Кругом на сотни километров безлюдная пустыня Бетпак-Дала. Глинистая почва только кое-где покрыта сизоватой полынкой. Редкие кустики тамариска с нежно-розовыми цветущими веточками далеко видны среди безбрежной равнины. В понижениях белеет соль и похрустывают красноватые сочные солянки, немного похожие на северные хвощи.

Кажется, что никто не может жить в безводной пустыне.

Не журчат здесь ручьи, но их заменяют жаворонки. Они весело распевают в воздухе, за сотни километров от воды. Этим птичкам достаточно влаги в их пище — насекомых. Крупные дрофы-красотки так же не пьют, как и саксаульные сойки, черепахи, тушканчики и многие другие обитатели пустыни.

Вдали кто-то свистнул. Вот свист ближе, ещё ближе, и теперь видно, как перед своими норками встают колышками зверьки, похожие на сусликов. Это песчанки. Они волнуются и пищат не случайно — мимо них крупной рысью бежит облезлая, худая волчица, с набухшими сосками и с тремя песчанками в пасти.

Громко предупреждая друг друга об опасности, песчанки ныряют под землю перед самым носом волчицы и опять осторожно выглядывают из норок, когда она пробегает дальше. Так они передают сигнал тревоги от одного поселения песчанок до другого. Волчица не может застигнуть зверьков врасплох.

Но вот она скрылась из виду, и опять всё кругом кажется безжизненным. Только стремительные пустынные ящерицы перебегают иногда от одной пустой норки до другой, прячась в спасительной тени. Да крупные жуки-чернотелки не спеша проползают по своим делам, далеко выделяясь на сером фоне чёрными сросшимися надкрыльями, которым никогда не суждено раскрыться: у них нет крыльев, а жёсткие, надкрылья — это их броня, предохраняющая от испарения.

Но вот песчанки опять тревожно запищали: вдали снова показалась волчица. Ровной, быстрой рысцой она пробежала мимо, не обращая внимания на зверьков, и скрылась за небольшими буграми. Конечно, у неё где-то недалеко есть волчата, это для них она ловит и носит песчанок.

За далекими буграми волчица перешла на шаг и поползла. Но и здесь песчанки заметили её и тревожно запищали. Тогда волчица притаилась за куртинкой полыни.

Прошло немало времени, пока песчанки успокоились и стали отбегать от норок всё дальше и дальше. Нежные кончики ветвей саксаула около затаившейся волчицы привлекли двух песчанок. Вдруг лёгкий шорох— и зверь серой тенью метнулся на песчанок, отрезав им дорогу к норкам. Лязг зубов — и с двумя зверьками в пасти волчица потрусила опять по равнине, а за ней — снова писк песчанок.

Из-под корявого поваленного ствола саксаула навстречу волчице с радостным визгом выскочило пять волчат. В пустыне волки не всегда роют норы — здесь нет дождей и нет врагов, от которых волчатам надо прятаться, а небольшая ямка-логово возле песчаного бархана служит волкам прекрасным жильём.

Ещё громче «приветствовали» волчицу песчанки, их здесь было множество. Но волчица убегала за добычей подальше, оставляя для подрастающих волчат нетронутыми богатые охотничьи угодья.

До позднего вечера волчица носила песчанок своим щенятам.

Короткие южные сумерки сменила тёмная ночь. На чёрном небе высыпали звёзды. Песчанки попрятались до утра в норы. Улеглась и волчица около своих волчат. Всё семейство серых разбойников уснуло в логове. Тихо повизгивают и чмокают волчата во сне. Да время от времени старая волчица приподнимает голову с настороженными ушами и жадно нюхает воздух. В безлюдной пустыне волки ведут дневной образ жизни, для них необычный.

Едва скрылось солнце, как пустынные тушканчики стали головками выталкивать из норок песчаные пробки. Зверьки появлялись в сумерки там, где днём, казалось, не было ни малейших признаков жизни.

Выскочив из норки, тушканчики мгновенно исчезают, как бы растворяясь в густых сумерках позднего вечера, только цепочки следов утром могут рассказать о таинственной ночной жизни этих крошечных песчаных эльфов. Лишь когда полная луна заливает пустыню сказочным голубоватым светом, можно видеть стремительные игры тушканчиков. Они гоняются друг за другом, мелькая белыми кончиками длинных хвостиков, неожиданно бросаются в стороны, перепрыгивают друг через друга, кружатся — и всё это в гробовой тишине, как привидения, без малейшего шороха — настолько легки эти удивительные создания. Под утро тушканчики искусно затворяют «двери» в свои норки песком изнутри и весь день будут спать, свернувшись клубочком, в гнезде прохладного подземелья.

Посапывая и громко хрустя пойманным жуком-чернотелкой, торопливо бегают по ночам колючие ёжики. Им некого здесь бояться. Даже пустынные сычи не нападают на них, предпочитая ловить беззащитных тушканчиков.

Волчата растут не по дням, а по часам. С каждым днём старой волчице всё труднее прокормить маленькими песчанками своё ненасытное потомство. Волчата ещё долго беспомощны, хотя уже и гоняются с азартом за песчанками, правда без толку. Немало ещё пройдёт времени, пока волчата научатся незаметно подкрадываться к ним или терпеливо караулить их около нор, как это делает старая волчица.

Зоологическая экспедиция раскинула лагерь около родника, недалеко от волчьего бархана. Чудесный весенний вечер уже сменялся ночными сумерками. Закончив ставить палатки, зажгли первый костёр на новом месте. Заря быстро гасла. С каждой минутой делалось холодней. Пение жаворонков и посвистывание песчанок смолкли. Но в тёмном небе, казалось, под самыми звёздами всё чаще и громче раздавались знакомые голоса диких уток и куликов. Заканчивался их массовый весенний пролёт. Птичьи стаи пересекали пустыню точно на северо-восток. По их крикам можно было ночью определить страны света.

Утром два студента-зоолога отправились в первую экскурсию. Всюду саксаульники были сильно повреждены песчанками. Эти пустынные грызуны объели кончики ветвей саксаула на большой площади. Местами саксаульники обратились в сухие, мёртвые заросли.

— Смотри, волк! — показал один из студентов в сторону большого бархана.

И в самом деле, худая крупная волчица выскочила из-за бархана навстречу людям. Это было неожиданно для неё и для них. Со всего разбега она остановилась, взрыв песок, и сразу бросилась в сторону. Как бы спохватившись, волчица вдруг захромала на одну из задних ног, а затем и на переднюю. Так, ковыляя и непрерывно оглядываясь на людей, волчица медленно скрылась в зарослях саксаула.

— Вот досада — не взяли ружья! — воскликнул студент.

— Это она от волчат отводит, хромой притворяется! — ответил другой. — Место для логова самое подходящее: родник рядом и масса песчанок. Идём её следом, откуда она пришла.

Следы на песке легко привели людей к бархану с волчьим логовом у подножия.

Услышав шаги, волчата, радостно махая хвостиками и скуля, выскочили навстречу людям. Но чужой запах мгновенно вздыбил шерсть на загривках, а по белому оскалу крошечных, ещё молочных зубов было видно, что малютки готовы постоять за себя. Только один волчонок продолжал вилять хвостиком и не скалился.

Волчата были ещё настолько безопасны, что студенты одного за другим спокойно брали их за шиворот и совали в рюкзак.

В лагере волчат поместили в пустой фанерный ящик. Они забились в угол и сверкали оттуда зубами. Но убитых песчанок и разведённый молочный порошок в чашке съедали с дракой, как только их оставляли одних.

Совсем иначе вёл себя один из них. Стоило подойти к ящику, как он вставал на задние лапки, скрёб передними стенку, скулил и отчаянно вилял хвостиком. Невероятно, но он просился на руки к людям!

Это было настолько удивительно, что все едва дождались возвращения в лагерь начальника экспедиции. Он был опытный зоолог, и к нему наперебой полетели вопросы молодёжи.

— Я знаю несколько таких случаев, — сказал зоолог, беря в руки волчонка. — Один из семи молодых хорьков, выкопанных из норы около Новосибирска, тоже оказался совершенно ручным, а его братья и сёстры были невероятно дики и злы. Этот хорёк жил у меня на квартире вместо кошки два года и был очень забавен. Молодая куница в Заилийском Алатау спустилась из горных ельников, зашла на кордон «Правый Талгар» к моему знакомому леснику Бурову и стала просить подачку со стола. Семья Бурова в это время ужинала. Эта ручная куница несколько лет потом жила в Алма-Атинском зоопарке. Я очевидец этих случаев. Но объяснить эти факты трудно.

Зоопсихология разработана несоизмеримо меньше, чем способы охоты.

Волчонок бегал из палатки в палатку, ко всем ласкался и раздулся шариком от подачек, которые ему каждый давал. Ни разу он даже не подошёл к ящику, где сидели его братья и сестры.

Наступил вечер. После ужина все разошлись по палаткам и, лёжа, молча слушали голоса перелётных птиц в тёмном небе, рассвеченном звёздами.

Чем становилось поздней, тем всё громче скулили и скреблись волчата в фанерном ящике, не давая никому уснуть.

— Отнесите ящик с этими чертенятами подальше от палаток! — раздался наконец раздражённый голос начальника экспедиции из глубины спального мешка, куда он забрался с головой, спасаясь от шума.

В это время удивительный волчонок мирно спал в одной из палаток, вздрагивая во сне, повизгивая и подёргивая лапками.

Утром все проснулись раньше обычного от громкого возгласа шофёра:

— Товарищи, волчат в ящике нет!

Около ящика крупные волчьи следы были хорошо заметны. Ясно, что волчица ночью перетаскала куда-то волчат.

По следам волчицы бросилось несколько человек, на бегу заряжая ружья.

Более километра следы были хорошо заметны на песке. Ровная цепочка ямок бесконечным пунктиром уходила вдаль по прямому направлению от лагеря. Тут же рядом песок был взрыт через метровые промежутки — это волчица прыжками возвращалась к лагерю за следующим щенком.

Но вот следы зверя вышли на гладкий, твёрдый такыр [Такыр — ровная затвердевшая почва в пустыне на том месте, где весной была снеговая вода]. На нём не осталось не только следов волчицы, но и от автомашины, которая накануне прошла здесь. Такыр тянулся далеко, от него в стороны отходили другие такыры.

Волчица искусно использовала твёрдую, как асфальт, поверхность такыра: погоня вернулась в лагерь ни с чем! Навстречу людям, виляя хвостиком, бросился волчонок, словно радуясь их неудаче.

Никто не догадался, что старая волчица перетащила волчат в первую ночь совсем недалеко от лагеря. Пробежав по такыру несколько сот метров с волчонком в зубах, она круто свернула в сторону и через километр сунула своего щенка под куст тамариска на крошечном песчаном островке среди такыра. Сердито зарычав, она заставила волчонка притаиться, а сама во весь дух кинулась обратно к лагерю за следующим.

Волки не способны считать. Волчица перенесла четырёх, в ящике их больше не оставалось, и этих было для неё достаточно, чтобы успокоиться.

На следующую ночь волчица перетащила волчат ещё дальше от лагеря. Она устроила для них логово, расширив и углубив один из выходов старой лисьей норы. Напуганные и замученные перебросками, волчата первое время на «новоселье» были вялыми и тихими. Но скоро оживились. У входа в нору начались безудержные игры и возня.

Песчанок кругом и здесь было много. Но волчата быстро росли, и, как волчица ни старалась, из-за каждой песчанки стали возникать драки голодных волчат. Пищи не стало хватать. И случилось непоправимое — один из волчат вырвал утром из пасти матери первую песчанку и бросился с ней бежать. В несколько прыжков его настигли остальные и вцепились в бока и горло. Брызнула кров. Волчица кинулась было разнимать, но опоздала — в несколько секунд волчата разорвали своего братишку, а потом и съели его.

Ещё на одного волчонка в логове стало меньше.

Волчья семья в пустыне живёт строго по «графику»: не стало хватать песчанок и меню волчьего обеда изменилось — на смену песчанкам пришли новорождённые джейранята. Всюду начался окот самок джейрана, и волчица переключилась на новую добычу.

Вот она бежит против ветра всё дальше и дальше от своего логова. То и дело она увлажняет нос языком: это помогает ей держать направление точно против ветра.

Чутьё задолго предупреждает волчицу: впереди, где-то за кустами тамариска, пасётся джейран. Волчица неслышно крадётся, припадая к земле. Но осторожное животное вовремя замечает врага. Громко простучали её копытца по сухой земле. Лёгкими прыжками изящная газель понеслась в сторону. Волчица бросилась за ней. Какая бессмыслица! Разве может волк-тихоход догнать джейрана? Легконогое животное скачет всего вполсилы, а волчица готова выскочить из шкуры. Высунув язык, она упорно гонится за недосягаемым. Вскоре бока волчицы стали раздуваться, как кузнечные мехи. У волков нет потовых желёз, поэтому мчаться днём для них нелёгкое дело.

Самка джейрана скачет по огромному кругу, в котором лежат её джейранята. Испуганный топот матери — сигнал опасности, и они послушно распластались на земле, вытянув шеи и даже полузакрыв свои большие чёрные глаза.

Вот уже третий круг делает самка джейрана с волком позади. Если бы она бежала прямо, то уже далеко увела бы врага, а затем могла легко оставить его позади и скрыться, припустив изо всех сил. Но самка всё кружит и кружит, рискуя в любую минуту навести волчицу на джейранят. В конце концов этим и кончается беспроигрышная игра для волчицы. До неё долетает по ветерку запах джейраненка. Зверь бросился туда, рванул зубами, и всё кончено: джейраненок спал так крепко, что ничего не слышал. Его сон сразу сменился смертью. У самки джейрана остался теперь только один джейраненок, и то лишь потому, что они притаились порознь и одного из них волчица не заметила.

Долго лежала волчица около своей жертвы, слизывая кровь, пока её дыхание не пришло в норму, а затем поволокла джейраненка к своему логову.

Время идёт, волчата быстро растут. Им уже не хватает и джейраненка, чтобы насытиться, а о песчанках и говорить не приходится. Всё дальше убегает волчица за джейранятами, да и они подросли, и многие из них легко убегают от волчицы.

Но на смену джейранятам подходят тысячные стада сайгаков. Они идут с зимовок в песках Муюну-Кумов и с берегов реки Чу к далёким северным степям Сары-Арки. Вместе со взрослыми бегут весёлые маленькие сайгачата.

Теперь, когда подошли стада сайгаков, волчья семья сыта по горло. Волчица забегает вперёд табун-ков сайгаков и затаивается. Животные, ничего не подозревая, идут вперёд к северу, мелко семеня тонкими ножками и на ходу срывая траву. Горбоносые, несуразные на вид, они стремительны, как ураган, и могут мчаться со скоростью восемьдесят километров в час — быстрее не только всех наших зверей, но даже и многих птиц. Быстрота бега помогла сайгакам перешагнуть через тысячелетия и сохраниться до наших дней со времён мамонтов.

Но это, однако, не спасает сайгака от волчицы, когда она вскакивает в нескольких шагах от него из-за кустика боялыча. Внезапный ужас охватывает животное, и оно несколько мгновений беспомощно топчется на месте; этого вполне достаточно для волчицы… Так и мы иногда, неожиданно увидав под ногами мышь или змею, даже раздавленных, непроизвольно топчемся на месте и машем руками.

Настало время вместе с сайгаками уходить к северу и волчьей семье. Волчата уже настолько подросли, что могут покинуть своё логово и сделаться «пастухами» сайгачных стад.

Две недели лагерь экспедиций находился около родника.

Маленького зверёныша назвали Волчком. Он всюду следовал за людьми во время работы в пустыне. Щенок то и дело бросался на песчанок, но получал только струйку песка в жадно открытую пасть от задних лапок зверька, когда тот исчезал в норе. Приходилось ловить песчанок и давать волчонку. Больше двух песчанок он не мог съесть и, раздувшись, устало плёлся за людьми, сразу утратив ко всему интерес. Стоило остановиться — и Волчок тут же валился на песок и засыпал. Нужно было его будить, прежде чем идти дальше.

