«Почему, интересно, люди так любят шум? — гадала Тиффани Болит. — Чем он так важен для них?»

Поблизости что-то вздыхало и стонало, в точности, как рожающая корова. Это оказалась шарманка-органчик, ручку которой накручивал неопрятный человек в мятом цилиндре. Со всей возможной вежливостью Тиффани незаметно отошла в сторонку, но звук не отставал, словно прилип. Казалось, позволь ему, и он будет преследовать тебя до самого дома.

К сожалению, это был лишь один звук из целого моря, кипевшего вокруг, и все эти звуки производили люди, старавшиеся перешуметь окружающих. Люди яростно торговались у импровизированных прилавков, прыгали за подвешенными яблоками или лягушками[1], весело подбадривали усыпанную блестками девушку-канатоходца и борцов за призы, торговки громким криком рекламировали свои конфеты, и, что уж скрывать, все при этом активно потребляли горячительные напитки.

Воздух над выгоном буквально загустел от шума. Казалось, сегодня на вершину зеленого холма явилось население двух или трёх деревень в полном составе. В итоге тут, где обычно был лишь изредка слышен крик канюка, кричали, ну, практически все. Это у них называлось «развлекаться». Лишь воры и карманники делали свое дело тихо, что весьма похвально, однако они старались не приближаться к Тиффани — кому охота совать руку в ведьмин карман? Если сможешь вытащить все пальцы невредимыми, считай, повезло. По крайней мере, так они думали, и разумной ведьме не следовало их разубеждать.

«Если ты ведьма, то ты представительница всех ведьм», — думала Тиффани Болит, волоча за собой метлу на верёвочке. Метла парила в паре футов над землёй. Тиффани это уже несколько беспокоило. Способ неплохой, но вокруг было полным-полно детей, которые тоже тащили на верёвочках свои воздушные шарики, и ей начинало казаться, что она выглядит чуть более чем слегка глупо, а когда одна ведьма выглядит глупо, так же выглядят все остальные ведьмы.

С другой стороны, если привязать метлу где-нибудь к изгороди, наверняка найдется ребёнок, который из чистого озорства залезет на неё и отвяжет, после чего, вероятно, унесётся прямо в холодные верхние слои атмосферы, и хотя (теоретически) Тиффани могла призвать метлу обратно, матери всегда нервничают, если им приходится оттаивать своего отпрыска под тёплым летним солнышком. Это будет нехорошо. Пойдут разговоры. Люди всегда сплетничают про ведьм.

Тиффани сдалась и потянула метлу дальше. Если повезёт, все подумают, что таким образом она просто шутливо принимает участие в общем веселье.

На самом деле, беззаботный разгул ярмарки был обманчив, здесь строго соблюдался определённый этикет. Она была ведьмой; что случится, если она вдруг забудет чьё-то имя, или, того хуже, вспомнит его неправильно? Что будет, если ты вдруг забудешь, кто с кем враждует и кто с кем дружит, кто не разговаривает со своими соседями, и так далее, и тому подобное, и ещё далее, ещё более подобное? Тиффани знать не знала, что такое «минное поле», но если бы вдруг узнала, концепция показалась бы ей чрезвычайно знакомой.

Она была ведьмой. Теперь она была ведьмой всех деревень Мела. Не только её собственной деревни, но и прочих, вплоть до Ветчины-на-Хлебе, до которой был добрый день пути. Территория, которую ведьма считает своей, и на которой она помогает людям в их нуждах, именуется «владением», и её владение было выдающимся среди прочих. Мало кому из ведьм повезло иметь в своём распоряжении целый геологический пласт, даже если он по большей части покрыт травой, а трава по большей части покрыта овцами. Сегодня овцы на холмах были предоставлены сами себе и занимались тем, чем обычно занимаются овцы, когда на них никто не смотрит, что, вероятно, мало отличается от того, чем они занимаются, когда вы за ними наблюдаете. Обычно вокруг овец хлопотали, пасли, и вообще всячески присматривали, но сегодня о них все позабыли, увлекшись лучшим в мире аттракционом, имевшим место на ярмарочном поле.

Честно говоря, лучшим в мире аттракционом ярмарка Прополки могла показаться лишь тому, кто никогда в жизни не уходил дальше четырёх миль от родного дома. Если ты живешь на Мелу, то встречаешь на ярмарке только тех, кого и так знаешь[2]. Очень вероятно, что ты встретишь здесь своего будущего супруга. Девушки, разумеется, нарядились в свои лучшие платья, а парни излучали оптимизм и блеск волос, приглаженных посредством дешёвого лака, или, чаще, плевка на ладонь. Причём те, кто выбрал плевок, обычно ощущали себя гораздо лучше, потому что дешёвый лак был и вправду очень дешёвым, и начинал течь под лучами солнца, лишая несчастного столь чаемого внимания девушек, зато привлекая внимание мух, считавших такой скальп своей законной добычей.

Поскольку ярмарку затруднительно было назвать «Место, куда ты идёшь в надежде получить поцелуй и, если повезёт, обещание ещё одного», она называлась просто Прополкой.

Она продолжалась в течение трёх дней в конце лета. Для большинства жителей Мела эти дни считались праздничными. Сегодня был третий день, и если ты до сих пор не получил поцелуя, то можно уже собирать вещички и отправляться домой, таково было общее мнение. Тиффани, например, поцелуя тоже не досталось, но она же была ведьмой, в конце-то концов. Кто знает, во что они превращаются, если их поцеловать?

Когда летняя погода была благосклонна, многие ночевали прямо под звёздами, или, например, под кустами. Так что если вам вдруг требовалось прогуляться посреди ночи, следовало проявить осторожность, чтобы не споткнуться о чьи-нибудь ноги. Откровенно говоря, происходило тут и немало такого, что Нянюшка Ягг — ведьма, которая была за мужем трижды — называла маленькими забавами. Очень жаль, что она проживала вдали отсюда, высоко в горах, потому что ей наверняка понравилась бы прополка, а ещё Тиффани очень хотелось бы посмотреть на лицо Нянюшки, когда та увидит великана[3].

Его — а это был совершенно определённо «он», тут уж и тени сомнения не оставалось — создали много тысяч лет назад, срезав дёрн до самого мела. Чёткий силуэт — белый на ярко-зеленом — принадлежал той эпохе, когда для выживания в суровом мире людям требовалась прежде всего плодовитость.

О, и ещё одно: похоже, штаны изобрели сильно позже. Честно говоря, просто сказать, что он без штанов, было явно недостаточно. Его бесштанность казалась поистине вопиющей.

Если просто прогуляться по узкой дорожке вдоль холмов, невозможно было не заметить колоссальный, так сказать, недостаток кое-чего — т. е. штанов, — а также не менее колоссальный избыток кое-чего другого. Великан совершенно недвусмысленно представлял из себя мужчину без штанов, и перепутать его с женщиной было никак невозможно.

Предполагалось, что каждый гость Прополки принесёт с собой небольшую лопатку или нож, чтобы пройтись по склону холма, выпалывая выросшую за год на меловых линиях траву, отчего мел начинал сиять белым с удвоенной силой, а великан представал во всей своей красе, хотя он и без этого представал очень неплохо.

Когда девушки работали над великаном, это всегда сопровождалось бурей веселья и смешков.

Причина смеха, а также сопутствующие ему обстоятельства, всегда почему-то напоминали Тиффани о широкой улыбке Нянюшки Ягг, которую обычно можно было встретить где-то рядом с Матушкой Ветровоск. Нянюшку часто принимали за обычную весёлую старушку, но на самом деле она была вовсе не так проста. Её никто не назначал учительницей Тиффани официально, однако Тиффани постоянно узнавала от Нянюшки что-то новое. При этой мысли молодая ведьма улыбнулась. Нянюшка знала всё о древней, тёмной магии, магии, которая не нуждалась в ведьмах, магии людей и земли. Это было волшебство смерти, брака и помолвки. А также обещаний, которые оставались обещаниями, даже если их никто не слышал. Именно поэтому люди порой суеверно стучали по дереву и никогда, никогда не ходили там, где дорогу перебежала черная кошка.

Чтобы понять всё это, не обязательно быть ведьмой. Просто в такие моменты окружающий мир начинал казаться более… ну, более реальным и изменчивым, что ли. Нянюшка Ягг называла его мистическим, необычайно серьёзное слово для женщины, которая, предположительно, обычно говорила чего попроще, например: «Принесите бренди, спасибо, а ещё лучше двойной, чтобы два раза не вставать». А ещё она рассказывала Тиффани о прежних временах, когда ведьмы развлекались на всю катушку. Когда колдовство меняло всё, времена года, например, и о прочих таких обычаях — ныне покойных, живущих только в народной памяти, которая, по мнению Нянюшки Ягг, была глубокой, тёмной, живой и вечной. Этакие маленькие ритуалы.

Тиффани особенно нравились ритуалы огня. Она вообще уважала огонь. Он был её любимым элементом природы. Огонь считался могущественным, он отпугивал силы тьмы, так что в прежние времена даже брачный ритуал включал в себя совместный прыжок жениха и невесты через костер[4]. Похоже, при этом полагалось произносить вслух небольшое заклинание, которое Нянюшка Ягг не преминула тут же сообщить Тиффани, и эти слова накрепко засели в памяти, оказавшись, как и многие другие наставления Нянюшки, не очень приличными, зато очень прилипчивыми.

Впрочем, все это касалось времён давно минувших. Нынче люди стали вести себя гораздо респектабельнее, если не считать Нянюшку Ягг и великана.

Были на Мелу и другие резные картины. Например, белая лошадь, которая однажды ожила и прискакала на помощь Тиффани. По крайней мере, сама Тиффани так считала. Теперь она гадала, что будет, если также вдруг поступит и великан. Могло выйти неловко — попробуй-ка в спешке сыскать пару шестидесятифутовых штанов. Тебе захочется поспешить, это уж точно.

Она лишь однажды засмеялась при виде великана, и это было много лет назад. В мире есть всего четыре типа людей: мужчины, женщины, волшебники и ведьмы. Волшебники жили в основном в университетах, там, в больших городах, и им не дозволялось жениться, хотя Тиффани так и не смогла понять, почему. Так или иначе, в здешних краях их не встретишь.

Ведьмы были совершенно точно женщинами, однако все старые ведьмы, кого Тиффани знала, так никогда и не вышли замуж, возможно потому, что Нянюшка Ягг истратила на себя всех подходящих мужей. А может, ведьмы были просто слишком заняты. Разумеется, время от времени ведьмы всё же удачно выходили замуж, как Маграт Чесногк из Ланкра, например, хотя после замужества та в основном ограничила своё ведьмовство сбором целебных трав. Единственной молодой ведьмой, у которой нашлось свободное время для амуров, была лучшая подруга Тиффани, горная ведьма Петулия — она специализировалась теперь на свиной магии и собиралась замуж за парня, который вскоре должен был унаследовать свиноферму отца[5], что делало его, по местным меркам, практически аристократом.

Но ведьмы были не только очень заняты, они ещё и выделялись, это Тиффани усвоила очень рано. Ты живёшь среди людей, но ты не такая, как они. Всегда сохраняется некая дистанция и отчуждение. Это не нарочно, просто само собой так выходит. Девочки, которые вместе с ней играли и носились по деревне, одетые в одни рубашонки, теперь делали ей реверанс, встретив на улице; и даже взрослые мужчины в знак приветствия прикасались к своим кудрям, ну, или к тому месту, где эти кудри когда-то были.

Не просто из уважения — они её, честно говоря, слегка побаивались. Ведьмы хранят множество тайн, потому что помогают при рождении детей. Когда ты женишься, тоже неплохо бы позвать ведьму (даже если ты не уверен — это на удачу или, напротив, для предотвращения несчастий), в смерти ведьма снова рядом — чтобы показать тебе путь. Ведьмы хранят множество тайн, и никогда никому о них не рассказывают… ну, кроме других ведьм. Собравшись вместе, чтобы выпить стаканчик-другой (или, в случае Нянюшки Ягг, стаканчик-девятый) они сплетничают, как прачки.

Но никогда — о настоящих тайнах, таких, о которых лучше молчать. Мало ли, что ты сделала, услышала или узнала. Слишком многое есть на свете, о чём лучше помалкивать. Увидеть великана без штанов было сущими пустяками по сравнению с тем, что ведьмам порой доводилось видеть.

Нет, Тиффани не завидовала роману Петулии, который наверняка развивался посреди резиновых сапог, уродливых непромокаемых плащей и под дождём, не говоря уже о бесконечном количестве «хрю» вокруг.

Она завидовала благоразумию. Петулия всё спланировала заранее. Она вначале решила, какого будущего желает для себя, а потом закатала рукава и приступила к его воплощению, по колено в «хрю», если необходимо.

Каждая семья, даже в горах, держала минимум одну свинью для использования в качестве мусорной корзинки летом, а также в качестве свинины, бекона и ветчины в остальные времена года. Свинья — это важно. Свою бабулю, если ей вдруг нездоровится, вы можете подлечить и скипидаром, но если заболела свинья, вы немедленно посылаете за свиной ведьмой, и платите ей, причем платите хорошо, в основном, колбасой.

Помимо всего прочего, Петулия специализировалась по скучанию свиней, и была, несомненно, чемпионкой в благородном искусстве скучания. Тиффани не знала, как лучше назвать этот навык; её подруга могла присесть рядом со свиньёй и начать тихую, спокойную и чрезвычайно скучную беседу, в результате которой в свинье срабатывал какой-то странный механизм, животное разевало пасть, издавало счастливый зевок, падало и мгновенно превращалось из живой свиньи в тушку, готовую стать ценной прибавкой к семейному рациону на остаток года. Возможно, не самый лучший исход дела (для свиньи), но, по сравнению с неаккуратными и, главное, гораздо более шумными способами, которыми свиней умерщвляли прежде, до изобретения скучания, этот метод, в целом, следовало признать весьма прогрессивным.

Тиффани вздохнула, вновь ощутив себя одинокой среди толпы. Носить чёрную остроконечную шляпу было непросто. Потому что, нравится тебе это или нет, ведьма и есть остроконечная шляпа, а шляпа есть ведьма. Со шляпой люди относятся к тебе осторожно. С уважением, разумеется, и порой несколько нервно, словно опасаются, что ты можешь читать их мысли. На самом деле, отчасти так оно и есть, если с умом пользоваться старыми добрыми ведьмиными штучками — Первым Взглядом и Вторым Помыслом[6]. Если честно, это даже не магия. Научиться может любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, однако даже эту каплю бывает порой очень непросто найти. Люди обычно так увлечённо живут, что не дают себе труда остановиться и подумать зачем. Ведьмы думают, поэтому они всем нужны, о да, очень нужны, нужны практически постоянно, но при этом им очень вежливо (и, разумеется, не вслух), не рады.

Здесь вам не горы, где все давно уже привыкли к ведьмам; жители Мела были дружелюбны, но не дружили с ведьмами, в смысле, по-настоящему. Ведьма иная. Ведьма знает то, чего ты не знаешь. Ведьма другая, не такая, как ты. Ведьму лучше не злить. Ведьма не похожа на всех прочих.

Тиффани Болит была ведьмой, она сама себя такой сделала, потому что люди в этом нуждались. Ведьма нужна всем, даже тем, кто сам об этом не подозревает.

И это сработало. Слюнявая карга из старых книжек отступала прочь каждый раз, когда Тиффани помогала молодой матери родить первенца, или облегчала старику путь к могиле. Но всё равно, старые сказки, старые слухи и картинки из старых книжек снова и снова возвращались, словно жили своей жизнью в памяти мира.

На Мелу не было традиций ведьмовства, ни одна ведьма не поселилась здесь, пока была жива Бабушка Болит. Она была мудрой женщиной, это все знали, достаточно мудрой, чтобы не называть себя ведьмой. Однако на Мелу ничего не случалось, если Бабушка Болит не одобряла этого, по крайней мере, ни один такой «случай» не продлился дольше десяти минут.

Так и вышло, что Тиффани стала единственной ведьмой в здешних краях.

При этом она лишилась поддержки старших, вроде Нянюшки Ягг, Матушки Ветровоск и Мисс Левел; народ Мела не смог бы понять, в чём причина, потому что вообще был плохо знаком с обычаями ведьм. Разумеется, другие ведьмы могли придти и помочь Тиффани, попроси она их об этом, но такой оборот дела молчаливо предполагал бы, что она не справляется с ответственностью, не может исполнять обязанности, недостаточно уверена в своих силах и вообще слабовата в коленках.

— Извините, мисс? — раздался рядом нервный смешок.

Тиффани оглянулась и увидела двух девочек, одетых, разумеется, в их лучшие новые платья и соломенные шляпки. Дети жадно рассматривали её, с лёгким оттенком озорства во взглядах. Тиффани быстро обдумала ситуацию и улыбнулась в ответ.

— Ах, да, Бекки Пардон и Нэнси Апрайт, верно? Чем могу вам помочь?

Бекки Пардон застенчиво достала из-за спины маленький букет цветов и протянула его Тиффани. Разумеется, Тиффани сразу догадалась, в чём дело. В детстве она и сама делала такие букетики для старших девочек, просто потому, что таков был обычай Прополки: заурядные полевые цветы, связанные вместе — это было важно, в этом вся магия — пучком травы, выполотой с меловых линий.

— Если вы положите его под подушку, то увидите во сне своего парня, — серьёзно объявила Бекки Пардон.

Тиффани осторожно приняла слегка увядший букет.

— Так, давайте посмотрим… — сказала она. — Сладкие бормотушки, дамская сумка, семилепестковый клевер — это на удачу — веточка штанов старика, джек-в-стене, кровавые любоврушки, и… — она уставилась на маленькие бело-красные соцветия.

— Что с вами, мисс? — хором спросили девочки.

— Забудки![7] — сказала Тиффани немного резче, чем собиралась, но девочки ничего не заметили, поэтому она весело продолжила: — Необычный выбор. Откуда они здесь? Вероятно, беженцы из чьего-то сада. И скреплены, как вы наверняка знаете, огненным тростником, который в прежние времена использовали для изготовления тростниковых свечей. Какой милый сюрприз. Благодарю вас обеих. Надеюсь, вам было весело на ярмарке…

Бекки подняла руку.

— Извините, мисс?

— В чём дело, Бекки?

Бекки порозовела и быстро обменялась парой слов с подружкой. Затем повернулась к Тиффани и порозовела ещё сильнее, но явно не потеряла решимости довести дело до конца.

— Вы ведь не рассердитесь за вопрос, мисс? За один маленький вопросик не заругаете?

«Наверное, спросит, как стать ведьмой» — подумала Тиффани, потому что её об этом частенько спрашивали. Девочки наверняка видели её на метле и полагали, что ведьмовство состоит именно в этом. Вслух она сказала:

— Я-то не заругаю. Спрашивайте.

Бекки Пардон уставилась на свои ботиночки.

— У вас есть интимности, мисс?

Ещё один важный для ведьмы талант — не показывать, о чём ты думаешь, и, в частности, не каменеть лицом, даже в самых неожиданных ситуациях. Тиффани умудрилась ответить спокойно, без единого намёка на смущённую усмешку:

— Очень любопытный вопрос, Бекки. Могу я узнать, чем он вызван?

Теперь, озвучив свои сомнения, девочка явно повеселела.

— Ну, мисс, я спросила бабушку, могу ли я стать ведьмой, когда вырасту, а она ответила, что вряд ли, потому что у ведьм интимностей нет, мисс.

Под прицелом двух пар внимательных круглых глаз, Тиффани поспешно обдумала свой ответ. «Это деревенские девчонки, — размышляла она, — а значит, наверняка видели, как кошка производит на свет котят или собака щенят. Они видели, как рождаются ягнята и, почти наверняка, как телится корова, потому что это большое событие на ферме, которое трудно пропустить. Они точно знают, о чём меня спрашивают».

Тут вмешалась Нэнси:

— Просто если это правда, мисс, мы хотели бы получить свой букет обратно, потому что тогда он вам, выходит, не очень-то нужен, извините.

И на всякий случай сделала быстрый шаг назад.

К собственному изумлению, Тиффани громко захохотала. Давненько она так не смеялась. Головы присутствующих неподалёку крестьян начали поворачиваться в их сторону, чтобы узнать, в чём шутка. Тиффани проворно поймала собравшихся удирать девчонок и развернула их лицами к себе.

— А вы молодцы, — сказала она. — Приятно видеть порой подобное здравомыслие. Никогда не стесняйтесь задать вопрос, если что-то неясно. Ответ таков: что касается интимностей, ведьмы устроены точно так же, как и любой другой человек, просто мы зачастую слишком заняты, чтобы размышлять о них.

Девочки явно обрадовались, что их работа не пропала втуне, и к следующему вопросу Тиффани уже была готова:

— Значит, у вас есть парень, мисс?

— Сейчас нет, — поспешно ответила она, следя за лицом, чтобы не выдать своих мыслей. Потом повертела в руках цветы. — Но кто знает, если вы сделали букет правильно, я, наверное, скоро встречу нового, и это будет означать, что вы куда лучшие ведьмы, чем я.

От такой неприкрытой лести девчонки просияли до ушей и прекратили, наконец, свои расспросы.

— А теперь, — объявила Тиффани, — вам пора на сырные гонки, они вот-вот начнутся. Вы же не хотите пропустить всё веселье, верно?

— Нет, мисс, — хором ответили они, и собрались идти прочь, исполненные облегчения и гордости за успешно завершённое непростое дело.

Но Бекки всё-таки задержалась, чтобы успокаивающе похлопать Тиффани по руке.

— С парнями всегда всё непросто, мисс, — предупредила девочка с высоты своих прожитых лет (восемь, это Тиффани знала точно).

— Спасибо, буду иметь в виду, — улыбнулась ведьма.

Она успела поспать всего час, прежде чем начался кошмар.

Позднее Тиффани чаще всего вспоминался глухой стук, с которым голова мистера Пуста колотилась о стены и перила, когда она вышвырнула его из кровати, и, ухватив за грязную ночную рубаху, поволокла вниз по лестнице. Он оказался весьма тяжёлым и полусонным, а на другую половину — мертвецки пьяным.

Главное было не дать ему времени очухаться, хотя бы на секунду, пока она привязывала его к своей метле, словно тяжёлый тюк с грязным бельём. Пуст весил больше Тиффани раза в три, но это не проблема, если грамотно использовать закон рычага. Если не умеешь управляться с теми, кто тяжелее тебя, лучше оставить работу ведьмы. Иначе как ты, например, переменишь постель лежачему больному? Чуть позже Пуст скатился по трём ступеням в маленькую кухню её хижины и наблевал на пол.

Это её не огорчило, скорее, наоборот. Поваляться в луже собственной блевотины было наименьшим, чего этот Пуст заслуживал, но сейчас Тиффани следовало поскорее брать ситуацию под контроль, потому что у него было время придти в себя.

Как только началось избиение, миссис Пуст, больше похожая на мышь, чем на женщину, вылетела из дома и с криками рванула по улице к ближайшему деревенскому пабу, а отец Тиффани немедленно послал мальчишку с известием к дочери. Мистер Болит был человеком предусмотрительным, он понимал, что пьяное веселье ярмарочного дня может очень быстро обернуться своей плохой стороной, и оказался прав. Когда Тиффани стартовала от дома Пустов к своей хижине, злая музыка уже началась.

Тиффани ударила Пуста по лицу.

— Ты слышишь? — спросила она, махнув рукой в сторону тёмного окна. — Слышишь? Это злая музыка, они играют её для тебя, мистер Пуст, для тебя. У них дубины! И камни! И всё прочее, что оказалось под рукой, плюс кулаки. А ребёнок твоей дочери мёртв, мистер Пуст. Ты так сильно избил свою дочь, мистер Пуст, что её малыш умер. Её сейчас утешают женщины, а мужчины знают, что это твоих рук дело, все знают.

Она уставилась в его покрасневшие глаза. Его руки непроизвольно сжались в кулаки, потому что он был человеком, которому кулаки заменяли мозги. Скоро он пустит их в ход, Тиффани это знала наверняка, бить было гораздо проще, чем думать. Мистер Пуст прокладывал свой путь по жизни кулаками.

Злая музыка приближалась медленно, потому что бродить по полям в темноте было нелегко, особенно накачавшись пивом, и не важно, насколько праведный при этом твой гнев. Она лишь надеялась, что они не сразу заглянут в амбар, иначе они немедленно повесят Пуста, как только поймают. Ему ещё повезёт, если просто повесят. Она-то в амбар заглядывала, и сразу поняла, что одно убийство уже совершилось, а без её вмешательства неизбежно совершится и второе. Она успела наложить на девушку заклятье, чтобы облегчить её боль, которая покинула тело бедняжки и зависла над правым плечом Тиффани, как маленький шарик, сияющий призрачным оранжевым светом.

— Всё из-за того парня, — пробормотал Пуст; блевотина капала изо рта ему на грудь. — Вскружил девке голову, так что она больше не слушала ни мать, ни меня. А ведь ей всего тринадцать. Скандал.

— Вильяму тоже тринадцать, — возразила Тиффани, стараясь говорить спокойно. Это было непросто, гнев так и рвался наружу. — Она, по-твоему, была недостаточно взрослой для небольшого романа, но достаточно взрослой, чтобы избить её так, что у неё кровь потекла отовсюду?

Она не могла точно сказать, вернулся ли к нему разум, потому что у Пуста даже в лучшие времена разума было совсем немного, практически, нулевое количество.

— Они неправильно поступили, — бормотал Пуст. — Мужчина должен поддерживать порядок в доме, разве не так?

