

Хозяин повозки узнал странного «инквизитора» сразу. «Инквизитор» этот не так давно врывался в Нидербург во главе остландского войска. И именно по его милости город оказался беззащитным, когда Альфред Чернокнижник переступил границу.

— Святой отец! — простонал кожевник. — То есть, ваша све…

Гейнский пфальцграф Дипольд Славный бросился на перепуганного горожанина. Через жесткие свертки и связки шкур.

Достал, схватил…

Кожевник даже не попытался соскочить с повозки и убежать. Он не вырывался, не отбивался. Только прикрывался руками.

…Повалил. Перевернул на брюхо — так, чтобы голова возницы свесилась между лошадиными хвостами.

Флегматичные клячи, ничуть не интересуясь происходящим сзади, влекли повозку вперед. Вожжи были брошены, и телега сотрясалась на ухабах и рытвинах.

— Эт-т-то н-н-не я! — запинаясь от страха и тряски, выдавливал из себя нидербуржец. — В-в-ваша с-с-светлость! Т-т-так г-г-говорят д-д-другие! Н-н-не я!

«Но ты так думаешь. Ты полностью согласен с ними. Разве нет?»

Дипольд сделал все быстро. Колено — в спину мерзавцу. Левой рукой — за волосы. Засапожным ножом в правой — по горлу. От уха до уха. Через кадык. Сильно. Резко.

Хрипенье. Бульканье…

Тело, прижатое к тряской повозке, задергалось. Фонтан крови густой широкой струей ударил под колеса. Сзади — по рытвинам и выбоинам — потянулся извилистый алый след.

Готово… Кровавый поток схлынул, не запачкав черных инквизиторских одежд. Да и повозку — не особенно. Труп под коленом пфальцграфа обмяк и лежал теперь неподвижно. Только голова болталась на перерезанной шее. Дипольд удовлетворенно хмыкнул. Уроки отцовских гвардейцев не прошли даром.

Он свернул к обочине и — тпр-р-ру! — натянул вожжи. Мертвого попутчика (гримаса боли и ужаса, застывшая на бледном лице, кровавая улыбка, разверзшаяся под подбородком) Дипольд спихнул в придорожные кусты. Кому надо — пусть ищут. Хотя кому оно надо…

Пфальцграф в обличье инквизитора пошарил вокруг, вспарывая свертки и вытряхивая корзины. Нашел бурдюк с водой и чистую полотняную рубаху. Тщательно протер рубахой нож и наспех — козлы, куда попал кровяной крап. Побрызгал из бурдюка на передок телеги, еще раз протер дерево, перепачканное красным.

Сойдет. Все равно оставшиеся пятна скоро припорошит дорожной пылью. Можно ехать дальше. А раз можно — зачем медлить? Окровавленная рубаха полетела в кусты вслед за трупом.

Дипольд набросил на голову широкий капюшон, застегнул деревянные пуговицы, тряхнул вожжами.

— Пшли!

Две неказистые худые клячи послушно потянули повозку дальше по разбитому тракту.

О кожевнике с перерезанным горлом гейнский пфальцграф забыл почти сразу же. Долго думать о таких никчемных людишках Дипольд Славный не привык. В голову лезли совсем другие мысли и другие воспоминания. Тяжелые, безрадостные…

Дипольд вспоминал, как чудом спасся от стальных големов. Как укрылся в лесу и благополучно ускользнул от оберландцев, подстреливших из засады коня. Как после неудачной битвы… хотя какая там битва!.. после жестокой бойни и бесславного разгрома хоронился от выступивших в ответный поход отрядов змеиного графа. Как постыдно избавился от котты с фамильным гербом. Как сбросил тяжелые латы, уместные в конной сече, но весьма обременительные, когда бежишь на своих двоих. Как оставил при себе лишь кольчугу и единственное имевшееся в его распоряжении оружие — засапожный нож. Как перебрался среди ночи через границу Верхней Марки.

И как после шарахался от вражеских разъездов, вовсю уже хозяйничавших на нидербургских землях. И как предусмотрительно старался не попадаться беженским обозам, спешившим не к городским стенам, но, наоборот, в великой панике покидавшим Нидербург. Как чувствовал себя загнанным зверем, обозленным на весь свет…

Время от времени Дипольд замечал в небе зловещие черные точки — то одинокие, то кружащие целыми стаями. Но были ли это крылатые магиерские лазутчики или обычное воронье, почуявшее поживу, разобрать он так и не смог.

На всякий случай Дипольд решил при первой же возможности сменить облик. Переодеться хотя бы… Возможность представилась на одной из объездных нидербургских дорог. Одинокий старик-инквизитор, спешивший куда-то по своим инквизиторским делам либо просто гонимый страхом из переполошенного города, наверное, так и не понял, что за зверь набросился на него сзади — из придорожной канавы.

Нож Дипольда был милосерден: жертва мучилась недолго. Это все, что он мог сделать для святого отца. Ну а то, что убиенный носил духовный сан… Что ж, Господь простит Дипольду это убийство… Господь должен простить, ибо смерть инквизитора в итоге поспособствует попранию змеиного графа-Чернокнижника и его богопротивного колдуна. Конечная цель — благая. А одной смертью больше, одной жизнью меньше на пути к ее достижению — какая, в конце концов, разница!

Что там говорил отец насчет великой цели и дозволенных средствах? В чем в чем, а в этих рассуждениях Карл Осторожный был, пожалуй, прав. К тому же с недавнего времени Дипольд сам научился находить оправдания чужим смертям и безоговорочно верить в правоту своего оружия — будь то рыцарский меч или разбойничий нож-засапожник. Более того, еще неотчетливо, подспудно, но он все же начинал осознавать или, вернее, ощущать интуитивно, что убийства приносят ему удовлетворение и успокоение. Наверное, так бессильная ярость, клокочущая внутри, требовала исхода через кровопролитие. Через пролитие любой крови.

Любой чужой, разумеется…

Ну, а неоспоримые преимущества инквизиторской одежды, наскоро отстиранной от темных липких пятен, пфальцграф оценил довольно быстро. Дорожный плащ и огромный капюшон позволяли легко укрываться от любопытных глаз. Кольчуга, позвякивавшая под плотной черной накидкой, тоже пришлась весьма кстати. В ней Дипольд мог выдавать себя уже не за обычного клирика-странника, а за карателя Святой Инквизиции, что было сейчас особенно на руку. Вряд ли в Остланде найдется смельчак, который посмеет сдернуть куколь с воина Церкви, ибо подобное действо будет равнозначно оскорблению самой Церкви.

Таков закон: любой каратель, преследующий еретиков и обученный быстро, беспощадно и без кровопускания умерщвлять врагов Веры, вправе закрывать свой лик. Только стоящий над ним магистр может потребовать, а равный ему брат-инквизитор — попросить снять капюшон и показать лицо. Но Дипольд надеялся, что до встречи с магистром у него дело не дойдет, да и общения с прочими святыми отцами при желании вполне можно избежать.

Сейчас в первую очередь следовало просто покинуть под видом инквизитора окрестности Нидербурга, поскорее оторваться от оберландских конных отрядов и сбить с толку магиерских птиц с человеческими глазами. Затем — убраться подальше на запад, в глубь Остланда. В родной гейнский замок. Или хотя бы в вассершлосскую крепость отца.

Потом предстоит разговор с родителем. Ох, до чего же нелегким и неприятным будет этот разговор! Перед его сиятельством — без малого его величеством — Карлом Осторожным придется держать ответ за многое. Начиная с убийства Фридриха. И заканчивая потерей армии, втайне от остландского курфюрста собранной под остландское же знамя. Кстати, знамя с фамильным гербом тоже ведь досталось врагу. Поз-з-зорище!

Дипольд вздохнул. Оставалось надеяться на ценность сведений об опасном враге, которые принесет вассершлосскому герцогу блудный сын, да на военное время, которое списывает всякое, многое, разное… Ну, и еще на отцовскую любовь, о коей, помнится, намекал Фридрих, и проблески коей Дипольд, вроде бы, разглядел в глазах Карла во время их последней встречи.

Чу! Что это?! Из тягостных раздумий пфальцграфа вырвал шум — неожиданный, тревожный. Вон там, впереди, за поросшими редколесьем холмами. Точно, звуки доносятся оттуда. Крики, грохот повозок, несущихся по ухабам, конское ржание…

Шум нарастал и, стало быть, приближался.

Дипольд натянул вожжи, приподнялся на козлах. Происходящее ему не нравилось. Очень не нравилось.

А меж холмов уже появлялись первые… Беженцы? Да, похоже, тот самый обоз, который догонял нидербургский торговец кожами. Но сейчас беженцы были беглецами, в ужасе спасающимися от… От чего?!

Кто-то скакал верхом, яростно колотя пятками по конским бокам. Кто-то убегал во весь дух, побросав узелки и заплечные котомки. А кто-то стоял, пригнувшись, широко расставив ноги, в громыхающей подпрыгивающей на кочках и рытвинах телеге. И мчал — слепо, безумно, вцепившись в вожжи, охаживая лошадей длинным кнутом, не обращая внимания на сыплющийся наземь скарб.

Вот одна повозка, вылетев из колеи, потеряла колесо. Опрокинулась. Сбросила возницу, обрушилась на человека сверху. А взбесившиеся кони яростно рвут упряжные ремни. И никак не могут порвать. Поддавшись общему страху, кони все тащат, тащат за собой кувыркающийся, разваливающийся на ходу тележный остов.

Да, беженцы-беглецы были напуганы не на шутку. Но хуже всего то, что все они неслись сейчас навстречу Дипольду. Назад, к Нидербургу, неслись. И ведь не разминуться с этой толпой уже никак! С узкого тракта не сойти, не съехать: сразу за обочиной — канава и низкий кустарник. Сухой, густой, колючий и непролазный. В таком не спрячешься. Только исцарапаешься и увязнешь намертво.

Первым повозки пфальцграфа достиг далеко оторвавшийся от прочего обоза всадник на крепком молодом жеребце. Наездник был в ржавом шишаке и старой стеганой куртке — толстой, грязной, засаленной. К седлу приторочен топор. И — полные ужаса глаза в пол-лица. По-видимому, плохонькая обозная охрана бежала сейчас впереди всех.

— Стой! — требовательно вскинул руку Дипольд. — Что? Что там?!

Всадник останавливаться не стал. Лишь бросил на скаку:

— Оберландцы! Спасайтесь, святой отец!

Промчался мимо…

На дальних холмах действительно уже маячили конные фигуры, явно не имевшие отношения к охваченному паникой обозу. Легковооруженные всадники держались небольшими группками и ехали спокойно, не торопясь. Не преследовали бегущих. Пока — не преследовали.

Оберландский разъезд! Все ясно: дорога перекрыта. Покинуть нидербургские земли теперь не удастся. Плохо… Но еще хуже будет, если попадешься воинам змеиного графа!

Дипольд, подхватив кнутовище, лежавшее у козел, начал спешно разворачивать повозку. Кричал пфальцграф во всю глотку и лупил лошадей, что было мочи, однако тупые медлительные клячи не понимали, что от них требуется. А нужно было торопиться! Еще как нужно, пока…

Пешеконнотележная масса быстро приближалась, и сейчас Дипольд опасался даже не столько оберландцев, сколько паники, охватившей сбегов.

…не снесли, не затоптали пока!

Верховых нидербуржцев из обозной охраны бояться не стоило. Немного их было: проедут мимо, просочатся, не сшибут. Пешие тоже не страшны. Эти не догонят. А вот крестьянские телеги и возы горожан, грохочущие по тракту, были подобны боевым колесницам с безумными возницами. На тесной дороге разогнавшиеся беженские повозки сбивали всякого, кто оказывался на пути, сталкивались друг с другом, крушили одна другую. Переворачивались. Соскакивали — за обочину, в канаву, в кусты.

Летели на землю колеса, свертки, доски, люди…

Дипольд все же развернулся. С грехом пополам снова въехал в колею. Борта у воза нидербургского кожевника были откидными, и пфальцграф, не долго думая, откинул оба. Груда узлов, корзин, связок кож и шкур посыпалась наземь. Так заморенным клячам кожевника будет хоть малость полегче. Да и наваленный на пути скарб задержит беженские повозки.

— Пшли, паршивые!

Звонкий щелчок. Еще один. И в третий раз Дипольд от души протянул кнутом по костлявым спинам.

Клячи наконец взяли разбег.

Скачка была долгой, бешеной. Гейнский пфальцграф в развевающемся на ветру инквизиторском плаще и застегнутом на все пуговицы капюшоне, гнал лошадей как заправский возничий — с гиканьем, с посвистом, с бранными словами, кои ни при каких обстоятельствах не позволительно произносить канонику. Гнал нещадно, привстав на козлах и без устали настегивая длинным бичом по тощим крупам. Гнал, оглушаемый топотом восьми копыт и грохотом откинутых бортов.

Обезумевшие лошади выкладывались в полную силу. Мчались так, как, наверное, никогда не скакали прежде, как не были приучены скакать.

Но — скакали…

Клочьями срывалась пена. Дыхание обращалось в предсмертные хрипы. А когда загнанные клячи пали замертво, до Нидербурга было уже рукой подать. Оставшееся расстояние Дипольд преодолел пешком.

Одинокий путник в инквизиторском одеянии успел войти в город прежде, чем закрылись ворота.

Оберландцы появились под Нидербургом в тот же день.

Улицы опустели. Зато на стенах народу собралось великое множество. Удивительно все же, сколько людей осталось в городе, — поражался Дипольд. Не смогли уехать? Не успели? Не пожелали? Не успели, скорее…

Слишком поздно пришла черная весть, слишком стремительно продвигались передовые отряды Чернокнижника, слишком быстро легкая конница оберландцев перекрыла пути к отступлению и повернула обратно беженские обозы.

И вот теперь…

Теперь на стенах — давка и столпотворение. И зарождающаяся паника. Пока еще тихая, подспудная, почти незаметная. Кое-где, вон, даже курятся дымки под котлами с варом, но едва ли это знак готовности к бою. Костры, видимо, жгли просто для порядка, а еще вернее — чтоб издали было видно: город в беде, город нуждается в помощи. Хотя кто нынче придет на помощь Нидербургу?

Некому…

Дипольд стоял неподалеку от главных городских ворот — возле левой надвратной башни. На всякий случай пфальцграф придерживал застегнутый капюшон рукой: на стене сильно поддувало, и ветер мог сыграть с фальшивым инквизитором дурную шутку. А впрочем… открой сейчас Дипольд свое лицо, на него, наверное, никто бы и не взглянул даже. Все взгляды нидербуржцев были обращены к дальним предместьям — туда, где выстраивалось небольшое, но грозное оберландское воинство.

Оберландцы не ставили лагерь и не вели подготовительных осадных работ. Судя по всему, Альфред Чернокнижник готовился к стремительному натиску. К бою готовился…

Часть вражеских сил — небольшие группки легкой конницы, отделившись от основной массы, по кривой дуге объезжали предместья. То исчезали, то появлялись. То тут, то там…

До сих пор такие же вот немногочисленные стремительные отряды змеиного графа обходили Нидербург стороной и продвигались дальше — на запад. Так продолжалось не один день и не два. Все это время тревога сменялась надеждой, а надежда — тревогой. Сегодня же пришло время тревожиться по-настоящему. Сегодня в воздухе отчетливо веяло штурмом и кровью. Практически беззащитному городу предстояло держать ответ за помощь, которую он, хоть и невольно, но все же оказал армии, вторгшейся в Оберландмарку. А выбор, как всегда в подобных случаях, невелик: либо оборонять стены имеющимися силами, либо сразу открыть ворота и уповать на милость победителя.

Горожане, по крайней мере, большая их часть, уже готовы были молить о пощаде и сдаваться на любых условиях. Однако Альфред послов-переговорщиков к крепостным стенам отчего-то не слал. И пошлет ли вообще — неизвестно. А выходить за ворота самим…

Выходить не желал никто. Боязно было выходить. Но и принимать бой нидербуржцы хотели еще меньше. Нужно обладать немалой отвагой, чтобы драться сейчас — без пушек, без обученного воинского гарнизона и без наемников-ландскнехтов. Жители Нидербурга не были настолько храбры.

Дипольд мысленно поносил последними словами этих разжиревших трусливых бюргеров, но изменить, конечно же, ничего не мог. Белые флаги покорности уже реяли над башнями. Из пустующего бургграфского замка уже несли золоченые ключи от всех четырех городских врат.

Ага, а вот и главные ворота открыты! Тяжелые дубовые створки, обитые медью, распахнуты, решетки подняты, подъемный мост опущен. И испуганная толпа выпихивает за крепостной ров оставшихся в Нидербурге членов городского совета — десяток человек в дорогих одеждах. Именно им предстояло идти на поклон к змеиному графу, вести переговоры и спасать… Себя. Свое богатство. Свой город.

Некоторое время делегация Нидербурга в нерешительности топталась под стенами. Затем неуверенные и подавленные отцы города, прикрываясь, будто щитом, белым полотнищем, все же направились к развевающемуся вдали оберландскому знамени. Шли безоружные, пешие, униженные, с опущенными непокрытыми головами.

С символическими ключами от города на алых бархатных подушках.

От маркграфского войска тоже отделилась группа… Парламентеров? Нет! Навстречу нидербуржцам двигался отряд из десяти големов.

С громадными мечами, секирами и булавами.

Бюргеры под белым флагом замедлили шаг. Остановились. Заволновались. Переглянулись встревоженно. Подались, было, назад. Но — поздно. Лязг металла и глухой стук дерева за спинами переговорщиков возвестил о том, что городские ворота для них закрыты.

Лег в пазы прочный засов. Опустились в арке внутренние решетки. Заскрежетал ворот, звякнули цепи. Оторвался от земли и приподнялся надо рвом, наполненным водой, поросшим ряской и утыканном заостренными кольями, тяжелый подъемный мост. Мост замер в висячем положении — так, чтобы удобно было и опустить его при необходимости, и быстро подтянуть вплотную к стене.

Членам городского совета недвусмысленно давали понять: назад пути нет. Только вперед — к стальным монстрам. Договариваться… Если с этими порождениями темного магиерского искусства вообще можно договориться. Если можно остановить их словами.

Можно?

Нельзя?

С видом понурым, покорным, обреченным послы вновь поплелись навстречу судьбе. Длинные, расшитые жемчугами, каменьями и золотыми нитями одежды путались в ногах и мешали идти. Бархатные подушечки с позолочеными ключами подрагивали в руках. Расстояние между оберландскими големами и нидербургскими посланниками быстро сокращалось.

Встреча произошла на том самом месте, где некогда располагалось ристалище. Где еще виднелась насыпь, на которой прежде высились трибуны городской знати, и где угадывались очертания ровного турнирного поля, обильно политого благородной остландской кровью.

Нидербургская делегация остановилась на краю былого ристалища. В то время как с другого — дальнего — края приближались, громыхая металлом, механические великаны.

Големы двигались быстро и уверенно. Сбившиеся в кучку люди стояли. Ждали… Десять бронированных монстров. И десять человек. Это тоже было как турнир. Но только — «как». Странно и страшно это было, и с истинным турниром, где равный бьется с равным, не имело ничего общего.

Боум-ш-джз-з-зь! Боум-ш-джз-з-зь! — вновь тяжело ступали по старому ристалищному полю железные ноги. Как в тот проклятый день, ставший для Дипольда Славного первым днем бесславного плена. Только теперь ног этих было не две — двадцать.

Еще издали, когда до оберландских монстров оставалось около сотни шагов, нидербуржцы попытались начать переговоры.

Четверо посланцев — стоявших впереди с бархатными подушечками в руках — низко склонились и протягивают ключи приближающимся големам. Прячут головы, лица, взгляды. Еще один — самый голосистый — кричит громким, словно у герольда, но дрожащим, часто срывающимся голосом.

Речь, судя по всему, была долгой и витиеватой, но ветер доносил до крепостных стен лишь отдельные слова и фразы. А на стенах — мертвая тишина. И если напрячь слух — можно разобрать:

— …жители Нидербурга и предместий… нижайше и смиренно… его светлости… благороднейшему, доблестнейшему… мудрейшему, отважнейшему… непобедимому и благонравному… господину маркграфу… достойному властителю Оберландмарки… ключи от города…

Боум-ш-джз-з-зь! Боум-ш-джз-з-зь!

Големы наступали, не отвечая. Ибо не для разговоров — для другого были предназначены. Сотня шагов, разделявшая механических рыцарей и послов Нидербурга, уменьшилась вдвое.

Выкрики голосистого переговорщика становились громче, истеричнее, бессвязнее, слова — уничижительнее:

— …взываем к милости… молим о великодушии… покорнейше просим… снизойти… не учинять… коленопреклоненный град… заранее согласны… любые условия сдачи…

Полусотня человеческих шагов для великана-голема — и того меньше. Десятка три, быть может. В лучшем случае.

И — боум-ш-джз-з-зь! Боум-ш-джз-з-зь!

Расстояние сокращалось.

Быстро.

Нидербуржские послы кричали.

Громко.

Но с места парламентеры пока не двигались. Не бежали, не спасались. Все десять — будто оцепенели. Будто напрочь утратили способность соображать. Будто верили еще в спасительную силу увещеваний и щедрых посулов.

Или просто знали, что бежать более некуда.

— …готовы заплатить… любой выкуп… с радостью подпишем… любой договор… выполним… любую волю…

Переговорщик торопился. Захлебывался. Словно хотел успеть выкрикнуть до рокового момента встречи все, что был в состоянии придумать.

Словно это могло помочь.

Но зря он кричит, зря рвет глотку. Дипольд неодобрительно покачал головой. Напрасно толстобрюхие бюргеры, сгрудившиеся под позорным белым флагом, надеются на ответ. Неужели не понимают, трусливые тупицы, неужели не видят еще: оберландские стальные махины попросту не способны разговаривать с теми, кого им приказано стереть в порошок?

А между людьми и големами — уже не больше десятка шагов.

Шажков. Человеческих.

Около полудюжины широких размашистых шажищ механических великанов.

Ага, дошло, наконец! Осознали нидербургские посланцы, что это сама смертушка — неумолимая и глухая к их смешным мольбам — приближается тяжелой железной поступью. Нидербуржцы вышли из оцепенения, нидербуржцы начинают пятиться. И — орут. Вопят. Теперь уже все вместе, вразнобой. Не пытаясь более договориться. Не надеясь остановить неотвратимый, лязгающий металлом рок. Просто — от ужаса и отчаяния орут и вопят.

Падает трепещущий на ветру парламентерский флаг. Пухлые алые подушечки с ключами от городских врат тоже летят наземь. Что ж, флаг — это всего лишь условность. Ключи — всего лишь символ.

И стальные ноги топчут… Сначала — белое полотнище и золоченые ключи.

Потом…

Короткие взмахи длинных мечей, тяжелых секир и булав.

А в длиннополых парадных одеяниях бежать так неудобно! И не скинешь враз все эти тяжелые, жаркие, расшитые золотом и самоцветами меха и шелка. И мешает толстое брюхо, прежде внушавшее окружающим уважение и почтение. Жирок, наеденный в мирной тиши и спокойствии, сейчас не дает пуститься наутек во всю прыть. Так быстро, как хочется.

И — одышка. И — усталость. И — главное — страх. СТРАХ, отупляющий и сковывающий непослушные члены леденящими путами.

Големы же не знают ни одышки, ни усталости, ни страха. И под темно-синей броней нет ни капли лишнего жира. Только четко работающая механика. Только магия, приводящая боевую машину в движение. И — самая малость человеческой плоти. Необходимая малость, без которой никак не обойтись, но которая не делает машину человеком.

Големы легко настигают нидербургских послов. Рубят, валят, топчут. Вновь льется кровь на старое ристалище. Половина переговорщиков сметена сразу. Остальные бегут к стенам, мечутся перед крепостным рвом. Кричат, заламывают руки, грозят и сулят. Умоляют опустить мост, открыть ворота. Но врата — закрыты. Но подъемный мост слишком высоко нависает над стоялой затхлой водой и разбухшими, потемневшими от влаги кольями.

А с городских стен уже спускаются люди. У каменных лестниц возникает давка. Нидербуржцы отталкивают, сшибают, сбрасывают друг друга. Разбегаются, растекаются по тесным улочкам. Будто там безопаснее. Над молчавшим по сию пору городом поднимается многоголосый отчаянный вой.

А оберландское воинство приходит в движение. Следует за авангардным десятком механических рыцарей.

К главным городским воротам следует.

Не переговоры вести — штурмовать.

Впереди — конные ряды, способные догнать големов. И догнать, и обогнать. И первыми достичь ворот. Но конница Альфреда Оберландского не спешит. Конница выжидает, пока передовой десяток проложит, прорубит, проломит дорогу.

И не только маркграфская конница ждет своего часа. В общем строю — меж всадников — шагают другие големы. Позади следуют пехота и стрелки. За ними пылит артиллерийский обоз с длинноствольными бомбардами на диковинных колесных ложах-повозках. Лошадей оберландцы не распрягают, орудия не разворачивают. Видимо, Чернокнижник не видит в том нужды. Хочет взять город без обстрела? Хочет сохранить для себя?

И ведь получится! Дипольд, наблюдавший за приближением врага, процедил сквозь зубы витиеватое ругательство. Ведь выйдет именно так, как хочет змеиный граф!

На боевых площадках надвратных башен, правда, еще были люди. На городских стенах тоже оставалось немного защитников. Совсем немного, но зато эти немногие, похоже, больше не надеются на милость маркграфа и готовы оборонять крепость до конца. «Видимо, в Нидербурге живут не одни только трусы», — вынужден был признать пфальцграф.

Первыми к главным воротам устремились четыре уцелевших парламентера — обезумевшие, охрипшие от бесполезных криков. Отцы города, сумевшие ненадолго опередить големов, в отчаянии прыгнули в ров. Трое сразу напоролись на острые колья, густо торчавшие из стоячей воды, захрипели, забулькали, пуская пузыри, взбаламучивая и окрашивая красным зеленоватую жижу. Один — в изодранных одеждах, исцарапанный и перепачканный, утративший не только былую величавость, но и человеческий облик, больше похожий на свинью из помойной канавы — кое-как выбрался из рва. На четвереньках, отплевываясь и всхлипывая, подполз к краю арки. Сунулся было за приподнятый мост, намереваясь укрыться в узком пространстве между запертыми воротными створками и дощатым настилом.

Сунулся. Но…

Застрял.

Брюхо! Чрево!

Разжиревший, боровоподобный бюргер не смог, не успел вовремя протиснуть собственный живот в тесную щель. Щель оказалась слишком мала. Живот — слишком велик.

А в крепости уже вовсю скрипел ворот, а прочные цепи уже подтягивали мост к стене.

Пронзительный вопль раздавливаемого заживо человека не остановил тех, кто крутил скрипучий ворот. Те, кто крутил, просто налегли посильнее.

Массивный мост навалился на несчастного нидербуржца.

Задергались оставшиеся снаружи короткие толстые ножки. Потом вопль оборвался. Ноги обвисли.

Член городского совета умер страшной, жуткой смертью. Однако привалить подъемный мост вплотную к стене нидербуржцам не удалось: попавшее между краем каменной кладки и дощатым помостом человеческое тело не позволило этого сделать.

Тем временем ко рву подступили големы. Их намерения были теперь яснее ясного. Взломать ворота. Впустить в город оберландскую армию без всяких переговоров и предварительных условий. Взять все и сразу, а не довольствоваться откупом перепуганных нидербургских властей.

Из крепостных бойниц по оберландским великанам вразнобой ударили с полдесятка хандканнонов. Затем — с небольшим запозданием — в надвратной башне грохнула легкая бомбарделла. «Ага, выходит, припрятали-таки кое-что хитроумные нидербуржцы в своих арсеналах!» — промелькнуло в голове Дипольда.

Или это уже после ухода остландского войска горожане успели обзавестись малой пушчонкой и несколькими ручницами? Впрочем, это им не помогло!

Пули-кругляши, выплюнутые ручными бомбардами, не причинили противнику ни малейшего вреда. Только гулкий и смачный звук от ударов свинца о толстую стальную броню разнесся надо рвом…

Сплющенные орешки-бондоки соскользнули с покатых изгибов и ребристых краев лат. Пара срикошетивших пуль упала в ров. Механические рыцари никак не отреагировали на залп. Еще бы! Палить по таким мишеням — все равно что обстреливать несокрушимую скалу — это Дипольд уже усвоил хорошо. Только один голем, в грудь которому угодило каменное ядро бомбарделлы, покачнулся и чуть отступил назад. На полшага всего. Ядро рассыпалось в мелкую щебенку, оставив на толстой кирасе небольшую вмятину.

Ветер почти сразу же рассеял хиленькие пороховые дымки, поднявшиеся над крепостными зубцами. А в воздухе уже свистели арбалетные болты. Один, второй, третий… Щелкнуло где-то с дюжину мощных армбрустов. Но и стрелы с жалобным звяканьем отскакивали от неуязвимой темно-синей брони.

Кто-то из големов, размахнувшись, швырнул булаву. Через ров — в стену.

Тяжелый набалдашник, будто катапультный снаряд, грохнул о зубчатое заборало. Камень брызнул битыми осколками, треснул, осыпался. Кто-то дико закричал от боли. Еще одна булава, вертясь, влетела на боевую площадку надвратной башни. Кого-то сбила, кого-то смяла.

Крики стали громче. Обстрел прекратился.

Голем, о чью бронированную грудь раскололось ядро нидербургской бомбарделлы, полез в ров. Остальные девять великанов не спешили — ждали… Видимо, тот, кто привел сюда механических монстров, благоразумно решил не гнать весь десяток через водную преграду.

Едва ступив на край рва, стальной рыцарь с отметиной от каменного снаряда на нагруднике, рухнул вниз. Обрывистая кромка обвалилась, не выдержав веса железной махины.

Всплеск, брызги, грязь…

Нидербургский крепостной ров был глубок и опасен. Латник обычного человеческого роста непременно увяз бы в нем, вмиг ушел бы в стоялую болотную водицу с головой, захлебнулся бы, утонул… Однако горшкообразный шлем оберландского великана, расчерченный сияющими письменами, даже не окунулся в мутную, подернутую зеленоватой ряской жижу. Толстые заостренные колья, густо торчавшие из илистого дна, тоже ничуть не повредили механическому рыцарю. Сильные стальные руки раздвигали и ломали их, словно сухой камыш.

Медленно, неловко, глубоко увязая в тине, голем прошел через препятствие. Забросил к воротам меч и секиру. Начал выбираться из воды сам…

Получилось не сразу. Руки, способные мять железо и крошить камень, вонзались в край рва как абордажные крючья в борт вражеского корабля. Острые носки гигантских саботонов, [15] будто клинья под ударом молота, глубоко входили во влажную глинистую стенку. Но голем был слишком тяжел. Стальные ноги соскальзывали. Стальные пальцы, оставляя глубокие борозды, сгребали в ров сломанные колья, охапки земли и глины.

Снова и снова железный рыцарь срывался в мутную взбаламученную воду. Однако лез и карабкался, карабкался и лез — с нечеловеческим упорством, с тупым упрямством машины, каковой, по сути, и являлся.

В конце концов голем добился своего. Нет, он не выбрался наверх по осыпающейся круче. Он попросту развалил отвесную стену рва, прорыл в податливом грунте пологий проход до самого фундамента крепостных стен, в считаные минуты проделав голыми руками работу, с которой и за пару часов не управился бы десяток землекопов с лопатами и кирками.

Уперевшись в каменное основание городских укреплений, ощутив под руками и ногами надежную твердь, оберландский великан поднялся из воды. Восстал. Вышел. Весь в тине, иле, глине. Словно невиданная тварь из морской пучины. Словно кракен, невесть каким образом перебравшийся из океанских глубин в крепостной ров Нидербурга. По доспехам, цвет которых весьма удачно гармонировал с цветом жидкой грязи, ручьями стекали мутные потоки.