Иногда над уснувшим волчонком потешались: люди ложились за куст тамариска и бросали в Волчка фуражкой. Щенок просыпался, зевал и медленно поворачивал лобастую голову вправо, но там никого не было. Энергично голова поворачивалась влево — и там никого нет! Тогда Волчок быстро вскакивал, поджимал хвост, озирался, приседая на задние лапы, и вдруг с жалобным визгом принимался носиться взад и вперёд — он искал людей. А когда находил — неподдельный щенячий восторг невольно вызывал смех.

Устроить запруду на роднике было нетрудно. Члены экспедиции каждый вечер стали купаться. Волчок тоже послушно лез в воду за людьми, когда его звали. Плавал он по-щенячьи, хлюпая передними лапами.

Хлеб Волчок ел, смешно гримасничая, долго жуя и кроша на мелкие кусочки. А сырое мясо торопливо и жадно глотал большими кусками, почти не жуя.

Большеголовый, с толстыми непослушными лапами и голубоватыми глазками, Волчок сделался любимцем всех участников экспедиции.

Работы около родника закончились. Однажды утром палатки были убраны, и всё имущество экспедиции погрузили на машину. Последний осмотр места лагеря — и начальник экспедиции сел в кабину вместе с шофёром:

— Поехали!

Машина вздрогнула, качнулась и плавно двинулась вперёд, набирая скорость.

Волчок послушно сидел на коленях начальника экспедиции. Он присмирел и собрался в упругий комочек. Насторожив ушки, тревожно смотрел вдаль, чуть слышно иногда повизгивая.

А навстречу летели родные просторы пустыни. С ветерком машина проносилась по «асфальту» такыров и с рёвом всползала на песчаные гребни. Всё чаще стали встречаться щебнистые участки почвы. И к вечеру пески и барханы низовий реки Чу сменили бескрайние просторы Бетпак-Далы, покрытые сизоватой полынкой или щебнем.

Начальник экспедиции с интересом следил за волчонком: хвостик его был засунут между задних лапок и словно прилип к животу. Временами волчонок вздрагивал и как-то по-особенному взвизгивал, словно хныкал. Казалось, крошечное животное понимало, что покидает свою родину. Впрочем, вечером на ночлеге Волчок как ни в чём не бывало резвился около костра в незнакомой, чужой местности.

К городской жизни волчонок привык быстро. Держали его на цепочке в саду. Вечером после работы с ним ходили гулять. Только первые дни волчонок поджимал хвост и жался к ногам, когда встречал пешеходов. А потом не стал обращать внимания ни на людей, ни на машины. Но, если ветер начинал гудеть проводами, волчонку становилось страшно.

Собаки при встрече поджимали хвосты, дыбили шерсть на загривках и перебегали на другую сторону улицы с каким-то не то виноватым, не то обиженным видом. Все они выросли в городе и никогда не встречались с волками, но запах зверя воскрешал в них безотчётный страх перед волками, унаследованный от далёких предков, живших около человека сотни и даже тысячи лет назад.

Волчок быстро рос и мужал. К осени он сделался красивым, стройным молодым волком с пышной шерстью, но был всегда ласков и весел.

Соседский щенок-лаверак Лори подружился с волчонком. Оба длинных висячих уха Лори были как бы приспособлены для того, чтобы Волчок мог трепать их, и они всегда были мокрыми после возни двух щенят. Они играли друг с другом до полного изнеможения и тут же валились и засыпали непробудным сном.

«Деликатность» Волчка удивляла всех. Лори бесцеремонно вырывал лучшие куски прямо изо рта волчонка, хотя и был слабее и меньше ростом.

Жил Волчок на цепи около конуры, но относился к этому собачьему домику с полным пренебрежением и ни разу не залез туда. Даже во время осенних дождей он предпочитал спать под открытым небом, свернувшись кольцом и подостлав под себя пушистый хвост.

Наступила зима. Лобастая голова Волчка с пушистыми бакенбардами, полукруглые уши и опущенный хвост издалека отличали его от собак. Но странное дело, он продолжал оставаться ручным и ласковым не только с людьми, которых хорошо знал, но и каждому незнакомому человеку приветливо махал хвостом.

Во время прогулок по улицам Волчок вызывал споры у встречных прохожих. Внешний вид Волчка ясно говорил, что на цепочке по тротуару ведут волка. Но его поведение и добрый взгляд светло-карих глаз вызывал сомнение, и возникал спор. Заканчивался он одним и тем же вопросом:

— Скажите, пожалуйста, это волк или собака?

— Волк.

Встречные шарахались в сторону.

Наступила весна. Пора было ехать в экспедицию, на этот раз на Дальний Восток. Взять с собой Волчка было невозможно. Его отдали на звероферму серебристо-чёрных лисиц. Там он просидел на цепи всё лето.

Надо было видеть не только восторг, а прямо-таки дикую радость Волчка, когда за ним приехали осенью хозяева! Он прыгал, визжал, лизался, стараясь попасть горячим языком прямо в лицо, и бешено носился по двору, гремя цепью.

Наступила вторая зима. Волчок оставался прежним — ласковым и кротким зверем. Только сделался более уравновешенным и «солидным». Он так величественно и красиво ложился на диван, когда его заводили в квартиру, что рука невольно тянулась к фотоаппарату.

Характер Волчка оставался по-прежнему воплощением миролюбия.

Ничего не стоило научить его возить санки. Он вёз их с азартом за город во время зимних воскресных экскурсий вместе с вязанкой лыж и рюкзаков. Это вызывало нестерпимую зависть у встречных мальчишек.

За ремень от его хомутика в лесу держались двое лыжников, и он вёз их во весь дух, свесив язык и распугивая встречных спортсменов. На одну из зимних экскурсий взяли в лес приятеля Волчка Лори. В бору их спустили со сворок. В течение двух часов Волчок ни на шаг не отставал от собаки. Куда бы ни побежал сеттер — волк следовал за ним, как тень. Всю зиму после этого Волчка отвязывали в лесу, и он никуда не убегал от людей.

Крупный двухгодовалый волк среди заснеженного бора был хорошей темой для натурных съёмок фотографов-любителей.

Однажды на крутом повороте лесной просеки Волчок в упор наткнулся на корову — её гнала к речке на водопой дочка лесника, Никто не успел опомниться, как Волчок, взрыв снег лапами, бросился прямо под ноги своим хозяевам, поджав хвост и подняв шерсть на загривке. Он испугался никогда не виданного животного.

Во вторую свою зиму Волчок приоделся, как настоящий франт: длинная пушистая шерсть на щеках напоминала баки господина прошлого века. Подбородок и кончик длинного хвоста были чёрными. На спине выделялось тёмное пятно. Хвост никогда не поднимался выше спины, но движения его были как у собаки — при испуге он поджимал его, при радости размахивал вправо-влево, а когда обнюхивал незнакомый предмет, приседал немного на зад, прижимая уши, а кончиком приопущенного хвоста быстро махал вправо и влево.

Благодарил за ласку Волчок по-своему. Он легонько чесал зубами руку или ногу человека — «искал блох». Или валился на спину, поднимал лапы и принимал позу полной беззащитности. А если в это время ему чесали живот, то он мог лежать так сколько угодно.

Несколько раз Волчок отрывался и вместе с цепью убегал за ворота. Но соседи легко подзывали его и приводили обратно. К концу зимы не только соседи по улице, но и по соседним кварталам знали, где живёт совершенно ручной волк.

Как сторож двора Волчок никуда не годился — он ласкался к каждому человеку.

Двухгодовалый красивый зверь был настоящим певцом, и не «любителем», а «профессионалом». Чтобы показать гостям способности Волчка, нужно было начать издавать голосом протяжные звуки высокого тона. Волчок немедленно вылезал из-под стола, где он любил лежать, и начинал скулить, а потом и «петь». Подняв морду к потолку, он «запевал» очень высоким «тенором», а затем переходил на «баритон» и заканчивал «басом». При этом Волчок приходил в сильное беспокойство. Однако стоило его поласкать, как он успокаивался и укладывался опять под стол на свой хвост.

Однажды зимой с Волчком произошла неприятность. Во время прогулки по городу его решили угостить кусочками свежего мяса около ларька. Волчок обожал сырое мясо. Хватая на лету нарезанные кусочки, волк с жадностью схватил и проглотил случайно оброненную женскую кожаную перчатку, в которой находилось два рубля пятьдесят копеек серебром. Но тяжелая горсть монет не вызвала у него никаких перемен. Шли дни, а волк был, как всегда, весел и приветлив.

Наступила весна, и начались сборы на летние работы в пустыню. На этот раз Волчок был тоже участником экспедиции.

Вот и просторы Бетпак-Далы. Тот же родник и лагерь экспедиции около него, как два года назад, недалеко от песчаного бархана, под которым родился Волчок. Но около бархана нет больше волчьего логова. Старая волчица навсегда бросила это место, после того как люди унесли её волчат. Мало ли других подходящих мест в пустыне для устройства логова?

Первые шаги Волчка в пустыне были очень робкими. Вытянувшись и поджав хвост, он обнюхивал незнакомые предметы. Около лагеря было множество песчанок, и охота на них была быстро освоена Волчком. Он засовывал морду в норку по самые уши и что есть силы с шумом выдыхал воздух в глубь норы. А сам быстро вскидывал голову и озирался по сторонам. Если песчанка находилась близко, она испуганно выскакивала на поверхность по другому выходу и попадала в зубы волка. Он глотал их не жуя, как пельмени. Но чаще фырканье не выпугивало зверьков. Тогда начиналась осада. Волк ложился около норки, положив морду на вытянутые передние лапы, и терпеливо ждал, когда напуганные песчанки успокоятся и вылезут сами.

Кто научил его этому? Ведь точно так охотились его мать и все его предки. Волчок унаследовал эти навыки от них.

Через несколько дней Волчок перестал ловить песчанок около лагеря, стал убегать по утрам далеко от палаток и охотиться только там. К полудню он являлся с раздутыми боками и заваливался спать в тени от палатки. И опять эта привычка добывать корм подальше от «дома» передалась ему по наследству, однако сейчас была явно бессмысленна. Никаких «врагов» он, конечно, не мог привлечь к лагерю экспедиции, охотясь около него. Но волк относился к нему как к своему логову со щенятами.

Так прошло около недели. Никто не опасался, что Волчка подстрелят охотники во время его завтраков песчанками: на сотни километров кругом в пустыне не было ни одного человека.

Однажды утром Волчок, как обычно, убежал охотиться за песчанками. Люди в лагере заканчивали завтрак и готовились к дневным работам. В это время высоко в небе раздался рокот пропеллера. Небольшой двукрылый самолёт сделал круг над лагерем, спикировал, сбросил вымпел и взмыл. Покачав крыльями, самолёт развернулся и полетел обратно.

Сброшенная записка была краткая, как телеграмма:

«Германия объявила войну. Даю час на сборы. С предельной скоростью возвращайтесь в город».

Знакомая, властная роспись директора института, подкреплённая печатью, заканчивала приказ.

От города Джамбула мы поехали пустыней, покрытой редкой сухой полынкой. Несколько часов пейзаж оставался одним и тем же. Но вот, вильнув между двух солонцов, дорога упёрлась в такыр и сразу исчезла. Никаких признаков её дальше не было заметно на твёрдом грунте. Машина, не сворачивая, понеслась по гладкому, как паркет, такыру с удвоенной скоростью. Позади не оставалось даже намёка от следов нашего «газика».

Несколько километров мы пронеслись «с ветерком», пока такыр не кончился, но дороги за ним не было. Пришлось остановиться. Два студента-практиканта побежали по краю такыра искать дорогу — один вправо, другой влево. Однако через несколько минут удушливый летний зной заставил их перейти на шаг.

Едва заметная дорога оказалась на полкилометра правее. Впрочем, она скоро кончилась около сухого колодца. Дальше поехали по компасу, словно по морю на пароходе. На спидометре появлялись всё новые цифры пройденных километров, но никаких признаков человеческого жилья не встречалось. Делалось жутко при мысли, что мы в пустыне за сотни километров от людей; вдруг произойдёт поломка машины?

Вечером на горизонте показались постройки, но только через час мы подъехали к цели нашего путешествия: это был заброшенный рудник. Три года прошло с тех пор, как он опустел. Два ряда низких саманных домиков с плоскими глинобитными крышами зияли чёрными провалами бывших дверей и окон.

Крыши поросли полынью. Посёлок чем-то напоминал кладбище. В конце его стояло несколько юрт и дымились костры, мычали коровы, сновали женщины с вёдрами. Там жили чабаны с отарами овец в летнее время.

Мы осмотрели домики и решили расположиться в них. Шофёр и лаборант заняли двухкомнатный «особняк», а я одну комнату в соседнем домике. Остальные члены нашей экспедиции решили жить в палатке.

Быстро стало смеркаться. Ярко загорелась первая вечерняя звезда. Наскоро поужинав, я нырнул в спальный мешок и почти сразу уснул, измученный тряской и жарой.

Среди ночи меня разбудили дикие крики на крыше. Кто-то там перемещался с одного конца крыши на другой и орал. Голос не походил ни на звериный, ни на птичий. «Что это может быть?» — думал я, стараясь уснуть, но громкие вопли отгоняли сон.

Вдруг под самым окном грянул выстрел и мгновенная огненная вспышка лизнула потолок. Я вздрогнул, но не успел ещё сесть, как за окном чертыхнулся наш шофёр и раздались его удаляющиеся шаги. Очевидно, его тоже разбудили отвратительные крики и он решил избавиться от них.

Утром выяснилось, что он стрелял по огромному коту. Шофёр даже утверждал, что это была рысь, хотя в пустыне лесному зверю, конечно, нечего было делать. Вокруг посёлка была совершенно открытая равнина, укрыться там было негде. Нарушитель ночной тишины скрывался где-то в брошенных домиках.

С ружьём в руках шофёр обследовал все постройки, но никого в них не обнаружил. А ночью, едва мы улеглись спать, дикие вопли опять понеслись с крыши одного из домиков. Два поспешных выстрела, один за другим, оборвали концерт. Но и на этот раз в темноте шофёр промахнулся.

Утром к нам подъехал старик чабан, и мы рассказали ему о ночной охоте на «рысь».

— Зачим рись? Ета кошака, большой, пёстрый! — пояснил чабан. — Люди кочевал город, а он забылся. Шибоко плохой кошак: ворует усе. Сколько раз его убивать начинал, а он слово знает! Вот и ти не попал! Даём ему мала-мала мяса, а то всю ночь мычить. Вчера забили бросить.

— Чем же, дедушка, кот зимой питается, когда здесь нет людей? — спросил я.

— Кто его знает? Мышей, верно, жрёть.

И в самом деле, вокруг построек всюду виднелись норы песчанок, целыми поселениями. Зверьки вставали на задние лапки и смело бегали недалеко от нас, взмахивая длинными хвостиками с чёрными кисточками. Но почему-то брошенный кот летом их не ловил, предпочитая с риском для жизни вымогать у чабанов ужасным мявом скудные подачки.

Вечером я поставил перед входом в комнату тарелку с молоком. Едва начало смеркаться, как за углом промелькнула тень. Я сидел на ящике не шевелясь. Тень промелькнула ещё раз. Наконец я увидел его. Огромный чёрно-белый кот полз из-за угла совершенно беззвучно прямо к тарелке с молоком, не спуская с меня глаз.

— Кис-кис-кис! — позвал я и всё испортил: как футбольный мяч, кот высоко подпрыгнул и мгновенно исчез.

Больше он не появился. Но утром тарелка оказалась пустой, а ночных воплей никто не слышал.