Тиффани могла себе вообразить, как ругались в пабе, прежде чем начала звучать злая музыка. В деревнях Мела оружия не держали; здесь держали серпы, косы, ножи и большие, большие молоты. Всё это не оружие, пока ты не шарахнешь им кого-нибудь по голове. А ещё все знали, какой у старины Пуста вспыльчивый нрав: его жена не раз и не два врала соседям, что получила синяк под глазом, случайно ударившись об дверь.

О, да, Тиффани вполне представляла диалог в пабе, когда кровь вскипает от пива, а люди поспешно соображают, какое не-оружие хранится у них в сараях. Каждый мужчина был королём в своём маленьком замке. Это аксиома — по крайней мере, с точки зрения мужчин — а значит, ты не лезешь в чужие дела, пока соседний «замок» не начнёт вонять, и тогда уж тебе требуется срочно предпринять что-то, иначе все остальные замки тоже пострадают. Мистер Пуст был одним из таких маленьких мрачных секретов для всей округи, но сейчас этот секрет перестал быть таковым.

— Я твой последний шанс, мистер Пуст, — сказала она. — Беги. Возьми, что унесёшь, и беги немедленно. Беги туда, где о тебе никогда не слышали, а потом ещё немного дальше, просто на всякий случай, потому что я не смогу остановить их, это понятно? Лично мне наплевать, что будет с твоим вечно пьяным телом, но я не хочу, чтобы хорошие люди вдруг стали плохими, совершив убийство, поэтому беги через поля и забудь дорогу обратно.

— Ты не имеешь права гнать меня из моего собственного дома, — пробормотал он с пьяной бравадой в голосе.

— Ты уже потерял свой дом, а также дочь, жену и… внука, мистер Пуст. Этой ночью у тебя нет друзей. Я предлагаю тебе спасать собственную жизнь.

— Это всё выпивка! — разрыдался Пуст. — Это не я сделал, это вино!

— Но вино пил ты, а потом пил ещё и ещё, — оборвала его Тиффани. — Ты пил вино весь день и вернулся домой лишь потому, что вино захотело уложить тебя в постель.

В сердце своём она ощущала только холод.

— Мне так жаль.

— Этого недостаточно, мистер Пуст, совсем недостаточно. Беги прочь и постарайся стать хоть немного лучше. Тогда, возможно, люди найдут в своих сердцах желание сказать тебе «привет», когда ты вернёшься, или хотя бы кивнуть при встрече.

Она посмотрела ему в глаза, и поняла, что происходит в его душе. У него внутри что-то закипало. Он стыдился, был зол и возмущён, а в таких обстоятельствах Пусты всего мира обычно пускают в ход кулаки.

— Пожалуйста, не надо, мистер Пуст, — сказал она. — Ты хоть знаешь, что случится, если ты ударишь ведьму?

«С такими кулачищами, ты, скорее всего, убьёшь меня с одного удара, — подумала она. — Поэтому в моих же интересах запугать тебя посильнее».

— Это ты напустила на меня злую музыку, да?

Она вздохнула.

— Никто не может её «напустить», мистер Пуст, и тебе это прекрасно известно. Она сама начинается, когда люди теряют терпение. Никто не знает, как и где. Просто люди оглядываются, и видят глаза других людей, и слегка кивают друг другу, а остальные видят всё это. А потом другие люди видят глаза тех людей, и так, шаг за шагом, начинается музыка: кто-то берёт ложку и начинает бить по тарелке, а кто-то другой берёт кружку и начинает стучать по столу, а ботинки начинают топать по полу, всё громче и громче. Это музыка гнева, музыка людей, которые потеряли терпение. Ты хочешь встретить её лицом лицу?

— Думаешь, ты такая умная, да? — прорычал мистер Пуст. — Ты, со своей метлой, и со своей чёрной магией, раздающая приказы об'кновенным людям?

Тиффани им почти восхищалась. Вот он сидит, без единого друга в целом мире, весь покрытый собственной блевотиной и, — она принюхалась: так и есть, с нижнего края ночной рубахи капает моча, — но всё равно ему хватает дурости хамить ей в ответ.

— Не такая уж и умная, мистер Пуст, просто умнее, чем ты. Это, кстати, совсем несложно.

— Вот как? Гляди, как бы ум до беды не довёл. Тощая девка, которая бесперечь суёт свой нос в чужие дела… Что будешь делать, когда музыка придёт за тобой, а?

— Беги, мистер Пуст. Убирайся прочь. Это твой последний шанс, — сказал она.

Похоже, так оно и было. Шум приближался, Тиффани уже могла различить отдельные голоса.

— Ну, ваше величество хотя бы позволит мужчине обуться? — с издёвкой спросил он.

Пуст сделал вид, что тянется за ботинками, стоящими у двери, но его истинные намерения было несложно прочесть, словно очень маленькую книгу, всю в жирных пятнах и с куском бекона вместо закладки.

Он вскочил и принялся размахивать кулаками.

Тиффани сделала шаг назад, схватила его за запястье и отпустила боль. Она почувствовала, как та течёт по её руке, отдаваясь покалыванием в костях, потом перетекает в ладонь и оттуда в митера Пуста: вся боль его дочери, сконцентрированная в одно мгновение. Боль швырнула его через кухню и выжгла все чувства, кроме животного страха. Он, словно бык, врезался в хлипкую заднюю дверь кухни, вышиб её и скрылся в темноте.

Тиффани, спотыкаясь, побрела в амбар, освещая себе путь масляной лампой. Матушка Ветровоск утверждала, что ты не ощущаешь чужую боль, которую несёшь на себе, но это оказалось неправдой. Ложью во спасение. Ты чувствуешь эту боль, но, поскольку она не твоя, можешь с ней совладать; однако её исход оставляет тебя слабой и опустошённой.

Когда появилась звякающая оружием толпа, Тиффани сидела в амбаре рядом со спящей девушкой. Шум обошёл вокруг дома, но не осмелился проникнуть внутрь; это было одно из неписаных правил. Сложно поверить, что у анархии злой музыки есть правила, но они были; она могла длиться три ночи подряд или кончиться в течение одной, и никто не выходил из домов, пока музыка гремела в воздухе, и не входил тоже, разве только, чтобы попытаться вымолить прощение, понимание или десяток минут на сборы и бегство. Злую музыку никто не организовывал. Она просто вдруг начиналась сама по себе, если деревне казалось, что муж слишком сильно избил жену, или хозяин слишком жестоко обошёлся с собакой, или если женатый мужчина и замужняя женщина забывали, что состоят в браке не друг с другом. Были и другие, более страшные преступления против музыки, но о них предпочитали вслух не говорить. Иногда кое-кому удавалось остановить эту музыку, исправив свои ошибки; но гораздо чаще виновный собирал вещички и отбывал куда подальше еще до конца третьей ночи.

Пуст был слишком туп, чтобы понять намёк; Пуст наверняка вышел бы драться. А в драке кто-нибудь совершил бы глупость, в смысле, ещё более страшную, чем совершил Пуст. Потом об этом узнал бы Барон, и этот «кто-нибудь» лишился бы средств к существованию, ему пришлось бы покинуть Мел и отправиться в дальние края, может быть, за целых десять миль, чтобы найти работу и начать новую жизнь среди чужих людей.

Отец Тиффани обладал неплохими инстинктами, прошло лишь несколько минут, как стала стихать злая музыка, а он уже осторожно открыл дверь амбара. Она знала, что ему приходится нелегко. Он был уважаемым в деревне человеком, но его дочь, каким-то образом, стала главнее его. Ведьма ни от кого не принимает приказов, и другие мужчины, Тиффани точно знала, порой подшучивали над ним из-за этого.

Она улыбнулась, и он присел рядом с ней на сено, пока злая музыка постепенно стихала, не найдя, кого избить, забросать камнями или повесить. Мистер Болит никогда не тратил слов понапрасну. Он огляделся и заметил маленький свёрток из мешковины и соломы, Тиффани положила его там, где девушка не могла бы его случайно заметить.

— Значит, это правда. Она была беременна?

— Да, отец.

Он задумчиво уставился в пустоту.

— Лучше, если его никто не увидит, — произнёс он после продолжительной паузы.

— Да, — согласилась Тиффани.

— Некоторые парни предлагали вздернуть Пуста. Мы бы их остановили, конечно, но это плохое дело, когда между людьми начинаются такие споры. Отравляют деревню, словно яд.

— Да.

Они посидели молча. Потом её отец взглянул на спящую девушку.

— Что ты с ней сделала? — спросил он.

— Всё, что смогла, — ответила Тиффани.

— Эту свою штуку с забиранием боли?

Она вздохнула.

— Да, но нужно забрать ещё кое-что. Одолжи мне лопату, папа. Я похороню бедного малыша в лесу, и никто не будет знать, где.

Он посмотрел в сторону.

— Не нравится мне, что тебе приходится делать такие дела, Тифф. Тебе ещё шестнадцати нет, а ты целыми днями бегаешь, лечишь людей, ухаживаешь, перевязываешь и бог знает что ещё. Недетское это занятие.

— Да, я знаю.

— Почему? — не в первый уже раз спросил он.

— Потому что никто другой не может или не хочет этого делать, вот почему.

— Но ведь всё это не твоё дело?

— Моё, я сама так решила. Я ведьма. И делаю ведьмину работу. Когда что-то ничьё дело, это моё дело, — быстро ответила Тиффани.

— Да, но мы-то с матерью думали, что ведьмы просто летают на помеле и всё такое. А не стригут старушкам ногти на ногах.

— Люди порой не понимают, что нужно делать, — сказала Тиффани. — Не со зла, они просто не думают. Возьми хоть для примера старую миссис Чулок, у неё никого нет, кроме её кошек и страшного артрита. Еду ей приносили достаточно регулярно, это правда, но никто не догадался постричь ей ногти на ногах, и они так отросли, что бедняжка не могла снять ботинки целый год! Местные крестьяне понимают насчёт принести еды или букет цветов иногда, но когда дело доходит до реальных неприятных неприятностей, помощи от них не жди. А ведьмы понимают. Конечно, приходится и летать немало, но это просто чтобы успеть везде, где мы нужны.

Отец покачал головой.

— И тебе нравятся такие занятия?

— Да.

— Почему?

Тиффани задумалась, отец не сводил с неё глаз.

— Ну, папа, ты же помнишь, что говорила Бабушка Болит? «Накорми голодного, укрой раздетого, говори за тех, у кого нет голоса»? Думаю, тут можно дополнить: «Дотянись за тех, кто не может согнуться, возьми за тех, кто не может дотянуться, и вытри за теми, кто не в силах повернуться». Порой, изредка, случается удачный день, который платит за все минувшие неприятности, и в этот момент ты слышишь, как вертится мир, — сказала Тиффани. — Извини, я не могу лучше объяснить.

Отец уставился на неё озадаченно, но с гордостью.

— И ты полагаешь, дело того стоит?

— Да, папа!

— Тогда я горжусь тобой, джиггит, ты делаешь свою работу, как мужчина!

Он использовал её детское имя, которое знала только семья, и Тиффани просто молча поцеловала его, не упомянув, что вряд ли где увидишь мужчину, который делает то, что делает она.

— Как будет с Пустами? — спросила Тиффани.

— Мы с мамой можем взять миссис Пуст и её дочь к себе… — мистер Болит примолк и странно взглянул на Тиффани, словно чего-то опасался. — Всё не так просто, девочка моя. Когда мы были молоды, Сет Пуст был вполне приличным парнем. Не самым толковым поросёнком в помёте, если ты понимаешь, о чём я, но вполне приличным, на свой лад. Его отец, вот кто был настоящим сумасшедшим. Я хочу сказать, в те времена никто особо не церемонился с детьми, и подзатыльники за непослушание раздавались только так, но у Сетова отца был ремень с двумя пряжками, и он мог исколотить Сета просто за косой взгляд. Правда. Всегда говорил, что парню надо преподать урок.

— Кажется, сын отлично усвоил уроки, — съязвила Тиффани, но отец остановил её, подняв руку.

— А потом появилась Молли, — продолжал он. — Не то чтобы Молли и Сет были созданы друг для друга, потому что, честно говоря, никто из них не создан ни для кого, но вместе они были счастливы, кажется. Сет в те времена работал извозчиком, возил шерсть порой до самого большого города. Для такой работы много ума не надо, и некоторые овцы были явно умнее, чем он, однако он делал полезное дело, приносил в дом деньги, и никто не думал о нём плохо. Проблема в том, что Молли оставалась одна на целые недели, и… — отец Тиффани смущённо замолк.

— Я знаю, на что ты намекаешь, папа, — вмешалась Тиффани, чтобы помочь отцу, но тот проигнорировал её помощь.

— Молли, в общем, не плохая, — сказал он. — Просто, кажется, она не совсем понимала, что творит, а объяснить ей никто не удосужился. Через деревню, между тем, проезжало много путешественников, порой довольно симпатичных.

Тиффани стало его жаль. Вот он сидит здесь, с несчастным видом пытаясь объяснить своей маленькой девочке вещи, о которых его маленькой девочке знать не полагалось.

Поэтому она снова поцеловала его в щёку.

— Я знаю, папа, я действительно знаю. Эмбер на самом деле не его дочь, верно?

— Ну, я такого не говорил. Может, и его, — неловко заспорил отец.

«В этом всё и дело», — подумала Тиффани. Если бы Сет Пуст был уверен хоть в чём-то, он, возможно, примирился бы с фактами. Наверное. Кто знает.

Но он не был уверен; иногда ему казалось, что он знает правду, а иногда он подозревал худшее. У человека, не привыкшего размышлять, вроде Пуста, мрачные подозрения так и блуждают в голове, пока окончательно не спутают все мысли. А когда у такого типа отказывают мозги, он тут же начинает махать кулаками.

Отец пристально смотрел на неё.

— Ты знакома с такими делами.

— Мы называем их «изнанка жизни». Каждая ведьма с ней знакома. Пожалуйста, попробуй понять меня, отец. Я видела много ужасного, тем более ужасного, что оно считается вроде как нормой. Маленькие семейные тайны и прочее, что происходит за закрытыми дверьми. И хорошее, и плохое, я не стану тебе рассказывать. Это просто часть нашей работы! Со временем учишься понимать всякое.

— Ну, знаешь ли, жизнь тут у всех не сахар, — начал отец. — Помню, как-то…

— Неподалёку от Ломтя жила одна старушка, — перебила его Тиффани. — Однажды она умерла в своей постели. Тут ничего особенно ужасного нет: просто тихо угасла от старости. Но она пролежала там два месяца, прежде чем соседи смекнули, что дело плохо. Они там вообще какие-то странные, в этом Ломте. Самое худшее, что её кошки не могли выбраться из дома, и начали поедать труп. Старушка была страстной кошатницей, и, наверное, не очень-то и возражала бы против такого оборота дела, но одна из кошек вдобавок еще и котят принесла. Прямо в той самой кровати. Представь, как я намучалась, пристраивая котят по домам, пришлось везти их в дальние края, где об этой истории ещё не слышали. Премилые, кстати, были котятки, с голубыми глазками.

— Гм, — начал её отец. — Когда ты сказала «в той самой кровати», ты имела в виду…

— Прямо рядом с трупом, да, — кивнула Тиффани. — Я постоянно имею дело с мёртвыми, па. С непривычки, конечно, подташнивает, а потом понимаешь, что смерть — это просто часть жизни. Лучше всего составить в уме список необходимых дел, а потом начать их выполнять, одно за другим, такой способ помогает не волноваться зря. Ну, может, поплачешь немного, но это ничего, это нормально.

— И никто тебе не помог?

— Нет, отчего же, некоторые местные леди помогли, когда я их об этом попросила, но, по правде говоря, до этой старушки никому не было дела. Такое бывает. Окружающие предпочитают спрятать головы в песок. — Она помолчала. — Пап, мы ведь не пользуемся сейчас старым каменным амбаром? Попросишь парней вычистить его для меня?

— Конечно, — ответил отец. — Можно узнать, зачем?

Тиффани оценила его деликатность; всё-таки он разговаривал с ведьмой.

— Есть у меня одна мысль, — ответила она. — Полагаю, этому амбару найдётся хорошее применение. Пока это лишь идея, а почистить его в любом случае не помешает.

— Но всё равно, я очень горжусь, глядя, как ты летаешь туда-сюда на этой своей метле, — пробормотал отец. — Это ведь магия, верно?

«Всем хочется верить в магию», — подумала Тиффани. Ну что тут скажешь? «Нет, не магия»? Или: «Да, магия, но не такая, как ты думаешь»? Всем хочется верить, что ведьма может изменить мир, просто щёлкнув пальцами.

— Гномы делают летающие мётлы, — сказала она. — И я понятия не имею, как они действуют. Не свалиться, когда летишь — вот это искусство.

Злая музыка окончательно стихла. Может, оттого, что ей нечего было больше делать, а может — вот это удача — музыканты сообразили, что если прямо сейчас вернуться в паб, можно до закрытия успеть пропустить ещё по кружечке.

Мистер Болит поднялся на ноги.

— Думаю, девушку лучше забрать к нам домой, так?

— Молодую женщину, — поправила Тиффани, склонившись над пациенткой.

— Что?

— Молодую женщину, — повторила Тиффани. — Уж это она заслужила. Нет, вначале я собираюсь забрать её кое-куда ещё. Ей нужна помощь, которая мне не по силам. Можешь раздобыть для меня моток веревки? У меня есть кожаный ремень на метле, но, боюсь, его будет недостаточно.

Она услыхала шорох на сеновале над головой и улыбнулась. Некоторые друзья так надёжны.

Но мистер Болит был, видимо, шокирован.

— Ты забираешь её?

— Недалеко. Слушай, не беспокойся. Пусть мама приготовит кровать, я скоро привезу её обратно.

Отец понизил голос.

— Это они, да? Всё ещё преследуют тебя?

— Ну, они обещали этого не делать, но ты же знаешь, какие врунишки эти Нак-Мак-Фиглы!

День выдался длинный и весьма непростой, иначе она не стала бы делать подобных провокационных замечаний, но — вот чудеса! — в ответ не раздалось ни единого протеста. К её собственному изумлению, недостаток Фиглов вокруг оказался почти таким же раздражающим, как и переизбыток.

А потом, к её немалому удовольствию, раздался тонкий голосок:

— Ха-ха-ха! А вот и не словила она нас таперича, парни! Мы сидели тихо, как мыши малые! Мал-мала великуча карга не спознала про нас! Парни? Ну вы чего?

— Вулли Валенок, ты такой тупень, что даже высморкать нос толком не смогёшь! — раздался похожий, но на этот раз сердитый голос. — Я наказывал же: «никому ни малюсенького словечка не речь»! Что тебе тут непонятно сподобилось? Очч, кривенс!

Последняя фраза сопровождалась звуками борьбы.

Мистер Болит нервно взглянул на потолок и наклонился поближе к Тиффани:

— Знаешь, мама очень за тебя волнуется. Она ведь снова стала бабушкой недавно, и очень гордится своими детьми и внуками. И тобой тоже, конечно, — поспешно добавил он, — но все эти ведьминские дела… ну, не совсем то, что нужно парню от будущей жены. А теперь ещё история с юным Роландом…

Тиффани знала, что справится и с этим. Такая уж у ведьм работа — справляться. Однако отец выглядел совсем несчастным, поэтому она сделала весёлое лицо и сказала:

— На твоём месте, пап, я бы отправилась домой и как следует выспалась. Я всё улажу. Верёвка уже нашлась, вон висит моток, но он мне теперь, наверное, и не понадобится.

Кажется, отец воспринял её предложение с облегчением. Нак-Мак-Фиглы частенько нервировали тех, кто мало их знал, хотя, если подумать, чем дольше их знаешь, тем сильнее нервничаешь. Если в твоей жизни появился хоть один Фигл, это значит, что вскоре она изменится навсегда.

— Вы что, всё время тут подслушивали? — строго спросила Тиффани, когда отец ушёл.

На пол просыпался дождь из клочков сена и целых Фиглов.

Бранить Нак-Мак-Фиглов всё равно, что бранить шкаф или погоду — пользы ровно столько же. Однако Тиффани все равно старательно разыграла свою роль, потому что со временем это стало вроде как традицией.

— Роб Всякограб! Ты обещал не шпионить за мной!

Роб поднял руку.

— Ах, ну дааа… тут у нас вот оно прямо, как его, мал-мала не до разума имение вышло, мисс, потому как мы вовсе и не шпионили, верно, парни?

Множество маленьких синекожих и рыжеволосых человечков, столпившихся теперь на полу амбара, возвысили свои голоса в дружном хоре наглого вранья и лжесвидетельства. Впрочем, разглядев выражение её лица, они быстро притихли.

— Почему, Роб Всякограб, ты продолжаешь упорствовать в своей лжи, даже будучи пойманным на месте преступления?

— Ах, нууу… это лёгкий вопросец, мисс, — отвечал за всех Роб Всякограб, формальный атаман Нак-Мак-Фиглов. — Оно ведь как: если ты не повинный ни в чём, так чего и врать-то? Но всё одно, я прям до потрохов изъязвлен сей клеветой на моё честно имя, — заявил Роб, широко улыбаясь. — Разве ж врал я тебе хоть разочек, мисс?

— Семьсот пятьдесят три разочка, — тут же ответила Тиффани. — Каждый раз, когда обещал не лезть в мои дела.

— Ах, нууу… — сказал Роб Всякограб, — ты же всё-тки наша мал-мала великуча карга.

— Может так, а может уже и не так, — горячо заспорила Тиффани. — Я теперь гораздо больше великуча и гораздо меньше мал-мала, чем прежде.

— И гораздо больше карга! — радостно добавил чей-то голос.

Тиффани даже смотреть не надо было, чтобы знать, кто это сказал. Только Вулли Валенок мог спокойно ляпнуть нечто подобное. Тиффани взглянула на его маленькое радостное лицо. Главное, он даже не подозревал, что именно сделал не так.

Карга! Любая ведьма была для Фиглов «каргой», независимо от её возраста. Они не имели при этом в виду ничего такого — то-есть, вероятно не имели, разве ж с Фиглами угадаешь — хотя Роб Всякограб порой подозрительно ухмылялся; но в общем, это была не их вина, что для любого, кто выше шести дюймов ростом, слово «карга» означает старуху, которая причёсывается граблями и имеет зубы хуже, чем у старой овцы. Когда тебе девять лет, прозываться «каргой» может быть даже забавно. Когда же тебе почти шестнадцать, и день был трудный, и страшно хочется принять ванну, всё это кажется уже совсем не настолько смешным.

Роб Всякограб явно догадался, о чём она думает, потому что повернулся к брату и сказал:

— А не сдаётся ли тебе, о брат мой, что порой тебе лучше сунуть башку в утиный зад, чем пасть разевать?

Вулли Валенок уставился на свои ноги.

— Звиняй, Роб. Дык тут нету же утки-то.

Атаман Фиглов бросил взгляд на девушку, мирно спавшую на полу, и мигом посерьёзнел.

— Коли бы мы были тут, когда колотушки почались, тому парню денёк несладкий бы выдался, поверь, — сказал Роб Всякограб.

— Значит, оно и к лучшему, — возразила Тиффани. — Вы же не хотите, чтобы люди пришли к вашему кургану с лопатами, верно? Держитесь подальше от громадин, слышите меня? Они из-за вас нервничают. А когда люди нервничают, они начинают злиться. Но раз уж вы здесь, помогите мне. Я хочу отнести эту девушку к вашему кургану.

— То нам ведомо, — сказал Роб. — Разве не кельда послала нас сюда к тебе?

— Она знает? Дженни знает обо всём этом?

— Без понятия, — занервничал Роб.

Он всегда нервничал, если речь заходила о его жене, это Тиффани было прекрасно известно. Он любил Дженни до безумия, и мысль о её одном-единственном недовольном взгляде тут же превращала его коленки в желе. Жизнь всех остальных Фиглов была простой: она состояла из воровства, драк и выпивки, плюс всякие мелочи, вроде добычи пропитания (которое они в основном крали) и стирки (которой они в основном не занимались). Но, как муж кельды, Роб был также ответственным за Объяснятки, что для Фигла было вовсе нелегко.

— Дженни многое ведомо, ты и сама про то знаешь, — сказал он, не глядя на Тиффани.

Она почувствовала жалость к нему. «Легче оказаться между молотом и наковальней, чем между кельдой и каргой», — подумала Тиффани.

Полная луна ярко сияла в небе, превращая весь мир в контрастную серебристо-чёрную мозаику. Тиффани и Фиглы направлялись в холмы. Нак-Мак-Фиглы, когда хотели, могли двигаться абсолютно бесшумно; Тиффани они бережно несли на руках, такие поездки ей всегда очень нравились, особенно если её носильщики принимали ванну не далее, чем месяц назад.

Не было в холмах пастуха, который не видал бы кургана Фиглов. Но все предпочитали о нём помалкивать. О некоторых вещах лучше не говорить, например, о том, что в долине с курганом ягнята терялись гораздо реже, чем в других областях Мела, хотя, с другой стороны, некоторые овцы всё-таки пропадали; в основном, слабые ягнята или очень старые матки (Фиглам нравилась старая жёсткая баранина, которую можно жевать несколько часов подряд). Главное, стада были под охраной, и стражи получали свою плату. Кроме того, курган располагался рядом с руинами пастушьей хижины Бабушки Болит, а это место среди крестьян считалось почти священным.

Когда они приблизились, Тиффани почуяла дым, тонкой струйкой пробивавшийся сквозь заросли колючих кустов. Слава богу, чтобы попасть в курган, ей больше не нужно было ползти сквозь нору в земле; в девять лет это может быть забавно, однако когда тебе почти шестнадцать, такой способ становится унизительным, губительным для одежды и (хотя она никогда не призналась бы, даже себе) там теперь было для неё просто-напросто слишком узко.