Хлюпая и лязгая, голем подступил к воротам.

К недоподнятому подъемному мосту.

Встал над раздавленным телом неудачливого переговорщика. Поставил на мертвеца ногу, обретая упор. Под чудовищным весом оберландской машины труп, придавленный уже не только с боков, но и сверху, просел. Из лопнувшего брюха вывалились переплетения кишок вперемешку с жиром, кровью и нечистотами.

Голем даже не взглянул вниз. Две механических руки, в коих заключалась поистине нечеловеческая сила, вошли в щель между стеной и настилом моста. Одна стальная ладонь легла на каменную кладку. Вторая — вцепилась в доски и бревна.

Наверху, над воротами, встревоженно закричали. Там кто-то все видел. И кто-то все понял.

А голем уже начал раздвигать руки. Словно открывая створки гигантской раковины. Словно распахивая полог огромного шатра. Словно разводя края резаной раны.

Голем раздирал, разрывал. Отдирал, отрывал. Мост — от стены.

Из-под стальных пальцев, упершихся в каменный блок, посыпалось сухое крошево. Продавился и затрещал дощатый настил моста. Заскрежетал металл. Нет, не перетруженная механика, сокрытая под темно-синей броней. С другой стороны сейчас скрежетало — за надвратной башней, где крепился ворот подъемного моста.

Из темных бойниц вылетело еще две арбалетные стрелы. Одна скользнула по гладкой стальной спине. Вторая — отскочила от шипастого наплечника.

Сверху плеснули крутым кипятком. Сыпанули тлеющим углем.

Оберландский монстр даже не поднял головы. Голем продолжал упрямо и сосредоточенно отдирать мост от стены. На стрелы, кипяток и угли он обращал внимания не больше, чем человек — на дождь, снег или докучливую мошкару.

В проеме меж крепостных зубцов появился поднятый в четыре руки камень размером с хороший пивной бочонок. Миг — и глыба обрушилась вниз — точно на голову голема. Тяжелый камень ударил о гребень шлема. Отколовшийся кусок валуна отлетел в ров. Попавший под удар великан не шелохнулся, не оторвал рук от стены и моста.

Зато взмахнул рукой один из големов, остававшихся на противоположной стороне рва. На этот раз в крепость полетела секира. Огромный топор с грохотом ударил за заборало надвратной башни. Больше сверху не кидали ни камней, ни угольев. И кипятка не лили. И не стреляли больше.

Не мешали.

Механический рыцарь у главных городских ворот был по-прежнему всецело поглощен своим делом. Механический рыцарь давил. Раздвигал. Рвал.

Еще девять големов выжидали.

К городу, не торопясь, подступало войско маркграфа.

Надсадный скрежет сменился пронзительным скрипом и жалобным визгом металла, натянутого до предела. А вот уже — и сверх всякого предела.

И — звон-н-н-н!

Лопнула, не выдержав чудовищного давления, первая цепь. Толстая, крепкая. Одна из двух, удерживавших подъемный мост. Мост перекосился, криво повис на второй цепи. В воздухе покачивался звенящий обрывок.

Голем обошел мост. Подступил с другой стороны. Вновь просунул в проем руки. Налег. Навалился.

На этот раз долго стараться ему не пришлось.

Треск. Грохот.

Вторая цепь выдержала. Не выдержало крепление моста. Массивное железное кольцо, намертво схваченное с толстым бревном, было вырвано с корнем, с железными скобами, со щепой.

Высвобожденная цепь дернулась в сторону, вверх, звякнула толстыми звеньями о шлем голема, отскочила от брони, расписанной магическими письменами, ударилась о край воротной арки. Тяжело опала вниз.

Мост рухнул. Лег поперек рва. Косо, неровно. Но надежно. Подъемный мост главных городских ворот, способный выдержать пару-тройку груженных купеческих возов, не сломался и под тяжестью шагнувших на него големов.

Трещали доски деревянного настила, гнулись сцепленные воедино бревна, но оберландские великаны все же благополучно перешли ров. Друг за другом, по одному. А перейдя, принялись за работу. За ворота принялись.

Таран человекоподобным оберландским машинам не потребовался. Машины обходились булавами и секирами, удары которых по силе едва ли уступали таранным.

Бфум-ш! Бфум-ш! Бфум-ш!

Грохот стоял неимоверный. Сотрясались дубовые, обитые железом створки, дрожала мощная каменная кладка.

Всем десятерым механическим рыцарям у воротной арки места не было. Големы не могли одновременно крушить преграду, не мешая при этом друг другу. А потому ворота разбивали лишь трое. Остальные семеро стояли в стороне, под стенами и надвратными башнями. Ждали.

Бфум-ш! Бфум-ш! Бфум-ш!

Тяжелые навершия палиц и широкие лезвия огромных секир сминали, рвали и корежили широкие полосы железной обивки, крошили, обращая в щепки, неподатливый мореный дуб. И ничего с этим поделать было нельзя. Остановить неизбежное — невозможно. Да и некому, собственно, останавливать-то уже. Со своего места Дипольд видел: надвратные башни и примыкавшие к ним стены покидали даже те немногие смельчаки, что поначалу пытались обороняться. Видимо, и они в полной мере осознали всю тщетность своих усилий.

Бфум-ш! Бфум-ш! Бфум-ш! — громыхало над обезлюдевшими укреплениями и опустевшими привратными кварталами.

Скоро ворота падут. Скоро воины Альфреда Чернокнижника вступят в Нидербург, даже не прибегнув к разрушительной силе своей артиллерии. В самом деле, к чему обстреливать город, который уже утратил волю к сопротивлению, который можно брать голыми руками? Зачем жечь порох, зачем тратить магиерские снаряды на умерщвление нидербуржцев, сердца которых полны ужаса?

Все-таки не случайно, совсем не случайно змеиный граф послал вперед бронированных монстров. Их зримая мощь и их неумолимость оказались не менее губительными для и без того невысокого морального духа нидербуржцев, чем смертоносный залп дальнобойных оберландских бомбард. Нет, големы сейчас не просто взламывали ворота. С каждым ударом они разбивали… добивали решимость в смятенных душах горожан. Остатки, осколки решимости. Ошметки стойкости и воли. С каждым ударом они множили панику на городских улицах.

Големы все долбили и долбили своими секирами и булавами. По центру ворот. Туда, где засов. Били молча, монотонно. Упрямо. Механически. Без остановки. Без устали.

Бфум-ш! Бфум-ш! Бфум-ш! — глухо разносилось вокруг.

Первой поддалась правая створка. Пошла трещинами. Раскололась. Развалилась на части. Обрушилась внутрь вместе с переломленным засовом. Остатки разбитой створки големы снесли с петель парой заключительных точных ударов. Беспрепятственно оттянули в сторону левую — уцелевшую, но тоже едва державшуюся — створку.

Теперь путь в город преграждали лишь две внутренние решетки. Опущенные и внатяг обмотанные цепями, концы которых были намертво закреплены под стенами — в массивных кольцах, торчавших из кладки и фундамента. Цепи не позволяли ни сдвинуть, ни приподнять тяжелые воротные решетки. А кованые прутья, отделявшие арку от городских улиц, были не в пример толще тех, которые Дипольд в свое время выдирал из окна магиерской мастератории при помощи механической руки. Но сейчас стальные руки големов действовали не одними лишь пальцами-тисками. Сейчас в руках этих было оружие сродни стенобитному.

Поднялась и с оглушительным звоном опустилась на железные прутья секира. И — булава.

И — снова секира.

И — опять булава.

Секира — булава.

Секира — булава…

Теперь в тесной арке едва помещались два голема. Но оба били дружно и слаженно, как молотобойцы в кузне. И решетчатая «наковальня» поддавалась, прогибалась…

Бж-з-з-зь! Бж-з-з-зь! Бж-з-з-зь! — звенел металл о металл, порождая под гулкими сводами жутковатое эхо.

Брызгали искры. Летели обломки кованых прутьев и звенья цепей. Сверху сыпались пыль и выкрошенная щебенка. Осколки металла и камня стучали по шлемам, наплечникам и нагрудникам оберландских монстров.

Бж-з-з-зь! Бж-з-з-зь! Бж-з-з-зь!

Закаленные лезвия громадных секир, лишь самую малость затупленные и иззубренные, перерубали более мягкий и податливый металл. Тяжелые булавы мяли и проламывали преграду.

И так прут за прутом. Цепь за цепью.

И в конце концов…

Бж-з-з-зь-звяк!

…первая решетка пала.

А через пару минут и вторая — звь-звь-звь! — обвисла искореженными обломками на обрывках цепей.

Големы вошли в Нидербург. И золоченые ключи на алых подушечках им для этого не понадобились.

Вслед за передовым десятком стальных великанов в разбитые городские ворота вступала армия оберландского маркграфа. На ветру победно реял синий стяг с серебряной змеей.

Дипольд все еще оставался на стене. Пожалуй, он один там сейчас и оставался. От глаз входящих в город оберландцев пфальцграф укрылся в тени пустующей ниши, где прежде — до его похода — стояла крупная бомбарда. Место оказалось удобным. Оставаясь невидимым для врага, Дипольд имел возможность наблюдать сверху, как паника… нет — ПАНИКА овладевала Нидербургом, будто стремительно распространяющийся пожар.

Улица за улицей, квартал за кварталом.

Только возле главных ворот, взломанных и павших царила тишина. В прочих же концах города метались люди, кони, брошенная скотина. Оборонительных баррикад никто специально не возводил, но перевернутые в суматохе повозки, опрокинутые прилавки и рассыпавшиеся по мостовой груды товаров и брошенной утвари превратили узкие улочки в труднопроходимые лабиринты.

Крики ужаса и боли неслись отовсюду. Так в слепой и безжалостной давке кричат напуганные и бегущие. И затаптываемые бегущими. Нидербуржцы бежали, похватав впопыхах самое ценное либо то, что просто попалось под руку. Но большей частью бежали налегке, не отягощая себя ничем, бежали сломя голову. Кто мог. Как мог. Куда мог.

А путей к спасению, собственно, имелось всего три. По числу не занятых еще оберландцами городских ворот.

Ворота эти открывались, распахивались настежь. И одни, и вторые, и третьи. Поднимались решетки, опускались мосты. Ополоумевшие горожане валом валили через тесные проходы. Люди в арках давили друг друга насмерть. Несчастные падали в ров, где натыкались на острые колья или захлебывались в мутной жиже.

Но едва ворота наполнялись вопящей толпой, как из-за городских предместий появлялись стремительные отряды легкой оберландской конницы, дожидавшейся своего часа. И паника возрастала многократно. Тот, кто уже успел выбраться из крепости, поворачивал назад. Кто с величайшим трудом протолкался к воротной арке и еще не видел новой опасности, упрямо ломился дальше — наружу, за стены.

Давка усиливалась. Ров уже забился копошащимися телами вровень с настилом моста. По телам бежали, ползли, перебирались… С одной стороны рва — на другую. Туда. И обратно. Бестолковые метания вперед-назад, назад-вперед окончательно сбивали с толку. Нидербуржцы утрачивали способность соображать, а воротные створки, плотно прижатые вопящей массой к стенам — запираться. Подъемные мосты, облепленные людьми, становились совершенно неподъемными, и всадники Чернокнижника успевали подскакать прежде, чем ворота закрывались вновь.

Оберландцы загоняли перепуганных и большей частью безоружных (мало кто из бюргеров, стремившихся покинуть город, осмеливался браться за оружие) нидербуржцев обратно за стены. Не церемонясь загоняли — словно скотину на бойню. Кого — понукали грозным окриком, кого — теснили конем, кого — охаживали плетью. Самых упрямых и непонятливых доставали клинком или острием копья.

Горожане выли. Пятились. Отступали.

Всадники змеиного графа — наступали. Перегораживали улицы, примыкавшие к стенам.

В западных воротах кто-то все же сумел обрушить внутренние решетки перед самыми мордами оберландских лошадей — на головы теснившихся в арке нидербуржцев. Сброшенные решетки на время задержали конницу маркграфа. Но это уже не меняло ровным счетом ничего. От одних запертых ворот мало толку, если трое других — нараспашку.

Город уже пал. И город был обречен.

По извилистым улочкам со звоном и грохотом двигались големы. Под тяжелой поступью стальных великанов крошились дощатые настилы и камни мостовых. Брошенная горожанами утварь втаптывалась в грязь. Люди, собаки и скот, сдуру либо со страху выскакивавшие под железную руку, гибли. Тела убитых големы отшвыривали в канавы для нечистот.

Меж высоких — в два-три этажа — домов носились, разгоняя толпы нидербуржцев, оберландские всадники. Пехота Чернокнижника сноровисто расчищала проходы, заваленные скарбом и перегороженные перевернутыми повозками переулки.

Пожаров и грабежей пока не было. Массовых избиений и резни — тоже. Под мечи попадали лишь те, кто не успевал убраться с дороги, кто вольно или невольно мешал стремительному и неумолимому продвижению чужаков.

Оберландские отряды действовали, видимо, по заранее оговоренному плану. Воины змеиного графа — и живые, и механические — быстро и ловко делили захваченный город на части, словно нарезали гигантский пирог.

В первую очередь оберландцы отсекли и окружили кварталы мастеровых, где уже начиналась охота за ремесленниками. Неудивительно. Хорошие умельцы вроде вареного Мартина могли пригодиться Лебиусу, а Нидербург всегда славился своими мастерами.

Часть вражеской конницы и около двух десятков големов кратчайшим путем добрались до небольшого бургграфского замка в самом центре города, где заперлись несколько знатных семейств с верными слугами. Здесь под конец штурма даже вспыхнуло слабое запоздалое сопротивление, подхлестнутое, впрочем, не столько воинской доблестью, сколько отчаянием и безысходностью. Големы взломали ворота городской цитадели и при поддержке оберландских рыцарей перебили немногих сопротивлявшихся — без труда, без жалости и без потерь со своей стороны.

На городские стены, превратившиеся теперь в огромный загон для обезумевшего двуногого скота, тоже уже взбегали расторопные воины Чернокнижника, так что Дипольду пришлось покинуть бомбардную нишу, поспешно спуститься вниз и искать новое укрытие. Увы, ничего подходящего найти не удалось. Не хватило времени.

Благополучно миновав пару-тройку опустевших кварталов, пфальцграф, прятавший лицо под инквизиторским капюшоном, вдруг очутился на пути вопящей толпы. Толпа подхватила, понесла…

С десяток всадников и пара грохочущих металлом големов гнали ополоумевших нидербуржцев по кривым городским улочкам. И — свернуть некуда! И все двери на пути, как назло, заперты! И окна — слишком высоки — не достать! И проулки — перекрыты! Справа — оберландские щитоносцы. Слева — поваленная набок повозка. А там вон — со стороны развилки — на толпу надвигается еще один голем с занесенным мечом.

Все! Нет более никакой возможности вырваться, спастись…

Да и слепая толпа держит, будто тисками, вертит, влечет, волочит за собой.

И…

Выплескивает, вышвыривает… ага! на знакомую рыночную площадь — некогда просторную, а ныне переполненную людьми, гудящую, кричащую, стенающую и плачущую. Оцепленную неподвижными големами, пешими латниками-копейщиками и гарцующими всадниками на сытых крепких лошадях. Здесь, на этой самой площади, Дипольд совсем недавно одним взмахом меча решил вопрос о нидербургских бомбардах.

А какой вопрос намерен сейчас решать на городском торжище Альфред Оберландский? И — как решать?

Нидербуржцев сгоняли на площадь отовсюду. Из окрестных улиц в многоголовое и многоголосое море втекали все новые и новые живые ручейки и речушки, понукаемые безжалостными преследователями-погонщиками. Теснота становилась невыносимой. Со всех сторон звучали пронзительные детские крики, истошные женские вопли, надсадные и хриплые стариковские мольбы. Которых, впрочем, никто уже не слышал и не слушал. В великом страхе сильные затаптывали слабых.

И что? Что дальше-то?

Замысел оберландцев был непонятен. Трудно что-либо разобрать, когда находишься, почитай, в самой гуще волнующейся людской массы.

Орудуя локтями и плечами, стараясь, чтобы застегнутый на все пуговицы куколь ненароком не свалился с головы, пфальцграф начал пробираться к краю площади. Там все будет яснее. Там станет просторнее. Там, возможно, даже появится шанс спастись.

Путь через плотную толпу был нелегок. К счастью, кольчуга, укрытая под черным инквизиторским плащом, надежно оберегала в жестокой давке нутро и ребра. Весьма кстати пришелся и засапожный нож, которым Дипольд, не мудрствуя лукаво, расчищал дорогу. Болезненные уколы и порезы заставляли стоявших впереди поневоле расступаться и шарахаться в стороны.

Он пробился. Протиснулся… Туда, куда хотел. Куда надо было. И — вовремя!

Альфреда Оберландского Дипольд узнал сразу. По знакомым латам. По серебряной змее на нагрудной котте. По ненавистному лицу, глумливо ухмыляющемуся из-под откинутого забрала. Позади властителя Верхних Земель маячил черный магиерский капюшон с двумя прорезями для глаз. Проклятый прагсбуржец и здесь неотступно следовал за змеиным графом.

Альфред и Лебиус неторопливо подъезжали к переполненной площади со стороны главных ворот. Конные телохранители и четыре голема окружали повелителя Оберландмарки. Колдуна тоже сопровождали двое верховых с обнаженными без особой, в общем-то уже, надобности длинными клинками. И не понять — то ли охрана это, то ли стража, приставленная к магиеру.

Над головами маркграфской свиты лениво колыхалось синее полотнище с геральдической змеей. И по мере того, как приближалось оберландское знамя, перепуганная толпа волновалась все больше.

Что-то должно было произойти. Скоро. Сейчас.

Дипольд вдруг понял, что на переполненное торжище никого больше не впихивают. Видимо, оберландцы уже согнали всех, кого смогли. Кого нашли. Или кого сочли нужным.

«Хр-р-р-у-у-ухр-р-р-у-у-у!» — протяжный звук боевого рога неожиданно накрыл площадь. Нидербуржцы вздрогнули, готовясь к худшему. Но нет, это был не сигнал ко всеобщему избиению. Оберландские солдаты и големы не заносят оружия, не рубят, не колют…

Дипольд присмотрелся. Ага, вон там… вон тот… Вот откуда идет звук.

«Хр-р-р-у-у-ухр-р-р-у-у-у!» — повторно загудел, надувая щеки, сигнальщик из свиты маркграфа.

И опять, в третий раз.

«Хр-р-р-у-у-ухр-р-р-у-у-у!» — изверглось из изогнутого рога, навешенного на плечо дудца в пестрых парадных одеждах.

Тройной призыв возымел жутковатое действие. Когда гулкое эхо «У-у-у! У-у-у! У-у-у!» укатилось наконец куда-то за городские стены, набитая народом площадь замерла. Стихли крики и гомон. Люди оцепенели. Над многоглавым людским морем нависла неестественная тишина, сродни могильной.

Невероятно! Молчали даже те, кого только что давили и затаптывали насмерть. Наверное, оттого, что никто больше никого не давил и не топтал. Нидербуржцы стояли недвижимо, будто прислоненные друг к другу статуи. Но дети-то. Напуганные, неразумные, полузадушенные — они-то ведь должны кричать!

Не кричали. Уже…

Дипольд увидел в плотной толпе молодую женщину. Платье — разорвано, волосы — растрепанны, в руках — младенец. Мать в ужасе таращила обезумевшие глаза на оберландскую серебряную змею и правой ладонью крепко зажимала дитяти рот. Ладонь была большая, детское личико — маленькое. И синее. Со ртом вместе женщина закрывала ребенку нос.

Младенец не шевелился. В материнских объятиях лежал маленький трупик — неживое дитя, теми же объятиями и задавленное. Перепуганная горожанка ничего не замечала.

— Тихо! — звонкий голос оберландского глашатая резанул воздух. — Тихо, презренные жители Нидербурга! Его светлость маркграф Альфред Оберландский будет говорить с вами!

Его светлость чуть тронул коня. Неторопливо выехал вперед. Осмотрел площадь. Широко улыбнулся, продемонстрировав два ряда белых ровных зубов. Указал рукой на пустое пространство перед собой. Распорядился лаконично:

— Мастеровые — сюда. По одному.

Толпа не шелохнулась. Согнанные на торжище нидербуржцы, казалось, вовсе перестали дышать.

Улыбка Альфреда стала шире:

— Чего застыли, тупицы? Мастеровых не трону. Мастеровые мне нужны.

Толпа зашевелилась, отозвалась недоверчивым шепотом. Люди переговаривались вполголоса, однако выходить к Чернокнижнику никто пока не спешил.

— Нет, значит, здесь ремесленного люда? Всех городских умельцев, значит, мои воины уже похватали? Ну, как знаете…

Маркграф пожал плечами, начал разворачивать коня.

— Е-е-есть! — пронесся над площадью тонкий пронзительный крик. Кто-то отчаянно продирался сквозь плотную человеческую массу.

Продрался…

Из толпы выступил невысокий кряжистый человек с чернявой бородой на пол-лица. Выступил и тут же был подхвачен оберландскими латниками. Два копейщика подвели нидербуржца к маркграфскому коню, швырнули наземь. Бородач затараторил — быстро, сбивчиво:

— Есть, ваша светлость! Я! Дитрих-бондарь! Меня все городские пивовары знают. И в предместьях — тоже знают. И на Остландской ярмарке обо мне слыхали. У меня лучшие во всем Нидербурге бочки. Самые крепкие, самые надежные — любой скажет. А коли надо — так и на бомбарды крепежные обручи сладить смогу!

Брови Альфреда взлетели куда-то под забрало. Лицо маркграфа сделалось озадаченным. Понятное дело: не каждый день встретишь бондаря, готового взяться за изготовление бомбард.

— Эй, колдун, — повелитель Верхних Земель поманил пальцем магиера.

Тот подъехал. Стража-охрана не отставала при этом от Лебиуса ни на шаг.

— Нужен нам бондарь? — спросил маркграф.

Магиерский капюшон качнулся из стороны в сторону. Отрицательно качнулся. Видимо, бондарь оберландцам был не нужен.

Лебиус что-то негромко сказал маркграфу. Альфред лениво махнул рукой. Стражники рывком подняли бедолагу на ноги, оттащили обратно, впихнули в толпу. Несчастный Дитрих-бондарь пытался объяснять, умолять и доказывать, но удар копейным древком под дых заставил его умолкнуть на полуслове.

Однако неудачная попытка бочкодела всколыхнула прочих умельцев, оказавшихся на площади. К оберландскому знамени отовсюду проталкивались люди, стремившиеся привлечь к себе внимание Чернокнижника.

— Я!

— Я!

— Я!

— Я! — доносилось из тесных рядов.

— Кузнец!

— Бронник!

— Горшечник!

— Шорник! — назывались мастера.

Процесс пошел. Кто-то выбирался из толпы сам. Кого-то выхватывала крепкая рука оберландского латника.

Объявившиеся умельцы падали к копытам маркграфского коня один за другим. Каждый доказывал, что именно он лучший и что без него никак нельзя.

— Куда! — осаживали особо ретивых телохранители Альфреда. — Не переть скопом! По одному! По одному подходить!

Сам же властитель Верхних Земель только улыбался — молча, насмешливо. Кандидатов наскоро опрашивал Лебиус, перед которым иные нидербургские ремесленники робели больше, чем перед змеиным графом.

Отбор проходил быстро и незатейливо. Одних умельцев отводили в сторону. Других — возвращали в толпу. Насколько понял Дипольд, брали в первую очередь тех мастеров, которые имели дело с металлом. Но не только их. Магиерский капюшон с двумя непроницаемо-темными смотровыми прорезями кивал довольно часто. Чем при этом руководствовался Лебиус — оставалось загадкой, но, несомненно, выбор делал именно он — не маркграф.

Отобранные нидербуржцы отходили — с радостью и надеждой. Некоторые искренне благодарили маркграфа. Лишь какой-то оружейник, чья кандидатура уже была одобрена магиером, попытался по доброй воле вернуться назад — на площадь, где вдруг тонко заголосила и забилась в истерике молодая женщина. Его не пустили. Сшибли с ног, связали. Как оказалось, наивный оружейник рассчитывал, что умелые руки спасут не только его самого, но и жену с детьми. Нидербургский мастер ошибся.

— Ремесло — это одно, — назидательно и громко, чтобы слышали прочие, объявил маркграф. — Бабы и детишки — другое. И мешать одно с другим не нужно. Кто следующий? Выходи!

Выходили…

А Дипольд оценивал расположение маркграфских воинов и мысленно прикидывал расстояние между ними. Увы, никакой надежды на спасение не было: пешему ускользнуть с оцепленной площади не стоило и пытаться.

И что остается? Принять последний бой?

Напасть с засапожником на Альфреда или Лебиуса? С засапожником! Да уж… Маркграфа и магиера надежно прикрывают конные телохранители. И верные трабанты — начеку. А рядом — цепь копейщиков. А еще — големы…

Нет, засапожный нож не то оружие, с которым стоит сейчас устраивать дерзкое покушение. С ножом — ничего не добиться. С ножом — не успеть…

Правда, с того места, где Альфред и Лебиус опрашивают нидербуржских ремесленников, можно достать никем и ничем не защищенного трубача. Пфальцграф внимательнее присмотрелся к бездоспешному всаднику в ярком наряде, пригодном для парадных выездов, но не для боя. Ведь, действительно, можно… С сигнальщиком змеиного графа он совладал бы в два счета. А что? Сбросить этого разодетого павлина с коня, и самому — в седло. Ну а там — уж как повезет.

Оберландский трубач был не только без брони, но и без оружия. А вот конь под ним — знатный. Рослый, сильный, выносливый жеребец. То, что нужно для бегства. «Для очередного бегства» — скрежетнул зубами Дипольд.

Ладно. Тут уж скрежещи — не скрежещи, но к маркграфской свите его все равно близко не подпустят. Из толпы даже выйти не позволят. За мастерового-то себя никак не выдашь. Служивший до сих пор Дипольду верой и правдой дорожный плащ святого отца теперь оказался помехой. Ну не может нидербургский ремесленник носить инквизиторское одеяние! И скинуть этот маскарадный костюм тоже нельзя. Сейчас не самый лучший момент для того, чтобы открывать лицо.

— Я! Я, ваша светлость! — рвался тем временем к Чернокнижнику очередной кандидат. Пухленький, чистенький, ухоженный, в богатом платье, обликом похожий, скорее, на преуспевающего купчишку средней руки, нежели на местного умельца.

Горожанин выбрался из толпы. И тут же попал в руки оберландских копейщиков, а после был брошен перед маркграфом. Упитаный нидербуржец бухнулся на колени, забубнил скороговоркой, не поднимая головы:

— Все могу, ваша светлость! Пушки ладить, колокола лить, мечи ковать, кольчуги плесть, брони править, часы чинить, бусы и серьги с каменьями паять…

Маркграф и магиер переглянулись. На этот раз слово взял маркграф.

— Эк, оказывается, каков мастер на все руки! — насмешливо крякнул Альфред.

— Истинно молвите, ваша светлость! Так и есть! Сталь, железо, бронза, золото, серебро… Все могу! Все могу! Все могу!

Дипольд поморщился. Даже ему, человеку, не посвященному в тонкости городских ремесел, было ясно: врет обезумевший от страха толстяк. И притом врет безбожно. Ну не может ювелир изготавливать мечи, а бронник возиться с часовой механикой. И не работает с серебром и золотом тот, кто имеет дело со сталью.

Скорее всего, валяющийся в пыли горожанин прежде просто торговал и тем, и другим, и третьим, а ныне решил всеми правдами и неправдами (а неправдами — так в первую очередь) прибиться к группке нидербургских ремесленников, в которых нуждались оберландцы и которых в ближайшее время убивать, явно, не собирались. Прибиться, а потом? Интересно, как этот торгаш собирается выкручиваться потом? На что надеется? Рассчитывает с ходу овладеть мастерством, которому прочие учатся не один год? Или он вылез из толпы без всякой надежды — на авось, лишь бы не оставаться среди обреченных?

— Все могу! Все могу! Все могу! — без умолку твердил купчишка, бездарно прикидывающийся ремесленником. То ли змеиного графа убеждал, то ли себя самого.

— А ну-ка встань, чудо-мастер… — пугающе-медовым голосом повелел Альфред.

Нидербуржец поднялся.

Ага, а глазки-то зажмурены. И даже издали видать, как дрожат у бедолаги колени. Член городского совета, которому Дипольд на этой площади срубил голову, и тот вел себя достойнее.

— Все могу, все могу, все могу…

— …и покажи мне свои мастеровые руки.

Не заподозрив подвоха, бюргер машинально поднял над опущенной головой обе руки.

— Ладонями вверх! — потребовал маркграф.

Нидербуржец, не переставая бубнить одно и то же, повиновался.

— Все могу! Все могу! — на одной ноте заклинал он. Быстро-быстро, без перерыва.

— Та-а-ак, — протянул Альфред. — А где же твои трудовые мозоли, славный ты наш умелец?

— Все мо…

Обманщик осекся. Замер. Застыл. Понял. Осознал свою ошибку. И всю бессмысленность необдуманного, опасного поступка. Только теперь, видимо, и осознал.

Краткая пауза. Горожанин, спохватившись, дернулся было, но…

— Дер-р-ржать р-р-руки! — негромко, но угрожающе рокотнул сквозь зубы змеиный граф. — Не пр-р-рятать ладони!

Дрожащие руки, вывернутые ладонями кверху, замерли в воздухе. Голова же норовила укрыться под ними. Голова втягивалась в плечи, будто шеи и не было вовсе. Будто меч входил в ножны. И никак не мог войти полностью — чтоб с рукоятью вместе.

— Ты раскрой-ка глаза, чудо-мастер, да посмотри… — продолжал откровенно потешаться над бюргером маркграф. — Не на меня — туда вон посмотри, на обычных работников, кои лишь одному делу обучены. Видишь, у каждого его ремесло на дланях проступает, а у тебя ручки чистенькие, гладенькие, к труду не приученные. Как у знатной дамы ручки-то…

Оберландский властитель помолчал немного, полюбовался произведенным эффектом, продолжил — зловеще и ласково одновременно:

— Нехорошо обманывать. А мне прямо в глаза лгать — так и вовсе непозволительно, чудо-мастер… Ну? Чего же ты теперь-то молчишь? А?

— А-а-а… — тихонько простонал нидербуржец.

— Кто таков?! — рявкнул в полный голос Альфред. — Купец?! Ростовщик?! Иной какой бездельник?!

— А-а-а… а-а-а…

По штанам горожанина расплывалось темное пятно.

Толпа на площади вновь притихла.

— Мозоли где, спрашиваю?! — рычал маркграф. — Коли вышел сюда, коли мастеровым назвался — почему без мозолей?! Отвечай?!

— А-а-а… а-а-а… ва-а-аша-а-а… све-е-е…

— Хватит, — досадливо оборвал жалобное блеяние Альфред.

Тронул коня, подъехал ближе. Чуть наклонился в седле. Пообещал — почти милостиво:

— Ладно, не переживай — будут еще тебе мозоли…

Маркграф вдруг резко взмахнул правой рукой.

Свист. Секущий, с оттягом, удар…

В воздухе под змеиным оберландским штандартом змеей же мелькнула толстая плеть. Полоснула по поднятым и раскрытым ладоням…

Смачный шлепок.

Красной моросью брызнула кровь. Отлетел в сторону мизинец, вырванный тугой косицей, сплетенной из кожаных ремешков.

Дикий вопль разнесся над рыночной площадью. Прижав кровоточащие руки к груди, ремесленник-самозванец катился по земле. К притихшей толпе катился, от которой прежде так хотел отделиться.

— Куда?! — нахмурился Альфред. — Взять его!