Несколько вечеров ушло на то, чтобы приучить кота не бросаться в сторону при звуке голоса и съедать молоко при мне.

Однажды вечером я придвинул тарелку с молоком ближе к себе. Кот появился в сумерках и долго неподвижно сидел на том месте, где обычно раньше стояла тарелка. Его глаза горели, и он, поводя усами» смотрел то на меня, то на молоко. Кончик хвоста у него нервно вилял.

— Кис-кис-кис! — тихонько позвал я.

Но кот не двигался. Стало быстро темнеть. Наконец он не выдержал и, весь распластавшись, пополз к молоку с рёвом, совсем не похожим на кошачье мяуканье.

Ещё несколько вечеров я приучал кота, всё ближе подвигая к себе тарелку с молоком. На «кис-кис» он больше не обращал внимания, но стоило мне пошевелиться — и кот мгновенно исчезал.

Прошла ещё неделя, и кот вечерами лакал молоко около моих ног, но всё время не спускал с меня огромных глаз. Он вспомнил значение слов «кис-кис" и сразу появлялся из-за угла, как только вечером я начинал звать его.

Настало время, когда я медленно протянул руку и коснулся кота. Он дико закричал, сжался, но остался на месте, а затем вскочил и неожиданно начал тереться о мои ноги. В страстном порыве к человеку он в каком-то экстазе извивался, тёрся, опрокидывался на спину и так дико орал, что мой сосед по домику испуганно закричал:

— Что это у вас там происходит?

Конечно, своим криком он вспугнул кота. Но перелом был сделан. Доверие кота ко мне было завоёвано.

Прошла ещё неделя, и кота удалось совсем приручить. Он смело входил в комнату на зов с высоко поднятым хвостом, лакал молоко, ласкался, но всё время был подтянут и напряжён, держась начеку. Порог в мою комнату был разрушен, и кот свободно проходил между полом и низом двери, не касаясь её спиной. Сила кота и его собранность были так велики, что поднятым вверх хвостом он легко открывал дверь, проходя под ней.

Осенью мы переехали в Улумбель, и я увёз туда кота, возвращённого к жизни среди людей. Перед отъездом в город я подарил его местному ветеринарному врачу. И он живёт у него сейчас, большой, толстый и обленившийся, забыв свою дикую жизнь.

Зима в этом году была снежная. Бураны в горах Тянь-Шаня шумели целыми сутками, забивая снегом ущелья толщиной в несколько метров. В ельниках стояла тишина до звона в ушах.

Молодой охотник Евгений Адрианов и старик лесник поднимались по хребту с ружьями за плечами, В поводу они вели за собой осёдланных лошадей. Две собаки на сворках тянули вперёд. С каждым шагом подъём становился круче, а склоны по обе стороны хребта всё отвесней.

Лошади начали упираться и ложиться. Дальше подниматься можно было только пешком. Охотники остановились. На снегу не было ни одного следа.

— Ты побудь здесь с лошадьми, паря, а я подымусь выше тех камней — нет ли там следьев? — сказал старик лесник, поправляя за плечами ружьё.

Адрианов молча кивнул и устало сел на камень. Его спутник стал медленно подниматься по хребту. Большие камни скрыли его.

Молодой охотник закурил. Лошади стояли опустив головы и тяжело поводили боками. Собаки улеглись у ног. Внизу чернели ельники, занесённые снегом. Далеко вниз уходили холмы предгорий и степь, едва различимая в дымке морозного дня.

Вдруг гулкий выстрел вверху за камнями прокатился по горам, замирая вдали. Ещё выстрел, ещё — и они загрохотали один за другим. Адрианов торопливо привязал лошадей за камень и бросился вверх. Пятнадцать выстрелов насчитал он, пока взбирался вверх. Это был весь запас патронов у лесника. Выстрелы смолкли.

«Неужели что случилось?» — думал Адрианов, торопливо взбираясь по камням и задыхаясь словно рыба, вытащенная из воды. Собаки рвались вперёд на сворках и тянули охотника, как на буксире, помогая преодолевать подъём.

Лесник сидел на камне и смотрел на дно ущелья. По склону виднелись свежие следы кабанов. Все они уходили вниз.

— Впервое довелось видеть такое! — взволнованно сказал старик, когда Адрианов поднялся к нему на камень. — Гляди, свиньи-то под снег схоронились. Земля там, знать, талая, они и роются. А поверху ни единого следа!

— Кого же вы, дедушка, стреляли? — спросил Адрианов.

— Вершинки-то кустов над снегом вздрагивали, когда их внизу задевали свиньи. Я и лупил прямо под снег. Все патроны извёл. А свиньи так и ушли куда-то.

— Вон, вон они! — закричал Адрианов, показывая вниз по ущелью.

Далеко внизу, против привязанных лошадей, выныривали из снега кабаны, быстро взбирались по склону и скрывались по ту сторону хребта.

— Эх, зря ты, паря, ушёл, ишь куда под снегом упороли! — сокрушался лесник. — Пущай кобелей-то, может, я и остановил хоть единого.

Собаки бросились вниз и сразу яростно залаяли перед тёмным лазом под снег. Туда вели следы кабанов со всего склона. По этому лазу дикие свиньи проникли на дно ущелья, занесённого снегом.

— Кто-то там есть, однако, дай-ка патрон, — торопливо сказал лесник. — Айда туда, да проворней!

Охотники быстро спустились в ущелье.

Собаки лаяли, но близко к лазу не подходили. Когда же подбежали люди, они бросились вперёд. Вдруг снег взметнулся, из-под него вырвался огромный чёрный секач, как медведь из берлоги. Ухая на всё ущелье, он с поразительным проворством бросился на собак. Одна из них с визгом взлетела на воздух и кубарем покатилась по снегу, окрашивая его кровью. Сверкая белыми клыками, секач бросился обратно в лаз под снег, но Адрианов успел выстрелить. Кабан взвизгнул, молниеносно обернулся и стремительно кинулся прямо на охотников, громко стуча клыками и брызгая пеной. Адрианов испуганно бросил в снег разряжённое ружьё и стал вытаскивать из-за пояса топор, но тот зацепился за ватник. А кабан был уже рядом. Выручил его старый охотник. Он широко расставил ноги, вскинул ружьё и прицелился. Выстрел грянул, когда кабан был на расстоянии прыжка от Андрея. Пуля шлёпнула в голову зверя, точно между глаз. Кабан взвился на дыбы и рухнул на спину. Он был убит наповал. Лесник бросился к собаке. Она лежала с распоротым животом на снегу, ловя пастью воздух, и стекленеющими, невидящими глазами смотрела куда-то в сторону. Она доживала последние минуты. Десяток самых крупных кабанов не могли бы возместить старику потерю.

— Эх, Полкан, Полкан! Пошто так получилось? — не сказал, а простонал старый охотник.

Кончик хвоста собаки дрогнул — она хотела вильнуть им, но не могла. Лесник отвернулся: ему слишком тяжело было смотреть на умирающую собаку, с которой он столько лет вместе делил на охотах кусок хлеба и ночлег у костра…

Топором охотники разрубили тушу кабана повдоль на две части. Напрягая все силы, они стащили волоком половину кабаньей туши к месту, над которым вверху стояли привязанные лошади. Затем вернулись и притащили вторую половину кабана. Но «уговорить» лошадей спуститься по крутому склону оказалось невозможно. Они храпели, пятились, лягались, рвались в стороны, и охотники ничего не могли с ними поделать. Впрочем, бывалый старик всё же придумал, как спустить лошадей на дно ущелья. Каждой лошади он связал арканом все четыре ноги вместе и повалил на снег. Морды лошадей он притянул и привязал к передним ногам. Животные сделались совершенно беспомощными, испуганно моргали глазами и храпели.

Одну за другой охотники спихнули лошадей с гребня перевала вниз. В вихрях снежной пыли лошади быстро скользнули по крутому склону. Лавина снега поплыла за ними и взметнулась белым облаком на дне ущелья, скрыв всё, что там происходило.

Охотники сели и, как в детстве с ледяной горы, заскользили вниз. На дне ущелья лошадей не было видно. Они с разлёту влетели под глубокий рыхлый снег и скрылись там. Где-то под ногами послышалось фырканье. Руками охотники отрыли и развязали сначала одну лошадь, потом другую. «Доставка» лошадей в ущелье прошла благополучно.

Близился вечер, когда охотники двинулись вниз по пояс в глубоком рыхлом снегу. Вывести лошадей вверх на хребет нечего было думать. Двигаться можно было только вниз. Кони с тяжёлым грузом на спинах поднимались на дыбы и прыгали вперёд, почти исчезая в пухлом снегу. Снова прыжок, ещё прыжок, и так всё время. Вскоре лошади встали, тяжело дыша, мокрые от пота. От них поднимался пар. Так с остановками до темноты прошли не более двух километров. А всё ущелье тянулось на десять километров. Кругом одни камни и снег. Ни одного кустика. Ночевать в снегу на морозе без костра было опасно.

За поворотом ущелья показалось что-то тёмное. Это был десяток елей. Они, как разведчики, поднялись в гору значительно выше еловых лесов по северным склонам. В снегу под ёлками нашлось сколько угодно сухого хвороста — как раз то, что было нужно охотникам.

Около яркого костра лошадей развьючили. Они устало понурились. Им предстояло провести длинную ночь без корма.

Охотники поджарили на шомполе мясо, поужинали и улеглись около костра. Приятная истома разлилась по телу. Неудержимо захотелось спать.

После полуночи сердитое ворчание собаки разбудило охотников. Она злобно лаяла в темноту ночи, на загривке вздыбилась шерсть. Задними лапами собака нетерпеливо взрывала снег, и он отлетал в потухающий костёр, громко шипя. Броситься вперёд собака не решалась.

Охотники подбросили в костёр сухих сучьев. Огонь сразу охватил их, затрещал и поднялся. Совсем близко по снегу к людям подкрадывался какой-то зверь. Его глаза поблёскивали фосфорическим светом, отражая огонь костра.

Лесник прицелился в хищника. Но собака бросилась вперёд и заслонила цель — к костру подползал Полкан! Он виновато смотрел в глаза старого охотника, слабо виляя хвостом, словно извиняясь, что ещё не подох!

Лесник поднял собаку на руки и чуть не заплакал. Он ласкал её, отогревал у костра и ругал себя последними словами.

Полкана отогрели. Но зашить рану было нечем. Разорванной нижней рубашкой туго перевязали рассечённый живот. Провозились почти до рассвета. Собака слабела на глазах и делалась всё безучастней к окружающему. На рассвете она лежала без движения,

Как только рассвело, охотники погрузили на лошадей кабана. Лесник протянул Адрианову ружьё:

— На, паря, пристрели, однако, Полкана, нам его на руках не донести по такому уброду. Да и жить-то ему, сердешному, остались минуты. Зря только мучается. Я поведу лошадей, а ты тут… Ну, бери ружьё, что ли…

— Не могу! — ответил Адрианов, отходя в сторону.

А Полкан, словно понимая, что его ожидает, с усилием просунул хвост между задних лап, прижал его к перевязанному животу и виновато смотрел прямо в глаза хозяина.

— Я и вовсе не смогу стрелять, — глухо сказал лесник.

Охотники растерянно стояли около собаки, не зная, что предпринять. Умирающий Полкан лежал на боку. Кончик хвоста его между ног едва заметно вздрагивал.

Около морды собаки положили большой кусок кабаньего мяса, навалили в костёр толстых сучков и решили, как только доберутся домой, оседлают свежих лошадей и приедут за собакой.

Весь короткий зимний день пробивались они к дороге. Прыжки в глубоком снегу голодных, измученных лошадей делались всё короче. После полудня они стали ложиться. Приходилось развьючивать их, поднимать и снова завьючивать. На это уходило очень много времени.

Только в темноте охотники добрались наконец к овечьей зимовке в начале ущелья. Последний километр лошади, зачуяв сено, прыгали в снегу, не останавливаясь.

В жарко натопленной избушке, за горячим чаем, охотники отогрелись и легли спать.

Глубокой ночью они проснулись.

Разбуженный собачьим лаем, чабан вскочил и бросился к двери.

— Приехал кто-то. Покусают, черти! — сказал он, хлопнув дверью.

— Уч, уч, кеть! — раздался его грозный окрик во дворе.

Собаки сразу смолкли. Чабан долго не возвращался. Потом дверь приоткрылась.

— Айда сюда, товарищ! — позвал чабан. Старый охотник вышел. «Кто это мог приехать так поздно?» — думал Адрианов, оставаясь в избушке.

Но вот дверь порывисто распахнулась, и в избушку шагнул лесник, держа на руках Полкана. Раненая собака опять приползла за хозяином…

Всю ночь старый охотник провозился с Полканом. Отогрел его, промыл рану тёплой водой, а затем зашил её суровыми нитками. Утром на санях он увёз собаку к себе на кордон, за двенадцать километров.

Адрианов на другой день уехал в город. А когда весной проезжал мимо кордона лесника, Полкан встретил его у ворот, радостно визжа и махая хвостом как ни в чем не бывало!

Дикие кряковые утки в Алма-Атинском зоопарке свободно летали с одного пруда на другой. Это всем нравилось: одно дело, когда зверь или птица в клетке, и совсем другое, когда над головой посетителей свистят крылья, проносится стайка уток и тут же садится на пруд, взбивая на его поверхности бурунчики волн.

Наступил апрель. Уткам пришла пора вить гнёзда. Они устроились тут же в зоопарке, под кустиками около прудов. Но одна утка почему-то не нашла подходящего места для гнезда. А время нестись наступило. И утиные крылья на этот раз засвистели высоко над зоопарком. Один круг, другой, и в вечерних сумерках утка улетела совсем из зоопарковских прудов, где она вывелась, прожила лето и зиму.

Зоопарк находится на самом краю города. Всего две улицы отделяют его от колхозных садов. Где-то в гуще этих садов утка устроила гнездо и снесла первое яйцо. На другой день второе, потом третье — девять зеленоватых крупных яиц. Но всё это делалось ночами «по секрету», а днём утка плавала и кормилась вместе со всеми в зоопарке.

Однажды утром утки не оказалось в зоопарке. Не появилась она и на другой день. Прошла неделя — утки не было. Мы решили, что она погибла, и вычеркнули её из списков «жителей» зоопарка. Никто из нас тогда не догадался, что утка спокойно сидит на гнезде за городом, в густых кустах, и греет своим теплом девять яиц.

Только на короткое время утка вставала с гнезда, укрывала яйца пухом, надёрганным из своего брюшка, и жадно хватала молодую свежую травку. Затем наскоро пила из арыка — и бегом к гнезду снова греть свои сокровища.

Никто не видел, как вылупились из яиц пуховички-утятки. Вывелись все девять, друг за другом, без отстающих. Утята быстро обсохли, и наступил самый ответственный момент в их жизни. Первый день утята могут обойтись совсем без пищи, и за это время утке надо добраться с ними до озера, где им предстоит вырасти.

И вот началось!

Вытянув шею и озираясь, утка зашагала от гнезда. Утята вперевалку поплелись за ней: впереди самые сильные, последними — кто послабее.

Утка повела вереницу пуховых шариков домой — в родной пруд зоопарка.

Чёрные лапки её крошек благополучно протопали более километра по садам, и все девять оказались в огороде крайней усадьбы. Короткий отдых, и снова в путь. Первую безлюдную улицу утка с утятами пересекла без приключений и опять дала утятам отдохнуть в палисаднике чьего-то дома! На её счастье, собака крепко спала у крыльца, навёрстывая бессонную ночь. Большой серый кот в это время дремал за окном на подоконнике. Он лежал, поджав передние лапки «муфточкой», обвив себя с боку хвостом. Вдруг глаза его широко открылись, как два зеленоватых ёлочных фонарика, — он увидал за окном утку с утятами. Не подозревая опасности, утиное семейство вперевалку прошлёпало лапками мимо и стало удаляться.

