Вторая половина XI столетия явилась для Европы во всех отношениях переломным временем. Не будет преувеличением сказать, что историческое пространство континента вошло в этот период одним, а вышло совершенно другим. По сути дела, мы можем утверждать, что именно в конце этого времени, на рубеже XI и XII вв., появляется на свет тот феномен, о котором написано столь много, — феномен цивилизации средневекового Запада. Все основные характеристики средневекового общества, проявлявшиеся на территории бывшей империи Каролингов и в несколько меньшей степени — за ее пределами, сформировались к этому времени: феодальная иерархия и формы зависимости крестьянства, разветвленная и многообразная, однако всегда достаточно монолитная структура церковной организации, наконец, главный и центральный феномен Средневековья — рыцарство со всем комплексом его атрибутов.

К концу периода, на рубеже веков, произошел перелом, принципиальная важность которого в очень незначительной степени была осознана самими современниками, однако с точки зрения исторической перспективы представляется чрезвычайной. Мы имеем в виду отчетливый переход Европы к внешней агрессии и завоеваниям. Этот фактор на многие века стал главным для характеристики всего того, что предпринимали европейские государства, и всецело определил облик Европы — «культуртрегера» и «локомотива истории». Завершился процесс созданием колониальной системы и своеобразной пирамидальной структуры мирового сообщества, которая рухнула в свою очередь в основном в рамках второй половины XX столетия. Осознавшая себя как нечто самостоятельное и самодостаточное к концу раннего Средневековья, Европа отважилась на крестовые походы, имевшие колоссальное значение для дальнейших путей ее развития.

Наиболее примечательно то обстоятельство, что практически во всех сферах повседневной жизни христианской цивилизации Запада в эти десятилетия второй половины XI в. отчетливо проявилось влияние в общем-то весьма скромного по численности и занимаемой территории этнополитического элемента — норманнов. Так получилось, что, ворвавшись в историю в начале X в. в результате отвоевания у франков земель бывшей Нейстрии, расселившиеся здесь норвежские и датские викинги сформировали совершенно особое государство с неповторимым стилем жизни (хотя и в рамках общих раннесредневековых тенденций) и отчетливо повышенной политической и военной активностью. Видимо, ключевым в оценке этого факта должно быть осознание того обстоятельства, что в будущей Нормандии соединились характеристики двух обществ, являвшихся эталонами разных полюсов раннесредневековой Европы.

Северо-запад Франкского королевства был в числе безусловных лидеров прогресса феодализации, достаточно густонаселен и занимал стратегическое положение на континенте, находясь на берегу Ла-Манша и монополизируя все кратчайшие пути на Британские острова. В то же время Скандинавия была безусловным энергетическим центром альтернативы христианского Запада — своеобразного «клуба аутсайдеров» из скандинавских, славянских, балтских и финно-угорских территорий, хранивших до последнего архаический уклад жизни и на несколько веков законсервировавших особенности своего дофеодального языческого мира. Бурная эпоха викингов разрушила этот мир почти до основания, и порождена она была именно выходцами из Скандинавии. Норвежцы и датчане, приплывавшие на своих драккарах в Англию и Францию, представляли собой наиболее мобильную (физически и социально), агрессивную и предприимчивую часть исторически более молодого и динамичного мира Севера. В результате сочетание этих потоков, слияние их в некую новую реальность, и породило феномен Нормандии, выделявшейся на фоне сопредельных раннефеодальных государств как образец централизации, силы и натиска.

Две основные точки приложения усилий норманнов (хотя теперь было бы гораздо ближе к истине именовать их нормандцами) — Англия и южная Италия. По сути дела, эти точки были не основными, а единственными, поскольку на остальных направлениях активная завоевательная политика норманнов практически отсутствовала. Но в обоих регионах норманнских лидеров ждал безоговорочный успех и череда блестящих побед, а в перспективе — создание новых и весьма могущественных государств. И если Королевство Обеих Сицилий, погруженное в этнический водоворот Центрального Средиземноморья, быстро утратило свою «норманнскую сущность» и затерялось в последующие века в хитросплетениях средиземноморской политики, то Англию ждал период невиданного подъема и выход на долгий срок на лидирующие позиции в рейтингах развития европейских государств, да и на позиции мирового лидера. Упоминания об этом, а также и о том обстоятельстве, что норманны действительно явились одними из инициаторов и, во всяком случае, наиболее деятельными участниками первого крестового похода, кажется вполне достаточно для того, чтобы представить себе масштаб и значение переворота, совершенного норманнами в истории Средневековья.

При этом отечественная научная традиция практически не располагает адекватным опытом исследования истории норманнских завоеваний и персоналий этого интересного и своеобразного сообщества. Русская медиевистика, в особенности в советский период, признавая важную роль норманнских преобразований, упорно отказывалась «фокусировать оптику» на конкретике деятельности норманнских вождей и их подданных. И если личность Вильгельма Завоевателя так или иначе все же подвергалась анализу (без этого было не понять особенностей главной коллизии XI в. — событий 1066 г.), то его соотечественники и «коллеги», действовавшие в южной Италии, пребывали в безусловной тени. Охарактеризовать такой подход иначе, нежели грубое нарушение исторической справедливости, невозможно. Речь идет о фактическом игнорировании одного из ключевых моментов средневековой истории.

Впрочем, книга Дэвида Дугласа, которую держит в руках читатель, не является панацеей, полностью ликвидирующей данную несправедливость. Она представляет собой определенный промежуточный итог научной деятельности автора и является блестящей попыткой обобщения сведений о норманнских свершениях; целью и результатом книги является характеристика этих, разделенных в пространстве свершений как звеньев единой цепи норманнской экспансии. Экспансии отнюдь не планомерной и стратегически задуманной, а являющейся стихийным воплощением того потенциала, который выбрасывал норманнских лидеров и простых авантюристов из родных и обжитых уже владений, заставляя искать славы, добычи и земель на чужбине, — как показал опыт, с неизменным успехом. Таким образом, перед нами не столько последовательность фактов, сколько анализ их взаимосвязи и стройная авторская концепция, подкупающая своей логикой и самоочевидностью: последнее ощущение всегда является индикатором справедливости исторических выводов и обычно бывает результатом кропотливого авторского труда и «прорывов» в понимании прошлого.

Перу автора принадлежит ряд книг, посвященных различным аспектам истории норманнских завоеваний и самих норманнов. Среди них выделяются прежде всего «Возвышение Нормандии» (1947 г.), «Норманнское завоевание и британские историки» (1946 г.), а также блестящее, широко известное и часто цитируемое биографическое исследование «Вильгельм Завоеватель» (1964 г.). Как видим, в сфере интересов автора в первую очередь находился британский фронт норманнской экспансии, и предлагаемая книга представляет собой первое масштабное исследование Дэвида Дугласа, посвященное прежде всего сицилийскому флангу норманнской агрессии. Задуманное автору, несомненно, удалось, однако главным в этой работе была, конечно же, попытка путем привлечения всего доступного материала дать исчерпывающую характеристику норманнской экспансии как таковой.

При этом читателю все же надлежит знать хотя бы наиболее важные вехи истории норманнских завоеваний, основные имена и даты, представлять себе территорию, на которой разворачивались исторические события. Впрочем, этому способствует блестящий справочный материал, представленный автором в конце книги. В любом случае перед нами — действительно первая публикуемая на русском языке чрезвычайно подробная история норманнских завоеваний, поданная как единый процесс, изменяющий исторические судьбы Европы.

Дуглас рассматривает все важнейшие составляющие экспансии и характеристики того, что в современной науке именуется повседневностью. Он исследует уникальную экипировку норманнских всадников, позволявшую им одерживать блистательные победы, а также базовые параметры организации воинских формирований, ставшие своего рода образцом, которого не всегда могли достичь правители других стран Европы. Автор обращается к специфике отношений норманнских лидеров с Церковью, подчеркивая тесное сращивание духовных и светских структур как на юридическом и духовном, так и на межличностном уровне, что обеспечило монолитность власти и безусловную поддержку ее ветвями друг друга. Чрезвычайно интересны выводы, касающиеся становления и роста в общественном сознании феномена «священной войны», ставшего определяющим не столько в ходе норманнских завоеваний, сколько в процессе перетекания их в крестовые походы. Несколько меньшее внимание Дуглас уделяет особенностям экономического развития Нормандии и завоеванных ею земель, однако его рассуждения о системе транзитной торговли и хозяйственных связях территорий в некоторой степени компенсируют этот вполне объяснимый и предосудительный лишь с точки зрения строгой марксистской историографии «недостаток». Без сомнения, одной из самых сильных сторон работы является масштабный анализ вклада, совершенного норманнами в сферу культуры: сопоставление памятников, оставленных ими на завоеванных территориях, явственно демонстрирует единство этого мира, что и является одной из сверхзадач автора. Не вызывает сомнения, что знакомство с предлагаемой читателю книгой явится не только приятным, но и даст определенную пищу для размышлений, позволяя пересмотреть свое отношение к событиям перелома XI–XII вв. и по-новому оценить историю европейской цивилизации этой эпохи.

Подробно рассказывать историю любого из норманнских завоеваний было бы занятием утомительным и неблагодарным. Более ограниченные цели этой книги обозначены в главе I. Данное сопоставительное изучение полностью основано, я надеюсь, на подлинных письменных свидетельствах, но я также в долгу и перед современными учеными. Среди них абсолютно необходимо назвать работы Фердинанда Шаландона, К. Г. Хаскинса и Карла Эрдманна, я также обязан профессору Клоду Кахену, мисс Эвелин Джеймисон и господину Стивену Рансимену. Советом по некоторым вопросам мне особенно помогли господин Филипп Грирсон из Гонвилл-энд-К из колледжа Кембриджского университета, президент колледжа св. Иоанна Оксфордского университета господин Р. В. Саутерн и профессор университета города Экс-ан-Прованса Л.-Р. Менажер. Особенно же я благодарен профессору Дэвиду Ноулсу, который полностью прочел книгу в рукописи и с присущим ему благородством помог мне советом и критикой. Не могу я забыть и того, насколько я обязан всем тем авторам, на чьи книги я опираюсь, а также всем тем коллегам и Друзьям (некоторые, к сожалению, уже ушли из жизни), кто все эти годы поддерживал и ободрял меня. И если я не смог воспользоваться всей этой добротой, оказанной мне со всех сторон, то вина, несомненно, полностью лежит на мне.

Карты появились главным образом благодаря господину Вильгельму Бромажу, а моя признательность в связи с иллюстрациями засвидетельствована каждому индивидуально. Я выражаю признательность господину Рутледжу и Кигану Полу за то, что они позволили мне использовать небольшие цитаты из произведения Анны Комнины «Алексиада» в переводе И. А. С. Дауса, я также в долгу перед господином Чепмэном и господином Холлом за разрешение цитировать «Песнь о Роланде» в переводе С. К. Скотта Монкрифа. На протяжении всей моей работы мне неизменно помогали мои друзья из персонала библиотеки Университета города Бристоля. С особым же удовольствием я хочу воспользоваться возможностью поблагодарить моих издателей, которые, чтобы представить мой труд, употребили все свое умение и заботу.

И наконец, необходимо добавить, что если бы не постоянная и твердая поддержка со стороны моих жены и дочери, то я бы, возможно, никогда не взялся за этот долгий труд и, уж конечно, не довел бы его до конца. Публичное выражение подобной благодарности здесь абсолютно неуместно. Как бы там ни было, эта книга принадлежит им настолько же, насколько она принадлежит и мне.

На протяжении всей европейской истории моментов более примечательных, чем неожиданная экспансия норманнов во второй половине XI века, было мало. В период с 1050 по 1100 год норманны — выходцы из одной французской провинции — завоевали Англию и расширили свои владения до южной Италии и Сицилии. Преследуя собственные интересы, они дошли до Испании и далее вплоть до границ с Шотландией и Уэльсом. В то же время, в критический момент истории христианского мира, они способствовали росту папской казны и были серьезно вовлечены в политическую жизнь Византии. Наконец, еще в том же XI веке норманны приняли участие в первом крестовом походе и во время этого похода основали в Сирии норманнское княжество Антиохия. Подобные достижения, как и следовало ожидать, привлекли к себе пристальное внимание историков, и, разумеется, описывать какие-либо из этих походов в деталях нужды нет. Тем не менее было бы интересно сравнить эти завоевания, исследовать их причины и следствия и выяснить, насколько все эти разнородные действия норманнов за указанные 50 лет можно считать единым устремлением.

Такова, во всяком случае, цель этой книги, а нынешнее состояние исторических исследований в том, что касается норманнов, оправдывает эту попытку. Исследования о норманнах, по правде говоря, обширны и основательны, но они также большей частью странным образом изолированы друг от друга. Норманнское завоевание Англии[1] и завоевания в Италии и на Сицилии[2] были объектом длительных и интенсивных исследований, ничуть не меньше внимания было уделено и взаимоотношениям норманнов и папства и вкладу норманнов в крестовые походы[3]. Но связать эти разрозненные подвиги одного народа воедино в последнее время пытались сравнительно немногие. Прошло более 50 лет с тех пор, как С. Г. Хаскинс написал книгу Норманны в европейской истории (Normans in European History) и в комментариях сообщил, что «никакой попытки оценить данную проблему с этой точки зрения пока не предпринималось»[4]. Этот небольшой по объему труд описывает целое тысячелетие норманнской истории, и хотя книга сохраняет свою новизну и ценность по сегодняшний день, с момента ее появления были обнаружены и новые сведения в этой области. Кроме того, все студенты, изучающие пребывание норманнов в бассейне Средиземного моря, по необходимости вынуждены довольствоваться лишь одной авторитетной работой мисс Эвелин Джеймисон. Большая часть ее размышлений по поводу связей между различными занятиями норманнов содержится в одной-единственной лекции, которая касается главным образом XII века и которая была прочитана в 1938 году[5]. Несмотря на сделанную М. Андрэ-Гвитанкуром[6] обширную обработку данных по истории викингов и норманнов, до сих пор продолжается изолированное изучение норманнов. Кажется, что во всем, что касается XI века, пора было бы уже все эти исследования связать^{1}.

Безусловно, сейчас, так же как и всегда, правомерна оценка исторической роли норманнов в связи с теми преобразованиями, которые они осуществили в светских и церковных институтах, или в связи с дальнейшим развитием стран, которые они захватили и которые потом их поглотили. Тем не менее возможно, что влияние, оказываемое норманнами в это время на Англию и Европу, на Рим и Византию, на христианский и исламский миры, необходимо пересмотреть с точки зрения норманнов, потому что только таким образом это влияние можно оценить полностью. Если достижения норманнов за эти 50 лет рассматривать как нечто целостное, то можно получить еще более объективную оценку вклада норманнов в европейскую историю^{2}.

Уже простое перечисление фактов наводит на мысль о взаимосвязанности всех деяний норманнов в этот период. В 1047 году в Италии близ Кутанса свою фантастическую карьеру начал Роберт Гвискар, сын Танкреда Готвилльского-ле Гвишара, впоследствии — герцог Апулии; в тот же год молодой герцог Вильгельм, будущий завоеватель Англии, после битвы при Валь-э-Дюн избавился от клейма «незаконнорожденного» и начал свое успешное правление в Нормандии. Примерно за 2 года до победы норманнов над Львом IX в битве при Чивитате в 1053 году герцогу Вильгельму удалось заручиться обещанием короля Эдуарда Исповедника об английском престоле, что и послужило причиной возникновения новых, и впоследствии столь значительных для Англии, Константинополя и Рима, отношений между норманнами и папством. К тому же, всего за 5 лет до битвы при Гастингсе, норманны захватили Бари, чем ознаменовался конец правления Византии в Италии. Через год, как раз перед походом Вильгельма Завоевателя на Шотландию, норманны отвоевали у сарацин Палермо. Это было в 1072 году, а год спустя на папский престол под именем Григорий VII взошел архидьякон Гильдебранд, который и выступал организатором союза между Папой и норманнами. Все эти хронологические связи подтверждаются множеством примеров. Роберт Гвискар захватил Дураццо (Диррахий) и начал вторжение в Византию всего за 4 года до того, как в 1085 году Вильгельм Завоеватель спешно вернулся из Нормандии в Англию, чтобы противостоять там угрозе вторжения из Скандинавии и спланировать «Перепись Страшного Суда». К 1091 году вся Сицилия была под властью младшего брата Роберта Гвискара, Рожера «Великого графа», а сыновьям Роберта Гвискара и Вильгельма Завоевателя, Боэмунду и Роберту Коротконогому, было суждено стать союзниками в первом крестовом походе.

Казалось бы, именно в этом и проявился весь тот ход взаимосвязанных событий, которые и должны рассматриваться как нечто целое. Но несмотря на то, что о норманнах так много написано, никто пока так и не объяснил, почему эта маленькая группка людей с севера Франции смогла всего за 50 лет столь стремительно расширить свои владения. Был ли этот неожиданный всплеск могущества обусловлен качествами самих норманнов, или той военной тактикой, которую они использовали, или тем, что им удалось извлечь выгоду из «священных войн»? Или же причиной стало появление в одной провинции целой плеяды удачливых и ярких лидеров — таких как Вильгельм Завоеватель, Роберт Гвискар, граф Рожер Сицилийский или Боэмунд Антиохийский^{3}? Или все же следует искать другие причины, чтобы объяснить причины норманнских достижений с 1050 по 1100 год на территории такого большого количества стран и кульминацию этих достижений — провозглашение в 1066 году герцога Норманнского королем Англии в церкви св. Петра в Вестминстерском аббатстве?

Среди великих норманнских лидеров той эпохи наиболее значительным был Вильгельм Завоеватель, наиболее влиятельным — Роберт Гвискар, самым ловким политиком — граф Рожер Сицилийский, а самым талантливым воином на поле брани — Боэмунд. Эти четверо обладали и определенными общими качествами: все они в той или иной степени вызывали отвращение, были жестоки и абсолютно беспринципны, все они были очень талантливы и очень амбициозны. Наделенные редкой политической дальновидностью, пусть даже иногда и ограниченной, они преследовали свои цели с непоколебимой решимостью. Пройти столь рискованный путь до вершин власти, каждому по отдельности, им удалось только благодаря силе характера. Но важнее всего то, что они были властными людьми: идеальные лидеры для хитрых и энергичных норманнских магнатов, в окружении которых они жили. Абсолютно очевидно, что объяснить достижения норманнов без постоянной опоры на типичные для них действия невозможно.

Но норманнские предприятия второй половины XI века не следует оценивать, опираясь только на деятельность выдающихся личностей. И действительно, наиболее интересным здесь является тот факт, что все эти события были неразрывно связаны с более широкими процессами, которые в этот период и дали новый толчок к росту Европы. Те полвека, между 1050 и 1100 годами, стали, например, свидетелями изменений в расстановке политических сил в Северной Европе и в отношениях между Латинской Европой и Тевтонскими и Скандинавскими странами. Тогда же изменились отношения между Восточной и Западной империями и между восточной и западной церквями, папство достигло новых вершин власти, а силы Креста и Полумесяца вступили в более тесный контакт, а позже и в вооруженное противостояние. Норманны были вовлечены во все эти процессы, в каждый из них они сделали свой особый вклад, и без вмешательства норманнов все сложилось бы иначе. Это, конечно, не значит, что их влияние, проявленное таким образом, было плохим или хорошим, было на благо или пошло во вред. Но в каждом из случаев их вмешательство имело решающий характер, а его последствия оказывались далеко идущими. Достижения норманнов воплотились в жизнь в критические для развития Европы годы и проявились в тех странах, чьи судьбы имели решающее значение в формировании европейского самосознания.

Проводить линии на карте истории — занятие неблагодарное, так как это размывает естественный ход человеческой истории, скрывает связь идей и действий, из которых и соткано полотно человеческого общества. Тем не менее Марк Блок, великий французский историк, несомненно, был прав, когда в качестве даты, отмечающей начало социальных перемен, которые «изменили лицо Европы», выбрал 1050 год[7]. Конечно, в регионах, находившихся под особым влиянием норманнов, все процессы того периода развивались своим, абсолютно отличным, образом. Например, Англию второй четверти XI века можно рассматривать как основообразующую частью Скандинавского мира. На больших территориях страны находились поселения выходцев из стран Балтики, а сама Англия какое-то время была частью империи Кнута Великого. Угроза реставрации в Англии скандинавской династии существовала до 1070 года. Однако с этого момента такому положению вещей было суждено измениться. Помимо воздействия, оказанного норманнскими завоеваниями на внутреннее состояние страны, приход норманнов соединил Англию с одной из французских провинций таким образом, что на протяжении всего Средневековья Англия отдалялась от Скандинавии и сближалась с Латинской Европой.

Естественно, что все эти события были весьма значительными, и их последствия вышли далеко за пределы Англии. Не заметить появления на севере новых политических сил не могли ни Франция, ни Западная империя, ни страны Балтики, ни папство, ни даже Византия, а причастность норманнов к завоеванию Англии ощущалась, по правде говоря, не только в политической сфере. И в самом деле, разумно будет предположить, что изменения в расстановке сил в результате норманнского влияния на Англию были одной из причин появления особых черт в культуре Западной Европы XII века[8]. Связав Англию с Латинской Европой, норманны, возможно, помогли странам, говорящим на романских языках, достигнуть того господства в западной культуре, которое прослеживается на всем протяжении этого блестящего и продуктивного периода. Во всяком случае, развитие монашеского движения в XII веке, настроения крестовых походов, песни трубадуров, новые университеты и преподносившиеся там учения, новый гуманизм, а позже и новая теология, пришли главным образом из регионов западнее Рейна и южнее Альп, то есть из мира, центром которого являлись Италия и Франция. Англия, завоеванная норманнами, была частью этого же мира.

Не менее примечательны и изменения того периода в политических взаимоотношениях стран, граничащих друг с другом в бассейне Средиземного моря. Норманны и здесь сыграли существенную роль. В начале XI века все Средиземноморье находилось под влиянием трех сил, ни одна из которых не относилась к Западной Европе[9]. Первой из этих сил была Восточная христианская империя со столицей в Константинополе, в которую входили Балканы и полуостров Малая Азия, на запад ее владения простирались до южной Италии, а на восток — до северной Сирии. Второй был Фатимидский халифат со столицей в Каире, господствующий не только в Египте, но также и в Палестине, и на всей территории Африки севернее пустыни Сахары до самого Туниса; под его контролем находилась также Сицилия с островами Мальта и Гозо. И наконец, третья сила — это Испанский халифат со столицей в городе Кордове. Испанскому халифату принадлежала не только большая часть Пиренейского полуострова, но также земли, где теперь находятся Алжир и Марокко, и далее на юг через Мавританию до Сенегала. Более того, баланс сил между тремя этими державами менялся, В первой четверти XI века, после смерти великого халифа аль-Азиса Каирского (996) и аль-Мансура из Кордовы (1002), распри ослабили исламский мир, в то время как власть Византии при правлении «Македонских» императоров неуклонно росла вплоть до смерти в 1025 году Василия II[10]. К этому времени Восточная империя стабилизировала положение на своих северных и восточных границах и прочно обосновалась как на юге Италии, так и в Сирии, реально контролируя восточную часть Средиземного моря. С другой стороны, Сицилия оставалась аванпостом ислама, в то время как в самой Восточной империи появилась угроза внутренних смут, а вскоре ей пришлось противостоять жестокой мусульманской атаке со стороны турок-сельджуков.

Следовательно, в 1050 году западный христианский мир почти не принимал участия в жизни плотно населенных стран в бассейне Средиземного моря, в регионе, который был колыбелью христианской культуры. В тот период оспорить влияние ислама в бассейне Средиземного моря западнее Сицилии до Гибралтарского пролива было не под силу ни одной западной державе. Колокола собора в Сантьяго все еще украшали главную мечеть Кордовы, а мусульманские корабли непрерывно совершали набеги на побережья Лигурии и Прованса[11]. Даже повторное установление власти Византии на юге Италии далось ценой потерь на Западе, в частности было отмечено поражением германцев под командованием Оттона II в битве при Стило в 987 году. В это время сам Рим находился в упадке и не мог с точки зрения вековой перспективы соперничать с Константинополем, Каиром или Палермо, а папство стало жертвой земной коррупции и местом римских интриг. Понтификат Папы Бенедикта VIII (который весьма поспешно приветствовал в Италии первых норманнов) с 1012 по 1024 год стал всего лишь островком между двумя печальными периодами политической деградации в истории папского престола[12].

Условия существования в бассейне Средиземного моря в конце XI века, когда Византию вытеснили из Италии, а сарацин — из Сицилии, когда папство приближалось к новому периоду всплеска власти и политического могущества, а западный христианский мир снова обрел силу на Средиземном море и готовился к наступательной операции против ислама, резко отличаются от условий, преобладавших там в 1050 году. Самым сильным и, возможно, единственным действующим фактором в осуществлении этой значительной перемены являются норманны. И как на севере своими действиями норманны изменили отношения между Англией, Латинской Европой и Скандинавскими странами, так и в бассейне Средиземного моря они стали причиной равных по значимости изменений, оказавших влияние на будущее Европы.

Однако, не охарактеризовав политическую атмосферу в Европе XI века, адекватно описать предпосылки деятельности норманнов невозможно. Но проанализировать эти предпосылки не просто. Не только потому, что события удалены от нас во времени, но и потому, что роль, которую играли норманны в этих событиях, постоянно интерпретируется в свете более поздних религиозных и политический дискуссий. В то время как норманнское завоевание Англии веками служит темой для политических и социальных проповедей, непосредственная связь норманнов с политическим продвижением папства неизбежно порождает дальнейшую полемику о том, как действия норманнов повлияли на западный христианский мир, на восточную Церковь и на мусульманский мир. Несколько значительных дискуссий, захлестнувших Англию в XVII веке, велись без каких-либо ссылок на норманнов, и пыл этих полемик в научных трудах об англо-норманнах не угас еще и сегодня[13]. Соответственно во Франции Вильгельма Завоевателя описывают как национального героя, но и осуждают как рекордсмена по религиозным предрассудкам и как врага народа. В его честь воздвигаются статуи, а кальвинисты и революционеры в это же время оскверняют его могилу и развеивают его прах. Противоречивый приговор, вынесенный Завоевателю в Англии, не менее удивителен: здесь его признают как одним из основоположников величия Англии, так и автором одного из самых печальных поражений в истории Англии[14].