Два оберландца подхватили толстяка под мышки, вздернули на ноги, вновь подтащили скрюченного, стенающего человека к маркграфу.

— Ну-ка, покажи теперь мне свои ладони, чудо-мастер, — маркграф аж перегнулся в седле, разглядывая искалеченные руки бюргера. — Покажи, говорю!

С жалобным стоном, гримасой мучительной боли и слезами на глазах нидербуржец разжал окровавленные кулаки. Показал…

Дипольд, вытянув голову, тоже увидел. Широкие кровавые полосы половинили обе ладони. На левой — не хватало мизинца. Из вспоротого мяса торчали порванные связки и выпирали бугорки суставов.

— Видишь, как славно, — удовлетворенно хмыкнул Альфред. — Теперь и у тебя мозоли будут. Только вот знаешь что…

Маркграф напустил на себя задумчивый вид, печально поцокал языком:

— Жилы-то, я смотрю, на твоих дланях драные, суставы — вывернутые, а кости — перебитые. Нехорошо… — Альфред неодобрительно покачал головой. — Ох, нехорошо, чудо-мастер. Перетрудился ты, видать, переусердствовал. Угробил свои золотые руки.

— У-у-у! — тихонько подвывал покалеченный.

— Ну а то как же! — издевался Чернокнижник. — И пушки, ишь, он ладит, и колокола льет, и мечи кует и чего там еще? Кольчуги, латы, часы да серьги с каменьями?.. Сталь, говоришь, железо, бронза, злато да серебро?.. Все, говоришь, можешь, да, чудо-мастер?

— У-у-у… — плаксиво умолял несчастный нидербуржец. — Ваша… светлость…

Его мольбы будто и не проникали под шлем оберландского властителя.

— Оно и немудрено руки вконец испортить, коли все мочь да за все подряд браться, — с сочувствующе-кислой миной продолжал свой жестокий балаган маркграф. — Но мне-то куда теперь девать такого работничка? И зачем мне твои порченые руки?

И — как приговор — после недолгой, но мучительной паузы:

— А незачем. Не нужны они мне. Такие вот дела, чудо-мастер, ты уж не обессудь.

— По-по-помилуйте, в-в-ваша с-с-светлость… — заикаясь, выдавил нидербуржец.

На которого уже не смотрели.

Альфред призывно махнул ближайшему голему с мечом и секирой:

— Ты! Иди сюда!

Механический рыцарь с лязгом приблизился, потревожив оберландских коней, не привыкших, видимо, еще к подобному соседству.

Голем остановился. Замер молчаливым истуканом. Ненадолго, впрочем.

— Брось оружие… — приказал маркграф.

Гигантская секира и чудовищный меч бронированного монстра с глухим стуком пали на землю.

— …И возьми-ка этого вот, — Альфред кивнул на скулящего калеку.

К несчастному потянулись пятипалые клещи в шипастых латных перчатках. Нидербуржец отшатнулся в ужасе, но был подхвачен оберландскими копейщиками и брошен голему.

Тот — как и было велено — ВЗЯЛ жертву. Стальной хваткой — за локти. Не обращая внимания на вопли толстяка. Затем монстр вновь застыл в ожидании. В объятиях железного великана бился и кричал живой человек. Пока — живой.

— Руки, — лениво бросил бронированному монстру Альфред. — Его руки мне не нужны. Выполняй!

Нидербуржец заорал пуще прежнего — в последней безуспешной попытке вырваться. И…

Голем развел свои шипастые длани в стороны.

…и вырвался. Не вопя уже — хрипя от боли, пошатываясь и подволакивая ноги, бюргер все же пробежал с полдюжины шагов.

Видимо, не осознавая до конца, что бежит без рук.

Руки человека — оторванные по локоть и сжатые стальными перчатками голема — хватали воздух окровавленными пальцами.

Покалеченный нидербуржец рухнул на колени. В изумлении и ужасе уставился на брызжущие красным культи… Целую секунду, а может, и две несчастный смотрел на кровоточащие обрывки собственных рук. И лишь после пал наземь.

Затих он, однако, не сразу.

Некоторое время ремесленник-самозванец еще полз… пытался ползти, пятная кровью площадную грязь — подальше от маркграфа, поближе к ошеломленной толпе. Словно там можно было обрести спасение. Оберландцы ему не мешали. Шокированные нидербуржцы не помогали. Нидербуржцы, несмотря на тесноту, отступали от безрукого калеки, как от чумного.

— Все могу… все могу… — упрямо шептали бледные губы умирающего, — о-о-о… у-у-у…

До безмолвствующей толпы он добраться не смог. Слишком быстро истек кровью.

Маркграф Верхних Земель Альфред Оберландский окинул притихшую площадь тяжелым взглядом. Объявил — громогласно и четко:

— С каждым лжецом, выдающим себя за умелого мастера, будет так! И будет еще хуже, если обман раскроется не сразу. Чем позже раскроется — тем будет хуже. Все ясно?! Всем ясно?! Кто следующий? Ну?! Мне нужны настоящие умельцы.

После расправы с самозванцем количество выходящего из толпы ремесленного люда заметно поубавилось. А вскоре и вовсе сошло на нет.

— Все? — ухмыльнулся Альфред. — И никого больше?

Видимо, все. Видимо, никого. Нидербуржцы молчали. Призывов к сопротивлению не звучало. Ни единого. Жители павшего города готовы были принять любую уготованную им участь с покорностью скота на бойне.

— Увезти мастеров, — распорядился Чернокнижник.

Небольшая группка оберландских копейщиков и несколько всадников погнали ремесленников в сторону бургграфского замка. Пленники вскоре скрылись за поворотом извилистой улочки, однако на площади по-прежнему было тесно. Даже после того как Лебиус отобрал нужных ему умельцев, места освободилось немного.

Чернокнижник скучливо глянул куда-то поверх толпы. Заговорил снова:

— А теперь, что касается остальных…

И — долгая-долгая пауза.

И вновь над площадью висит кладбищенская тишь, невозможная, казалось бы, при таком скоплении народа. Живого пока еще народа…

— У всех вас есть шанс, — продолжал вещать Альфред Оберландский. — Даже после того, как ваши пушки появились под стенами моего замка — шанс все равно остается. Оцените мою милость…

Альфред опять умолк на пару секунд, видимо, давая время и возможность оценить. И наконец перешел к делу:

— Мне нужна ваша помощь…

Дипольд насторожился. Это уже было интересно и притом весьма. Чем нидербуржцы могут помочь змеиному графу? Люди вокруг недоуменно переглядывались.

— Я предполагаю — и, поверьте, имею на то основание, — что в этом городе… — маркграф обвел пытливым взглядом замершее перед ним людское море, изменил незаконченную фразу и закончил с нажимом: — Что в ВАШЕМ городе скрывается некто Дипольд Гейнский по прозвищу Славный.

Толпа ахнула, зашевелилась, взбурлила, с некоторым даже, как показалось Дипольду, намеком на возмущение.

Ах, как скверно! Дипольд пониже надвинул застегнутый куколь. Он начинал понимать истинную суть происходящего.

Альфред же, выждав еще немного, требовательно вскинул руку. Волнение стихло мгновенно. Шум улегся.

— Не нужно убеждать меня в том, что гейнский пфальцграф — причина всех бед Нидербурга, — снова заговорил Чернокнижник. — Я этому охотно верю, ибо так оно и есть на самом деле. Однако мне доподлинно известно, что незадолго до вступления моих войск в город Дипольда видели в его окрестностях…

«Крылатые лазутчики! — догадался пфальцграф. — Вороны с человеческими глазами! Все-таки они следили за мной. И… и все-таки они меня упустили?»

— А поскольку все дороги, ведущие из Нидербурга, были перекрыты моими людьми задолго до м-м-м… штурма…

Многозначительная пауза.

«Вот именно — „м-м-м… штурма“!» — с ненавистью подумал Дипольд. Настоящего штурма-то не было и в помине. Потому как некому было дать настоящий отпор войску маркграфа.

— В общем, никто не мог покинуть нидербургские земли без моего ведома, — продолжал Альфред. — Если же Дипольд все-таки ускользнул каким-то чудом, тогда и вы все мне — без надобности. Однако я подозреваю, что гейнец находится где-то здесь. Очень возможно — на этой самой площади, среди вас. И я хочу его видеть. Тот, кто укажет на Дипольда, спасет и себя, и остальных.

Толпа вновь заволновалась, чувствуя, как обретенная было надежда рассеивается, будто призрачный туман.

— Молча-а-ать! — Альфред опять поднял руку.

Замолчали. Начинающийся гомон как отсекло. Маркграф еще раз окинул площадь быстрым холодным взглядом. Крест-накрест. Из конца в конец. Словно клинком полосуя. Заговорил снова:

— Или, быть может, его светлость пожелает выйти сам? Но тогда, уж не обессудьте, господа нидербуржцы, ваша помощь мне не понадобится. И я тогда вам ничем обязан не буду. Ну а выводы делайте сами. Итак, я жду ровно минуту. Потом… Потом я пускаю на площадь своих големов. Искать пфальцграфа будут они. И горе тому, кто попадется им под руку.

Альфред Чернокнижник демонстративно повернулся к механическому монстру, свершившему расправу над самозваным мастером. Оберландский великан все еще держал в стальных дланях две оторванные человеческие руки.

В толпе зашептались. В толпе завертели головами, осматривая соседей цепкими затравленными глазами. Толпа жаждала выпихнуть хоть кого-то. И тем хоть как-то отсрочить неизбежное.

— Вон тот, в капюшоне, — вдруг услышал Дипольд за спиной чей-то гнусавый голос — пока еще тихий и осторожный. — Инквизитор, который. Может, он, а?

— А ведь и правда! — тут же поддержал гнусавого кто-то еще — тоже сзади. Второй голос звучал громче и увереннее. — Пусть-ка лицо свое покажет!

— Точно он! — вступил в разговор третий горожанин. Этот стоял сбоку, и его Дипольд приметил сразу. Нидербуржец зажимал ладонью кровоточащее предплечье. Раненый говорил вполголоса — одновременно боязливо и убежденно: — Святой отец меня ножом по руке полоснул. Гляньте, кровищи сколько! И на плаще его — тоже, вон, пятна. А ведь истинным служителям божьим, пусть даже и карателям Святой Инквизиции, кровь человеческую проливать не положено. И ножей с собой инквизиторы не носят.

— Не-а, не положено!

— Не носят ножей святые отцы!

— Все верно!

— Правильно!

— Он это!

— Он!

— Пфальцграф окаянный!

— Гейнец проклятущий!

Возня вокруг Дипольда быстро разрасталась, становилась все более заметной. Ужас перед Альфредом Оберландским оказался сильнее, чем извечный страх перед отцами-инквизиторами. Что, впрочем, вполне понятно. Змеиный граф, его магиер, его големы и солдаты — вот они, рядышком. А хваленая инквизиция, призванная повсеместно защищать добропорядочных слуг Господа и Императора от еретиков, колдунов и чернокнижников всех мастей, невесть где почему-то сейчас. Только один каратель поблизости и оказался. Да и тот… каратель ли? Не очередной ли самозванец?

— Ишь, как рожу-то прячет! — хрипели сзади.

— Застегнул куколь на все пуговицы да еще и рукой придерживает.

— Боится, видать!

И уже предлагали:

— Снять с него капюшон!

— Стянуть! Сдернуть! Сорвать!

— А ты не противься, святой отец! — убеждали пфальцграфа.

— Не то хуже будет, твоя треклятая светлость! — обещали ему.

— Хватай его! Держи!

Нужно было решаться. Сейчас же. Немедленно.

И Дипольд решился. Стряхнул тянущиеся со всех сторон руки. Где стряхнул, а где безжалостно полоснул вырванным из-под складок плаща ножом. Под вопли раненых растолкал стоящих впереди. Кого — растолкал, кого — тоже пырнул засапожником.

Выскочил из взбудораженной толпы, наспех пряча нож под широким рукавом. Вывалился из плотной людской массы, слыша за спиной злобное шипение, проклятья, крики боли и ненависти.

И — сразу же — наткнулся на оберландских копейщиков.

— Пропустить! — приказ Чернокнижника прозвучал прежде, чем Дипольда успели схватить.

Оберландцы расступились.

В толпе нидербуржцев послышались возмущенные и предостерегающие возгласы. Но…

— Молча-а-ать! — грянул над площадью грозный рык Альфреда. — Всем молчать!

И вновь толпа умолкла — послушно, испуганно и недоумевающе.

Дипольд занял заранее выбранную позицию — самую подходящую, самую выгодную для задуманного. Вроде бы и перед Альфредом, окруженным телохранителями, встал. Но так, что и до маркграфского трубача тоже рукой подать.

— Святой отец? — с насмешливым удивлением произнес змеиный граф. Конь Альфреда, словно чувствуя настроение хозяина, аж пританцовывал перед Дипольдом. — Право слово, не ожидал, не ожидал… Неужели всезнающая имперская инквизиция готова оказать услугу оберландскому Чернокнижнику? Неужели именно вы поможете мне в поисках Дипольда Гейнского?

Издевался, мерзавец! Чувствовал свою силу — и откровенно издевался. Но, похоже, — пока только над незадачливым инквизитором. А вот кто прячется под просторной черной накидкой Альфред, кажется, еще не сообразил.

Или все же сообразил?

Или нет?..

— Ваша светлость! Нож! — предупредил кто-то из бдительных телохранителей. — У него нож в рукаве. И кровь на плаще.

Заприметил-таки верный маркграфский пес, как предательски топорщится правый рукав. Ну, а свежую кровь, запятнавшую инквизиторский плащ, ту и вовсе мудрено не заметить.

— Каратель! — вскинулся другой трабант. — Кольчуга на нем!

— Вижу-вижу, — процедил Альфред. — И кольчужку под плащом. И кровушку на плаще. И ножичек припрятанный тоже вижу. Интересно, с каких это пор отцы-инквизиторы разгуливают по имперским дорогам с разбойничьим оружием?

Дипольд искренне пожалел, что кривые, плохо сбалансированные засапожники не предназначены для метания. А то бы стоило попытаться… Швырнуть в эти глумливые глаза под открытым забралом. Глядишь — и не увернулся бы маркграф. И телохранители — кто знает — быть может, не успели бы прикрыть своего господина.

Альфред будто разгадал его мысли:

— Отдал бы ты свою ковырялку, святой отец. Проку от нее все равно не будет. Только медленно, пожалуйста, без резких движений… А уж после поговорим и о пфальцграфе, если тебе, конечно, есть что сказать. Да, и еще капюшончик, будь добр, сними-ка перед моей светлостью. Я знаю, вы, божьи каратели, лиц своих открывать не привыкли, но здесь ни инквизиторские, ни имперские законы более не действуют. Так что давай-давай, смелее. Не нужно меня злить. И главное, бежать не пытайся, святой отец, — не выйдет. Предупреждаю сразу: любая глупая выходка с твоей стороны станет смертным приговором для тех, кто стоит сейчас на площади у тебя за спиной. Это я обещаю — и тебе, и им. Даю честное маркграфское слово!

Сказано это было громко — чтоб слышали все. И таким тоном сказано, чтобы ни у кого не возникло сомнений: слово свое Альфред сдержит непременно.

Что ж, за спиной Дипольда стояли перепуганные нидербуржцы. А уж их-то жизнями пфальцграф дорожить был не намерен. Тем более что весь этот двуногий скот заведомо обречен. Ну, не верил Дипольд, что Чернокнижник пощадит хоть кого-нибудь из толпившихся на городском торжище бюргеров. Даже если оберландский маркграф не перебьет их прямо здесь, то непременно отправит подыхать в темницы или в магилабор-залы.

— Ты ведь не хочешь погубить столько ни в чем не повинных людей, святой отец? — расплылся в улыбке Альфред Оберландский. — Грех-то какой, а?

Дипольд кивнул и послушно поднял левую руку к куколю — расстегнуть пуговицы и сбросить тяжелую плотную ткань с головы. Правой пфальцграф медленно — как просили — протягивал нож рукоятью вперед. Но — тому протягивал, кому счел нужным. Сигнальщику с боевым рогом.

Поскольку оберландский трубач находился сейчас к нему ближе прочих, ничего подозрительного в этом не было. Всадник, узрев безропотно сдаваемое оружие, наклонился в седле, тоже протянул левую руку, правой придерживая на плече рог…

Гейнский пфальцграф скинул капюшон.

— Дипольд! — ахнули вокруг.

Его ожидания оправдались в полной мере. Даже более чем. На миг оберландцы остолбенели. На краткий миг, недостаточный для того, чтобы прорваться к Альфреду или Лебиусу. Но — вполне сгодившийся для другого.

Сверкнул на солнце подкинутый засапожник. Правая длань пфальцграфа быстро и ловко перехватила оружие за рукоять. Теперь на изумленного сигнальщика было направлено заточенное лезвие.

Левой рукой Дипольд вцепился в запястье изумленного трубача. Дернул на себя, одновременно выбрасывая зажатый в кулаке нож вперед. Сильно и резко ударил всадника под локоть.

Оберландец, судорожно стиснув повод пальцами правой руки и уперевшись левой ногой в стремя, попытался высидеть внезапный рывок и колющий удар. Но отточенная сталь уже входила в неприкрытое броней подреберье. Короткий вскрик — и наездник, балансировавший на одном стремени, мешком валится наземь. Вместе с огромным сигнальным рогом.

Оставив нож в боку трубача и оттолкнувшись ногой от упавшего тела, Дипольд вскочил в седло. Дернул повод, разворачивая коня. Оглушительно гикнул. Что было сил саданул пятками по конским бокам. Сил было много, и силы эти с лихвой компенсировали отсутствие шпор. Рослый оберландский жеребец взял с места в карьер.

Шарахнулись в сторону испуганные лошади маркграфской свиты.

Дипольд стрелой пронесся мимо вражеских всадников, запоздало поворачивавших коней. Мимо застывших големов. Мимо ошарашенных копейщиков.

Еще удар пятками. Еще…

Еще крик — прямо в конские уши.

Оберландский жеребец мигом вынес пригнувшегося в седле пфальцграфа с площади. Понес дальше — по опустевшему лабиринту путаных городских улочек.

Крепкая рука наездника направляла скакуна к главным Нидербургским воротам.

— Взять! Схватить! — отчаянно завопил кто-то за спиной беглеца. Но то был не голос маркграфа и не крик магиера.

Дипольд не мог видеть, как Лебиус заступил дорогу погоне, кинувшейся было за беглецом. Не видел пфальцграф и того, как Альфред Чернокнижник повелительным взмахом руки остановил своих всадников.

Оберландцы осадили коней — недоуменно переглядываясь, но не смея произнести ни слова.

— До чего же прыток все-таки этот Дипольд! — задумчиво прицокнул языком Альфред и повернулся к магиеру: — Уже второго коня у меня уводит! Конокрад, прямо, а не благородный пфальцграф.

— Да, ваша светлость, — согласился Лебиус, — он очень ловок и удачлив. И это лишний раз доказывает, что мы не ошиблись с выбором. Дипольд Славный — наиболее подходящая кандидатура…

Прагсбуржец оборвал недоговоренную фразу на полуслове: вокруг были люди, для чьих ушей не предназначались сокровенные тайны, объединявшие маркграфа и магиера.

Альфред, впрочем, прекрасно понял недосказанное.

— Но не слишком ли Дипольд ловок и удачлив, а, колдун? Не чрезмерно ли? — прищурился змеиный граф.

В вопросе Альфреда слышались и любопытство, и озабоченность, и грозное предостережение.

— Ты, помнится, предлагал мне отыскать Дипольда в Нидербурге, вывести его за городские стены, а уже там дать ему возможность сбежать. Таков был твой план?

— Вы правы, ваша светлость, — не посмел возразить Лебиус. — Но ведь ничего страшного не произошло. Присмотрщик уже получил необходимые распоряжения и давно кружит над городом. Ваши люди, оставленные на стенах и за стенами, предупреждены. А пфальцграф… Он всего лишь несколько ускорил развитие событий.

— Всего лишь?! Несколько?! — Альфред криво усмехнулся. — Вообще-то, Дипольд сегодня действовал иначе, чем ты запланировал. И знаешь, колдун, меня начинает беспокоить эта его непредсказуемость.

— Позволю заметить, ваша светлость, дела обстоят вовсе не так плохо, — осторожно ответил Лебиус. — Скорее — наоборот. Дипольд оказывается еще более предсказуемым, чем я рассчитывал.

— Однако здесь, на площади, он всех нас застал врасплох. Он перехитрил и тебя, и меня. Или… Погоди-ка, колдун! — Альфред вперился тяжелым взглядом в смотровые прорези на магиерском капюшоне. — Или ты все же ожидал от него чего-то подобного?

Маркграф нахмурил лоб, припоминая…

— А ведь в самом деле… Это ведь ты упросил меня взять в город сигнальщика в парадных, а не в боевых одеждах. Ты посадил его на сильного коня, пригодного к дальней дороге. И именно по твоей просьбе я держал трубача подле нас. Ну-ка, ну-ка, объясни, колдун…

— Я лишь стараюсь предусмотреть то, что может произойти, — донеслось из-под капюшона. — А произойти может всякое. Но чтобы не утруждать понапрасну вашу светлость излишними и утомительными подробностями обо всех возможных вариантах развития событий…

— Впредь изволь утруждать! — холодно повелел Альфред. — Я хочу знать все. Абсолютно все. Обо всех возможных вариантах. И обо всех твоих планах. Ты понял меня, колдун?

— Да, ваша светлость, — покорно качнулся магиерский куколь.

— Ты хорошо меня понял? Правильно?

— Да, ваша светлость…

Альфред молча тронул коня. Подъехал к неподвижному сигнальщику, вокруг которого уже суетились оберландские латники. Скривился, глянув на расколотый от удара о землю рог. Затем перевел взгляд на распростертое тело. Спросил:

— Как он?

— Мертв, ваша светлость, — доложили маркграфу. — Похоже, нож достал до сердца.

— Выходит, пфальцграф оставил на своем пути еще один труп, — проговорил Альфред.

Обернулся. Улыбаясь…

— А, колдун?

— Чем больше трупов, тем лучше, ваша светлость, — не преминул отозваться Лебиус. — Ибо смерть, множимая волей Дипольда, нам лишь на руку.

— Ну что ж, сегодня на совести гейнца будет много смертей… — на губах Чернокнижника заиграла хищная усмешка.

Маркграф направил коня на толпу нидербуржцев. Лебиус следовал чуть позади. От магиера не отставали два стражника с обнаженными мечами. За ними тронулась с места маркграфская свита. Вооруженные всадники брали Альфреда и Лебиуса в плотное полукольцо. Альфред наезжал на людское море шагом, не спеша.

Море отступало…

— Ну что, бюргерское отродье, дождался ли я от вас сегодня помощи?! — зло, но в то же время и весело выкрикнул маркграф.

Альфред не останавливался. Двигался. Вперед и вперед. Сопровождавшие Чернокнижника всадники не останавливались тоже.

Отступать с оцепленной площади было некуда, однако толпа пятилась, спрессовывалась. Это казалось невозможным, но между мордами оберландских коней и передними рядами нидербуржцев расстояние оставалось неизменным. Теснота и давка усиливались. И все же никто не нарушал зловещей тишины.

— Нет, не дождался! — сам же и ответил на свой вопрос Альфред Оберландский. — Вы не указали мне на Дипольда, покуда была такая возможность. Но это еще полбеды. Это я еще могу простить. Настоящая беда в другом. Для вас — бо-о-ольшая беда.

Конь Чернокнижника продолжал неторопливо переставлять ноги. Огромный боевой жеребец надвигался на пешую толпу. Прагсбургский магиер и оберландские всадники следовали рядом.

— Его светлость гейнский пфальцграф Дипольд Славный изволил зарезать моего человека и бежать с площади, прекрасно сознавая, что тем самым всех вас обрекает на гибель. Разве я не предупреждал его? Разве не давал слово за подобную глупость с его стороны учинить расправу над вами?

Долгая выразительная пауза в грозной речи маркграфа…

Молчание на площади. Покорное согласие. СТРАХ…

— И теперь вам же я задаю вопрос: может ли благородный рыцарь нарушить свое слово?

Альфред наконец натянул поводья, останавливая коня.

Встала и свита.

— Может, я спрашиваю?!

Стиснутая големами, оберландскими копейщиками и вооруженными всадниками толпа безмолвно колыхалась, будто единый организм, содрогающийся от ужаса.

— Нет, не может, — снова сам себе ответствовал Чернокнижник. Ответствовал громко и четко, — никак не может. Если давший слово человек, конечно, по-настоящему благороден. А кто-нибудь из присутствующих здесь сомневается в моем благородстве?

Толпа замерла.

Альфред повернулся к Лебиусу, поинтересовался — на этот раз тихо, почти неслышно:

— Тебе нужны еще люди, колдун? Живые люди, я имею в виду?.. Целые?..

Лебиус отозвался столь же негромко:

— У меня достаточно людей, ваша светлость. Живых и целых — пока достаточно. Ну, а эти… — прорези на магиерском капюшоне обратились на забитое народом торжище. — В мастераториях этих все равно пришлось бы рвать и резать на куски. К тому же сейчас для нас важна не их жизнь и не их смерть как таковые, а виновник их смерти. И в первую очередь та степень вины, что лежит на Дипольде.

Альфред вновь глянул на притихших горожан. Вздохнул — с неискренней печалью и глумливым сожалением:

— Что ж, господа бюргеры, почтенные и не очень, возблагодарите за все Дипольда Гейнского по прозвищу Славный. Если успеете — возблагодарите.

И — уже иным голосом — зычным, громогласным, как и подобает военачальнику, отдающему приказ:

— Големы, вперед!

Стальные великаны вступали в людское море со всех сторон одновременно.

— Бей! Руби! Круши! Ломай! Рви! — повелел Альфред Оберландский.

И, повернувшись к Лебиусу, заметил:

— Так будет проще и быстрее. Ну, а чистить големов от крови и смазывать механику — твоя забота, колдун.

— Сделаю все в лучшем виде, ваша светлость, — заверил магиер. — У меня теперь достаточно толковых помощников. Нидербургские мастера — лучшие во всем Остланде. А уж если их еще немножко улучшить…

Лебиус спрятал улыбку в тени куколя.

— Да, колдун, не забудь и про того голема, который первым перебирался через крепостной ров, — напомнил маркграф. — У него, должно быть, тоже внутри все хлюпает. Может поржаветь, бедняга.

На этот раз Лебиус ответил кивком. Разговаривать было уже невозможно. Слишком шумно было на рыночной площади Нидербурга.

Над множеством голов с выпученными глазами и разинутыми в едином вопле ртами поднимались и опускались чудовищные мечи, секиры, булавы и просто стальные руки с растопыренными пальцами-крючьями. Лязг и звон металла тонули в криках боли и ужаса.

Обезумевшая человеческая масса попыталась было выплеснуться из берегов, очерченных границами торжища, но вездесущие оберландские всадники и пешие копейщики разили людей и загоняли обратно — туда, где собирала свою кровавую жатву бесстрастная механическая смерть.

Крики нидербуржцев настигли Дипольда Славного уже у главных городских ворот. Ударили в спину, подхлестнули коня.

— Пр-р-равильно! Все пр-р-равильно, — прорычал пфальцграф сквозь зубы.

Нет, он не испытывал сейчас ни жалости, ни сострадания к гибнущим на рыночной площади людям. Всего его, все его нутро, всю душу или то, что было вложено вместо нее, наполняло и распирало нечто иное. Хорошо знакомое уже. Но еще не понятое, не осознанное до конца.

Дипольду повезло. Улица, ведущая к воротам, была свободна. Как и прочие улицы, по которым он пронесся в бешеном галопе. Ни одного оберландца, ни одного голема на пути.

И — ни одной стрелы, ни одной пули, пущенной вдогонку.

И ворота — открыты. Так открыты секирами и булавами стальных монстров, что захочешь — не закроешь.

А за воротами косо лежит сорванный с цепей подъемный мост.

А за мостом — справа — обоз оберландской армии, так и не вошедший в город. Кони, волы, люди. Крытые повозки, окрашенные в разные цвета, и повозки открытые. Длинноствольные бомбарды на диковинных колесных лафетах. Ядра и бочки с порохом.

Дипольд правит коня влево. Туда, где свобода, где нет над ним более чужой воли.

«Нет! Чужой! Воли! — мысленно повторяет он в такт конскому скоку. — Нет! Чужой! Воли!»

И все было правильно. Как всегда. Все пра-виль-но!

И погони не было.

Вернее, была, но слишком запоздалая и вялая какая-то, неспешная. Несколько всадников, выскочивших вслед за Дипольдом из разбитых ворот, преследовали его до дальних Нидербургских предместий, где благополучно отстали. Резвый жеребец, захваченный пфальцграфом на городском торжище, легко оторвался от медлительных коней оберландцев.

Зато в небе над головой Дипольда неотвязно кружил одинокий ворон. И вряд ли то был случайный попутчик.

Но, слава богу, вечерело. И, слава богу, вскоре представилась возможность свернуть в лес. Значит, еще есть надежда. Надежда на густые, дремучие — не чета оберландским — остландские чащобы и на ночную тьму. Извилистые, плохо просматриваемые сверху лесные тропки да безлунные ночи — вот как можно избавиться от назойливого пригляда сверху.

Если, конечно, повезет.

С седла его сдернули толково. Ночью. На узкой лесной тропе, под отяжелевшими от влаги еловыми лапами. Когда Дипольд окончательно уверился, что обманул наконец проклятую черную птицу, упрямо следовавшую за ним. Когда меньше всего ждал нападения.

Моросил нудный, нескончаемый дождь. Под копытами хлюпало. Измотанный трофейный конь едва плелся, что значительно облегчило задачу нападавшим. На руку им была и дрема, сморившая всадника. Уставший, продрогший от вездесущей промозглой сырости пфальцграф клевал носом, укутавшись в черный плащ. Инквизиторская дорожная одежда, как оказалось, не только хорошо защищала от чужих глаз, но и довольно сносно — от холода и непрекращающейся мороси.

А вот от лихих лесных людей — не уберегла.

Дипольд встревожился слишком поздно.

Услышал шорох над капюшоном…

Ворон?!

Вскинулся. Поднял голову…

Не ворон!

Откуда-то сверху, из темноты, из переплетения еловых лап, падает тяжелая петля. И — сразу — сильный рывок. Тугая веревка притягивает локти к бокам. Ноги теряют стремена. Седло, будто само по себе, выскальзывает из-под седалища…

Удар о землю, смягченный толстым ковром влажной липкой хвои. Всхрап перепуганного коня. Частый, но негромкий (все та же мокрая хвоя, скрадывающая звуки) топот удаляющихся копыт. Добрый конь, по всей видимости, нападавшим был без надобности. Им сейчас нужен был только он, Дипольд Славный.

Уже окружают! Быстрые шуршащие шаги — справа, слева, сзади. Едва различимое постукивание металла, обмотанного то ли травой, то ли ветошью. Приглушенные голоса…

Неужто проклятые оберландцы? Неужто навел-таки магиерский ворон погоню на след беглеца?

Дипольд попытался извернуться, вырваться из петли. Не смог. Не успел. Не дали.

Даже выругаться.

Кляп — в рот. Черный мешок на голову — поверх застегнутого на все три пуговицы инквизиторского капюшона. Путы — на руки, на ноги.

Скрутили…

Нападавшие действовали ловко, умело и расторопно. «Может, разбойники лесные? — промелькнуло в голове. — Такой народец во множестве выползает из своих нор в любое смутное время».

А впрочем, не похоже. Обычные лиходеи нипочем не упустили бы хорошего коня. Да и на инквизитора нападать рискнули бы едва ли: толку мало, зато хлопот потом — не оберешься. А уж коли все-таки напали, то прирезали бы свою жертву сразу — на месте, без лишних проволочек и ненужной возни. А эти — нет. Эти зачем-то связали, полонили. Тащили…

Куда?!