Кот вскочил, раздул хвост трубой и как бешеный заносился по квартире. Но все окна были закрыты, а дверь заперта на ключ. Хозяева ушли на работу и закрыли дом.

Утка спокойно провела выводок в огород соседнего дома, потом во двор, нырнула в подворотню и остановилась: перед ней оказалась асфальтированная улица, а за ней забор зоопарка. Машины то и дело проносились мимо, шли люди, ехали велосипедисты. Утята разлеглись в тени под воротами, стали зевать и один за другим уснули. Крошки ещё не умели бояться. Но утка вся взъерошилась, распушилась и приоткрыла клюв, хотя пока ей никто не угрожал.

Кто бы мог подумать, что это дикая, а не домашняя утка с утятами?

Время шло. Наступила вторая половина дня. Утята скоро запросят есть и пить. Надо было довести их до пруда во что бы то ни стало. А утка всё ждала и ждала, когда проедут все машины и пройдут люди. И, наконец, она дождалась. Случайно на несколько минут улица опустела. Утка крякнула как-то по-особенному, повелительно. Утята мгновенно проснулись. Утка ещё раз крякнула призывно и зашагала по асфальту. Вереница утят послушно поплелась сзади. Но улица, как нарочно, опять наполнилась машинами. Они неслись прямо на утиный выводок справа и слева. Утка сгорбилась, взъерошила перья и зашипела, широко открыв клюв. Она не походила сама на себя! А машины всё ближе, ближе, и вот «Волга» уже рядом, но шофёр такси резко затормозил и остановил машину в нескольких шагах, завизжав покрышками колёс на всю улицу. С другой стороны остановился автобус, на него сзади чуть не налетел самосвал. Утка остановила всё движение автотранспорта. Она благополучно перешла улицу, а за ней и длинная цепочка утят.

Прохожие с удивлением останавливались и смотрели на эту странную процессию,

Вот и высокий забор зоопарка. За ним прохладный пруд. Всё было хорошо только до этого препятствия, совершенно непреодолимого для утят, но не для утки: она «вероломно» бросила утят, перелетела через забор, плюхнулась в пруд и призывно закрякала. Утка звала утят с той стороны забора, в котором не было ни одной щёлки.

Утята сбились в тесную пуховую кучку, вытянули шейки и запищали, широко открывая крохотные чёрные клювики. Рядом не стало матери, а голос её звучал откуда-то издалека. Утята хором звали мать, а она их.

Чем бы всё это кончилось — неизвестно. Но в это время на пруд пришли птичницы — работницы зоопарка.

— Смотри, Григорьевна, утка-то наша, которая потерялась! — воскликнула одна из них.

Григорьевна была опытной птичницей. Она работала в зоопарке с самого его основания.

— Верно, она! — согласилась Григорьевна. — Где-то утята должны быть, — и услышала хор тонких пискливых голосков за забором.

Около утят остановилось несколько прохожих. Шли споры, ловить их или нет. Кто-то отгонял собаку из соседнего двора. Но в это время прибежала Григорьевна, собрала всех девять в передник и отнесла на пруд. Утята бросились к матери, словно опытные пловцы. Всё семейство уплыло в дальний конец пруда. Там утка и утята спокойно выбрались на берег.

Они были дома!

Ночью налетела сильная буря. Ураганный ветер нёс мокрый снег вместе с дождём. Деревья в Алма-Атинском зоопарке гнулись и со свистом шумели голыми ветвями. Висячие электрические лампочки на столбах раскачивались, и под ними на аллеях метались из стороны в сторону освещенные пятна,

В эту бурную ночь в клетке у енотки Бульки родились енотята. Она лежала с ними в деревянной будке-гнезде. Ни ветер, ни дождь ей были не страшны: будка была из толстых досок, плотная, без щелей. Булька облизала и высушила новорождённых. Они припали к её соскам и зачмокали.

А над зоопарком ревел ураган, всё возрастая и ломая ветви деревьев. С треском повалилась на аллею толстая белая акация, порвав провода и погасив свет во всём зоопарке. Сильным порывом будку повалило на бок. Холодный дождь со снегом полил прямо на сухое гнездо с семейством енотки…

Булька беспомощно заметалась по клетке. Новорождённые отчаянно запищали. Булька схватила одного енотёнка за голову, перенесла его в угол клетки и положила на мокрый холодный пол. Дождь и ветер хлестали в будке, как и снаружи. Жалобный писк енотёнка стал быстро слабеть: он медленно замерзал.

А Булька неистово носилась по клетке то с одним енотёнком в зубах, то с другим. Она «прятала» их в разные углы, снова схватывала и «перепрятывала», пока они не смолкли.

Трагедию Булькиной семьи увидели только утром. Схватив за шиворот последнего, ещё живого енотёнка, она носилась с ним по клетке..

Енотёнка отобрали, согрели, но молоко у Бульки пропало. Юные натуралисты зоопарка бросились по соседним улицам искать кошку с котятами.

После полудня двое счастливых ребят принесли большую серую кошку с новорождёнными котятами. Их обтёрли мокрой тряпочкой, а потом ею вытерли енотёнка, чтобы он так же пах, как и котята. Этим удалось обмануть кошку, и она приняла подкидыша за своего котёнка.

Долго спорили ребята: оставаться на ночь дежурить около кошки или нет? Но Мурка смотрела такими кроткими глазами, что у юннатов исчезло подозрение о кровожадных намерениях с её стороны. Не могла же она целый день облизывать и кормить своим молоком енотёнка, а ночью съесть его!

«Нет, Мурка не способна на это!» — решили юннаты и ушли домой, заперев на ключ юннатскую комнату.

Утром их ждала совершенно неожиданная неприятность — ни кошки, ни её семейства в комнате не оказалось. Мурка выскочила в открытую форточку. Но где же котята и енотёнок?

В комнате перерыли всё, искали по всему зоопарку, но пропажа не нашлась. Обескураженные юннаты собрались на совещание. Что делать? Где искать енотёнка?

В это время в дверь юннатской комнаты постучали. Вошла женщина. Это у неё вчера ребята купили кошку с котятами. Она держала в руках беглянку, а в корзине копошились котята и енотёнок.

Оказалось, кошка за ночь перетаскала их поодиночке домой, где жила, за несколько кварталов от зоопарка.

Всё семейство опять поселили в юннатской комнате, но дверь и форточку на ночь закрыли.

Так вырос в Алма-Атинском зоопарке совершенно ручной енот, кошкин выкормыш.

На следующий год весной лесник Казакпай медленно ехал по тропе своего объезда. Крики кедровок привлекали его внимание. Внезапно лошадь под ним испуганно захрапела и остановилась, насторожив уши. Перед ней по тропе полз рысёнок.

Казакпай спрыгнул с седла, поднял холодного рысёнка и сунул его за пазуху. Он покопошился в тепле и притих. Лесник повернул коня обратно и поехал в город.

Так полуживой и полуслепой рысёнок попал в приёмыши к нашей Мурке. Она без всякого неудовольствия приняла подкидыша, облизала его, и он зачмокал, припав к соску.

Первую ночь юннаты дежурили около кошки, но она относилась к рысёнку, как к своему родному котёнку, хотя он и был ростом почти с неё.

Рысёнок рос не по дням, а по часам. Через полмесяца он сделался крупнее Мурки, а через месяц стал вдвое больше своей кормилицы. И всё же он продолжал сосать Мурку. Это было удивительное зрелище. Пушистая пёстрая кошка покорно лежала на боку, прищурив глаза. Огромный рысёнок, с урчанием, терзал её соски, и казалось, он пожирал самоё кошку.;

Рысёнок вёл дневной образ жизни. Всю ночь он спал на подстилке, в ящике. Мурке не осталось там даже места, чтобы посидеть. Впрочем, она не спала все ночи напролёт, а ловила мышей на аллеях около клеток зверей. Она таскала добычу в ящик своему приёмышу. Утром он просыпался, зевая и потягиваясь, весь обложенный ночной добычей.

Интересно было наблюдать, как Мурка водила рысёнка по саду, приучая к самостоятельной охоте. Степенно и важно она шагала между кустов, насторожив уши, а рысёнку было неудержимо весело: он прыгал, гонялся за бабочками, пытался ловить мух или подползал к кончику Муркиного хвоста по всем правилам рысьих повадок, полученных по наследству от предков. Прыжок — и кончик хвоста Мурки пойман.

Но солидной взрослой кошке совсем не до забав: раз-раз-раз! — несколько молниеносных пощёчин передней лапкой сразу делали рысёнка серьёзней.

Мурка шла на всё, лишь бы её рысёнку было лучше. Она уступала ему не только постель, но и еду. Рысёнок съедал обе порции молока — за себя и за Мурку. Кошка отходила в сторонку, садилась «пеньком», обвив себя пушистым хвостом, и не мигая смотрела, как ест рысёнок. Если в это время мимо проходил наш старый охотничий сеттер, Мурка мгновенно обращалась в разъярённого дьявола, и пёс, поджав хвост, спешил восвояси. После двух порций молока у рысёнка наступал необузданный прилив игривости, а голодная Мурка убегала в сад ловить мышей. Пришлось кормить их в разных комнатах.

Время шло, рысёнок обратился во взрослую, совершенно ручную рысь. На следующий год Мурка выкормила львёнка, потом двух серебристо-чёрных лисиц.

Исчезновение знаменитой кормилицы было таинственным. Она заканчивала выкармливание очередного подкидыша — барсучонка. С вечера Мурка убежала в сад, принесла одну мышь, и это был последний подарок её выкормышу. Больше Мурка не появлялась. Что с ней случилось, так и не удалось узнать.

Речка Асы всегда привлекала меня обилием в ней форели. В горной речке было удивительно много этой красивой рыбки, быстрой как молния. Кто впервые назвал форелью горного османа, неизвестно: оно прочно установилось за ним у нас в За-илийском Алатау. И в самом деле, осман очень похож на кавказскую форель.

Солнце поднялось высоко и жгло немилосердно. Наши кони выбивались из сил на крутых подъёмах, а мы тащились за ними, держась за хвосты и еле передвигая отяжелевшие ноги. Наконец перевал в долину Дженешке был взят. Я невольно остановил коня, любуясь величественной картиной горных вершин. Здесь ничто не препятствовало глазу для кругового обзора, как в степи. В долине кое-где зеленели посевы, а выше чернели ельники. За ними громоздились снежные вершины с вечными снегами хребтов Кунгей-Алатау. На севере, насколько можно было видеть в сильный бинокль, тянулась равнина. Она упиралась в горы, как в стену, — без всяких холмов и предгорий.

Спуск с перевала занял у нас больше времени, чем подъём. Кони съезжали с крутяков, садясь на зад, по-собачьи. Грохот камешков из-под копыт заполнял всё ущелье. Впрочем, за трудную дорогу мы были награждены встречей с архаром — он как видение возник над тропой, мощный, круторогий, взглянул на нас и мгновенно исчез.

К полудню мы подъехали к кошаре около горы Муюс. Зимой в ней держат по ночам овец. На южных бесснежных склонах они пасутся всю зиму.

Мне приходилось видеть много кошар в Казахстане. Из чего только их не строят! Но перед этой кошарой меня буквально выбросило из седла, и я схватился за фотоаппарат — она была искусно сложена из множества рогов архаров!

Видя моё изумление, проводник улыбнулся: — Айда дальше, пожалуйста, их кладбище там! — И он показал камчой в сторону долины речки Дженешке.

Вечером мы остановили коней в узкой щели, поросшей кустарниками, в самых верховьях ущелий Кок-Су и Кара-арча, На земле всюду лежали рога архаров. Здесь были старые, выбеленные солнцем, были и тёмные. Все рога были только старых архаров с крутыми, могучими спиралями завитков, из которых поднимались стволики шиповника и трава. Костей не было. Вероятно, их растащили волки, грифы и сипы. Только одни пудовые рога.

— Отсюда и возили на кошару, как с кирпичного завода. Кладбище это их. Подыхать сюда приходят со всех гор, — пояснил проводник.

И в самом деле, это было похоже на правду.

Но в чём же дело? Почему только рога старых архаров и нет ни одной пары рожек архариц или молодых самцов? Про кладбище слонов в Африке мне приходилось читать у Г. Бауэра в его «Книге о слонах», но про кладбище архаров ещё никто не слыхал.

Так я и уехал отсюда, не разгадав причины скопления рогов архаров. Ночевали мы на берегу Дженешке.

Утром к нам подъехал знакомый казах — лесной объездчик. Он слез с лошади, и мы закурили. Про кладбище архаров он, конечно, знал. Я задал ему вопрос, мучивший меня со вчерашнего дня, и он объяснил мне, что архары не сбрасывают рога каждый год, как олени, они растут у них до смерти, и поэтому к старости рога делаются такими большими, что свисают ниже морды и не дают щипать траву. Такие архары спускаются в ущелья, где растут кустарники, и питаются ими, однако быстро худеют и дохнут.

Но и после этого «объяснения» я уехал в город, неуверенный, так ли это. Тайна образования кладбища архаров ещё ждёт разгадки.

Кто из охотников не знает остроносой чомги с хохолком на голове, не ноги находятся около самого хвоста, и она не может ходить по земле, как все птицы, а только плавает и ныряет. Застрелить её очень трудно — дробь шлёпает по тому месту, где мгновение назад плыла чомга, а она уже под водой. Чомга высиживает в плавучих гнёздах птенцов, а потомвозит их на спине по озеру и даже ныряет вместе с ними.

В желудке чомги всегда есть проглоченные перья. Но ведь чомги питаются только рыбой и растительностью, — откуда же у них перья? Об этом пишут учёные-орнитологи начиная с прошлого века, но объяснить не могут.

Был чудесный августовский вечер. Кругом на озёрах громыхали выстрелы, знаменуя открытие сезона охоты. Я сидел в лодке, укрывшись в тростниках, с ружьём наготове. Рядом на нешироком плёсе чистой воды плавали резиновые чучела уток. Два чирка поддались обману и плюхнулись в воду рядом с чучелами. Моё ружьё присоединилось к общему хору выстрелов, дважды звучно прогрохотав над плёсом.

Прошло больше часа. Убитых чирков ветерком отнесло в сторону. Уток не было. Солнце низко опустилось над тростниками. В воздухе реяли крупные стрекозы-коромыслы. На носу лодки торчал ствол ружья, нагретый солнцем, и стрекозы то и дело садились на его конец — зелёные, синие, коричневые, с огромными прозрачными глазами, в которых отражалась заря.

Вдруг среди чучел вынырнула большая чомга. Она завертела «рогатой» головой и была явно озадачена, увидев неподвижных уток. Из воды торчали только голова с рыжеватыми бакенбардами на тонкой шее и небольшой горбик спины. Настороженно повертевшись, чомга нырнула. Круги на поверхности зеркальной воды разошлись, и ничто больше не напоминало о её беззвучном появлении.

Так же безмолвно, как привидение, чомга возникла около убитых чирков. Она осмотрелась и уверенно подплыла к одному из них. Сразу по воде поплыли пух и перья — чомга теребила чирка. А потом долго клевала его грудку… Так вот в чём дело! Значит, не только рыбой и растительностью питается чомга. Мясо переваривается в желудке, а перья остаются. Хищные птицы выплёвывают комочки перьев и косточек, а чомга нет.

Теперь мне стало понятно, почему дикие утки поспешно отплывают в сторону, если среди них вынырнет чомга. Они её побаиваются, хотя живую птицу чомга не трогает.

Мне не пришлось больше стрелять в этот вечер, и я вернулся домой с одним чирком, но был очень доволен, что нашёл наконец объяснение таинственным перьям в желудках чомги. Но, быть может, это случайность? По одному наблюдению «приписать» чомге звание хищницы рискованно/Слово остаётся за молодыми учёными-орнитологами. Это им придётся поработать над разгадкой множества тайн в природе. Дикие звери и птицы умеют трудно загадывать. Жизни одного натуралиста недостаточно, чтобы приподнять занавес над великим множеством лесных и степных тайн.