Но все эти споры, столь сильно разросшиеся в более поздних исследованиях о норманнах, имеют мало отношения к мыслям и эмоциям людей, живших в XI веке. В частности, подходя со здравых позиций, найти в Европе того времени настроения, сравнимые с современным национализмом, было бы трудно. Ни у одной из соперничающих групп в южной Италии или на Сицилии не было намерения создать государство только на основе национальных чувств, а в политике Северной Европы того времени можно найти лишь некоторые признаки подобных мотивов. Правда, в англо-саксонских хрониках и в «Песне о Роланде» есть некоторые отрывки, указывающие на существование общепринятых настроений среди жителей соответственно Англии и Франции[15], но это почти не находит отражения в политике того времени. С 1025 по 1070 год королями Англии были представители трех различных национальностей, но гражданские волнения не прекращались. Во Франции в тот же период власть дома Капетингов едва ли простиралась южнее реки Луары, а на севере люди ощущали привязанность прежде всего к тем древним и враждующим провинциям, к которым они и принадлежали, например Анжу и Нормандия или Бретань и Блуа. Ни Франция, ни Англия в XI веке не могут считаться национальными государствами в современном смысле этого понятия.

Факт отсутствия национальных чувств в Европе XI века и в самом деле можно подтвердить массой примеров. Если пользоваться современными терминами, то в 1066 году в битве при Стэмфордбридже «англичане» воевали по обе стороны, а в 1071 году в битве за Бари греки выступили против греков. Люди из Англии, под началом Вильгельма Завоевателя, принимали участие в кампаниях против Эксетера в 1068 году и в провинции Мэн в 1073 году, в то время как Рожер, сын Танкреда Готвилльского, до того как напал на сарацин в Палермо в 1071 году, был союзником эмира Сиракуз. То же касается и Сида: начиная свою карьеру в Испании, он, казалось, был готов воевать в союзе как с маврами, так и со своим товарищем Спаниардом, а в армиях восточных императоров во второй половине XI века мирно сосуществовали ломбардцы, датчане, англосаксы и норманны. И наконец, известный конфликт норманнов и англичан 1066 года в Гастингсе в 1081 году повторился в Дураццо (Диррахий), но совершенно по иным причинам, а позже, в 1099 году, Эдгар Этелинг, последний представитель англосаксонской правящей династии, сотрудничал в Сирии с Робертом, старшим сыном Вильгельма Завоевателя[16]. Подобные эпизоды интересны и сами по себе, но они свидетельствуют и в пользу общего вывода: все действия норманнов в период с 1050 по 1100 год взаимосвязаны, но национальные чувства не были вдохновляющей силой ни для этих действий, ни при создании норманнского мира, который появился в результате. Сопротивления, для которого подходящим или точным определением было бы национальное, норманнам не оказала ни одна из завоеванных стран.

Чтобы проникнуть в подлинную атмосферу времени норманнских завоеваний, необходимо отказаться от многих понятий, порожденных современной политикой. Но не менее важно оценить и значимость многих существенных мотивов, как рациональных, так и иррациональных, которые тогда имели куда большее влияние на Западную Европу, чем в наше время[17]. Сами физические условия существования были тогда другими. При отсутствии достаточной защиты такие явления природы, как шторм и ураган, наводнение и засуха, и даже зимние темнота и холод, представляли угрозу, а эти бедствия следовали, казалось, одно за другим с угрожающей частотой. Голод и эпидемии были чем-то привычным. Например, 1044 и 1083 годы печально известны как голодные, а в 1075 и 1094 годах свирепствовала чума. На самом деле в ту эпоху Европа переживала многие из несчастий, от которых и сегодня страдают менее благополучные страны. Детская смертность была очень высокой, а продолжительность жизни, по современным меркам, очень маленькой.

Таким образом, чувство собственной безопасности неизбежно выходило на первый план, но спецификой эпохи было мнение, что источники опасности выходят далеко за пределы мира физического. Редко когда еще человек осознавал сверхъестественное сильнее, чем в Западной Европе в период с 1050 по 1100 год. И если телу человека постоянно угрожали вполне осязаемые напасти природного свойства, то спасению его души могли помешать невидимые силы, коль скоро он мог пасть жертвой в бесконечной борьбе Добра и Зла. Чтобы не преувеличить распространенность психологической установки, определить которую в любом случае трудно, конечно, нужна осторожность, но правдой остается и то, что эта эпоха в Западной Европе отмечена не только безжалостным реализмом, но и живым пониманием незримого и широко распространенной надеждой на поддержку, которую считали могущественней человеческих усилий.

Это отношение нельзя определить просто как продукт «эпохи веры» (или суеверий), так как вопрос этот более сложен. XI век породил как своих святых, так и негодяев, как действующих политиков, так и мечтателей, и если основные христианские истины в Европе в тот период были неоспоримыми, то люди относились к религии по-разному. Пока — чтобы должным образом определить ортодоксальность — эрудированные теологи вели дебаты ради прояснения логических принципов христианства, мирян где силой, а где любовью принуждали регулярно посещать приходские церкви, где они могли прослушать более или менее правильно прочитанную мессу. Но помимо всего этого была и народная религия[18] — фольклор, состоящий из множества элементов, но пропитанный христианской символикой, фольклор, который в каждом событии видел ангельский или дьявольский промысел и который искал предзнаменования в любом явлении природы: в кометах и чудовищных животных, в снах и видениях. Зачем проводить резкую грань между видимым и невидимым, когда материальный мир сам по себе может оказаться не чем иным, как завесой, за которой и происходит бесконечная борьба за душу человека? И как может человек избежать вечных мук — свершая незаурядные поступки или с особой помощью?

Отсюда и те епитимьи, и те ревностные искупительные паломничества к дальним святым местам, которыми так прославился XI век. Отсюда же страстные мольбы о заступничестве, обращенные к святым, и жажда заполучить чудотворные реликвии — даже ценой насилия и воровства. Возможно, борьба между силами Света и Тьмы и в самом деле приближалась к кульминационному моменту, и возможно, что сам видимый мир (обладающий лишь частью значимости) был на грани исчезновения. Явных свидетельств того, что существовала общая вера в конец света, который уже наступил или наступит вместе с годовщиной тысячелетия христианства, или об облегчении, когда этот срок благополучно миновал, не сохранилось. Но не приходится сомневаться и в том, что страхи подобного рода периодически терзали некоторые регионы Западной Европы XI века, причем причины зачастую оказывались странными: слабый правитель, который непременно должен был оказаться последним Антихристом, или необычное явление природы, или даже необычное совпадение церковных праздников^{4}. Ада, несомненно, избежать было трудно, да и кто мог сказать, когда наступит День Гнева?

Эти настроения способствовали распространению в Европе XI века эмоциональной нестабильности. Многие странные увлечения и неожиданные изменения поведения, которые можно наблюдать как в успешных действиях норманнов, так и в реакциях тех, с кем они вступали в контакт, также нуждаются в пояснении. Так, например, герцог Роберт I, отец Вильгельма Завоевателя (который был в юности похотливым и жестоким правителем), весьма успешно справившись с непокорным герцогством, вдруг решил позаботиться о своей душе и отправился в паломничество в Палестину, откуда ему так и не суждено было вернуться. То же касается и Симона де Крепе, графа Вексен, который благодаря женитьбе в 1078 году на Юдифи, дочери графа Овернского, консолидировал свою власть, но в первую же брачную ночь поклялся себе и своей жене в вечном половом воздержании и тотчас отбыл в монастырь св. Клода в горах Юра, где и принял монашество[19]. Возможно, для таких людей паломничество было так же важно, как и война, а монашеский обет так же непреодолим, как и свод законов. Можно привести имена еще многих воинов благородного происхождения той эпохи, кто ушел в монастырь, чтобы там провести остаток своей деятельной жизни[20]. Однако было бы неверно приписывать подобные действия только лицемерию или малодушному страху перед адом. Каких бы качеств ни были лишены вельможи XI века, в общем, они были полны энергии и отваги. Обратимся к наиболее очевидному примеру: победа в первом крестовом походе отмечена крайними проявлениями набожности и жестокости, но не принять в расчет искренность религиозного рвения при осаде Антиохии было бы равносильно тому, чтобы проигнорировать чудовищную резню, которая и запятнала победу при взятии города^{5}.

Мир эпохи норманнских завоеваний захлестнули потоки противоречивых страстей, и сами норманны находились во власти этих страстей. Именно в этот период начала складываться романтическая литература о Карле Великом и Артуре, были написаны трогательные «Чудеса Девы Марии»[21], по всей Франции и за ее пределами множилось количество клюнийских монастырей, Джон из Фекана создал свои проникновенные молитвы, а св. Ансельм написал бессмертные трактаты. Но этот век отмечен такими массовыми бойнями, как, например, при «Разорении Севера» в 1070-м, разорение Рима в 1084-м, кровавое разграбление Иерусалима в 1099 году, и такими отвратительными убийствами, как убийство Альфреда Этелинга в 1036-м, или Бьерна в 1049 году, на кораблях ярла Свейна. Подтвердить эту противоречивость можно не только этими жуткими примерами, но и множеством других, более тривиальных, а оттого и более выразительных. Так, например, когда в 1096 году французские крестоносцы достигли Рима, они были обескуражены, обнаружив всю базилику св. Петра, за исключением одной башни, в руках вооруженных сторонников анти-папы; и они были окончательно сбиты с толку, когда те выбросили из алтаря приношения пилигримов и начали бросать в них камни[22]. Никогда еще земное и возвышенное не переплетались теснее, чем в эту решительную и самую беспокойную эпоху.

Хотя идеи и чувства, доминировавшие в Западной Европе с 1050 по 1100 год, кажутся нам такими далекими от преобладающих сегодня, тем не менее основные мотивы, побуждавшие человека к действиям тогда, остаются неизменными во все времена, и подчеркивать непреходящую важность последовавших потом событий необходимости нет. Связи между Англией и Европой, контроль над Средиземным морем, отношения между Восточной и Западной Европой, раскол между Восточной и Западной церквями — всё это темы, интерес к которым не угас и сегодня. Да и жажда власти и разорений или жестокость, которую они пробуждали, не стали с годами меньше^{6}. Даже способ осуществления перемен в XI веке иногда подсказывает удивительные аналогии. Ведь смысл в тревожных толкованиях снов или дурные предзнаменования в совпадениях в календаре искали не только жители Западной Европы XI века. Такие примеры могут показаться малозначительными, однако на себя обращают внимание и другие, более значимые. Никакой другой век не был вовлечен в военные действия по идеологическим причинам больше, чем XI век, за исключением разве только века XX^{7}; вера в сверхъестественную помощь при ведении так называемых «священных войн» обнаруживает некоторые странные параллели даже в самые недавние времена. К тому же одной из особенностей норманнов было то, как они пользовались пропагандой, и это очень напоминало бурлящую и лживую атмосферу Европы после 1938 года. В этом-то и есть парадокс истории. Глубока бездна между веками, но, соединяя их мостами, человек может вернуться домой.

Многие проблемы, связанные с причинами и следствиями норманнских предприятий 1050–1100 годов, все еще ждут своего решения, а некоторые из них, возможно, вообще неразрешимы. Однако сравнительное исследование, подобное этому, можно проиллюстрировать, как минимум, большим количеством свидетельств современников. В этой связи почетное место занимает целый ряд повествований, написанных людьми, непосредственно связанными с норманнами, или теми, кто испытывал чувство особого восхищения их свершениями. Эти авторы были знакомы не только с самой темой, но и с мотивами, которые двигали главными героями этой драмы. Разумеется, этих авторов нельзя признать беспристрастными, и по этой причине к их творениям следует относиться с осторожностью. Но эти повествования прекрасно отражают то, как самим норманнам хотелось, чтобы относились к их подвигам.

Основное описание норманнского влияния на Англию до 1072 года дано в трех источниках, которые представляют норманнскую версию тогдашних событий. Первый из них — это панегирик Вильгельму Завоевателю, написанный между 1072 и 1074 годами его капелланом, Вильгельмом из Пуатье[23]. Это произведение дошло до нас только в одной рукописи и без окончания. Но оно очень важно, так как автор имел особые возможности для сбора информации и проявлял необузданный пыл в изложении дел норманнов, впрочем, с преувеличенным красноречием, зачастую достойным сожаления. Вторым источником является латинская поэма Кармен, которая повествует о битве при Гастингсе[24]; долгое время считалось, что автор этой поэмы — Ги, до 1068 года епископ Амьена, но теперь авторство иногда (но ни в коем случае не всегда) приписывают более позднему периоду[25].

И наконец, ковер Байё[26]. Об этом прекрасном творении выдвинуто так много теорий, что высказываться по этому поводу слишком свободно было бы опрометчивым. Принято считать, что эту работу заказал Одо единокровный брат Вильгельма Завоевателя, епископ Байё и эрл Кента. Великий художник, автор этого изображения, мог быть как англичанином, так и нормандцем, но сама вышивка выполнена, вероятно, в Англии и была закончена вскоре после изображенных на ней событий. На этом основании эта шпалера, наряду с повествованием Вильгельма из Пуатье и поэмой Кармен, рассматривается как источник англо-норманнской истории того периода. Эти авторитетные источники, находящиеся в близкой, хотя и не совсем определенной, зависимости друг от друга, в совокупности дают историку замечательную возможность проследить один из кульминационных моментов в истории норманнов на близком расстоянии и с их точки зрения.

Таким же восторгом полны и упоминания XI века о норманнских деяниях на юге. В период с 1071 по 1086 год историю пребывания норманнов в Италии прекрасно изложил монах Монте-Кассино Аматус[27], и хотя оригинал, написанный на латинском языке, утрачен^{8}, сохранился французский перевод XIV века. В силу этого обстоятельства сочинение Аматуса вызвало большую полемику, но сейчас оно признано подлинным источником XI века, и один из авторитетных критиков даже признал его «лучшим источником по завоеваниям норманнов в Италии»[28].

Однако Аматус, чьими героями стали Ричард, первый князь Капуи, и Роберт Гвискар, первый норманнский герцог Апулии, не единственен в своем роде. В период с 1095 по 1099 год или чуть позже некий Вильгельм, называемый «Вильгельмом из Апулии» (никаких сведений личного характера об этом человеке нет, но возможно, он был одним из норманнов, живущих в Италии), написал эпическую поэму о деяниях Роберта Гвискара[29] и посвятил ее сыну Гвискара, Рожеру по прозвищу Борса (или денежный мешок). Поэма написана на великолепном латинском языке. Далее, еще в XI веке, Жоффруа Малатерра, который до эмиграции на юг, видимо, был монахом монастыря св. Эврула в Нормандии, написал значительное произведение «История Сицилии»[30], где особо упоминаются героические поступки младшего брата Гвискара — Рожера, позднее известного как «Великий граф». Было и значительное произведение с самым живым из всех известных описаний Первого крестового похода. Это — работа неизвестного автора «Деяния франков» (Gesta Francorum)[31]. Создал ее, скорее всего, нормандец из южной Италии, служивший под началом другого сына Роберта Гвискара, а именно Боэмунда Тарентского, и описывает он прежде всего интересы хозяина и подвиги своих соотечественников.

О том, что работы Аматуса, Вильгельма из Апулии и Жоффруа Малатерры взаимосвязаны, говорилось много, но существование подобных связей маловероятно[32]. Нет никакой значительной взаимозависимости и между этими южными повествованиями в целом и соизмеримыми с ними работами Вильгельма из Пуатье и поэмой Кармен. Все эти авторы используют легендарные факты и поэтические приемы времен самых первых chanson de geste[33]. Но в общем можно сказать, что повествования о норманнах, написанные в XI веке на юге и более ранние, созданные на севере, по существу друг от друга независимы. Вопрос о взаимозависимости этих произведений довольно важен, так как если бы было обнаружено, что в различных источниках о действиях норманнов в далеких друг от друга землях существовало единство мнений и настроений, то очевидно, что наибольший интерес представляло бы именно то, что такое единодушие было достигнуто независимо друг от друга.

Однако необходимо напомнить, что эти авторы были приверженцами норманнов. Эти труды обращены в первую очередь к самим норманнам, и по этой причине они представляют собой особую ценность, так как раскрывают цели и эмоции норманнов. Но по этой же причине во всем, что касается остальных событий, их необходимо сверять с другими свидетельствами. К счастью, это возможно. События 1050–1100 годов довольно полно представлены в различных списках англосаксонской хроники[34], также можно обратиться к хроникам южной Италии — таким как хроника монастырей Монте-Кассино, Беневенто и особенно Бари, как в ее анонимной версии, так и к повторному тексту, подписанному Лупус Протоспатариус[35]. Кроме того, в то время как многие из проблем англо-норманнских отношений рассмотрены в анонимном «Житии Эдуарда Исповедника», законченном вскоре после норманнского завоевания Англии[36], более ранние фазы норманнского вторжения в Италию представлены в хрониках Адемара из Шабане[37] и Родульфа Глабера[38]. Более того, к счастью, еще в XI веке многие из деяний норманнов в Италии были зафиксированы в одной из лучших хроник той эпохи; ее автором был Лев, позднее кардинал Остии, но тогда еще монах монастыря Монте-Кассино[39]. И наконец, неизвестный норманнский автор, один из нескольких норманнских писателей-очевидцев первого крестового похода, написал «Деяния франков» (Gesta Francorum), где описываются деяния Боэмунда.

Повествовательные источники по норманнской истории того периода можно, конечно, в большей или меньшей степени дополнить зафиксированными свидетельствами. О богатстве документальных свидетельств, относящихся к англо-норманнской истории того периода, можно судить и по многочисленным записям о подвигах норманнских герцогов и английских королей в 1050 и 1100 годах[40], в монастырских книгах на территории Нормандии и Англии также можно обнаружить огромное количество хартий[41]. Хартии норманнских правителей в Италии и на Сицилии, а также многих норманнских магнатов, которые их окружали, можно найти в сборниках, где описываются действия, связанные с каким-либо монастырем, например в Ла-Каве, Бриндизи, Аверсе и особенно Бари[42]. Но по данному вопросу прежде всего следует обратить внимание на папские документы. Кроме многочисленных «жизнеописаний» Пап XI века, которые значительны по объему и изданы, существует огромное количество папских писем и булл, которые стали доступными для изучения благодаря гигантским «описям» этих текстов, составленным такими учеными, как Филипп Яффе[43] и Пол Кер[44]. Счастливым обстоятельством является то, что в качестве уникального примера такого официального сборника XI века до нас дошел «Реестр» Папы Григория VII[45]. Особую ценность представляют и буллы Папы Урбана II[46].

Простое перечисление источников делает очевидным как минимум то, что свидетельств современников по истории норманнов в период 1050–1100 годов более чем достаточно, а XII век дополнил эти сведения своими, которые можно использовать для проверки более ранних свидетельств. К 1141 году завершил свою великолепную «Историю» Ордерик Виталий[47]. В этой работе как будто повстречались два значительных направления ранней норманнской историографии, так как в качестве источников Ордерик использовал, например, сочинения не только Вильгельма из Пуатье, но также и Жоффруа Малатерры, и даже если к истории он подходит с точки зрения норманнов, то все равно никогда не забывает о том, что сам он воспитание получил в Англии. В тот же период много работ появилось и в самой Англии. Они были написаны такими авторами, как Вильгельм из Мальмсбери[48] и Эадмер[49]. В своих повествованиях они выражают особое отношение к действиям норманнов предыдущего поколения. На юге шел тот же процесс. Вообще говоря, в арабских и греческих источниках норманнские завоевания на Средиземном море освещены крайне скудно, но есть и одно значительное исключение. Примерно в 1140 году византийская принцесса Анна Комнина, будучи в зрелом возрасте, написала значительную работу по истории Восточной империи во времена правления ее отца, императора Алексея I. Эта работа носит название «Алексиада»[50], и хотя Анне не всегда удается избежать критицизма, тем не менее в ее живом повествовании есть очень много информации о норманнах XI века[51], а ее слова имеют особую ценность как поправки к ранее написанным панегирикам, так как она писала о норманнах не как о друзьях, а как о врагах^{9}.

С уверенностью можно сказать, что любой человек, пытающийся установить причины и следствия норманнских достижений в период с 1050 по 1100 год и осознающий их важность, не имеет оснований жаловаться на недостаток материала для своих научных изысканий. Безусловно, эти свидетельства зачастую трудно интерпретировать, но именно их большое количество, возможно, послужит оправданием при сопоставительном исследовании общих черт, проявившихся во всех удивительно успешных действиях норманнов в этот период. Подобное исследование также могло бы помочь разъяснить природу того мощного и неповторимого воздействия, которое норманны оказали на политику всего христианского мира, и объяснить то явное влияние, которое они оказали на дальнейшее развитие завоеванных ими стран.

Более известного места на континенте, чем Нормандия, в Англии нет. Провинция Нормандия находится прямо напротив английского побережья протянувшегося от графства Кент до графства Дорсет, от города Фолкстон до города Пул. Развитие этой провинции долго связывали с развитием этой части Англии, сельская местность там похожа на нашу собственную, а названия таких крупных городов, как Руан и Кан, Байё, Дьепп и Шербур, знакомы и севернее Ла-Манша. Однако именно из-за знакомства с современной Нормандией легко может создаться ложное впечатление о той провинции, выходцами из которой были норманны XI века. В основе единства этой части северной Франции лежат вовсе не географические условия, а средневековую Нормандию лучше описывать как творение истории, а не природы. Даже сегодня сухопутные границы Нормандии ничем не примечательны. Реки, окаймляющие эту область — Бресль и Эпт на востоке, Селюн и Куэнон на западе и даже Авр на юге, — четких границ не создают, нет физического единообразия и внутри этой области. Фруктовые сады на открытых просторах сельской местности и кукурузные поля — характерные особенности восточной Нормандии — можно противопоставить неровным ландшафтам Bocage normand (кустарниковой Нормандии), а воды Сены, соединяющие Руан с Парижем, а Гавр с центром Франции, делят надвое провинцию, которую словно сама природа сговорилась разделить.

Возможно, еще римские правители были первыми, кто решил, что прибрежное пространство от Эу до Барфлера может быть единой приморской провинцией^{10}. Очевидно, что именно здесь, на территории Галлии, они основали провинцию Лугдуненсис Секунда — второй Лионез, — которая позже в империи Каролингов стала провинцией Нейстрия и продолжала существовать в церковной провинции Руана с шестью несамостоятельными епархиями в Байё, Авранше и Эвре, Си, Лизье и Кутансе. Вследствие этого в регионе веками шло сплочение административного, правительственного и церковного начал. Вот такая провинция примерно в начале X века под влиянием прибывших из-за моря людей и начала приобретать более индивидуальные черты, Нейстрия Каролингов сильно пострадала от набегов викингов на западный христианский мир, в это же время в результате массовых бегств из скандинавских стран по Сене и Луаре туда стали стекаться поселенцы с севера. Таким образом, часто считают, что отчетливая история Нормандии начинается именно с этих событий, в частности с того момента, когда император Карл III провозгласил одного из вождей викингов, по имени Рольф, правителем Нейстрии.

Родом Рольф[52] (позже его стали называть на французский манер — Ролло) был из Норвегии. После успешных опустошительных набегов, особенно на Ирландию, через устье реки Луары он вошел во Францию. Воюя, он продвигался на северо-восток, пока в 911 году у стен Шартра не потерпел поражение в решительном сражении с войсками правящего императора Карла III. После этих событий в знак подчинения Рольф принял крещение от архиепископа Руанского, а к 918 году он и его собратья уже получили от императора земли в долине Нижней Сены^{11}. Первые пожалованные земли были сконцентрированы у Руана, а их границами служили море и реки Эпт, Авр, Бресль, Дива. И только во времена сына Рольфа, Вильгельма Длинного Меча, владения семьи стали простираться до реки Орн, а в 933 году и до Куэнона. Однако к этому времени в Галлии прочно обосновалась новая династия викингов и будущее норманнов было в ее руках. Тем не менее было бы уместным узнать, каково же было в действительности значение всех этих событий и насколько сильно эти скандинавские поселения определили характер и социальную структуру страны, которую позже стали называть Нормандией^{12}.

Есть серьезные основания полагать, что в это время в Нейстрии имели место перемены, причем такие, которые отразились на будущем XI века[53]. Позднее такие хронисты, как Дудо из монастыря св. Квентина и Вильгельм из Жюмьежского монастыря, утверждали, что в те годы произошло значительное сокращение населения[54]. Возможно, здесь есть преувеличение, но, даже учитывая это, все равно нет сомнений, что в эти годы Нейстрия серьезно пострадала и что в середине X века в провинцию продолжали вторгаться новые группы захватчиков. Очевидно и то, что церковная жизнь в провинции тогда была настолько подорвана, что ухудшилась епископальная преемственность. Не менее пяти епископов были вынуждены оставить Кутане и обосноваться в Руане, а район, некогда столь известный своими монастырями, теперь полностью лишился своих обителей. Ясно, что из-за жестоких набегов скандинавов Нейстрия несла потери, восполнить которые было нелегко.

Сама же новая правящая династия поначалу, видимо, неохотно расставалась с прошлым и традициями викингов. Не исключено, что Рольф еще при жизни вновь обратился к язычеству, а в 942 году после убийства его сына, Вильгельма Длинного Меча, в западной Нормандии началась языческая реакция. Впоследствии внука Рольфа, герцога Ричарда I, один из реймских летописцев называл piratarum dux, что означает «пиратский вождь», а в 1013 году дед Вильгельма Завоевателя, герцог Ричард II Норманнский, прозванный Добрым, приветствовал в Руане отряд викингов, только что разоривших Бретань. Здесь фактически и проявляется та приводящая в замешательство дихотомия, которая пронизывает почти всю историю XI века. То, что герцог Ричард II принимал в Руане воинов-язычников, может показаться странным, но ничуть не менее значимым является и то, что во время краткого пребывания на берегах Сены один из вождей норманнов, по имени Олаф, был обращен в христианство и крещен мудрым архиепископом Руанским Робертом, который был братом правящего герцога Олафа[55]. Позже этот вождь викингов Олаф унаследовал Норвежское королевство и в свое время стал святым покровителем Скандинавского мира^{13}.