Дипольда — беспомощного, опутанного ремнями, с мешком на голове — волокли молча и шустро. По кустам, по оврагам, перекидывая друг другу через поваленные стволы, передавая из одних крепких рук в другие.

Потом послышалось журчание воды. И — бр-р-р! — сапоги словно жидкого льда зачерпнули. Пфальцграфа окатило холодными брызгами с ног до головы. И без того влажный плащ промок окончательно. Капюшон и мешок на голове — тоже.

Утопить, что ли, решили?

Снова не то. Неверная догадка.

Неведомые лесные люди, не отпуская пленника, просто переходили вброд либо большой ручей, либо мелкую речушку. Когда же водная преграда осталась позади, послышались негромкие и отрывистые, лишенные всякого смысла фразы. Похоже на обмен паролями с часовыми. Значит, где-то поблизости лагерь?

Так и есть! Треск костра. Запах дыма. Благословенное тепло… Дипольда подвели к самому огню. Зачем? Пытать? Согреть?

Его усадили. Причем не на голую землю. На что-то похрустывающее, пружинящее. С резким запахом конского пота и терпким, горьким — прелой листвы.

«Притащили добычу в логово, — с тоской подумал Дипольд. — И что дальше?»

— Прошу простить, святой отец, за столь бесцеремонное приглашение к беседе и непозволительно грубое обращение с духовной особой, — послышался вдруг знакомый голос — низкий и басовитый. Слишком знакомый! Который ну никак не мог здесь звучать! Да и вообще — нигде! Уже! Не мог!

— Но таковы уж сложившиеся обстоятельства, — и все же этот голос звучал! — Чрезвычайные обстоятельства…

Дипольд напрягся. Нет, слух не подводил его. Говоривший точно не являлся оберландцем. Но был ли он живым человеком?

— Подобные обстоятельства порождают особые полномочия, — тем временем продолжал голос — в меру любезный, в меру настойчивый. — Прежде всего, по отношению к тем, кто следует из нидербургских земель в глубь Остланда и может обладать интересующими нас сведениями. Надеюсь, вы с пониманием отнесетесь, если мы снимем с вас капюшон? Речь пойдет о делах государственной важности, и мне необходимо видеть лицо человека, с которым я разговариваю. Так что прошу не гневаться, святой отец…

Краткая пауза, во время которой, видимо, был дан знак. С головы Дипольда сдернули мешок. Затем чьи-то проворные руки сняли с пфальцграфа инквизиторский куколь и…

— Ваша светлость?! Вы?! — растерянность, изумление и неподдельная радость прозвучали в этом восклицании.

Миг — и изо рта Дипольда выдернут кляп. Еще мгновение — и взрезаны путы на руках и ногах.

Пфальцграф сидел под большим навесом возле потрескивающего костерка. Сидел на куче веток и листьев, покрытых конской попоной, и тупо пялился перед собой с таким видом, будто вдруг узрел покойника.

Что, в общем-то, было не так уж и далеко от истины.

Да, он не ошибся! Перед ним стоял Людвиг фон Швиц собственной персоной. Медвежий барон, отдавший под стенами оберландского замка своего коня Дипольду и оставшийся прикрывать отход пфальцграфа. На пути големов оставшийся. На верную смерть оставшийся…

И — выживший неведомым чудом.

Действительно, барон был жив — и в том нет никаких сомнений. Не заколдован, не разупокоен после смерти черным магиерским искусством, а именно жив. Уж живого-то человека от ходячего мертвеца отличить нетрудно.

Правда, на фон Швице сейчас отсутствовала привычная гербовая котта с оскаленной медвежьей мордой. А лицо барона — и это особенно хорошо видно в свете костра — было жутко изуродовано. Из-под левого виска к носу тянулся страшный поперечный шрам — широкий, глубокий. И не шрам, собственно, еще даже, а только-только поджившая, но не зарубцевавшаяся до конца рваная рана… Изрядно досталось уху, с верхней скулы под глазницей кожа и мясо содраны едва ли не до кости. Лишь по счастливому стечению обстоятельств уцелел глаз…

Стоп! Ухо? Глаз? Дипольд вздрогнул, вспомнив вареного Мартина… Но нет, здесь совсем не то, здесь все не так. Фон Швиц, определенно, был при своих ушах и при своих очах. И оба его широко распахнутых глаза смотрели сейчас на Дипольда с нескрываемым восторгом. То были живые глаза, а не те холодные бесстрастные буркала, которые всаживает в чужие черепа и использует в своих целях Лебиус Марагалиус.

— Вы?! Ваша светлость?! Вы?! — будто не веря им, своим собственным глазам, снова и снова в великой радости твердил медвежий барон.

Дипольд, тоже шокированный и ошеломленный неожиданной встречей, изумленно пробормотал:

— Как, Людвиг? Как ты выбрался оттуда? Ведь големы!.. Оберландцы!..

— Везение, ваша светлость, или, скорее уж, милостивый Божий промысел! — улыбнулся фон Швиц, от чего его изуродованное лицо сделалось еще страшнее. — Чудо, одним словом! Видать, не пришел еще мой черед помирать. Видать, нужен еще я, грешный, для чего-то в этом мире. Последнее, что помню — как голем опрокидывает обломки повозки — ну, той, с которой ваша светлость изволили из бомбарды стрелять — и прет прямиком на меня. Тесак с добрую рогатину — в одной руке, булава — с бычью голову, да с огромными такими шипами — в другой. Я — навстречу. Ору, размахиваюсь своим мечом что есть сил, а ударить уже не успеваю. Так и не понял, чем же тварь эта магиерская меня достала — палицей своей, клинком или просто кулаком. Но приложила крепко. Хотя, наверное, только вскользь задела, а то бы не разговаривать мне сейчас с вами. Очнулся уже ночью. Шлем — вдребезги. Смят, развален. Забрало — сбито. Вся голова — в кровище. Левая сторона лица огнем горит. Вот, видите, шрамик остался на память…

Барон тронул пальцем «шрамик» — след от чудовищного удара, едва не снесшего пол-черепа. Продолжил:

— Сверху на мне еще и борт дощатый от повозки лежал. Широкий такой, тяжелый. В общем, то ли не заметили меня оберландцы, то ли за мертвого приняли. Добивать не стали.

— И что? — Дипольд аж подался вперед.

— А что!.. Выползаю, значит, я из-под досок. Осматриваюсь. Кругом трупы валяются да огни горят. То слуги маркграфские — пешие, конные, с телегами — поле боя осматривают. Оружие собирают и мертвецов в замок увозят — не иначе как к колдуну этому, Лебиусу. И вдруг вижу — неподалеку к колесу от повозки жеребец оберландский привязан. Хозяин где-то в стороне с факелом бродит, а конь — вот он, родимый, в узде, под седлом уже. Ну, я отвязал его быстренько да в сторонку отвел. Спустил в поводу — в обход огней. Через распадок тихонько провел — там, где лагерь наш стоял. А потом — поминай, как звали. Конек мне достался славный — и из Верхних Земель меня благополучно вывез, и нидербуржское приграничье я на нем успел миновать прежде, чем оберландцы дороги перекрыть успели…

— А мне вот с конем не повезло, — со вздохом прервал разговорившегося барона Дипольд. — Моего жеребца… твоего, вернее, подстрелили. Пешком пришлось из Оберландмарки выбираться. Потом в Нидербурге застрял. Насилу вырвался…

Барон понимающе кивнул:

— Да, я слышал, Чернокнижник захватил Нидербург первым. С него, мерзавец, начал. А уж после пало немало прочих остландских замков, крепостей и городков. Но то все поправимо. Главное, что вы живы-здоровы, ваша светлость.

Дипольд не ответил. Главное? Да, наверное, сейчас это главное. Покуда не свершена месть, умирать ему нельзя.

— Ну, а сейчас нам бы убраться отсюда, ваша светлость, — осторожно сменил тему разговора фон Швиц. — А то мало ли… Оберландцы нынче в этих краях тоже хозяйничают. И если за вами, не приведи Господь, погоня послана…

Дипольд кивнул:

— Делай, что считаешь нужным, барон.

Людвиг отдал несколько кратких приказов. Вокруг засуетились люди, спешно седлая коней.

Отряд барона оказался невелик. Пара десятков человек — не больше. Никто не носил гербов. Ни на ком вообще не было никаких опознавательных геральдических знаков. Однако лица некоторых воинов Дипольд смутно припоминал. Ну да! Гвардейцы отца. Лучшие бойцы, отобранные из ландскнехтов и рейтар. Бывшие наемники-головорезы. Вот откуда лиходейская ловкость и разбойничьи повадки, не свойственные благородным рыцарям.

Ратники фон Швица были вооружены не для боевых наскоков, а, скорее, для разведки. Простенькие кольчужки, открытые шлемы, небольшие щиты и мечи, короткие копья, легкие арбалеты… Ничего лишнего, ничего обременительного. Зато у каждого — по два коня. Один — верховой, оседланный. Второй — запасной. Не вьючный — загонный. Причем все лошади — как на подбор: крепкие, выносливые, способные скакать быстро и долго.

Вообще-то, вот так — скрытно, опасливо, налегке и небольшими, скорыми на подъем группками обычно действуют не на своей — на чужой территории.

— Как далеко Чернокнижник продвинулся в глубь остландских земель? — озабоченно спросил пфальцграф.

Фон Швиц помрачнел:

— Далеко, ваша светлость. Почитай, до Гейна его войска добрались.

— До Гейна?! — ужаснулся Дипольд. — А мой замок?

— Стоит… Стоял, когда мы мимо проезжали. Но не сегодня-завтра оберландцы подступят и к нему. Может быть, уже подступили. Может — взяли…

Дипольд скрежетнул зубами. В замке оставалось меньше полусотни воинов. Все прочие ушли за пфальцграфом в Верхнюю Марку. Даже если вооружить слуг и чернь, если согнать крестьян из ближайших окрестностей, наберется… Нет, слишком мало наберется народу, чтобы дать отпор оберландцам.

— Пострадал не только Остланд, — словно бы в утешение заметил Людвиг. — Соседним герцогствам и княжествам тоже достается. Не так сильно, правда, как нам, но…

— И что? — перебил, не дослушав, Дипольд. — Никто не в силах остановить Чернокнижника?

Барон вздохнул, покачал головой:

— Любую крепость, что стоит у него на пути, маркграф берет с ходу и практически без потерь. Гарнизоны-то в замках и бургах нынче небольшие…

Людвиг запнулся, отвел глаза. Дипольд понял недосказанное: нынче — значит, после бесславного оберландского похода.

— Впрочем, даже там, где хватает людей, сдерживать Альфреда нет никакой возможности, — добавил фон Швиц. — Вы же сами видели, на что способны бомбарды маркграфа. И големы, опять-таки…

— Видел, — угрюмо отозвался Дипольд.

Все верно: против дальнобойной разрушительной оберландской артиллерии, против механических рыцарей, которые голыми руками срывают подъемные мосты и секирами сносят ворота, не устоит ни одна цитадель.

— Что-нибудь еще известно, барон?

— Беженцы говорят, будто видели над захваченными замками и городами разноцветные дымы, которых не бывает на обычных пожарищах, — помедлив, ответил фон Швиц.

— Колдовские дымы? — встрепенулся Дипольд. — Вроде тех, которыми чадил замок Чернокнижника?

— Похоже на то. Видимо, Альфред и Лебиус обзаводятся в захваченных крепостях новыми мастераториями.

— Плохо, — гейнский пфальцграф сокрушенно покачал головой. — Очень плохо. Новые мастератории — это новые големы, новые бомбарды, новые ядра, напичканные смертью…

С полминуты висела тягостная пауза.

— Да что же это я, дурак старый, в самом деле! — спохватился Людвиг. — Вас в уныние вгоняю, сам духом пал. А тут радость такая! Вы вернулись живой-здоровый — и слава Богу! Знали бы вы, ваша светлость, как батюшка ваш счастлив будет!

Ох, до чего все же жутко смотрелась натянутая улыбка на изуродованном лице фон Швица.

— Думаешь, отец, действительно мне обрадуется? — нахмурился Дипольд.

— Да вы не волнуйтесь, он давно простил ваше самоуправство. То есть… — барон поперхнулся, мотнул головой. — Я не то совсем сказать хотел… Не самоуправство, конечно. Преждевременный сбор войск, несогласованный поход и… Одним словом, все это уже в прошлом.

— Ну, так уж и все? — скептически хмыкнул Дипольд.

Интересно, убийство Фридриха ему тоже простили заочно?

Барон вздохнул.

— Знаете, ваша светлость, для чего мы и прочие разъезды по большим трактам и тайным тропам посланы? С одной-единственной целью: выведать от беженцев и пленных оберландцев хоть что-то о вашей судьбе. Любыми способами, любыми методами. Вон даже, — Людвиг кивнул на инквизиторский плащ Дипольда, — святых отцов хватать и допрашивать имеем право. Сам Верховный Магистр имперской Инквизиции такое позволение нам дал. Батюшка же ваш за добытые сведения великую награду обещал. А уж какая милость мне перепадет за то, что я вас к нему доставлю в целости и сохранности — даже гадать не берусь.

— Награда, говоришь, великая, — задумчиво повторил Дипольд. — Милость…

— Ваша светлость, — серьезно произнес фон Швиц. — Его величество в самом деле очень тревожится за вас.

— Его величество?!

Дипольд вытаращил глаза. Вот это новость! Уже, значит. Так скоро…

— Ах, да! — Людвиг хлопнул себя по лбу. — Вы же не знаете ничего! Как только стало известно о вторжении оберландцев в нидербуржские земли и продвижении войск Чернокнижника дальше на запад, собрался сейм выборщиков. Альберт Немощный, которого никто давно уже не воспринимал всерьез, хорош был в мирное время, когда любой герцог мог вертеть беспомощным старикашкой, как хотел. Но сейчас над империей нависла серьезная угроза, и корона кайзера должна была увенчать главу более достойного правителя. Разумеется, сейм избрал вашего отца. Так что Карл Остландский уже не курфюрст, а император. Ну, а вы… вы, стало быть, кронпринц теперь, ваша светлость… То есть… ваше высочество. Простите — привычка.

Фон Швиц поклонился — низко, почтительно и подобострастно. Как и положено кланяться сыну кайзера.

— Светлость, — хмуро отозвался Дипольд. — Пока пусть будет светлость, Людвиг. И людям своим накажи — никаких высочеств. По крайней мере, до моего разговора с отцом.

Нет, пфальцграф не был суеверен. Но все же неизвестно еще, чем разговор этот обернется в итоге. Так что торопить события не следовало.

— Скоро, уже совсем скоро вы встретитесь с его величеством, — поспешно заверил барон. — И все беды останутся позади. Ваш отец собирает величайшую из армий, какая когда-либо вставала под имперские знамена. В вассершлосские земли прибывают рыцарские отряды и ландскнехтские полки со всех концов империи. Кстати, и нам следует поторопиться…

Остландские гвардейцы уже сидели в седлах. К пфальцграфу тоже подвели коня — ничуть не хуже того, которого Дипольд лишился на лесной тропе. К седельной луке был приторочен длинный рыцарский меч. Дипольд улыбнулся: вот чего ему так долго не хватало!

В седло он вскочил легко, одним прыжком, не коснувшись стремян.

— За мной! — приказал барон.

И осекся, встретившись взглядом с Дипольдом.

Пфальцграф неодобрительно покачал головой. Произнес — негромко, но весомо:

— Нет, дорогой барон, вы все последуете за мной. Туда последуете, куда скажу я.

— Но ваша све… ваше вы… — фон Швиц замялся.

— Светлость, — сухо напомнил об уговоре Дипольд.

— Ваша светлость… — вконец растерялся Людвиг. — У нас приказ от его величества…

— У вас был приказ добыть сведения о моей судьбе. Считайте, что вы его выполнили. Необходимую информацию вы получили в достаточном количестве: я жив, здоров и нахожусь на свободе. А теперь приказы буду отдавать я. Как твой сюзерен и… и как кронпринц, я имею на это право, не так ли, барон?

— Д-да, конечно, — пробормотал фон Швиц. — Но куда вы намереваетесь…

— В Гейнский замок, — прервал его Дипольд.

— Зачем?! — изумился Людвиг. — Даже объединившись с гарнизоном, мы все равно не сможем его защитить.

— Знаю! — зло отозвался Дипольд. — Но мне вовсе не хочется, чтобы моя вотчина превратилась в очередную мастераторию Лебиуса, а мои люди стали материалом для магиерских опытов.

— И что вы собираетесь делать?

— Увести гарнизон, заложить заряды под стены и взорвать крепость. Пороха в подвалах хватит.

— Осмелюсь заметить, это опасно, ваша светлость. Вокруг полно оберландцев, и если вы вновь попадете в плен…

— Я запрещаю говорить об этом! — вспылил пфальцграф. — Даже думать — запрещаю! Мы должны добраться до замка первыми. Гарнизон должен уйти. Крепость должна обратиться в руины. И будет лучше, чтобы впредь это происходило повсеместно. Тот, кто не в силах удержать свой замок, бург, селение или дом, не должен оставлять их врагу.

— Ваши люди могут сделать все сами, — осторожно предложил Людвиг. — Мы пошлем к ним гонца и…

— Сами мои люди этого не сделают, барон, — сквозь зубы процедил Дипольд. — И никакой гонец здесь не поможет. Уезжая, я приказал хранить крепость, как зеницу ока. А отменить свой приказ могу только я. Сам. Лично. Так что…

Дипольд повернулся к отцовским гвардейцам:

— За мной! Следуйте за своим кронпринцем, солдаты.

И — тронул коня.

Вздохнув, фон Швиц первым двинулся за сыном императора. Следом потянулась вереница молчаливых всадников, больше похожих на лесных призраков. Людвигу фон Швицу крайне не нравилась внезапная блажь Дипольда. Но что мог поделать простой барон?

Опоздали! Все-таки они опоздали!

О чем еще издали возвестили гулкие бомбардные выстрелы.

Из густого подлеска на небольшом склоне, где затаился отряд фон Швица, местность просматривалась великолепно. Дождь на время прекратился, тумана не было. Впереди — над широкой, раскинувшейся вокруг, словно смятое одеяло, холмистой равниной — высился Гейнский замок. Над воротами с поднятым мостом дерзко реял златокрылый грифон. Пока еще реял…

Это была хорошо укрепленная каменная цитадель, обнесенная рвом, валом и двумя кольцами стен с дюжиной мощных башен. Взять такую приступом — задача не из легких. Почти непосильная задача при обычных условиях. Но сейчас защитникам приходилось иметь дело не с обычным врагом.

Полдесятка арбалетчиков фон Швица, задрав головы, с заряженными самострелами в руках, высматривали в кронах деревьев подозрительных птиц. Только так можно было сейчас обезопасить себя от крылатых лазутчиков Лебиуса. Однако ни птах, ни какого-либо зверья поблизости не оказалось. Вероятно, всех лесных обитателей распугала стрельба. Зато над замком, на приличной — ни стрелой, ни пулей не достать — высоте неторопливо накручивала круги одинокая темная точка.

Ворон. Чернокрылый разведчик. Да, вне всякого сомнения!

— Еще одна магиерская тварь? — шепотом спросил барон.

Дипольд молча кивнул. Кусая губы, пфальцграф наблюдал за замком. За СВОИМ замком.

С боевых площадок грозно взирали жерла тяжелых бомбард. Меж каменных зубцов поднимались дымки костров. Однако крепостная артиллерия безмолвствовала, и никакого движения на стенах не наблюдалось. Вражеские позиции располагались слишком далеко и были недоступны для каменных ядер осажденных.

Зато вовсю лупили орудия осаждающих — небольшие, длинноствольные, дальнобойные, установленные на диковинных колесных лафетах, снабженные сложными прицельными приспособлениями, заряжаемые не со ствола, а с казенной части. Пушек было не так уж и много, но били они часто и точно. Невероятно часто. Непостижимо точно.

Маркграфские бомбардиры, собственно, обстреливали сейчас даже и не саму крепость. Небольшими, однако увесистыми шарами без какой бы то ни было разрушительной магическо-алхимической начинки (вероятно, Чернокнижник желал взять замок неповрежденным), они с безопасного расстояния методично корежили, крушили и сбивали со стен орудия противника, которые могли бы нанести урон во время штурма. Могли бы, но уже не нанесут.

Вот оберландское ядро вошло в широкий проем меж каменных зубцов и, словно мячик, вкатилось точнехонько в темный бомбардный зев. Вышибло с мясом камору, разворотило весь орудийный зад.

А вот другое — сковырнуло стоявшую по соседству пушку с массивного деревянного ложа, поставило на попа…

И — еще одно ядро… Смяло задранный кверху кованый ребристый ствол. Повалило, сбросило со стены. О подобной меткости, да на такой немыслимой дистанции, остландские бомбардиры могли только мечтать.

Что ж, эдак пришлым чужакам из Верхних Земель воевать, конечно, можно. Отчего не воевать, коли враг столь же беспомощен, сколь сам ты — неуязвим?

Дипольд осмотрел лагерь оберландцев. Собственно, лагеря, как такового, и не было вовсе. Был, скорее, временный полевой стан, на скорую руку разбитый авангардом вражеского войска. Сюда прибывали новые отряды, бомбарды и обозные повозки — малые и большие. И очень большие — до боли знакомые прочные шестиколесные платформы, перевозившие големов. Прибывали — и уезжали куда-то, стороной огибая осажденный замок.

К некоторым повозкам, едва видневшимся вдали, были прикованы люди, тянувшие обозные грузы наравне со скотиной. Видимо, у оберландцев не хватало коней и волов, зато пленников оказалось в избытке, и плети конных надсмотрщиков вовсю гуляли по голым спинам полонян, составленных в длинные упряжные цепочки.

Но почему воины Чернокнижника не используют дармовую рабочую силу для возведения осадных укреплений? Неужели настолько уверены в своих силах? Неужели вовсе не нуждаются в защите от вылазок противника? Похоже на то… Дипольд не видел ни земляных туров, ни плетеных фашин, ни частоколов, ни павез. Осаждающие не копали рвов и не насыпали валов. Более того — во всем оберландском лагере стояло сейчас лишь два шатра. В самом его центре.

Вон тот — большой, синий, расшитый серебряными змеями — вне всякого сомнении, шатер проклятого маркграфа. Второй — поменьше, попроще, поплоше, курящийся слабым разноцветным дымком из срезанной верхушки, — вероятно, походная мастератория Лебиуса. Шатры оберегает немногочисленная вооруженная стража и пара големов, поднятых с повозок. Больше — нигде никакой охраны.

Странная осада… Впрочем, и не осада даже. Судя по всему, оберландцы готовились взять гейнский замок с ходу. Просто пока не очень спешили и не сильно старались. Складывалось впечатление, будто артиллерийский обстрел ведется походя, постольку-поскольку, а на самом деле задержку под крепостными стенами противник использует для стягивания отставших обозов и перегруппировки сил перед дальнейшим продвижением в глубь Остланда.

Вражеское войско — не столь уж и многочисленное, кстати, — выглядело чрезвычайно суетливым и подвижным. Словно колдовской котел бурлил вокруг двух шатров. И не пробраться туда тайком. И силой — не пробиться. И стрелой — не достать. А жаль…

Обстрел замка тем временем прекратился. Крепость не отвечала. Да и не могла уже. Все бомбарды, смотревшие со стен на лагерь Альфреда Чернокнижника, были разбиты. Ну и что теперь? Штурм?

В замке наметилось шевеление. Слабенькое — но все же… Защитники, видимо, пережидавшие стрельбу в укрытиях, вновь поднимались на боевые площадки. Значит, какой-никакой, а отпор все же будет?

Ан нет, время штурма еще не настало. Оберландцы подгоняют к своим артиллерийским позициям новую повозку с ядрами. Интересно, очень интересно… Та, из которой орудийная прислуга брала снаряды до сих пор, покрыта черным пологом, а эта — темно-синим. А там, вон, в сторонке стоят еще повозки. Красные, зеленые, белые…

Только вот зачем подвозить очередную партию ядер, если прежняя — Дипольд это хорошо видел — еще не расстреляна полностью? И означает ли что-либо перемена цветов?

Означало… Это стало ясно сразу, как только возобновился обстрел. Первое ядро из синей повозки с тугим хлопком разорвалось над угловой башней осажденного замка. У ее островерхой крыши расцвел синюшный цветок. Смертный дым! Тот самый, которым оберландцы уже травили остландскую конницу!

Вот оно что! Вот оно как!

Ядовитое облако медленно опускалась вниз, окутывая башню густым туманом.

Второй снаряд хлопнул над противоположным краем крепости. Третий — над донжоном. Четвертый — над воротами. Потом был пятый. И шестой. И седьмой…

Отдельные облачка губительной отравы сливались в единую тучу, не желавшую рваться под порывами ветра. А вскоре клубящаяся смерть цвета трупных пятен обволокла весь замок, да так, что очертания башен едва-едва проступали в плотном синюшном дыму. Замок словно исчезал, словно тонул в нем, стирался словно напрочь из этого мира. Златокрылого грифона над вратами не стало видно вовсе, а вот одинокий ворон все еще кружил в небе над сгустком колышущейся синюшной пелены — не опускаясь к ней, но и не отлетая далеко.

Впрочем, на этот раз обстрел продолжался недолго. Оберландские орудия вскоре умолкли. А пару минут спустя рассеялся и выпущенный ими смертный дым. Не от ветра — иначе, будто пожрал и изничтожил сам себя. Дым исчез, испарился без следа, оставив невредимый и не способный более сопротивляться замок победителю…

Победителю?

На стенах не было движения. Никакого. Крепость не подавала признаков жизни.

— Должно быть, все погибли, — тихо-тихо прошептал фон Швиц.

Дипольд не ответил барону. Вслух — не ответил. Ответил про себя: «Если не воспользовались тайным ходом — тогда да, тогда погибли. Все. До единого».

Подземный ход в гейнском замке, конечно же, имелся. Хорошо укрытый, надежный, укрепленный, обложенный камнем, длинный и достаточно просторный не только для того, чтобы пройти человеку, но и чтобы провести по нему лошадь. Ход вел во-о-он к тем дальним оврагам — глубоким, изрытым ручьями и густо заросшим осокой и ивняком. Столь густо заросшим, что даже оберландскому ворону-соглядатаю едва ли удалось бы разглядеть сверху извилистое дно. Тем более что черная магиерская птица по-прежнему кружила над цитаделью, а не над оврагами.

Итак, тайный ход… Защитники крепости о нем, разумеется, знали. И хотя Дипольд не велел никому покидать замка, гарнизон мог воспользоваться подземельем в качестве убежища. В нижних ярусах и подвалах, где начинался ход, двери и люки закрывались достаточно плотно, и, возможно, туда не проник бы даже смертный дым магиерских снарядов.

Если кто-то догадался, если кто-то уцелел, то осажденные гейнцы скоро вновь поднимутся на стены, чтобы принять последний бой. Правда, оберландцы предусмотрительно вывели из строя все крепостные бомбарды. А как без пушек остановить боевых големов? Никак, наверное. И все же…

Дипольд до боли в глазах вглядывался в неприступную громаду замка.

Время шло. На стены никто не поднимался.

Все? Никто никого останавливать уже не станет? Никто не будет даже пытаться противостоять вражескому натиску?

Да, похоже на то.

Длиннорылые вражеские пушки молчали. Видимо, Альфреду и Лебиусу действительно важно было заполучить крепость не поврежденной и не сожженной. В самом деле, к чему портить свой (уже не его, Дипольда!) новый замок и будущие мастератории в нем?

Стоп! А что же, в таком случае, оберландцы достают из третьей — крытой не черным и не синим, а белым навесом — повозки. Что они тащат к орудийным позициям? Все-таки ядра? Опять? Но почему так мало? Одно, два, три…

Всего три снаряда.

Ага… Вот бомбардиры опускают ствол орудия, расположенного напротив ворот и на ворота же его направляют. Ну да, конечно! Надо же как-то войти в мертвую крепость, запертую изнутри. На этот раз Альфред предпочел вскрывать ворота не големами — пушками. Так, видимо, быстрее и проще.

Одно ядро из трех, поднесенных к орудию, осталось неиспользованным. Прочные ворота гейнского замка оберландцы разбили в два выстрела. В два взрыва. Первый — снес тяжелый подъемный мост, плотно приваленный к арке. Грохот, дым, куски разлетающихся бревен, щепки во все стороны — и моста не стало. Только обрывки цепей сиротливо болтаются над темным зевом арки, лишенным дополнительных створчатых ворот и перегороженным лишь массивной подъемной решеткой. Второй взрыв разворотил опущенную решетку — толстую, мощную, рассчитанную на таранные удары. Но — не на такие ядра.

Что ж, кое-что прояснялось. В черных повозках оберландцы перевозят простые ядра без начинки, в синих — шары со смертным дымом, в белых — снаряды, набитые взрывчатой смесью. Нужно запомнить. Кто знает — быть может, пригодится…

А к замку уже направлялся небольшой отряд штурмующих. Два голема, дежурившие у шатров маркграфа и магиера. С полсотни пехотинцев, дюжина всадников и пара десятков повозок, груженных землей, бревнами и камнями. Зачем, интересно? А-а-а, понятно… Ров ведь нужно чем-то забрасывать. После Нидербурга Чернокнижник, видимо, не хотел более окунать в воду механических рыцарей перед каждой крепостью на своем пути.

Оберландцы приблизились ко рву. Содержимое повозок посыпалось вниз. Крепость по-прежнему хранила молчание. Ни выстрела из ручницы, ни стрелы, пущенной со стены. Вот как змеиный граф сминает сопротивление, вот как Чернокнижник берет замки и бурги…

Вскоре ров был засыпан. Завал оказался достаточно широк и плотен, чтобы выдержать вес голема. И оберландские великаны двинулись к разбитым вратам первыми. Стальные ноги вязли в наспех возведенной насыпи, но бронированные монстры упрямо шли вперед. Они первыми вступили в замок, только-только сбросивший покрывало смертного дыма.

Следом в крепость входили люди. Победителям надлежало осмотреть павшую цитадель. Если понадобится — добить тех, кто смог уцелеть.

А за стенами — по-прежнему — тишина.

Неужто никого?! Совсем-совсем никого не осталось в живых?!

Конница оберландцев тоже двинулась к безмолвному замку. Всадники объезжали крепость и осматривали стены снаружи. Боялись, что кто-то спустится по веревке и сбежит? Напрасно боялись. Вниз не спускался никто.

— Ваша светлость, — приглушенный шепот фон Швица прозвучал не громче змеиного шипения. — Уходить надо. Все равно ведь ничего уже…

— Молчать! — не оборачиваясь, приказал пфальцграф.

На краю оврага — того самого, куда выводил из крепости тайный подземный ход — вдруг шевельнулись метелки осоки. Или то просто показалось? Или ветер? Нет. Там вон — тоже дрогнули густые ивовые заросли. И там. И — опять. И — снова.

В овраге, определенно, прятались люди. Не один человек, не два, не десять, быть может…

Дипольдом овладели странные, противоречивые чувства. С одной стороны, отрадно было осознавать, что его гейцы не попадут в лапы оберландцев и не станут очередными жертвами черных магиерских экспериментов.

С другой же…

Трусы! Мерзавцы! Подлые предатели! Позорно бегут из крепости своего господина, не оправдав возложенных на них надежд. Спасают собственные шкуры, вместо того чтобы драться до конца, как и подобает верным…

Что это?!

Сбивчивый поток мыслей прервался.

События развивались стремительно и непредсказуемо.

Едва передовой отряд оберландцев скрылся в захваченном замке, а вражеская конница удалилась от лагеря, из оврага вихрем вылетели два десятка всадников. Оставшиеся в живых защитники павшей крепости. Выбравшиеся потайным ходом сами и выведшие коней. И вынесшие оружие. Они… да, они атаковали!