Фазанка дремала в гнезде, полузакрыв жёлтые глаза. Девять тёплых яичек под ней скоро должны были превратиться в крошечных пушистых птенцов. И тогда она уведёт их в заросли, навсегда бросив пустое гнездо и яичные скорлупки. Эти последние дни фазанка сидела, не вставая, и грела, грела своих птенцов — ещё в скорлупках, но уже живых.

А кругом в тугаях птичье население щебетало и пело на все лады, пока не наступали жаркие часы дня. Только тогда пение смолкало, а фазанка на гнезде открывала рот.

Сухая, необычайно жаркая погода в это время года делала своё злое дело. Снега и льды на вершинах Кунгей-Алатау стали быстро таять. Чилик вздулся и заметался по протокам. Берега не сдержали воду, и она хлынула в тугаи. С зловещим шуршанием расплывалась она по лесу, затопляя все низкие места и поднимая с земли сор, палки и прошлогодние листья.

Зайцы, шлёпая по мелкой воде, среди дня перебегали с места на место, вспугнутые с лёжек. Мокрая лисица вскочила на поваленный тополь, беспокойно озираясь. Она не обращала ни малейшего внимания на зайцев, а они на неё.

Вода со всех сторон окружила гнездо фазанки, Оно помещалось на крошечном бугорке, и на нём пока было сухо. Фазанка втянула головку и прижалась к земле, стараясь сделаться незаметной, — так она делала всегда в минуту опасности.

Наступила ночь. Таяние снега в горах прекратилось. С полуночи по тугаям зашумела вода, уходя обратно в реку, Утром всюду было мокро, а в низинках стояла вода, покрытая сором. Весенний хор птичьих голосов опять зазвенел, но заметно тише: овсянки, пеночки, соловьи и много других птичек с беспокойным писком перепархивали с ветки на ветку около мокрых

гнёздышек на земле. В них сиротливо лежали холодные яички. Много птичьих гнёзд смыло, унесло водой,

С полудня тугаи опять начала бурно заливать вода. Она окружила со всех сторон гнездо фазанки. Ещё плотнее прижалась птица к яйцам, а вода всё прибывала и прибывала, топя последние островки.

Фазанка сделалась похожей на утку, сидящую в воде: гнездо скрылось под водой и только виднелась спинка и головка птицы на вытянутой шейке среди широкого разлива. Ещё немного — и фазанка встала. Но какой у неё был жалкий вид! Мокрая, трясущаяся, она стояла над своим погибшим гнездом. Вода капала с неё, и только спинка да голова были ещё сухими.

Фазанка сделала несколько шагов от гнезда и сразу провалилась в какую-то ямку под водой. Забив мокрыми тяжёлыми крыльями, она выбралась на мелкое место, теперь уже вся мокрая и ещё более отяжелевшая.

А вода бешено прибывала и заливала тугаи. Она смыла фазанку и унесла в Чилик беспомощный мокрый комок перьев.

Яркое весеннее солнце давно уже согнало снег, надуло почки у деревьев, повесило серёжки на берёзах и осинах, распустило первые листочки у кустарников. Перелёт птиц в разгаре. Полный надежд на интересные весенние наблюдения, я выехал рано утром из дома. За Городом всё наполнено чудесными звуками могучего хора жаворонков, пением скворцов, журчанием ручьёв, запахами талой земли и свежей зелёной травы на солнцепёках.

До полудня был на редкость хороший клёв рыбы, но потом прекратился. Смолкли жаворонки. Заметно похолодало. В тяжёлых тёмных тучах скрылось солнце, и повалил густой снег на молодые всходы озимей. Ночь наступила под завывание настоящей снежной метели.

Утром я поехал верхом на заливные луга, сплошь покрытые снегом. Он завалил и пригнул кустарники. Весенние побеги верб исчезли под снегом, не видно было ни одной бархатистой пуговки её цветов. Почти полуметровым слоем снег лежал на крыше домика бакенщика, в кустах пестрели ночные следы зайцев. Но среди этого зимнего пейзажа на реке шлёпал колёсами пароход с баржей, а над ним кружились чайки, похожие на листовки, сброшенные с вертолёта. Посредине широкого разлива на лугах сидели притихшие стайки последних перелётных уток чирков-трескунов. По краям разливов вода, шершавая от холодного ветерка, скована блестящей плёнкой льда, тонкого, как стекло.

Неожиданное похолодание в разгар весны нарушило график весенних изменений в природе.

Снег всё сровнял и сгладил. Но берега разливов угадывались по чибисам: они уже успели снести по первому яйцу в гнёзда-ямки и теперь неподвижно сидели в них, резко выделяясь чёрными спинками на белом снегу. Я проехал в десяти шагах от чибиса. Он сжался, втянул головку с косичкой и сделался совсем небольшим. «Голос» предков «подсказывал» ему не взлетать — иначе холод убьёт первое яйцо, а ведь их чибисы несут всего четыре.

Старательно объезжая чёрных чибисов на белом снегу, я поехал дальше по лугам, и картина страшного птичьего бедствия бросалась в глаза на каждом шагу. Распушившись шариками и полузакрыв глазки, крошечные чеканчики сидели на сухих стебельках травинок над снегом и совсем не обращали на меня внимания. Эти насекомоядные птички были обречены на гибель: все насекомые скрыты под толщей снега. Несколько чеканов уже лежали на снегу лапками вверх. Почему-то птички умирают, перевернувшись на спинку…

Белые и жёлтые трясогузки непрерывно следовали за моим конём. Они привыкли ловить мух около коров и лошадей на лугах и вот теперь без малейшего шанса на добычу перепархивали за хвостом коня.

И только какой-то одинокий жаворонок журчал в небе свой привет весне. Вероятно, ему посчастливилось утром найти где-то зёрнышек, и он один пел за всех птиц.

На берегу разлива стоял человек с ружьём. Я подъехал к нему. Это был егерь охотничьего хозяйства Лукич. Мы поздоровались,

— Беда-то какая! — сказал Лукич. — Вот ты учёный человек, что присоветуешь?

Я пожал плечами.

Около самых наших ног, быстро семеня ножками, бегала маленькая варакушка с ярко-синим горлышком. Подняв хвостик торчком, она искала насекомых в следах коня, которые чернели по лугу вывороченными на снег комочками грязи.

— Собака тут бесхозная пробежала, ястри её, — помолчав, сказал Лукич, указывая на следы, — вот зла-то наделает, страсть сколько. Может, ты верхом скорей догонишь?

Собаки без хозяина подлежат уничтожению, и я уступил своего коня. Лукич, как юноша, вскочил в седло и с места в карьер помчался в кусты по собачьим следам.

На обратном пути в город множество полевых, хохлатых и малых жаворонков сидели на шоссе. На середине его снег после полудня растаял, и лёгкий пар уносился в сторону слабым ветерком. Шоссе привлекало жаворонков освобождённой от снега серединой. Но машины то и дело вспугивали голодных птичек, и не успевшие вовремя взлететь погибали под колёсами.

Я вернулся домой с тяжёлым чувством от своего бессилия: помочь чем-либо птицам было невозможно. Сильное похолодание в разгар весны погубило много пернатых. Но холода весной не бывают продолжительными. Сильное потепление началось в тот же вечер…

Хорошо провести за городом морозный зимний день. Лицо раскраснеется, горит, рукавицы давно в карманах, воротник расстёгнут. А ноги к концу дня гудят.

А потом как легко идти домой без лыж по накатанной санной дороге. Ноги так сами собой и переступают. Но скоро лыжи делаются всё тяжелее и тяжелее. Их то и дело перемещаешь с одного плеча на другое.

Из леса дорога вышла к полотну железной дороги и потянулась вдоль него. Совсем недалеко дымит Иркутск, скрытый в чёрном угольном облаке.

Так я шёл вдоль железной дороги, думая о разном, и вдруг остановился: от полотна поперёк санной дороги протянулась по снегу тропинка, протоптанная крошечными птичьими лапками. Это было настолько удивительно, что я сейчас же свернул по тропе, чтобы узнать, какая это пешая птичка наследила здесь.

Вправо, около полотна железной дороги, тропинка рассыпалась веером мелких следов. Они исчезли на свободном от снега полотне дороги. Значит, пешая птичка прибегает сюда кормиться, а сама ночует в другом конце. Скорей туда!

Тропа приводит к сугробу и ныряет под снежный надув, исчезая в тёмной пещерке.

Опустившись на четвереньки, я засовываю туда руку и невольно отдёргиваю — кто-то слегка ущипнул за палец.

Снова засовываю — и в моих руках серебристо-розовый длиннохвостый снегирь! Его карие глазки испуганно моргают, слышно, как колотится крошечное сердечко в тёплой ладони. Но птичка не делает ни малейших попыток вырваться. Снегирь так худ, что кажется невесомым. Я осторожно посадил птичку на её тропу. Снегирь бойко запрыгал по ней в сторону железнодорожного полотна. Но лететь он не мог, почему-то утратил эту способность, хотя никаких повреждений у него не было заметно. Я без труда поймал пешую птичку.

В вязаной мягкой рукавице я принёс снегиря домой. Не оставлять же его на верную гибель?

У себя в комнате я выпустил снегиря на пол. Электрический свет для него, вероятно, показался ярким солнечным днём. Птичка запрыгала по полу, вороша толстым клювиком всё, что ей попадалось. Снегирю хотелось поесть. Одним духом я слетал на четвёртый этаж к старичку, который держал щеглов, и принёс горсть конопли. Надо было видеть, как набросился на корм снегирь, — он даже полузакрыл глазки от наслаждения!

На первый раз я дал ему конопли с четверть чайной ложечки, чтобы он не объелся после долгого поста. Снегирь склевал всё, напился из блюдечка воды и запрыгал в угол. Там он долго прихорашивался, а потом заснул, обратившись в пушистый шарик.

Так и жили мы с ним вдвоём в комнате. Нелетающая птичка казалась милым зверьком и забавно гонялась за мной по полу, прося есть и едва слышно постукивая коготками. Снегирь съедал за день так много, что первое время это удивляло меня. Недели через две птичка имела уже нормальный вес.

Однажды, ложась спать, я случайно взглянул в угол комнаты, и рука, поднятая к выключателю, замерла — пушистого шарика не было на обычном месте! Оказалось, он спал на спинке стула, а через несколько дней снегирь стал перепархивать по всей комнате. Пешая птичка вернулась в свою воздушную стихию.

Весной я выпустил снегиря там, где поймал его зимой, возле снежной норки. Он легко полетел и исчез в зелёной дымке берёзового леса.

Зимой в открытой степи, среди одиноко торчащих полынок, встретились мне крошечные следы какой-то мышки. Они невольно заставили пойти по ним: зверёк шёл по снегу, а не бежал и не прыгал. Мышь, идущая шагом, — это должно выглядеть занятно! На плотном снегу четыре лапки отпечатались совершенно отчётливо. Куда же могла брести эта шагающая мышь? Морозной ночью, при ветре, полевые мыши могут пробежать по снегу не более десяти метров, а там — скорее под снег, к земле, где нет леденящего ветра. Снег — это та же шуба: чем он толще, тем под ним теплее. Разница в температуре на поверхности снега и под ним доходит до пятнадцати градусов!

Крошечные лапки прошагали своё критическое расстояние и уже вдвое превысили его. Вот-вот на снегу покажется замёрзший трупик мышки — рекордистки по переходам в мороз по снегу. Однако следы идут всё дальше и дальше. В одном месте зверёк даже объел семена сухого пырея над снегом. Значит, он чувствовал себя неплохо. Но сейчас, даже днём, двенадцать градусов мороза — ночью было около двадцати. Если бы кто-нибудь рассказал об этом, трудно было бы поверить. Однако запись, сделанная в снежной «книге», — документ совершенно неопровержимый.

Больше километра шагает мышка по степи при слабом мерцании звёзд навстречу ночному леденящему ветру. Это становится настолько интересным, что хочется зарисовать след героя — мышки.

И сразу же первое открытие: едва внимательно присмотришься к следам, как видишь, что они сделаны не ночью, а совсем недавно, только что, — они ещё нисколько не успели затвердеть на морозе и ветру.

Скрипят палки, шуршат по снегу лыжи, и невольно бросаешься бегом догонять загадочную шагающую мышку, которая где-то совсем близко.

Крошечные следы всё так же спокойно идут по степи. Кругом далеко видно, но нигде на снежной поверхности не заметно ни одной чёрной двигающейся точки.

Но мне не удалось выяснить, что это за шагающая мышь. Издалека видно, что следы просто оборвались на последнем шаге и исчезли. Нет ни нырка в снег, ни их продолжения. Всё понятно. Хищная птица «слизнула» со снега крошечное создание и унесла или проглотила на лету. Это так досадно, что невольно ищешь доказательства в конце следа — нет ли какой бороздки на снегу от крыла, капельки крови или клочка шерсти.

Вдруг маленький снежный комочек бойко покатился вперёд от конца следа, как сказочный колобок. Но это катился не снежный комочек — торопливо бежал крошечный пушистый зверёк, белый как снег.

Несколько торопливых шагов — и уже видно, как он сидит на снегу, злобно вереща, широко раскрыв розовый ротик и угрожающе подняв по бокам головы малюсенькие растопыренные лапки. Крошка так мила и красива, что невольно улыбаешься. Да ведь это джунгарский хомячок!

Несмотря на комически грозный вид, джунгарский хомячок безобиден. Вот он бережно взят и посажен прямо на ладонь. Внезапно поведение его резко меняется. Хомячок садится на задние лапки и начинает умываться передними. Вот он вытянул заднюю лапу, лизнул подошву и почесал ею за ухом.

Хомячок получает изрядную крошку хлеба. Зверёк хватает её передними лапами, садится колышком и с жадностью ест, посматривая своими замечательными чёрными глазками. Если бы все дикие животные вели себя так же!

Зверёк настолько мил и безобиден, что хочется вернуть его обратно, «домой», а кстати узнать, откуда он вылез на снег. В кармане он ведёт себя как хозяин, громко грызя сухарь. Затем засыпает, убаюканный ходьбой.

Долго приходится идти обратным следом, но наконец у небольшого берёзово-осинового колка — выходное отверстие из какого-то бугорка. Смахнув с него снег лыжей, я увидел, что норка джунгарского хомячка устроена в муравейнике. Копать такую норку в рыхлой постройке муравьев, конечно, легко даже маленькими, слабыми лапками. Но как хомячок умудряется жить в муравейнике весной, когда муравьи просыпаются, — это до сих пор не разгадано, и мы стоим пока только перед фактом, без его объяснения. Джунгарских хомячков в муравейниках нередко ловили мы и среди лета.

Вынутый из кармана, хомячок забавно зевает на ладони, щурится, потягивается и принимается опять за умывание. Он как бы нехотя, вперевалочку, уходит в глубь муравейника досматривать сны, которые ему приснились в кармане.

Приятных сновидений, славный зверёк!

Охотовед бросил на снег рядом с лыжнёй последнюю сальную пилюлю с кристаллами стрихнина и почувствовал на щеке что-то мокрое: в воздухе закружились редкие крупные снежинки. Начинался буран. Столько труда и дорогого яда оказались затраченными напрасно — волки не найдут теперь ни одной пилюли. Расстроенный, он повернул к дому.

Синие зимние сумерки в лесу быстро сменились тёмной январской ночью. Охотовед невольно прибавил шаг. Лыжня была едва заметна в темноте и угадывалась на ощупь — стоило свернуть с неё и лыжи сразу же глубоко проваливались в снег. На лице всё чаще ощущались мокрые следы снежинок. С каждой минутой снегопад усиливался.