Кельда Дженни всё переделала наилучшим образом. Поблизости располагалась старая яма для добычи мела, и теперь из неё прямо в курган вёл удобный туннель. Кельда заставила своих парней прокопать его, пользуясь ржавыми кусками железа и скипидаром, который они где-то «нашли» ровно так же, как «находили» всё остальное, что им нравилось или было необходимо. Яму ловко спрятали в зарослях ежевики, Ползучего Генри и Вьюшки Бетти, так что и мышь не проскочит, поэтому выглядела она вполне невинно, как самая обычная старая заросшая яма. Впрочем, вода проникала внутрь свободно, капая в расставленные на дне ямы бочки. Там скрывалось приличное пространство для готовки, и даже было достаточно места, чтобы Тиффани могла спуститься вниз и разместиться с комфортом, если она не забывала предварительно крикнуть своё имя; тогда невидимые руки тянули за верёвки, и ежевика расступалась, открывая ей путь, словно по волшебству. Там же располагалась личная купальня кельды; остальные Фиглы вспоминали о гигиене, только если им о ней что-то напоминало, скажем, лунное затмение.

Эмбер затащили в курган через нору, а Тиффани нетерпеливо ждала около ямы, пока кусты ежевики «волшебным» образом раздвинутся.

Внизу её уже поджидала кельда Дженни, круглая, как футбольный мяч, и под каждой рукой у неё было зажато по малышу.

— Весьма рада твоему визиту, Тиффани, — любезно сказала она на человеческом языке, и речь эта прозвучала здесь странно и неуместно. — Я велела парням уметаться прочь, — продолжила кельда, — тут у нас женски дела, и не велико приятные, ты и сама ведаешь. Они оставили девушку у огня, я уже начала творить ей утешалки. Мыслю, она в порядке будет, ты знатную работу сотворила этой ночью. Твоя знаменитая подружка мистрис Ветровоск и сама не лучше бы справилась.

— Она обучила меня, как забирать боль, — сказала Тиффани.

— Да неужто? — сказала кельда, странно взглянув на Тиффани. — Надеюсь, ты не сожалеешь об этой её… любезности.

Тут несколько Фиглов появились из туннеля, ведущего в курган. Они неуверенно поглядывали то на свою кельду, то на каргу, пока, наконец, назначенный ответственным не пробормотал:

— Мы не напираем, леди, но Роб велел спросить, не желаете ли вечерний перекусон? Мы там сготовили кой-чего.

Тиффани принюхалась. В воздухе определённо пахло бараниной, случайно оказавшейся поблизости от, скажем, сковородки. «Ладно, — подумала Тиффани, — все мы знаем, что Фиглы крадут и жарят овец, но у них, по крайней мере, хватило любезности не делать этого прямо при мне!»

Фигл-оратор явно о чём-то догадался, он принялся теребить край своего килта обеими руками, что Фиглы всегда делают, прежде чем начать отчаянно врать:

— Нуу, я, кажись, слыхал, будто кусок баранины случайно свалился сегодня на сковородку, мы пытались оттащить его прочь, но — вы ж ведаете, какие тупни эти бараны — он запаниковал и почал брыкаться.

В этот момент говорящий явно испытал облегчение, что смог придумать такую классную отмазку, и устремился к новым высотам художественного вымысла:

— Я чаю, он целый день жрал траву, и оттого спятил вконец и решил покончить жизню свою жестоким самоубивством!

Он с надеждой взглянул на Тиффани, чтобы определить, как сработала его явная ложь, но тут вмешалась кельда:

— Мал Речистый Джок, просто топай туда и скажи, что мал-мала великуча карга хочет сэндвич с бараниной, понял? — Она взглянула на Тиффани и добавила: — Не спорь, девочка. Я зрю, ты рухнешь тута, коли не отведаешь нормальной горячей еды! Вы, ведьмы, за всеми бдите, окромя себя, то мне давно ведомо. Поспешайте, парни.

Тиффани ощущала повисшее в воздухе напряжение. Кельда не сводила с неё пристального взгляда.

— Ты день вчерашний памятуешь? — спросила Дженни.

Вопрос казался глупым, но кельда никогда не делала глупостей. Над вопросом следовало поразмыслить, хотя в данный момент Тиффани жаждала лишь отведать барана-самоубийцу и как следует поспать.

— Вчера… то есть, теперь уже позавчера, наверное, меня позвали в Безпряжку, — сказала она. — Кузнец был неосторожен около горна и обжёг ногу горячими углями. Я подлечила его и забрала боль, которую поместила в старую наковальню. За это мне дали двадцать четыре фунта картошки, три выделанных оленьих шкуры, полведра гвоздей, одну старую простыню, вполне ещё пригодную на повязки, и одну маленькую баночку ежиного жира, который, как поклялась жена кузнеца, является лучшим в мире лекарством от воспалений в горле. Кроме того, меня усадили обедать и угостили приличной порцией тушёного мяса. Потом, раз уж я оказалась поблизости, я пошла в Многопряжку, где навестила мистера Гауэра, чтобы подлечить его маленький недуг. Я упомянула о ежином жире, и он сказал, что для кое-каких частей тела это просто прекрасное лекарство, и охотно сменял мою баночку на приличный кусок ветчины. Миссис Гауэр угостила меня чаем и разрешила нарвать в саду большой букет любишек-в-маринаде, которые растут у неё, как нигде. — Тиффани призадумалась на минуту. — Ах, да, потом я ещё заглянула в Разумники, чтобы сменить припарки, а потом пошла навестить Барона, а уж потом — ха! — остаток дня бездельничала. В целом, денёк выдался неплохой, не слишком суетливый, потому что все были слишком заняты ярмаркой.

— Да уж, неплохой, — согласилась кельда, — хлопотливый и полезный вельми. Но весь тот день у меня виденья были про тебя, Тиффани Болит. — Дженни взмахнула смуглой ручкой, прервав возможные протесты. — Тиффани, ты же ведаешь, что я за тобой приглядываю. Ты наша карга, в конце-то концов, и у меня есть сила в главе следить за тобой, потому что кто-то должен это делать. Я ведаю, что ты ведаешь то, потому что ты премудрая, а ещё я ведаю, что ты делаешь вид, будто не ведаешь, ровно как и я притворяюсь, будто не ведаю, что ведаешь ты, и то тебе тоже ведомо, так?

— Ох, тут без бумаги и карандаша не разберешься, — попыталась отшутиться Тиффани.

— Сие не забавно ничуть! Твоё видение туманно в главе моей. Ты в опасности. И отвратней всего, я не зрю, откуда тревога сия. Это неправильно!

Только Тиффани открыла рот, чтобы ответить, как из туннеля в спешке появилось с полдюжины Фиглов, тащивших большое блюдо. Тиффани не могла не заметить, потому что ведьмы всегда всё подмечают, если могут, что голубой узор по краю блюда в точности повторял узор почти самого любимого парадного сервиза её матери. Остальное блюдо скрывалось под здоровенным куском баранины и картошкой в мундире. Запах был чудесный, и её желудок временно взял верх над разумом. Ведьмы неизбалованы и непривередливы, они всегда рады, если вдруг неожиданно выпадает случай перекусить.

Кусок мяса разрезали пополам, хотя половина для кельды оказалась слегка поменьше, чем половина для Тиффани. Строго говоря, одна половина не может быть меньше другой, потому что тогда она будет уже не половина, но на практике все понимают, что это значит. А у кельд всегда отменный аппетит, потому что они постоянно рожают малышей.

В любом случае, для теоретических бесед момент был явно неподходящий. Фигл протянул Тиффани столовый нож (который на самом деле оказался фигловским клеймором), а потом предложил слегка помятую жестянку с торчащей из неё ложечкой.

— Соус? — застенчиво спросил он.

Соус это уже неслыханная роскошь для типичного фигловского ужина, хотя Дженни, надо признать, слегка цивилизовала их в последнее время, насколько вообще можно цивилизовать Фиглов. По крайней мере, они стали хотя бы мыслить в правильном направлении. Тем не менее, Тиффани знала их достаточно хорошо, чтобы слегка насторожиться.

— Из чего он? — спросила Тиффани, отдавая себе отчёт, что это опасный вопрос.

— О, чудесаты штуки всякие, — ответил фигл, с энтузиазмом шерудя ложкой в жестянке. — Горьки яблочки тама, горчишно семя, хрен, улиты, дики травки, чеснок и мал-мала Джонни-запоздайки для скусу… — одно из слов он пробормотал слишком быстро, и Тиффани это заметила.

— Улиты? — переспросила она.

— Ах, айе, верно, питательны вельми, вит’мины и мин’ралы в них так и кишат, ведаешь ли, и эти ещё, как их, белки скочут! С чесноком просто диво, на вкус как чеснок и есть, в точности…

— А какой у них вкус без чеснока? — допытывалась Тиффани.

— Улиточный, — ответила кельда, сжалившись над самозваным официантом. — Еда сия вполне неплоха, девочка моя. Ночью парни выпускают их попастись на дикой капусте и собачьем салате. Вкус недурной, а ещё тут покражи никакой, это тоже тебе по нраву будет, я чаю.

Что ж, это верно, вынуждена была признать Тиффани. Обычно Фиглы постоянно что-то крали, скорее для развлечения, чем для прибытка. С другой стороны, по отношению к нужным людям, в нужное время и в нужном месте они могли проявлять поразительную щедрость, что, к счастью, происходило прямо сейчас.

— Ну надо же, Фиглы-фермеры? — удивилась она вслух.

— О, нет! — возмутился фигл, а его товарищи принялись изображать оскорблённую невинность, издавая звуки «фу!» и демонстративно пихая пальцы себе в глотки. — Где там фермерство, сие пасьба скотная есть! Дело св’бодных людей, кто любит простор и свежий ветерок под килтом. Помяни мои речи, пасти этих тварей непросто! Чуть что, а они как ломанутся!

— Пожалуйста, попробуй, — почти взмолилась кельда. — Это подбодрит парней.

Фактически, фигловская кухня оказалась вовсе недурна, вынуждена была признать Тиффани. «Пожалуй, они не врут, что всё готовят с чесноком, — подумала она. — Кроме горчицы».

— Не обращай внимания на парней, — сказала Дженни, когда они обе прикончили свои порции. — Времена меняются, и они это чуют. Для тебя, кстати, тоже. Как ты?

— О, ну ты знаешь. Как обычно, — ответила Тиффани. — Устала, взволнована и встревожена. Вроде того.

— Трудишься много ты, дитя моё. Боюсь, мал-мала ешь, и уж верно спишь тако же. Когда ты почивала крайний раз в нормальной постеле? А ведь почивать добро надобно, сама ведаешь; иначе не возможешь мыслить справно. Боюсь, скоро тебе вся сила твоя вознадобится. Хочешь, утешалки тебе сотворю?

Тиффани опять зевнула.

— Спасибо за предложение, Дженни, — сказала она. — Но я думаю, мне это не нужно.

В углу лежала кучка шерсти, которая, похоже, недавно принадлежала барану, решившему распрощаться с этим жестоким миром и покончить жизнь самоубийством. Шерсть выглядела весьма соблазнительно.

— Лучше пойду, погляжу, как там девушка. — однако ноги Тиффани, похоже, не собирались её слушаться. — Впрочем, в вашем кургане она, пожалуй, в безопасности, не хуже, чем у себя дома.

— О, нет, — мягко сказал Дженни, когда глаза Тиффани уже смыкались. — Вельми, вельми безопаснее, чем дома.

Когда Тиффани захрапела, Дженни пошла в курган. Эмбер мирно спала, свернувшись калачиком у огня, однако Роб Всякограб расставил вокруг неё стражу из числа самых старых и мудрых фиглов. А всё потому, что в кургане уже закипала традиционная вечерняя драка. Нак-Мак-Фиглы дрались, как дышали, но чаще они делали и то, и другое одновременно. Битиё было основой их бытия и образа жизни. Когда в тебе росту всего шесть дюймов, весь мир — поле битвы, этому Фиглы учились с младых ногтей.

Дженни присела рядом с мужем и некоторое время молча наблюдала за дракой. Юные Фиглы, словно мячики, постоянно отлетали от стен, своих дядюшек и друг от друга. Потом она спросила:

— Как мыслишь, Роб, ладно ли мы воспитали своих мальчишек?

Роб Всякограб, всегда чувствительный к настроениям жены, бросил взгляд на спящую девушку.

— О, айе, то правда есть… Эй, ты видала? Немного-меньший-чем-маленький-Джок Джок только что пнул Вулли Валенка прямо в кошель! Ладно бьётся малыш, ведь в нём всего три дюйма росту, а чести-совести уже ни на грош!

— Истинно, Роб, великим воином он станет, — согласилась Дженни. — Но…

— Я всегда их поучал, — возбуждённо тараторил Роб, игнорируя пролетевшего над ними мелкого Фигла, — нападать лишь на тех, кто сильно величе тебя! То важно правило есть!

Ещё один юный Фигл врезался в стену, помотал головой и ринулся обратно в свалку. Дженни вздохнула. Нанести Фиглу увечье было почти невозможно. Любой человек, решивший наступить на Фигла, вскоре обнаружил бы, что тот ползет вверх по его ноге внутри штанины, и это было лишь начало неприятностей. Кроме того, если ты заметил одного Фигла, значит, рядом ещё много тех, кого ты не заметил, зато они наверняка заметили тебя.

«Может, у верзил большие проблемы, потому что они сильно больше нас», — подумала кельда. Она снова тихо вздохнула. Её мужу знать того не следовало, но она порой размышляла: а что если попробовать научить юного Фигла ещё чему-то, скажем, бухгалтерии, например? Чему-то, что не требует отскакивания от стен, чему-то кроме драк? Но будет ли он тогда Фиглом?

— Волнительно мне за нашу мал-мала великучу каргу, Роб, — сказала она. — Что-то не так.

— Она сама возжелала каргой стать, милая, — ответил Роб. — И ныне ношу свою несёт, как и мы. Она боец могучий, то тебе ведомо. Кто зацеловал Зимового до смерти, и зашиб Королеву Эльфов сковородкой? А когда тварь невидима влезла ей в голову, кто снова сразился и отослал тварь ту прочь? Она бьётся добре.

— То мне ведомо хорошо, — сказала кельда. — Она поцеловала зиму и вернула нам весну. Великое дело, то верно, однако не одна она была, ей сила лета помогала. Ладно справилась девочка, никто не совладал бы лучше, но ей поостеречься теперь следует.

— Что же за враг у ней, супротив кого мы не могли бы пособить? — спросил Роб.

— Не ведаю точно, но вижу в главе своей, что так тому быть. Когда она Зиму целовала, я потряслася вся; казалось, и мир весь сотрясся. Гадаю с тех пор: кто ещё мог ворохнуться во сне через то сотрясение? Кто мог пробудиться? Ох, Роб Всякограб, приглядывай за ней в оба глаза.

Тиффани разбудили голод и звуки смеха. Эмбер уже проснулась и была, вопреки всему, кажется, счастлива.

Протиснувшись сквозь туннель в курган, Тиффани поняла, почему. Девушка лежала на боку, а молодые Фиглы развлекали её, исполняя сальто-мортале, хождение на руках и прочие трюки, порой, ради шутки, сталкиваясь друг с другом.

Смех звучал звонко и молодо, Эмбер заливалась, словно дитя, увидевшее забавные разноцветные погремушки. Тиффани не знала, как именно действуют «утешалки», но они работали лучше, чем любое ведьмино лекарство; похоже, они действительно успокаивали и утешали душу. Они радовали и, главное, заставляли забыть о плохом. Иногда Тиффани казалось, что кельда говорит о них, как о живых существах: словно это были ожившие мысли, или какие-то добрые зверьки, забиравшие прочь печали и боль.

— Она здрава будет, — сказала вдруг возникшая поблизости кельда. — Ей уже лучше сталось. Хотя предутренние кошмары никуда не денутся. Утешалки не всемогущи. Но она приходит в себя, возрождается, и то доброе дело.

Вокруг ещё царила тьма, но рассвет уже окрасил горизонт пурпуром. Тиффани предстояла неприятная работа.

— Можно оставить её у вас пока? — спросила она. — Мне тут нужно сделать кое-что.

«И почему я заснула? — корила она себя, вылезая из меловой ямы. — Мне надо поскорее вернуться обратно! Нельзя было оставлять бедняжку там одного!»

Она вытаскивала метлу из колючих кустов, окружавших курган, как вдруг замерла на месте. Кто-то следил за ней; это ощущение чужого взгляда на шее… Она резко обернулась, и увидела старуху в чёрном, высокую, с тростью. Старуха исчезла прямо под её взглядом, словно растворившись в воздухе.

— Мистрис Ветровоск? — произнесла Тиффани, но тут же поняла, что это глупо. Матушка Ветровоск скорее померла бы, чем стала пользоваться тростью, а уж при жизни тем более. Краем глаза Тиффани заметила какое-то движение. Она ещё раз резко обернулась и увидела зайчиху[9], сидящую на задних лапах, она смотрела на Тиффани с любопытством и без всякого страха.

Впрочем, чего ей бояться? Фиглы на зайцев не охотились, а пастушья собака нипочём не догонит, у неё скорее лапы отвалятся, прежде чем у зайчихи хотя бы собьётся дыхание. У зайчихи нет душной норы, в которой её могли бы поймать в ловушку; она живёт скоростью, носится по полям, словно ветер… поэтому порой вполне может позволить себе спокойно посидеть на месте и понаблюдать, как неспеша течёт мимо весь остальной, медленный мир.

Вдруг зайчиха полыхнула огнём. Секунду она сияла, а потом, совершенно невредимая, вихрем унёслась прочь.

«Так, — подумала Тиффани, вытаскивая из кустов метлу. — Рассмотрим ситуацию с точки зрения здравого смысла. Земля не обожжена, да и вообще зайцы редко самовозгораются, значит…»

Тут её мысль остановилась, потому что в памяти словно открылась маленькая дверка.

Зайчиха мчится, огня не боится.

Где она читала эту фразу? А может, слышала, например, в какой-нибудь песне? В старой колыбельной? Причём тут вообще зайцы? Ладно, неважно. Тиффани была ведьмой, и у неё были обязанности. Загадочные предзнаменования могут и подождать. Ведьмы знают, что загадочные предзнаменования так и кишат вокруг. Их повсюду хоть пруд пруди. В любой момент достаточно просто выбрать подходящее случаю.

Тиффани пронеслась над спящей деревней, летучие мыши и совы без труда уворачивались от её метлы. Дом Пустов стоял у самой околицы. Его окружал сад. У каждого деревенского дома был сад. В нём обычно росли овощи, или, если в доме командовала жена, овощи вперемешку с цветами. Дом Пустов был окружён четвертью акра жгучей крапивы.

Это всегда злило Тиффани до самых подошв её крепких деревенских башмаков. Что мешало Пустам выдрать сорняки и посадить, например, картошку? Для хорошего урожая требовался лишь навоз, а уж этого добра в скотоводческой деревне хватало с избытком; не натащить его в дом — вот это была вправду трудная задача. Мистеру Пусту нужно было лишь совсем немного потрудиться.

Видимо, он возвращался в амбар, или кто-то другой, по крайней мере. Тело ребёнка лежало теперь на кучке соломы. Тиффани загодя припасла кусок старого, но ещё крепкого холста, это было, во всяком случае лучше, чем мешковина. Но кто-то уже побеспокоил маленький трупик, разложив вокруг него цветы. Точнее, в данном случае, крапиву. Загадочный посетитель даже поставил рядом и зажёг свечу в жестяном подсвечнике, такие были в каждом деревенском доме. Свеча. Огонь. На куче соломы. В амбаре, полном пересохшего сена и, опять-таки, соломы. Тиффани с ужасом взирала на эту сцену, как вдруг услышала у себя над головой хрип. На стропилах амбара висел какой-то мужчина.

Стропила потрескивали. Вниз сыпались клочья сена. Тиффани быстро поймала сухие травинки и поспешно взяла свечу, пока весь амбар не занялся пламенем. Она уже собралась задуть огонёк, как вдруг сообразила, что тогда останется в темноте наедине с этим человеком, который мог быть, а мог ещё и не быть трупом. Она осторожно поставила свечу на пол у двери и принялась лихорадочно искать что-нибудь острое. Но это же амбар Пуста, здесь всё было тупым, кроме, разве что, пилы.

Наверняка это он! А кто же ещё?

— Мистер Пуст? — спросила она, осторожно взбираясь на пыльные стропила.

В ответ раздался только хрип. Это хорошо или плохо?

Тиффани умудрилась сесть верхом на одно из стропил, сжимая в руке пилу. Проблема в том, что ей требовались ещё минимум две свободных руки. Вокруг шеи мужчины была туго затянута толстая верёвка, тупые зубья пилы лишь отскакивали от неё, заставляя тело ещё сильнее раскачиваться в воздухе. Вдобавок, этот идиот тоже начал дёргаться, отчего верёвка не только раскачивалась, но и начала перекручиваться, а Тиффани чуть не свалилась вниз.

Вдруг в воздухе сверкнул металл, и Пуст камнем рухнул на пол. Тиффани пошатнулась, но смогла удержать равновесие, она обхватила стропило и наполовину слезла, наполовину соскользнула вниз, к неподвижному телу.

Её ногти царапали обвившую шею мужчины верёвку, но та была тугой и не поддавалась… в этот момент должна была, по идее, зазвучать торжественная музыка, потому что прямо перед Тиффани, сжимая в руке свой блестящий клеймор, вдруг появился Роб Всякограб. Он вопросительно взглянул на Тиффани.

Она мысленно застонала. Да что ж ты за урод такой, мистер Пуст? Что ты за тюфяк, если даже повеситься толком не можешь? Какой от тебя прок? И не оказала бы я миру большую услугу, позволив тебе закончить то, что ты начал?

Вот в этом беда с мыслями. Они будто сами собой возникают, а потом пролезают тебе в голову, в надежде, что ты их подумаешь. Такие мысли надо гнать прочь; иначе они тебя одолеют, сломают, и ты превратишься из ведьмы в хихикающую старую каргу.

Есть такая поговорка: «Чтобы понять человека, нужно пройти милю в его ботинках». Довольно глупая, с точки зрения Тиффани, потому что после этого владелец ботинок, скорее всего, нагонит тебя и предъявит обвинение в краже обуви… если ты только не удерёшь от него, воспользовавшись тем обстоятельством, что он босиком. Впрочем, она понимала, что эта поговорка означает на самом деле, и вот перед ней лежит человек, который буквально в одном вздохе от смерти. У неё не было выбора, вообще никакого. Пусту следовало дать этот вздох, хотя бы ради пучка крапивы, которую тот принёс к трупу своего внука; где-то внутри этого несчастного идиота скрывалась маленькая частичка добра. Очень маленькая, но она была. И спорить здесь не о чем.

В глубине души проклиная себя за мягкотелость, Тиффани кивнула атаману Фиглов:

— Ладно, давай. Постарайся не порезать его слишком сильно.

Сверкнул меч; разрез был нанесён с хирургической точностью, хотя хирург, в отличие от Роба, хотя бы иногда моет руки.

Рассечённая верёвка хлёстко развернулась и отлетела прочь, словно живая змея. Пуст с такой жадностью втянул в себя воздух, что пламя стоявшей у двери свечи на секунду стало горизонтальным.

Тиффани поднялась с колен и отряхнула платье.

— Зачем ты вернулся? — спросила она. — Что ты искал здесь? И что надеялся найти?

Мистер Пуст лежал молча. Он даже ничего не прохрипел в ответ. Он выглядел таким жалким, что его было трудно ненавидеть теперь.

Быть ведьмой означает постоянно делать выбор. Такой выбор, который обычные люди не хотят делать, или даже вообще не догадываются о его существовании. Тиффани протёрла лицо Пуста клочком тряпки, смоченной у колодца рядом с амбаром, и завернула мёртвого ребёнка в кусок холста, который принесла с собой для этой цели. Не лучший в мире саван, но, в общем приличный. Отстранённо напомнив сама себе, что нужно будет пополнить запасы перевязочного материала, она вспомнила, что пора выразить благодарность.

— Спасибо, Роб, — сказала она. — Без тебя я бы, наверное, не справилась.

— Куда там, справилась бы, — проворчал Роб, хотя они оба знали, что это неправда. — Я, ведаешь ли, случайно мимо проходил, и не шпионил за тобой ни чуточки. Это, как его, чистое сов падение.

— Что-то много совпадений в последнее время, — заметила Тиффани.

— Айе, — улыбаясь, кивнул Роб. — Тако есть. Вот и ещё одно сталося.

Смутить Фигла было невозможно. Такие мысли просто не умещались у них в голове.

Роб посмотрел на неё.

— Теперя что?

Вот это всем вопросам вопрос. Ведьма всегда должна иметь такой вид, будто знает, что делать дальше, даже если на самом деле ни малейшего понятия не имеет. Пуст, видимо, будет жить, а бедный малыш жить уже не будет ни при каких обстоятельствах.

— Мы всё уладим, вот что, — сказал Тиффани.

«Только на самом деле не „мы“, а „я“, — думала она, направляясь сквозь утренний туман к заросшей цветами полянке. — Всегда есть только „я“. Как я хотела бы, чтобы хоть раз всё было иначе».

Эта поляна в каштановом лесу цвела всегда, с ранней весны до поздней осени. Здесь росли медовники, лисья перчатка, штаны старика, Джек-попрыгун, дамская сумка, Трижды Чарли, мудрецы, южная пролеска, розовый тысячелистник, дамская соломка, первоцвет, примула и два вида орхидей.

Именно здесь была похоронена старушка, которую все считали ведьмой. Если знать, куда смотреть, можно было разглядеть остатки хижины, если очень хорошо знать, куда смотреть — и саму могилку тоже. А если очень-очень хорошо знать, куда смотреть, то можно было заметить и то место, где Тиффани похоронила старушкного кота: там росла кошачья мята.