В процессе становления Нормандии в XI веке нельзя игнорировать и скандинавский фактор. Но этот фактор никогда не был доминирующим, а разрыв с прошлым, вызванный цепью событий X века, легко переоценить. В районе Галлии действительно обосновалась династия викингов, но величина земельных владений определялась границами старой Римской провинции, которая сохранилась как церковная провинция Руан. Так появились границы герцогской Нормандии. Соответственно ее правители, обращенные в христианство и признанные императорской властью, претендовали в первую очередь на права административные и фискальные, которые ранее принадлежали графам империи Каролингов. К тому же географические названия в Нормандии не дают оснований полагать, что какие-либо крупномасштабные переселения из Скандинавии радикально изменили состав крестьянского населения; было доказано, что во многих больших поместьях провинции на протяжении всего X века сохранялась непрерывность владения. Словом, кажется маловероятным, чтобы люди с севера когда-либо составляли большинство населения в провинции, которую вскоре назвали Нормандией.

Конечно, появился новый правящий класс скандинавского происхождения, но всех этих людей быстро поглотила латинская и христианская культура, окружавшая их во Франции. Говоря словами одного из ранних хронистов, «они получили христианскую веру и, отказавшись от языка отцов, привыкли к латинской речи»[56]. Нам известно, что к 1025 году скандинавский язык вышел из употребления в Руане, но им все еще пользовались в Байё[57]. Тогда же через маленькую речку, которая служила границей Нормандии, перебрались и разошлись вниз и вверх по великому водному пути Сены торговцы, которые несли с собой как товары, так и новые идеи. Этот процесс можно было бы подтвердить множеством примеров, но вывод, на который указывают все эти факты, очевиден. Даже принимая во внимание резко выраженные индивидуальные особенности норманнов XI века, правдой остается и то, что завоевания 1050–1100 годов совершали люди, которые были французами по языку, обладали зачатками французской культуры и разделяли французские, по большей части политические идеи.

Они и сами осознавали этот факт и даже были склонны преувеличивать его. Насколько сильным было желание норманнских правителей Нейстрии быть победителями латинского христианского мира, видно из прославляющей эпической поэмы конца XI века; и как позже нормандец Ричард из Капуи мог подписаться «правитель французов и ломбардцев», так и Вильгельм Завоеватель, будучи правителем Нормандии и Англии, имел обыкновение, обращаясь к своим подданным, называть их Franci[58]. Подобное обращение, и в самом деле, вошло у норманнов в привычку, и когда в 1096 году Боэмунд, сын Роберта Гвискара, обращался к норманнам в Италии с призывом принять участие в крестовом походе, один из современников заставил его сказать: «Разве мы не франки? Разве наши отцы не пришли сюда из Франции, а мы не стали здесь хозяевами силой оружия? И было бы позором, если бы наши братья по крови отправились на муки и в рай без нас»[59].

Едва ли разницу между викингами X века и норманнами XI века можно было бы изложить более отчетливо, а ораторское искусство Боэмунда, несомненно, отражает истинное положение вещей. Индивидуальный характер средневековой Нормандии можно приписать ассимиляции скандинавских захватчиков в районе Галлии, по этой же причине норманнов нельзя приравнять к жителям любой другой французской провинции. С другой стороны, норманны (в том виде, в котором они появляются в Европе в период между 1050 и 1100 годами), хоть и были безжалостными и жестокими, резко отличались от тех «людей с севера», которые наводили ужас языческим террором на Западе ранее..

Оценивая норманнское влияние на завоеванные ими страны, просто необходимо учитывать подобное преображение, а его последствия можно обнаружить и в более ранних оценках норманнского характера. Норманны, гласит одно из них, — это «неугомонные люди». «Они беспокойный народ, — гласит другое, — и если бы их не сдерживала твердая рука правителя, они были бы готовы на любые проделки»[60]. Но самое примечательное описание встречается в повествовании XI века итальянца Жоффруа Малатерры.

«Норманны, — отмечает он, — это хитрый и мстительный народ, красноречие и скрытность представляются их наследственными качествами; они могут кланяться ради лести, но если их не сдерживать силой закона, то они отдаются буйству природы и страстей. Их правители любят воздавать хвалу людской щедрости. В людях сливаются крайние степени жадности и расточительности, и, страстно стремясь к богатству и власти, они презирают все, что бы ни имели, и надеются на все, что бы ни возжелали. Оружие и лошади, роскошь одеяний, охота верховая и соколиная — все это услады норманнов, но при стесненных обстоятельствах они могут с невероятным терпением переносить суровость любого климата, и тяготы, и лишения военной жизни»[61].

Это исчерпывающее описание можно дополнить только словами Ордерика Виталия, который пришел к следующему заключению:

И это была правда, данное утверждение подчеркивает, как повезло норманнам, что на протяжении всего периода величайших достижений ими управляли люди, которые, при всех своих пороках, обладали такими экстраординарными лидерскими качествами, как те, что проявили, например, Вильгельм Завоеватель, Роберт Гвискар, Рожер, граф Сицилии, или Боэмунд Тарентский. Конечно, разбой останется постоянной и прискорбной особенностью норманнских завоеваний, были ли они в Англии, Италии, на Сицилии или в Сирии. Но никто из серьезно размышляющих над ходом норманнских завоеваний, над той пропагандой, которую норманны использовали, чтобы оправдать свои действия, или над результатами, которые повлекли за собой эти завоевания, не сможет согласиться с тем, что политические достижения норманнов можно объяснить простой жаждой наживы. Это еще раз подчеркивает разницу между викингами VIII века и норманнами XI века.

Статус Нормандии в краткий период норманнской экспансии на самом деле обусловлен развитием самой провинции как в X, так и в XI веке[63]. Власть норманнов в значительной степени ведет свое происхождение от влиятельной феодальной аристократии и реформированной и сильной Церкви. Первая из них обеспечила финансовую поддержку норманнской мощи, а последняя почти полностью определила политику норманнов. Но положительно на судьбе герцогства оба этих фактора отразились позже, в 1050 году. Лишь у немногих знатных феодальных семей, достигших власти в Италии и на Сицилии и обеспечивших Англию новой аристократией, родословную можно проследить глубже, чем до первой четверти XI века. То же касается и реформирования норманнской Церкви. Самым ранним свидетельством восстановления норманнского епископата после распада является хартия 990 года, и хотя некоторые из монастырей были основаны ранее, значительное монастырское возрождение началось после этой даты. Однако результаты как светской, так и церковной деятельности проявились быстро. Массовая торговля землями и насильственное перераспределение земельной собственности в герцогстве в период с 1020 по 1050 год обеспечило Нормандию воинами-аристократами, чьи действия ощутимо влияли на историю Европы в течение ста лет. Ни в коем случае нельзя игнорировать и церковную провинцию, которая в 1065 году была представлена такими выдающимися людьми, как Одо, епископ Байё, Жоффруа, епископ Кутанс, Герлуин, аббат монастыря Ле-Бек, Ланфранк, будущий архиепископ Кентерберийский, и молодой св. Ансельм.

Прирост сил, полученный таким образом, был усилен тем фактом, что церковные и светские власти были прочно взаимосвязаны. В норманнском епископате, например, были широко представлены наиболее знатные фамилии, а норманнская аристократия в свою очередь снабжала новые норманнские монастыри настоятелями. Контроль над всем этим осуществляла герцогская династия, которая достигла расцвета во времена правления Вильгельма И, будущего завоевателя Англии[64]. Однако здесь важно не отнести то, что происходило, к более раннему периоду. Вильгельм был прямым потомком Рольфа Викинга в седьмом поколении. Но он был и незаконнорожденным сыном герцога Роберта I. Наследную власть он приобрел волей случая в 1035 году, примерно в шестилетнем возрасте, после того как его отец скончался во время паломничества в Иерусалим. Фактически детство Вильгельм провел при запятнанном кровью дворе, где ему постоянно грозила смертельная опасность, в то время как Нормандии угрожала растущая анархия. В 1047 году во время бунта в западной части герцогства Вильгельм едва не погиб, но после битвы при Валь-эс-Дюн близ Кана бунт подавили. И тем не менее с 1047 по 1054 год Вильгельму приходилось вести войну за выживание как с врагами внутри герцогства, так и с недругами за его пределами, например с герцогом Анжуйским и королем Франции. И действительно, полную безопасность он ощутил только тогда, когда в 1054 году в битве при Мортимере полностью разгромил вторгшиеся войска французского короля и когда в 1066 году смерть устранила и Жоффруа Мартела Анжуйского, и главного соперника герцога в Галлии — короля Генриха I Французского.

По сути, власть и престиж герцога Вильгельма начали неуклонно расти с 1047 года. Своими личными заслугами он расположил к себе одну из сильных партий герцогства, тогда же стали появляться первые результаты его собственного конструктивного управления государственными делами. Вильгельм начал отождествлять интересы аристократии со своими собственными и эффективно вмешиваться в дела норманнской церкви. Таким образом он достиг необыкновенного сосредоточения политической власти. К 1050 году политический гений сумел слить воедино укрепленную династию, реформированную Церковь и сформировавшуюся знатную светскую аристократию, что и обеспечило уникальную в своем роде провинцию непреодолимой мощью на весь период величайших достижений норманнов.

Таким образом, обширное распространение власти норманнов в 1050–1100 годах произошло в тот период, когда шло окончательное формирование норманнского характера, а само герцогство Нормандское переживало как культурные, так и политические преобразования. Возможно, этот факт отчасти объясняет, почему норманны по-разному действовали в областях, где вели завоевания. Первые англо-норманнские контакты имели место еще в то время, когда Нормандия очень отличалась от той провинции, которая противостояла Англии в 1066 году. То же можно сказать и о самых ранних авантюрах норманнов в Италии в 1015–1035 годах: тогда действия норманнов во многом напоминали их предков викингов более, чем норманнов следующего поколения. Почему главными объектами внимания норманнов стали именно Англия, Италия и Сицилия, также во многом объясняется ранним развитием Нормандии (которое к 1050 году едва завершилось).

Многочисленные набеги из Скандинавии подтолкнули Нормандию и Англию к установлению политических связей, избежать которых не могла ни одна из сторон. В результате этих набегов в Галлии появилась династия викингов, а на территории Англии их поселения образовались в Ланкашире, северном Мидленде и в восточной Англии; на этой основе внутри Англии сформировалось особое социальное единство — Область датского права (как ее называли). На самом деле, Область датского права можно назвать Английской Нормандией, а Нормандия (хотя и не была полностью колонизирована) может быть описана как Французская Область датского права^{14}. Столкнувшись в связи с этим с проблемой сохранения власти над непокорными скандинавскими подданными, короли Англии не могли оставаться равнодушным к политике, проводимой по другую сторону Ла-Манша преемниками Рольфа Викинга. Взаимные интересы обеих сторон стали очевидными очень рано. В 911 году в Руане под покровительством Папы они ратифицировали договор. А в 1002 году состоялось бракосочетание исключительной важности: король англичан Этельред II женился на Эмме, дочери герцога Ричарда I Норманнского[65]. Этот династический альянс был важен лишь постольку, поскольку фиксировал политическую реальность, но вот ее он отражал с удивительной точностью. Внимания заслуживает и тот факт, что сын Этельреда II и Эммы, король Эдуард Исповедник, скончавшийся в 1066 году, и Вильгельм Завоеватель, в том же году взошедший на английский престол, имели общего предка в лице Ричарда Бесстрашного, герцога Норманнского.

Вскоре династическая паутина, которая начала формироваться в начале XI века, обрела новое значение. В 1013 году Свейн Вилобородый, король Дании, предпринял свое последнее значительное вторжение в Англию. Оно оказалось столь успешным, что Этельред II с женой Эммой и двумя сыновьями, Эдуардом и Альфредом, был вынужден искать убежища при норманнском дворе у брата Эммы. Таким образом, позже, чтобы вступить в последнюю и бесполезную войну с сыном Свейна Кнутом Великим, Этельред вернулся в Англию именно из Нормандии. В том же году, еще при жизни Этельреда, королем Англии был провозглашен Кнут, Этельред же умер в 1016 году. Следовательно, когда через несколько месяцев после этих событий Эмма, проявив проницательность, вышла замуж за Кнута, то это событие касалось Нормандии едва ли не меньше, чем Англии. До самой смерти, в 1052 году, в своих симпатиях Эмма оставалась верна Скандинавии, и ее влияние на происходившее всегда было немаловажным. Побывав супругой властителя великой Скандинавской империи, позже Эмма увидела и правление своего сына Хардакнута, своего сына от Кнута, а затем и Эдуарда, своего сына от Этельреда. Ее жизнь стала связующим звеном для многих выдающихся деятелей, вовлеченных в англосаксонский кризис XI века[66].

Многие из специфичных черт этого кризиса начали проявляться уже тогда. Кнут умер в 1035 году, трон унаследовали его сыновья Гарольд и Хардакнут. Но они прожили недолго. Затем в 1042 году преемственность на английском престоле сумел обеспечить находящийся все еще в Нормандии Эдуард Исповедник, сын Этельреда, и норманнская династия неизбежно ощущала себя некоторым образом причастной к этому. Более того, уже тогда начали появляться те горькие личные распри, которые во многом придали англо-норманнской истории того периода элемент личной трагедии. В значительной степени своим восшествием на трон Эдуард был обязан усилиям Годвина, влиятельного эрла Уэссекса. Ценой этой поддержки стала необходимость жениться на дочери Годвина Эдит. Но всего за шесть лет до этого Годвин был участником одного из самых кровавых преступлений эпохи: это было убийство, самым непосредственным образом связанное с новым королем Англии. В 1036 году в Англию приехал Альфред, младший брат Эдуарда, там он был схвачен, ослеплен и жестоко убит. Если Годвин и не был инициатором, то, без сомнения, пособничал в этом преступлении[67]. По-видимому, эрла, на которого ему так часто приходилось полагаться, Эдуард Исповедник считал убийцей своего брата[68]. Учитывая это становится понятно, почему первые 10 лет правления Эдуарда Исповедника были окрашены личной ненавистью и отмечены политическим напряжением.

Неизбежно и то, что это должно было отразиться на англо-норманнских отношениях. Возможно, что некоторые современные историки преувеличили пронорманнские настроения Эдуарда Исповедника, но он всегда полностью осознавал, какие преимущества могут дать более ранние контакты с Нормандией, особенно в период начала своего правления, когда он испытывал сложности и ему грозила опасность. Он вытеснил датскую династию, низложившую его отца, но ему постоянно угрожало вторжение из Скандинавии[69]. Ничуть не меньшими были трудности Эдуарда и в общении со своими собственным магнатами. В Англии шло формирование могущественных графских династий. Значительную роль в истории Англии сыграли Годвин, эрл Уэссекса (умер в 1053 году), и его сыновья Гарольд и Тости (умершие в 1066 году). В 1057 году в Мидленде эрлом Мерсии вслед за Леофриком стал его сын Эльфгар, а внуки Леофрика, Эдвин и Моркар, прославились в драме 1066 года. Возможно, что начиная с 1042 года победить саму монархию этим семьям помешало лишь нескончаемое внутреннее соперничество.

Естественно, что в этих обстоятельствах Эдуард должен был искать поддержки у норманнов, но его политика привлечения норманнов в свое королевство была не нова, так как начиная с 1002 года вслед за его матерью Эммой немало норманнов уже перебрались в Англию[70]. Более того, необходимо напомнить, что с 1024 по 1066 год герцог и его последователи в Нормандии были слишком заняты удержанием собственных позиций дома, чтобы уделять много внимания Англии. Как следствие этого, в начале правления Эдуарда двор его, как и при его непосредственных предшественниках, по составу был в основном скандинавским, и лишь немногие светские лица, прибывшие в Англию из Франции, добились значительного положения. Что же касается Церкви, то здесь все было по-другому. Важные епархии в Англии принадлежали иностранцам, в первую очередь — норманнам.

Один из них, Роберт, аббат Жюмьежского монастыря, примерно в 1044 году был назначен епископом Лондонским и очень скоро стал весьма влиятельным человеком в Королевском совете[71]. В 1051 году он получил сан епископа Кентерберийского, и это назначение ускорило кризис правления Эдуарда. В тот же год и, возможно, по той же причине эрл Уэссекса Годвин, чувствуя, что его собственное влияние ослабевает, начал открытый мятеж. Однако королю на помощь пришли Сивард и Леофрик, и, таким образом, гражданскую войну удалось предотвратить. Годвина и его сыновей отправили в изгнание, а король впервые получил неограниченный контроль над своим государством[72].

Если бы существовавшее в Англии на конец 1051 года положение вещей могло сохраняться и далее, то вполне возможно, что развивающиеся отношения между королевствами Англией и Нормандией могли бы вылиться в политический союз мирным путем. Скорее всего, примерно в это же время Эдуард Исповедник, у которого детей не было и, видимо, уже и не могло быть, провозгласил своим наследником Вильгельма, герцога Нормандского. Часто высказываемое предположение о том, что герцог приехал лично, чтобы принять этот дар, маловероятно. Скорее всего, обещание было передано через Роберта, аббата Жюмьежского, который в тот момент начиная с четвертого воскресенья Великого поста и по июнь 1051 года находился проездом в Нормандии по дороге в Рим, куда он направлялся к Папе Римскому за мантией архиепископа Кентерберийского[73]. Так это или нет, не имеет, пожалуй, никакого значения, поскольку вслед за победой короля в Англии наступила реакция. Годвину и его сыновьям удалось силой добиться возвращения в Англию, и король снова был в их власти. Норманнскую партию в Англии запретили, а большинство ее лидеров выслали из страны[74].

Среди них был и Роберт Жюмьежский, которого на посту архиепископа Кентерберийского сменил протеже эрла Годвина, епископ Винчестера по имени Стиганд. В результате с 1052 года и до пришествия норманнов примасом Англии был человек, которого законным архиепископом не признавали ни в Риме, ни на большей части территорий западного христианского мира. Позже этот факт оказал значительное влияние на проводимую норманнами пропаганду, но в 1052 году это мало меняло ситуацию в самой Англии. До конца правления Эдуарда в Англии доминировала семья Годвина. Они всегда осознавали свои собственные интересы, к норманнам были настроены чрезвычайно враждебно и всегда опасались новых претензий скандинавов на английский трон. Вскоре в своих честолюбивых замыслах они пошли еще дальше. В 1053 году титул эрла Уэссекса унаследовал сын Годвина Гарольд. А через 4 года после загадочной смерти Эдуарда Этелинга, внука Этельреда II, которого на правах наследования можно было считать преемником Эдуарда Исповедника[75], тот же самый Гарольд, уже самый влиятельный человек в Англии, наверняка мыслил себя будущим королем Англии. Таким образом, к 1057 году все партии, наиболее заинтересованные в приближающемся кризисе, занимали свои позиции. И уже назревали фундаментальные вопросы, разрешить которые можно было только войной.

Теперь судьбы Англии и Нормандии тесно переплелись. Остается только добавить, что свои политические интересы норманны устремили на одно из самых интересных государств Западной Европы. Некоторые новшества, посредством которых норманны оказали влияние на социальную и культурную жизнь Англии, будут отмечены ниже, но уже в середине XI века англосаксонская Англия вела обширную торговлю и ее политическая структура во многих отношениях заслуживала внимания. Функционирование судов в графствах и сотнях (округах графства) и их связь с монархией отражали развитие исполнительной власти, и таким образом, если судить с позиций того времени, была создана фискальная система, обеспечивающая сбор королевских налогов. Более того, в Англии периода Эдуарда Исповедника было по крайней мере несколько человек, которые осознавали всю важность единства Англии и то, что это единство нельзя было ни нарушать, ни разрушать. Говорят, например, что когда в 1051 году силы короля и эрла Годвина вступили в конфронтацию в Глостершире, атаковать восставшего эрла было готово все королевское войско, если бы король пожелал того, но «некоторые из них считали, что вступить в бой сейчас было бы огромным безрассудством, так как в этих двух войсках были собраны самые знатные фамилии Англии. Они считали, что подобная война открыла бы нашим врагам путь в страну и это навлекло бы гибель на нас самих»[76].

Игнорировать эти отдельные заявления нельзя. С другой стороны, такие чувства почти не находят выражения в политической истории Англии в период правления Эдуарда Исповедника. Постоянная борьба между эрлами всегда терзала Англию, а растущий социальный индивидуализм в Области датского права всегда отражался в поддержке иностранных захватчиков. И действительно, переоценить степень политического единства Англии до завоеваний весьма легко. В староанглийском государстве были явно выраженные уязвимые места, ими-то норманны и воспользовались. Здесь «ненавистной» гражданскую войну считала хотя бы часть жителей страны, и авторитет за монархией признавали по всей стране, хотя и в разной степени. И именно для того, чтобы ликвидировать такую политическую систему, через Ла-Манш и потянулись норманнские силы. По этой причине норманнское влияние на Англию, ставшее неизбежным уже в 1050 году, когда все-таки стало реальностью, имело особую природу и повлекло за собой сложные, а иногда и удивительные последствия.

Ранняя история развития Нормандии указывает и на другие значительные области, где норманны осуществляли завоевания во второй половине XI века. Но там условия были абсолютно иными, В южной Италии и на Сицилии норманны свершали свои завоевания не в государствах, унифицированных античными традициями, а там, где созданное историей множество конкурирующих государств и соперничающих сил вызывает только недоумение[77]. Византийский император, например, претендовал на то, что вся территория южнее Рима или, точнее говоря, южнее линии, которую можно провести приблизительно от Термоли до Террацины, находится под властью Константинополя^{15}. Но на этой территории находились ломбардские княжества, например Беневенто, Капуя, Салерно, а вдоль берега моря — города-государства под властью герцога, например в Неаполе, Гаэте и Амальфи. Наконец, с севера Альп завладеть всем этим районом постоянно стремился император Священной Римской империи, а Папа Римский претендовал на гегемонию над всей Церковью. И вот над всем этим нависла угроза сарацин, центром которых была Сицилия, находившаяся теперь под властью мусульман.

Во всей этой неразберихе наибольшее влияние на расстановку сил в южной Италии первой четверти XI века, без сомнения, имела Византийская империя^{16}. Управление осуществляли из города Бари официальные представители империи, которых обычно называли катепанами^{17} и которые обеспечивали стабильное руководство на основе старых имперских принципов. Таким образом, на всей южной части полуострова довольно значительным влиянием пользовались Константинополь и греческий восток. На полуострове Калабрия и вокруг Отранто греческая речь и греческое правление воспринимались как нечто естественное, и эти провинции можно признать неотъемлемой частью греческого мира. Греческая культура распространялась и в других направлениях. Ей принадлежала доминирующая роль в южной Апулии, и большая часть этой провинции находилась под непосредственным контролем греческого города Бари. Греческому влиянию подверглись даже те ломбардские княжества, где противостояние Византии было сильно, а в южной Италии, особенно в торговых городах-государствах, это влияние усиливалось через торговлю. В своих завоеваниях конца X — первой четверти XI века византийские императоры стремились к тому, чтобы христианские корабли могли более или менее свободно передвигаться по водам Адриатического моря, и чтобы через такие порты, как Бари, Бриндизи, Отранто, и в меньшей степени Амальфи и Неаполь, можно было выйти к восточным берегам этого моря, а оттуда к Via Egnatia^{18}, которая пролегала от Дураццо до самого Константинополя.

Однако преобладание Византии в южной Италии оспаривалось сразу с двух направлений. В этом районе существовало хрупкое равновесие между греческими и латинскими традициями. За пределами Калабрии, Отранто и южной Апулии вся страна черпала вдохновения в Риме, а наиболее яркое выражение римское влияние находило во всем, что касалось Церкви. Константинополь мог управлять крупными епархиями Реджо и Отранто, а в Калабрии множилось количество греческих монастырей. Но на большей части территории Апулии, в ломбардских княжествах, в Неаполе, Гаэте и Амальфи чаще использовались латинские обряды. Здесь существовало то, что на самом деле можно назвать южным бастионом латинской Церкви, важность этих территорий усиливалась тем, что именно здесь находились два наиболее почитаемые святыни латинского христианского мира: Монте-Кассино, дом иноков Бенедикта, и Монте-Гаргано, куда, чтобы поклониться святому Михаилу, стекались паломники со всего Запада. И наконец, в непосредственной близости находился сам Рим. В начале XI века папство еще не оправилось от состояния политического упадка, в которое оно было ввергнуто ранее, но оно могло претендовать на преданность более глубокую и значительную, чем та, что могли дать враждующие города на юге Италии. Рим, и те, кто выступал от имени Рима, никогда не прекращали претендовать на главенство над всей Церковью.

Второй угрозой для Византии в первой четверти XI века был ислам. Исключительно важным здесь является то, что попытка македонских императоров захватить Сицилию потерпела неудачу. Как следствие этого на полуострове Византия оказалась лицом к лицу с иностранной враждебно настроенной силой, во власти которой находилась не только Сицилия, но и Тирренское море. Сардиния и Корсика в этот момент, равно как и множество других гаваней на побережье Прованса, например Фрежу, тоже находились в руках мусульман. Поэтому неудивительно, что южная Италия постоянно страдала от набегов мусульман, а это ослабляло власть Византии, способствовало созданию условий, благоприятных для ее врагов, и привело к тому, что уже другая империя начала претендовать на роль защитника христианского мира на этом пространстве. Именно эти обстоятельства наделили чрезвычайной важностью норманнское вторжение в бассейн Средиземного моря.