Но вот впереди залаяли собаки. Совсем близко дом — лесной кордон.

Немного обогревшись, хозяин решил первым делом накормить лаек: они не ели со вчерашнего дня, скулили на привязях. Поставив лампу на окно, он вышел во двор и стал рубить мёрзлое мясо на полене. В свете лампы густо мелькали снежинки. Бор шумел, как горная речка. «Хорошо, что я вовремя выбрался из леса, — подумал охотовед, — лыжню занесёт снегом и ночью выйти к кордону было бы трудно».

После полуночи снег кончился и ветер стих. Утром засверкало яркое солнце. Весь двор на кордоне был покрыт ровным снегом.

Сорочий крик во дворе обратил на себя внимание охотоведа. Он подошёл к окну и удивился: две сороки уверенно извлекали из-под снега мясные крошки. Как они узнали, что под снегом лежат крошки? Не могли же они ночью видеть, как рубили мясо!

Напившись чаю, охотовед пошёл в лес. Про жизнь лесных обитателей рассказывали ночные следы на снегу.

Резкий крик кедровки нарушил тишину зимнего леса. Снова громкий крик, уже ближе. Охотовед спрятался за густую ёлку — может быть, кедровка заметила какого-то хищника?

Вот она, кедровка, — чёрная, размером с галку, вся в белых пестринках, уселась на макушку ели. Наклонив голову, она смотрела вниз одним глазом. Внезапно вспорхнув, кедровка спланировала на снег посредине лесной поляны.

Без малейших колебаний птица начала копать снег прямо перед собой и быстро добралась до земли. Что-то поклевав, кедровка улетела. Охотовед вышел из-за ёлки и подошёл к копанцу. Там лежала шишка. Она была спрятана ещё до снега, осенью, и вот сейчас кедровка позавтракала семенами этой шишки. Но как она могла найти её под толщей снега: ведь она с осени не была здесь? Кедровка села на снег как раз над шишкой, ни на шаг в сторону, словно привыкла летать сюда ежедневно.

Известно, что кедровки не живут на одном месте и свои осенние запасы часто покидают навсегда. Да и сделать их могла не она, — возможно, что это белка или клёст обронили шишку. Быть может, кедровка, которая делала здесь запасы осенью, сейчас далеко отсюда так же безошибочно находит чужие кладовые.

Но как же она их находит?

Охотовед постоял, подумал, а потом вытащил из кармана маленькую книжечку и записал туда ещё одну неразгаданную лесную тайну.

Снова тишину леса долго нарушало только лёгкое поскрипывание лыжных ремней, и километр за километром оставались позади.

Глубокие свежие следы рыси вышли из лесного болота и направились по его вчерашней, едва заметной лыжне. Крупная рысь совсем недавно прошла здесь. Эти звери часто ходят по следам охотников.

На самой опушке леса показалась заломленная вчера ветка около пилюли. И сразу вместо одного следа рыси появилось три, словно остальные рыси упали с неба! Значит, звери шли след в след, так что даже опытный охотовед этого не заметил.

По следам было хорошо заметно, что здесь произошло.

Самая крупная из рысей схватила пилюлю, разжевала её, но тут же выплюнула на снег, почувствовав яд. Две остальные, отталкивая друг друга, бросились к пилюле. Одна из рысей схватила её и скачками стала уходить в сторону. За ней неотступно гналась третья, самая меньшая. За первыми же кустами передняя рысь затормозила всеми четырьмя лапами и выплюнула остатки пилюли. Она наконец тоже почувствовала яд. Остатки сейчас же подобрала третья рысь.

Истребительницы всего живого в лесу на этот раз поплатились сами — первая крупная рысь сдохла тут же, в нескольких десятках шагов, за кустами. По следам второй охотовед долго шёл на лыжах. Она лежала мёртвой на берегу речки. Третья рысь отделалась рвотой, и следы её ушли обратно в болото.

Пока охотовед собирал рысей, низкие свинцовые тучи незаметно затянули всё небо. Сразу повалил густой снег. Пришлось вернуться домой.

На другой день с деревянной лопатой на плече он пошёл откапывать пилюли, чтобы положить их снова на поверхность снега.

Стоял яркий солнечный день. Свежий снег сверкал разноцветными искорками. День был морозный, но без ветра. Идти на лыжах было легко. В хвое елей попискивали маленькие лесные синицы, громко стучал дятел, кричали кедровки.

Найти небольшие пилюли в рыхлом снегу оказалось не так-то просто. Охотовед провёл за этим занятием весь короткий зимний день, перелопачивая снег около заломленных веток. Наконец он собрал их, но одной никак не мог найти. Она лежала' на большой поляне, а вешку около неё повалил ветер, и её занесло снегом. Охотовед прошёл поляну несколько раз из конца в конец и хотел уже повернуть домой, но громкое «круу» заставило его оглянуться. Большой чёрный ворон летел над поляной. Вдруг он резко затормозил, распустив веером хвост, и, часто замахав крыльями, спикировал. Не садясь, погрузил голову в снег по самые плечи и взлетел с пилюлей в клюве.

Охотовед буквально остолбенел от неожиданности: каким образом он обнаружил пилюлю?!

Так в книжке охотоведа появилась ещё запись лесной загадки.

Эти случаи заставили его присмотреться: нет ли ещё в природе подобных примеров? Оказалось, есть!

Едва начнут меркнуть краски на зимнем небе, как высоко над Алма-Атой появляются вороны и сороки. Они летят, поднимаясь всё выше в горы, туда, где синеют в морозной дымке еловые густые леса. Там на всю длинную ночь на еловых ветках с тяжёлыми шапками снега сольются белые комочки сорок, а вороны прижмутся к стволам.

С рассветом крылатая голодная свора ворон и сорок несётся в город и разлетается по дорогам, отвалам и помойкам.

Однажды в конце зимы на утреннем рассвете город утонул в густом молочном тумане. Машины и трамваи с включёнными фарами тихим ходом пробирались по улицам, на другой стороне которых не было видно даже очертания домов. В это время охотовед со своим другом, сотрудником зоопарка Андреем Васильевичем Синявским, стояли около клеток с хищниками. Перед ними на льду пруда едва виднелась в тумане фигура работницы на льду. Она сыпала корм в кормушки лебедям, которые стояли по краю большой проруби.

Хлопнула калитка в заборчике пруда, захрустели быстрые шаги по снегу, и работница растворилась в тумане. Только долго ещё поскрипывали её вёдра на аллее. И вдруг прямо на кормушку опустилась ворона. Одна за другой эти нахлебницы зоопарка с шумом пикировали с большой высоты, пробивая туман не только над зоопарком или даже прудом, а точно над кормушками!

Это было настолько поразительно и необъяснимо, что Синявский и охотовед переглянулись и с удивлением продолжали смотреть, как всё больше ворон и сорок «выпадало» из тумана над кормушками лебедей — вслепую, но. с удивительной точностью.

Когда они шли в лабораторию, чтобы записать в дневнике это наблюдение, Синявский рассказал, что рано весной он увидал в саду под окном удода. Кивая хохлатой головкой, птичка бегала по оттаявшей земле так озабоченно, словно что-то потеряла. Конечно, удод искал насекомых. Но дело это было явно не лёгкое: земля только ещё начинала оттаивать и проталин было мало. Почему-то удоды прилетают необычайно рано. Оставив грязные следы на снегу, удод перебежал с одной проталины на другую и опять засновал в разные стороны. Но вот птичка остановилась и энергично начала копать землю своим длинным «Куликовым» клювом. Удод вертелся, забегал с разных сторон над ямкой, которая углублялась очень медленно, и наконец затолкал клюв в землю по самые глаза. С трудом он извлёк на поверхность белую личинку жука и с жадностью съел её.

Как удод «узнал», что именно здесь, под землёй, лежит личинка жука, — ведь она не делает выходов на поверхность, а обоняние у птиц в зачаточном состоянии?

Прошло уже много лет, а охотовед так и не мог ответить на этот вопрос.

Мой спутник, лесник Казакпай, непрерывно мурлыкал нескончаемую песенку. Вдруг он на полуслове оборвал пение и стал к чему-то приглядываться, повернувшись в седле и заслоняя рукой глаза от солнца. Я тоже посмотрел туда и невольно придержал коня. От реки Или к горам ехал старик на сером ишаке и гнал каких-то крупных пёстрых птиц. Больше всего они походили на гусей; но что им было делать в пустыне, вдалеке от воды? Казакпай удивлённо проворчал:

— Ой, бой, что такое? Пошто чабан гусей в чуле' пасёт? [чуль — пустыня]

И в самом деле, большое стадо гусей медленно шло «пешком» по щебнистой пустыне от реки к горам, до которых было более десяти километров.

Мы подъехали ближе. Гуси, тяжело переваливаясь, шагали по щебню. Ноги их были обуты во что-то серое, толстое, как в валенки. Седой худенький старичок, сидя на ишаке, подгонял гусей прутом. Его длинные ноги в сандалиях на босу ногу были подогнуты, чтобы не волочились по земле. Несмотря на бронзовый загар морщинистого лица, нетрудно было понять, что это не казах, а русский.

— Пошто в чуле гусей пасёшь? — спросил Казакпай, поздоровавшись.

— Я не пасу, а гоню! — охотно ответил старичок, по-нижегородски говоря с ударением на «о».

— Зачем? — спросил я.

— Кузнечиков и кобылок там мильоны — до холодов на них гусей пасём. — И он показал на горы. —

А на реке осенями-то чем их кормить? Они ведь есть требуют. Вот, милые мои, и гоняем в горы каждую осень, — пояснил старик.

— А во што ты их обул? — спросил Казакпай.

— Это мы от дедов и отцов обучены, мил человек: сызмалетства приобыкли гонять гусей осенями самотопом на Нижегородскую ярмарку верстов за двести. Через корыто с дёгтем спервоначалу перегоняем и опосля сразу на песок. Он гусям лапы облепит, они и шагают, как в лаптях, а разве по щебню босиком прогонишь? Ну, а керосином опосля разуваем. Но, но, циля! — закричал старик, подгибая ноги и садясь на ишака.

При разговоре с нами он стоял над ишаком, держа его между ног. Гуси разлеглись было на щебне, но при окрике своего чабана дружно вскочили и зашагали по пустыне.

— Никогда не видел гусиного чабана, — сказал Казакпай, поворачивая коня.

Немного погодя он опять запел, раскачиваясь в такт шагам, и пел он, наверное, про гусей в «лаптях».

Вот уже третий день не спадал мороз.

Утром солнце взошло опять в туманной дымке — светило, но не грело. Я пошёл по дороге среди заиндевевших кустов и деревьев. Хотелось посмотреть, как переносят мороз птицы у нас, на юге Казахстана.

Снег звонко похрустывал под ногами и задолго предупреждал всех о моём приближении. Поэтому на дороге встречались только воробьи — пушистые шарики с палочками-хвостиками. Они поджимали то одну лапку, то другую и тяжело взлетали, когда я чуть не наступал на них.

Но свежих следов на снегу было много. Ночной жизни зайцев, горностаев и других зверьков мороз не мешал. Глубокий след косули подошёл к санной дороге и свернул на неё. Здесь добавились следы ещё трёх косуль, они долго шли по дороге, вероятно собирая клочки сена, сорванные ветками с возов. А затем следы косуль слились и ушли в кусты: животные шли гуськом, наступая точно след в след.

Над речкой клубился пар. Во многих местах вода вырывалась из-подо льда и бежала поверху с каким-то холодным шуршанием, а затем снова уходила под лёд.

В ветвях джиды что-то шевельнулось. Я подошёл ближе и увидел фазанку, висящую вниз головой. Видимо, она попала лапой в петлю и беспомощно висела, медленно замерзая на морозе.

Кто же это мог ставить петли в охраняемом охотничьем хозяйстве? И невольно у меня появилось подозрение — это могло быть делом рук только егерей-охранников.

Треща кустами, продираясь через колючки, я подошёл к джиде. Фазанка висела с закрытыми глазами. Но они широко открылись при моём прикосновении, и птица забилась у меня в руках, царапаясь когтями. Ноги у фазанки были свободны, она висела на хвосте… Это было совершенно невероятно — ведь хвосты у птиц легко выдёргиваются!

Но факт оставался фактом — фазанка висела на хвосте! Я осторожно освободил её из плена. Конец хвоста обледенел: она смочила его в речке, и на морозе концы перьев быстро смёрзлись. Сев на дерево, фазанка зацепилась хвостом за сучок ниже ледяной спайки и повисла. Она долго билась: кругом на снегу было много пуха и перьев. Но хвост не оторвался, и фазанка висела на нём вниз головой, с каждой минутой слабея и медленно замерзая.

Я держал птицу в руках и не мог придумать, что с ней делать. Отпустить? Но она опять зацепится хвостом с предательской спайкой на конце. Отнести домой, отогреть и высушить хвост? Но из своей зоопарковской практики я знал, что не следует заносить птиц с мороза в тепло, а потом выпускать на мороз. Это может кончиться гибелью для фазанки. Впрочем, выход был тут же найден. Я отрезал ножом обледенелый кончик хвоста и подбросил птицу вверх. Она с шумом «свечой» взвилась и скрылась за деревьями, а я пошёл дальше.

На следующий год осенью в Карачингильском охотничьем хозяйстве было особенно много лисиц. Как их ни истребляли егеря, прибегали новые, и свежие лисьи следы встречались всюду на песке по берегам речек.

Когда начался охотничий сезон, бросилось в глаза большое число куцых фазанов. Конечно, они оставили свои хвосты в зубах лисиц, а сами спаслись. Вот, оказывается, как может использовать свой длинный хвост фазан — не хуже ящерицы!

Старый егерь хозяйства Лукич поправил меня:

— Фазаны, если их попужать и схватить, перо спущают с себя, а сами уходят.

Через несколько дней я сам убедился в этом.

Мой сеттер замер на стойке перед кучей хвороста в тугаях охотничьего хозяйства. Мелкая дрожь временами пробегала по телу собаки. Глаза были широко открыты и заворожённо смотрели в одну точку, под кучу.

— Вперёд!

С отчаянным криком и хлопаньем из-под кучи хвороста взлетел петух-фазан. После выстрела он кубарем упал за куст.

Я бросился туда вместе с собакой, но за кустом никого не было, только несколько ярких перьев висели на сухих травинках.

Раненный в крыло фазан успел убежать. Но его предательские свежие следы остались на земле. По ним сеттер быстро догнал фазана и опять сделал над ним стойку. На этот раз фазан притаился совсем на виду. Он уткнулся головой в куртинку полыни и замер. Я решил поймать его для зоопарка живым.

Положив на землю ружьё, я схватил птицу руками. Фазан забился. Перья так и посыпались у меня из-под рук. Птица сделалась как бы скользкой. Теряя перья, она выползала из рук, и, чтобы удержать, пришлось прижать фазана к груди. Его хвост оказался у моих ног с кучей пера и пуха.

Куцый, с большими плешинами в оперении, фазан испуганно таращил на меня жёлтые глаза. Оказалось, он был только легко ранен в кончик крыла. Зоопарку куцый фазан был не нужен. Мне стало жаль птицу, и я отпустил её.

Вечером Лукич посмеялся над моей неудачей и сказал, как учитель двоечнику:

— Ишь ты, захотел фазана пымать! Упаси бог фазана руками хватать за што попало — облысеет сразу, а до хвоста и дотронуться не моги — сразу отлетит! С испугу фазан перо расслабляет. Да и не одни фазаны. Испытайте-ка на других!

Под сетью, подвешенной в кустах на поляне, ярким пятном на снегу желтела кучка пшеницы. Фазаны привыкли прибегать сюда по утрам и наедаться даровым кормом. Но сегодня в шалаше недалеко от сети лежал егерь Карачингильского охотничьего хозяйства. Тонкая бечёвка тянулась к нему от сети, и стоило за неё дёрнуть, как сеть падала и накрывала прикорм. Несколько десятков фазанов ежегодно отлавливалось в хозяйстве для расселения в другие места страны.