Однажды, давным-давно, за старушкой и котом пришла злая музыка, о, да, и крестьяне выволокли её в снег и спалили ветхую хижину, а также её книги, потому что в них были нарисованы звёзды.

А всё почему? Потому что сын Барона пропал, а у миссис Язвы не было семьи и зубов, а ещё, честно говоря, она порой премерзко хихикала. Этого хватило: все решили, что она ведьма, а народ Мела ведьмам не доверяет. Так что они выволокли её на снег, и, пока горела её хижина, и книги искрами взлетали к небу, мужчины насмерть забили камнями кота. Той зимой старуха умерла, потому что она стучала в двери, но никто не открыл ей; а поскольку её где-то надо было похоронить, Тиффани выкопала неглубокую могилу на том месте, где прежде стояла сожжённая хижина.

Но ведь старуха не имела никакого отношения к пропаже баронского сына, верно? Он попал в страну эльфов, и разве не сама Тиффани ходила туда, чтобы спасти его? Но никто больше о той старушке не вспоминал, так? Если пройти мимо её могилы летом, цветы наполняли воздух ароматом, а пчёлы — цветом мёда.

Об этом предпочитали помалкивать. Да и что тут скажешь? Невиданные цветы выросли на могиле старушки и кошачья мята на могилке кота? Это тайна, а может, и приговор, хотя чей приговор, кому и за что, лучше даже не думать, и уж точно — не говорить. Тем не менее, над останками предполагаемой ведьмы постоянно цвели цветы — как такое возможно?

Тиффани никогда не произносила этот вопрос вслух. Семена обошлись недёшево, и топать за ними пришлось аж в дальние Дверубахи, но она поклялась себе, что каждое лето эта красота будет напоминать крестьянам о старухе, которую они затравили до смерти. Она сама не знала, зачем поступила именно так, но в глубине души ощущала, что это правильно.

Закончив копать глубокую, но маленькую могилку посреди быстролюбок, Тиффани огляделась, чтобы убедится, что её не увидит какой-нибудь ранний путник. Потом двумя руками закопала ямку, прикрыв её листьями и посадив сверху забудки.

Не то чтобы тут было для них очень подходящее место, но зато эти цветы растут быстро, и, что важно… за ней кто-то следил. Главное, не оглядываться. Она точно знала, что её невозможно заметить. За всю свою жизнь Тиффани встретила лишь одного человека, более искусного в маскировке, и это была Матушка Ветровоск. Кроме того, вокруг всё ещё клубился туман, а если бы кто-то пошёл по тропе, она бы его услышала. Но это была явно не птица или зверь, их взгляды ощущались иначе.

Ведьмы никогда не оглядываются, потому что предполагается: они и так знают, кто стоит за спиной. Обычно об этом нетрудно было догадаться, и на этот раз все чувства говорили ей, что здесь нет никого, кроме Тиффани Болит, но, каким-то странным образом, она ощущала, что чувства ошибаются.

— Слишком много дел, слишком мало сна, — сказала она вслух, и ей послышался тихий ответ:

— Да.

Похоже на эхо, только неясно, эхо чего.

Она полетела прочь со всей возможной скоростью метлы, и то, что эта скорость была невелика, сослужило ей, наконец, добрую службу: она надеялась, что её уход не выглядит, как бегство.

Безумие. Ведьмы предпочитают не говорить о нём, но никогда не забывают, что оно всегда рядом.

Безумие, или, точнее, его отрицание, было главным секретом и душой ведьмовства, так это работало. Со временем ведьма, которая, согласно традиции, почти всегда делает свои дела одна, становится немного… странной. Разумеется, время это зависит от силы ведьмы, но рано или поздно ты начинаешь путать добро и зло, правильное и неправильное, правду и её последствия. Очень опасное состояние. Поэтому ведьмы всегда присматривают друг за другом, чтобы сохранить здравый рассудок или, по крайней мере, то, что считается таковым среди ведьм. Ничего особенно сложного: просто попить вместе чаю, попеть песни, прогуляться по лесу — и вот ты уже можешь спокойно смотреть на рекламу пряничных домиков, не делая сразу же первого взноса за покупку.

Потенциальное безумие изрядно беспокоило Тиффани. Миновало уже два месяца с тех пор, как она навещала подружек в горах, и целых три месяца после её последней встречи с мисс Тик, единственной ведьмой, которая рисковала спускаться на равнины. Ходить по гостям было некогда. Слишком много дел. «Может, в этом и хитрость, — думала Тиффани. — Если ты постоянно занята, тебе становится просто некогда сходить с ума».

Когда она подлетела к кургану Фиглов, солнце уже стояло высоко; Тиффани была потрясена, увидев, что Эмбер сидит на кургане в окружении фиглов и смеётся. Когда Тиффани припарковала свою метлу в кустах, кельда её уже поджидала.

— Надеюсь, не сердишься ты, — сказала кельда, увидев лицо Тиффани, — солнце великий целитель есть.

— Дженни, твои утешалки просто чудо, но ей нельзя вас часто видеть, она может кому-нибудь рассказать.

— О, мы ей покажемся лишь сном, утешалки позаботятся о том, — спокойно возразила кельда. — Да и кто послушает мал-мала девицу, болтающую небылицы про фей?

— Ей уже тринадцать! — возмутилась Тиффани. — Это опасно!

— Разве она не весела есть?

— Да, но…

Взгляд Дженни стал твёрдым, словно сталь. Она всегда уважала Тиффани, но уважение требует взаимности. В конце концов, курган был владением Дженни, и прилегающие земли, вероятно, тоже.

Тиффани ограничилась лишь замечанием:

— Её мать будет волноваться.

— Неужто? — сказала Дженни. — Вельми ли волновалась она, когда колотили бедняжку?

Тиффани была вынуждена признать, что кельда вновь её победила.

Многие считали Тиффани вострой, как бритва, но твёрдым серым взглядом Дженни сейчас можно было рубить стальные гвозди.

— Ну, мать Эмбер, она… Как бы сказать… Не слишком умна.

— И я то слыхала, — кивнула Дженни. — Звери тоже не больно умны, но олениха завсегда заслонит от беды оленёнка, а лиса за своих лисят станет против собаки, не дрогнув.

— Люди устроены сложнее.

— То заметно, — ледяным голосом сказала кельда.

— Твои утешалки, кажется, помогли. Не пора ли вернуть девочку в сложный мир людей?

«Где всё еще бродит её отец, — мысленно добавила Тиффани. — Я не сомневаюсь, что он выжил. Да, заработал пару синяков, но дышал хорошо и, надеюсь, хотя бы протрезвел. Господи, когда же вся эта история закончится? У меня полным-полно других дел! Например, после обеда надо навестить Барона!»

Отец Тиффани встретил их во дворе своей фермы, куда девушки вошли пешком. Тиффани обычно привязывала метлу к дереву где-нибудь неподалёку. На двор она старалась не залетать; официальная версия гласила, что полёты вызывают панику среди цыплят, но на самом деле она так и не научилась приземляться с должным изяществом, и просто не желала, чтобы её позор кто-нибудь видел.

Мистер Болит посмотрел вначале на Эмбер, потом на свою дочь.

— Как она? Выглядит какой-то… вялой.

— Ей дали успокоительное, — сказала Тиффани. — И лучшей ей не шататься по округе.

— Миссис Пуст ужасно волновалась, знаешь ли, — с упрёком продолжал отец Тиффани, — но я заверил её, что Эмбер в безопасном месте, и ты за ней присматриваешь.

«Это ведь правда, верно?» — вопрос не прозвучал вслух, но отчётливо подразумевался. Тиффани решила его проигнорировать, просто заметив:

— Так и было.

Она попыталась представить себе «ужасное волнение» миссис Пуст, но не преуспела. С точки зрения Тиффани, эта женщина постоянно пребывала в состоянии некоего смутного недоумения, словно окружающий мир был полон таинственных загадок, от которых она ежесекундно ожидала коварного подвоха.

Отец отвёл Тиффани подальше и понизил голос:

— Ночью Пуст вернулся, — прошипел он. — и, говорят, кто-то пытался его убить!

— Что?

— Истинная правда, как то, что я стою перед тобой!

Тиффани взглянула на Эмбер. Девушка задумчиво таращилась в небо, словно терпеливо ждала, пока произойдёт что-нибудь интересное.

— Эмбер, — осторожно спросила Тиффани, — ты умеешь кормить цыплят?

— О, да, мисс.

— Тогда покорми наших, ладно? Зерно в амбаре.

— Мать покормила их час назад… — начал отец, но Тиффани быстро оттащила его в сторонку.

— Когда это случилось? — спросила она, глядя, как Эмбер покорно бредёт к амбару.

— Миссис Пуст сказала мне, что ночью. Он был сильно избит. В том самом амбаре, где мы с тобой сидели вечером.

— Миссис Пуст вернулась к мужу? После всего, что случилось? Что она в нём нашла?

Мистер Болит пожал плечами.

— Он её муж.

— Но все же знают, что он её бил!

Отец явно смутился.

— Ну, — пробормотал он, — некоторые женщины считают, что любой муж лучше, чем вовсе никакого.

Тиффани уже открыла рот для резкого ответа, но посмотрела отцу в глаза и поняла, что он прав. Она видела таких женщин в горах, рано постаревших от нищеты и постоянного деторождения. Разумеется, знай они Нянюшку Ягг, по крайней мере, с деторождением можно было бы что-то сделать, но некоторые семьи были так бедны, что продавали мебель в обмен на еду. И ничем тут не поможешь.

— Никто мистера Пуста не бил, папа, хотя, возможно, это и стоило бы сделать. Он пытался повесится, но я перерезала верёвку.

— У него два ребра сломаны, и синяки по всему телу.

— Упал с приличной с высоты, пап… он же чуть не задохнулся! Что мне ещё оставалось? Так и оставить его висеть? Заслуживает он этого или нет, но он остался в живых, хотя бы! Я не палач! Там был букет, папа! Из сорняков и крапивы! У него даже руки опухли от ожогов! В нём есть частичка добра, которая требует снисхождения, понимаешь?

— Но ты унесла ребёнка.

— Нет, папа, я унесла труп ребёнка. Послушай и пойми меня. Я похоронила мёртвое дитя и спасла умирающего мужчину. Я всё это сделала. Может, остальные и не поймут… начнут сочинять небылицы. Мне наплевать. Я делаю то, что должна.

Раздалось кудахтанье, и через двор прошла Эмбер, за которой строем маршировали цыплята. Кудахтала девушка, а цыплята шагали взад и вперёд, как новобранцы под командой сержанта. Эмбер невинно взглянула на Тиффани с отцом и тихо хихикнула между очередными «ко-ко», выстроила птиц в круг, а потом увела обратно в амбар, как ни в чём не бывало.

После минутной паузы отец Тиффани тихо спросил:

— Я правда это видел, или мне померещилось?

— Нет, не померещилось, — ответила Тиффани. — И я понятия не имею, как ей это удаётся.

— Я тут потолковал с парнями, — сказал отец, — а твоя мать поговорила с женщинами. Мы будем присматривать за Пустами. Случилось то, чего не должно было произойти. И нельзя допустить, чтобы всё свалили на тебя. Люди не должны думать, что ты можешь справиться с чем угодно, и ты, кстати, тоже не должна так думать, поверь мне. Бывают проблемы, которые вся деревня должна решать сообща.

— Спасибо, пап, — сказал Тиффани. — А теперь мне пора проведать Барона.

Она уже и не помнила, когда видела его последний раз в добром здравии. Никто так и не понял, что с ним произошло. Однако, подобно многим другим инвалидам, он всё жил и жил, цепляясь за привычный распорядок и ежедневно ожидая смерти.

Она слышала, как один из крестьян назвал Барона «старой дверью, которая всё скрипит, но никак не захлопнется». В последнее время ему стало хуже, и, по её мнению, теперь он мог «захлопнуться» в любой момент.

Но Тиффани умела, по крайней мере, забрать его боль, и даже слегка напугать её, так что та некоторое время не возвращалась.

Тиффани поспешила в замок. Сиделка, мисс Скряб, со встревоженным лицом уже поджидала её у входа.

— Сегодня у него тяжёлый день, — сказала мисс Скряб, и добавила с застенчивой слабой улыбкой: — я всё утро молилась.

— Как мило с вашей стороны, — ответила Тиффани.

Она постаралась свести сарказм к минимуму, но сиделка всё равно нахмурилась.

Комната, в которую проводили Тиффани, пахла, как комната любого тяжелобольного: слишком много людей, слишком мало свежего воздуха. Сиделка застыла в дверях, словно на страже. Тиффани ощущала на себе её подозрительный взгляд. В последнее время напряжение постоянно росло. Порой в окрестностях появлялись бродячие священники, которым сильно не нравились ведьмы. К сожалению, люди прислушивались к их проповедям. Иногда Тиффани казалось, что крестьяне живут в каком-то искажённом алогичном мире. Все мистическим образом знали, что ведьмы крадут детей и портят урожай. Тем не менее, за помощью неизменно шли к тем же ведьмам.

Барон лежал на сбившихся простынях. Его лицо посерело, а волосы побелели, там, где они совсем выпали, просвечивала розовая кожа черепа. Тем не менее, он выглядел аккуратно. Он всегда таким был, и каждое утро один из стражников приходил, чтобы побрить его. По общему мнению, эта процедура его бодрила, но сейчас Барон глядел прямо сквозь Тиффани. Впрочем, она к такому привыкла; Барон был человеком, что называется, «старой закалки». Он был весьма горд и порой раздражителен, но всегда держал себя в руках. С его точки зрения, боль пыталась сломить его, а что делать с теми, кто пытается тебя сломить? Нужно бороться, и тогда агрессор отступит, в конце концов. Проблема в том, что боль об этом правиле не знала. Она просто усиливала натиск день ото дня. А Барон молча боролся, лёжа с побелевшими губами; Тиффани буквально слышала его молчаливый крик.

Она села на стул рядом с постелью, размяла пальцы, глубоко вздохнула и позвала боль, вытягивая её из ослабевшего тела Барона в небольшой шарик у себя над плечом.

— Не люблю я эту вашу магию, — проворчала от двери сиделка.

Тиффани вздрогнула, словно канатоходец, когда кто-то лупит по туго натянутому канату здоровенной дубинкой. Медленно и осторожно она перекрыла поток боли, понемногу за раз.

— То есть, не спорю, от магии ему лучше, — продолжала ворчать сиделка, — но где источник этой целительной силы, хотела бы я знать?

— Может, в ваших молитвах? — сладким голосом предположила Тиффани, и с радостью увидела проблеск злобы на лице женщины.

Впрочем, мисс Скряб такой ерундой не проймёшь, она была толстокожей, словно слон.

— Мы должны быть уверены, что не прибегаем к тёмным демоническим силам. Лучше немного боли на этом свете, чем бесконечные мучения на том!

Высоко в горах есть лесопилки на водяной тяге, с большими круглыми пилами, которые вертятся так быстро, что выглядят, словно размытые серебристые круги… пока какой-нибудь человек по неосторожности не сунет туда руку. Тогда диск становится красным, и во все стороны летят пальцы.

Тиффани сейчас ощущала себя таким человеком. Ей нужно было сосредоточиться, а сиделка явно не собиралась молчать, в то время как боль лишь поджидала удобного момента, чтобы вырваться на свободу и натворить бед. Ох, ладно, к чёрту всё… Тиффани швырнула боль в подсвечник около постели. Он немедленно разлетелся на куски, а свеча вспыхнула и упала на ковёр; Тиффани поспешно затоптала её и повернулась к потрясённой сиделке.

— Мисс Скряб, я уверена, что вы намерены сообщить мне ценную информацию, но, в общем, мне совершенно наплевать на ваши мысли по какому-либо поводу, мисс Скряб. Стойте здесь, сколько хотите, мисс Скряб, но имейте в виду, мисс Скряб, что я занята трудным и весьма опасным, ели что-то пойдёт не так, делом. Уходите, мисс Скряб, или оставайтесь, мисс Скряб, но, главное, заткнитесь, мисс Скряб, потому что я только начала, и мне предстоит забрать ещё немало боли.

Мисс Скряб вперилась в неё яростным взглядом.

Тиффани ответила ей тем же, а уж если ведьмы что и умеют, так это смотреть.

Наконец, взбешённая сиделка ушла, громко хлопнув дверью.

— Говори потише, она станет подслушивать.

Это был голос Барона, но почти неузнаваемый. Обычно он был громким и командным, а сейчас звучал хрипло и тихо, будто каждое слово опасалось, что оно последнее.

— Извините, сэр, но мне нужно сосредоточиться, — ответила Тиффани. — Будет ужасно, если я что-то сделаю не так.

— Ну разумеется, я помолчу.

Забирать боль было опасно, трудно и чрезвычайно утомительно, но старику явно становилось лучше, и это искупало все труды. Его кожа слегка порозовела, с каждой секундой он выглядел всё более живым, по мере того, как боль уходила из него через Тиффани и собиралась в маленький шарик над её правым плечом.

Равновесие. Главное, держать равновесие. Это было то, чему она научилась прежде всего: центр качелей не движется ни вверх, ни в низ, однако подъём и спуск перетекают сквозь него туда и сюда, в то время как сам он остаётся неподвижным. Ты должна стать таким центром, пусть боль течёт через тебя, но не в тебя. Очень непросто. Но она знала, как это делается! Тиффани гордилась своим мастерством; даже сама Матушка Ветровоск однажды одобрительно хмыкнула, увидев, как ловко Тиффани проделывает этот трюк. А одобрительное хмыканье Матушки значило больше, чем бурные аплодисменты любого другого человека.

Барон улыбнулся.

— Спасибо, Тиффани Болит. А теперь я хотел бы сесть в своё кресло.

Это была необычная просьба, и Тиффани призадумалась.

— Вы уверены, сэр? Вы всё ещё слишком слабы.

— Да, мне все так говорят, — отмахнулся Барон. — Удивительно, неужто они думают, я сам не знаю? Помоги мне встать с постели, мисс Тиффани Болит, мне нужно с тобой поговорить.

Выполнить просьбу оказалось нетрудно. Для девушки, которая вышвырнула из постели мистера Пуста, справиться с Бароном было проще простого, она обращалась с ним осторожно, словно с фарфоровой статуэткой, на которую старик стал очень похож в последнее время.

— Кажется, мисс Тиффани Болит, все наши беседы были крайне примитивными и сугубо практическими, — сказал он, устроившись поудобнее и взяв в руки палку.

Барон был не из тех, кто откидывается на спинку кресла, если можно сидеть на краешке, опираясь руками на трость.

— Пожалуй, да, сэр, вы правы, — осторожно ответила Тиффани.

— Этой ночью мне вроде бы явился некий посетитель, — сказал Барон, криво улыбнувшись. — Что ты об этом думаешь, мисс Тиффани Болит?

— Честно говоря, не знаю, — сказала Тиффани, мысленно застонав: «О господи, нет, только не Фиглы! Только бы не Фиглы!»

— Приходила твоя бабушка, мисс Тиффани Болит. Она была чудесной женщиной, очень красивой. Я изрядно расстроился, когда она вышла замуж за твоего дедушку, хотя оно и к лучшему, как я теперь понимаю. Но я скучаю по ней, знаешь ли.

— Неужели? — удивилась Тиффани.

Старик улыбнулся.

— После смерти моей любимой жены, Бабушка Болит осталась единственной, кто осмеливался спорить со мной. Даже тот, кто облечён властью и ответственностью, порой ведёт себя как полный идиот, и ему необходим человек, который не побоится сказать об этом вслух. Бабушка Болит исполняла свои обязанности с похвальным энтузиазмом, должен заметить. И не напрасно, потому что я действительно частенько был полным идиотом, и мне требовался хороший пинок по жопе, метафорически выражаясь. Надеюсь, мисс Тиффани Болит, что когда я сойду в могилу, ты будешь оказывать аналогичные услуги моему сыну Роланду, который, как тебе известно, порой ведёт себя крайне эгоистично. Ему точно понадобится некто, способный пнуть его по жопе, метафорически выражаясь, или не метафорически, если он слишком уж обнаглеет.

Тиффани постаралась скрыть улыбку, а потом потратила пару секунд на то, чтобы отрегулировать вращение шарика боли, по-прежнему висевшего над её правым плечом.

— Спасибо за доверие, сэр. Сделаю всё, что смогу.

Барон вежливо кашлянул и продолжил:

— Разумеется, некоторое время я лелеял надежду, что вы с моим сыном сможете построить, может быть, более… близкие отношения?

— Мы с ним добрые друзья, — осторожно ответила Тиффани. — Мы были добрыми друзьями прежде, и, я надеюсь, останемся… добрыми друзьями в будущем.

Боль опасно заколыхалась, и Тиффани торопливо её успокоила.

Барон кивнул.

— Прекрасно, мисс Тиффани Болит, надеюсь, дружба не помешает тебе дать ему пинка по жопе, если потребуется.

— Полагаю, это даже доставит мне некоторое удовольствие, сэр, — заверила его Тиффани.

— Отлично, юная леди, — улыбнулся Барон. — Позволь также поблагодарить тебя, за то, что не стала фыркать при слове «жопа» и не спросила, что значит «метафорически».

— Спасибо, сэр. Я знаю значение слова «метфора», а «жопа» вполне традиционное выражение, тут нечего стыдиться.

Барон кивнул.

— Весьма мудро и очень по-взрослому. Лицемерный «зад» оставим старым девам и малым детям.

Тиффани обдумала свой ответ и сказала:

— Да, сэр. Полагаю, тут вы ухватились за самую суть.

— Прекрасно. Кстати, мисс Тиффани Болит, я заметил, что ты в последнее время перестала делать реверанс в моём присутствии. Интересно, почему?

— Я теперь ведьма, сэр. Мы не делаем реверансов.

— Я твой барон, юная леди.

— Да. А я ваша ведьма.

— Но у меня тут солдаты, которые прибегут по первому сигналу. А ещё я уверен, ты знаешь, что наши крестьяне порой недолюбливают ведьм.

— Да, сэр. Я знаю, сэр. Но я всё равно ваша ведьма.

Тиффани посмотрела Барону в глаза. Они были бледно-голубыми, но сейчас в них горел лисий огонёк озорства.

«Главное, — сказала она себе, — не показывать ни малейших признаков слабости. Он словно Матушка Ветровоск: постоянно проверяет людей».

Именно в этот момент, словно прочитав её мысли, Барон рассмеялся.

— Когда ты успела стать такой самодостаточной, мисс Тиффани Болит?

— Не знаю, сэр. Однако мне в последнее время кажется, что меня, наоборот, недостаточно.

— Ха, — сказал Барон. — Я слышал, ты трудишься, не покладая рук.

— Я ведьма.

— Да, — ответил Барон. — Я заметил. Это ты выразила чётко, ясно и отнюдь не однократно.

Он сложил руки на трости и пристально посмотрел на неё.

— Значит, это правда? — спросил он. — Я слышал, примерно семь лет назад ты вооружилась сковородкой и отправилась в некую волшебную страну, где спасла моего сына от Королевы Эльфов, весьма неприятной особы, как мне дали понять?

Тут Тиффани призадумалась.

— А вы хотите, чтобы это было правдой?

Барон хихикнул и указал на неё худым пальцем.

— Хочу ли я? Ничего себе! Отличный вопрос, мисс Тиффани Болит, ведьма. Дай подумать… скажем… я хочу знать правду.

— Ну, насчёт сковородки… так и было, вынуждена признать, а Роланд, он, как бы это сказать, оказался немного не в форме, так что я, хм, взяла ответственность на себя. Частично.

— Частично? — переспросил старик, улыбаясь.

— Прилично, но не слишком, — быстро поправилась Тиффани.

— И почему же, интересно, никто не рассказал мне об этом тогда? — спросил Барон.

— Потому что вы Барон, — просто ответила Тиффани. — Это юноша с мечом должен спасать девушку, а не наоборот. Таков порядок вещей. Так устроены сказки. Никому не хотелось думать иначе.

— И ты не разозлилась? — Он не сводил с неё пристального взгляда. Неудачный момент для вранья.

— Разозлилась, — признала она. — Частично.

— Прилично, но не слишком?

— Пожалуй, что так. Но потом я отправилась учиться на ведьму, и всё это стало неважно. Вот вам правда, сэр. Извините, сэр, но кто рассказал вам обо всём?

— Твой отец, — ответил Барон. — И я ему за это благодарен. Он приходил вчера, чтобы выразить свое почтение, потому что я, как ты знаешь, умираю. Вот и тебе правда взамен. И не смей ругать его, юная леди, ведьма ты или нет. Обещаешь?

Тиффани знала, что отец страдал от несправедливости, приключившейся с ней много лет назад. Она, честно говоря, не очень из-за неё волновалась, а вот отец другое дело.

— Да, сэр, обещаю.

Барон минуту молча смотрел на неё.

— Знаешь что, мисс Тиффани Болит, ведьма (как ты не раз утверждала)? Мой взгляд затуманен нынче, но разум, как ни странно, видит гораздо дальше, чем ты предполагаешь. Многое позади, но ещё не поздно вознаградить верность. У меня под кроватью стоит окованный медью сундук. Иди и открой его. Давай! Сейчас же.

Тиффани вытащила из-под кровати сундук, тяжёлый, словно набитый свинцом.

— Внутри несколько кожаных кошелей, — сказал у неё за спиной Барон. — Возьми один из них. Там пятнадцать долларов. — Барон закашлялся. — Спасибо, что спасла моего сына.

— Послушайте, я не принимаю… — начла Тиффани, но Барон прервал её, стукнув по полу тростью.