Все это, однако, найдет свое отражение еще в первой четверти XI века. Но что благодаря рассказам паломников и других путешественников отлично знали в Нормандии, так это то, что политическая нестабильность в южной Италии предоставляет отличную возможность для бесстыдного вооруженного вмешательства. Поэтому, может быть, и не стоит искать других объяснений ранним вторжениям норманнов в Италию. Как еще одну из причин, способствовавших этому, можно рассматривать перенаселенность собственных территорий, но история известной семьи Танкреда Готвилльского, которая в данном контексте обычно приводится в качестве примера, имеет, возможно, и другие объяснения. Танкред был незначительным землевладельцем на полуострове Котантен и, помимо дочерей, имел еще не менее 12 законных сыновей[78], а мелкому, но столь плодовитому помещику во все времена и в любом месте трудно обеспечить все свое потомство, да еще и у себя на родине. Возможно, в начале XI века Нормандия была перенаселена[79], а неблагоприятные экономические условия наверняка послужили стимулом к норманнским завоеваниям. Но столь же непреодолимую причину прихода норманнов в Италию можно найти и на более ранних этапах политической и социальной истории герцогства. Веские доводы дают основания полагать, что многие норманны, первыми прибывшие в Италию, были из семей, пострадавших в жестокой борьбе при подъеме в Нормандии в этот период новой аристократии и в последовавшем затем великом перераспределении земель. Многие из них, возможно, по тем же причинам покинули герцогство, а возможно, из страха перед герцогом или ему назло.

Четких сведений о том, что касается раннего вмешательства норманнов в итальянскую политику, нет[80], но с достаточной уверенностью можно сказать, что это произошло во время мятежа в Апулии против правления Византии, который начался в 1009 году под предводительством Мелеса, ломбардца знатного происхождения из Бари, и был подавлен только в 1018 году. Вероятно, после некоторых успехов в начале мятежа Мелес был вынужден покинуть Бари. Пристанище он нашел у ломбардского князя Салерно Гвемара IV, а в нужный момент объявился в Капуе[81]. Согласно хронике Льва Остийского[82], Мелес был в этом городе как раз тогда, когда в Капую прибыли около 40 норманнов. Они бежали от гнева герцога Норманнского и теперь с множеством своих последователей блуждали по стране в надежде, что им удастся найти кого-нибудь, кто будет готов взять их к себе на службу, так как сами они были люди крепкие, хорошо сложенные и очень искусные в обращении с оружием. Их предводителей звали Гильбертус Бутерикус, Одульфус Тодиненсис, Гоисманус и Стигандус.

Лев Остийский написал это в конце XI века, в работе ему были доступны более ранние материалы в монастыре Монте-Кассино. Поэтому на его сведения можно положиться.

Более того, эти факты в значительной степени подтверждаются свидетельствами двух других авторов, которые, хотя и жили за пределами Италии, были современниками этих событий и имели возможность с ними познакомиться. Эти авторы — Адемар из Шабане и Родульф Глабер^{19}. Адемар утверждает следующее:

Эти сведения представлены в кратком виде, Родульф Глабер гораздо более многословен, чем Адемар, но, несомненно, описывает то же событие:

Возможно, что этот Родульф и Родульф Тодиненсис в хронике Льва — одно и то же лицо; его же обычно отождествляют с Родульфом II из Тосни, главой важной семьи в центре Нормандии[85]. В любом случае люди, которых он привел, наверняка были среди тех норманнов, кто, по словам Льва, пришел в Капую (в районе Беневенто) и кого взял к себе на службу Мелес. В мае 1017 года Мелес привел этих людей в Апулию, где его мятеж теперь имел такой успех (возможно, благодаря их поддержке), что к нему под контроль перешла почти вся Апулия[86]. Но в Константинополе наконец-то было готово действовать центральное правительство. Против восставших был мобилизован организованный воинский отряд, и в июне 1018 года они потерпели полное поражение в битве при Каннах[87].

Таковы голые факты, которые можно получить из современных или почти современных хроник о тех событиях. Но два довольно распространенных в Нормандии, а позднее в Италии, предания, приход норманнов на полуостров связывают с моментом, когда они возвращались из паломничества в Иерусалим. Одно из этих преданий[88] в подробностях рассказывает о том, как группа паломников, возвращаясь домой, прибыла в Салерно как раз в тот момент, когда город осаждали сарацины, но норманны обратили последних в бегство. В Нормандию их сопровождали шпионы Салерно, они убедили многих недружелюбно настроенных по отношению к правительству норманнов попытать счастья в Италии. Другое предание[89] в более простых выражениях повествует о том, что, возвращаясь из Иерусалима, норманнские паломники, чтобы посетить гробницу св. Михаила, зашли в монастырь Монте-Гаргано, где в изгнании жил Мелес. Он пообещал им большое вознаграждение за помощь в борьбе с греками. И тогда они отправились в Нормандию за подкреплением, чтобы принять участие в этом рискованном деле.

Принимая во внимание характер, который позднее приобрели норманнские завоевания, предания, связывающие появление норманнов в Италии с паломничеством, заслуживают пристального внимания. Многие из сведений, представленных в этих свидетельствах, особенно касающиеся дат и имен, безусловно, требуют поправок, но в этих рассказах может быть и доля истины[90], и их зачастую воспринимают именно как историю[91]. С другой стороны, относиться к этим свидетельствам следует с осторожностью[92]. Какова бы ни была правда, скрывающаяся за верой в то, что люди, проявившие чудеса отваги в борьбе с язычниками, были паломниками, фактом остается и то, что первых пришедших в Италию норманнов лучше рассматривать как вооруженных авантюристов, ищущих счастья на неспокойных землях и зарабатывающих на жизнь насилием и грабежом. В лице Мелеса, а возможно, и ломбардского князя Салерно Гвемара IV, они нашли себе предводителя и, таким образом, вступили в войну с греками. Более того, всеми этими действиями они, видимо, снискали одобрение Папы Бенедикта VIII, который опасался посягательства Византии на папскую собственность и потому пытался использовать норманнов в своей борьбе против нее. В довершение сказанного необходимо добавить, что военные достижения норманнов в ранний период пребывания в Италии наверняка были преувеличены их потомками, а поражение Мелеса в битве при Каннах в 1018 году на какое-то время положило конец их согласованной деятельности. В следующие десять лет норманны не оказали значительного влияния на события в Италии.

Однако в 1027 году благодаря нескончаемому соперничеству между южными итальянскими государствами норманны, остававшиеся на полуострове, получили новую возможность. В феврале со смертью Гвемара IV в Салерно прервалось престолонаследие, а через год Пандульф III, ломбардский правитель Капуи, напал на Сергиуса IV Неаполитанского и вынудил его покинуть страну. Вероятно, вследствие этого Сергиус и призвал Раннульфа, одного из тех норманнов, кто, как утверждают, со своими братьями присутствовал на встрече с Мелесом в Монте-Гаргано. С его-то помощью в 1029 году Сергиус и смог вернуться назад в Неаполь. Последствия оказались далекоидущими. Служил Раннульф, конечно, за деньги, и в ответ за его поддержку (или чтобы заполучить эту поддержку) в 1030 году Сергиус отдал Раннульфу и его людям крепость на возвышенности Аверса со всеми подвластными территориями, этот жест был призван подтвердить образование первого норманнского государства на территории Италии. Истоки этого процесса носили сомнительный характер, но его развитие было гарантировано дальнейшими действиями самого Раннульфа. Крепость Аверса, помимо того что находилась в руках опытных и жестоких воинов, имела и выгодное географическое положение: из нее можно было оказывать влияние и на Неаполь, и на Капую, и даже на Салерно и Беневенто. Раннульф, на чьи услуги всегда был спрос, очень искусно пользовался этой ситуацией. Князя Неаполя он бросил ради князя Капуи, а позже, чтобы поддержать князя Салерно, он оставил и князя Капуи[93]. Эти постоянные предательства были столь успешными и столь выгодными, что когда в 1040 году воевавший в это время в Италии император Конрад II объединил земли Капуи и Салерно, то Раннульф обнаружил, что он, хотя и не согласно титулу, но является правителем вновь объединившегося княжества. Раннульф умер в 1045 году будучи графом Аверсы и герцогом Гаэта, через некоторое время принцем Капуи был признан его племянник Ричард^{20}.

Возможно, Раннульф стал первым из норманнов в Италии, кто поднялся выше бандитизма в том смысле, что он продемонстрировал то сочетание военного мастерства и беспринципной дипломатии, которое является характерным для столь многих действий норманнов в этот период. Конечно, его жизненный путь, в том виде в каком он виделся из Нормандии, являлся ярким примером того, что в Италии отважные люди с острыми мечами могут заполучить роскошную добычу, и известно, что за эти годы из герцогства в Аверсу прибыло множество таких людей[94]. Однако еще более важным является концентрация другой группы норманнов далее к югу. Именно в этот период в Италию начали пребывать многочисленные и небезызвестные сыновья Танкреда Готвилльского-ле Гвишара.

В Италию прибыло не менее 12 сыновей этого мелкого землевладельца, и не будет преувеличением сказать, что своими действиями они по существу изменили будущее всего средиземноморского мира. Вместе со своими компаньонами они начали заселять окрестности Мельфи, предлагая свои услуги в качестве воинов всюду, где это могло принести доход; многие из них быстро разбогатели и стали весьма влиятельными людьми, что же касается остальных, то они жили грабежом соседних земель. Два старших брата, Вильгельм Железнобокий и Дрё, сначала поступили на службу к ломбардцам, а в 1038 году служили византийскому императору на Сицилии. Им удалось захватить для себя земли на материке, причем с таким успехом, что к 1043 году Вильгельма признавали самым могущественным человеком в Апулии. После смерти Вильгельма в 1047 году император Генрих III признал графом его брата Дрё и расширил его владения. В 1051 году Дрё убили ломбардцы, власть унаследовал его брат Хэмфри, доживший до 1057 года[95].

Но наиболее влиятельными среди детей Танкреда Готвилльского были его сыновья от второй жены, Фредесендис, а самым известным среди них стал Роберт, прозванный Гвискар, или «Коварный». Ненавидевшая его Анна Комнина пишет[96], что этот человек обладал деспотичным характером, был коварен в мыслях и смел в действиях. У него была розовая кожа, белокурые волосы, широкие плечи… глаза — только что огонь не искрился из них. Что касается остального, то крик его был таким громким, что приводил в ужас целые армии, и будучи человеком такого положения, таких физических и душевных качеств, он, естественно, не терпел никакого порабощения и никому не подчинялся. Он прибыл в Италию в 1047 году, и начало его карьеры на полуострове было омерзительным и непристойным: вместе с несколькими своими сторонниками они наведывались в горы, прятались в пещерах и выбирались оттуда, чтобы нападать на путешественников и лишать их лошадей и оружия. Он грабил всех жителей Калабрии без разбору, а время от времени расширял область своих опустошительных набегов в северном направлении, где за награбленное боролся со своим старшим единокровным братом[97]. Свидетельством его растущей власти стала в 1050 году его женитьба на Обри, родственнице некоего норманна, владевшего солидными земельными угодьями в Буональберго близ Беневенто[98]. Она родила ему сына, которого при крещении нарекли Марком[99], но благодаря своим размерам еще в утробе матери он получил прозвище гиганта Боэмунда, позже он прославил это прозвище на весь христианский мир. Брак также ознаменовал начало собственного успеха Роберта Гвискара в роли завоевателя. Начиная с этого момента нам сообщают, что он «пожирал земли», и результат свидетельствует, что эта метафора весьма уместна.

Прибытие Роберта Гвискара в Италию в 1047 году отмечает начало новой эпохи, а спустя 9 лет к нему присоединился его младший брат Рожер. Уже тогда этот молодой человек демонстрировал все те разнообразные качества, которые столь прославили его карьеру. Его биография, написанная в преувеличенно восторженном стиле, гласит, что в это время он был «симпатичным высоким статным молодым человеком. Он всегда был готов выступить с речью, но расчетливость и рассудительность сдерживали его веселый и открытый нрав. Смелый и отважный, он был воодушевлен честолюбивыми замыслами, свойственными его возрасту, а посредством щедрых подарков и милостей он пытался собрать вокруг себя партию приверженцев, которые бы целиком посвятили себя приумножению его богатства»[100].

Он и вправду во всех отношениях был достоин стать преемником своего грозного старшего брата, и эти двое, Роберт Гвискар и Рожер, вместе с Ричардом из Капуи исполняли основную партию в норманнских завоеваниях в Италии и на Сицилии во второй половине XI века. Таким образом, некоторые из условий этих завоеваний были обозначены уже в 1050 году. Поселение норманнов в крепости Аверса превратилось в норманнское княжество Капуя, а норманнское поселение у Мельфи переросло в норманнское герцогство Апулия. Позже, как следствие этого, власть норманнов распространилась и на территорию мусульманской Сицилии.

По сути, вот-вот должен был начаться великий политический маневр, который, судя по его результатам, может выдержать сравнение только с деяниями норманнов на севере, где силой оружия они сумели изменить судьбу древнего государства. Оценить значительность преобразований, которые норманны внесли в жизнь южной Италии, нетрудно. В 1050 году вся эта обширная, разделенная морем территория находилась во власти сменяющих друг друга сил и правителей различных традиций. Эту территорию оспаривали 2 различные религии и 2 системы христианского церковного правления, там говорили на 3 языках и действовали 3 свода законов. И тем не менее за полвека норманны добились господства над всей этой территорией, а за 70 лет там сформировалось единое норманнское государство. И это событие, по каким бы параметрам мы о нем ни судили — по потерям или по приобретениям, причиной которых оно стало, по страданиям, которые повлекло за собой позже, или по методам, которые использовались, — его следует рассматривать как важное политическое достижение. Все это совершили люди из той же небольшой провинции Галлия, которые в эти же годы свершали и укрепляли свои завоевания в Англии.

К 1050 году как на севере, так и на юге Европы все шло к тому, что потом назовут норманнской экспансией. В южной Италии норманны принимали самое непосредственное участие во вражде признанных властей и были готовы воспользоваться складывающимися политическими обстоятельствами, причем таким образом, что это повлияло бы на весь средиземноморский мир. На севере Европы также создалась особая ситуация, и англо-норманнские отношения развивались таким образом, что намечающийся кризис отразился не только на Нормандии и Англии, но и на Франции и Скандинавских странах. Именно таково было положение вещей, когда 5 января 1066 года, будучи бездетным, в Вестминстере умер король Англии Эдуард Исповедник, и вопрос о преемнике немедленно стал крайне важным не только для норманнов, но и для большей части северной Европы.

Согласно современным понятиям о престолонаследии, законным наследником английского трона был Эдгар Этелинг, внучатый племянник последнего короля, но он был всего лишь мальчиком и большую часть своей жизни провел в изгнании, в Венгрии. А это значит, что на этом этапе его претензии на трон вряд ли рассматривались. По-видимому, нового короля следовало искать в одном из трех мест. Первое — это Скандинавия. Еще были живы воспоминания о том, что Англия является частью северной империи Кнута Великого, и многие жители Англии в 1066 году ощущали себя скандинавами по крови или по убеждениям. Именно поэтому в том, что теперь Харальд Суровый (Харальд Хардрада), король Норвегии и самый известный воин северного мира^{21}, добивался английского трона, была определенная логика. Вторым претендентом был Гарольд, сын Годвина, который с 1053 года правил отцовским Уэссексом. На протяжении многих лет он был самым могущественным человеком в Англии и надежды на королевский престол лелеял с 1057 года. И наконец, третьим претендентом был Вильгельм, герцог Нормандский, руководивший своим собственным весьма заметным герцогством, а в 1063 году присоединивший к своим владениям провинцию Мэн. Он утверждал, и, возможно, искренне, что Эдуард Исповедник обещал ему английский трон, и он наверняка надеялся его получить. Следовательно, и он, и Харальд Суровый восприняли как личный вызов тот факт, что Гарольд, сын Годвина, провозгласил себя королем Англии в присутствии небольшой группы магнатов и граждан Лондона прямо в день похорон Эдуарда.

Драматические события 1066 года[101] настолько известны в Англии, что здесь достаточно напомнить лишь некоторые эпизоды. Положение Гарольда на английском троне было непрочным, и ситуация усугубилась еще больше после ссоры с Тости, эрлом Нортумбрии, который был его братом и которого отправили в изгнание^{22}. Более того, примерно 2 годами ранее, когда Гарольд был в Нормандии, он поклялся герцогу Вильгельму, что возведет его на трон. В Англии на поддержку он мог рассчитывать только внутри своего собственного графства Уэссекс. Поэтому в августе 1066 года, несмотря на весьма скудные ресурсы, он приготовился отразить атаки как из Норвегии, так и из Нормандии. Решив, что норманнская угроза ближе, так как в устье реки Дивы уже собрался большой норманнский флот, Гарольд занял позиции на суше и на море с южного побережья Англии.

Однако в начале сентября произошли два события, изменившие ситуацию. Гарольд обнаружил, что он больше не способен обеспечивать свои войска, они были вынуждены жить за счет сельской местности, поэтому людей распустили по домам, а корабли отправились в Лондон, многие из них погибли в пути[102].

Вильгельм на другой стороне Ла-Манша тоже сменил свои позиции. В отличие от Гарольда, он весьма успешно содержал свои вооруженные силы. Возможно, он решил, что река Дива не обеспечивает достаточную защиту от экваториального шторма, который как раз зарождался, или, возможно, думал, что благоприятный ветер более вероятен со стороны Дуврского пролива. В любом случае теперь норманнский флот в некотором замешательстве поспешно передвинули вверх по Ла-Маншу, и 12 сентября он был в гавани Сен-Валери в устье реки Соммы[103]. Там Вильгельм с нетерпением ждал ветра, который доставил бы его в Англию.

Именно эта задержка и позволила королю Норвегии напасть первым. Восемнадцатого сентября скандинавское войско под предводительством Харальда Сурового высадилось в устье реки Хамбер. Здесь к нему присоединились не только прибывший из Шотландии Тости, но и многие сторонники норвежского короля с севера Англии. Противостоять войску захватчика была готова армия центральных графств под предводительством Эдвина, эрла Мерсии, и здесь, у Фулфорд-Гэйт, 20 сентября произошло первое из трех значительных и кровавых сражений 1066 года. Полную победу одержали захватчики, и на следующий день северная столица Йорк с ликованием сдалась королю Норвегии.

Перед Гарольдом, сыном Годвина, который все еще находился на юге, стояла проблема: удастся ли ему захватить север Англии и вернуться назад до того, как ветер предоставит Вильгельму возможность прибыть туда из гавани Сен-Валери. Он попытался совершить этот подвиг, и его поведение в последующей кампании убедительно доказывает его военное мастерство. Взяв с собой корпус элитных войск, он укрепил его максимально возможным количеством местных новобранцев, за 5 дней достиг окрестностей Йорка и застал армию захватчиков врасплох как раз у города, близ Стэмфордбриджа. К вечеру 25 сентября он одержал одну из самых внушительный побед Средневековья. Армия Тости и Харальда Сурового была уничтожена, а они сами оказались среди убитых^{23}. Но даже такой успех не мог предусмотреть изменение ветра над Ла-Маншем. Через два дня после битвы при Стэмфордбридже, пока Гарольд все еще был в Йоркшире, направление ветра изменилось в благоприятную для Вильгельма сторону. Герцог немедленно вышел в море и уже 28 сентября достиг английского побережья близ Певенси. Там, не встретив сопротивления, он высадил свои войска на берег. По имеющимся оценкам, его войско насчитывало около 7000 человек, среди них, возможно, 1000 обученных всадников (многие из них со своими лошадьми) и солидное количество лучников. Случай, несомненно, помог ему, и, воспользовавшись им, он пошел на риск и осуществил одну из самых значительных известных в истории десантных операций[104].

Гарольд, в свою очередь, готовясь к встрече с новой угрозой, тоже не медлил. Пятого октября он уже был в Лондоне, где в течение недели тщетно ожидал подкрепления из Мидленда. Затем, не тратя больше времени впустую, он отправился на юг навстречу Вильгельму и 13 октября с передовыми частями своего войска достиг вершин холмов Дауне в семи милях от Гастингса. Возможно, что именно здесь он допустил одну из самых серьезных стратегических ошибок. Позиции Вильгельма на вражеской территории были ненадежны, и он только выиграл бы, начав бой как можно раньше. И действительно, чтобы спровоцировать сражение, он изо всех сил разорял прилегающую сельскую местность. Гарольду же, наоборот, выгодней было подождать, чтобы реализовать свое превосходство в живой силе. И так стремительная переброска в Суссекс обошлась ему дорого. Утром 14 октября он все еще выстраивал своих людей сомкнутым строем, когда примерно в 9 часов на него «неожиданно» напал Вильгельм. На этот раз фактор неожиданности был на стороне герцога Нормандского[105].

Никакое другое военное мероприятие не обсуждалось больше, чем битва при Гастингсе[106]. Хотя многие детали все еще являются предметом спора, авторитетные источники, кажется, едины во мнении как минимум в том, что касается хода битвы. Битву начал Вильгельм, он таким образом выпустил вперед пехоту, чтобы они могли сломить защиту метательными снарядами. Однако им это не удалось. Тогда герцог отправил своих всадников в надежде, что своими мечами они незамедлительно добьются успеха. И хотя далее последовал жестокий рукопашный бой, эта атака тоже не удалась, и всадники в большом беспорядке были сброшены с горы^{24}. В этот момент у Гарольда, возможно, был последний шанс. Если бы он приказал идти в наступление, то беспорядочное отступление всадников врага можно было бы превратить во всеобщее бегство. Но он этого не сделал, организовать защиту горы он тоже не смог. В результате, полагая, что час победы близок, некоторые отряды Гарольда стали необдуманно преследовать конных рыцарей, а те внезапно развернулись и изрубили в куски преследовавшие их разрозненные группы людей. Таким образом, у Вильгельма появился шанс восстановить в своей армии порядок, и он его не упустил. Он вновь отправил свою уставшую конницу на гору, но на этот раз обеспечил им поддержку в виде лучников, приказав им дождем сыпать стрелы на головы противников. В этот раз наступающие конные рыцари смели все на своем пути. Сам Гарольд был убит, а защитники разбиты. Победа норманнов была абсолютной.

Вильгельм одержал победу в сражении, которое оказалось самым решающим из всех, что имели место на английской земле^{25}. Но даже на следующий день после победы его положение все еще казалось ненадежным. Поэтому он осторожно продвигался на восток и, захватив Ромни и Дувр, медленно двинулся к Кентербери, который при его приближении сдался. Тем временем ему подчинился Винчестер, и теперь после небольшого промедления он был полон решимости изолировать Лондон. Добравшись до южного берега Темзы, он сжег Саутворк, затем разорил северный Гэмпшир и Беркшир, пересек Темзу у Уолингфорда и в конце концов добрался до Беркампстеда[107]. Его целью было продемонстрировать, что он может свободно передвигаться, и теперь успех его плана был очевиден. Уже в Уолингфорде Вильгельму подчинился архиепископ Стиганд, а в Беркампстед прибыли архиепископ Альдред (из Йорка), Эдгар Этелинг, эрл Эдвин, эрл Моркар и все главные люди Лондона. И они подчинились… и принесли вассальную клятву… и он обещал, что будет им добрым правителем[108].

Более того, они настаивали, чтобы Вильгельм немедленно короновался, «так как англичане привыкли, чтобы их господином был король», с этим согласились и норманнские магнаты.

Итак, Вильгельм вошел в Лондон при поддержке выдающихся людей Англии и Нормандии, и здесь наконец-то его короновали. Коронация[109] состоялась в церкви Исповедника в Вестминстере в Рождество 1066 года. Вместо отколовшегося архиепископа Стиганда церемонию провел Альдред архиепископ Йоркский. Использовавшийся торжественный ритуал был тем же, что и на протяжении многих лет при коронации правителей Англии, но корона, которую возложили на Вильгельма, была византийской работы и представили нового короля на двух языках: английском и французском. Это событие и в самом деле стало кульминационным моментом в захватывающей жизни Вильгельма Завоевателя, оно также стало поворотным пунктом в истории Англии и средневековой Европы.

Вот так в Англии появился первый норманнский король. «И если кто-нибудь хочет узнать, каким он был человеком, какой титул носил или сколькими землями владел, тогда мы, те, кто видел его, напишем о нем именно так, как мы его поняли.

Этот король Вильгельм, о котором мы говорим, был очень мудрым человеком, очень могущественным, был более уважаемым и обладал большей физической силой, чем любой из его предшественников. Он был добр к хорошим людям, которые любят Господа, и суров сверх меры к тем, кто сопротивлялся Его воле… Он также обладал чувством собственного достоинства. Среди прочего, нельзя забывать и о том, что он создал надежную систему безопасности, она была столь хороша, что честный человек мог путешествовать по королевству с пазухой, полной золота, без потерь, и ни один человек не осмеливался убить другого… и если мужчина имел сношения с женщиной против ее желания, его тотчас оскопляли… Конечно, в те времена было и угнетение… Он погряз в алчности и до крайней степени предался скупости… Здесь мы написали о нем как хорошее, так и плохое, чтобы люди могли подражать ему в хорошем и всецело избегать дурного».

Это живое описание тем более интересно, что его автором является один из английских подданных Вильгельма. Но не следует забывать, что после коронации Вильгельм был правителем объединенного королевства, в состав которого наряду с Англией и Нормандией входили подвластные Нормандии Бристоль и провинция Мэн. До конца своих дней Вильгельм рисковал, защищая отвоеванное, так как политический союз между Нормандией и Англией настолько изменил баланс сил в Северо-Западной Европе, что спровоцировал согласованное сопротивление сразу с нескольких сторон. Таким образом, действия Вильгельма, направленные на защиту своего королевства и на подавление мятежей внутри Англии, всегда были связаны с постоянной угрозой нападения из Скандинавии или Шотландии, из Анжу или Парижа. А защиту северной границы за Йоркширом нельзя рассматривать отдельно от враждебности, проявляемой со стороны Франции, Фландрии и стран Балтики. Более того, после 1072 года отличительной особенностью создавшегося положения стало то, что атаки, направленные на вновь образованные норманнские владения с разных сторон одновременно, скорее всего, координировались королем Франции Филиппом I, который всегда стремился помешать англо-норманнской близости[110].