Гейнцы неслись во весь опор, на скаку выстраиваясь клином. Мчались молча, без боевых кличей, и потому не сразу были замечены противником. Впереди скакали четверо копейщиков. Десяток мечников — по бокам. Сзади — полдюжины арбалетчиков.

Ага! Теперь Дипольду все стало понятно. Защитники замка разделили силы. Большая часть гарнизона и вся чернь, которую удалось согнать за стены, видимо, обороняли крепость. Вернее, должны были оборонять, но, судя по всему, погибли от магиерского дыма. Зато уцелели воины, воспользовавшиеся тайным ходом и незаметно покинувшие крепость, чтобы с тыла ударить по незащищенному лагерю оберландцев.

Что ж, время для внезапного удара было выбрано идеально. Оба голема, готовые вступить в бой, сейчас находятся в крепости. А тех, которые лежат в повозках, еще нужно поднять. Грозная вражеская артиллерия — пялится на стены. И пока пушки развернут, пока подтащат к ним ядра, пока зарядят… Да и оберландская конница, выдвинувшаяся к замку, уже не успеет преградить дорогу двум десяткам смельчаков.

А между тем острие небольшого конного клина целило на шатры Альфреда и Лебиуса. И, надо сказать, у гейнских всадников был шанс. Почему бы и нет? Впереди — неукрепленный и даже не заставленный палатками лагерь да несколько разрозненных кучек пехотинцев. Проскочить, пробиться к заветным шатрам — можно. Хотя бы одному из двадцати. С обнаженным мечом. Или с заряженным арбалетом.

Но что потом?

Атаковавшие не присутствовали на Нидербургском турнире. Они не знают о заговоренной броне маркрафа и магиера.

Хотя… Если броня снята — нужно время, чтобы в нее облачиться. Если снята… Но не носят же маркграф и магиер свои доспехи все время!

Так может быть… Все же… Безумная надежда ворохнулась в груди пфальцграфа.

Странно, но во вражеском лагере не наблюдалось паники. Даже не гудел тревожно сигнальный рог. Оберландцы явно не принимали всерьез неожиданно объявившихся гейнских всадников. Лишь пара дюжин пехотинцев выдвинулась им навстречу. Выстроилась жиденькой цепочкой, преграждая путь к шатрам.

Стрелки с ручными бомбардами, что ли? С шумным, но ненадежным и неточным оружием, годным для пальбы по близкой мишени и, желательно, малоподвижной. Хотя нет, в руках маркграфских воинов были сейчас не обычные хандканноны. Что-то иное. Новенькое что-то. Больше, массивнее, длиннее. Очередное изобретение Лебиуса?

Дипольд присмотрелся.

Удлиненные тяжелые стволы уже положены на воткнутые в землю рогатки-подпорки. Сзади у каждой ручницы — не привычная грубо отесанная колода и не железный штырь-рукоять, зажимаемый при выстреле под мышкой или приставляемый к нагруднику, а изящное деревянное ложе, упирающееся в плечо стрелка, вернее, в небольшую наплечную подушечку. А главное — нигде не видать дымков от тлеющих фитилей. Но как же хандканноны эти стрелять будут? Без огня-то?

Что-то прокричал, взмахнув коротким кончаром, воин в легком доспехе. Видимо, отдавая команду.

Потом — еще один крик. Еще один взмах куцего клинка….

Оберландцы стрельнули. Без всяких фитилей. Дали дружный залп. Из всех стволов сразу. С расстояния, на котором из обычных ручных бомбард не стреляют.

Но… Как-то уж вышло так…

Секунду назад на врага еще несся грозный строй гейнских всадников. А в следующую — два десятка коней рассыпаются в стороны, выбиваясь из ровного клинообразного косяка.

И людей в седлах уже нет. Ни одного! Будто незримой волной всех смело. Будто порывом ветра сдуло.

Что-то вскипело, взбурлило яростно в душе Дипольда. Рванулось наружу.

Упавшие гейнцы по инерции — нелепо и беспомощно, словно тряпичные куклы, обряженные в доспехи, — катились в высокой траве. Трое застрявших в стременах всадников волочились за лошадьми.

Прошла еще секунда. И две, и три. И десять. Выбитые из седел воины не поднимались. Каждого настигла своя пуля. И, быть может, не одна.

Отчаянная атака была остановлена. Небольшая группка оберландских конников неторопливо трусила от крепостного рва к заросшим оврагам. Осмотреть. Проверить. Но едва ли теперь они там кого-нибудь найдут. Дипольд вздохнул. Его верные гейнцы дрались до последнего. Как и было приказано.

— Плохо дело, ваша светлость, — вновь зашелестел над ухом взволнованный шепот фон Швица. — Мало нам было големов и магиерских бомбард, так теперь вот еще и колдовские хандканноны у оберландцев объявились! А все Лебиус проклятущий! Мерзавца следовало бы изловить и сжечь еще в Прагсбурге. Эх, не доглядели отцы-инквизиторы!

Дипольд не слушал сокрушавшегося барона. В висках и ушах бешено колотилась кровь. Пфальцграф то вглядывался в неподвижные тела гейнских всадников, то смотрел на павший замок с мертвым — это уже вне всякого сомнения — гарнизоном.

— Ваши воины сами выбрали свою судьбу, — перехватив его взгляд, заметил Людвиг.

— Вообще-то, не сами, барон, — качнул головой Дипольд. — Я запретил им покидать крепость и велел стоять до конца. Я обрек их на смерть.

Голос пфальцграфа прозвучал холодно и бесстрастно.

— Мне очень жаль, ваша светлость…

— Жаль? — Дипольд с вызовом глянул на фон Швица. — Разве я сказал, что сожалею о содеянном? Ничего подобного. Да, мои гейнцы приняли смерть по моей воле, но — смерть геройскую. Достойную смерть. Так что не стоит сокрушаться о случившемся.

Людвиг промолчал.

Дипольд вновь окинул взглядом крепость. Вздохнул:

— Хотя, с другой стороны… Сегодня я потерял свой замок и своих людей.

— Вас ждет отец… кайзер, — осторожно напомнил фон Швиц. — А с ним — вся имперская армия. Вы еще покараете врага, ваша светлость. И вернете себе крепость. И обзаведетесь новой верной дружиной. И приумножите свою славу. Но для этого сейчас нам нужно…

— Знаю, — сухо перебил Дипольд, глядя, как с флагштока над разбитыми воротами оберландцы срывают червленое полотнище. Остландский златокрылый грифон бился в чужих руках, будто пойманная птица. — Мы уезжаем, Людвиг.

Над гейнским замком поднималось новое знамя. Серебряная змея на синем поле. А прояснившийся ненадолго небосклон опять затягивало сизыми тучами. Словно синюшный смертный дым, они сплошной стеной надвигались с востока — со стороны Верхних Земель.

Ветер усиливался. Близилась гроза.

…Оберландский маркграф и прагсбургский магиер стояли под пасмурным небом. Меж двух шатров. Перед павшей крепостью.

— Значит, Дипольд все видел? — Альфред Чернокнижник пытливо вглядывался в темные прорези магиерского капюшона. За спиной Лебиуса застыла стража с обнаженными клинками.

— Да, ваша светлость, — качнулся куколь. — Он видел. Все.

— Это хорошо? Плохо?

— Полагаю, это уже не имеет особого значения, — прозвучал ответ. — Хотя, нет… Пожалуй, все же хорошо. Узрев падение своего замка собственными глазами, Дипольд наполнил сердце новой ненавистью и новой жаждой крови. А это именно то, что нам нужно.

Альфред Оберландский криво усмехнулся:

— Я смотрю, у тебя на все готов успокаивающий ответ, колдун. Что ж, ладно… Пфальцграф не подозревает, что за ним наблюдают?

— Похоже, что нет.

— Куда он направляется сейчас?

— К вассершлосским землям. Через болота. По заброшенной объездной дороге.

— Надеюсь, там уже нет моих воинов? Ни разъездов, ни дозоров, ни обозов? Никто не помешает Дипольду? Ему дадут благополучно уйти? Ну? Чего молчишь? Отвечай, колдун!

На этот раз Лебиус ответил не сразу.

— Почти все ваши воины были отозваны и уведены со старой дороги… — тихо пробормотал он.

— Почти?! — рыкнул Альфред. — Что значит «почти»?

— Видите ли, ваша светлость… там…

Магиер запнулся.

— Что там? — нахмурившись, поторопил Альфред. — Говори!

— Две обозные повозки, ваша светлость. Одна — с големом. Другая — с разрывными гранатусами для авангардной артиллерии.

— Почему они еще не убрались оттуда? — процедил сквозь зубы маркграф.

— Повозки увязли, ваша светлость. Убрать их с дороги мы уже не успеем.

— Та-а-ак! — лицо Альфреда побагровело. — Кто остался при повозках?

— Несколько человек охраны. Остландские пленники. Цепные.

— И что, они не справляются?

— Были дожди, ваша светлость. Ручьи и болота у тракта сильно разлились. Дорога размыта. А повозки слишком тяжелы. К тому же скоро снова начнется ливень, — Лебиус поднял темный провал капюшона к почти такому же темному небу.

Тяжелые низкие тучи, проплывавшие мимо, казалось, уже цепляются брюхом за донжон гейнского замка. Вот-вот должны были разверзнуться хляби небесные.

— Проклятье! — выругался Альфред. — Почему вы, магиеры, не в состоянии управлять погодой?!

— Теоретически это возможно, ваша светлость, — осторожно ответил Лебиус. — Но не здесь и не сейчас. Центр силы природных стихий слишком аморфен, расплывчат и непостоянен. Его невозможно заключить в обычную мастераторию. Чтобы оказывать на него должное магическое воздействие, необходима специально выстроенная магилабор-зала, оборудованная к тому же…

— Хватит, колдун! — раздраженно отмахнулся маркграф. — Достаточно! Сейчас не до твоих чернокнижных лекций. Меня больше интересуют Дипольд и повозки, застрявшие на его пути.

— Возможно, ничего не произойдет, — не очень уверено произнес магиер. — Возможно, пфальцграф скрытно проведет свой отряд мимо, не ввязываясь в бой.

Альфред фыркнул.

— Дипольд не Карл Осторожный. К тому же его сердце, как ты сам говоришь, переполнено ненавистью. Что, если он все же прикажет атаковать?

— Тут мы бессильны, ваша светлость, — развел широкими рукавами Лебиус. — Придется пожертвовать…

— Големом?! — воскликнул Альфред. — И повозкой снарядов в придачу? Твоих ядер у меня, между прочим, осталось не так уж и много, и неизвестно еще, когда появятся новые.

— Скоро, ваша светлость, — пообещал магиер. — Уверяю вас, очень скоро вы пополните свои запасы. В новых мастераториях уже вовсю кипит работа, и мое присутствие там более не требуется. А когда задуманное наконец свершится, мы обретем несравнимо больше, чем потеряем сегодня.

— И все же! Боевой голем! Ты предлагаешь отдать его гейнцу?! Вот так просто?! Сейчас?!

— А что он с ним сможет сделать? — мягко спросил Лебиус. — Сейчас — что? Начертать поднимающие знаки на шлеме голема Дипольд не в силах. Нужных магических формул, кои надлежит произносить вслух, он тоже не знает. И тем более не ведает, как их следует произносить. Увезти голема с собой по слякоти пфальцграфу не удастся. Вскрыть броню без надлежащих инструментов Дипольд не сумеет. Да и нет у него на это времени. Гейнец не станет задерживаться у болот надолго, ибо ему пока еще есть что терять. Он спешит в Вассершлос. Он надеется на помощь отца-кайзера и уповает на имперскую армию. Он полон злости и скрытых надежд, но никак не отчаяния. Самое большее, что может сейчас совершить Дипольд, — это попытаться уничтожить голема на месте.

— А разве этого мало? — прищурился Альфред. — Лишиться ни за что ни про что ТАКОГО рыцаря?

— Это поправимо, ваша светлость, — успокаивающе сказал Лебиус. — Вместо одного потерянного голема у вас со временем будет два… десять… сто новых… Новые мастератории создадут новых големов.

Змеиный граф подошел к магиеру вплотную. Прошипел угрожающе:

— Ну, смотри, колдун! Если ты окажешься не прав, тебя ждет такая смерть, какой не видывали даже твои магилабор-залы.

Тонкий длинный палец Альфреда Оберландского угрожающе качнулся перед магиерским капюшоном.

Набухшую пелену туч разорвала ветвистая молния. По небу прокатился громовой раскат. Первые дождевые капли были тяжелы, как слезы кающихся грешников.

И опять зарядили дожди. По новой. Надолго.

После краткого прояснения погода вновь становилась гнусной и мерзкой. Однако нет лучше погоды, чтобы укрываться от врага и его соглядатаев, кем бы они ни были.

Вода непрестанно текла с беспросветных небес. Ливень сменялся щадящим дождем, дождь — нудной мелкой моросью. Потом снова — тугие косые струи, что хлещут, словно плети. Распадаются, слабеют, рассеиваются. И — вновь набирают силу, и — опять бьют наотмашь. И конца-краю тому не видать.

Первая стадия потопа, одним словом…

Вздувшиеся реки выходили из берегов. Ручьи стремились обратиться в реки. Болота разбухали неимоверно. Лужи становились болотами. Заброшенные поля и пустующие луга раскисли вконец. В насквозь пропитанных влагой лесах от испарений трудно было дышать. А уж дороги… Разбитый колесами и копытами (вездесущие оберландцы, видать, и здесь уже побывали) старый гейнский тракт поблескивал водяной пленкой, словно русло полноводной реки — бурлящей, пузырящейся и пенящейся от непрестанной капели.

Промокшие до нитки остландцы под предводительством Дипольда и фон Швица продвигались вдоль тракта, почти целиком поглощенного разливами. Открытых пространств избегали. Ехали сторожко, пустив вперед дозорного. Старались не шуметь, что, впрочем, было нетрудно. Шум, который производил в пути невеликий отряд, полностью скрадывался непрекращающимся шелестом дождя.

Сильные, но понурые, безнадежно уставшие кони с трудом переставляли ноги. Копыта месили чавкающую грязь, проваливались, увязали, оскальзывались. Часто приходилось спешиваться и вести лошадей в поводу.

Жирный чернозем, пропахший прелой листвой, погаными грибами и затхлым болотом, облепляли ноги коней и покинувших седла людей, грязь обращалась неподъемной кандальной тяжестью. С поникших до земли сосновых лап и густой листвы, при малейшем сотрясении или дуновении ветерка, леденящими потоками низвергались вниз целые водопады.

— Ваш-светлсь! Ваш-милсь! — из зарослей и сплошной дождевой стены впереди вынырнул запыхавшийся дозорный. Да так внезапно!

Дипольд от неожиданности схватился за меч.

Остановились следовавшие позади всадники. Людвиг, тоже с мечом наголо, подъехал ближе.

Дозорный в нерешительности переводил взгляд с пфальцграфа на барона и с барона на пфальцграфа, не зная, кому докладывать об увиденном.

— Что стряслось? — Дипольд задал вопрос первым.

— Оберландцы, — кратко сообщил дозорный. — Впереди. На тракте.

— Много? — Дипольд подался вперед.

— С десяток человек. Еще десятка два полонян. Все пленные — на цепи. Скованы друг с другом. С ними — две крытые повозки. Видимо, отстали от обоза. Дорогу сильно размыло, и обе увязли по самую ось. Одна большая — о шести колесах. Судя по всему, с големом. Вторая — меньше. Похоже, ядра в ней для оберландских бомбард.

Пфальцграф и барон переглянулись.

— Свернем, ваша светлость? — предложил фон Швиц. — Обойдем стороной?

— Не спеши, Людвиг. — Дипольд с хищной улыбкой погладил мокрую рукоять меча.

— Поймите меня правильно, — встревожился фон Швиц. — У меня самого руки чешутся — спасу нет. Но сейчас рисковать никак нельзя. Вам нужно во что бы то ни стало выбраться отсюда. Вам следует встретиться с отцом.

— Я сам буду решать, что мне делать, барон, — раздраженно мотнул головой Дипольд. — И что делать вам — отныне тоже решаю я. Или ты имеешь что-то против?

Людвиг уныло покачал головой.

— К тракту! — бросил через плечо пфальцграф ожидавшим позади всадникам.

И — тронул коня. Барон поспешил следом.

— Ваша светлость, — вздохнул фон Швиц, — все-таки это…

— Что? — Дипольд даже не взглянул на собеседника. — Безумие? Глупость?

— Нет, но это…

— Это приказ, барон. Я потерял замок. Чернокнижник должен лишиться голема. Изволь выполнять!

Оберландские повозки действительно засели основательно. Особенно та, большая, которая о шести колесах. Провалившиеся в жидкое месиво колеса, увязшие оси… Высокие борта заляпаны грязью. Толстое днище, укрепленное железными полосами, почти оседлало бурлящие потоки. Сверху натянута и обмотана цепями темная, неопределенного цвета — то ли промасленная, то ли просмоленная — рогожа, оберегавшая груз от влаги. Вторая повозка — под белым покровом — тоже не двигалась с места.

Вокруг этого небольшого, намертво застрявшего в грязевых хлябях обоза суетились охранники. Все верно: ровно десять человек. Немало, но и не так уж чтоб очень много. Особенно если учесть, что верховых и при оружии всего двое. Закутавшись в плащи, оба несли стражу у размокших обочин. Сторожила, впрочем, эта парочка из рук вон плохо: видимо, в такую погоду никто здесь не ждал нападения.

Остальные оберландцы, побросав оружие на возы и привязав боевых коней к тягловым упряжкам, с криками и руганью пытались выдернуть повозки из грязи.

Вытягивали их, впрочем, не только лошадьми. Пожалуй, даже не столько ими. Людьми — тоже. В первую очередь — людьми. Пленными. Скованными одной длинной цепью. Вереница пленников была вместе со скотиной впряжена в шестиколесную платформу.

По лошадиным крупам и голым согбенным человеческим спинам вовсю гуляли плети. Люди и кони выкладывались полностью. Тянули неподъемный груз, оскальзовались, падали, с головой окунаясь в бурлящие мутные потоки, поднимались снова, и снова — тянули. Повозка с големом дергалась, раскачивалась на месте, но выбраться из вязкой грязи не могла. И от того стражники ярились еще больше. Оберландцы стегали плетьми наотмашь, без устали, без разбора — людей, скотину…

Вражеские дозорные, вместо того чтобы смотреть по сторонам, хмуро взирали на безуспешные потуги своих соратников. Справиться с охраной было сейчас проще простого.

— Пора! — приказал Дипольд.

Щелкнули изрядно отсыревшие, но сохранившие еще достаточно убойной силы тетивы легких арбалетов. Из-за мокрой листвы, из-за пелены дождя на тракт полетели короткие оперенные болты.

Оба дозорных повалились из седел, будто сшибленные ливнем. Досталось еще двум пешим оберландцам. Задело кого-то из пленников. Ранило лошадь в упряжке.

— Тревога! — заметалось над обозом.

Пленники поднимают головы, тупо смотрят вокруг. Стоят, в растерянности опустив руки. По багровым исполосованным спинам ручьями стекают вода и кровь.

Оберландцы кидаются к повозкам, к оружию. Но бежать на своих двоих по жидкой, топкой грязи, в которой увязаешь не по колено даже — по бедро, по пах, по пояс, — трудно. Тут не бежать — плыть впору.

Доплыть успели не все.

Остландские всадники, неожиданно перевалившие через обочину, действовали быстрее. Брошенные в бурлящую жижу и нещадно погоняемые шпорами, рослые кони шагали резвее, чем бежали люди. Да и рубить с седла было куда как сподручнее.

Дипольд выехал на размытый тракт в числе первых. Сильные ноги коня месят грязь, мощная грудь раздвигает воду. А там вон, впереди, прямо перед конской мордой кто-то орет, бранится.

Оберландец! Спешит, пробирается через мутные потоки к повозке с големом, с оружием… Спотыкается, падает лицом в липкую грязевую массу, поднимается, отплевывается, откашливается, лезет дальше, помогая ногам, руками. Дипольд подгоняет коня ближе, наносит короткий удар. Достает — самым кончиком меча. Крик стихает. Человек падает. Исчезает в темной пузырящейся жиже. Кровь смывает, уносит водой.

А вот еще один — у самой повозки уже. Этого пфальцграф просто валит конем. Сбивает, втаптывает в грязь, топит в грязи…

Прочих тоже — рубят, топчут, топят.

Лишь один оберландский боец успевает взобраться на шестиколесную повозку и отмахивается от кружащих вокруг всадников длинным мечом. Но и этот обречен. Вассершлосские гвардейцы умеют сражаться. И их сейчас больше. Кто-то за спиной оберландца ловко прыгает с седла на повозку. Подбирается, подкрадывается сзади.

В грязь катится срубленная голова. За ней медленно сползает обезглавленное тело оберландского мечника.

Ну, вот и все!

Кончено…

Дипольд взрезал мечом тяжелую плотную рогожу, которая, как оказалось, не только укрывала шестиколесную платформу, но была также подстелена снизу и подоткнута у бортов. Пфальцграф отметил мимоходом: плотная грубая ткань пропитана неведомым составом, совершенно не пропускающим влагу. В повозке было сухо. А под рассеченным покровом обнаружилась стальная длань в огромной шипастой перчатке. Так и есть — голем…

Если бы здесь был Лебиус и если бы прагсбургский магиер успел поднять свое чудовище, этот механический монстр разметал бы нападавших как котят, перетопил бы всех в грязи вместе с лошадьми. Но Лебиуса не было…

Под белым пологом второй повозки тоже уже копошились победители.

— Что там?! — крикнул Дипольд. — Ядра?

— Они самые, ваша светлость! — отозвался кто-то.

— Всем назад!

С такими трофеями следовало соблюдать особую осторожность.

Дипольд подогнал коня ближе. Откинул край полога.

Действительно, ядра. Темные, круглобокие. Ровные, гладкие. Свинцовые? Нет, скорее, просто облитые свинцом. И состоящие, по всей видимости, из двух скрепленных под свинцовой оболочкой половин. Одинаковые, словно для одной-единственной бомбарды изготовленные. И ведь небольшие совсем — с голову малого ребенка. Однако сила в них таится немалая. Неведомая, смертоносная, сокрушительная мощь, на которую не способен обычный пороховой заряд. Снарядами из такой же вот белой повозки оберландцы разбили ворота гейнского замка.

Все ядра тоже были помечены белой краской. Для того, наверное, чтобы орудийная прислуга и бомбардиры не перепутали в суматохе боя их с другими снарядами — набитыми иной алхимической и магиерской начинкой и предназначенными не взрывать, а палить, к примеру, всепрожигающим огнем, язвить едкой жидкой смесью, травить смертным дымом. Из каждого ядра торчал плотно скрученный короткий и толстый фитиль, вставленный в деревянную пробку-заглушку. Фитили густо покрывали мелкие прозрачные кристаллики. Не порох то, не селитра и не сера. Но Дипольд ничуть не сомневался: незнакомое вещество это воспламеняется легко и горит быстро. Только поднеси огонек, только кинь искорку — и…

— Ваша светлость, — окликнул Дипольда фон Швиц.

Дипольд повернулся. Лицо барона отчего-то было бледным. Глаза — полны ужаса.

— Что, Людвиг? В чем дело?

— Пленники, — хрипло выдавил фон Швиц. — Взгляните на них.

Да, о скованных цепью полонянах Дипольд как-то успел позабыть. Интересно, что могло столь сильно взволновать отнюдь не сентиментального медвежьего барона?

Пфальцграф тронул коня. Подъехал к унылой веренице полуголых людей. Глянул мельком.

Пленные стояли безмолвно и смотрели безучастно. Перемазанные грязью и кровью, посеченные плетьми, поливаемые водой. Промокшие, озябшие. Крепкие мужчины. Молодые женщины.

— Ну, и? — Дипольд обернулся к Людвигу. — Найдите ключи. Отстегните пленников от цепи — и пусть катятся на все четыре стороны да помнят нашу доброту. Не с собою же их тащить.

— Так ведь… — барон сглотнул. — Цепь ведь, ваша светлость…

И — умолк.

А что цепь? Дипольд присмотрелся внимательнее. Ах, вот оно что-о-о! Вот чего он не разглядел сразу — за пеленой дождя и грязными пятнами на телах несчастных!

Двадцать человек связывала друг с другом одна общая цепь — длинная, сплошная, составленная из толстых, намертво спаянных звеньев, с тяжелым крюком на конце, прицепленным к шестиколесной повозке. Но при этом пленники не были прикованы к цепи кандалами. Обычных кандальных браслетов — ручных, ножных или нашейных — здесь не требовалось вовсе. Люди оказались попросту нанизанными, на цепь, как на гибкий вертел. Черным магиерским искусством люди были сживлены с железом. Люди и металл являлись теперь одним целым. Люди несли в себе металл. Металл стал частью людей.

Оберландская цепь была протянута через каждого пленника. Насквозь. Цепь входила в позвоночник — между лопаток. И выходила из грудины — промеж ребер. Под рваной воспаленной кожей виднелись сгустки сукровицы и болезненно-красная плоть, белела обнажившаяся кость. Однако это были именно живые люди, а не какие-нибудь разупокоенные мертвецы. И живые цепные люди покорно выполняли работу тягловой скотины. Как ТАКОЕ было возможно, знал, наверное, лишь магиер, сотворивший ЭТО.

Вообще-то нечто подобное Дипольду видеть уже доводилось. В подземной темнице маркграфа. У узника из соседней клетки. В ноги Мартина-мастера по прозвищу Вареный тоже были вживлены звенья ржавого железа. Но там был один человек и одна цепь. А здесь — одна цепь и уйма народа.

Измученные пленники стояли перед Дипольдом в грязи, придерживая тяжелую цепь руками и удерживаясь за нее же. Пфальцграф покачал головой. С такого поводка не сорваться и не сбежать. От такого поводка не освободиться и не освободить. Никак. Ну, разве что…

— Убить, — вполголоса распорядился Дипольд. — Всех.

— Ваша светлость? — непонимающе поднял брови Людвиг.

— Выполняй, барон. Снять человека с этой цепи, не погубив его, нельзя. Тащить с собой такую обузу мы тоже не можем. А оставим здесь — пленники снова попадут в руки Лебиуса. Нужно это нам? Нет, не нужно. Да и для них самих, думаю, это не самый лучший вариант.

Кто-то из полонян все же расслышал их негромкий разговор. Поднял лицо, по которому вода стекала вперемежку со слезами. Взмолился, с превеликим трудом извергнув хриплый стон:

— Помилуйте нас, господин!

— Убить! — громче и жестче повторил Дипольд.

И — после недолгого раздумья — уточнил:

— Изрубить в куски. В капусту.

Чтоб проклятому Лебиусу вовсе уж ничего не досталось.

Гвардейцы Карла Осторожного выполнили приказ быстро, молча, беспрекословно, оставив в грязи кровавое месиво изрубленной плоти. Все пленники были перебиты. От увязшей шестиколесной повозки тянулась, подобно гибкому хребту невиданного чудовища, брошенная цепь. Из толстых звеньев торчали человеческие ребра и позвонки, слитые с железом и посеченные сталью.

Цепь тонула в грязи. Вода смывала пролитую кровь. Красные ручьи растекались по размытому тракту.

Дождь слабел, но не прекращался.

— Дело сделано, — подступил к Дипольду хмурый фон Швиц. Барон неодобрительно косился на изрубленные останки. — Пора уходить, ваша светлость.

— Не так быстро, барон, не так быстро. Я, знаешь, о чем подумал… — Дипольд на мертвых пленников уже не смотрел. Он не отводил глаз от шестиколесной повозки. — Подумал, что неплохо бы нам еще и с големом разобраться…

— А чего с ним разбираться? — пожал плечами барон. — Сорвать полог и пусть себе ржавеет, покуда оберландцы не придут…

— Э-э-э, нет, Людвиг, этого недостаточно. У меня есть идея получше. — Дипольд перевел взгляд на повозку с ядрами.

…Голема обкладывали магиерскими снарядами с надлежащим тщанием и осторожностью — чтобы, не дай бог, не потревожить содержимого смертоносных ядер. Всего под рогожу к неподвижной бронированной махине закатили пару дюжин шаров с фитилями и с белыми отметинами на свинцовых боках. Еще десятка полтора опустили в грязь — под днище шестиколесной платформы: авось, сдетонируют и они…

Все было готово к подрыву. Вот только просыпать запальные пороховые дорожки оказалось не из чего. Ни крупинки пороха не нашлось ни в остландском отряде, ни в оберландских повозках. А если бы и нашлось — проку-то? Под эдаким ливнем!

Жечь сырые повозки на расстоянии — горящей стрелой — тоже занятие бесполезное. Кому-то придется остаться, чтобы с руки — при помощи огнива — запалить фитиль-другой, а после — спасаться бегством.

Добровольцев, правда, не нашлось, и Дипольд ткнул пальцем в первого попавшегося гвардейца:

— Ты! Поджигать будешь ты. Как запалишь — гони коня за обочину, прочь с тракта.

«Если успеешь убраться — выживешь», — уже про себя закончил Дипольд. В чем, вообще-то, гейский пфальцграф сильно сомневался. Но для достижения цели обычно нужно чем-то жертвовать. Чем-то или кем-то. В конце концов, у отца много бравых гвардейцев.

— Не бойся, — подбодрил загрустившего воина Дипольд. — Фитили мокрые, тлеть будут долго. Времени укрыться хватит…

Что-то, правда, подсказывало пфальцграфу: этим фитилям — на ЭТИХ ядрах влага не страшна.

— Справишься — станешь бароном, получишь лен и награду вдесятеро больше, чем годовое жалование, что выплачивает тебе мой отец, — пообещал Дипольд.

А чего еще желать бывшему голодранцу из ландскнехтского отребья? Ишь, как глазки-то загорелись!

Гвардеец, действительно, смотрел теперь веселее. Заинтересованнее… Гвардеец готов был рискнуть.

— Слово в том даю! — заверил на всякий случай пфальцграф. — А слово Дипольда Гейнского крепко. Ну? Сделаешь?

То ли заманчивые посулы, то ли сказка о сырых фитилях, то ли просто многолетняя привычка к повиновению возымела действие, но…

— Да, ваша светлость! — гвардеец ответил судорожным кивком.

Отцовский вояка оказался парень не промах и быстро смекнул, как можно обмануть смерть. Попытаться, хотя бы… Первым делом он аккуратно вынул из оберландских снарядов несколько фитилей и связал их воедино. Получившийся жгут — изрядной, между прочим, длины — сунул под рогожу — к ядру, уложенному у головы голема. И лишь после предварительных приготовлений достал кожаный мешочек с кремнем и кресалом…

— Все готово, ваша светлость, — доложил гвардеец. — Если взорвется одно ядро — рванут и остальные. А взлетит на воздух одна повозка — достанется и другой. Эвон, как близко стоят… Прикажете распрячь лошадей?

Дипольд окинул взглядом измученных животных, впряженных в повозки. Промокшие, исхлестанные плетьми, по брюхо увязшие в грязи, они, похоже, держались на ногах лишь благодаря упряжным ремням. Проку от таких лошадок в походе не будет, но и оставлять их оберландцам — тоже неразумно.

Дипольд покачал головой:

— Не надо, не трать времени.

По вязкой хлюпающей жиже он отвел отряд на безопасное расстояние. Теперь можно начинать. Сквозь пелену дождливой мороси видно было, как поджигатель влез под непромокаемую рогожу, укрывавшую голема. Несколько секунд возни. И вот…

Гвардеец срывается с места. Прыгает с повозки в седло. Всаживает шпоры в конские бока, что-то орет в голос.