Как назло, утро выдалось морозным. Туман долго не давал солнцу обогреть землю. Тростниковые овсянки прыгали по веткам, распушившись, поджимая то одну лапку, то другую. От полыньи на речке поднимался пар. Егерь лежал, завернувшись в тулуп, с каждой минутой ему делалось всё холоднее. Подшитые валенки пропускали мороз, а стоило замёрзнуть ногам, как и всего охватывал нестерпимый холод.

Наконец лёгкий шорох в кустах — и около сети появился фазан. Приподняв длинный хвост, он замер, готовый взлететь в любой момент, как заведённый пружиной. Низкое солнце сверкало на его груди, словно она была отлита из металла. Его головка сине-зелёного бархата, казалось, висела в воздухе отдельно над туловищем — белый ошейник сливался с окружающим снегом.

Егерь сразу перестал ощущать холод и схватил верёвочку от сети. Справа и слева из зарослей вышли две скромные фазанки с оперением под цвет тростника, а затем ещё и ещё нарядные петухи и курицы. Осторожные птицы долго не шли под сеть, а бродили кругом и посматривали на неё одним глазом, склонив головки, совсем как куры на ястреба.

Наконец один за другим несколько фазанов зашли под сеть и начали жадно клевать корм, кивая головками. Егерь дёрнул верёвочку…

Сеть упала. С криком и шумом фазаны разлетелись веером во все сторрны. Но три петуха и курица забились под сетью. Цветные петушиные перья погнало ветерком по снегу. Егерь вытаскивал фазанов из-под сети за головки и совал каждого в отдельный узкий мешок с дыркой в углу. В неё сейчас же высовывалась испуганная головка с жёлтым глазом. В такой упаковке фазанов можно было переносить куда угодно.

Последний петух вырвался, проскочил вдоль руки из-под сети и бросился бежать в кусты. Егерь кинулся догонять беглеца. Фазан упорно не взлетал, а бежал всё дальше по зарослям. Треща и ломая мелкий кустарник, егерь не отставал.

На всём бегу фазан юркнул в сухую траву и замер в ней, спрятав только головку и переднюю часть туловища. Егерь схватил его за шею и сунул в мешочек. Испуг так подействовал на птицу, когда она попала под сеть, что, вырвавшись, она не воспользовалась своим преимуществом перед человеком и, вместо того чтобы улететь, нелепо бежала, раскрыв клюв. Фазан привык в зарослях спасаться бегством, а все попытки взлететь были только что подавлены сетью — вот он и бежал.

Выпущенный в общую большую вольеру, этот фазан вначале взлётывал, как и другие, мягкий верх отбрасывал птиц обратно, и вскоре все они перестали пользоваться крыльями и только бегали по вольере.

Прошло несколько месяцев. Фазанов было поймано мало, и их решили не отправлять, а пустить обратно в тугаи.

Ранним майским утром егерь охотничьего хозяйства широко открыл двери вольеры. Но ни один фазан не вылетел. Они беспокойно бегали вдоль стен, мимо порога открытой двери и не замечали её. Привычка к четырём стенам вольеры у них оказалась настолько же сильной, как и у овец, которых не выгонишь из помещения в новые ворота, пока силой не вытащишь за уши нескольких упрямиц, — тогда все бросаются за ними.

Егерь долго ждал. Наконец терпение его истощилось. Он вошёл в вольеру и стал выбрасывать из неё фазанов в дверь. Вслед за первыми двумя бросились и остальные. Подняв хвосты и вытянув шеи, фазаны убежали в кусты. Но ни один из них не взлетел. Эта способность у них была надёжно подавлена сетчатым верхом вольеры.

Проснулись мы с Архипычем задолго до позднего зимнего рассвета. Спать больше не хотелось. Семилинейная лампа, с отшибленной верхушкой стекла, сильно коптила и едва освещала деревянный самодельный стол, скамью и нары охотничьей таёжной избушки. За крохотным обледенелым оконцем чернела ночь.

Вскипятить и напиться чаю заняло у нас немного времени. А январская ночь всё ещё держала тайгу в предрассветной темноте. Пришлось ждать. Мы молча лежали на нарах, курили и думали каждый о своём.

Наконец за оконцем посерело: забрезжил рассвет.

— Давай одеваться, — скомандовал Архипыч и поднялся с нар.

Мы пошли берегом речки, едва заметной под черёмуховыми кустами, согнутыми тяжёлыми снежными надувами. Сегодня нам предстояло осмотреть дальний участок тайги, где стояли капканы на соболей.

С каждой минутой в лесу делалось светлей. Где-то в стороне закричала кедровка. Несколько сорок пролетели над головой, направляясь к нашей избушке. Они каждое утро шарили в яме с отбросами, привыкнув, что нас в это время не бывает дома.

Неожиданно из-под самых ног выскочил крупный заяц-беляк. Отбежав немного, он сел. Архипыч не спеша снял с плеча мелкокалиберку, прислонился к берёзе и прицелился.

Выстрел на морозе прозвучал, словно хлопок в ладоши. Заяц свалился как подкошенный. В тот же миг из-под заваленной снегом черёмухи выскочил второй заяц. Он сразу скрылся в зарослях на берегу, но метров через двести показался на льду речки, в прогалине между кустами, у нас на виду несколько раз неторопливо прыгнул и сел.

Архипыч сунул шапку в развилку двух толстых сучков берёзы и сверху положил мелкокалиберку. Тщательно прицелившись, он выстрелил. Заяц свалился. Это была чистая, снайперская стрельба.

— Вот это здорово! На такое расстояние из мелкашки — и без промаха! — похвалил я.

Архипыч промолчал. Но потому, как он прищурил глаза и с трудом сдерживал улыбку, было видно, что он доволен.

— Что же теперь мы будем делать с этими зайцами? — спохватился я, держа за задние лапки двух тяжеленных беляков. — Не таскать же их весь день на себе?

Вернуться и отнести их в избушку Архипыч не согласится — старик был в плену всевозможных примет. По его мнению, если вернуться, то удачи на охоте не будет.

Впрочем, всё это не тревожило старого таёжника. Он достал из кармана верёвочку и подвесил на берёзе обоих зайцев за лапки, метра на два от снега.

— Сороки знают, что зайцы по деревьям не прыгают, — пояснил он. — Это все хищники знают, не только сороки. Значит, тут что-то неладно, какой-то подвох, как бы чего не вышло. Лучше таких зайцев не трогать. До самой весны ни одна птица их не пошевелит, вот увидишь. Ну, айда! — И Архипыч зашагал в глубь леса.

Я не стал возражать, хотя и был твёрдо уверен, что вечером мы найдём здесь только расклёванные заячьи скелеты.

Во второй половине дня поднялся сильный ветер. Тайга зашумела. Небо заволокло тучами. С минуты на минуту мог начаться буран. Сильно потеплело. Мы торопились как могли, чтобы до темноты вернуться в избушку. Распахнув полушубки и сдвинув шапки на затылок, мы шагали своим утренним следом, то и дело вытирая пот с лица.

В ранних вечерних сумерках наконец забелел на берёзе убитый утром заяц. Другого не было видно. Его, оказалось, сорвало ветром, и он упал на снег. От него остались только клочья шерсти. Масса сорочьих следов на снегу показывала, кто здесь пировал за наш счёт. Но зайца на дереве никто не тронул.

Я нарочно оставил зайца висеть на десять дней. Сороки сначала тревожно стрекотали, сидя кругом на вершинах деревьев, а потом перестали обращать внимание на зайца в таком незаячьем месте.

Не один раз проверив этот способ хранения дичи, я наконец решил написать об этом.

Ранним утром я сидел в шалаше на берегу. Несколько утиных резиновых чучел слегка покачивались на воде от слабого утреннего ветерка. Солнце поднималось всё выше, но уток не было. Только чёрная лысуха с белым пятном на лбу ныряла на одном месте метрах в ста от меня. Я положил ружьё и взял в. руки бинокль.

Теперь хорошо стало видно, как лысуха почесала лапой затылок, повалясь на бок, встряхнулась и нырнула. Круги на воде ещё не успели разойтись, как лысуха вынырнула с водорослями в клюве.

Так, повторилось несколько раз. Видимо, лысуха нашла здесь хорошее кормное место на дне.

Свист утиных крыльев над головой заставил меня бросить бинокль и схватить ружьё. Но было уже поздно — крупная утка пронеслась мимо, круто снижаясь.

«Прозевал серуху», — подумал я с досадой.

Не обращая внимания на мои чучела, утка шлёпнулась в воду на то место, где только что нырнула лысуха. Вытянув шею, утка озиралась и поворачивалась на одном месте в разные стороны. В это время вынырнула лысуха с водорослями в клюве. Съесть их ей не удалось. Утка протянула шею над самой водой, вся распушилась и быстро поплыла к лысухе, широко открыв клюв.

Лысуха бросила свою добычу и отплыла в сторону. Утка торопливо съела водоросли.

— Вот это здорово! — невольно улыбнулся я, продолжая смотреть в бинокль.

Лысуха опять исчезла под водой, а утка высоко подняла голову и завертелась на месте, высматривая, где покажется лысуха, чтобы отобрать у неё водоросли. Через минуту так и случилось.

Ещё несколько раз всё это повторилось совершенно одинаково.

«Долго ли лысуха будет так «батрачить»?» — думал я, не опуская бинокля.

Снова лысуха исчезла под водой, а утка завертелась на одном месте, ожидая появления своей «кормилицы». Но в это время рядом плюхнулись в воду ещё две серые утки.

Втроём они так дружно бросились на лысуху, что она тут же поспешно нырнула. Утки в один миг сожрали брошенные водоросли и начали жадно озираться.

Но лысуха на этот раз вынырнула далеко в стороне, около зарослей тростников, залитых водой. Утки вперегонки поплыли к ней, оставляя за собой угловички небольших волн. Перед самым их носом лысуха нырнула и больше не появлялась на озере. Вероятно, она вынырнула в тростниках и скрылась там от своих нахлебниц.

Северный Казахстан — страна бесчисленных степных озёр. Разноголосый шум и гам стоит здесь всю весну. Над озёрами летят утки, гуси, кулики, чайки и великое множество других болотных и водяных птиц. Это одно из самых больших охотничьих угодий не только в Советском Союзе, но и во всём мире.

Но, странное дело, прошумит весной пролёт — и тишина воцарится на озёрах Северного Казахстана. И не только потому, что птицы сели на гнёзда и затаились, — громадное большинство их улетело дальше на север. Озёра Северного Казахстана имеют мало мест, удобных для гнездования. Вот почему многие из пернатых путников и летят дальше к северу по Иртышу до самого Ледовитого океана.

Быстро исчезает вековая целина на полях Северного Казахстана. От горизонта до горизонта протянулись необозримые посевы. Только на тысячах больших и малых озёр всё оставалось по-старому.

Но вот зеркальную гладь озёрных вод в летние вечерние сумерки стали рассекать струйки от быстро плывущих зверьков. Это ондатры — крупные американские водяные крысы. Их мех настолько густ и смазан жиром, что они вылезают из воды совершенно сухими. Ондатр привезли и стали разводить на озёрах из-за их ценного меха. И вот стали замечать, что количество выводков диких гусей и уток на озёрах, где поселились ондатры, стало с каждым годом увеличиваться.

В чём причина?

На поверхности воды ондатры устраивают из нагрызенного тростника домики с подводным входом. Дикие гуси и утки — голубые чернети — стали пользоваться этими домиками для устройства на них своих гнёзд. Так и живут теперь весной на крышах домиков ондатр гуси или утки, а внутри сами хозяева — зверьки.

Выведутся у голубой чернети утята, и она навсегда уплывает с ними с крыши гостеприимного домика. Никто никому не мешает из этих соквартирантов.

Но с гусями так просто дело не кончается. Гусятам непременно надо подолгу сушиться и греться, а берег далеко. И вот они всем выводком лезут на домик ондатры. Он, как островок, возвышается над водой. Пока гусята малы, они не беспокоят зверька. Но гусята растут не по дням, а по часам, как на опаре, среди обильных кормов степных озёр. Выводок в целом становится всё ощутимее по весу и в конце концов в лепёшку растаптывает домик ондатры. Кончается дело тем, что ондатра бросает свой тростниковый «дворец». Не может же она жить там, где потолок с каждым днём опускается всё ниже и наконец соединяется с полом! Но ондатре ничего не стоит сделать новый домик из тростника — его вокруг сколько угодно, он шумит своими метёлками на степных озёрах с утра до вечера. И ондатры делают новые домики взамен растоптанных, а количество гусиных и утиных выводков на степных озёрах Казахстана становится всё больше.

Тундра. Низкое солнце, озерки, болотца и всюду мягкий мох. Кое-где каменистые увальчи-ки. Камни на них расшиты узорами золотистых и белёсых лишайников — цетрарий. По камням перепархивает и щебечет снежный подорожник. Где-то здесь его гнездо: в бинокль видно, что у птички полный клюв комаров. Он несёт их своим птенцам. Недостатка в комарах здесь нет.

А как приятно встретить цветок в тундре! Она не избалована цветами, как жаркий юг. Полярному маку радуешься, как розе. Он здесь многолетник — ведь не каждое лето поверх вечной мерзлоты удаётся созреть семенам. Здесь девять месяцев в году морозы. А вон виднеется цветочек розоцветной новосиверсии. Ей более ста лет, хотя стебелёк у старушки толщиной всего в карандаш. В тундре большинство растений многолетники. Арктический хрен умудряется совсем не бояться холодов: его цветы мужественно переносят под снегом убийственные зимние морозы, а весной продолжают цвести дальше!

В бескрайних просторах тундры всё не так, как у нас в средней полосе.

За горкой раздаются глухие шлепки, словно кто-то там аплодирует в рукавицах. Несколько поспешных шагов, и незабываемая картинка открывается перед глазами: облезлый, тощий песец дерётся с крупной полярной совой. Вернее, сова нападает на песца, не давая ему двигаться вперёд. Она хлопает крыльями перед оскаленной мордой, но ловко увёртывается от бросков хищника. Тот настойчиво продвигается вперёд. Его нос часто увлажняется языком и давно уже чует впереди беспомощных совят, на земле около камня.

Дальше песца нельзя допустить ни на один шаг, и огромная белая полярная сова решается на крайнюю и рискованную меру. Она взмывает вверх, как бы уступая дорогу. Песец бросается вперёд, но вдруг взлетает вверх — это сова схватила его за спину и, махая изо всех сил, оторвала хищника от земли.

Не успел песец опомниться, как шлёпнулся вниз. Сова вовремя отпустила его и не дала схватить себя зубами.

Такой встряски оказалось вполне достаточно, и песец прыжками помчался обратно, огрызаясь и шлёпая по лужам. А сова долго ещё гналась за ним и победно «аплодировала» крыльями.

Отроги Заилийского хребта рассекают глубокое Кокпекское ущелье. Но дну его проходит шоссе, как в каменном коридоре. Отвесные скалы и чёрные осыпи нависли над дорогой. По ней мчатся автомашины в Нарынкол и дальше — в дружественный Китай. А навстречу им из далёких горных ельников Кунгей-Алатау мощные «ЗИЛы» с прицепами везут лес для строек Алма-Аты. Там, где ущелье выходит к широкой Сюгатинской долине, у самой дороги есть родник с прозрачной холодной водой. Кто-то соорудил возле родника деревянный навес, и редкий шофёр не останавливается здесь, чтобы не долить воды в радиатор перед крутыми и длинными подъёмами, которые предстоит преодолеть, добираясь до Нарынкола. Впереди на десятки километров воды нет. Тут же, у родника, присев на подножки машин, шофёры наскоро закусывают, разворачивая свёртки, взятые из дому.