Последствия норманнского завоевания Англии сказались в Европе сразу же после восшествия Вильгельма I на трон. Поначалу казалось, что он был занят исключительно подчинением своего нового королевства. Так, в начале 1068 года он поехал на запад, чтобы добиться повиновения Эксетера и Бристоля, чуть позже, в том же году, через Уорвик и Ноттингем он отправился в Йорк, а по дороге назад прошел через Линкольн, Кембридж и Хантингдон, где во вновь построенных замках он оставил лейтенантов, которых признавали там и которым доверял сам[111]. И хотя может показаться, что эти события, а наряду с ними сражение в Девоне и бунт Хереуорда в Фенсе (Фенстере) двумя годами ранее, имели чисто английское значение, все же уже тогда начал раскрываться истинный характер комбинированной угрозы англо-норманнскому королевству. Именно поэтому Эдгару Этелингу помогали и король Шотландии Малькольм III, и король Франции Филипп I, а содействие в проведении большого восстания на севере в 1069–1070 годах оказывал не только шотландский король, но и крупный скандинавский флот, который в течение 4 лет действовал у берегов Англии. Одновременно с восстанием в Йоркшире мятеж вспыхнул и в Мэне, он начался в 1069 году, а кульминации достиг в 1073 году с поражением в Ле-Ман.

Взаимосвязь всех этих событий прослеживается и в ответных действиях Вильгельма. После одной из кампаний Вильгельм оказался в Тисдейле, а затем опасным зимним переходом через Пеннины вернулся назад в Честер, после чего с ужасающей жестокостью подавил северное восстание; еще в 1071 году у Или сдался Хереуорд. Но гораздо серьезнее мятежа в Болотном крае для Вильгельма были потеря Мэна и постоянная угроза со стороны Шотландии. Как следствие этого его кампании были столь быстротечными, что их можно рассматривать как единую. Летом 1072 года он начал операцию против Шотландии с суши и с моря, этот поход довел его и норманнских рыцарей до самого Хайленда, а в Абернети Малькольм был вынужден принять условия Вильгельма. К ноябрю Вильгельм вернулся в Дарем, а уже через несколько недель он снова пересекал канал. В марте 1073 года, когда двор короля находился в Бонвиль-сюр-Тук, удалось вернуть Мэн[112].

Необходимость обеспечивать защиту на многих фронтах в условиях превосходящих сил противника Вильгельм осознал в 1078^1080 годах, когда никакие действия успеха не приносили. В 1075 году в Англии подавили мятеж эрлов Херефорда и Норфолка, а причастного к этому мятежу Вальтхеофа, сына эрла Сиварда Нортумбрийского, как и положено, казнили. Но и это восстание немедленно вызвало реакцию за пределами Англии. Восставшие по привычке обратились к Скандинавии, к обороне пришлось готовиться и на восточном побережье Англии. Более того, война скоро достигла Бретани. Потерпев поражение в Англии, Ральф Гэльский, эрл Норфолка и могущественный правитель бретонцев, нашел приют в Доле, где к нему присоединились не только многие его последователи — магнаты из Бретани, но и войска Анжу. Таков был союз, для создания которого так много сделал король Франции Филипп I. Тот же король уже укрепил позиции Эдгара Этелинга в Монтрёе и теперь, не тратя времени понапрасну, оказывал поддержку врагам Вильгельма на западе. Последствия были закономерны. В октябре 1076 года Вильгельм начал осаду Дола, но на помощь осажденным немедленно прибыл французский король. В начале ноября Филипп снял осаду и выбил Вильгельма из города с тяжелыми для него потерями[113].

Инициатива перешла к врагам норманнского короля, а в 1078 году к ним присоединился недовольный сын Вильгельма Роберт. Как следствие этого в январе 1079 году у замка Герберуа близ Гурнэ Вильгельм вновь потерпел поражение, и не успела весть об этом долететь до северных границ, как в Англию вторгся Малькольм Шотландский. Таким образом, северная граница англо-норманнского королевства тоже оказалась в опасности, и никаких эффективных действий в ответ не предпринималось вплоть до 1081 года. В тот год Роберт примирился с отцом и начал успешный поход против Малькольма, закончился этот поход основанием Ньюкасла. В вопросах выживания англо-норманнское государство всегда зависело от своей способности противостоять согласованным угрозам сразу со всех сторон[114].

Таким образом, то, что последние 20 месяцев своей жизни Вильгельм должен был не только противостоять угрозе комбинированного вторжения в Англию из Скандинавии и Фландрии — со стороны Кнута, короля Дании, и герцога Роберта, — но и вести решающую кампанию по защите юго-восточной границы Нормандии, всецело явилось характерной особенностью условий, порожденных норманнским завоеванием Англии. Поздней осенью 1085 года приближение этого комбинированного вторжения подстегнуло Вильгельма со значительными силами спешно пересечь Ла-Манш; создание «Книги Страшного Суда»^{26} и созыв известной ассамблеи феодальных магнатов в Солсбери самым непосредственным образом связаны с событиями этого переломного момента. Правда, угрожавшее Англии нападение не состоялось, но даже и при таком повороте событий ослабить защиту англо-норманнского королевства было недопустимо. Весной 1087 года Вильгельм снова был в Нормандии, так как летом того же года, пока Вильгельм участвовал в контрнаступлении в Вексине, французскому королю удалось вторгнуться в пределы герцогства. В Манте Вильгельм получил смертельное ранение и 9 сентября 1087 года умер в пригороде Руана, своей собственной норманнской столицы.

Следовательно, в период после норманнского завоевания социальные и политические изменения в Англии происходили на фоне постоянной оборонительной войны. После смерти Вильгельма Завоевателя цель французского короля: разрушить союз между Нормандией и Англией — на какое-то время была достигнута. Дело в том, что герцогство перешло к Роберту, старшему сыну Вильгельма, а королем Англии стал его второй сын — Вильгельм по прозвищу Рыжий. Результаты этого раздела были неудачными во всех отношениях. Роберт не мог ни контролировать Нормандию, ни организовать в Англии мятеж в свою пользу, и ни один из братьев не был в состоянии противостоять посягательствам короля Филиппа. И только на севере за все эти годы наметился какой-то прогресс. Там в результате удачных кампаний 1090 и 1091 годов наконец удалось немного стабилизировать положение на северной границе страны. Теперь было решено, что спорные провинции Камбрия и Лотиан должны быть разделены, причем по условиям договора король Шотландии получал всю провинцию Лотиан от реки Ферт до реки Твид, а Вильгельм Рыжий прибавил к своему собственному королевству всю Камбрию вплоть до залива Солуэй. В то же время построили Карлайл и, расположив там гарнизон, превратили его в северный бастион Англии. Странная по форме граница между Англией и Шотландией, оговоренная в этих соглашениях вторым норманнским королем англичан, с некоторыми изменениями соблюдается и до сих пор[115].

Это было самым значительным вкладом Вильгельма Рыжего в жизнь королевства, которым он правил. Сам он был полностью лишен таланта, присущего его отцу, — управлять государственными делами, а его войны с братом не повлекли за собой никаких конструктивных результатов[116]. Никаких признаков изменения ситуации к лучшему не было до 1096 года. Но в тот год, как мы увидим далее, Роберт решил пойти в крестовый поход и, нуждаясь в деньгах, взял у своего более состоятельного брата кредит под залог Нормандии. С этого момента свой вклад в норманнские завоевания Роберт делал в странах Средиземного моря и в основном вместе со своими соотечественниками из Италии. Вернувшись после смерти Вильгельма Рыжего, он не смог использовать заработанный политический капитал и оказать сопротивление своему младшему брату Генриху в борьбе за наследование английского престола. К 1106 году Генрих окреп настолько, чтобы вторгнуться в Нормандию, и, одержав при Тинчебрайе победу над Робертом[117], он вновь объединил Англию и Нормандию. Очевидно, что относительная важность двух главных частей англо-норманнского королевства изменилась, но политическое единство этого союза, созданное Вильгельмом Завоевателем и столь настойчиво защищаемое им в течение 20 лет, было восстановлено.

Таким образом, Северная Европа была вынуждена принять новое, вызванное норманнским завоеванием Англии, распределение политических сил. В те же годы норманны осуществляли не меньшие, а может и большие по важности преобразования на юге. Каким образом норманнские искатели приключений прибыли в Италию впервые, уже описывалось, но после 1050 года начал меняться характер норманнского воздействия на юге. Простой разбой сменили планы политического завоевания, и в тот же период к власти пришли люди, ответственные за прежние захваты. Таким образом, общее дело норманнов в Италии оказалось связанным с карьерами Ричарда из Аверсы и Роберта Гвискара — именно под их руководством наступление норманнов претерпело решительные изменения. Между 1050–1060 годами поселения в Аверса и в Мельфи превратились в норманнское княжество Капуя и норманнское герцогство Апулия.

К середине XI века норманны наверняка стали той грозной силой, с которой считались все признанные власти на территории Италии. Большой ущерб понесли ломбардские государства, причины для опасений были и у Византии. Папство, как и следовало ожидать, тоже беспокоилось по поводу бедственного положения в разоренных районах южнее Рима. Помимо этого, Папа Лев IX, вступивший на папский престол в 1049 году, был озабочен угрозами норманнов городу Беневенто, который недавно стал папским. В этих условиях в Италии начала формироваться антинорманнская коалиция. Поддержку Льву IX пообещал Аргирус, официальный представитель императора и сын бывшего ломбардского повстанца Мелеса из Бари. Итак, в 1053 году при обстоятельствах, которые казались особенно благоприятными, Лев IX решил использовать силу в полном объеме, чтобы наконец изгнать норманнов из Италии. Он провозгласил свое дело святым и собрал значительную армию, в которой наряду с ломбардскими и итальянскими войсками было и внушительное количество немецких наемных солдат из Швабии. Эту армию Папа лично повел на Беневенто[118].

Норманны, со своей стороны, с ответом не медлили, и между соперниками: Ричардом из Аверсы, Хэмфри, сыном Танкреда, и Робертом Гвискаром — немедленно возник союз, выдающийся во всех отношениях. Аргируса изолировали на юге[119], а три норманнских лидера, действуя, скорее всего, под предводительством Хэмфри, объединили своих последователей в единую ударную группу и 23 июня 1053 года встретились с армией Папы у Чивитате, примерно в 30 милях на север от Фоджи^{27}.

На правом фланге находился Ричард, герцог Аверса, который отрядом лучших всадников атаковал ломбардцев. Хэмфри упредил швабов в центре, а левым флангом командовал Роберт Гвискар. Оставаться в резерве с войсками из Калабрии и, если союзники будут в опасности, выступить им на помощь — таковы были обязанности Роберта Гвискара[120].

Сражение началось, когда обученные всадники Ричарда атаковали итальянские войска Папы. Последние представляли собой всего лишь пеструю шайку без военного опыта, и их немедленно обратили в бегство. Но сломить сопротивление швабов было сложнее, и они продолжали сражаться, даже когда Роберт, согласно приказу, пришел Хэмфри на помощь. Исход же сражения в конце концов определили действия Ричарда: как раз в этот момент ему удалось вернуть своих всадников, преследующих итальянцев, и направить их против швабов. В конечном итоге армия Папы потерпела поражение с ужасающими потерями, а поле сражения было усеяно телами тех, кто пришел на войну под командованием наместника Христа. Самого Льва IX захватили норманны и отправили в почетный плен в Беневенто[121].

Последующие годы стали решающими в истории норманнских завоеваний на территории Италии. С 1054 по 1057 год норманны из Аверсы быстро продвинулись на север к Гаэте и Аквино, а в июне 1058 года Ричарду наконец-то удалось захватить всю Капую и свергнуть ломбардскую династию. Далее к югу медленно продвигался, расширяя свои завоевания в Калабрии, Роберт Гвискар, и в 1057 году, после смерти Хэмфри, он возглавил норманнов в продвижении по Апулии^{28}. Западнее его главным оппонентом теперь стал Гизульф II Салернский. Однако в 1058 году этот человек согласился заключить с Робертом Гвискаром договор, и в знак вступления в этот союз Роберт Гвискар развелся с норманнкой Обри и женился на Сигельгайте, сестре Гизульфа[122]. Она проявила себя как женщина с сильным характером, и ее подвиги, особенно на поле брани, со временем стали легендой. Но непосредственным результатом этого супружества стало то, что ее внушающий ужас супруг теперь оставил ломбардцев в покое и обратил свое враждебное внимание на греков.

Однако период с 1053 по 1059 год вошел в историю главным образом в связи с взаимоотношениями между норманнами и папством. Ни Лев IX, ни его непосредственные преемники так и не изменили своей резкой неприязни по отношению к норманнам, и тем не менее в Риме готовились фундаментальные перемены в политике папского престола. В этот период все более натянутыми становились отношения папства как с императорской властью в Германии, так и с церковными властями в Константинополе. В связи с этим крупная партия в Риме настаивала, что Папе следовало бы упоминать во время службы норманнов, которые теперь были самыми могущественными в Италии, которые уже разорили Византийскую империю и которые были заклятыми врагами греков. Таков был подготовительный этап союза между двумя несовместимыми сторонами, а в 1059 году этот союз обрел конкретные очертания. На церковном Соборе в Мельфи в августе того же года Папа Николай II признал Ричарда и Роберта Гвискара своими вассалами; Ричард был признан князем Капуи, а Роберт получил зловещий титул: «Герцог Апулии и Калабрии милостью Божьей и св. Петра, и в будущем с их помощью герцог Сицилии».

Со своей стороны, Роберт Гвискар (и, несомненно, Ричард из Капуи тоже) поклялся защищать статус Папы и лично Николая II и всюду и в борьбе со всеми поддерживать Римскую Католическую Церковь, сохраняя и приумножая владения св. Петра[123].

Ниже мы подробнее рассмотрим влияние этого исключительно важного союза на политическую жизнь христианского мира в целом^{29}; что же касается непосредственного влияния на положение норманнов в Италии, то оно было фундаментальным. Папа торжественно пожаловал норманнам права, принадлежащие не ему, а другим. И хотя, чтобы обеспечить себе эти права полностью, норманнам придется еще немало сражаться, теперь их статус в Италии был признан высшими церковными властями христианского мира.

Неудивительно, что теперь продвижение норманнов ускорилось. Постепенно Ричард, князь Капуи, чьи связи с Папой Николаем II и Папой Александром II были особенно тесными, расширил свою власть, а успехи Роберта Гвискара были еще более примечательными. Подробное описание его жестокого и неумолимого продвижения не является частью настоящего исследования[124]. Довольно долгое время сопротивление оказывали в Калабрии, но постепенно он преодолел его. Покорение этой провинции ознаменовалось тем, что примерно в это же время сдались Реджо, Джирас, Сквилас и Россано. Кроме того, хотя в Италии Гвискару подчинялись все норманны, за исключением вассалов князя Капуи, район Отранто на юге страны полностью перешел в руки Роберта Гвискара несколько позже. Таким образом, хотя в дальнейшем ему и пришлось столкнуться с несколькими серьезными мятежами, в 1067 году он смог подготовиться к самой большой операции из тех, что предпринимались норманнами в Италии до того момента.

Этой операцией было не что иное, как прямая атака на город Бари, центр правления Византии в Апулии. В августе 1068 года Гвискар начал осаду города с суши и с моря. Борьба оказалась затяжной. Защитники могли рассчитывать только на ограниченную помощь от правительства Константинополя, где сейчас были озабочены угрозой со стороны турок, и после осады, которая с перерывами продолжалась два года и восемь месяцев, Бари все-таки пал. Шестнадцатого апреля 1071 года Роберт Гвискар с триумфом вошел в город, и правление восточного императора в южной Италии, которое продолжалось более пяти веков, в конце концов подошло к концу. Не без оснований начало своего правления в качестве герцога Апулии Роберт Гвискар отсчитывает в хартиях от падения Бари.

Тем временем не менее важные события начались и на территории мусульманской Сицилии. В этот период за Сицилию сражались три соперничающих эмира, которые не только воевали между собой, но фактически действовали независимо от Зирида, султана Махдии в Африке, номинально являясь его подданными[125]. Таким образом, богатый остров являлся для норманнов, а особенно для младшего брата Роберта Гвискара — Рожера, соблазнительным трофеем. Этот самый Рожер прибыл в Италию в 1056 году и вместе с братом участвовал в атаках на Реджо и Сквилас. Затем он обосновался в Милето. Но уже тогда его алчный взгляд был направлен на юг, и, скорее всего, он рано заключил союз с Ибн-ат-Тимнахом, эмиром Сиракуз. В любом случае дважды: осенью 1060 года и в начале 1061 года — он пересекал Ла-Манш и пытался захватить Мессину. Эти попытки потерпели неудачу, но в апреле 1061 года ему на помощь прибыл Роберт Гвискар, и Мессина пала. Вслед за этим братья возобновили союз с Ибн-ат-Тимнахом и сообща одержали победу над сарацинами близ Кастроджованни[126]. Однако отношения между Робертом и Рожером становились все более натянутыми, и поход отменили. Тем не менее в начале 1062 года Рожер снова был на Сицилии, на этот раз он обосновался в городе Троина. Но вскоре Ибн-ат-Тимнах был убит, и Рожер оказался в очень затруднительном положении. Все же в 1063 году ему удалось совершить вылазку из своей горной цитадели и в битве при Черами близ Никосии нанести значительное поражение своему главному врагу среди мусульман.

Теперь свое положение в Тройне Рожер мог считать незыблемым, и он начал подчинение южной части долины Валь-Демон. Но его положение в Мессине было непрочным, и он не смог распространить свою власть ни на запад, ни на юг. Свои основные надежды он связывал с внутренними распрями среди мусульманских эмиров и с их общей неприязнью к войскам арабов, которые уже покинули Африку и направились на Сицилию защищать интересы своего владыки. По сути, в 1068 году двинуться из Троины на Палермо Рожер смог исключительно благодаря этим раздорам. Победу над африканцами он одержал в битве при Мизельмери в непосредственной близости от великого города[127], но столица мусульман выстояла; таким образом, продвижение норманнов по Сицилии в последующие три года прекратилось. Кульминационной точки сицилийская авантюра норманнов достигла в 1071 году.

В этом году при осаде Бари к Роберту Гвискару присоединился Рожер, и через несколько месяцев после падения города они отплыли на Сицилию с флотом из 58 кораблей, на которых служили моряки из Апулии, Калабрии и Греции. На этот раз им удалось преодолеть все препятствия. Они провозгласили себя друзьями мусульман Катании, и их приняли в порту, который они тут же и захватили. Потом они двинулись на Палермо. Был август, но большую часть своих войск Рожер в условиях невыносимой летней жары вел по острову через Троину, Роберт Гвискар в это время двигался с оставшейся частью войска по морю вдоль северного побережья острова. Добравшись до Палермо, они вновь применили тактику, которая принесла им успех при осаде Бари: блокаду с суши и с моря. Мусульманскому флоту, прибывшему из Северной Африки для освобождения города, удалось оставить в гавани немного провизии, но для осажденных этого было недостаточно, и оборона начала ощутимо ослабевать по мере того, как усиливался голод[128].

Благодаря этому 7 января 1072 года норманны смогли начать штурм Палермо. Рожер с большей частью войска атаковал мусульманскую цитадель с вершины горы, оттуда, где сейчас находятся триумфальная арка Порта Нуова и собор. Он ворвался в город, начался жестокий рукопашный бой. Тем временем Роберт Гвискар быстро двигался вдоль береговой линии и, не встретив сопротивления, вошел в нижнюю часть города неподалеку от нынешних Вилла Джулиа и Пьяцца делла Кальца. Он стремительно поднялся на холм, и, таким образом, захватчики оказались в тылу обороняющихся. Переброска была решительной, и хотя сама цитадель продержалась еще несколько дней, капитуляция была неизбежна. 10 января 1072 года огромный мусульманский город перешел в руки норманнов[129]. Влияние этих событий на политику и на престиж норманнов было колоссальным. Уже весной 1072 года Палермо стал, не считая Константинополя, самым большим и самым богатым городом в христианском мире. И теперь здесь властвовали норманны.

Битва при Чивитате (1053), церковный Собор в Мельфи (1059), падение Бари (1071) и взятие Палермо (1072) — вот главные события норманнских завоеваний в южной Италии и на Сицилии. То, что последовало потом, было чем-то вроде объединения побед. Но даже и в этих условиях у норманнских правителей все еще оставались значительные трудности, которые нужно было преодолеть. Ричард из Капуи находился в конфронтации с враждебно настроенным ломбардским герцогством Неаполь, а в Милето графу Рожеру пришлось столкнуться с постоянным сопротивлением со стороны греков в таких городах, как Джирас, Россано и Козенца. И даже Роберт Гвискар не мог чувствовать себя в полной безопасности. В 1072 году Роберт владел Бари, Бриндизи и Отранто, и это позволяло ему осуществлять эффективный контроль над южными территориями Апулии. Однако его авторитет в прибрежных городах к северу был небесспорен[130], норманнское завоевание Апулии мало-помалу удалось осуществить только в период между 1072 и 1085 годами.

И действительно, в те семь лет, которые последовали за взятием Бари, успехи норманнов сменились новым кризисом. Первоначального успеха на побережье норманнам удалось достичь, во-первых, за счет объединения самих норманнов (как, например, в 1053 году), а во-вторых, благодаря поддержке Папы, оказанной после 1059 года. Теперь же оба этих обстоятельства изменились. Григорий VII, ставший Папой в 1073 году, не мог хладнокровно созерцать, как власть норманнов неуклонно растет и как они ее используют. Более того, в том же 1073 году Роберту Гвискару удалось вырвать Амальфи из рук Гизульфа II Салернского, и, таким образом, теперь герцог Норманнский представлял угрозу для папской собственности. В этих обстоятельствах Папа попытался посеять разногласия среди самих норманнов в Италии. В 1074 году он заключил союз с Ричардом из Капуи против герцога Апулии и в том же году провозгласил первое из трех отлучений Роберта Гвискара[131].

Теперь положение Роберта Гвискара стало критическим: у него были основания подозревать в неверности собственных вассалов в Италии, а Папа пытался создать против него сильную коалицию[132]. Действия Роберта, как всегда, были решительными. Летом 1074 года он выступил против повстанцев в Калабрии, а его брат Рожер в это время атаковал Ричарда из Капуи. Затем произошли два события, которые значительно облегчили положение норманнов. Папа стал больше уделять времени и внимания политике немцев, а влиятельный аббат монастыря в Монте-Кассино Дезидерий примирил норманнских правителей Капуи и Апулии. Результаты не заставили себя долго ждать. В октябре 1076 года Роберт Гвискар, теперь при поддержке Ричарда из Капуи, напал на Гизульфа Салернского и блокировал город Салерно с моря и суши. Осада продолжалась не одну неделю, население города значительно сократилось. Но 13 декабря ворота города наконец-то распахнулись, и норманны вошли в Салерно. Гизульфу принадлежала только цитадель, но в мае 1077 года и она сдалась Роберту Гвискару[133].

Среди городов, захваченных норманнами в южной Италии, Салерно был самым важным после Бари. Он был не только оплотом власти ломбардцев, но и центром дальних морских сообщений, а вскоре стал и родиной культурного возрождения. Сам Роберт Гвискар отлично понимал скрытый смысл своей победы и, возможно, даже подумывал о переносе двора из Бари в Салерно. По правде говоря, теперь у него были все основания чувствовать удовлетворение, так как после смерти в 1078 году Ричарда из Капуи он стал самым могущественным правителем в южной Италии. Даже Папе Римскому пришлось признать, что ситуация изменилась. В июне 1080 года в Чепрано Папа и Роберт Гвискар достигли договоренности, которую можно считать триумфом норманнов. Трижды за 6 лет в ответ на норманнские завоевания Амальфи, Салерно и поход на Фермо Роберта Гвискара отлучали от Церкви. И вот все эти завоевания были за ним закреплены, и никто другой на них права не имел. Роберт Гвискар же, в свою очередь, вновь присягнул на верность Папе (ради собственной выгоды), повторив свою первоначальную клятву 1059 года[134].

Более того, окончательно укрепив свои позиции в Италии, Роберт Гвискар стал простирать свои амбиции еще дальше. В 1074 году он обручил свою дочь Елену с Константином, сыном императора Византии Михаила VII, из этого поступка очевидно, что с этого момента Гвискар начинает стремиться к тому, чтобы завладеть титулом императора. В 1078 году Михаил VII был низложен и вскоре после этого умер, а от брачного контракта с Еленой отказываются. В связи с этим Гвискар провозглашает низложенным императором Михаилом греческого самозванца и готовится к вторжению в пределы Византии. Однако, до тех пор пока у него были дела в Италии, он не мог воплотить свои планы в действие. Но после 1080 года положение меняется. В Чепрано Григорий VII действительно официально опознает лже-Михаила, и в мае 1081 года при поддержке Папы и под его знаменами Роберт Гвискар вместе с сыном Боэмундом и значительными военными силами покинул Отранто. Они благополучно пересекли Адриатику, захватили остров Корфу и двинулись дальше на Дураццо[135].

Это было началом всеобщей войны, с обширными и гибельными последствиями. Причиной первой задержки в наступлении стал венецианский флот. Его корабли прибыли в июле со стороны Адриатического моря и, рассеяв норманнские суда, настолько облегчили положение защищающегося города, что горожане смогли отбивать атаки норманнов все лето. В октябре прибыла освободительная армия под командованием императора Алексея I. Эту армию норманнам удалось отогнать, и осада продолжилась зимой. 21 февраля 1082 года[136] норманнам наконец-то удалось войти в город; казалось, вся Иллирия — во власти Роберта Гвискара. Но весь ход событий в Италии препятствовал этому. На этот раз из Германии в Италию вторгся Генрих IV, и поддержать его были готовы все враги Папы и норманнского герцога Апулии. В ответ на мольбы Папы Роберту пришлось поспешно вернуться и, помимо этого, заняться еще и собственными вассалами, восставшими в Апулии. Чтобы продолжить кампанию против Алексея I, Роберт оставил своего сына Боэмунда, чьи действия в восточном направлении оказались столь успешными, что вскоре он стал представлять угрозу для самого Константинополя^{30}. И все же в 1083 году в битве при Лариссе Боэмунд потерпел поражение, и одно за одним все завоевания норманнов на Балканах были утрачены[137]. Стабильное продвижение норманнов, в результате которого у греков удалось отвоевать Бари, а у сарацин Палермо, в конце концов было остановлено Византией.