Встревожились, почуяв неладное, нераспряженные оберландские лошади. Над повозкой взвилась струйка слабого, едва-едва различимого дымка.

И в следующий миг — вдруг — щедрая россыпь искр. Яркое, необычайно яркое и быстрое пламя… Судя по всему, фитильный жгут разгорелся сразу и не на шутку. Насквозь пропалил толстую рогожу. И ни сырость, ни дождь не были тому огню помехой.

А гвардеец гонит перепуганного жеребца к спасительной обочине.

Скачек. Другой…

С трудом выдирая ноги из липкой грязи, забрызгивая и себя и всадника, конь рвется вперед — так быстро, как может.

Но достаточно ли быстро, чтобы спастись самому и спасти наездника?

Вот — и обочина. Вот уж конь и всадник — на обочине. А вот — и за обо…

Взрыв. Вспышка. Стремительный огненный смерч, обугливающий грязь и иссушающий лужи. Дым, взметающийся к небу. И — густая волна пара.

…чиной.

Еще взрыв. Еще вспышка. Еще, еще, еще… Непрерывно — одна за другой, сливающиеся воедино. Долгий, раскатистый гу-у-ул.

Душераздирающий вопль человека.

Дикий лошадиный визг.

Искрящаяся туча осколков…

Неумолимая всесокрушающая сила легко, играючи настигает и накрывает беглеца… Взрывная волна чудовищной мощи швыряет в воздух коня и сцепленного с ним стременами всадника. Изломанным, смятым комом бьет о дерево, оказавшееся на пути. А заодно, походя, сносит и само дерево. И другие деревья, растущие у старого приболотного тракта, — кривые, уродливые, низенькие, но крепенькие. Все та же незримая сила ломает их, как соломинки, отшвыривает прочь…

А грохот все не смолкает, но лишь нарастает. Нарастает. На-ра-ста-ет…

Взрывается вторая повозка. И — не переставая — рвутся магиерские снаряды в первой. И под первой. Под огромной трехосной шестиколесной платформой. Разнося в клочья… все, что оказалось поблизости, то и разнося.

Вверх и в стороны летят доски, щепки, куски металла, обрывки цепей и рогожи, фонтаны и комья грязи, порубленные тела пленников и части оберландских лошадей, не освобожденных от упряжных ремней.

И над всем этим…

Еще несколько мощных взрывов, слившихся в один.

Дипольд успел рассмотреть в облаке дыма и пара, как искореженного, но целого еще голема приподняло, подбросило над разлетающейся повозкой. На миг показалось даже, будто оберландская махина зависла и парит в воздухе.

Но парение это продолжалось недолго. Металлическая туша обрушилась вниз. И снова серия взрывов. Теперь в воздухе закувыркались отдельные куски стального монстра. Рука голема. Нога голема. Голова голема.

А грохот стоял такой…

Казалось, весь мир вокруг трескался и разлетался на части.

Боевые остландские кони, привычные к пушечной пальбе, сейчас вздрагивали, волновались, пятились назад. Всадники едва сдерживали коней и насилу сдерживались сами, чтобы не повернуть, не помчаться прочь, сломя голову.

Взрывы наконец стихли. Густой дым и облака пара медленно рассеивались под моросящим дождем. Вода и грязь заполняли воронки. И все же что-то еще тлело, и что-то искрилось в мутной жиже.

Подъезжать и рассматривать останки голема вблизи никто не стал. Опасно, да и незачем. С полминуты царила тишина, нарушаемая лишь шелестом дождя и тревожным всхрапом лошадей, никак не желавших успокаиваться.

— Поехали? — хмуро приказал Дипольд. — До вассершлосской границы уже рукой подать.

Отряд, уничтоживший голема и потерявший одного человека, двинулся за пфальцграфом.

Под копытами снова зачавкала грязь.

Дождь усиливался. Пасмурное небо словно оплакивало что-то. Или кого-то…

— Ну что ж, здравствуй, сын… — Как обычно, по непроницаемому лицу отца трудно было определить истинные чувства, обуревавшие Карла Осторожного.

Все возвращалось на круги своя. Снова — Вассершлосский замок. Снова — ненавистная зала с расшитыми золотом гобеленами и никчемным декоративным оружием, развешенным по стенам.

Правда, на этот раз просторное помещение тонуло в полутьме. Залу освещали потрескивающие свечи и светильники. Однако освещали плохо: многочисленные, но слабые огоньки едва справлялись с мраком. Окошки-бойницы были закрыты — наглухо, плотно. В спертом воздухе сильно пахло воском и лампадным маслом. Зато крылатые лазутчики Лебиуса не имели более возможности ни подсмотреть, ни подслушать снаружи, что твориться внутри.

Его — не сиятельство уже — величество Карл Вассершлосский восседал теперь не на жалкой подделке, а на настоящем императорском троне. И позади новоизбранного кайзера вместо мертвого Фридриха недвижимой статуей застыл иной гвардеец — тоже, несомненно, из числа самых опытных и преданных ветеранов.

В дальнем углу залы — в густой тени, в стороне от неровного света — угадывалась еще чья-то фигура. Судя по очертаниям, фигура эта… М-да, инквизиторский плащ и застегнутый на все пуговицы капюшон Дипольд не спутал бы ни с чем. Ну, разве что с магиерским балахоном…

Кто это, интересно? Новый советник отца? Странно, очень странно… Вообще-то Карл Осторожный крайне редко обращался за помощью к церковникам, справедливо полагая, что мирские дела надлежит решать мирским же правителям, поскольку иначе земная власть может незаметно перетечь в руки небесных служителей.

— Здравствуй, отец, — Дипольд тоже сдержанно поприветствовал родителя. Кивком обозначил поклон. Надо было. Кайзер как-никак…

Кайзер смотрел ему в глаза — неотрывно, изучающе. Кронпринц глаз не отводил.

Карл покосился на молчаливого святого отца.

Пауза затягивалась. Тишина становилась тягостной.

Да уж, встреча! Конечно, на горячие объятия, тем более при свидетелях… тем более при таких (Дипольд еще раз мельком глянул на инквизитора) свидетелях пфальцграф особенно не рассчитывал, но все-таки… Барон фон Швиц, помнится, обмолвился, будто его величество изволили тревожиться и переживать за судьбу пропавшего в Оберландмарке сына.

Что ж, может, прежде отец и переживал. Раньше. Пока не пережил. А сейчас… Сейчас в воздухе явственно витал холодок то ли неловкости, то ли откровенного отчуждения. И леденящий сквознячок этот, как показалось Дипольду, поддувал из того самого угла, где укрывалась в тени еще более темная фигура инквизитора.

— Я рад видеть тебя живым и…

Карл сглотнул. Волнуется? Или по давней своей привычке тщательно выстраивает фразу, прежде чем ее произнести?

— …и в добром здравии. Очень рад…

В гулкой зале звучали слова. Всего лишь слова. Те самые слова, которые и надлежало сейчас говорить, но выражали ли они подлинную радость?

— Послушай, отец! — Дипольд порывисто шагнул вперед.

Недвижимый до сих пор гвардеец-телохранитель, стоявший за спинкой трона, шевельнулся. Негромко скрежетнула сталь, вынимаемая из ножен.

Надо же! Вот оно, значит, как!

— Если ты ждешь, что я буду вымаливать у тебя прощения за убийство Фридриха и самовольный поход в Верхнюю Марку… — задыхаясь, прохрипел Дипольд. — Если думаешь, что я сожалею о свершенном, то ты ошибаешься, отец.

Так — лучше. Всегда лучше сразу избавить друг друга от недомолвок.

— Нет, сын. Я тебя ни в чем не виню. — Карл покачал головой. Недовольно? Растерянно? Скорбно? Непросто было это понять. — Фридриху было приказано хранить тебя от неприятностей и от тебя самого в первую очередь. Хранить и удержать от неразумных поступков. Он моего приказа не выполнил. Он не справился, за что и поплатился. А поход в Оберландмарку… Боюсь, тебя вела туда чужая воля.

— Ты опять об этом? — нахмурился Дипольд. — Все еще считаешь меня околдованной марионеткой Лебиуса?!

— Не я один, сын, — вздохнул Карл. — К величайшему моему сожалению — не я один.

Дипольд замолчал. Ему показалось, или сквозь маску напускной холодности в глазах родителя все же промелькнули проблески сокрытого, глубоко упрятанного человеческого страдания? Или сострадания?

Впрочем, император уже отвел взор. Его величество вновь смотрел не на сына — на церковника.

— Святой отец, прошу вас, подойдите ближе.

Инквизитор выступил из тени. Быстро и бесшумно, словно призрак, скользнул полою черного плаща по каменным плитам. Встал подле трона — рядом с Дипольдом.

Пфальцграф неприязненно покосился на него.

Кто все же мог скрываться под этим плащом и капюшоном? Да кто угодно! «Святой отец» — общеупотребимое обращение к особе, облеченной духовным саном, ибо нет среди безразличных к бренной мирской славе спасителей чужих душ ни милостей, ни светлостей, ни сиятельств, ни высочеств, ни величеств. Любой инквизитор может носить такую одежду — от рядового брата до…

— Верховный магистр Святой Имперской Инквизиции господин Ларс Геберхольд, — представил Карл незнакомца.

Тот же с легким поклоном… расстегнул! Снял! Капюшон!

Сам! По доброй воле!

Обычный, ничем не примечательный старик стоял сейчас по правую руку от Дипольда. Серая, неброская внешность. Худощавое лицо. Сухая, чуть коричневатая кожа. Впалые щеки. Острый, с горбинкой нос. Высокий лоб. Редкие седые волосы. Неожиданно доброжелательная отеческая улыбка. Глубоко посаженные тусклые… обманчиво-тусклые, словно бы выцветшие, но при этом умные глаза смотрят прямо. В сердце, в душу. Странный, неосязаемо-гипнотический взгляд, полный монашеской кротости, которому, однако, так трудно противиться…

Немногим доводилось видеть лицо верховного магистра Святой Инквизиции. А Дипольду вот показали. То знак не столько вежливости, сколько высочайшего доверия. Отец и инквизитор дают понять: от него ждут того же.

Дипольд машинально отвесил магистру ответный поклон.

Разговор, судя по всему, будет непростой. Если Карл Осторожный вмешивает в дело самого отца Геберхольда. Если без имперской инквизиции, без высшего ее представителя никак не обойтись…

— Ваше высочество… — обратился Геберхольд к Дипольду непривычным еще титулованием.

Инквизитор ненадолго умолк, словно желая особо выделить два этих слова и придать им должный вес. Император тоже молчал. И ждал…

«Что ж, — мысленно усмехнулся гейнский пфальцграф, — раз уж сам верховный магистр Святой Инквизиции именует тебя высочеством и его величество не имеет ничего против, значит, отныне, действительно, можно считать себя полноправным кронпринцем».

— Убедительно прошу вас отнестись к предстоящей беседе с должной серьезностью и пониманием, — продолжил тем временем Геберхольд.

Голос магистра звучал тихо и вкрадчиво. В чем-то даже приятно. Как, впрочем, звучат все инквизиторские голоса. Поначалу…

— Поверьте, вам здесь никто не желает зла, ваше высочество.

Да, наверное, именно так — елейными голосами и кроткими взглядами — они начинают в своих подвалах душеспасительные беседы с еретиками и отступниками веры. В то время как палач уже калит щипцы на углях.

— Умоляю, давайте обойдемся без долгих вступлений, — вежливо, но твердо произнес Дипольд. — Что вам угодно услышать от меня, господин магистр?

Затем повернулся к отцу:

— И что желаете узнать вы, ваше величество?

Уголки рта на невозмутимом лице кайзера чуть дрогнули. Видимо, где-то в глубине души Карла Вассершлосского все же покоробил демонстративно-официальный тон, на который перешел Дипольд. Сам император решил, что настало время для иного — более доверительного и задушевного разговора.

— Дорогой мой сын… сынок…

«Сынок, значит?» — Дипольд насторожился.

— …успокойся, пожалуйста. И поведай нам все.

— Все? — Дипольд удивленно поднял брови.

— Все, как было, — кивнул кайзер. — Все, что было. Все, что тебе пришлось пережить.

— И, ваше высочество, — вставил свое слово Геберхольд, — очень вас прошу, постарайтесь ничего не…

— Не утаить? — криво усмехнулся Дипольд. Ну да, конечно! Настоящий инквизитор всегда остается дознавателем, даже занимая пост верховного магистра.

— Не забыть, ваше высочество, — с мягким укором поднял на него глаза Геберхольд. — Не упустить из виду. Не счесть незначительным. Мы будем крайне признательны, если вы расскажете о произошедшем с вами во всех подробностях и в самых мельчайших деталях.

— Вряд ли я смогу многое добавить к тому, что вы уже слышали от фон Швица, — пожал плечами Дипольд. — Ведь, полагаю, барона допросили самым тщательнейшим образом, как только он вернулся из Оберландмарки.

— Допросили, — не стал возражать инквизитор. — И получили от него немало ценных сведений. Но к фон Швицу мы еще вернемся. Возможно… Позже… Пока же нас интересует то, что можете рассказать вы.

«Нас» или «меня»? Дипольд постарался выдержать взгляд тусклых, таких ласковых и таких пытливых глаз церковника.

— А потом у вас будет, что сказать мне? Я правильно понимаю, святой отец?

— Все верно, ваше высочество.

То, как инквизитор вздохнул, и то, как отвел глаза отец, Дипольду не понравилось. Что-то им явно известно. Чего еще не знает он сам. Что-то очень важное и, похоже, не очень приятное.

Ладно… Ему хотелось только одного. Определенности. Так и быть, он расскажет о том, что жаждут услышать от него эти два отца — родной и святой. Он поведает им все, что узнал, испытал и запомнил. В деталях и подробностях. Без утайки. Но после пусть и они тоже выкладывают все начистоту.

— Мне скрывать нечего, — твердо произнес кронпринц, в упор глядя на Геберхольда.

Что-то подсказывало Дипольду: именно с магистром сейчас придется иметь дело в первую очередь. Именно к усердно внимавшему инквизитору будет обращена долгая исповедь-воспоминание.

— С чего начать, святой отец? С турнира в Нидербурге? («Проклятого позорного турнира!») Или эту часть моих злоключений, уже хорошо известную его величеству («и, несомненно, вам тоже»), можно опустить, а начать лучше с последней нашей… э-э-э размолвки («ссоры») с отцом?

— Если вам не трудно, все же начните сначала, ваше высочество, — с подкупающим участием попросил магистр. — С нидербургского турнира.

Ишь ты! «Если не трудно»! Да кого тут, собственно, интересует, насколько трудно Дипольду вспоминать о былом унижении! Ну, а впрочем… Говорить, так говорить. Но зато потом — спрашивать. Сполна. Со всех.

Внимательные немигающие глаза инквизитора словно вытягивали слова одно за другим. А Дипольд их и не удерживал. Ему, действительно, нечего было скрывать. Он не упрямился, он легко отпускал слова.

Отпускал, бросал в лицо магистру…

Он рассказывал… Заново переживая прошлое. Скрежеща зубами от улегшейся, но пробуждающейся заново и вспыхивающей с новой силой ярости. Сжимая кулаки до хруста в костяшках. Проклиная и лютуя. Не особенно стремясь скрывать свои чувства. Все равно не удалось бы скрыть такого бурления в душе. Он не Карл Осторожный. А эти проницательно-сочувствующие инквизиторские глаза… в первую очередь — проницательные. Нет, инквизиторские — в самую первую.

Он говорил…

О том, что уже рассказывал прежде.

О прерванном турнире. О своей первой встрече с оберландским маркграфом и прагсбургским магиером. О ристалищном сражении с боевым механическим големом. О позорном пленении. О долгой дороге в хмельном полузабытьи. О прибытии в Верхние Земли — на цепи, в одной повозке со стальным монстром и несчастной Гердой-Без-Изъяна. О жутких днях, проведенных в замке Чернокнижника. Об удачном бегстве. О неудачной встрече с отцом.

И о том, чего прежде не рассказывал.

Об убийстве Фридриха. О скором и самовольном сборе войск. О стремительном походе налегке. О нидербургских бомбардах, взятых силой и страхом. О магиерском вороне-лазутчике с человеческим глазом в птичьем черепе. О бесславном поражении под стенами оберландского замка. О повторном бегстве из Верхних Земель. О чужом инквизиторском плаще с капюшоном («точно таком же, как у вас, святой отец»), надежно укрывавшим лицо беглеца. О падении Нидербурга и избиении нидербуржцев. О своем очередном чудесном спасении. О встрече с фон Швицем и нападении на застрявший в грязи оберландский обоз…

Император и инквизитор слушали. Порой — переглядывались друг с другом. И взгляды те были многозначительны и печальны.

Император хранил скорбное (да, именно так: вселенская скорбь все явственнее проступала сквозь трескавшуюся броню спокойствия и величественности) молчание.

Инквизитор задавал вопросы. Часто. Разные. Но касавшиеся, как ни странно, не столько событий, участником которых пришлось стать кронпринцу, сколько внутренних переживаний и ощущений Дипольда.

Дипольд отвечал. Честно и зло.

Пока исчерпывающе не ответил на все вопросы магистра. Пока не рассказал обо всем.

В приемной зале снова воцарилась тягостная тишина. Дипольд, не выдержав, обратился поочередно к императору и инквизитору:

— Отец? Святой отец? Теперь ваша очередь говорить. Почему у вас такие постные лица, а глаза тоскливее, чем у смертников на эшафоте?

Как и ожидал Дипольд, Карл устранился от беседы.

Заговорил магистр. И начал издалека:

— Вам, вероятно, известно, ваше высочество, что Святая Инквизиция не просто ведет охоту за отступниками от веры и нечестивыми колдунами, но всячески искореняет запретные знания.

— Да, мне это известно, — нетерпеливо кивнул Дипольд. — И что с того?

Инквизитор, однако, не спешил вносить ясность:

— Вам также должно быть известно, что любые магиерские гримуары и прочие труды, имеющие отношение к черным искусствам, подлежат немедленному изъятию.

— Да известно-известно! Не пойму только, к чему вы клоните, святой отец?

— Терпение, ваше высочество, я прошу лишь толику терпения! — Геберхольд вскинул руки в просительно-предупреждающем жесте. Продолжил: — А знаете ли вы, что запретные трактаты вовсе не сжигаются Святой Инквизицией, как принято думать, и не уничтожаются каким-либо иным способом?

— Вот как?! — искренне изумился Дипольд. — А я всегда полагал…

— Это распространенное заблуждение, — мягко остановил его Геберхольд. — И не в наших интересах его рассеивать. На самом деле нам приходится переправлять все изъятые гримуары в закрытые инквизиторские библиотеки и скрипториумы, и там — штудировать их от корки до корки, от первой буквы до последней. И, по возможности, разбираться в прочитанном. А кое-что даже конспектировать.

— Святые отцы читают магиерские книги?! — покачал головой пораженный Дипольд. — И переписывают их?!

Магистр кивнул:

— Нам это необходимо, во-первых, для предъявления арестованным еретикам и колдунам адекватных обвинений на судебных процессах. И во-вторых, для сбора сведений о потенциальных возможностях и умениях других, не выведенных еще на чистую воду врагов истинной Веры, кои используют в своей богопротивной и человеконенавистнической практике такие же книги.

— Вообще-то никогда прежде я ни над чем подобным не задумывался, — признался Дипольд. — Не было повода, знаете ли. Но все равно не понимаю, какое отношение все сказанное вами имеет ко мне?

— Поймете, ваше высочество. Скоро поймете. Но сначала я хочу объяснить, что имперская Инквизиция поневоле становится хранительницей запретных знаний.

— Что ж, считайте, это я уже усвоил, святой отец, — ответил Дипольд.

— Разумеется, все собранные сведения мы храним исключительно в обобщенном, теоретическом виде, — сухо добавил магистр. — Ни в коей мере не прибегая к ним на практике. Да и не имея для того соответствующей м-м-м… скажем так, магиерской квалификации.

«Потому и не прибегая, — мысленно ухмыльнулся Дипольд. — Наверняка только поэтому». Мысль была слишком дерзкой, кощунственной и опасной даже для кронпринца, а потому вслух он произнес лишь кратко-выжидательное:

— И?

— Вы, конечно, слышали о печальных событиях, произошедших в Прагсбурге, ваше высочество? — не столько спросил, сколько констатировал очевидный факт инквизитор.

— Вы имеете в виду буйство глиняного голема, сотворенного Лебиусом? — все же уточнил Дипольд.

— Именно. Глиняного монстра взяли на себя имперские войска, подтянутые к городу. Были немалые потери, но его, в конце-концов, разбили в пыль и прах из бомбард, хандканнонов и арбалетов. Святую же Инквизицию больше интересовала не сама взбесившаяся тварь, а ее создатель. Лебиус Марагалиус.

— Он сбежал от вас, святой отец, — с невинным видом, как бы между прочим, напомнил Дипольд.

— Это так, — бесстрастно признал Геберхольд. — Это он смог. Однако ему не удалось скрыть от нас свои помыслы. Лебиус покидал Прагсбург в великой спешке и оттого не сумел замести всех следов. У него попросту не было времени вывезти запрещенные книги и уничтожить собственные записи. В итоге нам стало кое-что известно о его работах. О сокровенной их сути.

— Да? — Дипольд заинтересовался. — В самом деле?

— Мы провели тщательнейшее расследование и обнаружили тайное логово Лебиуса. Оттуда было изъято множество рукописей и свитков, посвященных самым разным областям темных знаний, а также конспекты, дневники, пометки и описания, сделанные рукой самого Марагалиуса, — продолжал интриговать инквизитор. — Интересов у Лебиуса, как выяснилось, было немало. Чрезвычайно разносторонней натурой оказался этот прагсбуржец. К тому же значительная часть найденных в магиерском тайнике гримуаров и манускриптов была зашифрована либо укрыта от разума непосвященных витиеватыми иносказаниями. Тем не менее опытнейшим чтецам инквизиции все же удалось из отрывочных и путаных сведений вычленить главное направление изысканий Лебиуса.

— И что же интересовало колдуна в первую очередь? — не удержался от вопроса Дипольд.

Магистр выдержал должную — ни мгновением больше, ни мгновением меньше — паузу и лишь затем ответил:

— Vis vitalis, именуемая также vigor, а в иных источниках известная как vitalitas, а в третьих упоминаемая, как cupodo lucis. [16]

— Святой отец, пожалуйста! — скривившись, взмолился Дипольд. — Я ничуть не сомневаюсь в вашей учености. Так к чему сейчас все эти неведомые словеса незнакомого мне языка?

— Vis vitalis — суть жизненная сила, — пояснил Геберхольд. — Способы изъятия ее у других, обретение власти над нею и использование в своих интересах — вот что занимало Лебиуса больше всего.

— А если еще понятнее, святой отец? Позволю напомнить, я ведь не изучал магиерских трактатов даже в теории. Что это за жизненная сила такая, откуда она берется, как обретается власть над нею и зачем?

— О, это…

Инквизитор вздохнул. То ли с сожалением, то ли с вожделением.

— …Жизненная сила — это охота и воля к жизни. Это жажда жизни, нагляднее всего проявляемая в борьбе за жизнь. Иногда ее еще громко именуют — на мой взгляд, ошибочно, впрочем, — боевым или бойцовским духом. На самом деле vis vitalis — нечто иное и нечто большее. Это то, что любого из нас заставляет до конца, порой совершенно бездумно, цепляться за бренное тело и грешное мирское бытие. Это…

Магистр прикрыл глаза, будто творя молитву. Начал перечислять вполголоса:

— Яростный бой обреченного одиночки против многих врагов. Бегство в чистом поле — в безумной надежде спастись — пешего и безоружного от вооруженного всадника. Тщетные потуги прикованного к столбу еретика, до самого своего конца рвущегося из пламени очистительного костра. Никчемное сопротивление изнуренного дорогой путника, гибнущего в когтях свирепого хищника. И — агония. И — предсмертные судороги. И — ничем не оправданная попытка еще раз… в последний раз глотнуть воздуха перерезанным, разорванным, залитым кровью, иссушенным огнем и дымом или стынущим от смертного хлада горлом, как будто глоток этот хоть что-то решает… Все это и есть жизненная сила, в большей или меньшей степени являемая каждым из нас на краю могилы. Сила жизни, высвобождаемая через смерть. И лишь через смерть способная перейти от одного человека к другому.

— От одного к другому? — завороженно повторил Дипольд.

— Да, ваше высочество. Но только следует понимать, что смерть смерти рознь. Естественная кончина от старости или болезни вместе с самой жизнью легко, словно свечу дуновением ветерка, гасит и ослабевшую волю к жизни. Ибо так устроен мир, ибо прошел отмеренный срок. Преждевременная гибель в результате несчастного случая, тоже, на самом деле, наступает не прежде времени, а по изначальной и неисповедимой воле свыше. Предначертанные заранее судьба и рок просто внезапно обрывают линию жизни и грубо, с хрустом преломляют vis vitalis, как турнирное копье.

А вот насильственная смерть, несомая не сроком и не роком, а человеческими деяниями, — совсем другое. Я имею в виду убийство. Прямое или косвенное, свершенное своими или чужими руками, правое или нет — оно есть непременное условие передачи неисчерпанной еще энергии жизни от умирающего к живому. Первейшее и наиважнейшее условие…

— Во время убийства нечто перетекает от убитого к убийце? — нахмурив лоб, спросил Дипольд.

— Вы верно уловили суть, ваше высочество, — похвалил магистр. — Все обстоит именно так. И процесс этот длится если не вечно, то очень-очень долго. В качестве примера позволю себе привести несложную аналогию. Трава поглощает силу солнца. Траву поедает саранча и обретает тем самым силу и солнца, и травы. Саранчу клюет птица и, в свою очередь, получает уже утроенную силу. Птицу подстерегает и пожирает кошка. Кошку разрывает собака. Собаку загрызает волк. А серого душит в лютом бою атакованный голодной волчьей стаей медведь. Наконец, медведя убивает человек с охотничьей рогатиной…

— Человек… — в глубокой задумчивости проговорил Дипольд.

— Человек, — кивнул Геберхольд. — А поскольку мир человеческий мало чем отличается от звериного и часто бывает еще более жестокосердым, то и здесь на всякого охотника тоже найдется свой охотник. Убийцу медведя, к примеру, подстережет какой-нибудь лесной разбойник, который сам вскоре попадет под алебарду ландскнехта. Но и наемник погибнет в битве от рыцарского меча. А благородного рыцаря во время конной атаки сразит ядро вражеской бомбарды. А бомбардира, поднесшего горящий пальник к затравочному отверстию… Впрочем, лучше остановимся на этом.

Знаете, ваше высочество, когда дело доходит до людей, цепочка бесконечных смертей становится слишком длинной и запутанной. Я замечу только, что в случае человекоубийства vis vitalis высвобождается многократно больше, чем при убийстве неразумной твари, и концентрация высвобожденной силы достигает наивысших пределов.

К тому же люди — особенно в неспокойное военное время — изничтожают друг друга чаще и изощреннее, чем звери. И люди при этом с еще большей жадностью впитывают опыт убийств и жизненную силу убитых, даже не осознавая того. Отчего, как вы думаете, ваше высочество, у победителей раны заживаю быстрее? Да оттого лишь, что на их руках больше крови, а под их ногами — больше попранных трупов. Посудите сами… Павшие в честной битве противники, зарубленные во время погони беглецы, добитые на поле боя раненые, вырезанный в захваченных обозах, городах и селениях мирный люд — за счет всех этих мертвецов сами победители, в некотором роде, становятся живее, чем прежде. Многие, очень многие уже познали радость, которую способна доставить лишь чужая смерть. Особую, ни на что не похожую радость с терпким пьянящим привкусом крови…

Магистр многозначительно глянул на Дипольда и вновь выдержал паузу. Дипольд промолчал, не отводя глаз. Он-то знал, о какой радости говорит сейчас инквизитор, но не спешил демонстрировать своего знания. Геберхольд, однако, кивнул, будто разглядев в глазах кронпринца подтверждение неким потаенным, невысказанным вслух мыслям. Продолжил:

— Всем известно, что одержанные победы приносят не только воинский опыт и славу, но и укрепляют дух, вселяют уверенность, множат бесстрашие, крепость и стойкость. А ведь все это и есть проявление постепенно и неосознанно вбираемой в себя чужой жизненной силы. Не случайно ветеран, прошедший горнило многих битв и продолжающий участвовать в сражениях, считается лучшим воином, нежели прекрасно обученный, молодой, отважный и полный сил новичок, чей меч, однако, еще не обагрен вражеской кровью.

Теперь Геберхольд покосился на стоявшего за императорским троном гвардейца-телохранителя. Прошедшего горнило многих битв. На этот раз пауза была короче. Ее почти не было…

— И все же живительная сила чужой смерти не проявляется столь явно, а преимущества ее не столь бесспорны и очевидны, как это могло бы быть, — вновь заговорил инквизитор. — Убийцы, солдаты-наемники и благородные воители, интуитивно вбирающие в себя силу побежденных и убиенных, не обучены обращаться с этим ценнейшим из трофеев. В итоге они используют лишь малую… я бы даже сказал — мизерную ее толику. Используют слепо, неловко, неумело и неумно. А со временем — увы! — и вовсе теряют безвозвратно. Ибо то, что не удерживается осознанно и должным образом, постепенно утекает сквозь пальцы, как вода, и рассеивается бесследно, как дым.

Силу жизни невозможно просто копить в себе, как иной скряга наполняет заветную кубышку: по монете в день… по убийству в неделю. Сохранять, пополнять и приумножать жизненную силу способен лишь тот, кто ведает, как это делается, кто обучен этому. И в полной мере воспользоваться ею по своему усмотрению сможет только он. Vis vitalis — одна из тех эфемерных субстанций, которые легко получить даже непосвященному, но трудно постоянно держать при себе.

— А вы, господин магистр, знаете, как сохранять и удерживать чужую жизненную силу? — поинтересовался Дипольд.

— Знаю. В теории, в общих чертах, — взгляд Геберхольда был открыт, слова — честны. Наверное, честны. — Но не умею. И пользоваться ею не обучен тем паче. Я все же не черный магиер, ваше высочество. Я магистр Святой Инквизиции. Я не тратил с малолетства долгие годы на постижение всех тонкостей темных искусств и запретных наук, и я никогда не практиковался в них.

— А Лебиус, стало быть, умеет?

Инквизитор вздохнул:

— Боюсь, что да. Как явствует из его записей — из тех записей, что нам удалось добыть, — Марагалиус давно и весьма настойчиво изучает способы изъятия и использования чужой vis vitalis. Видимо, он сознательно готовился управлять ею.

— Зачем ему это нужно? — нахмурился Дипольд.

— Жизненная сила — мощнейшая подпитка извне, которую можно использовать в самых жутких магиерских действах, в самых чудовищных экспериментах.

— А конкретные примеры, святой отец?

— Пожалуйста. Самый наглядный пример — голем.

— Голем?!

Дипольд непонимающе воззрился на магистра.

— Насколько я могу судить по краткому анализу изъятых книг Лебиуса и подробнейшим отчетам наших чтецов, механические воины Оберландмарки представляют собой противоестественный сплав мертвого металла и живой плоти. То есть уже не совсем живой. Живой не в привычном нашему пониманию смысле, но передающей мертвой механике жизненную силу человека, которому прежде принадлежала эта плоть. Один из основных и непреложных законов некромантии, являющейся, кстати, основополагающей частью многих темных искусств, гласит…

Геберхольд наморщил лоб, припоминая. Видимо — дословно:

— Живое, умершее однажды, нельзя заставить жить заново. Нельзя оживить и то, что мертво изначально. Нельзя — без жертвы. Но с сакральной жертвой это возможно. Так вот, именно такой жертвой, а заодно и частью голема, становятся специально отобранные Лебиусом люди, прежде отнимавшие чужие жизни и не успевшие еще утратить vis vitalis, обретенную и приумноженную во время совершенных убийств. Люди, полные жизненной силы, замешенной на многих смертях. Ибо только она, сила эта, способна вдохнуть жизнь в монстра, созданного из холодного металла. Только она может дать первотолчок мертвой механике.