— Заткнись и послушай, пожалуйста, мисс Тиффани Болит. Когда ты билась с Королевой Эльфов, ты ещё не была ведьмой, и, следовательно, ваше ведьминское правило не брать в награду денег к этому случаю не относится, — резко сказал Барон, его глаза сияли, словно синие сапфиры. — В благодарность за услуги, оказанные мне лично, тебе, полагаю, платили едой, чистым старым холстом, подержанной обувью и дровами. Надеюсь, моя управительница была достаточно щедрой? Я велел ей не скупиться.

— Что? О, да, сэр.

Это, в общем, была почти правда. Ведьмы жили в мире подержанной одежды, старых холстов (пригодных на повязки), ещё крепких ботинок, и, разумеется, всяких прочих подобных х/б, б/у. В этом мире доступ к б/у из замка был практически равноценен ключам от монетного двора. Что же до денег… она задумчиво покрутила в руках кожаный кошель. Он был весьма тяжёл.

— Как ты поступаешь с теми вещами, которые тебе дают за работу, мисс Тиффани Болит?

— Что? — отсутствующе переспросила она. — А, ну, обычно меняю или дарю тем людям, кому они действительно нужны… типа того.

— Мисс Тиффани Болит, ты внезапно стала слишком рассеянной. Наверное, размышляешь о том, что пятнадцать долларов совсем немного за спасение жизни баронского сына?

— Нет!

— Это значит, «да», как я понимаю, верно?

— Извольте понимать «нет» как «нет», сэр! Я ваша ведьма! — Тиффани сердито уставилась на него, тяжело дыша. — К тому же, прямо сейчас я пытаюсь сбалансировать весьма непростой сгусток боли, сэр.

— А, узнаю внучку Бабушки Болит. Смиренно прошу твоего прощения, как, бывало, просил у неё. Тем не менее, я умоляю тебя оказать мне услугу и честь, взяв этот кошель и употребив его содержимое в память обо мне так, как ты сочтёшь это нужным. Я уверен, в нём больше денег, чем ты когда-либо видела.

— Я вообще вижу деньги нечасто, — запротестовала ошеломлённая Тиффани.

Барон снова застучал тростью по полу, словно аплодируя.

— Сильно сомневаюсь, что ты когда-нибудь видела деньги подобные этим, — весело объявил он. — В кошеле пятнадцать долларов, но не таких, к которым ты привыкла, или привыкла бы, если бы пользовалась деньгами, как все прочие люди. Это старые доллары, отчеканенные в те времена, когда владетели ещё не научились вытворять всякие трюки с валютой. Современный доллар, по-моему, в основном медный, и процент настоящего золота в нём не больше, чем в морской воде. Но эти деньги стоят денег, если ты простишь мне маленькую шутку.

Тиффани простила ему маленькую шутку, потому что вообще не поняла, о чём речь. Она озадаченно улыбнулась.

— Короче говоря, мисс Тиффани Болит, если ты отнесёшь эти деньги опытному меняле, он заплатит тебе… о, по моей оценке, что-то в районе пяти тысяч анк-морпоркских долларов. Трудно сказать, по какому курсу эта сумма соотносится, скажем, со старыми ботинками, однако я полагаю, что на неё можно купить башмак размером приблизительно с мой замок.

«Я не могу принять столько», — подумала Тиффани. Внезапно кошель показался ей страшно тяжёлым.

— Это слишком много за ведьмовство, — сказал она.

— Но не слишком много за сына, — возразил Барон. — Не слишком много за наследника, не слишком много за преемственность поколений. И не слишком много за то, чтобы сделать мир чуточку более справедливым.

— На деньги не купишь ещё одну пару рук, — возразила Тиффани. — И не изменишь ни единой секунды прошлого.

— Всё равно, возьми их, я настаиваю, — сказал Барон. — Если не ради себя, то ради меня. Это снимет груз с моей души, которая очень нуждается в некоторой чистке сейчас, ты согласна? Я ведь скоро умру, да?

— Да, сэр. Очень скоро, сэр.

К этому моменту Тиффани уже начала немного лучше понимать Барона, и поэтому не удивилась, когда он расхохотался.

— Знаешь, — сказал он, — большинство людей на твоём месте забормотали бы нечто вроде: «О нет, старина, у тебя еще целая вечность впереди, скоро ты будешь в норме, в тебе ещё столько жизни!»

— Знаю, сэр, но я ведьма, сэр.

— И это, в данном контексте, значит..?

— Что я стараюсь не говорить неправды, сэр.

Старик шевельнулся в кресле, внезапно посерьёзнев.

— Когда придёт мое время… — начал он и замолк.

— Могу побыть с вами, если желаете, сэр, — предложила Тиффани.

Казалось, Барон вздохнул с облегчением.

— Ты когда-нибудь видела Смерть?

Этого она ожидала и была готова.

— Обычно его просто ощущаешь, сэр, но я дважды видела его во плоти, если так можно выразиться, потому что плоти нет и следа. Он выглядит, словно скелет с косой, сэр, в точности, как в книжках… фактически, я полагаю, его облик таков именно потому, что он такой в книжках. Он вежлив, но весьма настойчив, сэр.

— Да уж, не сомневаюсь! — старик помолчал немного, а потом продолжил: — Он… ничего такого не упоминал, ну, как там всё устроено, в загробном мире?

— Упоминал, сэр. Кажется, там нет горчицы, и всяких маринадов тоже, сэр.

— Неужели? Вот это жаль. Чатни, полагаю, тоже ожидать не приходится?

— Я, знаете ли, не слишком углублялась в кулинарные вопросы, сэр. У него очень большая коса.

Тут в дверь постучали, и голос мисс Скряб громко спросил:

— У вас всё хорошо, сэр?

— Я тип-топ, дорогая мисс Скряб, — не менее громко ответил Барон, потом понизил голос и заговорщически прошептал: — Мне кажется, наша мисс Скряб недолюбливает тебя, милая.

— Она полагает, что я негигиенична, — ответила Тиффани.

— Никогда толком не понимал всю эту ерунду насчёт гигиены.

— О, это легко, — ответила Тиффани. — Просто я сую руки в огонь при каждом удобном случае.

— Что? Суёшь руки в огонь?

Тиффани немедленно пожалела, что упомянула об этом; стало ясно, что старик теперь не отстанет, пока не увидит всё своими глазами. Она вздохнула и подошла к очагу, по пути вынув из подставки большую железную кочергу. Впрочем, она была вынуждена признаться сама себе, что любит порой демонстрировать этот фокус, а барон был чрезвычайно благодарной аудиторией. Стоит ли ей делать это? Ну что же, фокус не слишком сложный, боль хорошо сбалансирована, а старику недолго уже осталось.

Она достала ведро воды из небольшого колодца, расположенного у дальней стены комнаты. В колодце было полно лягушек, и в ведре, соответственно, тоже, но она милосердно выловила их и бросила обратно. В ведре не было особой необходимости, просто часть представления. Тиффани театрально кашлянула.

— Видите, сэр? Тут у меня одна кочерга и одно ведро холодной воды. А теперь… я беру кочергу в левую руку и сую правую прямо в огонь, вот так.

Барон задохнулся от изумления, увидев, как языки пламени лижут её руку, а кончик кочерги начинает наливаться красным светом раскалённого металла. Убедившись, что Барон должным образом впечатлен, Тиффани сунула кочергу в ведро, из которого с шипением вырвались клубы пара. Потом она встала перед Бароном и показала ему совершенно невредимые руки.

— Но я видел пламя, охватившее руку! — сказал Барон, широко распахнув глаза. — Прекрасно! Отлично! Это какой-то фокус, да?

— Скорее, особый навык, сэр. Я сую руку в огонь и посылаю жар в кочергу. Просто перемещаю его. Огонь вокруг ладони объяснить легко: это сгорают омертвевшие частицы кожи, жир, и те маленькие невидимые кусачие твари, что живут на руках негигиеничных людей… — она замолкла на секунду. — Что с вами, сэр? — Барон молча таращился на неё. — Сэр? Сэр?

Старик заговорил, словно читая невидимую книгу:

— Зайчиха мчится, огня не боится. Зайчиха мчится, огня не боится. Огонь горит, но ей не вредит. Огонь горит, но любит её и ей не вредит. Зайчиха мчится, огня не боится. Огонь её любит, она свободна… Господи, я вспомнил! И как я мог забыть? Как я посмел забыть? Я ведь обещал себе помнить вечно, но время шло, так много дел, так много других воспоминаний, всем нужно твоё время и твоя память. И вот, ты забываешь важное, забываешь что-то настоящее.

Тиффани с изумлением смотрела, как по его лицу катятся слёзы.

— Я всё помню, — пробормотал он, всхлипывая, — Я помню жар! Я помню зайчиху!

В этот момент дверь распахнулась от удара, и в комнату ворвалась мисс Скряб. Всё произошедшее потом заняло едва ли секунду, которая показалась Тиффани целым часом. Сиделка взглянула на неё, с кочергой в руке, потом на старика в слезах, потом на облако пара, потом снова на Тиффани, которая уже выпустила кочергу, потом снова на старика, потом опять на Тиффани, и в этот момент кочерга упала на пол с громким бряк! И этот звук, казалось, заполнил весь мир. А потом мисс Скряб сделала глубокий вдох, словно кит, собравшийся нырнуть на дно океана, и заорала:

— Что ты с ним сделала?! Убирайся отсюда, бесстыжая шлюха!

Способность говорить вернулась к Тиффани быстро, вместе со способностью кричать:

— Я не бесстыжая и я не шлюха!

— Я позову стражу, ты, чёрная полночная карга! — крикнула сиделка, бросаясь к двери.

— Сейчас всего полдвенадцатого! — крикнула в ответ Тиффани и поспешила к Барону, совершенно не представляя себе, что делать дальше. Боль шевельнулась. Тиффани это почувствовала. Её разум был в смятении, теряя контроль. Равновесие нарушилось. Она сосредоточилась на секунду, а потом повернулась к Барону, пытаясь улыбнуться.

— Извините, что расстроила вас, сэр… — начал она, и тут увидела, что он улыбается сквозь слёзы, его лицо сияло, словно в солнечном свете.

— Расстроила меня? Боже, нет, я ни капли не расстроен. — Он попытался сесть прямо и указал дрожащим пальцем на огонь. — Наоборот, я в восторге! Я чувствую, что ожил! Я снова молод, моя дорогая мисс Тиффани Болит! Я вспомнил тот чудесный день! Ты не видишь? Вот он я, в долине. Чудесный, ясный сентябрьский день. И маленький мальчик в слишком колючей твидовой курточке, насколько я помню, да, слишком колючей и слегка пропахшей пи-пи! Там мой отец, он поёт «Жаворонки в небесах», и я пытаюсь подпевать, но, разумеется, не могу, потому что мой голос не громче, чем у кролика. Мы с ним смотрим, как крестьяне жгут стерню. Повсюду дым, огонь мчится по полю, и гонит на нас мышей, крыс, кроликов и даже лис. Фазаны и куропатки взлетают, словно ракеты, в самую последнюю секунду, как они всегда это делают, и вдруг всё стихает вокруг, и я вижу зайчиху. О, она очень большая — ты знаешь, что крестьяне всегда называют зайца «она»? — и просто сидит на месте, глядя на меня, а вокруг падают горящие клочки соломы, и за ней полыхает огонь, но она просто смотрит мне в глаза, клянусь, а потом, словно убедившись, что я её заметил, подпрыгивает в воздух и несётся прямо в пламя. Ну, разумеется, я расплакался, она была такая чудесная. Тогда отец взял меня на руки, и обещал раскрыть маленький секрет, и спел мне эту песенку про зайчиху, так что я узнал правду и перестал плакать. Позже мы с ним прошли по пеплу, и, разумеется, не нашли никакой мёртвой зайчихи.

Старик застенчиво кивнул Тиффани и широко улыбнулся, буквально во весь рот. Он просто сиял.

«Что происходит?» — гадала Тиффани. Комнату залил свет, слишком солнечный для огня в очаге, но ведь занавеси были закрыты! Мрачноватую комнату заполнил свет ясного сентябрьского дня…

— Я, помню, нарисовал картинку об этом, когда мы вернулись домой, и отец был так горд, он таскал её по всему замку и показывал каждому встречному, — продолжал старик, полный энтузиазма, словно мальчишка. — Детские каракули, разумеется, но он гордился ими, словно работой гения. Родители всегда так. Я нашёл её среди документов, когда разбирал их после смерти отца, и, кстати, если тебе интересно, сейчас она лежит в кожаной папке под денежным сундуком. Тоже драгоценность, как ни посмотри. Я никому никогда об этом не говорил, — сказал Барон. — Люди, дни, память… всё пришло и ушло, но это осталось. Никаких денег, мисс Тиффани Болит, ведьма, не хватит, чтобы отплатить тебе за возвращение в тот чудесный день. Я буду помнить его до самой своей…

На секунду пламя в очаге замерло, и воздух стал ледяным. Тиффани никогда не была до конца уверена, видела ли она хоть раз Смерть. Это чувство трудно было назвать зрением; возможно, всё происходило внутри её головы. Так или иначе, она немедленно поняла, что он здесь.

— УДАЧНО ПОЛУЧИЛОСЬ, ПРАВДА? — спросил Смерть.

Тиффани даже не попятилась. Какой смысл.

— Ты всё подстроил? — спросила она.

— ХОТЕЛ БЫ Я ПРИСВОИТЬ ЗАСЛУГУ СЕБЕ, НО ТУТ ЗАМЕШАНЫ ИНЫЕ СИЛЫ. ДОБРОЕ УТРО, МИСС БОЛИТ.

Смерть ушёл, а вслед за ним и Барон, маленький мальчик в новой твидовой курточке, такой ужасно колючей и слегка пахнущей пи-пи[10], зашагал за своим отцом по ещё дымящемуся пеплу.

Тиффани уважительно положила ладонь на лицо Барона и прикрыла ему глаза, в которых тихо гас отблеск горящих полей.

Тут полагалось бы настать моменту благоговейной тишины, но вместо него настал момент железного звона. Явилась стража, их кирасы, щиты и шлемы грохотали, как гром, а всё потому, что были крайне скверно подогнаны. Сражений на Мелу не случалось уже несколько сотен лет, но стражники всё равно таскали на себе этот старый хлам, потому что доспехи были прочными и не нуждались в ремонте.

Дверь распахнул сержант Брайан. Его лицо выражало смешанные чувства. Чувства человека, которому сказали, что злая ведьма (которую он знал с детства), убила его босса; при этом сын босса отсутствовал, зато ведьма очень даже присутствовала в комнате, а сиделка (которую он недолюбливал), пинала его в зад и орала:

— Ты чего мнёшься? Исполняй свой долг!

Всё это его явно нервировало.

Он неуверенно посмотрел на Тиффани.

— Доброе утро, мисс, как дела? — Затем он уставился на Барона в кресле. — Значит, он помер, да?

— Да, Брайан, умер, — ответила Тиффани. — Умер пару минут назад, и, мне кажется, будучи вполне счастливым.

— А, ну, это неплохо, наверное? — сказал сержант, а потом его лицо исказилось, и он пробормотал, глотая слёзы: — Знаешь, он так помог нам, когда бабуля заболела. Каждый день присылал еду, до самого конца.

Тиффани взяла его за руку и посмотрела ему через плечо. Другие стражники тоже плакали. Они были (или, по крайней мере, воображали себя) сильными мужчинами, которые вообще не плачут, и тем горше звучали их рыдания. Барон всегда был с ними, словно часть жизни, такая же неизменная, как ежедневный рассвет. Ну да, порой он задавал тебе головомойку, если заснёшь на посту или забудешь наточить свой меч (хотя ни единому стражнику на памяти их поколения не довелось использовать этот меч иначе, кроме как для открывания консервных банок), но, как ни посмотри, он был их Бароном, а они его стражей, и вот теперь он умер.

— Спроси её про кочергу! — верещала сиделка за спиной Брайана. — Давай, спроси её про деньги!

Сиделка, в отличие от Тиффани, не могла видеть лица Брайна. Видимо, его снова пнули в зад, потому что он отбросил печаль и внезапно оживился.

— Извини, Тифф… то есть, мисс, но эта леди думает, что ты совершила убийство и кражу, — сказал он, всем своим видом давая понять, что лично он так не считает, и меньше всего хочет обвинять кого-либо, особенно Тиффани.

Тиффани вознаградила его слабой улыбкой. «Не забывай, что ты ведьма, — напомнила она себе. — Не вздумай выкрикивать оправдания. Ты же знаешь, что невиновна. Вообще не вздумай кричать».

— Барон соизволил дать мне немного денег за то, что я заботилась о… нём, — сказал она. — Видимо, мисс Скряб непреднамеренно услышала что-то и сделала неверные выводы.

— Много денег! — настаивала покрасневшая от зобы мисс Скряб, — Большой сундук был открыт!

— Я говорю правду, — возразила Тиффани, — а мисс Скряб, похоже, непреднамеренно слушала довольно долго.

Некоторые стражники захихикали, отчего мисс Скряб взъярилась ещё сильнее, хотя это кажется, было уже невозможно. Она протолкалась вперёд.

— Ты будешь отрицать, что стояла здесь с кочергой, сунув руку в огонь? — заявила она, покраснев лицом, словно жареная индейка.

— Позвольте мне сказать кое-что, — прервала её Тиффани. — Это важно.

Она чувствовала, как рвётся на свободу боль, её ладони вспотели.

— Ты занималась чёрной магией, признайся!

Тиффани глубоко вздохнула.

— Понятия не имею о чёрной магии, — сказала она. — Но я знаю, что держу в себе последнюю боль Барона, и должна что-то с ней сделать как можно скорее, но не могу, пока вокруг толпится столько народу. Пожалуйста? Мне нужно свободное пространство, немедленно!

Она оттолкнула мисс Скряб прочь, и стражники тоже поспешно отступили, вызвав ярость сиделки.

— Не позволяйте ей уйти! Она улетит! Ведьмы всегда так делают!

Тиффани, как и все прочие, прекрасно знала планировку замка. Пролёт ступеней вёл во двор, и она торопливо направилась туда, чувствуя, как дёргается и рвётся на свободу боль. Словно животное, которое нужно удержать в клетке, но долго ты его не удержишь, только до определённого момента… который уже, фактически, настал.

Рядом с ней появился сержант, и она вцепилась в подставленную руку.

— Не спрашивай, зачем, — прошипела она сквозь стиснутые зубы. — Просто брось свой шлем в воздух!

Ему хватило ума не спорить, он снял шлем и швырнул вверх, словно суповую тарелку.

Тиффани бросила боль вслед шлему, ощущая зловещую шелковистость вырвавшегося на свободу зла. Шлем застыл в полёте, словно наткнувшись на стену, а потом, окружённый облаком пара, рухнул на булыжники двора, чуть не расколовшись надвое.

Сержант подобрал его, но немедленно уронил снова.

— Чёрт, горячий! — Он взглянул на Тиффани, которая жадно глотала воздух, прислонившись к стене. — Ты каждый день такое делаешь?

Она открыла глаза.

— Да, но обычно у меня достаточно времени, чтобы решить, куда её сбросить. Вода и камень плохо подходят, металл гораздо лучше. Не спрашивай, почему. Если я задумаюсь, как это работает, оно не сработает.

— Я слыхал, ты и с огнём всякие штуки вытворяешь? — с восхищением спросил сержант Брайан.

— С огнём совладать нетрудно, если твой разум ясен, а вот боль… боль сопротивляется. Боль живая. Боль твой враг.

Сержант осторожно подобрал свой шлем, который уже достаточно остыл.

— Надо выправить вмятину, пока Барон не увидел, — сказал Брайан. — Ты же знаешь, как он следит за порядком…Ох.

Сержант уставился в землю.

— Да, — сказала Тиффани так мягко, как могла. — Придется тебе к этому привыкнуть, верно?

Она молча протянула ему свой носовой платок, и он шумно высморкался.

— Ты умеешь забирать боль, — начал он, — значит, ты могла бы…

Тиффани подняла руку.

— Стоп, — сказал она. — Я знаю, о чём ты хочешь попросить, и мой ответ «нет». Если ты оттяпаешь себе правую руку, я могу заставить тебя забыть об этом, по крайней мере, до тех пор, пока ты не потянешься за ложкой; но горе, тоска, чувство потери? Нет, с ними я ничего поделать не могу. Не посмею. Есть такая штука, «утешалки», я знаю лишь одного человека в мире, способного сотворить их, и мне даже в голову не придёт просить её, чтобы она научила меня. Это слишком сложно.

— Тифф… — Брайан замолк и огляделся, словно опасаясь, что сейчас тут появится сиделка и снова пихнёт его сзади.

Тиффани ждала. «Пожалуйста, не спрашивай, — думала она. — Ты же знаешь меня всю жизнь. Неужели ты думаешь…»

Брайан посмотрел на неё умоляюще.

— Ты… взяла что-нибудь? — его голос затих.

— Разумеется, нет, — ответила Тиффани. — У тебя что, червяк в голове завёлся? Как ты мог подумать такое?

— Не знаю, — пробормотал Брайан, покраснев от смущения.

— Ну, значит, тут и говорить не о чем.

— Думаю, мне нужно известить молодого господина, — сказал Брайан, в очередной раз шумно высморкавшись, — да где его найдёшь? Известно лишь, что он отбыл в большой город вместе со своей… — он снова смущённо замолк.

— Невестой, — твёрдо закончила фразу Тиффани. — Очень простое слово, легко произнести вслух.

Брайан кашлянул.

— Ну, видишь ли, мы думали… мы полагали, что ты и он, ну, ты понимаешь…

— Мы всегда были друзьями, — отрезала Тиффани. — И всё, хватит об этом.

Ей стало жаль Брайана, хороший парень, хоть и болтает порой не подумав. Тиффани похлопала его по плечу.

— Слушай, а хочешь, я слетаю в город и найду там баронского сына?

Сержант чуть не расплакался от облегчения.

— Правда, слетаешь?

— Конечно. Тут массу дел надо сделать, давай хотя бы так облегчу тебе жизнь.

«Зато усложню свою», — подумала она, направляясь к выходу из замка.

Новость уже распространилась. Там и тут люди плакали, другие просто выглядели растерянными. Прямо в дверях на Тиффани налетела ополоумевшая повариха:

— У меня баронский обед уже в печи греется! Что мне теперь делать?

— Ну так вынь его оттуда и отдай тому, кто нуждается в добром обеде, — резко ответила Тиффани.

Главное, говорить спокойно и уверенно. Люди в шоке. Тиффани тоже будет в шоке, когда у неё найдётся для этого время, но сейчас важно вернуть всех остальных к реальности.

— Эй, послушайте! — её голос эхом заметался по главному залу. — Да, ваш старый барон умер, но у вас всё равно есть барон, и он скоро будет здесь вместе со своей… леди. Подготовьте всё к их прибытию! У каждого из вас есть обязанности! Вот и займитесь ими! Вспоминайте прежнего барона с любовью, и наведите здесь порядок, хотя бы ради него.

Это сработало. Как обычно. Уверенный командный голос всегда приводит людей в чувство, особенно если его обладательница носит чёрную островерхую шляпу. В замке закипела работа.

— Думаешь, тебе всё сойдёт с рук? — раздался голос у неё за спиной.

Прежде чем обернуться, Тиффани выдержала короткую паузу, а обернулась уже с улыбкой.

— О, мисс Скряб, ты всё ещё здесь? Ну, мне кажется, здешние полы нуждаются в том, чтобы их отскребли как следует.

Сиделка являла собой картину воплощённой ярости.

— Я не мою полы, ты, маленькая, невежественная…

— Нет, ты ничего не моешь и не скребёшь, верно, мисс Скряб? Я это давно заметила! А вот Мисс Роса, которая работала тут до тебя, мыла полы. Мыла их так чисто, что ты могли бы разглядеть в них отражение своего лица, хотя в твоём случае я понимаю, почему тебе это не по душе. А мисс Джампер, которая работала до неё, начищала их песком, белым песком! Она преследовала грязь, словно терьер лисицу!

Сиделка открыла рот, но Тиффани не дала ей вставить ни слова.

— Повариха сказала мне, что ты очень религиозная женщина, всё время стоишь на коленях, и я считаю, что это прекрасно, просто отлично, но почему тебе при этом ни разу не пришла в голову мысль взять в руки ведро и тряпку, раз уж ты всё равно на полу оказалась? Людям не нужны молитвы, мисс Скряб, им нужно, чтобы ты просто исполняла свои обязанности, мисс Скряб. Ты мне уже вот где, мисс Скряб, а в особенности этот твой чудесный белый плащ. Думаю, Роланд был весьма впечатлён твоим чудесным белым плащом, но я — нет, мисс Скряб, потому что ты никогда не делаешь ничего, что могло бы его запачкать!

Сиделка замахнулась.

— Сейчас я тебе как дам!

— Нет, — ответила Тиффани, — не дашь.

Рука сиделки замерла.

— Никогда ещё меня так не оскорбляли! — крикнула мисс Скряб.

— Неужели? — сказала Тиффани. — Вот так сюрприз. — Она повернулась спиной к сиделке и твёрдым шагом направилась к молодому стражнику, только что вошедшему в главный зал. — Я видела тебя тут раньше. Как твоё имя?

Юный стражник изобразил нечто вроде салюта:

— Престон, мисс.

— Барона уже отнесли в склеп, Престон?

— Да, мисс, а ещё я отнёс туда фонари, чистые тряпки и ведро тёплой воды, мисс. — Он улыбнулся, увидев её лицо. — Моя бабушка занималась таким делами, когда я был малышом, мисс. Могу помочь, если нужно.

— А твоя бабушка разрешала тебе помогать?

— Нет, мисс, — ответил молодой человек. — Она говорила, мужчинам там делать нечего, если у них нет диплома в доктрине.

Тиффани удивилась.

— Доктрине?