И теперь события в Италии неумолимо близились к трагической развязке. 21 мая 1084 года после длительной осады император Генрих IV вошел в Рим. Роберт Гвискар, усмирив восставших вассалов, поспешил в северном направлении на помощь Папе. Генрих IV отступил еще до появления Роберта Гвискара, поэтому, когда в мае последний с огромным войском сарацин и наемников из Калабрии подошел к Риму, весь город был в его власти. 28 мая Роберт Гвискар ворвался в пылающий Рим через Фламиниевы Ворота и с боями прошел до Замка святого Ангела, где скрывался папа. Тремя днями позже граждане города подняли бунт и тем самым дали повод для новых поджогов и разрушений, после чего город отдали под массовые грабежи, изнасилования и убийства. Количество жертв было огромным, а многие выдающиеся граждане были отправлены в рабство в Калабрию[138].

Таков был отвратительный итог союза между Папой и норманнами, заключенного в Мельфи в 1059 году и подтвержденного в Чепрано в 1080. Через год после разорения Рима с исторической сцены сошли и Папа, и Роберт Гвискар. Папа, изгнанный из своей опустошенной столицы, умер в 1085 году в Салерно, а великий нормандец — 17 июля того же года на острове Кефаллиния, успев, однако, начать еще одну кампанию[139]. Таким образом, они покинули этот мир с разницей менее чем в 8 недель, и (к этому мы еще вернемся) всего за два года до того, как за стенами Руана умер архитектор всех норманнских завоеваний — Вильгельм Завоеватель.

Сначала папство, потом Византийская империя — вот то, чем занимался Роберт Гвискар последние 10 лет своей жизни, и это значит, что ведение общенорманнских дел на Сицилии все больше и больше переходило под контроль его младшего брата Рожера. Но даже и в этом случае не следует преувеличивать независимость Рожера в этот период, так как получать из Италии подкрепление он мог исключительно с благоволения Гвискара. А подкрепление было крайне необходимым даже после захвата Палермо в 1072 году, так как положение норманнов на Сицилии все еще оставалось ненадежным. Норманнам принадлежало все северное побережье от Мессины до Палермо и земли, простирающиеся от города Троина на юг до Кастроджованни. На западе им принадлежала Мадзара, а на востоке Катания. Но на крайних точках норманнских владений контроль сохраняли мусульмане: на востоке это был Трапани, а на западе — Таормина, к тому же под их контролем находилась вся остальная часть острова. Однако Рожер надеялся использовать соперничество среди эмиров, а тот факт, что он овладел большим мусульманским городом, поднял его престиж.

Поэтому сначала он занялся укреплением своих позиций, и, возможно, в период с 1072 по 1074 год началось строительство замков в Патерно, Мадзаре и Каласибетте. Более того, в 1075 году Рожер заключил важный договор с султаном Махдии Тамином, результатом этого договора стал отвод тех африканских мусульманских войск, которые так рьяно сражались против норманнов на Сицилии[140]. Это было выдающимся дипломатическим достижением. Но вскоре Рожер столкнулся с самым непоколебимым из всех своих противников: эмиром Сиракуз Ибн-эль-Вердом («Бенарвет»). Фактически война между эмиром и Рожером повергла Сицилию в хаос примерно на десять лет. Это была война со множеством превратностей. В период с 1077 по 1079 год норманны захватили Трапани и Таормину, но оба этих города, а с ними и Катания, в последующие годы меняли владельцев еще несколько раз. В этот период Рожера также неоднократно вызывали на материк, на помощь старшему брату, а это давало Ибн-эль-Верду шанс не только захватывать земли на Сицилии, но даже и вести войну через Мессинский пролив. Осенью 1084 года эмир разорил Калабрию и, чтобы приукрасить свой гарем в Сиракузах, прихватил с собой несколько монахинь из Реджо[141].

Однако теперь Рожер мог начать крупное наступление. Еще в 1084 году он начал строить новый флот, и в мае 1085 его корабли направились вдоль восточного побережья мимо Таормины к Сиракузам, чтобы прорвать там блокаду Ибн-эль-Верда. В это же время Джордан, незаконнорожденный сын Рожера, с огромным войском пересек всю страну, чтобы атаковать Сиракузы с суши. Начавшаяся тогда осада Сиракуз длилась несколько месяцев, но в конце концов в октябре и этот крупный порт перешел в руки норманнов. Победа была убедительной. Теперь во власти Рожера находились и Катания и Таормина, под его контролем был и весь горный массив Этны. В 1087 году сдался и так долго сопротивлявшийся город Кастроджованни, древний город Энна. Может показаться, что триумф был полным, но на самом деле сделать еще предстояло очень многое. В 1090 году Рожер повел свой победоносный флот и войска за море на Мальту, где его приветствовали и как господина острова Мальта, и как господина острова Гоцо[142]. В том же году он покорил регион вокруг Ното, единственной все еще оказывавшей ему сопротивление области Сицилии. К 1091 году Рожер «Великий граф» стал действительным правителем Сицилии.

«Великому графу», несомненно, принадлежит видное место среди норманнских завоевателей. Разногласия, возникшие на материковой части Италии после смерти в 1085 году Роберта Гвискара, он тоже сумел использовать в своих интересах. На смертном одре своим преемником — ив качестве герцога Апулии, и в качестве властелина Сицилии — Роберт Гвискар назначил Рожера Борсу, своего сына от ломбардки Сигельгайты[143]. Мотивы этого решения не вполне ясны, но, возможно, тем самым Гвискар планировал привлечь к норманнам то небольшое количество ломбардцев, которые еще уцелели в северной части Апулии и в области Абруцци. Но Рожер Борса не обладал ни одним из жестоких достоинств своего отца, а его продвижение лишало наследства его старшего сводного брата Боэмунда, который уже успел снискать себе на поле брани славу военачальника и теперь, конечно же, не смирился бы с положением наемного солдата без гроша в кармане. Таким образом, неудивительно, что в южной Италии сложилась критическая ситуация и что в период с 1085 по 1100 год в норманнском герцогстве Апулия стали проявляться первые признаки распада.

Своими успехами Рожер Борса, без сомнения, был обязан своей грозной матери Сигельгайте, а в некоторых хартиях даже высказывается мысль о том, что в Апулии она, возможно, была признана в некотором смысле соправительницей своего сына[144]. Однако вскоре их положение оказалось довольно сложным. Боэмунд тут же овладел городами Ориа, Отранто и Таранто, а в 1090 году он фактически владел самим Бари[145]. Однако дальнейшие действия Боэмунда на территории Италии приостановил Рожер. Закончив завоевание Сицилии и присоединив к своим владениям Мальту, «Великий граф» мог теперь вернуться в свои владения в Калабрии и оттуда распространять свое влияние в северном направлении. Стоять на своем пути он не позволил бы ни Рожеру Борсе, ни Боэмунду, а после смерти в 1090 году Джордана I Капуанского появился новый шанс, которым он незамедлительно воспользовался. К моменту смерти в 1101 году Рожер «Великий граф», по сути, полностью контролировал политическую ситуацию в южной Италии, и уже был ясен дальнейший ход событий. К концу XI века стали очевидными не только окончательное превосходство норманнской Сицилии над норманнской Италией, но и создание на юге единого норманнского государства со столицей в Палермо.

Политическое равновесие в южной Италии с 1085 по 1100 год способствовало созданию благоприятных условий для еще одного норманнского завоевания. Когда в начале лета 1096 года с севера прибыли первые крестоносцы, то они обнаружили, что все три норманнских лидера совместно атакуют мятежный Амальфи. Естественно, они позвали норманнов присоединиться к ним, но к этому призыву отнеслись по-разному. Рожер Борса отнесся одобрительно, но сам лично никуда не двинулся, а Рожер «Великий граф» был не намерен отпускать кого-либо из своих вассалов на восток. Однако с Боэмундом ситуация была совершенно иной — он немедля принял клятву крестоносцев. Мотивы у него, без сомнения, были самые разные, но, при всем его коварстве, в нем была и склонность к романтической опрометчивости в поступках, и, возможно, им двигало искреннее желание спасти святые места. Но он хотел удовлетворить и собственные амбиции. Его последнему наступлению на Апулию помешал его дядя с Сицилии, а его более ранние кампании в Греции и Фракии, вероятно, позволяли ему надеяться на завоевания на востоке. В этом отношении его стремления, очевидно, поддерживались сформировавшейся вокруг него компанией; эти люди напоминали одну из тех норманнских групп, которые четверть века назад отвоевали себе власть в Италии[146].

Были ли у Боэмунда какие-либо конкретные планы на счет Антиохии еще до отъезда, не ясно. Не были его намерения ясны и в мае 1097 года, когда он шел через Константинополь. Но, увидев власть императора, он, должно быть, сразу же вспомнил всю свою прежнюю неприязнь к Империи. Внешний вид Боэмунда, конечно же, поражал. Впечатление, которое он произвел на юную византийскую принцессу Анну Комнину, было столь сильным, что и в пожилом возрасте она писала о нем, не скрывая своего удивления и восхищения:

Такому человеку было предопределено командовать, и к моменту, когда в конце 1097 года крестоносцы добрались до Антиохии, Боэмунд уже внес значительную лепту в победу при Дорилее в начале года и укрепил свои позиции среди других лидеров. Ясно, что теперь он решил захватить Антиохию для самого себя.

Следовательно, все его планы были устремлены к этой цели, и помогал ему в этом тот престиж, который он заслуженно снискал себе в роли солдата. В феврале 1098 года, когда христиане, осаждавшие Антиохию, из-за голода и лишений находились в состоянии, достойном сожаления, нападение Ридуана из Алеппо отразил именно Боэмунд. Найти предателя в стенах города помог тоже Боэмунд, он же провел успешный штурм, результатом которого стало взятие крестоносцами 3 июня Антиохии. И наконец, 28 июня 1098 года именно Боэмунд руководил всей армией крестоносцев, когда они, стремясь добить поредевшее войско Кербога, эмира Мосула, совершили вылазку из Антиохии и одержали одну из самых значительных побед христиан в первом крестовом походе[148].

О «Великой битве за Антиохию» вскоре появились величественные легенды, в которых говорилось, что находка Святого Копья была предзнаменованием победы, а видимое вмешательство святых воинов обеспечило эту победу. Но для Боэмунда эта победа была важна как гарантия того, что ему удастся удовлетворить собственные территориальные притязания. К этому моменту большинство лидеров крестоносцев были готовы молча отдать ему в личное владение город, для завоевания и защиты которого он так много сделал, к тому же они знали, что византийский император их предал, и у них больше не было желания его защищать. Итак, серьезные возражения могли последовать только со стороны Раймунда Тулузского, но он под давлением собственных войск был вынужден оставить город норманнам и пройти дальше на юг, к Иерусалиму. Над Антиохией развевался красный флаг Боэмунда[149].

Все, что ему было теперь нужно, — это законный титул, и нет сомнений, что в тот момент Боэмунд руководствовался примером своего отца. И как в 1059 году Роберт Гвискар узаконил свою власть, номинально став вассалом Папы, так теперь, в 1100 году, сделал и Боэмунд, получив инвеституру из рук папского легата Даимберта, архиепископа Пизы^{31}. Очевидно, что теперь новому княжеству нужно было обороняться не только от турок, но и от Византии, а как мы увидим ниже, действия Боэмунда повлекли за собой результаты, прискорбные для политики христианского мира. Но что в 1100 году было очевидно всем, так это то, что на Востоке появилось новое норманнское государство. И оно продолжало существовать. Хотя в дальнейшем в жизни Боэмунда бывало всякое, тем не менее его наследником стал его племянник Танкред, а потом и еще не менее шести преемников носили прозвище, которое он так прославил. И действительно, норманнская династия в Антиохийском княжестве просуществовала дольше, чем норманнская династия в Англии или даже норманнская династия на Сицилии.

В 1100 году завоевания норманнов достигли своей конечной точки. Боэмунд получил Антиохийское княжество, а Генрих I в том же году был возведен на английский трон. Таким образом, в Сирии появилась норманнская династия, а Северной Европе снова пришлось считаться с англо-норманнским королевством, созданным еще Вильгельмом Завоевателем. Подобная консолидация произошла и в Италии. Просторы княжества Капуя расширились на север до реки Кампания, а герцогство Апулия, целостность которого с трудом обеспечивал Рожер «Борса», протянулось от границ Неаполя через всю Италию до побережья Адриатического моря, а затем вниз, на юг мимо Бриндизи и Бари до пролива Отранто. Более того, Рожер «Великий граф» владел всей Италией и был действительным правителем Калабрии. Под его управлением были заложены основы королевства, в состав которого, после его великого сына Рожера II, войдет вся южная Италия, а также и Сицилия. Вот так вследствие норманнских завоеваний во второй половине XI века появилось самое могущественное латинское государство на востоке. На юге и на севере Европы норманны также основали два государства, которые, каждое по-своему, благодаря их культуре и административному устройству, стали образцом эффективности управления людьми в Средние века.

Даже столь краткий отчет о норманнских завоеваниях с 1050 по 1100 год побуждает к их сравнению и заставляет задаться вопросом: а были ли у этого успеха общие причины? Но на первый взгляд может показаться, что отличия в этих завоеваниях заметнее, чем сходства. Как мы уже говорили, начало влияния норманнов на Англию ознаменовали два события: официальный договор и династический альянс. Апогеем этого влияния стал тщательно спланированный поход норманнского герцога, а результатом — завоевание древнего королевства, чье политическое единство было сохранено и укреплено. Норманнское влияние на Италию и Сицилию началось, наоборот, с отдельных случаев бандитизма, сила этого влияния распространялась по территории большого количества независимых и противоборствующих государств. Сначала было создано лишь несколько разрозненных норманнских поместий, и только потом вся эта некогда раздробленная и лишенная покоя территория обрела политическое единство.

Все эти отличия некоторым образом разъясняют тот факт, что хотя и в том и в другом случае своих успехов норманны добились исключительно ценой страшных разрушений, страдания англичан были не столь длительными по времени и менее мучительными, чем страдания тех, кто жил в южной Италии. С 1020 по 1066 год Англия пережила много несчастий, но ни одно из них не было делом рук норманнов, и когда в 1066 году норманны пришли, то установили твердый порядок. В Италию же в начале века в основном прибывали те, кто покинул Нормандию из страха перед герцогом, и поначалу их опустошительные набеги не сдерживали ни власти, ни нормы нравственного поведения. Они оставили Нормандию в тот момент, когда само герцогство еще находилось на стадии формирования, и, возможно, их было бы проще сравнить с товарищами Рольфа Викинга, чем с теми, кто сопровождал Вильгельма Завоевателя в 1066 году.

Существует множество доказательств того, что первые прибывшие в Италию из Нормандии искатели приключений стали причиной безудержных разорений. Они проявили себя как жестокие мародеры, у которых не было ни сострадания, ни совести, и свои варварские набеги они совершали повсеместно. Аверсу и Мельфи они превратили в склады для хранения награбленного, но особенно отвратительной чертой их набегов стало систематическое истребление урожая, так что голод и чума часто неотступно следовали за ними по истерзанной земле. Таким образом (как нам сообщают источники) в 1058 году на Калабрию обрушилось три несчастья, а именно: голод, чума и безжалостный меч норманнов[150]. В 1062 году причиной голода на больших территориях на севере Сицилии снова послужили норманны, а в 1067 году граф Рожер разорил всю область Ното на юге. На безжалостность норманнов сетует хронист из Беневенто, а в 1053 году жители Апулии пожаловались Папе Льву IX, что этот жестокий народ «погубил» их страну[151]. В начале 1054 года, описывая деяния норманнов императору Константину IX, сам Папа применяет еще более жесткие выражения. Они крайне несдержанны, писал он, а их злодейства, обрушиваемые на братьев-христиан, хуже, чем злодейства сарацин, они не жалеют ни женщин, насилуя их, ни стариков, предавая их мечу[152]. Они не щадят даже детей. Не без оснований Ричарда из Капуи прозвали Волком из Абруцци, позже Анна Комнина с мрачными подробностями поведала о жестоких поступках Роберта Гвискара в молодости[153].

Правда, все это сообщают враги норманнов. Но во многом эти свидетельства подтверждаются и друзьями. Например, Джон, аббат из монастыря Фекан, рассказывает, что захватчики пробудили в Италии такую ненависть, что никто из норманнов, даже паломники, не мог свободно путешествовать по стране[154]. Аматус, Вильгельм из Апулии и Жоффруа Малатерра также приводят множество примеров насилия со стороны норманнов и говорят об отсутствии у них угрызений совести. Здесь стоит особо упомянуть свидетельства из книги Малатерры. Говоря о Роберте Гвискаре, он отмечает, что страсть к грабежу была особенно неистовой в золотую пору его юности. Затем автор обращается к Рожеру «Великому графу», кто, несомненно, и является главным героем книги. В молодости, отмечает Малатерра, Рожер жил в Калабрии, не знал лишений, знакомых в сельской местности, и, «считая бедность неприятной», был рад, что вооруженные последователи поддерживают его своими грабежами[155]. С появлением среди норманнов лидеров разгул насилия пошел на убыль. Внимания достоин и тот факт, что ни захват Бари в 1071 году, ни захват Палермо в 1072 году не были отмечены столь безудержными грабежом и кровопролитием. Тем не менее архиепископы Апулии и Калабрии почти до конца XI века считали необходимым в своих диоцезах объявлять о прекращении военных действий на определенный период[156].

И наконец, к числу главных военных преступлений следует причислить разграбление Рима в мае 1084 года. Все источники едины во мнении: два значительных пожара, уничтоживших большую часть города, были организованы умышленно по приказу норманнов. Само собой разумеется, что эти действия стали причиной человеческих страданий. Разрушения античных памятников, скорее всего, тоже были очень значительными, но древние христианские храмы, такие как храм св. Клемента, пострадали ничуть не меньше. От норманнов в XI веке Рим пострадал больше, чем от вандалов в V, а кое-где, особенно на Авентине, следы норманнских разрушений видны до сих пор. Еще долгие годы после этого события Рим являл миру жалкое зрелище. Шестнадцать лет спустя, когда Рим посетил Гильдебарт архиепископ Тулузский, он был расстроен настолько, что сочинил проповедь в стихах, где говорилось, что «статуи и дворцы обвалились, граждане впали в рабство, и Рим едва напоминает Рим». Самое серьезное обвинение в адрес норманнов заключается в том, что, будучи союзниками Папы, они разрушили столицу христианского мира.

Прискорбное повествование о разрушениях в Италии резко отличается от того, что было в Англии. В тот момент, когда юг Италии переживал наиболее масштабные разрушения, Англия была защищена от норманнских атак, а позже насилие норманнов в Англии носило другой характер. Но даже и в этом случае не следует преуменьшать ущерб, нанесенный Англии норманнами в период с 1066 по 1072 год. Кровопролитие в битве при Гастингсе было огромным, да и последующие кампании Вильгельма были безжалостными. В 1066 году в результате жестокого похода удалось окружить Лондон, и хотя после капитуляции Эксетера в 1068 году Вильгельм пытался сохранить город, методы подавления более поздних восстаний королевскими наместниками, например Одо епископом Байё, зачастую внушали ужас. Однако особой жестокостью отличается обращение самого Вильгельма с северной частью Англии в 10691070 годах. Последовавшее затем «Разорение Севера» было признано современниками исключительным по своей жестокости. Англосаксонские хроники скупо отмечают, что весь Йоркшир был «полностью опустошен и разорен», на самом же деле разрушения доходили до Чешира и Стаффордшира. Далее была предпринята умышленная попытка уничтожить то, что позволяло жителям существовать. Повсюду неотъемлемо следовали голод и чума. Один из северных хронистов пишет, что на всех больших дорогах Йоркшира был разбросан сгнивший урожай, а другой рассказчик описывает, как в крайней нужде беглецы жалкими группками двигались на юг до самого Ившема[157]. В ряду всех разрушительных действий норманнов опустошение Йоркшира Вильгельмом Завоевателем можно поставить на одну ступень с разорением Рима Робертом Гвискаром.

На этом, однако, сходства заканчиваются. Насилие норманнов в Англии началось позже, чем в Италии, а закончилось раньше. Правление Вильгельма в те пять лет, которые последовали после битвы при Гастингсе, в этом отношении резко отличается. Ранние разорения, при всей своей жестокости, были частью определенной военной политики, но когда с военной точки зрения подобная необходимость отпала, то и повсеместные набеги прекратились. Самой мрачной чертой правления Вильгельма стало обезземеливание местной знати, но, при всей трагичности данной ситуации, все же из-за границы прибыла весьма конкурентоспособная аристократия, а вся процедура прошла, не превратившись во всеобщий хаос и, как минимум, с уважением к закону[158]. Правление Вильгельма было суровым, но перерождения в бесцельную анархию не произошло, и, несмотря на тяжелое налоговое бремя, отличный порядок, которого ему удалось добиться, служил защитой для наиболее покорных среди его подданных, за что один из них и восхвалял Вильгельма[159]. Несмотря на собственную алчность, Вильгельм умело и решительно обуздывал ненасытность своих приспешников. По сути, Вильгельм полностью владел ситуацией, что не удалось ни одному из его современников на юге.

Но даже здесь необходимо сделать некоторые оговорки. На юге Италии ни молодой Ричард из Капуи, ни молодой Роберт Гвискар не могли заявлять о своем господстве как полагающемся по праву над всеми норманнскими лидерами, которые поначалу добивались равноправия[160]. На Сицилии все было иначе: на завоеванных территориях у Роберта Гвискара и его брата Рожера соперников среди соплеменников не было, а следовательно, раздавать земли и диктовать условия владениями они могли по собственному усмотрению. В этом отношении их положение было схоже с тем, чего Вильгельм достиг в Англии. Но в последние годы XI столетия в целом между Англией и югом уже наметился контраст. После смерти Вильгельма Завоевателя положение в Англии ухудшились, но и тогда продолжали действовать некоторые из его достижений. Несчастья, переживаемые Англией в условиях конфликта его сыновей, Вильгельма Рыжего и Роберта, несопоставимы с тем, что свалилось на южную Италию после смерти Роберта Гвискара, а гражданская война, разразившаяся в Кенте в 1088 году, не идет ни в какое сравнение с тем, что довелось увидеть св. Ансельму в Капуе 10 лет спустя, когда борьбу осложняло присутствие большого количества наемников сарацин[161].

Любая оценка достижений норманнов должна включать в себя исчерпывающий отчет об издержках, понесенных и в Италии и в Англии, то есть о последовавших вслед за этим страданиях и причиненном ущербе. Но жестокие разрушения есть неотъемлемая часть войны в любой стране, и в этом смысле норманны не уникальны даже в кругу своих современников. Зверства эрлов в Англии за 30 лет до норманнского завоевания ничуть не менее отвратительны, чем то, что происходило позже. По словам Саймона из Дарема, никакая военная операция того периода, даже «Разорение Севера», не были отмечены более злодейскими поступками, чем те, что совершил король Шотландии Малькольм III в своих рейдах на Тисдейл и Камберленд[162]. Чрезвычайно отвратительны были и нечеловеческие поступки выходцев из Джираса в 1086 году по отношению к своим врагам в Калабрии[163], а в жизни Роберта Гвискара не было ничего более омерзительного, чем то, как его враг принц Гизульф II Салернский обошелся с жителями Амальфи[164].

Однако простой ссылкой на людей, чьей основной страстью была любовь к жестокости и чьи амбиции ограничивались безудержным мародерством, нельзя объяснить ни сами норманнские завоевания, ни их стойкие последствия. Успех норманнов в этот период является прежде всего следствием того факта, что они всюду проявили себя как выдающиеся воины эпохи. В бою они были искусными воинами, а в битвах при Чивитате, Гастингсе и в Антиохии они сумели с выгодой для себя подчиниться слаженному руководству. Подвиги их, без сомнения, были приукрашены более поздними писателями норманнского же происхождения, но в XI веке на полях сражений в Италии, Британии, Сирии и на Сицилии норманны были достойны более сильных соперников, чем те, с которыми им довелось встретиться. Все норманнские завоевания периода 1050–1100 годов стали возможны благодаря тому, что они повсюду с успехом применяли свои собственные методы ведения войны.

Часто говорят о том, что норманнам сопутствовала удача, но подобное утверждение оправданно лишь частично. Своевременные для норманнов смерти короля Франции Генриха I и герцога Анжуйского Жоффруа в 1060 году, вторжение в 1066 году в Англию Харальда Сурового и, возможно, поведение ветра над Ла-Маншем в сентябре того же года — все это помогло Вильгельму Завоевателю. Аналогичным образом распри между различными государствами на юге, упадок Византии после смерти в 1025 году Василия II и гражданские войны среди мусульманских правителей на Сицилии помогли продвижению норманнов на юг. Позже гражданская война, последовавшая за смертью в 1092 году султана Багдада Малик-шаха, и смерть его брата Тутуша в 1095 году, возможно, также внесли свою лепту в появление четырьмя годами позже норманнского Антиохийского княжества. Но и шансом надо уметь воспользоваться, а длинную цепь побед норманнов в эти десятилетия в столь многих странах простым счастливым случаем не объяснить. Сами эти победы являются убедительным доказательством высокого статуса воинов-норманнов.

Постоянный спрос в Италии на норманнских воинов, который они удовлетворяли без малейших колебаний, доказывает, что свои исключительные воинские способности норманны проявили рано. Гвемар IV Салернский воспользовался их услугами в борьбе с сарацинами, Мелес обращался к ним, воюя с византийцами. После сражения близ местечка Канны в 1018 году многие из них отправились на службу к грекам, против которых только что воевали, а затем значительная часть норманнов под предводительством Византии переправились через пролив в Мессину, откуда они безуспешно пытались отвоевать у мусульман Сицилию. Даже когда молодой Роберт Гвискар был уже в Италии, многие норманны оставались на службе у греков, и в решающих боях при осаде Бари в 1071 году норманны воевали как по одну, так и по другую сторону. Безусловно, это были простые люди, но подобный нрав проявляли и сами лидеры. Подтверждением этого является поведение Раннульфа из Аверсы, который с 1030 по 1045 год вступал то в один, то в другой союз, и сыновей Танкреда Готвилльского: пока двое старших из трех знаменитых братьев примерно в 1038 году находились на службе у греков на Сицилии, младший примерно в 1060 году состоял в союзе с эмиром Сиракуз Ибн-ат-Тимнахом[165]. Очевидно, что вооруженная поддержка норманнов оценивалась очень высоко.