— А я-то полагал, что голема поднимает магия, — задумчиво произнес Дипольд.

— Магия сама по себе не всесильна, ваше высочество, — назидательно сказал Геберхольд. — Магия не создает что-то из ничего. Но она способна многократно усиливать уже имеющиеся свойства и ускорять идущие процессы. Магия также может частично изменять внутреннюю суть вещества или субстанции и смешивать воедино несоединимое и несовместимое. Но все же она вторична. В случае с големами первична человеческая vis vitalis.

— Итак, один человек, убивая другого, обретает и некоторое время носит в себе его волю к жизни… его жизненную силу, — подытожил Дипольд. — И от того сам становятся сильнее, не подозревая даже о своем истинном могуществе. Опытный же магиер умеет направить силу убийцы туда, куда пожелает. Лебиус использует ее для создания големов. По крайней мере, и для этого тоже…

— Правильно, — кивнул инквизитор. — Для Лебиуса представляют интерес те, кто запятнал себя чужой кровью. И чем больше — тем лучше. При этом нет особой разницы, совершено ли убийство лично или с помощью посредников, во имя великой цели или ради удовлетворения мелких интересов и амбиций, в порыве благородной ярости или по тайному, тщательно продуманному замыслу, из страсти или от глупости… Любой человек, чей жизненный путь неоднократно прерывал прочие, имеет шанс оказаться в магилабор-зале Марагалиуса и обратиться в голема. Любой, ваше высочество…

— Душегубы-разбойники? — начал перечислять Дипольд. — Палачи? Наемные убийцы? Мародеры, творящие бесчинства над беззащитными? Прославленные рыцари и простые солдаты, убивающие врага на поле брани?..

— А также их синьоры-воители, посылающие на гибель других и чужими руками отнимающие чужие жизни, — добавил магистр. — В этом случае жизненная сила, высвобожденная смертью, распределяется между непосредственным исполнителем убийства и косвенным его вершителем.

— Погодите-ка, святой отец! — вскинулся Дипольд. — Но ведь далеко не каждый станет убивать себе подобного. Тем более в таких количествах, чтобы вобрать в себя достаточно этой самой вашей силы жизни, взметанной на крови. Достаточно для оживления голема, я имею в виду.

— Да, это так, — кивнул Геберхольд. — Не каждый человек — убийца. И не в каждом убийце достанет силы поднять голема. Для этого убить нужно не один раз и не два… Или придется использовать vis vitalis не одного и не двух убийц, что весьма хлопотно и нерационально.

— А в Оберландмарке, насколько мне известно, разбойничьих шаек нет. Душегубство, не оправданное волей маркграфа, там пресекается на корню. У Чернокнижника всегда хватало власти, чтобы поддерживать в своей вотчине должный порядок.

— И это верно, — вновь согласился инквизитор.

— Мародеров и наемных убийц в Верхних Землях тоже никогда не водилось. И палачей у змеиного графа не могло быть слишком много. А синьор, имеющий право казнить и миловать, объявлять войну и заключать мир, там лишь один — сам Альфред Оберландский.

На этот раз магистр кивнул молча. Выцветшие глаза инквизитора выжидающе смотрели на Дипольда.

— Но тогда откуда же Лебиус взял в Оберландмарке убийц, несущих в себе необходимое количество жизненной силы? Где он нашел людей, годных для сакральной жертвы и запуска колдовской механики? Неужели ради создания големов змеиный граф по наущению прагсбуржца пускал под магиерский нож собственных солдат и рыцарей, участвовавших в битвах и проливавших за Альфреда кровь — свою и чужую?

— Если бы возникла такая необходимость — пустил бы, — уверенно ответил инквизитор. — Но в этом не было нужды. Вспомните, сколько беглых преступников со всей империи искало убежища и покровительства в Верхней Марке. Кроме того, подходящий материал для мастераторий Лебиуса специально выращивается в темницах маркграфского замка. Рассказывая о своих злоключениях в оберландском плену, вы ведь сами упомянули и об отборе смертью. Несколько узников содержатся в общей камере, как пауки в закрытом кувшине. Задача — выжить одному. Выжить любой ценой, любым способом. И прежде всего — путем убийств прочих сокамерников. Выживший — самый злейший, сильнейший, выносливейший и хитрейший — вбирает в себя vis vitalis убитых и отправляется в мастераторию. А оттуда выходит уже големом.

Так вот оно что! Да, следует признать, теория Геберхольда не лишена логики и многое объясняет. Многое, но не все.

— Что ж, — устало вымолвил Дипольд. Затянувшаяся беседа уже начинала его утомлять, а между тем самого главного, важного самого, он до сих пор не услышал. — Ваши доводы и аргументы весьма мудры и чрезвычайно занимательны, святой отец, но я по-прежнему не могу взять в толк, какое отношение все это имеет ко мне?

— Вы — один из них, — ответил магистр кротко и коротко.

И — непонятно.

— Один из кого? — тряхнул головой Дипольд.

— Из тех, кто интересует Лебиуса в первую… в наипервейшую очередь. Вы участвовали во многих битвах и турнирах, вы убивали сами и бросали в бой отряды верных вассалов. И…

Геберхольд на миг отвел глаза.

— И?

— И сейчас именно вы, ваше высочество, более, чем кто-либо другой, предрасположены к дальнейшим убийствам в еще больших масштабах.

— Предрасположен? — нахмурился Дипольд. — Это еще почему?

— Такова ваша прирожденная натура. И таковы сложившиеся вокруг вас обстоятельства. Вы ищете славы, вы пылаете жаждой мести и вы не всегда способны сдерживать себя.

Дипольд поморщился, но промолчал. Магистр продолжил:

— При этом вы ведь уже не просто пфальцграф, вы — кронпринц. А значит, ваши потенциальные возможности в деле умерщвления других возросли многократно. Ну и наконец, есть еще одно обстоятельство. Поверьте, мне нелегко говорить об этом, тем более в присутствии вашего отца…

— В чем дело, господин магистр? — Дипольд еще сильнее свел брови. — Раз уж начата эта беседа, то будьте любезны — договаривайте до конца.

Геберхольд договорил. Сухо и бесстрастно:

— В трактатах, принадлежавших Лебиусу и изъятых Святой Инквизицией, смутно упоминается некий ритуал, который, судя по всему, был свершен над вами.

— Ритуал? — Дипольд вздрогнул. — Какой еще ритуал?!

— Магиерский, ваше высочество, — с тяжелым вздохом ответил инквизитор, — сделавший вас бездонным сосудом для vis vitalis, из которого взятая у других жизненная сила уже не просачивается вовне.

— Меня?! — скривился Дипольд. — Сосудом?!

— И хуже того — пробудивший в вас опасные страсти, которые прежде вы худо-бедно, но все же могли подавлять. Которым вы противостояли… пытались противостоять, по крайней мере. Раньше. А ныне…

Еще один вздох сожаления:

— Ныне вы сделались полностью подвластным им.

— О чем вы?! — Дипольду стало совсем не по себе. Одно дело — выслушивать досужие, ничем не подкрепленные домыслы отца, и совсем другое — слышать ТАКОЕ из уст верховного магистра Святой Инквизиции! По спине под камзолом противными липкими ручейками струился холодный пот. — Вы хотите сказать, что меня… Меня заколдовали? Изменили посредством магического вмешательства?

«Но как?! Когда?! Каким образом?!» — мысли носились в голове, словно перепуганные птицы по клетке.

— Не изменили, а, скорее, явственнее и отчетливее проявили вашу сокрытую суть, — печально изрек магистр. — Выпустили то, что всегда подспудно присутствовало в вас, что рвалось наружу, но никак не могло вырваться. Само и полностью — не могло. Ему помогли. Вынули. Вытащили. Дали дорогу и многократно усилили.

— Не понимаю!

— Вас прозывали Славным, ваше высочество. Но порой за громким прозвищем кроется совсем не то, что видится и слышится. Темный ритуал высвободил и развил некоторые стороны вашей личности и свойства характера. Те, которые имелись у вас прежде. И которые можно было использовать, наполнив их новым смыслом.

Дипольд тряхнул головой:

— Какие стороны, какие свойства вы имеете в виду?!

— Воинственность. Импульсивность. Вспыльчивость. Гордость. Мстительность. Горячность. Нетерпимость, — перечислял, как рубил, Геберхольд, глядя своими тусклыми глазами в расширившиеся глаза кронпринца. — Стремление к славе и жажда победы любой ценой. Гипертрофированные представления о чести и позоре. Пренебрежение к человеческой жизни. Слепая ярость в бою. Кровожадность. Безжалостность… И это лишь неполный букет, делающий вас идеальным убийцей, которым легко управлять и который не заподозрит наличие чужой воли, довлеющей над ним, над его поступками и над его стремлениями. Сам — не заподозрит. Если некому будет вовремя подсказать и указать.

«Бред!» — подумал Дипольд. Подумал. Поверил. Уверил себя.

— Бред, — твердо сказал он вслух.

— Ваше высочество, — с мягкой укоризной покачал головой магистр. — Почему вы…

Не договорил. Не успел.

— Да потому что никакого ритуала не было! — прокричал Дипольд.

— Боюсь, это не так, ваше высочество, — сочувственно произнес инквизитор. — Просто вы не заметили или не запомнили проведенного над вами ритуала. А это не одно и то же.

— Вы несете чушь, святой отец! Как я мог чего-то не заметить и не запомнить, если с момента вступления в оберландскую темницу всегда находился в здравом уме и доброй памяти.

— А до того момента?

— Что?!

— Судя по вашему рассказу, и вас, и бедняжку Герду привезли в Верхнюю Марку в хмельном полузабытьи. А вино, которым вас старательно опаивали всю дорогу, было несколько… м-м-м не совсем обычным, не так ли?

— Это был целебный бальзам, изготовленный из доброго славного гейнского, — вспомнил Дипольд. — Его, как я полагаю, давали мне для поддержания сил. Я отказывался есть, и…

— Да, возможно, так все и было. В некотором роде — так. Но вам ведь неизвестно, какие заклинания произносились над этим бальзамом? И какие обряды свершались над вами, пока вы находились в пьяном угаре и не помнили себя.

Дипольд почувствовал, как подергивается левое веко. Нехороший признак. Признак великого волнения и беспокойства.

— Потом вас некоторое время держали под присмотром этого… как его… — Геберхольд наморщил лоб. — Мартина… Мартина Мастера, да?.. Вареного, который, как вы впоследствии верно догадались, являлся оком и ухом Лебиуса. Присмотрщики и слухачи — так называют ему подобных. Ну, а потом… потом вас отпустили.

— Я ушел сам! — вскинулся Дипольд.

Хотя, конечно, «я сбежал сам», было бы уместнее.

— Против воли оберландского маркграфа и его магиера? — инквизитор скептически покачал головой. — Извините, ваше высочество, но это крайне маловероятно. К тому же вы благополучно уходили от Альфреда и Лебиуса трижды! В первый раз вам удалось выбраться из подземных темниц, откуда никто более не выбирался. Во второй — вы уцелели под обстрелом магиерских бомбард, уничтоживших практически все ваше войско, ускользнули от големов, добивавших его остатки, и спаслись от засады оберландских стрелков. Ну и наконец, — вовсе уж немыслимое везение — вы смогли вырваться из павшего Нидербурга. С окруженной оберландцами площади. Буквально из-под копыт маркграфского коня. Так не бывает, ваше высочество.

— Я дрался за свою свободу, за свою честь и за свою жизнь! — скрежетнул зубами Дипольд.

— Дрались, — согласно кивнул инквизитор. — Еще как дрались! Убивая и оставляя позади себя все новые и новые трупы. Разные. Нужные и ненужные. Но, может быть, именно это от вас и требовалось? Может, к этому вас и подводили? Аккуратно, постепенно, исподволь…

— Как это «подводили»?! — Дипольд вперился в магистра недружелюбным взглядом. — И что значит «ненужные» трупы? Я убивал, потому что должен был убивать. Потому что иначе было нельзя.

— Разве? По одной лишь этой причине? Ну, хорошо, ваше высочество, тогда давайте обо всем по порядку — начиная с первого дня заключения в темнице маркграфа. Судя по вашим словам, именно тогда вы почувствовали, как что-то внутри вас переломилось. Изменилось. Обновилось. Или просто вырвалось наружу.

Дипольд промолчал. Все так и было. Он рассказывал о своих злоключениях и переживаниях, как просили — не упуская ни малейшей детали. Честно рассказывал. А инквизитор оказался внимательным слушателем.

— Сначала был некто Сипатый из соседней клетки-камеры, — продолжал магистр.

— Хам и мерзавец, — поморщился Дипольд. — Негодяй, посмевший непочтительно отозваться о…

— Да-да, конечно, — мягко, будто успокаивая капризного ребенка, остановил кронпринца Геберхольд. — Вы сломали ему руку о прутья решетки, но убить — не успели. От чего чрезвычайно расстроились. Вспомните, как вам было горько и обидно, когда это за вас сделали другие.

Дипольд слушал, стиснув зубы и вовсю кляня себя за необдуманную откровенность перед инквизитором.

— Потом были пленные послы — уважаемые и знатные люди Остланда, которых вы вполне могли, спасти от лютой смерти в руках голема.

— Но какой ценой! — воскликнул Дипольд.

— Верно, цена была немалой. Вам предлагалось под диктовку маркграфа написать письмо отцу. И у вас имелась весомая причина отказаться. В ваших глазах — более чем весомая. Но — не в глазах тех, кого растерзали стальные пальцы.

— Скажите прямо, святой отец, вы хотите меня в чем-то обвинить? — голос Дипольда дрожал от еле сдерживаемой ярости.

И сдерживаться становилось все труднее.

— Упаси Боже, — в словах Геберхольда не слышалось искренности. Упрека, впрочем, не слышалось тоже. Этот инквизиторский лис знал, как вести себя во время сложных бесед и деликатных допросов. — Я всего лишь хочу сказать, что, когда дело касается конкретных человеческих жизней, зависящих от принимаемого тобой решения, и когда видишь лица тех, кого твое слово обрекает на смерть, все оценивается несколько иначе. Изначальная бесспорность былых убеждений становится весьма размытой, условной и относительной. Полагаю, многие на вашем месте согласились бы написать то злополучное письмо. Тем более что оно едва ли способно было сколь-либо серьезно повлиять на сложившуюся ситуацию. Если здраво рассуждать…

— Если здраво рассуждать, Чернокнижник не отпустил бы плененных послов, вне зависимости от того, написал бы я письмо или нет, — заметил Дипольд. — Их все равно сгноили бы в замковых темницах или загнали в мастераторию Лебиуса.

— Но, возможно, в тот момент, когда решалась… когда вы решали их судьбу, даже столь незавидная участь была для них предпочтительнее, чем мучительная смерть, принятая от механических рук, — чуть отвел глаза в сторону магистр.

— Вы все-таки считаете, что я поступил неправильно, святой отец?! — прищурился Дипольд.

— Правильно… Неправильно… — инквизитор пожал плечами. — Это очень спорная позиция. Точнее, небесспорная. Но сейчас не в том дело, ваше высочество. И не в смерти послов даже. Я не Господь Бог, и не мне решать, насколько правильно или нет вы действовали, находясь в неволе. Я просто пытаюсь показать вам все произошедшее с той точки зрения, которую сами вы, по ряду объективных причин, до сих пор не принимали и не могли принять в расчет. Вспомните свои ощущения, когда на ваших глазах и, как бы то ни было, но все-таки и по вашей воле тоже, вершилась казнь. Вы чувствовали, как вас что-то переполняет… распирает…

Дипольд помнил. Присутствуя при жуткой казни, вершимой големом, он ощущал именно то, о чем говорил сейчас магистр. И ведь опять отпираться поздно: в начале беседы Дипольд уже имел неосторожность подробно рассказать Геберхольду о пережитом.

— И вы прекрасно знаете, ваше высочество: это была не обычная злость, не ненависть и не отчаяние. Это было другое. Вы остро… гораздо острее, чем прежде — до оберландского плена, — прочувствовали чужую жизненную силу, входящую в вас. Вы почти физически ощутили ее. А столь обостренное чутье к подобным вещам есть косвенное свидетельство магиерского ритуала, свершенного над вами.

Дипольд мотнул головой:

— Необоснованное предположение! Совпадение! Я был взвинчен до крайней степени! Я думал о побеге! Я был не в себе!

— Совершенно верно, вы были не в себе, — кивнул инквизитор. — И следующей вашей жертвой… именно жертвой — уж позвольте мне называть вещи своими именами — стал Мартин Мастер. Бедолага с вареным лицом, который помог вам справиться с замками на кандалах и решетке. Благодаря которому вы, собственно, и смогли бежать. Да, он присмотрщик, да, он слухач Лебиуса, но тогда вы об этом знать еще не могли. Тем не менее вы его придушили. А была ли в том суровая необходимость? Какими мотивами вы руководствовались, ваше высочество?

— Он не пожелал идти со мной! — презрительно выплюнул Дипольд. — Этот пес с рабской душой предпочел жизнь на цепи.

— И это все?

— Он мог оказаться полезен Лебиусу и Альфреду. Его руки, вернее… Мартин был одним из лучших оберландских умельцев.

— Действительно был или он просто так говорил вам, ваше высочество? — спросил магистр.

— У меня не было оснований не верить ему, святой отец, — угрюмо отозвался Дипольд. — И уж тем более не было желания оставлять оберландцам хорошего мастера. В живых — оставлять.

— Подозреваю, тут особой разницы нет, — пожал плечами Геберхольд, — в живых или в мертвых. Лебиусу вполне могут сгодиться и мертвые умельцы. Конечно, если вы не догадывались об этом…

— Не догадывался, — огрызнулся Дипольд. — Видимо, в тот момент я был не столь проницателен, как вы сейчас. И я убил Мартина, потому что должен был убить.

— Кому должны, ваше высочество? — тусклые глаза инквизитора смотрели без осуждения и без понимания.

— Господин магистр! — едва не задохнулся от гнева Дипольд. И большего сказать не смог.

— Ваше высочество, я прошу вас снова вспомнить чувства, обуявшие вас после убийства Мартина. Вы говорили, будто испытали облегчение, бодрость и необычайное прояснение в мыслях, ведь так?

Дипольд не ответил. Да и не требовалось сейчас его ответа.

— В вас снова входила жизненная сила другого. И, обретая ее, вы полностью уверились в своей правоте… в праве отбирать чужую жизнь. Схожее ощущение, кстати, возникло у вас и позже — когда вы, расправившись с пьяной стражей, без особой надобности душили дымом десятки, а может, и сотни маркграфских узников.

— Тупых, запуганных, забитых двуногих скотов! — уточнил Дипольд.

— Даже двуногие скоты имеют право на жизнь или то ее подобие, которое они выбирают. Вы же распорядились их судьбой сами, по своему усмотрению. Но продолжим, ваше высочество. Изрубленных вами в магиерской мастератории работников Лебиуса мы опустим, поскольку людьми… настоящими людьми назвать их можно лишь с большой натяжкой. Равно как и то чудовище, покрытое металлической чешуей и обмотанное цепями, которое вы истыкали мечом. Скорее всего, это был какой-нибудь гомункулус, выращенный Марагалиусом для неведомых нам, но, несомненно, гнусных целей. А вот бедняжка Герда… Ее ведь вы тоже насадили на свой клинок.

Дипольд скривился.

— Она находилась в таком состоянии… Вы не видели, святой отец. Смерть для Герды была наилучшим выходом.

— Она сама вам об этом сказала?

— Она не могла говорить. Ее горло…

— Да-да, я прекрасно помню ваш рассказ, — кивнул инквизитор.

— Герда просила убить ее.

— Как вы можете быть уверенным в этом, если она не способна была говорить?

— За нее говорили ее глаза, — ответил Дипольд. — Я видел мольбу в ее глазах.

— А что если она молила вас о пощаде? Просила не трогать ее? Оставить в покое? Как есть? Вы ведь не могли знать наверняка…

Дипольд скрежетнул зубами. Вообще-то, в последний миг своей жизни дочь нидербуржского бургграфа Герда-Без-Изъяна отчаянно мотала головой. Да, она не хотела умирать. Тогда он счел это минутной слабостью сломленной девчонки. И все решил за нее. Сам.

— Потом был старый конюх, — вновь заговорил инквизитор. — Так?

— Я должен был бежать, — процедил Дипольд. — Старик стоял на моем пути.

Геберхольд вздохнул:

— Старик. Всего лишь беспомощный старик…

— Он мне мешал!

Еще один вздох инквизитора:

— Неужели вы ни разу не задумывались о том, что вашему побегу из оберландского замка не столько препятствовали, сколько способствовали? О том, как много было чудесных совпадений и полезных вещей, попадающих вам под руку в нужный момент? Мастеровитый сосед, умеющий изготовить отмычку из любого подручного материала. Вилка на столе маркграфа, которую оказалось совсем нетрудно под шумок унести с собой, и которая вполне сгодилась в качестве самодельного ключа. Темничные запоры, которые легко открывались этой самой вилкой. Пьяные до полусмерти стражники, не способные оказать вам должного сопротивления. Незапертая магиерская мастератория, куда вас столь удачно загнали. Рука голема, которой так удобно срывать решетки с окон. Цепь подходящей длины для спуска вниз — по ту сторону замковых стен. Маркграфские стрелки, палившие вам вслед, но так ни разу и не попавшие. Ну и конечно, прекрасный резвый конь, подходящий для бегства и охраняемый лишь безоружным пожилым конюхом, коего вы зарубили без колебаний и без жалости.

— Старик стоял на моем пути, — скрежеща зубами, повторил Дипольд.

— Конечно-конечно, — успокаивающе поднял руки магистр. — А потом на вашем пути оказался бедняга Фридрих, оберегавший вас, но не уберегший себя. И представитель Нидербургского совета, не пожелавший отдавать вам городские бомбарды и лишившийся за это головы. И капитан нидербургских же арбалетчиков, показавший вам ворона с человеческим глазом и взывавший к осторожности. Все они мертвы. И — увы! — не только они.

У замка Чернокнижника полегло немалое воинство, которое именно ваша воля привела в Верхние Земли. Погиб инквизитор, чьей одеждой вы прикрывались от чужих глаз, погиб торговец-кожевник, подвозивший вас на своей повозке. Да, еще погиб оберландский трубач, которого вы так ловко зарезали на рыночной площади Нидербурга. Но когда вы бежали оттуда… когда вам позволили бежать с площади — для оберландцев это послужило поводом к избиению горожан. Вы ведь слышали крики избиваемых? В некотором смысле, смерть нидербуржцев тоже на вашей совести. Как, кстати, и смерть гвардейца, которому вы велели взорвать повозку с големом. А сколько еще будет смертей по вашему слову, по вашей воле и от вашей руки? Жизненную силу скольких людей вы еще должны вобрать в себя?

Вопрос, повисший в воздухе, по всей видимости, был риторическим. Но до чего же он был неприятен!

— Кому и зачем все это понадобилось?! — не сразу и с превеликим трудом выдавил Дипольд. — Тайком проводить надо мной магиерский ритуал, а после — отпускать?

— Кому? Ответ очевиден — прагсбургскому магиеру и, возможно, оберландскому маркграфу. А вот зачем… — Геберхольд развел руками. — Скажу честно: этого я не знаю. Может быть, Лебиусу известен некий способ выкачивать vis vitalis, собираемую вами, и использовать ее по своему усмотрению. А может быть, дело в другом. Полагаю, это до конца не ведомо даже змеиному графу. Только Лебиус Марагалиус сумеет ответить на вопрос — зачем. Но я точно знаю другое, ваше высочество. Если вас не образумить, если не остановить вас, вы исполните тайный замысел Лебиуса, об истинной сути которого мы сейчас даже не подозреваем. Рано или поздно, но непременно исполните. Ибо вы уже стали… вас сделали… сродни… голему. Голему во плоти, в слепом неведении исполняющему чужую волю.

Слова были жестки, непозволительно жестки и жестоки, а тон инквизитора — мягок. Верховный магистр имперской Святой Инквизиции не обвинял, а, скорее, сопереживал и искренне сочувствовал Дипольду. Хотя насколько искренне? Возможно, он лишь стремился произвести такое впечатление. На кого? На кронпринца? На кайзера?

Дипольд мельком глянул на родителя.

В глазах Карла Остландского, давно — целую вечность назад — умолкшего и не проронившего с тех пор ни единого слова, блестела влага. Броня невозмутимости и отрешенности, за которой он пытался поначалу укрываться, раскололась окончательно и теперь беззвучно отваливалась громадными кусками.

Дипольд отвел глаза от императора, полоснул жгучим взглядом по кроткому лицу инквизитора. Взглядом, полным лютой, волчьей ненависти. Святой отец даже не поморщился.

Кулаки Дипольда были сжаты до боли. Дыхание хрипло вырывается сквозь стиснутые зубы. «Сродни голему», значит! «Исполняющему, значит, чужую волю!» Ох, до чего же он ненавидел сейчас этого святошу! За то, что тот посмел сказать слова, которые сказал. А более того — за то, что в произнесенных словах Геберхольда — страшных, жутких — таилось нечто очень похожее на правду. Не разумом — сердцем — Дипольд чувствовал это. И готов был раздавить собственное сердце.

Ибо оно, проклятущее, уже начинало верить инквизитору.

— Прошу понять меня правильно, ваше высочество, — опустив глаза, тихо и задушевно продолжал тем временем магистр. — В этих стенах не ведется закрытый инквизиторский процесс. Я всего лишь объясняю природу произошедших с вами перемен, постичь которую самостоятельно вы никогда бы не смогли. Собственно, уже объяснил. И теперь мы трое — его императорское величество, — Геберхольд низко склонил голову перед кайзером, — вы, — поклон перед кронпринцем магистр обозначил кивком попроще, — и я — должны сообща изыскать хоть какую-то возможность помочь вам. И вам, и всей империи, на которую обрушилась невиданная и неслыханная доселе беда.

Что-то подсказывало Дипольду: решение уже принято, возможность изыскана.

— Интересно, а о ком вы все-таки печетесь больше? — он зло усмехнулся. — Обо мне или об империи?

— Ваше высочество, прошу вас… — инквизитор владел собой гораздо лучше Карла Осторожного, и скрытое раздражение магистра, если таковое вообще имело место, наружу не просачивалось. Дипольда действительно просто просили… пока — просили… ответственнее отнестись к возникшей проблеме. Отринуть эмоции, подавить обиду, совладать с клокочущей в душе яростью.

Небольшая заминка и непродолжительная пауза вернули беседу в прежнее русло.

— Я уже упоминал, что Святой Инквизиции немало известно о запретных искусствах, но сами творить темное колдовство мы не способны. А значит, и снять с вас магиерские чары нам сейчас не под силу.

Да уж, логика магистра была безупречна. И хотя Геберхольд говорил все тем же мягким увещевающим голосом, речь его становилась пугающе похожей на приговор инквизиторского суда.

— Из всего вышеизложенного следует неутешительный вывод. Воспрепятствовать исполнению неведомых еще, но, несомненно, ужасных планов Лебиуса и оградить вас от невольного в них соучастия возможно лишь двумя способами. Первый — убить…

Негромкое, краткое, но емкое слово, сорвавшееся с уст инквизитора, зловеще прошелестело в напряженной тишине полутемной залы.

— Убить? — пересохшими губами спросил Дипольд. — Кого?!

— До Лебиуса нам пока не добраться, — спокойно ответил инквизитор. — До Чернокнижника — тоже. Убить вас, ваша светлость…

Вздрогнул и грозно свел брови Карл Остландский.

Положил ладонь на рукоять меча Дипольд Гейнский.

Шевельнулся трабант за императорским троном.

Верховный магистр Святой Инквизиции выдержал еще одну невеликую пауза. Чтобы оба — и кайзер, и кронпринц — лучше поняли?.. Чтобы как следует прочувствовали серьезность ситуации?

— Он, разумеется, совершенно неприемлем для нас, этот способ, — с продуманным запозданием уточнил магистр.

Геберхольд обратил взор на Карла.

— Во-первых, если рассуждать чисто теоретически, само по себе убийство кронпринца в военное время, пусть даже и в интересах империи, чревато большими осложнениями и неприятностями, — выцветшие глаза инквизитора смотрели, не моргая. — А во-вторых, я бы, разумеется, никогда не посмел предлагать вашему величеству умертвить единственного сына и наследника.

Дипольд криво усмехнулся. Что ж, отрадно слышать. Хотя упоминание об убийстве уже можно считать завуалированным предложением.

— Каков второй? — недружелюбно и невежливо, ибо не чувствовал он сейчас ни малейшего желания соблюдать приличия, поторопил Дипольд. — Второй способ, святой отец?

— Второй…

Магистр вновь повернулся к кронпринцу. Еще одна тщательно отмеренная пауза.

— Второй и, как мне представляется, на данный момент самый оптимальный вариант — это лишить вас самого, ваше высочество, возможности убивать и посылать на смерть.

— И как, интересно? — прищурился Дипольд. — Отрубить руку, держащую меч, и вырвать язык, отдающий приказы в бою? Или, быть может, остаток своих дней мне предстоит провести в темнице?

Инквизитор и император переглянулись. На этот раз наконец заговорил император. По-отечески ласково и назидательно:

— Дорогой мой сын, в том, о чем ты говоришь, не будет никакой нужды, если, изведав вкус горькой правды, ты сам в полной мере осознаешь свое положение и найдешь в себе силы не идти более на поводу у своих страстей и тайных помыслов Лебиуса. Если вложишь меч в ножны, если замкнешь уста и скрепишь свое горячее сердце. Если добровольно откажешься от воинской славы, безоглядная погоня за которой привела тебя в логово оберландского змея.

Дипольд поднял бровь. Если — сам? Интересный поворот… Неужели Карл Осторожный готов настолько ему довериться?

— К тому же буду с тобой откровенен, любимый мой сын, — продолжал отец, — мне бы не хотелось, чтобы по империи поползли слухи о кайзере, заточившем в темницу непокорного кронпринца. О твоем возвращении уже знают многие, а все прочие узнают в самое ближайшее время. И у моих подданных, а хуже того — у выборщиков-курфюрстов, может возникнуть вполне закономерный вопрос: если кайзер и кронпринц находятся в ссоре друг с другом, то как они смогут сообща вести войну с Чернокнижником? Войскам сейчас, как никогда, нужно единение в верхах. Лишь в этом случае мы еще можем победить. И мы должны быть едины, сын. Хочешь ты этого или нет, но нам с тобой отныне надлежит стоять плечо к плечу, ехать стремя в стремя и смотреть в одну сторону.

Дипольд усмехнулся в ответ на горячую речь родителя. Вот, оказывается, в чем дело! Вот сколь хитро и прихотливо переплетается порой отцовская любовь и имперская политика!

— Ну, предположим, я проникся, — сказал он. — И что ты предлагаешь мне, отец? Какую альтернативу заточению?

Карл поморщился. Однако, тут же совладав с собой, кайзер отвечал ровно и спокойно:

— На людях мы всегда будем держаться вместе, и никто не должен замечать меж нами никакой вражды и неприязни. Ты примешь участие во всех моих походах и боевых операциях. Ты будешь присутствовать в ставках и на военных советах. Но ты не станешь отдавать приказы другим и лично вступать в битву с оберландцами.

— М-да, — скривился Дипольд. — Чувствую, мне предстоит пытка похлеще тех мук, что испытывают жертвы Лебиуса в его магиерских мастераториях. Участвовать в войне и не сражаться с врагом — тяжкое испытание.