«Шофёрский ресторан» — так называют это место среди камней, иногда шумное, иногда совершенно безлюдное, когда нет машин.

Зимой, когда отходит последняя машина, оставив мокрый след воды, пролитой из радиатора, там, где она стояла, опускается стайка полярных рогатых жаворонков. Жаворонки торопливо бегают, выискивая, не осталось ли каких-нибудь крошек или зёрен.

В один из таких зимних дней мы сидели под навесом и наблюдали. На крутом склоне горы из-за камней показалась голова лисицы. Её влажный носик на острой мордочке пытливо нюхал воздух, а большие уши настороженно застыли. Вот лисица вышла из укрытия, посмотрела вправо по шоссе, влево и пошевелила ушами. Тишина нарушалась только слабым попискиванием жаворонка на шоссе и криком кеклика на вершине горы: краснолапый горный петушок заметил лису и оповестил об этом всех.

Не теряя больше ни секунды, лисица быстро спустилась с горы и забегала по шоссе, вспугнув полярных жаворонков. По тому, как держалась лисица, было видно, что она не первый раз приходит сюда. Сразу же она нашла какие-то объедки от завтрака шофёров, жадно съела их и снова заметалась по шоссе, нетерпеливо повиливая белым кончиком пушистого хвоста. То и дело она останавливалась и прислушивалась. Но всё же на этот раз прозевала: из-за поворота ущелья бесшумно вылетела «Волга»…

Рыжим пушистым шаром лисица метнулась вверх по склону, но не успела пробежать и половины расстояния до вершины, как «Волга» уже поравнялась с родником. Лиса залегла прямо на склоне, сливаясь мехом своей шкурки с красноватыми камнями горы.

Машина пронеслась, на минуту в ущелье стало тихо, и вновь до слуха долетел ещё далёкий грохот бортов старого грузовика на шоссе. Лиса встала, встряхнулась, не спеша поднялась вверх и скрылась за теми же камнями, откуда пришла.

Около «ресторана» остановилось сразу несколько грузовых машин. Только через час они отъехали, но сразу же после их отъезда из-за камней снова показалась лиса. Осмотревшись, она уверенно побежала вниз к роднику.

На этот раз она заметила меня, бросилась в сторону и скрылась за поворотом горы. Оказалось, на снегу была вытоптана торная лисья тропа от родника к камням на горе, и только по ней лиса бегала взад и вперёд. Вверху, за камнями, была её лёжка, протаявшая до земли. Там лиса отдыхала и оттуда наблюдала за «шофёрским рестораном». Лиса изменила обычный образ жизни и питалась днём.

В этом году был невиданный урожай кедровых орехов в тайге. Кедры стояли, опустив ветви под тяжестью огромного количества шишек. Осень выдалась затяжная, тёплая, без конца тянулось «бабье лето» с паутинами в синем небе, пылью на дорогах и багряными красками осин, берёз и лиственниц.

Неугомонные кедровки торопливо делали запасы орехов. Они прятали их под опавшей листвой, на полянах, среди гари, по всей тайге. С неукротимым азартом птицы делали своё дело и с утра до вечера сновали по вершинам кедров. Но орехов оставалось ещё так много! Разве можно было отдыхать или тратить время на еду? Скорей в кедрачи, и с новыми запасами орехов в уродливо раздутой головке куда-нибудь на полянку — так действовали эти чересчур ретивые заготовители. От затянувшихся неистовых заготовок пернатые жадины худели и слабели с каждым днём, «забывая» завтракать, обедать и ужинать.

А зима, словно нарочно, задержалась, и осень тянулась без конца. В обычные годы уже давно в это время трещали морозы, завывали метели, и кедровки спокойно лакомились запасами, безошибочно находя их под снегом, неизвестно каким образом. Эта птичья тайна пока не раскрыта.

Наконец наступила зима — повалил снег и ударили морозы. Тишина в природе— редкое явление, бывает только высоко в горах да в зимней тайге, если нет поблизости дятла или писклявых синиц. Но почему же в этом году не слышно кедровок — ведь они самые крикливые птицы в тайге?

Значительная часть их, измученная заготовками, погибла при первых же больших морозах, став жертвами неимоверной жадности.

Наш катер быстро мчался вверх по реке, поднимая по бокам буруны валов. На сотом километре от Илийска мы решили остановиться у бакенщика Чернова, поохотиться на фазанов. Года три тому назад мы у него неплохо постреляли.

Домик Чернова стоял на самом берегу. Хозяин только что кончил смолить лодку, перевёрнутую вверх дном. Видно было, как он поставил на земле ведро со смолой и, заслонив глаза ладонью от низкого вечернего солнца, смотрел на катер. У самого берега я включил задний ход, и катер осторожно ткнулся носом в песок около бакенщика.

Чернов засуетился, стал помогать выносить вещи. Было видно, что бакенщик соскучился по людям, как большинство людей, одиноко живущих на маяках, дальних речных перекатах, уединённых метеорологических станциях и на лесных кордонах.

Я понёс было рюкзак в домик, но Чернов воскликнул:

— Обождите, сначала я войду, а то обдерёт!

— Кто?

— Да кот у меня живёт, только меня и знает. А на чужих бросается и норовит лапами в лицо вцепиться.

— Откуда вы взяли такого зверя? — удивился я.

— Кошка у меня жила в прошлом году, от скуки завёл, всё было с кем словом обмолвиться. А она нашла себе в тугаях дикого кота в женихи. Сама-то сдохла после родов, а двух котят я выкормил из соски. Одного соседу рыбаку Лазареву отдал, он выше меня на берегу живёт, километров через пять. А другого себе вырастил. Лучше всякой собаки сторожит. Ну, милости прошу, заходите, при мне не тронет.

Чернов зашёл в комнату, а мы следом за ним. С печи раздалось басистое ворчание, словно там сидел тигр: В полутьме сверкнули два зеленоватых глаза и показалась голова крупного кота. Уши у него были прижаты. В самом деле, казалось, что он вот-вот бросится. Я невольно подался к дверям.

— Свои это, свои, — ласково сказал Чернов. Ворчание сразу стихло, и кот спрятался в тёмный

угол на печке.

Мы долго сидели за столом, рассказывая городские новости и слушая хозяина о его борьбе с бурями, про охотничьи похождения и наблюдения над дикими животными.

— Да что же это мы заговорились? — спохватился бакенщик. — Пойдёмте, я достану из садка османа на уху, уже темнеет.

— Зачем же всем за одной рыбой идти? — удивился кто-то из нас.

— Если я выйду, он на вас бросится. Нельзя вам без меня оставаться.

Пришлось и нам пойти на берег. Последним вышел хозяин. Уху мы варили на улице, а спать легли в каюте катера.

Рано утром, наскоро позавтракав, мы собрались идти в тугаи охотиться на фазанов. Но в это время на реке захлопал подвесной лодочный моторчик, из-за поворота реки вылетела небольшая шлюпка и быстро понеслась вниз по течению, подворачивая к нам. На носу шлюпки лежало ружьё, а на скамеечке сидел крупный серый кот с хорошо заметными кисточками на концах ушей. Он поджал под себя лапки «муфточкой», щурил глаза. Видимо, такие поездки были для него привычным делом.

— Вот вам и попутчик на охоту! — обрадованно воскликнул Чернов. — Это и есть Лазарев, сосед мой. Он здесь все места знает и поведёт вас. Я-то ведь не могу далеко от дома отходить: нога после ранения не даёт.

Мы познакомились. Лазарев оказался такой же добродушный и словоохотливый человек, как и наш хозяин. Он охотно согласился идти с нами и показать, где водится больше фазанов.

— Только к Чернову и езжу охотиться, — сказал Лазарев. — Здесь всегда много фазанов. — И, повернувшись к лодке, позвал ласковым голосом: — Кис-кис-кис!

«Мрряу!» — отозвался кот в лодке.

Важно, не торопясь, он встал, потянулся и зевнул во весь рот. Затем почесал за ухом, как бы подчёркивая, что он не торопится идти на зов хозяина, но всё же спрыгнул на берег.

— Зачем же кота с собой позвали? — удивился я.

— Он у меня вместо собаки. У Чернова кот сторож, а у меня охотник!

Это было настолько удивительно, что я ничего не сказал, подумав, что Лазарев просто шутит.

Удушливого зноя и комаров не бывает осенью в Семиречье. Это самое лучшее время года на берегах Или. Тополя, карагачи и раскидистые деревья лоха стояли ещё зелёные на островах и по берегам реки. Они были, как джунгли Уссурийского края, пронизаны лианами насквозь, до самых вершин. Зеркальная поверхность реки желтела мелями песков, вода подмывала и с грохотом обваливала берега, пуская вниз по течению густую муть.

Первый же фазан с криком поднялся из зарослей, сверкая на солнце ярким оперением, как кусочек радуги. Грянул выстрел, и фазан спланировал в густой кустарник. Он был ранен в кончик крыла. Я по опыту знал, что найти его будет невозможно, и в нерешительности остановился.

— Сейчас кот его догонит! — воскликнул Лазарев. — Вон он уж где!

И в самом деле, кота около нас не было, а вершинки кустов вздрагивали там, где упал фазан. Не прошло и нескольких минут, как захлопали крылья и всё стихло. Лазарев уверенно направился туда и вернулся с мёртвым фазаном в руках. За ним гнался и мяукал кот.

— Брысь! Ишь ты какой! — отбивался он от кота и подал мне фазана.

— Вот это здорово! — удивился я. — Как же вы его этому обучили?

— Да я и не учил его совсем: сам он, дикий ведь наполовину, брат черновского кота-сторожа, — ответил Лазарев,

Вскоре из-под самых ног выскочил заяц и понёсся открытым местом к зарослям. Двое из нас успели выстрелить по нему, но заяц бежал, хотя и явно сильно раненный. Он юркнул в заросли и скрылся в них, но… с котом позади себя! Сразу же раздалось заячье верещание — значит, кот догнал и схватил подранка. Так мы охотились больше часа. Кот блестяще выполнял обязанности охотничьей собаки. Но вот кто-то из нас выстрелил по крупному дрозду. Он комочком упал с дерева. Кот бросился туда.

— Эх, что вы наделали! — недовольно крикнул Лазарев и опрометью бросился в заросли.

Он долго трещал в кустах, звал кота, ругался, а мы недоуменно ждали. Наконец он выбрался из зарослей и подошёл к нам.

— Что случилось? — участливо спросил я.

— Что случилось?! — с досадой переспросил Лазарев. — Охоту испортили, вот что! Кот с дроздом скрылся, наестся и убежит в лодку. Фазана-то или зайца сразу далеко не утащишь, всегда отобрать успею, а дрозд — другое дело. Разве можно было его стрелять?! Сытый кот не охотник. Я его перед поездкой сутки не кормлю.

Мы чувствовали себя сконфуженными, как школьники, получившие заслуженный выговор учителя.

— Ну, я вернусь, пару убил — и хватит, а то коты там обязательно подерутся, — сказал Лазарев, — а вы идите вон туда… — И он подробно рассказал нам, где должны быть фазаны.

Вскоре на реке застучал моторчик. Значит, кот вернулся и Лазарев поехал домой.

В забайкальской горной тайге мартовское солнце днём уже сильно пригревало, а по ночам ещё трещали морозы. Звонкое пение красных клестов весело звучало в полдень. Освещенные солнцем, они горели на вершинах елей, как огоньки. А под ветвями, поникшими от тяжёлых шапок снега, сидели в гнёздах зеленоватые подруги клестов. Они самыми первыми в этом году из всех наших птиц выводили птенцов. В природе чувствовалось, что зиме приходит конец.

Охотник шёл по тайге и нетерпеливо поглядывал по сторонам, и думал о весне. На этот раз он шёл в тайгу не за соболем и белкой. Для зоопарка ему была нужна живая кабарга — самый маленький из наших оленей.

А кабарга лежала в это время на стволе упавшего кедра-великана и спокойно пережёвывала жвачку. Тёмно-бурое животное размером с большую собаку сливалось со стволом кедра и было почти незаметно. Большие стоячие уши слегка пошевеливались. Крупные чёрные глаза украшали небольшую точёную головку.

Ураганы и время навалили по всей тайге старые подгнившие деревья. Они обросли мхами и лишайниками, а на зиму прикрылись снегом. Кабарга всё утро паслась то на одном упавшем стволе, то на другом. Копытцами она сбрасывала с них снег там, где пахло мхом или лишайниками, и кормилась. А иногда вставала на задние ноги, как комнатная собачка, подолгу стояла так, дотягиваясь мордочкой к седым прядям лишайников на ветвях деревьев.

Далёкий тревожный крик кедровки заставил кабаргу поспешно проглотить жвачку, большие уши её замерли, как два колышка. Кедровка закричала ближе. «Возмущённо» зацикал сизый поползень. Лесные звери хорошо понимают тревожные голоса птиц: кабарга вскочила на тонкие стройные ножки, замерла и насторожилась, слегка сгорбившись. Вскоре она ясно услыхала шорох лыж по насту. «Чиф-фый!» — сипло вскрикнула испуганная кабарга. Прыжок — и с едва слышным хрустом она поскакала по снегу к скалам. Наст не проваливался под лёгким животным, и оно неслось по нему, как по льду.

Горы втиснулись прямо в тайгу крутыми уступами скал и россыпями. Угловатые острые камни были в беспорядке навалены друг на друга. Но они гостеприимно приняли испуганное животное: как птица, кабарга мелькнула по россыпям. В морозном воздухе только слышалось частое «чик-чик-чик» от ударов копытцев по камням. Ни одного неверного прыжка. Словно всю жизнь кабарга прыгала только по этой россыпи и знала здесь каждый камешек. И вдруг прямо перед ней — обрыв в пропасть. Но ни мгновения на раздумье — со всего хода кабарга прыгнула вниз, поджав под себя ноги. Тёмным упругим комочком пролетев по воздуху несколько метров над бездной, она не разбилась об острый уступ скалы, а легко, с разлёта вскочила на него всеми четырьмя ножками, собрав их вместе на площадке размером в ладонь.

Кабарга оглянулась, словно удивляясь, с какой высоты она спрыгнула, и снова прыжок за прыжком, с одного уступа на другой. Наконец она оказалась на узком карнизе. Один её бок прижался к скале, другой свисал над пропастью. Животное твёрдо стояло на ножках, словно прилипнув к камню. Дальше двигаться было некуда. Карниз обрывался отвесно. Далеко внизу над щетиной верхушек деревьев клубился пар от полыньи на таёжной речке. Ослепительно сверкал наст на полянах. Уши кабарги беспокойно задвигались. Она оглянулась и вдруг сделала то, на что не способно ни одно животное, — она поднялась на задних ногах, спокойно повернулась спиной к обрыву, поджала к груди передние ноги и, переступая ими по стене, прыгнула с уступа обратно, откуда она перескочила сюда. Так, прыгая по скалам, она выбрала себе подходящее место для лёжки.

Охотник долго стоял около ствола кедра, на котором кормилась и лежала кабарга. Он был опытен и понял, что она приходит сюда на кормёжку ежедневно. Острые копытца нацарапали по насту тропу от скал к этим местам.

До вечера провозился охотник, прилаживая петли в густых лазах через чащу на тропе кабарги. Ночь он провёл за несколько километров от тропки, на берегу речки, около яркого костра из сухих брёвен, сложенных так, что они не гасли всю ночь.

Расчёт охотника оправдался. На другой день в одной из петель билась кабарга. Он осторожно высвободил животное из петли и затолкал крошечного оленя в рюкзак. Голова кабарги торчала из него, завязанная на шее.

С добычей за плечами охотник направился домой. А кабарга улеглась в рюкзаке поудобней и всю дорогу жевала жвачку, спокойно посматривая по сторонам, словно с ней ничего не случилось.

Так это удивительное создание начало свой путь в зоопарк.