— Ну да, мисс. Доктрина: таблетки, микстуры, отпиливание конечностей и всё такое.

Тиффани осенило.

— А, ты имеешь в виду докторские искусства? Нет, тут дело другое. Бедняге уже не помочь. Спасибо за предложение, но я всё сделаю сама. Это женская работа.

«Интересно, почему эта работа считается именно женской?» — думала Тиффани, спустившись в склеп и закатав рукава. Молодой стражник даже не забыл принести сюда тарелки с землёй и солью[11]. «А твоя бабушка молодец», — подумала Тиффани. Приятно, что хоть кто-то научил парня действительно полезным вещам!

Она плакала, приводя старика в «приличный вид», как это называла Матушка Ветровоск. Тиффани всегда плакала в таких случаях. Так уж положено. Но, разумеется, только тайком, в одиночестве. Никто не должен видеть, как плачет ведьма. От ведьм ожидают иного. Вид плачущей ведьмы слишком нервирует.

Она сделала шаг назад и критически осмотрела тело. Ну что ж, старик выглядит теперь, пожалуй, даже лучше, чем при жизни. В довершение дела, она достала из кармана две монетки и положила ему на закрытые глаза.

Всё это старые обычаи, которым обучила её Нянюшка Ягг. Но теперь пришло время особого ритуала, собственного ритуала Тиффани, о котором никто не знал. Она ухватилась одной рукой за край мраморной плиты, на которой лежал Барон, а в другую руку взяла ведро воды. Так и стояла, замерев на месте, пока вода в ведре не закипела, а мраморная плита не покрылась изморозью. Тогда Тиффани поднялась из склепа наверх и вылила ведро в сточную канаву.

В замке кипела работа, и Тиффани сочла за лучшее оставить всех заниматься своими делами. Она вышла из замка, и остановилась, чтобы подумать. Люди редко останавливаются для размышлений, обычно они думают на ходу. Ну и зря. Иногда остановиться совсем невредно, особенно, если идёшь в неправильном направлении.

Роланд был единственным сыном Барона и, насколько Тиффани знала, его единственным родственником; по крайней мере, единственным из тех, кому дозволялось приближаться к замку на пушечный выстрел. После долгих и дорогостоящих судебных тяжб, Роланд сумел всё-таки отвадить от замка своих ужасных тёток, сестёр Барона, которых, честно говоря, старик тоже считал самыми премерзкими хорьками, каких только может обнаружить мужчина в штанах своей жизни. Был, впрочем, ещё один человек, кому следовало знать о смерти Барона, ни в каком виде не родственница, но, тем не менее, ей нужно было сообщить важную новость как можно скорее. Тиффани направилась к кургану Фиглов, чтобы повидаться с кельдой.

Прилетев, она обнаружила Эмбер, которая сидела у входа в курган и мирно что-то шила.

— Привет, мисс, — весело сказала Эмбер. — Я пойду, скажу миссис Кельде о твоём визите.

И она проворно, словно змейка, скрылась в норе, когда-то Тиффани тоже так умела.

«Почему Эмбер вернулась?» — гадала Тиффани. Она же сама отвезла девушку на ферму Болитов. Почему та решила проделать пешком весь путь обратно? И как вообще умудрилась вспомнить, куда нужно идти?

— Она весьма непростое дитя, — раздался чей-то голос, и Тиффани увидела Жаба[12], высунувшего голову из-под лежавшего поблизости листика. — Ты, кажется, чем-то очень встревожена, мисс.

— Старый Барон умер, — сказала Тиффани.

— Ну, этого следовало ожидать. Да здравствует Барон!

— Он не может здравствовать, он умер.

— Ты не поняла, — проквакал Жаб. — Такова традиция. Когда король умирает, нужно немедленно провозгласить здравие нового короля. Это важно. Интересно, как справится новый. Роб Всякограб говорит, этот Роланд просто нюня, недостойный даже лизать твои башмаки. Да ещё так скверно с тобой обошёлся.

Тут она смолчать никак не могла, что бы там ни было в прошлом.

— Мне совершенно не требуется, чтобы кто-либо лизал меня где-либо, спасибо большое! — отрезала Тиффани. — И вообще, какое им дело до барона? Фиглы ведь гордятся тем, что у них нет господина.

— Ходатайство принимается, — словно в суде, прогнусавил Жаб, — а ещё они гордятся тем, что пьют как можно больше алкоголя по малейшему поводу, в связи с чем характер имеют довольно капризный, а Барон, меж тем, уверенно полагает, что является, de facto, владельцем всей здешней собственности. Утверждение, которое будет непросто отстоять в суде. Хотя, лично я, к сожалению, ничего отстоять уже не способен, я и стоять-то не могу. Давай лучше о девушке. В ней есть нечто странное, ты заметила?

«Заметила? — поспешно соображала Тиффани. — Что я могла заметить?» Эмбер была обычным ребёнком[13], ни слишком тихим (что всегда вызывает беспокойство), ни слишком шумным (это раздражает). Вот и всё. Но тут она вспомнила: «Цыплята! Вот что было странно».

— Она умеет говорить на фигловском! — добавил Жаб. — Я не про «кривенс» и всё такое, это просто диалект человечьего. Она говорит на древнем Праязыке фиглов, который ведом только кельде, и на котором они говорили там, откуда пришли (откуда бы они ни пришли), ещё до того, как пришли оттуда сюда. Извини, будь у меня время на подготовку, я смог бы выразить свои мысли более связно. — Он помолчал и добавил: — Лично я не понимаю ни слова на фигловском, но девушка, кажется, ухватывает всё налету. О, и ещё одно: она, похоже, пыталась говорить со мной на жабьем. Клянусь! Я его и сам-то почти не знаю, так, изучил кое-чего после своей… трансформации.

— Ты хочешь сказать, она понимает незнакомые слова? — уточнила Тиффани.

— Я не уверен, — ответил Жаб. — Не то чтобы понимает, скорее, ухватывает смысл.

— Да неужто? Мне она всегда казалась слегка простоватой.

— Простоватой? — с некоторым самодовольством переспросил Жаб. — Знаешь, как юрист могу заверить тебя, что любое простое дело при ближайшем рассмотрении оказывается крайне сложным, особенно если у меня почасовая оплата. Солнце простое. Буря простая. Меч простой. Но за каждой такой «простотой» всегда тянется длинный хвост осложнений.

Эмбер высунула голову из норы и сказала:

— Миссис Кельда говорит, что примет тебя в меловой яме.

Спускаясь в яму сквозь тщательно устроенную маскировку, Тиффани услышала негромкий, но радостный шум толпы.

Яма ей нравилась. Казалось, тут невозможно ощущать себя несчастной, в объятиях влажных стен и в голубом свете дня, сочащемся сквозь колючие кусты. Когда она была помоложе, ей доводилось видеть рыб, плавающих туда-сюда в меловой яме, древних рыб, из тех времён, когда Мел ещё был морским дном. Море давно ушло, но призраки рыб этого так и не заметили. Они были бронированными, словно рыцари, и древними, словно сам мел. Сейчас она их больше не видела. «Может, с возрастом зрение меняется», — думала Тиффани.

Здесь сильно пахло чесноком. Значительную часть дна ямы покрывали улитки. Среди них осторожно шагали Фиглы, рисуя на ракушках номера. Эмбер, обняв руками колени, сидела рядом с кельдой. В общем, вид сверху сильно напоминал соревнования пастушьих собак, только лая поменьше, зато гораздо больше слизи.

Кельда заметила Тиффани и приложила крошечный пальчик к губам, кивнув на Эмбер, которая полностью была поглощена текущими событиями. Дженни похлопала по земле, приглашая Тиффани сесть рядом, и сказала:

— Мы глядим, как парни клеймят наш скот, ведаешь ли.

Её голос звучал немного странно. Таким голосом взрослые говорят ребёнку: «Как весело, правда?» — на случай, если сам ребёнок об этом не догадался. Впрочем, Эмбер действительно развлекалась на всю катушку. Тиффани показалось, что девушке просто нравится быть рядом с Фиглами.

А ещё ей показалось, что кельда сейчас не желает говорить о серьёзных делах, поэтому Тиффани просто спросила:

— Зачем их клеймить? Неужели кто-то может попытаться угнать улиток?

— Конечно! Другие Фиглы. Мой Роб прозревает, стоит оставить улит без присмотра, как за ними велика очередь из воришек воздвигнется.

Тиффани слегка озадачилась.

— А зачем оставлять их без присмотра?

— Потому как все парни уйдут красть чужих улит, ведаешь ли. Старинный фигловский обычай то есть, бесконечные драки родит он, скотокрадство, и, разумеется, превыше всего, пьянство. — Кельда подмигнула. — Парни счастливы, и, главное, не путаются у нас под ногами.

Она ещё раз подмигнула, похлопала Эмбер по колену и сказала что-то по-старофигловски. Эмбер ответила на том же языке. Кельда многозначительно кивнула и указал Тиффани на дальний край ямы.

— Что ты ей сказала? — спросила Тиффани, глядя на девушку, с улыбкой наблюдавшую за Фиглами.

— Я рекла ей, что нам нужно взрослые слова молвить друг-другу, — пояснила кельда. — А она ответила, что парни очень забавные. Не знаю, как, но впитала она наш Праязык сердцем своим. Тиффани, я говорю на нём лишь с дочерьми да гоннаглом[14], ведаешь ли, но вчера она вдруг подошла и приняла участие в беседе нашей! Послушала просто и враз поняла! Диво дивное! У неё дар особый, поверь мне. Она знает слова в главе своей, и это магия, мисси, чистая магия, как она есть.

— Как такое возможно?

— Кто знает? — ответила кельда. — Это дар. Послушай совета моего, надо эту деву обучить бы тебе получше.

— Она не старовата для обучения?

— Обучи её ведьмовству, или найди путь иной для её таланта. Поверь мне, колотить деву сию чуть не до смерти дело скверное было, но кто знает, как судьба избирает пути свои? Вот итог, она здесь со мной обретается. Дар у ней, великий дар понимания. Случись всё иначе, разве она обрела бы его? Найти свой дар — смысл жизни есть, то тебе хорошо ведомо. Счастье великое. А горя никакого в том нет. Дева язык наш трудный, всего лишь послушав, постигла. О, как миру люди такие надобны, выразить я не могу.

Логично. Кельда всегда говорила логично.

Дженни помолчала и добавила:

— Жаль мне, что старый Барон помер.

— Это мне жаль, — ответила Тиффани. — Я как раз собиралась тебе сказать.

Кельда улыбнулась.

— Кельде то говорить не надобно, девочка моя, кельда и так ведает. Человеком он был неплохим, и ты добро о нём позаботилась.

— Теперь мне нужно разыскать нового Барона, — сказала Тиффани. — И я прошу твоих парней помочь мне. В городе столько народу, а фиглы отлично умеют находить то, что им нужно[15]. Она посмотрела на темнеющее небо. Тиффани никогда ещё не летала в большой город, и меньше всего ей хотелось заниматься этим в темноте.

— Я полечу рано утром. Но прежде, Дженни, мне нужно вернуть Эмбер домой. Тебе ведь хочется домой, правда, Эмбер? — спросила она без особой надежды…

Тиффани злилась на себя за то, что проспала. Фактически, её разбудила мать, которая принесла утреннюю чашечку чаю. Но кельда была права, как обычно. Тиффани давно уже не спала нормально, и древняя, но такая привычная кровать просто сомкнулась вокруг неё, словно уютный кокон.

«Ну и ладно, всё могло быть хуже», — думала она, стартуя со двора фермы. Например, метла могла кишеть змеями. А Фиглы просто радовались случаю, как выразился Роб Всякограб «ощутить ветер под килтом». Наверное, Фиглы были всё-таки лучше змей, хотя наверняка сказать трудно. Они постоянно бегали по ручке метлы туда-сюда, чтобы посмотреть на что-нибудь особенно интересное внизу, а однажды, бросив через плечо взгляд назад, Тиффани увидела, как десяток Фиглов висят в воздухе, уцепившись за прутья метлы. Точнее, за прутья уцепился только один из них, второй держался за его пятки, третий за пятки второго и так далее, целой гирляндой. Они явно развлекались на всю катушку, громко хохотали, а ветер действительно играл их килтами. Видимо, азарт подобных игр компенсировал опасность и отсутствие интересных видов (учитывая, что «Фигл в килте, вид снизу» действительно мало кому интересен).

Один или два из них всё-таки сорвались с прутьев и улетели вниз, издавая радостное «Йахууу!» Для Фиглов всё это было игрой. Ударившись о землю, Фиглы обычно лишь отскакивали, хотя порой и наносили небольшой ущерб… земле. Тиффани не очень беспокоилась, как они доберутся обратно к своему кургану; разумеется, в полях было немало опасных существ, готовых тут же бросится на маленького бегущего человечка, но это означало лишь, что к его возвращению домой таких существ останется гораздо меньше. На самом деле, Фиглы — по Фигловским стандартам — вели себя всю дорогу очень прилично, и подожгли метлу, лишь когда до города оставалось каких-то двадцать миль. О неприятном инциденте возвестил очень тихий вскрик «упс!» и Вулли Валенок тут же попытался скрыть происшествие, виновато загородив своим телом загоревшиеся прутья.

— Ты снова поджёг метлу, да, Вулли? — строго констатировала Тиффани. — Какой урок мы выучили в прошлый раз? Мы не пользуемся огнём на метле без крайней необходимости.

Метла затряслась, потому что Вулли и его братья принялись затаптывать пламя. Тиффани начала торопливо изучать ландшафт, в поисках мягкого и, желательно, мокрого места для экстренной посадки.

Злиться на Вулли было бесполезно, он обитал в некоем собственном Вулли-мире. Чтобы понять его, следовало мыслить не прямо, и не криво, а как-то диагонально.

— Мне просто интересно, Вулли Валенок, — сказал Тиффани, ощущая, что метла начала опасно дрожать, — сможем ли мы, предприняв некоторые совместные усилия, выяснить, отчего моя метла загорелась? Не связано ли это, случайно, с тем фактом, что ты держишь в руке спичку, как тебе кажется?

Фигл воззрился на спичку так, словно никогда не видел её прежде, а потом спрятал её за спину и уставился на свои ноги, что, учитывая обстоятельства, было довольно смелым поступком с его стороны.

— Не знаю, мисс.

— Дело в том, — перекрикивая шум ветра, любезно пояснила Тиффани, — что при недостатке прутьев я не могу хорошо управлять метлой, по каковой причине мы теряем высоту, но, к сожалению, не снижаем скорость. Может, поможешь мне разрешить эту небольшую проблемку, Вулли?

Вулли Валенок сунул палец в ухо и принялся ковыряться там столь энергично, словно надеялся расшевелить таким образом мозги. Видимо, помогло, потому что его вдруг осенило:

— Так может это, нам бы от земли подальше держаться следоват, мисс?

Тиффани вздохнула.

— Я бы с радостью, Вулли, но, видишь ли, мы движемся очень быстро, а земля, увы, нет. Что, в данных обстоятельствах, означает крушение.

— Дык, я не про землю же толкую, мисс, — сказал Вулли. Он указал вниз и добавил: — я просто помыслил, может, мы сядем вона где.

Тиффани посмотрела в том направлении, куда он указывал. Под ними простиралась длинная белая дорога, по которой, почти с такой же скоростью, как метла, двигалось нечто прямоугольное.

Она некоторое время молча смотрела на этот предмет, делая прикидки в уме, а потом сказала:

— Всё равно, нам необходимо еще немного сбавить ход…

Когда Тиффани и миссис Пруст добрались до источника шума, они обнаружили, что вся улица засыпана впечатляющим слоем битого стекла, а также заполнена людьми в кирасах и шлемах специфической формы: казалось, в отсутствие под рукой мисок, из этих головных уборов вполне можно было бы хлебать суп. Один из стражников возводил баррикаду. Остальные выглядели явно обеспокоенными важным вопросом — с той ли стороны баррикады они находятся? Тот факт, что из кабака, занимавшего одну сторону улицы почти целиком, только что спиной вперёд вылетел особенно крупный стражник, ничуть не уменьшил их беспокойства. Вывеска над кабаком гласила: «Королевская Голова». В данный момент, очевидно, у Короля разыгралась нешуточная мигрень.

Вслед за стражником вылетели остатки окна, а его шлем, из которого при необходимости можно было накормить супом довольно большую семью со всеми друзьями в придачу, покатился по булыжникам, издавая громкое «дзынь-дзынь!»

Тиффани услышала, как один из стражников крикнул:

— Они достали сержанта!

В дальнем конце улицы показалась подмога в виде ещё одного взвода Стражи. Миссис Пруст похлопала Тиффани по плечу и сказала сладеньким голосом:

— Не могла бы ты ещё разок напомнить мне об их положительных качествах?

«Господи, я здесь, чтобы найти парня и рассказать ему о смерти его отца, а вовсе не затем, чтобы вытаскивать Фиглов из очередной заварухи!» — подумала Тиффани.

— У них чуткие сердца, — сказала она вслух.

— Не сомневаюсь, — ответила миссис Пруст, которая, похоже, от души наслаждалась представлением, — зато весьма нечуткие зады, раз могут восседать на такой куче битого стекла. О, гляди, подкрепление прибыло.

— Вряд ли от него будет прок, — сказала Тиффани.

Как ни странно, она ошиблась.

Стражники расступились, освобождая проход к таверне; Тиффани пришлось приглядеться, чтобы различить маленького человечка, который целеустремленно направился к дверям. Он был очень похож на Фигла, но у него на голове… Тиффани прищурилась… Да, у него на голове красовался шлем стражника, по размерам чуть больше, чем крышка солонки. Фигл — слуга закона? Фигл-стражник? Невероятно. Немыслимо!

Как бы то ни было, новоприбывший встал в дверях кабака и крикнул:

— Эй, отвратцы! Вы арестованы! А теперь, мы можем решить всё по-плохому или… — он на секунду задумался. — Не, никаких «или», — закончил он, — я других способов не ведаю!

С этими словами Фигл-старжник сиганул внутрь.

Тиффани разбудил скрип открывшейся двери. Она села и осмотрелась. Миссис Пруст всё ещё спала, и храпела так, что у неё даже кончик носа дрожал. Поправка: миссис Пруст выглядела спящей. Тиффани старая ведьма в некотором роде даже нравилась, но можно ли ей доверять? Порой казалось, что миссис Пруст словно… читает мысли.

— Не читаю я мыслей, — проворчала миссис Пруст, переворачиваясь на другой бок и открывая глаза.

— Миссис Пруст!

Миссис Пруст села и принялась снимать соломинки с платья.

— Я не читаю мысли, — повторила она, сбрасывая солому на пол. — В действительности я обладаю мощными, но не сверхъестественными навыками, которые отточила до бритвенной остроты, не забывай об этом, пожалуйста. Господи, надеюсь, нам сейчас принесут завтрак.

— Но проблемо, что предпочитаете?

Они посмотрели вверх и увидели восседающих на стропилах Фиглов, которые весело болтали ногами.

Тиффани вздохнула.

— Если я спрошу, чем вы занимались этой ночью, вы снова наврёте?

— Конечно, нет, клянусь честью Фигла, — сказал Роб Всякограб, прижимая руку к тому месту, где, по его мнению, располагалось сердце.

— Звучит убедительно, — сказала миссис Пруст, поднимаясь на ноги.

Тиффани покачала головой и снова вздохнула.

— Всё не так просто. — Она посмотрела на балки и сказала: — Роб Всякограб, был ли данный мне только что ответ абсолютно правдив? Я спрашиваю тебя, как карга ваших холмов.

— О, айе.

— А этот?

— О, айе.

— А этот?

— О, айе.

— А этот?

— Ох… ну ладно, просто мал-мала неправда, почти совсем не ложь, просто кое-что, чего тебе не ведать лучше.

Тиффани повернулась к широко улыбавшейся миссис Пруст.

— Нак Мак Фиглы считают правду настолько драгоценной, что предпочитают не рассказывать её попусту, — попыталась оправдать их она.

— Они тронули моё сердце, — сказал миссис Пруст, а потом, словно спохватившись, добавила: — Ну, если бы оно у меня было.

В отдалении раздался топот тяжёлых башмаков, который очень скоро стал ближе, но от этого ничуть не легче. Появился высокий и худой констебль, который вежливо отдал честь миссис Пруст и кивнул Тиффани.

— Доброе утро, леди! Меня зовут констебль Пикша, и мне приказано сообщить вам, что вы свободны, но с предупреждением, — сказал он. — Хотя, надо сказать, никто толком не представляет, о чём именно вас предупреждать, насколько я понимаю, так что я на вашем месте рассматривал бы себя предупреждёнными, так сказать, в целом, этаким самым общим и неконкретным манером, просто на будущее сделайте выводы из опыта, вроде того, извините. — Он кашлянул, бросил на миссис Пруст смущённый взгляд и продолжил: — Кроме того, коммандер Ваймс просил меня совершенно ясно дать понять, что создания, известные все вместе как Нак Мак Фиглы, обязаны покинуть город до заката.

Фиглы, восседавшие на балках, разразились дружными воплями гневного возмущения. С точки зрения Тиффани, гневно возмущаться они умели ничуть не хуже, чем пьянствовать и воровать.

— Очч, коли мы велики бы были, вы не стали бы нам дело шить!

— Мы невиновные! Какой-то большой парень сделал это и утёк!

— Меня там ваще не было! Вот хоть их спроси, их там тоже не было! Ну и всё прррочее в этом духе, сами ведаете.

Тиффани принялась колотить своей тарелкой по решётке, пока вопли не стихли. Потом сказала:

— Извините, пожалуйста, констебль Пикша. Я уверена, они очень сожалеют о таверне… — начала она, но полицейский прервал её взмахом руки.

— Примите совет, мисс, просто тихонько уходите и никому не напоминайте о тавернах.

— Но послушайте… все же знают, что они уничтожили «Королевскую Голову» и…

Констебль снова прервал её.

— Я проходил мимо «Королевской Головы» сегодня утром, — сказал он. — Таверна отнюдь не уничтожена. Фактически, там сейчас больше народу, чем когда бы то ни было. Похоже, все горожане сбежались на неё посмотреть. «Королевская Голова» работает точно так же, как и прежде, за одним небольшим исключением: как бы это сказать, активность сосредоточилась с другой стороны.

— Что значит «с другой стороны»? — удивилась миссис Пруст.

— Это значит, пиво отпускают через задние двери, — терпеливо пояснил констебль Пикша, — и, насколько я понял, когда был там, таверну больше никто не зовёт «Королевская Голова».

Тиффани задумчиво нахмурилась.

— А как её теперь называют? «Королевская Шея»?

Констебль Пикша улыбнулся.

— О, я вижу, вы прекрасно воспитанная юная леди, мисс, потому что большинство горожан называют её «Королевская…»

— Я не потерплю непристойностей! — оборвала его миссис Пруст.

«О, неужели? — саркастически подумала Тиффани. — Да у тебя самой вся витрина уставлена розовыми надувными как-их-там, и прочими загадочными штуками, которые я просто не успела рассмотреть. Впрочем, если бы мы все были одинаковыми, наш мир стал бы странным местом, и особенно странным, если бы мы все были такими, как миссис Пруст».

Над головой раздавался шёпот Нак Мак Фиглов, громче всех выступал Вулли Валенок:

— Я ж толковал тебе, я же говорил, посмотри, они там все с другой стороны сгрудились, но нет, ты не слушал, чихал на меня! Я, может, и Валенок, но не тупица есть!

Тиффани, в общем, нравилось летать. Что ей не нравилось, так это высота (та, что больше человеческого роста, по крайней мере). Но жизнь заставляла подниматься повыше, потому что летать, цепляя ботинками за муравьиные кучи, было смехотворно и абсолютно неподобающе для серьёзной ведьмы. Люди начинали хихикать и тыкать пальцами. Однако теперь, осторожно маневрируя среди разрушенных домов и над мрачными пузырящимися лужами, она мечтала поскорее оказаться в чистом небе. Обогнув огромную кучу битых зеркал, она с радостью увидела дневной свет, и с гораздо меньшей радостью — внезапно возникший прямо перед ней знак: «ЕСЛИ ВЫ ДОСТАТОЧНО БЛИЗКО, ЧТОБЫ ПРОЧЕСТЬ ЭТУ НАДПИСЬ, ТО У ВАС ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ БОЛЬШИЕ ПРОБЛЕМЫ».

Это стало последней каплей. Она резко наклонила метлу и нырнула вниз, словно ракета, прочертив рукояткой длинную борозду в грязи и отчаянно цепляясь за страховочный шнурок, чтобы не сорваться.

Рядом с ней кто-то вполголоса объявил:

— Мы вошли в зону турбулентности, ведаете ли. Если вы позырите направо и налево, то не заметите ваще никаких аварийных выходов…

Тут вмешался другой голос:

— Чесгря, Роб, на метле аварийные выходы где хошь, ты и сам ведаешь.

— О, айе, — согласился Роб Всякограб, — но стиль-то какой-никакой должен быть, али как? Нам что, как придуркам, просто тупо крушения ждать? Нет уж!

Тиффани цеплялась за ручку метлы, стараясь не прислушиваться, а также подавляя в себе сильное желание крепко пнуть кого-нибудь из Фиглов, которые, как обычно, считали самих себя самой великой опасностью на свете, и по этой причине все остальные опасности полностью игнорировали.

Наконец, она с трудом выровняла метлу и рискнула посмотреть вниз. Около бывшей «Королевской Головы», как бы её теперь ни решили назвать, явно разгоралась нешуточная драка, но никаких признаков миссис Пруст не наблюдалось. Городская ведьма — дама находчивая, верно? Она сама прекрасно может сама о себе позаботиться.

— Мисс Болит, я вынужден просить вас покинуть Мел, — заявил Барон с каменным лицом.