Типичный норманнский воин того периода — это тяжеловооруженный сражающийся верхом солдат, и у нас нет оснований полагать, что их боевые качества или снаряжение существенно отличались в Англии, Италии и на Сицилии^{32}. Норманнского воина, облаченного в конусообразный шлем и кольчугу из металлических колец (хотя подобным снаряжением обладали только богатые) и вооруженного мечом и щитом, по форме напоминающим воздушного змея, заостренного книзу, — таким он предстает перед нами на ковре Байё — во второй половине XI века, несомненно, можно было встретить не только в Суссексе, но и в Апулии и на Сицилии. По всеобщему признанию, данный ковер, увы, является скудным свидетельством, так как ни одно вдохновенное творение не увековечило деяний Роберта Гвискара. Но, к счастью, конные войска, сражавшиеся в 1107 году под предводительством Боэмунда, описала Анна Комнина. Вот что она пишет о норманнах: «Их доспехи представляют собой железную кольчугу, сплетенную из вдетых друг в друга колец, и железный панцирь из такого хорошего железа, что оно отражает стрелы и надежно защищает тело воина. Кроме того, защитой служит щит — не круглый, а продолговатый, широкий сверху, а внизу заканчивающийся острием; с внутренней стороны он слегка изогнут, а внешняя поверхность его — гладкая, блестящая, со сверкающим медным выступом. Способен пробить даже вавилонскую стену»[166].

Анна Комнина писала это примерно в 1145 году, в конце своей долгой жизни, и, без сомнения, медная выпуклость в центре щита — это вставка середины XII века^{33}. За исключением этого, картина, которая вырисовывается из ее описания, поразительно похожа на то, что представлено на ковре Байё, которого она, безусловно, не видела.

Более того, здесь можно провести более конкретные аналогии касательно еще одного аспекта. Нам хорошо известно о важности конных войск для экспедиций Вильгельма Завоевателя в Англию, на ковре Байё полностью запечатлены подвиги норманнских всадников в битве при Гастингсе (см. илл. III). Но особые навыки норманнских всадников были хорошо известны и на Востоке, к первой четверти XII века норманнский тип атаки и «прославился», и внушал страх. Считали, что эта атака почти «неотразима», а ее эффект был таков, как «если бы в стенах Вавилона проделали дыру»[167]. Поэтому неудивительно, что в первом крестовом походе тактика турок сводилась в основном к уменьшению эффекта этой труднопреодолимой атаки, и, как мы покажем ниже, отличительной чертой военного искусства Боэмунда стало введение контрмер, чтобы сделать натиск своих конных рыцарей действенным.

Анна Комнина не всегда четко различала норманнов и других «франков», но справедливость ее замечаний доказывается тем, что большинство побед норманнов в период с 1050 по 1100 год были победами конницы над пехотой. И здесь, между двумя наиболее ранними и наиболее значимыми победами норманнов, действительно можно провести прямые аналогии. Это победы в битвах при Чивитате в 1053 году и при Гастингсе 13 лет спустя. Оба этих сражения довольно подробно описываются в ранних источниках. О первом рассказывают Вильгельм из Апулии и биографы Папы Льва IX, а о втором — Вильгельм из Пуатье и автор поэмы Кармен[168]. Все эти писатели подчеркивают, что в конечном итоге успех норманнам обеспечили рыцари на лошадях, сражающиеся против пехотинцев. Известно, что в битве при Гастингсе против пехоты Гарольда, закрепившейся на вершине горы, норманны применяли повторяющиеся атаки рыцарей. Но и в битве при Чивитате похожая тактика привели к схожим результатам. Атаки норманнов и там были конными, решительными и повторяющимися. Главное сопротивление исходило от пеших швабских наемников Папы, которые сначала сражались в очень сомкнутом строю, «как стена»^{34}, потом перегруппировались в расчлененный строй в две линии и наконец были окончательно разбиты[169]. Сходство с действиями воинов Гарольда в битве при Гастингсе абсолютно очевидно. Они тоже организовали сомкнутый строй, плотно сведя щиты, и прошло немало времени, прежде чем норманнам все-таки удалось сломить их сопротивление.

Конные атаки, столь успешно примененные норманнами в битвах при Чивитате и Гастингсе, разработаны были, несомненно, с расчетом на массовый шок врага. Но со временем они превратились в совокупность индивидуальных атак. Скорее всего, именно по этой причине в случае неудачи в подобной атаке командующему было трудно перегруппировывать всадников, чтобы они смогли предпринять вторую попытку. Контролировать ситуацию на поле сражения было сложно. И тем не менее в битве при Чивитате, когда итальянцы бросились бежать, Ричард из Аверсы сумел остановить всадников, преследовавших итальянцев, и перегруппировать их для нового наступления на швабов. А в критический момент битвы при Гастингсе Вильгельму Завоевателю удалось, хотя и не без сложностей, сплотить своих замешкавшихся всадников и вновь отправить их на гору для заключительной атаки[170]. Такая дисциплина на поле брани, где наверняка царила неразбериха, было бы невозможна, если бы норманнских всадников (а также и их лошадей) не тренировали заранее, чтобы достичь некоторой слаженности в действиях. В данном контексте было бы интересно узнать, каковы были, например, в мирное время обязанности Жильбера дю Пина, который был не просто вассалом Рожера де Бомона, но и его princeps militiae[171], а «характерная сплоченность» конного контингента норманнских лордов в битве при Гастингсе уже отмечалась[172].

Существуют свидетельства, на основе которых можно полагать, что в битве при Гастингсе подобная дисциплина подверглась суровому испытанию и выстояла. По словам и Вильгельма из Пуатье, и автора Кармен, в самый разгар сражения норманнские всадники согласно приказу успешно симулировали побег, соблазнив тем самым противника на преследование, но после этого они развернулись и сокрушили врага[173]. Этот маневр столь трудновыполним в момент суровой борьбы, что несколько современных комментаторов отказываются верить в то, что он когда-либо применялся, и утверждают, что подобное заявление было сделано лишь для того, чтобы скрыть то, что на самом деле было беспорядочным отступлением[174]. Могло быть и так, но этот тактический прием часто использовали и в других боях того периода. В 1053 году норманны воспользовались этим приемом близ Арквеса, применили его в 1082 году против императорских войск в битве при Лариссе[175], а когда в 1099 году крестоносцы пришли в Сирию, то обнаружили, что для мусульман подобная тактика — это нечто привычное[176]. Более того, этот прием не только часто применялся, это был один из тех приемов, к которым (как кажется) норманны были особенно привязаны. Они, несомненно, воспользовались этим приемом в бою у Мессины в 1060 году. Говорят, что в битве при Касселе в 1071 году этой тактикой пользовался Роберт Фландрский (его союзниками были норманны), а в битве при Артахе в 1105 году турки применили ее против норманнов. Таким образом, у нас, видимо, есть все основания не отказываться столь поспешно от более ранних утверждений о том, что этот прием успешно применялся в 1066 году в битве при Гастингсе. Если это так, то это выдающийся пример дисциплины и умения норманнской конницы того периода.

Нет сомнений, что своими успехами норманны в значительной степени обязаны военным качествам своих особым образом вооруженных всадников. Однако можно легко впасть в преувеличение этих качеств. Если в битве при Гастингсе армия Вильгельма по оценкам состояла примерно из 7000 человек и только малая доля из них была вооружена полностью и сражалась верхом, то более позднее утверждение о том, что в битве при Чивитате на стороне норманнов выступило 3000 конных воинов[177], представляется весьма сомнительным. И действительно, во второй половине правления норманнов в Англии, когда для Вильгельма ситуация была гораздо более благоприятной, общее количество всадников, на чью службу мог рассчитывать Завоеватель взамен на грамоты, пожалованные им в Англии в период с 1070 по 1087 год, вероятно, не превышало 5000 человек, и никогда нельзя было рассчитывать, что все они станут служить одновременно. В Италии и на Сицилии всадников наверняка было еще меньше. В начале 1061 года при высадке на Сицилию у Рожера было примерно 160 всадников, а общее количество всадников, прибывших в том же году в два этапа через Мессенский пролив для взятия Мессины, составляло примерно 450 человек. Утверждали, что в следующей кампании у Рожера было 700 рыцарей, но мог ли он до 1091 года вывести на поле брани одновременно более тысячи разнообразно вооруженных конных воинов, остается под вопросом[178].

В таких обстоятельствах норманны, конечно же, зависели от вспомогательных войск, где большинство составляли пехотинцы. Нанимали их по-разному. Как некогда норманны служили многим за деньги в Италии, так теперь они сами масштабно и с прибылью для себя во многих завоеванных странах использовали наемные войска. Особенно хорошо, например, подтверждается важность наемников в военных делах англо-норманнов[179]. Для своей экспедиции 1066 года Вильгельм вербовал наемников по всей Западной Европе, а после его коронации численность подобных войск увеличилась за счет прибывших служить ему за деньги англичан. В 1068 году он распустил многих из этих оплачиваемых воинов, но для войны на севере в 1069–1070 годах нанял еще больше. Утверждают, что сокровища, захваченные им в 1070 году в английских монастырях, скорее всего, были использованы для того, чтобы расплатиться с солдатами, которые в 1072 году последовали за ним в Шотландию, а в 1073 — в Мэн. Примерно в 1078 году за счет денег, полученных в результате конфискации имущества восставших норманнов, Вильгельм увеличил количество наемников. Собранный в Англии в 1084 году очень высокий налог, скорее всего, использовали, чтобы в следующем году профинансировать переправу из Нормандии весьма значительных сил, но даже при этих условиях поднялся бунт из-за сборов, необходимых на содержание этого войска.

В Италии и на Сицилии норманны также широко использовали солдат, набранных в странах, которые они стремились завоевать. Пришедшие с Робертом Гвискаром в Чивитате калабрийцы служили ему, скорее всего, за деньги; в южной Италии наемников вербовали, чтобы поддержать экспедиции Рожера на Сицилию в 1060, 1061 и 1072 годах[180]. Наемные войска из Апулии в 1071 году помогали норманнам захватить Бари, известно также, что когда десятью годами позже Роберт Гвискар и Боэмунд пересекали Адриатику, то их сопровождали солдаты из Калабрии[181]. Но еще большего внимания заслуживают обстоятельства похода Роберта Гвискара на Рим в 1084 году. Хроники сообщают, что в начале 1083 года, чтобы заплатить солдатам, с которыми через год Гвискар собирался в поход против Генриха IV, он обложил очень высокий данью Бари и собрал значительный налог со всей Апулии и Калабрии[182]. Армия, разграбившая в 1084 году Рим, была, конечно, очень разнородной по составу, но в ней были и сарацины[183], а мусульманские войска находились в постоянном услужении у Рожера «Великого графа». Очевидно, что в этот период норманны всюду использовали наемников, и это некоторым образом объясняет (хотя и не оправдывает) то тяжкое налоговое бремя, которое пришлось нести их подданным.

Вспомогательные войска норманнов пополнялись не только за счет наемников. Они комплектовались также за счет уже существовавших в покоренных странах военных соединений. В войнах против греков в Апулии помощь норманнам оказывало организованное народное ополчение ломбардских городов[184], и есть все основания полагать, что позже Роберт Гвискар использовал те структуры, которые греки разработали в Италии для обеспечения местной обороны. После 1066 года норманны вновь полностью использовали учреждения саксонской Англии. Какова бы ни была точная природа англо-норманнского фирда^{35}, или каковы бы ни были обязательства при службе в нем, несомненным остается то, что норманнские короли Англии прибегали к услугам ополченцев, которых норманны набирали в графствах и сотнях Англии[185]. К помощи набранных таким образом солдат прибегали, например, в 1075 году, чтобы подавить бунт эрлов, а Вильгельм Рыжий, начиная свое правление, успехами в борьбе против брата Роберта и Одо, дяди епископа Байё, во многом был обязан народному ополчению юго-восточного графства[186].

Большая часть вспомогательных войск, нанятых норманнами, воевала в пехоте^{36}. Некоторого внимания заслуживает то, как норманны использовали солдат-пехотинцев в своих завоеваниях. Ценность пехотинцев Завоеватель обнаружил уже в 1051 году при осаде Домфрана и Алансона, а после 1066 года нанятые в Англии солдаты-пехотинцы оказали значительную помощь при захвате в 1075 году Нориджа, и в 1088 году — при осаде Тонбриджа и Рочестера[187]. На юге в основном происходило то же самое. Осуществить в 1071 году захват Бари, в 1082-м — Дураццо и в 1084-м — Рима удалось наверняка не только стараниями пеших рыцарей, но и нанятых солдат-пехотинцев. Известно, что для осады Козенцы в 1091 году, Кастровиллари в 1094-м, Амальфи в 1096-м и Капуи в 1098-м Рожер «Великий граф» тоже использовал сарацин-пехотинцев[188]. Захват городов и крепостей был сопутствующим обстоятельством норманнского прогресса, и прийти к этому без помощи воинов, сражающихся пешком, было бы невозможно.

Роль пехоты при таком способе ведения войны, как осада, самоочевидна. Однако вопрос о том, как в решительном сражении наилучшим образом сочетать действия пехотинцев и натиск всадников, стал для норманнских лидеров навязчивой проблемой. Определенный прогресс в решении этой проблемы можно обнаружить, если проследить развитие военной тактики норманнов в период с 1050 по 1100 год. Ясно, что пехотинцы, пришедшие с Робертом Гвискаром, в битве при Чивитате играли лишь второстепенную роль[189]. С другой стороны, в битве при Гастингсе Вильгельм максимально использовал пехоту. Пехота — сначала лучники, за ними воины, вооруженные пращой, а следом еще более тяжеловооруженные пехотинцы — вышла на свои позиции перед отрядами рыцарей еще до начала боя. Их целью было выманить обосновавшихся на горе людей прежде, чем всадники начнут штурм. Как мы уже видели, исход битвы долго был неясен. Но Вильгельм предпринял успешную попытку скоординировать действия своих лучников и всадников, что фактически и обеспечило ему победу.

Боэмунд, воюя в абсолютно иных условиях, сумел еще больше развить тактику взаимодействия пехоты и всадников. В первом крестовом походе он столкнулся с новым типом сопротивления: турки при обороне полагались не на численность войск, а на их мобильность. Поэтому ему было необходимо не только занять позиции до того, как могла быть проведена конная атака, но и защитить фланги атакующих всадников от конных лучников, которые составляли наиболее действенную часть турецкой армии. В данных обстоятельствах Боэмунд, во-первых, для нейтрализации турецкой тактики окружения создал специальный резерв рыцарей, которыми имел обыкновение командовать сам, а во-вторых, сформулировал новые обязанности своих многочисленных пехотинцев. В битве при Дорилее в июле 1097 года он обратил внимание на общие действия пехотинцев и решил, что в будущем солдаты-пехотинцы должны, повинуясь единому руководству, решительно поддерживать все усилия рыцарей. Результаты проявились уже в «Великой битве» за Антиохию 28 июня 1098 года. Тогда (как и в битве при Гастингсе) перед рыцарями из окруженного города появились солдаты-пехотинцы, но теперь их целью было не сколько атаковать врага, сколько защищать норманнских всадников от флангового удара, пока последние не будут готовы провести «неотразимую» атаку[190]. Как оказалось, гарантией бегства армии Кербога и основания Антиохийского княжества послужила именно такая организация атаки. В истории военных действий норманнов второй половины XI века эти три победы: в битвах при Чивитате (18 июня 1053 года) и Гастингсе (14 октября 1066 года) и в великом сражении за Антиохию (28 июня 1098 года) — образуют как логический, так и хронологический ряд.

Не менее примечательно и постоянное взаимодействие норманнских сухопутных сил и флота. Как только норманны решили перенести боевые действия на территорию Сицилии, они тут же столкнулись с проблемой морского транспорта. Но собственных кораблей у них не было, а поначалу не было и корабельных плотников или специалистов, которые могли бы корабли сконструировать^{37}. Поэтому они полагались на корабли, которые смогли получить в завоеванных ими портах Апулии и Калабрии, например в Отранто, Бриндизи, Реджо. Ранее византийские правители вынуждали эти города предоставлять им корабли для обороны, норманны возобновили эти договоренности. Но они наняли и корабли, и моряков и таким образом стали обладателями коллекции разнообразных судов, которые в 1060 и 1061 годах перевезли первые норманнские экспедиции через Мессинский пролив на Сицилию[191].

Однако очень скоро норманны стали строить для себя корабли сами. Возможно, норманнский флот существовал во времена герцога Роберта I[192], но причиной активного строительства кораблей (что столь наглядно изображено на ковре Байё) стало вторжение его сына в Англию. Количество кораблей, доставивших армию Вильгельма на другую сторону Ла-Манша в ночь с 27 на 28 сентября 1066 года, оценивают по-разному. Все они, вероятно, были разных типов и размеров. Но плодом главных усилий кораблестроителей, несомненно, являются изображенные на ковре Байё корабли с клинкерной обшивкой и с изящно вздымающимися парусами^{38}. Незадолго до этого норманны с юга тоже начали строительство кораблей. Возможно, что корабли появились к моменту наступления норманнов в 1076 году на Трапани; для вторжения в Византию в 1081 году собственные корабли, конечно же, создал и Роберт Гвискар[193]. В 1085 году для нападения через год на Сиракузы Рожер «Великий граф» приказал начать строительство флота в Калабрии, и нет сомнений, что в 1090 году эти суда влились в состав экспедиции, отправлявшейся на Мальту[194].

Тем не менее норманны по-прежнему во многом зависели от кораблей, которые они реквизировали, и моряков, которых они насильственно привлекали к службе. Моряки, служившие Завоевателю и его сыну после 1066 года, скорее всего, тоже были англичанами, а уже в 1096 году внук Танкреда Готвилльского потратил большую сумму, чтобы нанять итальянские корабли и силами 200 гребцов перевезти через Адриатическое море 1500 солдат и 90 лошадей[195]. Известно, что для своего похода на восток в 1081 году Роберт Гвискар собирал корабли и моряков не только в таких итальянских городах, как Бриндизи и Отранто, но и в портах Иллирии, например в Рагузе, а Рожер в это время продолжал пользоваться кораблями из Реджо и сицилийских городов: Мессины, Катании и Сиракуз[196]. Особого внимания, возможно, заслуживает тот факт, что один из самых могущественных флотов Средневековья появился и применялся в норманнском королевстве Рожера II Сицилийского. Но это произошло в XII веке, и хотя Роберт Гвискар и его сын Рожер заслуживают за свои начинания всяческого уважения, все же в их период достичь удалось лишь ограниченного прогресса. Во второй половине XI века норманны все еще повсюду напрямую зависели от кораблей, созданных другими, и от моряков, нанятых в завоеванных ими землях.

И тем не менее то, как они использовали собранный флот, весьма примечательно. Действия норманнов на суше близ Мессины в 1060 и 1061 годах интересны тем, что сюда лошади впервые были доставлены по морю[197]. Возможно, этому трудному искусству норманны научились у итальянцев, которых еще раньше для этой цели использовали греки, и норманны, естественно, использовали любые инструкции, какие могли получить. Мессинский пролив очень узкий, и хотя воды в нем не всегда спокойные, они все же защищены, а норманнский участок Ла-Манша открыт и его незащищенный отрезок составляет более 20 миль, а протяженность переправы от Отранто до острова Корфу — почти 60 миль. Но лошади, совершившие в 1066 году вместе с Вильгельмом переправу на его небольших судах, на ковре Байё имеют привлекательный вид, а о Роберте Гвискаре совершенно точно сказано, что, переправившись в 1081 году через Адриатику, он привез с собой лошадей[198]. Вопрос этот и в самом деле чрезвычайно важен. В этот период успех норманнов в сражениях самым непосредственным образом зависел от атаки конных рыцарей, но для этого были нужны хорошо выдрессированные лошади, и как в Англию, так и на Сицилию, их было необходимо доставить на кораблях. Поэтому не будет преувеличением предположить, что успешная транспортировка лошадей по морю была существенным вкладом в победу норманнов на суше^{39}.

Всем норманнским завоеваниям того периода, очевидно, способствовали скоординированные действия флота и сухопутных войск. Построенный Вильгельмом Завоевателем флот сделал возможной военную кампанию, кульминацией которой стала битва при Гастингсе, и в 1066 году именно факт господства Завоевателя в водах малых морей, отделяющих Великобританию от континента, предоставил ему возможность, находясь в Англии, получать крайне необходимое для него подкрепление[199]. Захватить в 1071 году Бари вновь помогла одновременная блокада с суши и моря, а сразу после падения города флот не только перевез норманнские войска в Катанию, но и принял участие в совместной операции против Палермо, причем Роберт Гвискар со своими кораблями отправился дальше вдоль северного побережья, а Рожер с большей частью сухопутных войск покинул Катанию. Эту осеннюю кампанию 1071 года можно сравнить с кампанией Вильгельма Завоевателя против Шотландии в 1072 году. В 1071 году для защиты Английского королевства он реквизировал корабли, в 1072 году направил морские и сухопутные войска в сторону Шотландии и при помощи кораблей взял страну в блокаду, а сам с сухопутными войсками отправился через залив Ферт-оф-Форт.

Соответствие с тактикой, используемой на Сицилии годом ранее, — абсолютно полное.

На протяжении всего XI века для транспортировки и блокады норманны повсюду использовали корабли. Например, в 1077 году после осады, в которой принимали участие и корабли и войска, Роберту Гвискару сдался Салерно, Ричард из Капуи использовал тот же метод против Неаполя (хотя на этот раз безуспешно)[200]. Корабли Роберта Гвискара между тем направлялись к побережью Далмации, и в 1081 году его флот доставил норманнские экспедиционные войска на остров Корфу[201]. Пожалуй, норманнам повезло, что в этот момент византийский флот находился в состоянии упадка^{40}, так как противостояние в Адриатическом море даже одному венецианскому флоту им далось уже с трудом. Венецианские корабли не только одержали победу над норманнами у Дураццо в 1081 году, но и продолжали решительное сопротивление норманнам на море весь 1084 год, пока сами не потерпели поражение чуть позже в том же году и в 1085 году[202]. Норманны тем временем продолжали десантные операции. В 1086 году в результате длительной осады с моря и суши сдался город Сиракузы. В 1088 году, чтобы отобрать у своих врагов Певенси, Вильгельм Рыжий провел более мелкую операцию с использованием кораблей[203], и в 1090 граф Рожер предпринял свою великую экспедицию по морю на Мальту. Таким образом, успешное применение кораблей для поддержания войск на суше норманны продемонстрировали на севере в 1066, 1071, 1072 и 1088 годах, а на юге — в 1071, 1081, 1086 и 1090 годах. Неудивительно, что одно из первых распоряжений Боэмунда в 1099 году, когда владение Антиохией было еще не прочным, должно было обеспечить сотрудничество с генуэзским флотом[204].

Несмотря на очевидные различия между норманнскими завоеваниями с 1050 по 1100 год, все они в первую очередь являются заслугой элиты из рядов конных и хорошо вооруженных рыцарей, действующих в тесной связи с солдатами-пехотинцами, а в случае необходимости их поддерживал флот. Именно эта слаженность в действиях между всадниками и пехотинцами, между сухопутными и морскими силами, стала отличительной чертой норманнских военных мероприятий второй половины XI века. Но эффективность этих действий напрямую зависела еще от одного фактора: единого командования в каждом критическом случае. В этом вопросе норманны XI века имели небывалый успех. Не было такого случая, чтобы Роберту Гвискару не удалось скоординировать действия своих рыцарей и рыцарей, нанятых в Калабрии и Апулии, или чтобы в случае необходимости его мобилизованные к войне корабли не сумели оказать поддержку и тем и другим. То же касается и Вильгельма Завоевателя: в битве при Гастингсе он продемонстрировал высокий уровень контроля над всеми своими войсками — конными рыцарями, солдатами-пехотинцами и лучниками. Более того, в последующие годы и он, и Вильгельм Рыжий всегда умели создать единое сплоченное войско из феодальных рыцарей, появившихся в Англии при норманнах, и пехоты англосаксонского народного ополчения. Граф Рожер тоже не только жаловал земли на Сицилии своим феодалам, но и сочетал их военную службу со службой наемников из сарацин. И наконец, Боэмунд. Наиболее специфичным из его тактических приемов было использование пехоты исключительно для поддержки конных рыцарей.

Вышеупомянутые норманны, безусловно, были людьми выдающимися, но столь же недюжинные способности проявили и многие другие норманнские лидеры. Яркий жизненный путь принца Капуи Ричарда I является следствием не только его военной ловкости, но и грубой силы, Вильгельма Рыжего современники считали одаренным командующим. Джордан, незаконнорожденный сын графа Рожера, сделал личный вклад в непростую совместную операцию, результатом которой стало падение в 1086 году Сиракуз, а Танкред проявил себя как достойный восхищения приверженец Боэмунда. В Италии продвижению норманнов способствовали такие люди, как Вильгельм де Грантмесниль и Вильгельм, сын Танкреда Готвилльского, который был первым графом «Принципата»[205]. В завоевании Англии норманнам во многом помогли эрл Херефорда Вильгельм Фиц-Осберн (погиб в битве при Касселе в 1071-м), Рожер II из Монтгомери, ставший эрлом Шрусбери, и Роберт, граф Мортейн, единокровный брат Вильгельма Завоевателя. Военные способности проявили не только светские магнаты норманнов. Роберт де Грантмесниль, например, будучи аббатом монастыря св. Эуфемии в Калабрии, вместе с Робертом Гвискаром на весьма профессиональном уровне защищал Викальви, а епископы Байё и Кутанса — Одо и Жоффруа — с успехом провели в Англии крупные карательные экспедиции[206].