— Ты должен выдержать его, ибо только так возможно расстроить замысел проклятого прагсбуржца, в чем бы он ни заключался. А я и господин магистр всегда будем рядом, чтобы помочь тебе.

— И уж, наверное, не только вы двое, — понимающе хмыкнул Дипольд.

— Ты согласен, сын?

— А у меня есть выбор? Ну, если не принимать в расчет темницу и смерть?

И вновь в полутемной зале повисла пауза. Инквизитор молчал, отведя взор. Император выжидающе смотрел на кронпринца.

— Согласен, — вздохнул Дипольд. — Я постараюсь, отец.

Если ради того, чтобы сорвать неведомые планы оберландского маркграфа и его колдуна, придется временно вложить меч в ножны — что ж, он действительно готов постараться. В конце концов, все временное рано или поздно заканчивается…

Кронпринц повернулся к магистру. Добавил, обращаясь уже к Геберхольду. Теперь — только к нему:

— И я ОЧЕНЬ постараюсь, если мне предъявят наглядные и неопровержимые доказательства всего сказанного вами, господин магистр. Настоящие доказательства, свидетельства более весомые и убедительные, нежели голословные утверждения и теоретические умозаключения.

— Доказательства чего, ваше высочество? — со вздохом спросил Геберхольд. — Я повторяю: мы не практики запретных темных искусств, и явить воочию сокрытые следы сотворенного над вами магиерского ритуала не по силам Святой Инквизиции. Наилучшими свидетельствами происшедшего являются сейчас ваши чувства и ощущения. Прислушайтесь к себе. Будьте до конца честны с собой…

Дипольд, однако, не отводил глаз от инквизитора. Дипольд ждал большего.

— Что ж, ваше высочество. Если вы так настаиваете…

— С вашего позволения, святой отец, — с любезным упрямством улыбнулся кронпринц.

Верховный магистр Имперской Инквизиции в очередной раз продемонстрировал мастерство выдерживать интригующие паузы. Затем кивнул:

— Кое-что я попробую вам доказать. Только, предупреждаю сразу, вам это может не…

— Что именно, святой отец? — нетерпеливо перебил Дипольд. — Что вы можете доказать?

— Что просто так оберландский маркграф и прагсбургский магиер не отпускают ни-ко-го, — Геберхольд выделил последнее слово.

— Барон фон Швиц? — догадался Дипольд.

— Да, ваше высочество, видимо, пришло время поговорить и о нем.

— Что вы намерены с ним сделать? — Дипольд нахмурился. — Людвиг спас мне жизнь, и сам чудом вырвался из Верхних Земель…

Инквизитор покачал головой.

— Ему позволили спасти вам жизнь. А что касается чудесного возращения фон Швица… Видите ли, светлых чудес во владениях змеиного графа не бывает. Только черная магия Лебиуса и злая воля Альфреда Оберландского. Ваше величество?

Магистр вопросительно взглянул на кайзера. Император кивнул. Геберхольд подошел к двери. Чуть приоткрыл. Приказал кому-то:

— Внесите…

За дверью, похоже, ждали этого зова. В залу беззвучно вошли, словно вплыли, двое. Воины Святой Инквизиции. Каратели, тщательно скрывавшие лица под застегнутыми капюшонами и — не столь тщательно — кольчуги под складками плащей. Один нес легкую, но устойчивую треногу — высокий раскладной столик, какие нередко используются в походных богослужениях. Другой держал в руках серебряный поднос.

На огромном блюде лежал округлый предмет, прикрытый темным платом еще более надежно, чем лица инквизиторов. Вот только влажных пятен, расплывавшихся по плотной ткани, скрыть было нельзя. И струйку крови, натекшую на край подноса.

Первый каратель установил треногу перед императорским троном — между кронпринцем и магистром. Второй аккуратно поставил на нее поднос. Оба замерли в почтительным полупоклоне, ожидая дальнейших указаний.

— Ступайте, — велел Геберхольд.

Поклонившись еще раз и еще ниже, так и не произнеся ни слова, каратели удалились столь же бесшумно, сколь и появились. Дверь за ушедшими плотно притворилась.

Дипольд, впрочем, не смотрел на инквизиторов. Дипольд не отводил взгляда от выставленного посреди залы подноса. Кровоточащий округлый предмет был размером с человеческую голову. Скорее всего, это и есть голова. Вот только чья? Неужели…

Геберхольд аккуратно, двумя пальцами, за самый краешек — тот, что почище и посуше — взял темный плат. Сдернул покрывало с подноса. Брезгливо бросил на пол.

Густо запятнанная ткань тяжело пала на каменные плиты. На начищенном до зеркального блеска серебре в луже подсыхающей крови лежала голова медвежьего барона Людвига фон Швица.

«Оберландский палач-голем бросал человеческие головы в простую плетеную корзину, — отчего-то подумалось Дипольду. — А у нас их кладут на серебряные блюда».

Голова фон Швица лежала на правой щеке. Изуродованное чудовищным шрамом и посмертным оскалом лицо смотрело на кронпринца. Правый глаз — закатился. Левый, казалось, еще взирает на происходящее из небольшой щелки между веками. Страшная, едва-едва затянувшаяся рана, уходившая от переносицы к уху, была сейчас похожа на продолжение левого ока.

Ошарашенный жутковатым зрелищем, Дипольд не сразу заметил положенный подле головы, на том же самом подносе, небольшой — меньше засапожника — изящный кинжал с прямым, тонким, обоюдоострым лезвием и золоченой рукоятью.

— Нам, служителям Божьим, непозволительно проливать человеческую кровь, — вновь послышался голос Геберхольда. — Для главоотсечения пришлось прибегнуть к помощи мирского палача, любезно предоставленного его величеством. Но если вы, ваше высочество, вскроете рану, полученную фон Швицем в Оберландмарке…

— Зачем? — глухо спросил Дипольд. — Зачем Людвигу отрубили голову? И для чего мне нужно резать ее сейчас?

Карл Осторожный, чью приемную залу превращали в некое подобие магиерской мастератории, промолчал. Ответил инквизитор:

— Вы ведь хотели доказательств, ваше высочество. Наглядных, убедительных и неопровержимых. Они сокрыты в этом черепе. И вы их получите. Нужно только надрезать рану.

С этими словами магистр протянул кронпринцу маленький, словно игрушечный, золоченый кинжал с серебряного подноса. Оружие негодное для битвы, но для определенных манипуляций («надрезать… рану…») подходящее идеально.

— Конечно, если вы брезгуете и не изволите лично…

Дипольд знаком остановил Геберхольда и взял кинжал из руки инквизитора. Нет, он не брезговал. Он изволил. Лично.

Самым кончиком отточенного, как бритва, клинка Дипольд провел по недозарубцевавшейся еще коже под левым глазом медвежьего барона. Только по коже, надрезая лишь ее. Сначала — меж щекой и нижним веком. Потом рассек свежий — широкий и распухший — шрам дальше — до виска, до уха. Слегка надавливая. Чуть-чуть.

Кожа на лице фон Швица расступилась, обнажив…

— Что это? — Дипольд склонился над подносом.

Его величество Карл Вассершлосский тоже подался вперед. Кайзер даже чуть привстал с трона, чтобы лучше видеть.

В загустевшей сукровице под вскрытым шрамом проступали грубые стежки толстой крепкой нити, вросшей в плоть.

— Шрам на лице всего лишь прикрытие, ваше высочество, — пояснил магистр. — Маскировка следов иной операции. Дальше и глубже должна быть еще одна рана. Видите, ее зашивали? Взрежьте шов. Вот здесь. И здесь.

Дипольд провел кинжалом в указанных местах, на этот раз сильнее вдавливая лезвие. Острие обо что-то отчетливо скрежетнуло. Нити и тонкий слой податливой плоти расползлись, раздались в сторону. Под левой глазницей открылась гладкая изогнутая металлическая пластина, имитирующая кость и уходящая куда-то под верхнюю скулу, под нос, под десну, под мышечные желваки за щекой.

— Выковырните металл, — посоветовал Геберхольд.

Дипольд разрезал щеку, кончиком кинжала подцепил пластину. Надавил…

Металл из кости вышел легко. Выпал из черепа, звякнул о поднос.

Что-то желеобразное, белесоватое и упругое выпирало теперь из зияющей дыры. Гной? Нет, не похоже. Что-то иное.

— Теперь позвольте мне, ваше высочество…

Вежливо отстранив кронпринца, магистр сам склонился над головой несчастного фон Швица. Геберхольд надавил пальцем на верхнее веко левого глаза. Глазное яблоко тут же ушло внутрь — словно провалилось в череп и…

И выдавило наружу другое. Третье.

Именно так! Мертвое правое око оставалось на месте, но из-под взрезанного шрама, словно яйцо из-под курицы, выкатился еще один левый глаз, не удерживаемый более металлической пластиной.

Тайный, сокрытый третий глаз медвежьего барона повис на пучке сосудиков и нервов, опутанных тончайшей проволокой. Глаз холодный, чужой, чуждый, белесый и бесцветный, словно выпавший не из человеческого черепа, а из сосуда с неведомым алхимическим раствором.

Геберхольд осторожно потянул вынутое глазное яблоко на себя. Из огромной дыры, соединявшей левую глазницу и рот фон Швица и уходившей невесть как глубоко за лицевые кости, с влажным хлюпаньем вывалился второй глаз — тот самый, что занимал положенное оку место в глазнице. По всей видимости — родной глаз несчастного Людвига. За этим глазным яблоком тоже тянулась паутина из сосудов, капилляров и проволоки, перемазанной сукровицей. Путаный хвост, насколько мог судить Дипольд, соединял два глаза друг с другом и терялся где-то под черепной коробкой.

Невероятно, но оба левых глаза были все еще живы. Оба чуть подрагивали от прикосновений, словно густой студень на ветру. И оба смотрели. На него. На кронпринца.

— Что?! — только и смог выговорить пораженный Дипольд. — Что это значит?!

— Все очень просто, ваше высочество, — негромко ответил инквизитор. — Бедняга Людвиг действительно попал под удар голема. Но, по-видимому, удар этот изначально был рассчитан на то, чтобы лишить его не жизни, а сознания. В бессознательном состоянии фон Швица доставили в магилабор-залу, где Лебиус провел над ним м-м-м… некоторые манипуляции. Затем барона вновь вывезли за стены оберландского замка, уложили на поле боя и, когда он очнулся, дали возможность бежать.

— Но что именно Лебиус сотворил с Людвигом? — спросил Дипольд. — Что он сделал с его глазом… глазами?

— Он всего лишь укрыл за левым глазом фон Швица другой — магиерский — глаз. Вполне разумно, кстати, с его стороны. Чужеродное око слишком заметно на человеческом лице. Вы ведь помните, как это было с Мартином, ваше высочество?

Дипольд молча кивнул. Он помнил…

— Лебиусу не нужно было, чтобы Людвиг вызывал подозрения. Ему нужно было беспрепятственно наблюдать…

— Но как?! — вскинулся Дипольд, прерывая инквизитора. — Если магиерское око спрятано за настоящим глазом Людвига — как наблюдать?!

— В этом нет ничего невероятного, — вздохнул Геберхольд. — Оба глазных яблока соединены особыми нитями, посредством которых один глаз способен видеть все, что видит другой. А уж то, что зрит магиерское око, доступно и глазам Лебиуса.

— И все же… — с сомнением пробормотал Дипольд. — Прятать два глаза в одной глазнице…

— Уверяю вас, ваше высочество, для опытного магиера возможно и не такое. Лебиус умудрялся вживлять человеческое око даже в птичий череп, а это гораздо сложнее. К тому же левая глазница фон Швица, как вы сами изволите видеть, изрядно расширена и углублена. Места в ней более чем достаточно, чтобы сделать фон Швица магиерским присмотрщиком, не подозревающим о своем предназначении. Впрочем, барон наверняка выполнял функции не только присмотрщика. Маскирующий шрам тянется к его уху…

— Думаете, ухо тоже?

— Уверен. А вы нет? Желаете препарировать дальше? Хотите посмотреть, что на самом деле укрыто под ушной раковиной барона?

Дипольд, качнув головой, положил кинжал с перепачканным кровью острием, обратно на поднос. Хватит. Теперь он верил инквизитору. Третий глаз фон Швица доказывал все. И иных доказательств больше не требовалось.

Вот только…

— Зачем? — никак не мог взять в толк Дипольд. — Зачем Лебиусу понадобилось так поступать с Людвигом? Чтобы следить за войском отца? Но разве для этого не достаточно было воронов с человеческими глазами? Воронов или иных неразумных тварей…

— Думаю, посредством фон Швица Лебиус намеревался следить исключительно за вами, ваше высочество. Именно с вами связаны неведомые нам планы магиера. Именно вы интересуете его более, чем кто-либо и что-либо. Вероятно, Лебиус рассчитывал, что вы всегда будете держать при себе верного человека, отдавшего вам в минуту опасности своего коня и тем спасшего вас от плена.

Дипольд вздохнул. Опустил голову. На душе было скверно и муторно.

— Давно вы догадались, святой отец? Насчет Людвига?

— Сразу. Как только узнал, что фон Швиц благополучно выбрался из Верхних Земель, откуда доселе никто не возвращался. Никто, кроме вас. Ну, а когда я увидел его лицо… Очень уж подозрительно был расположен шрам: возле глаза и уха. Это многое объясняло.

Да уж, объясняло. Многое…

— Как вы считаете, святой отец, Лебиус все еще видит и слышит нас? — спросил Дипольд.

— Не исключено, — ответил Геберхольд. — Но у вас есть возможность пресечь это.

Инквизитор вновь протянул кронпринцу золоченый кинжал:

— Начните с глаза, ваше высочество. С этих двух глаз из левой глазницы. Потом проткните левое ухо. Желательно — поглубже.

Дипольд занес оружие над истерзанной головой несчастного барона…

Лебиус давно умолк, а Альфред Оберландский все шагал и шагал в глубокой задумчивости по главной зале гейнского замка. Самое просторное помещение недавно захваченной крепости было отведено под новую мастераторию. Прагсбургский колдун, правда, еще не обратил его в полноценную магилабор-залу, но основательно уже к тому подготовил.

Вдоль стен и посреди покоев в хаотичном беспорядке располагались многочисленные столы и стеллажи, заставленные колбами, ретортами, жаровнями и тиглями, заваленные массивными томами и невесомыми старинными свитками, засыпанные неведомыми минералами, разноцветными свечами и магическими кристаллами, полными дремлющей внутри колдовской силы. У двери и по углам громоздились доставленные из обоза, но не распечатанные пока ящики и не развязанные свертки. В зале не было еще ни привычной тошнотворной магиерской грязи, ни омерзительного зловония. Но маркграф знал: скоро и здесь все будет столь же загажено, как и везде, где творится черное колдовство. Уж Лебиус-то постарается…

Альфред прекратил наконец бесцельные хождения меж груд магического барахла. Остановился перед неподвижной фигурой в просторном балахоне и огромном куколе, натянутом чуть ли не до подбородка. Маркграф угрюмо уставился на хозяина будущей мастератории. Смотровые прорези в капюшоне прагсбуржца были черны и непроглядны, как проклятая магиерская душа. Густая тень скрывала всю нижнюю часть лица Лебиуса. Даже мертвенная бледность его кожи почти полностью растворялась в темном провале капюшона. Ох, знать бы наверняка, что все-таки таится за ней, за той тенью? За темным куколем, за темными помыслами магиера. Что — на самом деле?

В очередной раз змеиный граф испытал приступ смутной, ничем не объяснимой тревоги. Накатившей внезапно, без всякой причины. В очередной раз Альфред Оберландский по прозвищу Чернокнижник задавал себе вопрос: не совершил ли он роковой ошибки, связавшись с беглым колдуном? И в очередной раз не находил ответа.

Что ж, сделанного не воротишь. Даже самым изощреннейшим колдовством время не повернуть вспять. Обратного пути нет. И он, Альфред Оберландский, по-прежнему нуждается в Лебиусе. Как, впрочем, и Лебиус нуждается в его покровительстве. Да и потом…

Альфред глянул за спину магиера. Неусыпная, верная стража с клинками наголо, как обычно, находилась подле Марагалиуса — на расстоянии удара. За прагсбургским колдуном денно и нощно присматривали лучшие воины оберландской дружины. Им Альфред доверял, на них полагался. Их присутствие успокаивало змеиного графа. Им всегда можно было отдать краткий недвусмысленный приказ, если вконец одолеют сомнения и замучают тревожные мысли, если периодически зарождающееся недоверие к Лебиусу сменится откровенным и навязчивым страхом. Или если магиер вдруг попытается выкинуть что-то недозволенное. Одно слово, один знак — и… Меч в опытных руках все же рубит быстрее, чем творится колдовство.

Ну, а пока… Пока особых поводов для беспокойства, вроде бы, нет. В конце концов, до сих пор все ведь шло благополучно. Все задуманное удавалось. Вот только фон Швиц…

— Значит, Карл Вассершлосский догадался? — после долгого молчания обратился маркграф к магиеру.

— Не он, ваша светлость, — поспешно ответил Лебиус. — Однако у кайзера хватило ума обратиться за помощью и советом к имперской Инквизиции. А святые отцы более осведомлены о темных искусствах, чем это может показаться на первый взгляд. К тому же они наверняка, нашли и переворошили мои прагсбургские бумаги.

— И теперь они знают все?

— Все — нет. Но кое-что — да.

— А главное? Зачем тебе… зачем нам понадобился Дипольд — это им может быть известно?

— Исключено, — в тени магиерского капюшона нельзя было различить улыбки. Но, судя по голосу, Лебиус все же улыбался. — Это я вам обещаю. Никаких записей и никаких книг, способных дать инквизиторам хотя бы малейшую подсказку на этот счет, я в Прагсбурге не оставлял. О наших планах… о наших истинных планах касательно Дипольда они знать не могут.

— Это хорошо, — кивнул Альфред. — Но плохо другое. Мы ведь и сами теперь мало что знаем о Дипольде. Фон Швиц мертв. Отслеживать каждый шаг кронпринца в ближайшем его окружении некому. Тайна твоих крылатых присмотрщиков раскрыта. Отныне мы будем получать лишь редкие и отрывочные сведения о гейнце. И то — если повезет.

— Это не столь важно, ваша светлость.

— То есть, как «не важно», колдун? А если Дипольда, к примеру, тайком казнят, а мы и об этом знать не будем?

Магиерский капюшон чуть качнулся.

— Сам Карл Вассершлосский, сколь бы ни был он осторожен, никогда, ни при каких обстоятельствах не умертвит своего единственного сына и наследника. И другим не позволит. И даже всемогущая имперская Инквизиция не посмеет пойти против воли кайзера.

— А если император и инквизиторы попросту лишат Дипольда возможности убивать?

— Вероятно, они попытаются поступить именно так, — согласился Лебиус. — Скорее всего, попытаются, но…

— Но?!

— Не думаю, ваша светлость, что кому-либо удастся долго удерживать Дипольда.

— Но если ему все объяснят?

— Наверняка уже объяснили. Наверняка, инквизиторы рассказали кронпринцу все, что знали сами. По крайней мере, многое из того. Только и это ничего не изменит.

— Ты уверен, колдун?

— Взгляните сюда, ваша светлость… — Вместо ответа магиер указал на крупную стеклянную реторту, стоявшую на ближайшем столе.

Массивный толстостенный сосуд отдаленно напоминал половину огромного яйца. Широкое, круглое, чуть вогнутое внутрь дно представляло собой устойчивое основание. Сверху прозрачную «скорлупу» венчало узкое горлышко в виде изогнутой спиралевидной трубки. Реторта была наполнена густой жидкостью темно-красного цвета и плотно закрыта разбухшей деревянной пробкой.

Внутри, в кровавой жиже, беспокойно барахтался маленький человечек с большой головой. Непропорционально сложенный, он походил скорее на зародыш, нежели на сформировавшегося человека, однако вел себя слишком активно для неродившегося ребенка. Всякий раз, когда существо касалось стенок сосуда, из закупоренной колбы доносился слабый скрежещущий звук. На пальцах магиерского создания можно было разглядеть маленькие, стального отсвета коготки, а на голом бугристом тельце вместо кожи топорщилась металлическая чешуя — тонкая еще и хрупкая, но способная, вероятно, со временем и при благоприятных условиях превратиться в прочную броню.

Порой к толстому стеклу прислонялось сморщенное, сильно искаженное преломленными лучами лицо. И не понять — то ли младенческое, то ли старческое. Ясно было одно: личико это взирало на внешний мир крайне враждебно. Рот беззвучно, по-рыбьи открывался и закрывался, выпуская, как слюну, струйки маленьких красных пузырьков. Глазки поблескивали злыми огоньками.

— Ну? — нахмурился Альфред. — Твой очередной гомункулус? Ты что, всюду возишь этих тварей с собой, колдун?

— Да, ваша светлость, — кивнул Лебиус. — Я продолжаю опыты с ними и уже добился определенных успехов. Но сейчас речь не о том. Я всего лишь хочу на примере гомункулуса наглядно продемонстрировать вам ситуацию, в которой очутился Дипольд Гейнский.

— Не понимаю! Какая тут может быть связь?

— Самая что ни на есть прямая. Гейнец, так же, как и это существо, с головой увяз в чужой крови. И вся его воля, все доступное ему пространство мыслей и действий тоже стиснуты стенками реторты — незримой, условной, но еще более надежной, чем та, которую вы видите перед собой. Убийства, высвобождающие силу убитых, являются такой же живительной стихией для Дипольда, как питательная кровавая жижа — для выращиваемого мною гомункулуса. Чтобы жить полно и чувствовать, что он живет, Дипольд должен непрестанно множить смерть. Ему уже не остановиться на этом пути. И его не остановить другим. Над ним свершен надлежащий ритуал, и Дипольд навеки пленен своей ретортой — невидимой, неосязаемой, однако достаточно прочной. Выбраться за ее пределы кронпринцу будет столь же сложно, как гомункулусу освободиться из этого сосуда.

Лебиус говорил горячо и убежденно. Даже, пожалуй, слишком.

— Сложно? — прищурившись, переспросил маркграф. — Или невозможно?

— Невозможно! — уверенно выдохнул магиер. — Никак! Ни при каких обстоятельствах!

— В самом деле? — Альфред усмехнулся. — А если вот так?!

Взмах меча, вырванного из ножен.

Блеск стали над столом.

Звон разбитого стекла…

Клинок оберландского маркграфа, проломивший на своем веку немало вражеских шлемов, вдребезги разнес толстостенную реторту. Густая кровь, наполнявшая сосуд, расплескалась по столешнице, тягучими потеками поползла по лежавшим рядом книгам в тяжелых кожаных переплетах. Отбитое изогнутое горлышко с плотно посаженной деревянной пробкой скатилось со стола. Звякнуло об пол у ног магиера.

— Видишь, колдун, любую реторту всегда можно разбить, — назидательно произнес Альфред. — Если ударить посильнее.

— Не любую, ваша светлость, — после некоторого замешательства все же возразил Лебиус. — Не ту, в которой заперт Дипольд. Такие реторты не разбиваются. Они попросту не способны разбиться. Их стенки укрепляет не вульгарная алхимия и даже не высшая магия, а природа и сущность пленника, заключенного внутри. Все дело в том, что он сам выступает в качестве сосоздателя… сотворца своего собственного узилища. Сторонняя же магия всего лишь придает наиболее подходящую для тех или иных целей форму и улучшает свойства уже имеющегося в наличии незримого сосуда. Делает его просторным или тесным, прямым или изогнутым, прозрачным или непроглядным. Дорабатывает, доводит, так сказать, до идеала, до вершин совершенства. Но все же магия здесь вторична.

— А первоначально, выходит, человек запирает себя сам? — недоверчиво спросил маркграф.

— Это довольно обычное явление, ваша светлость, — пожал плечами Лебиус. — Человек, если он слеп и глух, имея здоровые глаза и уши, склонен закупоривать себя в сосудах, выплавленных из алчности и похоти, власто- и честолюбия, уныния, страха и великого множества прочих ингредиентов, смешанных друг с другом в самых различных пропорциях. Вы даже не представляете, сколько людей проживают весь свой век в невидимых ретортах, созданных своими неосознанными стараниями, без какой-либо магической помощи извне. Их воззрения и суждения ограниченны. Их поступки предсказуемы. Их жизнь течет в узком русле, проложенном по простому кругу либо по сложной, но замкнутой спирали, течет, не отклоняясь от заданного направления ни на дюйм, не выбиваясь ни вправо, ни влево, ни воспаряя вверх, ни низвергаясь вниз. И взломать стенки собственной колбы им зачастую труднее, чем перевернуть мир за ее пределами. Такими людьми очень легко управлять. Их удобно использовать в своих интересах. И для этого вовсе не обязательно быть опытным магиером.

— Ты говоришь загадками, колдун, но, кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду…

Слова Альфреда были обращены к Лебиусу, однако змеиный граф, не отрываясь, смотрел на стол, где в вязкой рубиновой луже, среди блестящих осколков — крупных и острых — билось, как рыба на раскаленной сковороде, мокрое существо, высвобожденное из магиерской реторты. Существо пронзительно пищало, загребая тонкими, но сильными ручонками кровавые сгустки и стеклянную россыпь, судорожно суча кривыми ножками, размазывая и разбрызгивая темную жижу.

Гомункулус оказался еще более миниатюрным созданием, чем представлялось, пока он плавал в кровавой ванне за толстым стеклом. Его реальные размеры едва-едва превышали длину и ширину человеческой ладони. Однако лютой ненависти в этой твари хватило бы на десяток свирепых ландскнехтов. Яростный писк постепенно стихал, сменяясь хрипом и бульканьем. Маленькие зубки в бессильной злобе крошили в пыль битое стекло, а коготки оставляли глубокие борозды на влажной столешнице.

Альфред брезгливо и не без опаски тронул копошащийся на столе ком влажной плоти кончиком меча. Человечек из реторты среагировал молниеносно. Зубы и когти вцепились в клинок, словно в горло злейшего врага. Послышался скрежет, свидетельствовавший о необычайной их крепости. Маркграф не без труда стряхнул тварь с меча. Стряхнув же, с изумлением обнаружил отчетливые царапины на закаленной боевой стали.

— Он сейчас готов загрызть любого, ваша светлость, — бесцветным голосом заметил Лебиус. — Но в первую очередь того, кто освободил его из уютной стеклянной утробы, полной сытной теплой крови.

— Меня? — уточнил маркграф. — Твой гомункулус хочет загрызть меня?

— Вас.

— В таком случае жизнь для него — непозволительная роскошь.

Альфред снова занес меч над магиерским столом.

— Не стоит, ваша светлость, — вздохнул Лебиус. — Он уже умирает. Сам…

Действительно, злобный уродец затихал. Маленький человечек с большой головой дернулся еще пару раз — и вовсе перестал трепыхаться. На сморщенном полумладенческом-полустарческом личике застыл звериный оскал. Жуткое… жутчайшее выражение ненависти ко всем и вся. Острые зубы в перекошенном рту твари торчали густо и часто. Таких не бывает ни у младенцев, ни у стариков. У обычных людей вообще не бывает подобных зубов. Маркграф присмотрелся. Зубы гомункулуса, как и его кожа, как и его когти на длинных тонких пальцах, поблескивали металлом.

— Почему? — Альфред опустил меч. — Почему он умер, колдун?

— Вы выпустили его до срока, ваша светлость, — тихо ответил Лебиус. — А я еще не сумел подготовить его к жизни вне чужой крови. Без этого питательного раствора мои гомункулусы обречены…

В словах магиера слышалось искреннее, но без надрыва сожаление. Так проклятая деревенской колдуньей селянка-неудачница привычно убивается об очередном ребенке, не выжившем при родах. Так мастер печалится о незавершенном и погубленном варварской рукой шедевре, готовясь приступить к новому.

— Работай лучше, — холодно посоветовал змеиный граф. — Трудись больше. Продолжай свои эксперименты, и у тебя все получится. Пожалуй, мне пригодятся эти твари. Когда боевые гомункулусы встанут плечом к плечу с шлемами…

Альфред мечтательно улыбнулся.

— С такой армией мне и люди уже не понадобятся. Но вот что касается Дипольда…

Оберландский маркграф качнул перед магиерским капюшоном клинком, измазанным в кровавой жиже.

— Я не знаю, колдун, какому богу или демону ты творишь молитвы, но молись — и притом молись усердно, — чтобы гейнец ненароком не выбрался из своей реторты и не обрел свободы воли.

— Этого не произойдет, ваша светлость, — негромко и устало проговорил Лебиус.

Сухой палец магиера ткнул в маленькое мертвое тельце, облепленное стеклом и кровью.

— Кто покидает свою реторту… свою истинную реторту — не важно, по собственной ли воле или по воле чужой, — тот умирает в муках. А умирать не хочется никому. И уж, во всяком случае, Дипольд был рожден для того, чтобы убивать, а не умирать. Проведенный над ним ритуал лишь развил и выпестовал данное ему при рождении. Неизбывная жажда крови теперь не просто его склонность, это теперь его рок и его темница с замурованным навеки выходом. И сколь бы Дипольд ни противился своему предназначению, сколь бы другие ни пытались изменить его судьбу, кровавая натура гейнца рано или поздно возьмет свое. И чем позднее, тем сильнее сдерживаемые страсти выплеснутся наружу. Нам нужно только немного подождать, ваша светлость.

— Что ж, в таком случае будем ждать, — усмехнулся Альфред. — Но пусть ожидание проходит в войне. Чем больше битв, тем больше соблазнов для Дипольда, не так ли, колдун?

Хищная ухмылка маркграфа была сродни мертвому оскалу гомункулуса.

— Вы, как всегда, правы, ваша светлость, — магиерский капюшон качнулся в почтительном поклоне.

Слабую улыбку, скользнувшую в тот миг по бледным губам Лебиуса, Альфред Оберландский разглядеть не мог.

Небольшое средневековое орудие малого калибра.

Казнозарядные орудия, использовавшиеся в Средние века, но не выдержавшие конкуренции с дульнозарядными бомбардами. Веглеры отличались ненадежностью, часто разрывались при выстреле и из-за недостаточной обтюрации метали ядра на небольшое расстояние.

Бондоком («орехом») в Средние века называли пулю или ядро небольшой бомбарды.

Schlange (нем.) — змея, уж. В реальной средневековой Германии именно так называли длинноствольные дальнобойные кулеврины.

Латинское слово granatus — зернистый, действительно дало название гранатам — как оружию, так и фруктам.

Трабант (драбант) в данном случае — телохранитель.

Вассер — вода, шлос — замок, дворец (нем.).

Stich — укол, колющий удар (нем.). Отсюда и название штыка. Кстати, первые штыки-байонеты не крепились к стволу снаружи, а именно вставлялись в него.

Schnabel — клюв (нем.).

В данном случае описывается принцип действия так называемой пули Минье, простой в изготовлении, эффективной в бою и чрезвычайно популярной в начале и середине девятнадцатого века до распространения казнозарядного стрелкового оружия.

Первые бумажные патроны, значительно ускорявшие процесс заряжания, использовались испанскими мушкетерами с середины шестнадцатого века. В семнадцатом столетии они уже применялись повсеместно практически во всей Европе. Правда, пуля была круглой, ствол мушкета — гладкий, без нарезов, а выполнявшая функции пыжа бумага, конечно же, не сгорала дотла.

В Средние века зачастую мастер, изготовлявший бомбарду, становился при ней же и бомбардиром.

Reiterhammer — молот всадника (нем.).

«Копье» и «знамя» — малые и крупные подразделения, боевые единицы в феодальном войске. Отряды слуг, оруженосцев и вассалов, подчинявшиеся одному предводителю.

Кольчужная или латная обувь средневекового рыцаря.

Vis vitalis — жизненная сила, vigor — то же. Vitalitas — жизнеспособность, cupodo lucis — жажда жизни (лат.).