— И не подумаю!

Выражение лица Барона не изменилось. Порой Роланд мог быть и таким, припомнила Тиффани, хотя теперь, конечно, дела обстояли куда хуже, чем прежде. Герцогиня настояла на своём присутствии при этой беседе, а также приволокла с собой двух собственных стражников, плюс ещё двоих из охраны замка. Этого хватило, что заполнить людьми кабинет практически полностью, и теперь две пары стражников поглядывали друг на друга с явной профессиональной ревностью.

— Это моя земля, мисс Болит.

— У меня есть кое-какие права! — возразила Тиффани.

Роланд кивнул, словно судья на заседании.

— Это, безусловно, серьёзный аргумент, мисс Болит, но, к сожалению, никаких прав у вас нет. Вы не землевладелец, не арендатор и даже не субарендатор. Короче говоря, у вас нет ничего, на чём могли бы базироваться упомянутые права.

Он произнёс это, не отрывая взгляда от листа бумаги, который держал в руках.

Тиффани вскочила, проворно выхватила листок из его пальцев, и села на своё место прежде, чем стража успела среагировать.

— Как ты смеешь говорить мне такое, даже не глядя в глаза!

Но, если честно, она понимала, что он имеет в виду. Отец был арендатором своей фермы. У него были права. У неё — нет.

— Послушай, — сказала Тиффани. — Ты не можешь вот так запросто взять и вышвырнуть меня. Я не сделала ничего плохого.

Роланд вздохнул.

— Я надеялся, что вы уступите здравому смыслу, мисс Болит, но, поскольку вы настаиваете на своей полной невиновности, я вынужден упомянуть следующие факты. Во-первых, вы сами признали, что забрали ребёнка по имени Эмбер Пуст от её родителей и поселили у эльфов, которые живут в норах под землёй. Вы считаете, это подходящее место для юной девушки? Мои люди говорят, там полно улиток.

— Погоди, Роланд…

— Изволь обращаться к моему будущему зятю «милорд», — вклинилась Герцогиня.

— А что, если нет? Ударите меня своей тростью, ваша светлость? «Крепко схватите крапиву», да?

— Да как ты смеешь! — закричала Герцогиня, её глаза метали молнии. — Так-то ты позволяешь обращаться со своими гостями, Роланд?

По крайне мере, замешательство Роланда на сей раз выглядело вполне искренним.

— Я понятия не имею, о чём вы с ней говорите, — сказал он.

Тиффани ткнула пальцем в сторону старухи, отчего охранники Герцогини схватились за оружие, а вслед за ними стражники замка тоже, просто чтобы не оставаться в стороне. К тому моменту, когда охрана разобралась, наконец, с торчащими во все стороны клинками и, не причинив никому вреда, вложила их в ножны, Герцогиня уже ринулась в контратаку:

— Ты не должен допускать подобной фамильярности, молодой человек! Ты Барон, и ты дал этому… этому существу приказ покинуть твои земли. Она нарушает общественный порядок, и если она не желает исполнить приказ добровольно, должна ли я напоминать тебе, что её родители — твои арендаторы?

Тиффани так и вскипела насчёт «существа», но, к её удивлению, Роланд покачал головой и сказал:

— Нет, я не имею права наказывать добросовестных арендаторов за то, что у них такая капризная дочь.

«Капризная»?! Это похуже, чем «существо»! Да как он смеет…! Тиффани собралась с мыслями. Нет, он и не посмел бы. Он никогда не смел, за всё время, что они знали друг друга, когда она была просто Тиффани, а он просто Роланд. Между ними существовала странная связь, да и не связь вовсе, если разобраться. Их не тянуло друг к другу, они соединились просто потому, что так устроен этот мир. Она была ведьмой, а значит, по определению не такой, как прочие ребята из деревни, а он был сыном Барона, и значит, тоже по определению не таким, как они.

В чём Роланд с Тиффани ошибались, так это в том, что в глубине души поверили: два столь непохожих на других человека в чём-то обязательно должны быть схожи. Постепенно они разобрались, что это не так, и процесс был болезненным для обоих. Кое-какие слова говорить вовсе не следовало. Между ними ничего не закончилось, потому и не начиналось, конечно. Так оно и лучше. Разумеется. Именно. Да.

За всё это время он никогда не вёл себя так, не был таким тупым и мелочно-дотошным, но возложить всю вину за это на Герцогиню Тиффани не могла, хотя ей очень хотелось. Нет, тут происходило что-то другое. Ей надо быть начеку. Наблюдая за тем, как они наблюдают за ней, Тиффани вдруг поняла, как человек может быть одновременно и умным, и тупицей.

Она встала, взяла свой стул, аккуратно установила его прямо перед столом Барона, уселась и скрестила руки на груди.

— Извините, милорд. — Она повернулась к Герцогине, склонила голову и сказала: — И вы извините меня, ваша светлость. Я забыла своё место. Это не повторится. Спасибо.

Герцогиня фыркнула.

Как, и это всё? Тиффани полагала, что хуже, чем сейчас, думать о ней уже не сможет, но просто фырканье? После такой победы? Укрощение спесивой юной ведьмы заслуживало много большего — как минимум, какой-нибудь едкой ремарки, столь острой, что режет до костей. Честно, могла бы и постараться.

Роланд смотрел на Тиффани таким ошеломлённым взглядом, словно его и правда хорошенько стукнули по голове. Она смутила его ещё больше, вернув ему смятый листок бумаги:

— Желаете ещё что-нибудь обсудить, милорд?

Он помолчал, расправляя листок на столе, пока не добился необходимой гладкости, а потом сказал:

— Есть ещё вопрос о смерти моего отца и краже денег из его сундука.

Тиффани ободряюще ему улыбнулась, отчего он ещё сильнее занервничал, и спросила:

— Это всё, милорд? Я просто беспокоюсь, как бы вы чего важного не забыли упомянуть.

— Роланд, она что-то задумала, — вмешалась Герцогиня. — Сторожись. — Она махнула рукой охране: — И вы, стражники, тоже будьте настороже, не забывайте!

Стражники, явно сомневающиеся, как им стать сильнее настороже, чем уже есть, (поскольку из-за общей нервозности они и так были настороже более, чем когда-либо), втянули животы и постарались выглядеть выше и солиднее.

Роланд откашлялся.

— Гм, остался ещё вопрос насчёт усопшей кухарки, которая, я слышал, упала и расшиблась насмерть практически сразу после того, как оскорбила вас. Вы понимаете эти обвинения?

— Нет, — ответила Тиффани.

Повисло молчание.

— Гм, отчего же нет? — наконец вымолвил Роланд.

— Потому что это не обвинения, милорд. Вы не заявили прямо, будто я украла деньги и убила вашего отца и повариху. Вы просто высказали тут некие идеи, видимо, в надежде, что я расплачусь и во всём признаюсь. Но ведьмы не плачут, а я требую того, чего, похоже, ни одна ведьма прежде не требовала. Я требую суда. Настоящего суда. С доказательствами. Со свидетелями. Это значит, что люди, которые что-то «говорят», должны будут сказать это открыто, перед всеми. Это значит, я требую суда равных, то есть с присяжными, которые будут такими же простыми людьми, как я. А ещё это значит habeas corpus, премного благодарна. Она встала и взглянула на дверь, которую блокировали пихающие друг друга стражники. Потом повернулась к Роланду и изобразила лёгкий реверанс.

— Если вы не ощущаете полной уверенности в необходимости моего ареста, я ухожу, милорд.

Все, разинув рты, наблюдали, как она направляется к стражникам.

— Добрый вечер, сержант, добрый вечер, Престон, добрый вечер, джентльмены. Всё очень просто. Извините, но я ухожу.

Она видела, как Престон подмигнул ей, когда она протискивалась к двери мимо его меча, а затем услышала, как остальные стражники неожиданно рухнули, устроив на полу кучу-малу.

— Я ведь говорила тебе, что всегда хотела быть ведьмой, — сказала Летиция. — Ты и представить не можешь, как это трудно, когда твоя семья живёт в огромном особняке и имеет историю столь древнюю, что держать щит на семейном гербе не хватает рук, приходится ноги подрисовывать. Всё это страшно мешает, я не раз желала родиться в таком же, извини, простонародье, как ты. О каталоге Боффо я вообще узнала чисто случайно, когда застукала двух служанок, хихикающих над ним на кухне. Они убежали, всё ещё хихикая, но книгу, к счастью, оставили на столе. Всё равно я не могла заказать, что хотела, потому что служанки постоянно шпионили за мной и тут же докладывали Матушке. К счастью, мне помогала кухарка, добрая душа. Я говорила ей номер и давала деньги, а она получала товары на свой адрес в Ветчине-на-Хлебе. Но всё равно, ничего крупного я заказать не могла, служанки постоянно обшаривали всю мою комнату, под видом уборки пыли. Мне страшно хотелось заполучить один из тех котлов, что кипят зелёной пеной, хотя ты и говоришь, что это всё лишь ради шутки.

Летиция выдрала из плетня ещё два прутика и воткнула в землю перед собой. На них тут же зажглись голубоватые огоньки.

— Ну, для других, может, и шутки, — сказала Тиффани, но для тебя он, вполне возможно, готовил бы жареных кур.

— Правда? Ты правда так думаешь? — взволнованно спросила Летиция.

— Сомневаюсь, могу ли я думать как следует, будучи закопанной вниз головой в ведро с песком, — проворчала Тиффани. — Знаешь, твой трюк, который вроде как из книжки мисс Анхузы, напоминает, скорее, магию волшебников. Слушай, мне очень жаль и всё такое, но эта книга — чистое боффо. Она не настоящая. Она для людей, которые полагают, будто ведьмовство заключается в цветах, приворотных зельях и танцах под луной без трусов. Представить не могу, какая настоящая ведьма на такое способна… — тут Тиффани сделала паузу, и (потому что была по натуре честной девушкой) добавила: — ну, разве что, Нянюшка Ягг, когда на неё найдёт. В той книге колдовство в чистом виде, без шелухи, хотя настоящее ведьмовство только шелуха и есть, если разобраться. И вот, ты отнимаешь эту глупую книжку у хихикающих служанок, применяешь рецепт на меня… и он работает! У тебя в роду были настоящие ведьмы?

Летиция покачала головой, и её длинные светлые волосы заблестели даже в лунном свете.

— Ничего такого не слышала. Мой дед был алхимиком, но не профессиональным, конечно. Вот почему у нашего особняка напрочь отсутствует восточное крыло. Моя мать… нет, представить не могу, как она колдует! А ты можешь?

— Она? Никоим образом!

— Вот и я ни разу ничего подобного не видела. Хотя она желает только добра. Говорит, моё счастье — её единственная цель. Она потеряла свою семью на пожаре, знаешь? Потеряла всё.

Сердиться на эту девушку было невозможно, как на сбитого с толку щенка, но Тиффани не удержалась:

— А ты тоже желала только добра? Ну, когда делала мою куклу и совала в ведро с песком?

Похоже, где-то внутри Летиции скрывалось полное до краёв водохранилище. Стоило плеснуть туда ещё хотя бы чашку воды, и немедленно начинался потоп.

— Ладно, ладно! — поспешно сказала Тиффани. — Я не злюсь, честно. Более того, я очень надеюсь, что дело всего лишь в твоём глупом колдовстве. Отмени его, и всё будет прощено. Только не начинай снова рыдать, тут и без того сыро.

Летиция всхлипнула.

— О, но ведь я сотворила заклинание не здесь. Ведро осталось дома. В библиотеке.

Последнее слово задело какую-то струну в душе Тиффани.

— Библиотека? С книжками?

Обычно ведьмы не слишком увлекались книгами, но Тиффни прочла все, какие смогла отыскать. Никогда не знаешь заранее, что интересное там обнаружится.

— Для этого времени года сейчас очень тепло, — сказала она. — А твой дом недалеко отсюда, так? Потратим всего пару часов, и ты будешь снова в своей постельке ещё до рассвета.

Впервые с тех пор, как Тиффани её повстречала, Летиция улыбнулась по-настоящему.

— Можно, на этот раз я сяду спереди? — спросила она.

Солома оказалась вполне комфортабельной. В маленькой крестьянской хижине обычно нет свободных комнат, поэтому ведьме, оказавшейся там по делам (например, рождение ребёнка), считай, повезёт, если доведётся ночевать в хлеву. Нет, это правда удача. Хлев зачастую пахнет получше, чем сама хижина. Кроме того, Тиффани полагала (и не она одна), что тёплое, пахнущее травой коровье дыхание само по себе действует как некое лекарство.

Козы в темнице были в этом смысле ничуть не хуже. Они снова и снова безмятежно пережёвывали свой ужин, не сводя с Тиффани серьёзных взглядов, словно ожидали, будто она вот-вот начнёт жонглировать или устроит представление с песнями и плясками.

Прежде чем заснуть, она успела подумать, что кто-то должен был этот самый ужин козам дать, а следовательно, мог заметить, что в темнице не хватает одной узницы. В таком случае, у неё будут проблемы, хотя трудно себе вообразить больше проблем, чем уже есть.

«Нормальная кровать», расположенная в Чёрно-белой палате замка, оказалась гораздо лучше темницы, хотя Тиффани определённо не хватало успокаивающих звуков козьей отрыжки.

Ей снова снился огонь. А ещё за ней точно кто-то следил. Тиффани чувствовала, и на сей раз это были не козы. За ней следили изнутри её собственной головы. Но не со зла — о ней кто-то заботился. В её сне бушевал огонь, а потом некая тёмная фигура отдёрнула его в сторону, словно занавеси, и стал виден заяц, сидевший у ног тёмной фигуры, как домашний зверёк. Заяц поймал взгляд Тиффани и прыгнул в огонь. И она поняла.

В дверь постучали. Тиффани внезапно проснулась.

— Кто там?

Из-за толстой двери раздался голос:

— Какой звук производит «забывчивость»?

Тиффани ответила, почти не раздумывая:

— Звук ветра в мёртвой траве жарким летним днём.

— Да, полагаю, так оно и есть, — раздался из-за двери голос Престона. — Чтобы не ходить вокруг да около, мисс, вас ждёт в низу куча народу. Полагаю, им нужна их ведьма.

Тиффани знала, что этой ночью ей не уснуть, поэтому не стала и пытаться. Люди в главном зале разбились на небольшие группы и разговаривали, на столах еще оставалось вдоволь выпивки закуски. Возможно, как раз из-за выпивки никто не обращал внимания на тот факт, что запасы еды и алкоголя истощаются слишком быстро, зато Тиффани отлично слышала тихий шум под крышей, на стропилах. Разумеется, ведьмы и сами были широко известными мастерицами рассовывать еду по карманам «про запас», однако Фиглы явно превосходили их в этом искусстве (вероятно, просто брали количеством).

Тиффани бесцельно блуждала от одной группы гостей к другой, а когда Герцогиня, наконец, направилась вверх по лестнице, не последовала за ней. Очень старательно не последовала. Просто случайно пошла в том же направлении. А потом стремительно метнулась к закрывшейся за женщиной двери спальни, разумеется, не для того, чтобы подслушивать. Ну конечно, нет.

Она как раз успела услышать начало гневного вопля, а потом голос миссис Пруст:

— Ух ты, Дейрдра Киска! Сколько лет, сколько зим! И никаких блёсток, как вижу. Всё ещё способна сбить стройной ножкой цилиндр с головы мужчины?

Настала тишина.

Тиффани поспешно удалилась, потому что дверь была очень толстой, и кто-нибудь мог заметить, как она стоит здесь, согнувшись и прижав ухо к замочной скважине.

Она вернулась в главный зал как раз вовремя, чтобы успеть поболтать с Высокой Худой Низкой Толстой Салли и миссис Неожиданность, которая, как Тиффани теперь поняла, была слепа. Прискорбный факт, но — для ведьмы — не трагедия. У них всегда было еще несколько дополнительных чувств в запасе.

А потом она спустилась в склеп.

Здесь повсюду громоздились горы цветов, но не самой гробнице Барона; мраморная крышка гроба была столь искусно сделана, что заслонять её от взоров (пусть даже розами) казалось кощунством. Каменщики высекли на мраморе изображение Барона, в боевом доспехе и с мечом; изображение столь реалистичное, что Барон, казалось, может в любой момент встать и уйти. В четырёх углах каменного гроба горели свечи.

Тиффани прошлась туда-сюда мимо других Баронов, изваянных в камне. Там и тут попадались изображения Баронесс с мирно сложенными на груди руками. Всё это было как-то… необычно. На Мелу не ставили надгробий. Камень слишком ценен. На здешних кладбищах не было никаких знаков, просто где-то в замке хранилась книга с выцветшими картами, на которых отмечали, кто где похоронен. Единственным обычным человеком, удостоившимся собственного мемориала, была Бабушка Болит, которая, если вдуматься, во многих отношениях обычным человеком никак не являлась. Железные колёса и пузатая печурка — всё, что осталось от её передвижной пастушьей хижины, — определённо простоят ещё не одну сотню лет. Они были сделаны из крепкого металла, а постоянно пасущиеся поблизости овцы выщипывали всю траву, оставляя местность вокруг ровной, словно стол. Кроме того, жир с бесконечно трущихся о колёса овечьих шкур работал как самая лучшая смазка, поддерживая колёса в прекрасном состоянии, словно их только вчера изготовили.

«В прежние дни рыцарь, прежде чем получить посвящение, проводил ночь в зале со своим оружием, моля богов, которые его слышат, дать ему силу и мудрость».

Тиффани была уверена, что слышала эти слова, если не ушами, то своим разумом. Она повернулась, и, глядя на изображения спящих рыцарей, принялась гадать, была ли права миссис Пруст, когда утверждала, что у камней тоже есть память.

«А что есть моё оружие?» — подумала она. Ответ пришёл незамедлительно: гордость. О, многие считают гордость грехом; говорят, она ведёт к падению. Но это неправда. Кузнец гордится хорошей ковкой; возчик гордится ухоженными лошадьми, которые блестят на солнце, как полированные каштаны; пастух гордится тем, что отогнал волка от стада; кухарка гордится своими пирожными. Мы гордимся, делая из своей жизни хорошую историю, которую не стыдно рассказать.

А ещё у меня есть страх — страх подвести друзей, и этот страх даёт мне силу победить все прочие страхи. Я не опозорю тех, кто учил меня.

А ещё у меня есть доверие, хотя я и сама на очень понимаю, чему доверяю.

— Гордость, страх и доверие, — сказала она вслух. Четыре свечи пред ней затрепетали пламенем, словно на ветру, и в этой вспышке света, она была уверена, ей явилась фигура старой ведьмы, тут же растаявшая в тенях каменного изваяния гробницы.

— Ах, да, — сказал Тиффани, — ещё у меня есть огонь.

И потом, сама не зная почему, добавила:

— Когда состарюсь, я надену платье цвета ночи. Но не сегодня.

Тиффани подняла свой фонарь повыше, и тени зашевелились, но одна, похожая на старуху в чёрном платье, пропала полностью. «А ещё я знаю, почему зайчиха прыгает в огонь, и завтра… Нет, сегодня, я тоже прыгну в него». Она улыбнулась.

С точки зрения Тиффани, свадьба вполне удалась, да, удалась. Пастор Яйцо, осведомлённый о необычайно большом проценте ведьм среди слушателей, свёл религиозные пассажи к минимуму. Краснеющая невеста прошла по главному залу, и Тиффани заметила, что та покраснела ещё больше, поймав озорной взгляд Нянюшки Ягг, которая подбодрила молодую, подняв кверху два больших пальца. Потом, по традиции, жениха и невесту осыпали рисом, после, разумеется, тщательно подметённым, чтобы не тратить зря хорошую еду.

Ликование было всеобщим, включая, к изумлению некоторых, сияющую Герцогиню, которая весело болтала со всеми подряд, даже со служанками, и для каждого находила доброе и ободряющее слово. Только Тиффани знала, отчего Герцогиня порой бросает нервные взгляды на миссис Пруст.

В этот момент Тиффани ушла, чтобы помочь Престону, который копал на Короле могилу, достаточно глубокую для того, чтобы сброшенные в неё обгоревшие останки никогда не были обнаружены случайным пахарем. После они на всякий случай очень тщательно помыли руки едким мылом. Строго говоря, это был не слишком романтический момент.

— Думаешь, он когда-нибудь вернётся? — спросил Престон, когда они отдыхали, опершись на черенки своих лопат.

Тиффани кивнула.

— Лукавый-то точно вернётся. Яд всегда готовы принять где-нибудь.

— А ты чем теперь займёшься?

— О, всякими интересными вещами. Всегда где-то есть ноги, которые следует перевязать, и носы, которые нужно подтереть. Хлопоты, хлопоты целый день.

— Звучит не слишком-то интересно.

— Так и есть, но, по сравнению со вчерашним, такой день будет очень, очень хорошим.

Они направились обратно в главный зал, где свадебный завтрак уже плавно превращался в праздничный обед.

— Ты оказался весьма находчивым молодым человеком, — сказала Тиффани, — и я очень благодарна тебе за помощь.

Престон радостно кивнул.

— Спасибо мисс, я весьма польщён, однако вынужден сделать — как бы это выразиться, — одно небольшое замечание. Тебе, в конце-то концов, почти шестнадцать, а мне — семнадцать, поэтому, полагаю, ты согласишься, что называть меня «молодым человеком»… Знаю, знаю, я выгляжу легкомысленно и моложе своих лет, но я всё-таки старше тебя, девочка моя.

Повисла пауза. Потом Тиффани осторожно спросила:

— Откуда ты знаешь, сколько мне лет?

— Интересовался, — ответил Престон с несколько напряжённой улыбкой.

— Почему?

Тиффани так и не получила ответа, потому что как раз в этот момент из дверей главного зала вышел сержант, с его шлема сыпалось конфетти.

— Ах, вот ты где, мисс. Барон спрашивал о тебе, и Баронесса тоже. — Он сделал паузу, улыбнулся и добавил: — Как здорово снова иметь Барона. — Тут его взгляд упал на Престона и он нахмурился: — Опять отлынивал, как обычно, Ученик Рядового Престон?

Престон отдал честь:

— Вы абсолютно правы в своих умозаключениях, сержант; именно что отлынивал, вы изрекли истинную правду.

За это Престону достался от сержанта озадаченный взгляд, а также неодобрительное ворчание, которое означало: «Однажды я всё-таки пойму, про что ты толкуешь, парень, и тогда у тебя будут неприятности».

Кое в чём свадьбы очень похожи на похороны (за исключением главных действующих лиц) — после того, как церемония заканчивается, гости не знают, чем себя занять, а потому направляются на поиски оставшегося вина. Зато Летиция просто излучала счастье, что является практически обязательным для молодой жены, а её тщательно завитые, (хотя и слегка сожжённые) волосы были аккуратно уложены и скрывались под сияющей бриллиантовой тиарой. Роланда как следует отмыли, и запах свиного навоза можно было учуять только совсем вблизи от него.

— Насчёт минувшей ночи… — нервозно заговорил он. — Гм, это всё по правде было, да? То есть, я помню свинарник, а потом мы бежали, но… — его голос затих.

Тиффани посмотрела на Летицию, которая одними губами беззвучно произнесла:

— Я помню всё!

«Да, она действительно ведьма», — подумала Тиффани. Любопытно, как дело обернётся.

Роланд кашлянул. Тиффани улыбнулась.

— Дорогая мисс Болит, — начал он, и Тиффани решила на этот раз простить ему «официальный» тон. — Я отдаю себе отчёт, что стал отчасти причиной учинённой над вами несправедливости…

Он снова замолчал, чтобы прочистить горло, и Тиффани подумала: «Я надеюсь, Летиция сумеет вместе с навозом отскрести с него эту напыщенную чопорность, хотя бы частично».

— Имея в виду вышесказанное, я дал поручение юному Престону, который в своей дружелюбной манере побеседовал с кухарками и сумел установить местонахождение известной вам сиделки. Она уже успела потратить часть денег, но большая часть этих средств здесь, и они, я счастлив сообщить, теперь ваши.

В этот момент Тиффани ткнули в бок.

Это оказался Престон, который прошипел:

— А ещё мы нашли вот это.

Он сунул ей в руки потрёпанную кожаную папку. Тиффани благодарно кивнула и посмотрела на Роланда.

— Твой отец хотел, чтобы эта папка была у тебя, — сказала она. — Возможно, она стоит куда дороже денег. На твоём месте, я заглянула бы в неё, когда ты будешь один.

Роланд повертел папку в руках.

— Что это?

— Всего лишь воспоминания, — ответила Тиффани. — Всего лишь воспоминания.

Тут вперёд выступил сержант и бухнул на стол, посреди стаканов и цветов, тяжёлый кожаный мешочек. Гости охнули от удивления.

«Остальные ведьмы следят за мной, словно коршуны, — подумала Тиффани. — А кроме них, все, кто меня знает и все, кого знаю я. Нужно всё сделать правильно. Более того, сделать так, чтобы этот момент запомнился надолго».

— Думаю, вам лучше оставить деньги у себя, сэр, — сказала Тиффани. На лице Роланда отразилось облегчение, но она тут же добавила: — Тем не менее, у меня есть несколько небольших просьб от имени других людей.

Летиция ткнула мужа локтем под рёбра, и тому оставалось лишь развести руками:

— Сегодня день моей свадьбы! Как я могу отказать кому-либо в просьбе?

— Девушка Эмбер Пуст нуждается в приданом, которое, кстати, поможет её молодому человеку оплатить обучение на мастера. Может быть вы знаете, что чудесное платье, украшающее вашу прелестную невесту, сшито именно им? Видели вы что-нибудь более прекрасное?

Эта речь вызвала аплодисменты толпы, а приятели Роланда шутливо закричали: «О чем она? О платье или о девушке?»

Когда шум стих, Тиффани продолжила:

— Далее, сэр, с вашего позволения, я прошу, чтобы любой юноша и любая девушка с Мела, обратившиеся с аналогичной просьбой, снискали бы вашу поддержку. Надеюсь, вы согласитесь, что я прошу гораздо меньше, чем возвращаю?

— Тиффани, полагаю, вы правы, — признал Роланд. — Но, кажется, у вас есть ещё кое-что на уме?

— Как хорошо вы меня знаете, сэр, — сказал Тиффани, и Роланд, всего на секунду, порозовел.

— Я хочу основать школу, сэр. Здесь, на Мелу. Я уже очень давно об этом думаю — фактически, начала задумываться даже прежде, чем узнала, как называется то, чего я хочу. У отца на ферме есть старый пустой амбар, думаю, мы легко приспособим его для наших целей за неделю или две.

— Ладно. Бродячие учителя появляются здесь каждые несколько месяцев, — сказал Барон.

— Да, сэр. Я знаю, сэр. Но они бесполезны, сэр. Они дают факты, но не дают понимания. Это как пытаться объяснить человеку про лес, показывая ему пилу. Я же хочу создать настоящую школу, сэр, в которой будут учить читать и писать, но прежде всего — думать, сэр, чтобы каждый мог понять, в чём же он хорош. Потому что человек, который занимается своим делом, гораздо полезнее для страны; а люди, к сожалению, зачастую слишком поздно понимают, для какого дела предназначены.

Она нарочно постаралась не смотреть при этом на сержанта, но её слова всё равно вызвали перешёптывания в зале, и Тиффани была рада это слышать, но тут же заглушила шум:

— Недавно я мечтала изменить прошлое. Увы, это невозможно, но зато я могу изменить настоящее так, чтобы оно, когда станет прошлым, превратилась в такое прошлое, о каком не стыдно вспомнить. Я хочу, чтобы юноши получили знания о девушках, а девушки — о юношах. «Научиться» означает понять, кто ты, что ты, где ты, за что ты, в чём ты хорош, что там за горизонтом и вообще… всё. Главное, найти занятие, которое тебе подойдёт. Я вот нашла, и хочу, чтобы все остальные тоже нашли своё. Могу я внести предложение? Пусть первым учителем в нашей школе станет Престон. Фактически, он знает всё, что нужно знать.

Престон снял шлем и низко поклонился, ко всеобщему веселью.

— И пусть его вознаграждением за целый год работы учителем, — продолжила Тиффани, — станут деньги, которых ему хватит, чтобы купить дорогостоящие буквы после своего имени и стать доктором. Ведьмы не могут поспевать везде, и доктор в здешних краях нам весьма пригодится.

Люди разразились одобрительными криками, как обычно бывает, когда они вдруг понимают, что могут бесплатно получить нечто полезное.

Когда шум стих, Роланд посмотрел на сержанта и спросил:

— Как вы полагаете, сержант, вам по силам обойтись без военных талантов Престона?

Новый взрыв смеха. «Это хорошо, — решила Тиффани. — Смех помогает новым идеям проникать в умы».

Сержант Брайан изо всех сил старался выглядеть серьёзным, но было заметно, что он с трудом скрывает улыбку.

— Тяжкий удар для нас, сэр, но я полагаю, мы как-нибудь справимся, сэр. Да, сэр, фактически, полагаю, выбытие Ученика Рядового Престона даже повысит общую эффективность нашей команды, сэр.

Новый смех и всеобщие аплодисменты. Те, кто не понял, о чём речь, просто брали пример с тех, кто понял.

Барон хлопнул в ладоши.

— Ладно, мисс Болит, похоже, вы получили всё, о чём просили. Вы довольны?

— Честно говоря, сэр, мои просьбы пока не закончились. Осталась ещё одна, но она не будет вам стоить ни гроша, так что не беспокойтесь. — Тиффани глубоко вздохнула и выпрямилась, в попытке выглядеть повыше. — Я прошу, чтобы вы даровали народу Нак Мак Фиглов земли возле фермы отца, и чтобы эти земли принадлежали им навечно, по закону и по праву. Об этом надлежит составить официальный договор — не волнуйтесь о цене, я знаю жабу, которая подготовит его буквально за горстку жуков — в котором будет сказано, что все пастухи и овцы будут иметь свободный доступ на эти земли, но (и это важно) там будет запрещено носить любое холодное железо, за исключением обычного ножа. Всё это не будет стоить вам ничего, милорд Барон, но сей договор завоюет и вам, и вашим наследникам, которых, я надеюсь, вы рассчитываете заиметь… — Тут Тиффани снова пришлось умолкнуть, пережидая взрыв всеобщего смеха, в котором немалое участие приняла Нянюшка Ягг. — …вечную дружбу Фиглов, милорд Барон. Выигрыш огромен, потери равны нулю.

К его чести следует сказать, что Роланд ответил без промедления:

— Я с большой радостью и гордостью предоставлю Нак Мак Фиглам эти земли, и с великим сожалением, нет, с глубокими извинениями прошу прощения за все недоразумения, которые имели место между нами прежде. Как вы верно заметили, эти земли принадлежат им по закону и по праву.

Его краткая речь произвела на Тиффани большое впечатление. Она прозвучала от души, хотя и немного официально, но как раз официальность устроила Фиглов как нельзя лучше. К удовольствию Тиффани, на стропилах замка раздался оживлённый шёпот. А Барон, отныне гораздо больше похожий на настоящего Барона, добавил:

— Единственное моё желание теперь состоит в том, чтобы сообщить им об этом лично.

Со стропил раздался мощный радостный вопль:

И снова пришла Прополка, с той же шумной шарманкой, прыжками за лягушками, предсказанием будущего, смехом и карманным воровством (но не у ведьмы). Однако в этом году, с общего согласия, сырные гонки решили не устраивать. Тиффани шагала сквозь толпу, кивая знакомым (то есть, практически каждому) и наслаждалась солнечным днём. Неужели миновал целый год? Столько всего произошло, а потом спуталось и перемешалось, словно звуки ярмарки.

— Добрый день, мисс.

Это же Эмбер, со своим парнем… нет, уже мужем.

— Едва узнала вас, мисс, — весело сказала Эмбер. — Без шляпы-то, куда как непросто, если вы понимаете, про что я.

— Давай я немного побуду просто Тиффани Болит, — сказал Тиффани. — В конце концов, сегодня выходной.

— Но вы же всё равно ведьма?

— Разумеется, я ведьма. Но не обязательно шляпа.

Муж Эмбер рассмеялся.

— Я понимаю, про что вы, мисс! Про меня порой думают, будто я всего лишь пара рук, клянусь!

Тиффани смерила его взглядом. Они, разумеется, были официально представлены друг другу, когда Тиффани выдавала за него Эмбер, и он уже тогда произвёл на неё впечатление. То, что называется «надёжный парень», и к тому же вострый, словно его иголки. Он явно далеко пойдёт, и Эмбер возьмёт с собой. А когда Эмбер закончит свои занятия с кельдой, кто знает, как далеко она сможет увести его?

Эмбер держалась за руку мужа, как за надёжную ветку дуба.

— Мой Уильям сделал подарок для вас, мисс, — сказала она. — Давай, Уильям, покажи!

Молодой человек протянул Тиффани свёрток, который принёс собой, и прокашлялся.

— Не знаю, следите ли вы за модой, мисс, но в большом городе научились делать чудесную ткань, поэтому, когда Эмбер поделилась со мной своей идеей, я сразу подумал об этом материале. Кроме того, платье должно было легко стираться, иметь разрез для удобства посадки на метлу, зауженные рукава (последний крик моды в этом сезоне), застежки на запястьях, чтобы рукава было легко засучивать, множество внутренних карманов и вдобавок общий неброский стиль. Надеюсь, оно вам подойдёт, мисс. У меня отличный глазомер, это мой талант.

Эмбер так и прыгала от нетерпения:

— Наденьте его, мисс! Давайте! Наденьте!

— Что? Прямо здесь, посреди ярмарки? — спросила одновременно смущённая и озадаченная Тиффани.

Однако от Эмбер было не так-то просто отделаться.

— Вон стоит шатёр для женщин с детьми, мисс! Мужчин в нём не будет, мисс, это точно! Они боятся, что их заставят таскать какого-нибудь младенца на руках, пока тот не срыгнёт, мисс!

Тиффани сдалась.

Свёрток с платьем даже внешне выглядел богато, а на ощупь был мягким и гладким, словно перчатка. Под взглядами детей и матерей она скользнула в объятия нового платья и тут же услышала завистливые вздохи, вперемежку с отрыжкой.

Горящая энтузиазмом Эмбер не выдержала и тоже ворвалась в шатёр.

— Ой, мисс, ой, оно так вам идёт! Ой, мисс! Если б вы только могли видеть себя, мисс! Прошу вас, мисс, выйдите наружу и покажитесь Уильяму, он будет горд собой, словно король! Ой, мисс!

Отказать восторженной Эмбер было совершенно немыслимо. Невозможно. Всё равно, что пнуть пушистого щенка.

Без шляпы Тиффани ощущала себя необычно. Как-то легче, что ли. Уильям, завидев её, охнул:

— Жаль, моего мастера здесь нет, мисс Болит! Вы просто шедевр! Ах, если бы вы могли увидеть себя со стороны… мисс?

Всего на секунду, чтобы не вызвать подозрений, Тиффани вышла из тела, посмотрела на саму себя, кружащуюся в новом дивном платье, чёрном, словно чернейшая кошка, и подумала: «Я всё-таки буду носить цвет ночи. Который, кстати, мне очень идёт…»

Она поспешно вернулась обратно в тело и застенчиво поблагодарила юного портного:

— Оно прекрасно, Уильям! Я с радостью слетаю и покажу его твоему мастеру. Манжеты великолепны!

Эмбер снова запрыгала от восторга.

— Теперь нам надо поспешить, чтобы поглядеть на перетягивание каната, мисс! Фиглы против людей! Будет весело!

Фактически, неподалёку уже слышался рёв разминающихся перед схваткой Фиглов. Ради такого случая они немного изменили свою традиционную речёвку:

— Ни короля, ни королевы, ни г’сподина над нами! Только барон, и то лишь по взаимно одобрреному договоррру, ведаете ли!

— Вы идите, — сказал Тиффани, — а мне надо кое-кого подождать.

Эмбер примолкла на минуту, а потом сказала:

— Только не ждите слишком долго, мисс, не ждите слишком долго!

Тиффани прохаживалась в своём новом чудесном платье и гадала, хватит ли ей духу использовать его в качестве повседневной одежды… как вдруг чьи-то руки закрыли ей глаза.

Голос за спиной спросил:

— Не желаете ли букетик, прекрасная леди? Кто знает, может, он поможет вам найти жениха?

Она обернулась.

— Престон!

Болтая, они неспеша удалились от толпы. Тиффани слушала новости о толковом парне, которого Престон натаскивал, чтобы тот стал новым учителем в школе; а также об экзаменах, врачах и Бесплатной Больнице Леди Сибил, которая — и это очень важно — только что приняла к себе нового ученика, то есть Престона. Вероятно, там решили — раз он способен заболтать любого так, что уши начинают отваливаться, из него, вполне возможно, может получиться талантливый хирург.

— Вряд ли у меня будет много выходных, — посетовал он. — Ученик врача обычно очень занят, работает дни напролёт, а спит под автоклавом, приглядывая вполглаза за кипятящимися пилами и скальпелями, зато я знаю все кости наперечёт!

— Ничего страшного, на метле до города недолго лететь, — ответила Тиффани.

Тут лицо Престона посерьёзнело, он полез в карман, достал нечто, завёрнутое в тонкую ткань, и молча вручил Тиффани.

Тиффани развернула подарок, заранее — абсолютно точно — зная, что это окажется золотой заяц. Ничего другого там просто не могло быть. Она попыталась найти подходящие слова, но Престон опередил её; уж у него-то слов всегда было в избытке.

— Мисс Тиффани, ведьма… Будь любезна сказать мне: как звучит любовь?

Тиффани посмотрела ему в глаза. Шум от перетягивания каната стих где-то вдали. Птицы замолкли. Кузнечики в траве перестали тереть ножками о крылья и тоже замолчали, глядя вверх. Земля слегка покачнулась и даже Гигант, кажется, склонился вперёд, чтобы лучше слышать. Весь мир затопила тишина, и рядом с ней остался только Престон, который всегда был рядом.

И Тиффани сказала:

— Слушай.

Адаптированный для персон с тонкой душевной организацией

Моя работа — выдумывать, а самый лучший способ что-то выдумать — оттолкнуться от реальности…

Когда я был маленьким мальчиком (относительно недавно, почти сразу после Ледникового Периода) мы жили в хижине, которую Тиффани Болит сочла бы весьма знакомой: только холодная вода, никакого электричества и купание раз в неделю, потому что жестяную ванночку, висевшую на гвозде с наружной стороны кухонной стены, маме приходилось очень долго наполнять тёплой водой из единственного имевшегося у нас котелка. Я, как самый маленький, купался первым, потом ванну принимала Мама, а потом Отец, и, напоследок, наш пёс, если Отцу казалось, что тот уже начал попахивать.

В нашей деревне были старики, которые предположительно родились ещё в Юрском периоде, и, с моей точки зрения, именно так и выглядели в своих кепках и грубых штанах, затянутых толстыми кожаными ремнями. Один из них, мистер Эллен, никогда не пил воду из-под крана, потому что она, как он утверждал, «не имеет вкуса и запаха». Он предпочитал воду из дождевой бочки, натекшую туда с крыши его дома.

Вероятно, пил он не только воду, потому что его нос походил на две слепленных вместе клубничины[31].

Мистер Эллен любил посидеть на солнышке перед своим домом на старом кухонном стуле, а мы, мальчишки, тайком следили за ним, в надежде, что его нос всё-таки когда-нибудь взорвётся. Однажды я болтал с ним, а он вдруг возьми да и скажи ни с того, ни с сего:

— Ты когда-нибудь видел, как жгут стерню, мальчик?

Разумеется, я видел: не у нашего дома, а в поездках, когда мы отправлялись к морю на выходные. Порой дым от горящей стерни был таким густым, что застил всё вокруг, словно туман. Стерня — это то, что остаётся на поле после того, как уберут кукурузу. Считалось, что пожары помогают избавляться от болезней и вредителей, однако в них гибло также множество зверей и мелких птиц. Именно поэтому такая практика давно запрещена.

В другой день, когда фургон с кукурузой прокатился по нашей улице, мистер Эллен сказал:

— Ты когда-нибудь видел зайца, мальчик?

Я ответил:

— Ну да, конечно.

(Если вы не видели зайца, представьте себе скрещенного с гончей кролика, который умеет весьма впечатляюще прыгать).

Мистер Эллен сказал:

— Зайчиха огня не боится. Она смотрит на него, а потом перепрыгивает, и спокойно приземляется с той стороны.

Мне тогда было, наверное, лет шесть или семь, но я запомнил слова мистера Эллена, потому что вскоре после этого он умер. Когда я стал гораздо старше, в одном букинистическом магазине мне попалась книжка «Прыгающий Заяц» написанная Джорджем Эвартом Эвансом и Дэвидом Томсоном, в которой я вычитал такое, чего никогда не посмел бы придумать сам.

Скончавшийся в 1988 году Мистер Эванс за свою долгую жизнь поговорил со многими людьми, в том числе теми, кто обрабатывал землю не трактором, а по старинке, лошадьми и плугом. Они не раз видели пожары на полях. Конечно, я подозреваю, что они маленько приукрасили свои рассказы для него, но я никогда не видел беды в небольшом художественном вымысле, поэтому и сам не постеснялся пересказать для вас красивую легенду о зайчихе. Может, моя история не совсем правда, зато она такая, какой правда должна быть.

Посвящаю эту книгу мистеру Эвансу, чудесному человеку, открывшему для многих из нас глубины истории, по которой мы обычно скользим лишь поверхностно. Очень важно знать, откуда мы пришли, потому что если не знаешь откуда ты, то не знаешь где ты, а если ты не знаешь где ты, то не знаешь и куда идёшь. А если ты не знаешь, куда идёшь, то, скорее всего, идёшь не туда.

С завязанными глазами.

А уж ведьма-то знала их всех, как никто.

Позже Тиффани сообразила, что все ведьмы наверняка не раз над ним пролетали. Если летишь от гор в сторону города, великана трудно пропустить. Он, типа, слишком заметен. Но Нянюшка Ягг наверняка потом оборачивалась, чтобы взглянуть ещё разок.

«Очевидно, — размышляла Тиффани, — новобрачным следовало заранее позаботиться об огнеупорной одежде, а также иметь поблизости друзей с вёдрами воды наготове». Вы можете думать о ведьмах что угодно, но, прежде и превыше всего, они ценили практичность.

Вероятно, успешному роману Петулии немало способствовал тот факт, что свиньи её парня мистическим образом постоянно нуждались в срочной помощи — то у них простуда приключится, то понос, то закрытая эмфизема, то воспаление хитрости, то шатанье зубов, то почесучий глаз, то приступы тупости, то боли, то их скрутит, то, наоборот, разболтаются суставы. Жуткая невезуха, учитывая, что большинство этих болезней совсем не свиные, а одна и вовсе встречалась прежде лишь у пресноводных рыб. Соседи были впечатлены колоссальной работой, которую проделала юная ведьма для спасения стада. Метла Петулии так и мелькала над лесом, то туда, то сюда, днём и ночью. В конце концов, для ведьмы главное — самоотверженность.

С помощью Первого Взгляда ведьма видит то, что есть на самом деле, а с помощью Второго Помысла следит за собственными мыслями. Тиффани иногда пользовалась также Третьим и Четвёртым Помыслами, хотя с ними было непросто управляться и в результате она порой пыталась пройти сквозь закрытую дверь.

Забудка — симпатичный бело-красный цветк, который юные леди обычно вручали своему молодому человеку, если хотели намекнуть, что больше не желают его видеть, по крайней мере, пока он не научится регулярно мыться и не найдёт приличную работу.

Если вы не знаете, кто такие Нак-Мак-Фиглы, то:

1) возблагодарите Бога за свою спокойную жизнь; и

2) будьте готовы трубить отступление, если некто, ростом не выше чем вам по колено, вдруг заорёт: «Кривенс!»

Строго говоря, Нак-Мак-Фиглы — разновидность фей, но лучше им этого, наверное, не говорить, если вы планируете и дальше жить с полным комплектом зубов.

Какого бы пола ни был заяц, для крестьянина это всегда будет «зайчиха».

В давние времена ткачи использовали мочу при производстве шерстяных тканей, в качестве протравы, чтобы зафиксировать красители. Ткани получались красивыми, но слегка пахучими, иногда запах не выветривался многие годы. Сама мисс Тик не смогла бы объяснить всё это более точно и невозмутимо, хотя она, вероятно, воспользовалась бы термином «жидкие отходы метаболизма».

Земля и соль, согласно древней традиции, были нужны, чтобы отпугивать привидений. Тиффани никогда не видела привидений, значит, традиция, по всей видимости, работала достаточно эффективно. По крайней мере, по мнению крестьян, которые чувствовали себя гораздо спокойнее, если тарелки с землёй и солью стояли там, где им полагалось. Пойми это, и ты поймёшь многое о природе магии.

У Жаба не было иного имени, кроме Жаба, он присоединился к клану Фиглов несколько лет назад, потому что счёл жизнь в кургане гораздо более привлекательной, чем свою прежнюю жизнь адвоката, или, точнее говоря, жизнь адвоката, который слишком умничал в присутствии феи-крёстной. Кельда не раз предлагала превратить его обратно в человека, но он всегда отказывался. Фиглы, надо признать, уважали его и считали мозгом клана, ибо Жаб знал всякие мудрёные слова, более длинные, чем был он сам.

«Ребенком», с точки зрения Тиффани, являлся любой индивид на пару лет младше самой Тиффани.

См. Словарь

Она постаралась даже мысленно не упоминать тот факт, что Фиглы обычно «находят» вещи, принадлежащие кому-то другому. Зато добычу свою они действительно выслеживают мастерски, словно собаки, хотя и пьют при этом, как рыбы.

Другие ведьмы восхищались Тиффани, потому что только она умела убедить Фиглов делать работу по дому. На самом деле, секрет был прост: Фиглы охотно брались за любую работу, если она предполагала шум, кавардак и выпендрёж. А также, желательно, крики и вопли.

Примечание автора: не все котелки делают из металла. Воду, при некоторых навыках, можно вскипятить и в кожаном котле. Более того, если быть осторожным и знать как, можно даже чай заварить в обычной бумажной коробочке. Только, пожалуйста, не пытайтесь, а если всё-таки попытаетесь, никому не говорите, что это я вас подучил.

Дженни, как современная продвинутая кельда, весьма поощряла занятия чтением и письмом среди своих сыновей и братьев. Роб Всякограб подал им хороший пример для начала, а со временем они и сами нашли в чтении определенную прелесть, например, теперь они могли прочесть, что написано на этикетке бутылки, прежде чем выпить содержимое. Хотя, по большому счёту, какая разница, что там понаписано? Фигл, вероятно, опустошит бутылку, даже если на этикетке будут нарисованы череп и кости, да и то это должны быть очень страшные череп и кости, а то он на них вообще внимания не обратит.

Большинство людей, которым приходится готовить в котле, используют его как посуду двойного назначения, прикрепляя по краю кастрюльки с водой, которые нагреваются от большого котла. В котёл кладут вариться основное блюдо, например, тщательно отмеренную порцию окорока, иногда сдобренную клёцками. В кастрюльках готовится всё остальное. Таким образом, можно за один раз быстро и дёшево приготовить полный обед (включая пудинг) для большой семьи. Разумеется, подобный способ подразумевает, что ваш желудок привычен к большому количеству варёной пищи — ешь-ешь, она очень полезная!

Нак Мак Фиглы верят, что наш мир прекрасен, а всё потому, что на самом деле это рай, в который они попали за очень-очень хорошее поведение в какой-то другой жизни. Разумеется, по-видимости, время от времени они умирают и здесь, но это лишь потому, что заново родятся там. Многочисленные теологи с пеной у рта доказывают, что это всё полная ерунда, но, честно говоря, такая религия гораздо позитивнее большинства других.

Ведьма может сотворить запутку из любой ерунды, которая случайно окажется у неё в карманах, но, если ведьма действительно заботится о своей репутации, ничего «случайного» там не может быть по определению. Честно говоря, из чего именно сделана запутка, не имеет особого значения, она всё равно прекрасно сработает. Однако, если за вами кто-то наблюдает, загадочный орешек, занятная деревяшка, кусочек кружев и серебряная булавка скажут наблюдателю «это ведьма!» гораздо определённее, чем, скажем, драный шнурок, обрывок бумаги, горстка невнятных ворсинок и носовой платок, столь древний и заскорузлый, что сложить его возможно только двумя руками. Тиффани обычно держала ингредиенты для запутки в отдельном кармане, однако если бы мисс Смит действовала аналогичным образом, ей пришлось бы обзавестись карманами размером с платяной шкаф — её запутка почти достигала потолка.

Лошадиный череп всегда выглядит пугающе, даже если кто-то постарался украсить его улыбку губной помадой.

О конных статуях (особенно со всадниками) ходит множество легенд. Говорят, в количестве и расположении копыт зашифрована важная информация. Если лошадь подняла одно копыто, значит, её всадник был ранен в битве; если два — то убит; если три — значит, всадник до битвы так и не доехал, а если все четыре — значит, скульптор попался очень, очень искусный. Пять ног в воздухе означают, что за лошадью, на которую вы смотрите, вероятно, стоит статуя ещё одной лошади; если же лошадь лежит на всаднике, задрав кверху все четыре копыта, это одно из двух: или мы имеем дело с крайне некомпетентным наездником, или с не менее строптивой лошадью.

См. Словарь

Строго говоря, кольчужные штаны по определению всегда сплошь дырявые, но дыры не должны быть семидюймовыми.

Ведьмы всегда очень тщательно следят за чистотой рук; остальные части ведьмы вполне могут подождать, пока в плотном расписании не образуется подходящее окошко… или пока не случится буря с дождём.

Собственно на Мелу священники не водились, но, поскольку зелёные холмы Мела располагались по пути из города в горы, через них постоянно (по крайней мере, в хорошую погоду) шёл поток самых разнообразных святых людей, готовых за обед или ночлег поделиться словом Истины и подвергнуть души прихожан необходимой чистке. Священники, в целом, люди обычно неплохие, поэтому местные крестьяне не слишком волновались из-за всяких пустяков, например, какому именно богу поклоняется тот или иной жрец. Главное, чтобы он, или, порой, она (или даже иногда оно) поддерживал круговорот солнца и луны, и не требовал каких-то смехотворных или слишком новых обрядов. Если жрец вдобавок знал хоть что-то об овцах, так и вовсе прекрасно.

Хотя и не на личном опыте.

Ты была всего лишь маленьким жалким белым котёнком, когда Тиффани подарила её старшей ведьме. Теперь эта кошечка превратилась в настоящую королеву, более гордую и заносчивую, чем сама Герцогиня. Ты, кажется, узнала Тиффани, потому что подмигнула ей и тут же отвернулась, словно заскучав. В хижине Матушки нынче не осталось ни единой мыши; Ты просто смотрела на них, пока мышь не осознавала всю глубину собственной ничтожности и не убегала, крадучись, прочь.

Мистер и миссис Боксер были несколько более эрудированны, чем нужно, по каковой причине сочли слово «Тривиал» подходящим именем для своего третьего сына.

Отец сказал мне, что это «Нос Пьяницы», хотя, вероятно, он ошибался, потому что есть такое заболевание (именуемое «шишковидный нос» или «ринофима», но это, мне кажется, уже избыточная информация).