Умелое руководство и общая мораль помогли норманнам решить одну из главнейших военных проблем того времени. Используя новую военную тактику, одержать победу можно, но потом ее необходимо еще и удержать, контролируя огромные пространства завоеванных территорий ограниченным количеством войск. Метод, избранный повсюду в данной ситуации, — это возведение укрепленных опорных пунктов, в каждом из которых командовал надежный норманнский магнат. Важность этих норманнских замков в Англии является общепризнанной[207]. С 1067 по 1070 год там на значительном расстоянии друг от друга сооружается множество замков типа «Зеленый „остров“ и двор замка»^{41}, таких, какие изображены на ковре Байё в Доле и Ренне. Похожий опорный пункт немедленно появился и в Гастингсе, а началом строительства замка Ружмонт было отмечено подчинение Эксетера. В 1068 году Вильгельм отправился на север, и, как мы уже видели, по мере его продвижения замки появлялись в Уорвике, Ноттингеме и Йорке, а на обратном пути их построили в Линкольне, Хантингдоне и Кембридже[208]. Таким образом, замки, обычно из дерева на земляной насыпи и окруженные траншеями, но иногда, более поздние, как в Колчестере, Дувре, Ричмонде и Чепстоу, — из камня, появились в Англии благодаря норманнам в качестве военного приспособления. Ранние комментаторы особенно настойчиво утверждают, что такие замки стали существенным вкладом в успех Вильгельма.

Подобное развитие событий (хотя и менее четко) можно проследить и на юге. Там, в отличие от Англии, норманны обнаружили уже существующие замки, но они быстро научились использовать их по-своему. Самые первые поселения на территории Италии находились в горных цитаделях Аверса и Мельфи (к ним мы еще вернемся), а до 1055 года Роберт Гвискар строил замки в Калабрии, например Скрибла на реке Валь-ди Крати в Россано, и неподалеку от Козенцы, как в Сан-Марко Арджентано, так и в Скалеи[209]. Когда год спустя в Италию прибыл Рожер, Роберт Гвискар незамедлительно передал ему во владение цитадель в Мельфи, а два его брата тотчас сделали то же самое на Сицилии. Уже в 1060–1061 годах они строили замки в Сан-Марко ди Алунсио на реке Валь-Демон и в Петралия Сопрано близ Чефалу[210], а цитадель Троина еще несколько лет находилась в руках Рожера. Но параллели с английскими событиями периода 1067–1070 годов лучше всего искать в действиях Рожера после падения Палермо. Так как с 1071 по 1074 год, строя замки в Маццаре, Каласибетте и других местах, он пытался, и довольно успешно, закрепить свою власть в северной части острова^{42}. И наконец, хотя в Сирии и были совсем другие условия, более ранние действия норманнов позже могли послужить примером для преемников Боэмунда. Во всяком случае, в Антиохии и в Латакии норманны заложили замки, а в пограничных городах Артах, Атариб и Зардана шло строительство опорных пунктов (как в Йорке и Норидже). К тому же работы по сооружению замка Сахиунт, в сорока милях от самой Латакии, начались еще до 1140 года[211].

Разумно предположить, что раннее строительство замков норманнами на западе происходило в рамках определенных планов, принятых такими правителями, как Вильгельм Завоеватель и граф Рожер[212]. Конечно, место для строительства замка — как на севере, так и на юге — выбиралось очень тщательно, при этом норманны учитывали, кажется, как пригодность самого места под строительство, так и расположение замков по отношению друг к другу. Возможно, замки являлись частью согласованной военной стратегии и отдавались в подчинение могущественным и доверенным магнатам. Таким образом, Вильгельм Фитц-Осборн некоторое время был кастеляном замка в Йорке, а Генри де Бомон — в Уорике. Замок в Эксетере доверили Балдуину, сыну Жильбера, графа Брионн, а замок в Гастингсе попал под опеку Роберта, графа Эу[213]. Ту же стратегию переняли в Италии и на Сицилии. В Милето Роберт Гвискар направил своего брата Рожера, а тот, в свою очередь, вверил свои сицилийские замки наиболее важным из тех своих приверженцев, кому жаловал земли.

Тот факт, что подобными опорными пунктами владели влиятельные представители аристократии, неизбежно повышал риск возникновения феодальных бунтов, что и имело место несколько раз за указанный период. После смерти Вильгельма Завоевателя в Англии произошла короткая гражданская война, а когда в 1084 году умер Роберт Гвискар, в борьбу за наследство вступили его сыновья, братья и сторонники. Сам Гвискар столкнулся с сопротивлением феодалов в Апулии в 1074, 1078 и 1082 годах, а в Англии восстания вспыхивали в 1074 и 1102 годах. Но, как окажется позже, сотрудничество с правителями норманнские магнаты умели вести с пользой для себя, и это придавало особую важность первым, построенным и укрепленным норманнами, замкам. Эти замки служили не только связующими звеньями в линии совместной обороны, но и административными центрами, которые давали норманнам возможность навязывать свою волю на обширных территориях. Словом, норманнские замки, вверенные норманнским правителем своему надежному представителю, как минимум до 1100 года повсюду служили эффективным инструментом укрепления его позиций на захваченных землях.

В разнообразных военных действиях, проведенных норманнами во второй половине XI века, можно выделить некоторые присущие им всем характерные особенности. Различия между войнами, в результате которых появились норманнские государства Капуя, Апулия и Антиохия, и теми, в результате которых норманны завоевали Англию и Сицилию, очевидны. Но необходимо также признать и сходства. В любом из своих военных мероприятий в далеко разбросанных друг от друга землях, пытаясь разрешить индивидуальные проблемы, для достижения цели норманны прибегали к схожим военным приемам. Ни норманнские завоевания, ни их взаимосвязь нельзя объяснить без постоянной опоры на те военные приемы, которые они сами же изобрели и которыми так успешно пользовались.

Достижения норманнов во второй половине XI века были обусловлены не только их военной мощью. Они являлись еще и следствием особых факторов в норманнской политике — политике, наверняка связанной с более широкими движениями европейских мыслей и настроений, для распространения которых немало делали и сами норманны. Главным среди этих факторов можно назвать растущий интерес к ведению войны от лица религии. Понятие «священная война»^{43}, своим развитием во многом обязанное норманнам, наложило значительный отпечаток на политическую активность в Европе того периода. Эта идея способствовала успехам норманнов и была искажена их деяниями. Она служила объединяющей основой большинства предпринятых ими военных кампаний. Комментируя действия норманнов в период с 1050 по 1100 год, никто не посмеет пренебречь тем фактом, что норманны непосредственно связаны с развитием этой идеи^{44}.

Религиозный элемент присутствовал если не во всех, то в большинстве великих сражений на всем протяжении человеческой истории, и обращение к Богу за помощью во время боя нельзя приписать какому-то одному периоду или какой-то одной вере^{45}. Тем не менее христианский мир XI века наделил это понятие особой выразительностью, и норманны не только помогали в пропаганде этого понятия, но и сами в значительной степени находились под его влиянием. Действительно, контрастов более разительных, чем те, о которых мы говорим здесь, в истории мало. Незадолго до этого норманны справедливо причислялись к тем врагам христианского мира, против которых и велись священные войны. Поражение Рольфа Викинга у стен Шартра можно провозгласить победой христианства, а в 1053 году Папа благословил армию и начал военные действия против норманнов в Италии. Однако еще в XI веке норманны заняли видное место среди так называемых солдат Христа и, добившись такого положения, значительно облегчили себе процесс завоеваний.

Норманны использовали и поддерживали понятие священной войны, и их стали активно ассоциировать с развитием европейской политической мысли, которая, уже пройдя значительный путь, достигла своего пика лишь в те десятилетия, когда норманны осуществили свои завоевания. Современные исследователи показали, насколько постепенным был процесс, в результате которого в политической теологии западного христианского мира осуждение войны померкло, а ему на смену пришла вера в то, что при определенных обстоятельствах война дозволена и даже благословенна[214]. Этот непростой и длительный процесс часто рассматривают непосредственно в связи с крестовыми походами. Но на самом деле наиболее характерные результаты появились еще до того, как состоялся или даже был запланирован первый крестовый поход, и норманны сыграли здесь не последнюю роль. Разумеется, этот вопрос всегда рассматривался как один из самых деликатных, ибо «благословенны миротворцы», и тем, кому было предписано врага любить, канонизировать войну могло показаться сложным.

Следовательно, хотя некоторые Отцы Церкви и в частности св. Августин, кажется, признавали войну в некоторых случаях оправданной (хотя и не священной)[215], на заре Средневековья наиболее ответственные западные прелаты были больше озабочены тем, как войну осудить, сократить количество поводов к ней и ограничить ее размах. Такая практика, как прекращение военных действий в установленные Церковью дни (это могли быть определенные дни недели или время года), является свидетельством этих попыток, а на тех, кто убил или даже ранил противника в сражении, часто накладывались тяжкие епитимьи^{46}. Человек, сражающийся по приказу или в соответствии со светскими обязательствами, скрепленными религиозной клятвой, может умереть, а спасение его души окажется под вопросом. До IX века, согласно доктрине западной Церкви (хотя еще и не окончательной), войну признавали необходимым злом и с ее необходимостью соглашались только в самых исключительных обстоятельствах, но и тогда крайне неохотно.

Тем не менее в истории Церкви рано появилась вера в то, что воевать от имени Господа и с Его одобрения можно. Это видно, например, из рассказов о Константине Великом, предзнаменованием победы которого на Милвианском мосту в 312 году послужил появившийся в небе крест, но еще более яркое выражение это нашло в городе на Босфоре, в названии которого и было увековечено имя Константина и который он посвятил Святой Троице и Богоматери[216]. С IV по XI век Константинополь был не просто вторым Римом, он был столицей христианства, и все последующие восточные императоры неустанно отстаивали свою роль вооруженных защитников христианского мира. Утверждали, что император своей рукой обеспечивает выполнение воли Христа, перед его армией несли иконы, а людей непрерывно убеждали, что войны, которые они веками ведут против персов и арабов, — это войны с врагами Веры[217]. Этим духом были порождены большая часть законов и войн Юстиниана, эта теория нашла яркое отражение в военных кампаниях Ираклия в VII веке, целью этих кампаний было найти Истинный Крест. Нечто похожее произошло и в X веке: заявив во всеуслышание о неприязни врагов к христианству, македонским императорам удалось значительно расширить власть Византии. В 961 и 967 годах обе стороны сочли религиозные основания достаточными для начала войн, в результате которых в лоно христианского мира вернулись Крит, Алеппо, Антиохия и большая часть Сирии. Исходя из вышесказанного, было бы разумно сделать вывод, что к 1050 году концепция священной войны уже многие века служила частью политического сознания Византии[218].

Однако на Западе развитие этой концепции шло медленнее. Западная Церковь неохотно расставалась с осуждением войны как зла, и если не считать Испанию, то в VII веке военная экспансия ислама (что само по себе является примером священной войны и приглашением к ответным действиям) на Западе причинила меньше вреда, чем на Востоке. Признаки перемен стали заметными только после 800 года, когда Карл Великий вновь основал на Западе империю. По сути власть Карла Великого была светской, но нельзя отрицать и тот факт, что на правах признанного и воинственно настроенного представителя христианского мира он вел сотрудничество с папством. Он, вероятно, заявлял, что защищать Церковь от врагов — это его обязанность, а Папа Стефан II, вероятно, уверял его, что «пока вы ведете войну от имени святой Церкви, Иисус Христос будет отпускать вам грехи ваши»[219]. Подобные заявления можно считать дипломатической речью, но факты наполняют их смыслом. Нельзя забывать, что в Италии Карл Великий защищал Папу, воспоминания о других последствиях его кампаний еще ярче. Разве результатом его войн в Германии не стала принудительная христианизация саксов? И разве он не совершил если и не успешный, то, по крайней мере, героический поход против сарацин в Испании, результатом которого стало его поражение близ Ронсеваля? Растущее в Западной Европе воодушевление по поводу священных войн впредь будет неразрывно связано с воспоминаниями о Карле Великом и с легендами вокруг его имени.

После смерти Карла Великого ситуация в Европе была особенно благоприятной для дальнейшей пропаганды этих идей. В период с 850 по 1000 год западный христианский мир чувствовал, что его обступают враги. Сарацины, завоевав Сицилию, угрожали Италии и неумолимо продвигались к северу Испании. Венгры так яростно теснили с востока, что сила их набегов ощущалась даже по соседству с Парижем. На севере яростные атаки проводились из Скандинавии. Неудивительно, что в разгар этого острого и затянувшегося кризиса политические и религиозные мотивы войны смешались. Писатели того периода — франки, англичане и итальянцы — никак не различают между собой тех, кто так настойчиво атаковал западный христианский мир. В основном всех их называют просто pagani (язычники) или infideles (неверные), а войны против них можно описывать не только как попытку самосохранения, но и как защиту Веры. Так оно, видимо, было и на самом деле. После поражения при Чиппенхэме в 878 году христианство принял Гутрум, при схожих обстоятельствах, после поражения при Шартре в 911 году, крестился и Рольф Викинг, это его поражение стало истинным началом средневековой Нормандии. Примерно 40 годами позже Оттон Великий не без оснований заявил, что «защита нашей Европы неразрывно связана с растущей роскошью христианских богослужений»; вполне естественным считалось и то, что, отправляясь в 955 году к Лечфельду, где он одержал победу над венграми, ему следовало иметь при себе священные реликвии. К началу XI века западноевропейская мысль уже была готова принять идею священной войны.

Теперь-то и началось то глобальное движение, которое затронуло всю Европу и главенствующая роль в котором принадлежала норманнам. Подтолкнуло к этому в первую очередь само разнообразие причин: некоторые из них были политическими, некоторые — психологическими, а некоторые, наиболее строгие, — церковными, но все они были взаимосвязанными, и в каждой из них норманны имели свой непосредственный интерес. Главным здесь было то, что в результате войн предшествующего периода усилилось давление на границы христианского мира, и с наступлением XI века здесь уже не чувствовали себя в безопасности. В первой четверти XI века, например, ослабло и изменило свой характер влияние Скандинавии на западе, а с 1000 года христианским государством можно считать Венгрию. Принятие христианства на севере и обращение Венгрии в христианство в самом деле имели огромное политическое значение, и символами перемен в XI веке стало в Норвегии появление канонизированного короля Олафа (в лоно Церкви его принял архиепископ Руанский), а в Венгрии — правление св. Стефана[220]. Образцом новой политики стал визит Кнута Великого в 1027 году к храмам Рима, визит прошел в условиях успешного противостояния на юге со стороны македонских императоров исламу, во власти которого все еще находились Сицилия и часть Испании. То есть теперь Западная Европа освободилась от постоянной угрозы нападения и любые возможные в будущем религиозные войны носили бы скорее наступательный характер, нежели оборонительный. Велись бы эти войны скорее в надежде расширить границы христианского мира, нежели с целью отстоять существующие.

Этот процесс ускорил растущее осознание единства и единой воинственной цели западного христианского мира. Благодаря распространению церковных реформ бургундским монастырем Клюни и его ответвлениями, к началу XI века западная церковь уже ощущала прилив новых сил, в тот же период начала появляться и феодальная аристократия, чье привилегированное место в обществе зависело от исполнения определенных военных обязанностей. Это — два различных процесса, но иногда они вступали во взаимодействие. Их взаимное влияние заметно уже на ранних этапах развития Нормандии, и подобный факт наблюдался не только в герцогстве Нормандия. Кое-где у клюнийских домов появились новые щедрые магнаты, и Клюни скоро обратился к ним за вооруженной поддержкой. Подобные настроения заметны и в появившейся страсти к паломничеству, которое стало знаком этой эпохи[221]. Показательно, возможно, и то, что Клюни не только выступал в защиту паломничества в святые земли, но и контролировал многие маршруты паломников. Во всяком случае, поток проходящих через Европу паломников постоянно рос, и шли они в основном в трех направлениях: к базилике в Риме, к гробнице св. Иакова в Компостелла и к святым местам в Палестине.

Паломничество — это акт Веры, иногда к нему относились как к последнему путешествию. Вера в то, что паломничество будет духовно благотворным и, возможно, даже поможет искупить грехи, в XI веке вдохновила не одного пилигрима. Но в некотором смысле паломничества были также и совместной работой ради простого спасения христиан, паломничества способствовали вере в единство католического христианского мира, и без них этого чувства могло не быть. Это явление оказало воздействие на все классы общества. Среди самых «известных» грешников той эпохи были Фульк Нерра, граф Анжу, он совершил три путешествия в Святую землю, и Жоффруа, граф Бретани, он отправился туда же в 1008 году. В 1034 году викинга Харальда Сурового, позже ставшего королем Норвегии и погибшего в битве при Стэмфорд-Бридж, можно было встретить на берегах реки Иордан. Едва успели в 1052 году остыть тела убитых и едва пришла в себя изнасилованная аббатиса, как свершивший все это Свейн Годвинсон уже отправился босиком в Иерусалим, в путешествие, во время которого и умер[222]. Таковы были выдающиеся люди, откликнувшиеся на этот порыв, но сила этого призыва никоим образом не ограничивалась кругом важных лиц. О «бесчисленных толпах» паломников пишет летописец Родульф Глабер[223], и факты свидетельствуют, что едва ли он преувеличивал. Рим, хранилище стольких реликвий, никогда не почитали больше, чем в тот период, в те же годы огромное количество паломников из всех уголков стекалось в Компостеллу. А из Германии в Палестину под предводительством своих епископов отправилась группа численностью не менее 7 тысяч человек[224].

И во всем этом норманнам принадлежала заметная роль. В большинстве крупных паломничеств как минимум были их представители, а в герцогстве рвение к паломничеству усердно поощрялось[225]. У норманнов было и свое собственное место паломничества — гробница св. Михаила «в пучине морской», и, как мы уже видели, особый интерес они проявляли к известной усыпальнице в монастыре Монте-Горгано в Абруцци. Кроме того, герцог Нормандии организовал великое паломничество в Палестину, которое прошло под руководством Ричарда, аббата монастыря св. Ванна в Вердене, а девятью годами позже отец Вильгельма Завоевателя герцог Роберт I покинул свое герцогство и отправился в паломничество в Иерусалим, откуда ему так и не суждено было вернуться[226]. Церковное возрождение в провинции Руан теперь было полностью подготовлено, и как раз в тот период, когда норманны всячески поощряли воспламеняющийся в Западной Европе религиозный энтузиазм, новую аристократию готовили к военной службе. К 1050 году два этих разных, но взаимосвязанных процесса скомбинировались таким образом, что атмосфера, сложившаяся на территории всего западного христианского мира, а не только в Нормандии, была более благоприятной для ведения религиозных войн, чем когда-либо.

Изменения нашли свое отражение даже в формах народного почитания. Умножалось, например, количество случаев благословления мечей, росло количество литургических богослужений о победе[227]. Одновременно шло развитие культа святых воинов[228]. Безусловно, продолжали почитать и традиционных святых, в чью честь в Риме воздвигались соборы, например св. Себастьяна и св. Лаврентия, и тех, кто предпочел мученическую смерть служению в римской армии. Еще лучше настроения XI века отражает растущий интерес к столь любимому норманнами святому Михаилу, архангелу-воину, и к святому Гавриилу, «главе ангельской стражи». Возможно, что в Испании существовал ранний культ св. Иакова как миролюбивого человека, но в XI веке за этим святым полностью закрепилось имя Santiago Matamoros, убийца мавров. Разве в IX веке он не привел христиан к победе в битве при Клавихо и разве не мог он вступить в бой от лица христианского мира еще раз?[229]. Конечно, здесь очень легко впасть в преувеличение. Увлечения той эпохи были слишком разнообразными, чтобы попытаться свести их к единой формуле. Но общая тенденция очевидна: появившееся таким образом воодушевление становилось всепроникающим.

Наиболее яркое литературное выражение распространяющаяся идея священной войны получила в Chansons de Geste, некоторые из них совершенно четко повествуют об эпизодах норманнских завоеваний[230]. Однако здесь будет достаточно упомянуть две поэмы, одна из них датируется началом, а другая концом XI века. Первая написана на латинском языке и рассказывает о легендарных подвигах некоего норманнского герцога, а вторая — это не что иное, как известная «Песнь о Роланде», оба этих произведения имеют непосредственное отношение к характеру норманнских достижений 1050–1100 годов. Итак, примерно в первой четверти XI века появилась Lament, она была написана на латыни по случаю смерти Вильгельма Длинного Меча, второго герцога Нормандии, убитого на острове Сены в 942 году врагами Людовика Заморского, короля Франции. В поэме норманнский герцог, безусловно, наделен христианскими и феодальными добродетелями, которыми он никогда не обладал, но все же, благодаря теме повествования и дате появления, это произведение представляет особый интерес как раннее выражение идеалов священной войны. Согласно этим идеалам, теперь сын Рольфа Викинга предстает перед нами воином-христианином, который расстается с жизнью за Веру и ради христианского императора. Вот как описывается этот герой-христианин:

После этого на горе всем добродетельным людям он был предательски убит, но на небесах его сразу же приняли в число Блаженных.

Из этого видно, что понятие священной войны укоренилось в провинции викингов Галлии очень рано.

Ей равна по значимости более известная «Песнь о Роланде». Ниже мы еще вернемся к главной теме поэмы: поражению арьергардного отряда армии Карла Великого в 778 году в битве с сарацинами в ущелье Ронсеваль в Пиренеях. Самая ранняя дошедшая до нас полная версия поэмы — это сохранившаяся в Бодлианской библиотеке Оксфордского университета рукопись XII века[231]. Более того, существует распространенное мнение, что форма, в которой поэма предстает перед нами в данной рукописи и схожих с ней вариантах, возникла во второй половине XI века, возможно в период с 1080 по 1100 год[232]. Однако что касается первоначального происхождения поэмы, то об этом уже давно идут бурные дискуссии. Утверждают, что к поэме «Песнь о Роланде» следует относиться как к объекту коллективного творчества, который появился в результате постоянного, на протяжении двух с половиной веков, изменения и дополнения работы поэта, скорее всего, VIII века[233]. Другие же приводят доводы, и возможно, более убедительные, в пользу того, что поэма, в том виде, в каком мы ее знаем сегодня, является работой одного поэта XI века, но он использовал для своих целей уже существующие материалы, причем некоторые из них, может быть, уже обрели стихотворную форму^{47}. Помимо этих двух точек зрения было выдвинуто и множество промежуточных теорий. У нас нет необходимости вести здесь дебаты касательно того, был ли мнимый автор «Песни о Роланде»[234] по происхождению нормандцем, как нет необходимости и обсуждать даже гораздо более правдоподобную гипотезу о том, что в своей первоначальной форме поэма имеет некоторые особые связи с норманнами[235]. Однако вполне вероятно, что подвиги как Вильгельма Завоевателя в Англии, так и Роберта Гвискара на Балканах приписываются в поэме легендарному Карлу Великому[236]. В целом несомненно то, что герои «Песни о Роланде», описанные в Бодлианской рукописи, жили в период с 800 по 1085 год. В дошедшем до нас тексте поэмы никакая (или почти никакая) деталь не противоречит духу второй половины XI века.

Особый интерес представляет тот факт, что на создание поэмы автора в значительной степени вдохновило понятие священной войны, которое за 50 лет норманнских завоеваний достигло своего апогея. Герой Карл ведет свою бесконечную войну против язычников, «За нас Господь — мы правы, враг не прав». Карл дожил до сверхчеловеческого возраста, он сверхъестественно безгрешен. За его сном наблюдает святой Гавриил, а в бой с ним идут ангелы Господни. Более того, он не только король, но и священник. Он дает благословения, приличествующие сану священника, вместо подписи он как священник ставит крест и отпускает грехи, что может делать только священник. Тот же дух воодушевляет его последователей, и они формируют вспомогательные цели основного замысла, но все они лишь помогают автору достичь единой, главной цели. Архиепископ Турпин не только сражается сам и убивает, а затем умирает, но он также обещает спасение тем из своих спутников, кто падет в бою. Конечно, воплощение всех этих стремлений — это сам Роланд. Верно, что он сражается за «Францию», но он также сражается как настоящий и преданный вассал своего господина. Но превыше всего то, что он сражается как христианин. Его знаменитый меч Дюрандаль усыпан христианскими реликвиями, и, когда на его долю тоже выпала смерть:

Понятие священной войны, которое на протяжении стольких лет лелеяли и развивали такими разными средствами, получило полное и, возможно, окончательное выражение.

От появившегося таким образом энтузиазма выгоду получали главным образом папство и норманны. И в самом деле, едва ли было бы возможно воплотить идеи священной войны в жизнь, если бы не сотрудничество этих двух сторон. Известно, что папство уже в IX веке проявило инициативу по вопросам, имеющим непосредственное отношение к выживанию и целостности христианского мира. В 848 году тем, кто падет в борьбе за истинную веру, за безопасность своего жилища и защищая христианский мир, Папа Лев IV пообещал Божественное вознаграждение, а примерно тридцатью годами позже Папа Иоанн VII заявил, что убитые в сражении с язычниками воины могут быть уверены в своем спасении[237]. Однако вскоре папство вступило в длительный период политического упадка, и понятие священной войны долгое время использовалось для укрепления власти или для увеличения посмертного престижа светских правителей[238]. Утвердить себя в качестве настоящего лидера любой священной войны, в которой мог принять участие латинский христианский мир, папство смогло лишь во времена понтификата Льва IX, который взошел на папский трон в 1049 году. Добиться широкого признания притязаний Папы Римского на лидерство в следующие 50 лет удалось лишь благодаря поддержке норманнов.

Действия Папы Льва IX в 1053 году требуют особого рассмотрения. В тот год Лев IX не просто начал священную войну, причем начал с такой тщательностью, на какую ни один из его предшественников и не претендовал. Вдобавок к этому, он объявил войну не против язычников, а против христиан; по сути дела, против тех самых норманнов, которые вскоре, изображая из себя солдат Христа, извлекут из этого столь значительную для себя выгоду. Фактически, когда Лев IX решил выступить против норманнов в Италии, он действовал как признанный лидер войны, которая велась специально «ради освобождения христианского мира»[239]. И действительно, на том, что война носит религиозный характер, постоянно настаивал сам Папа, это же неоднократно подчеркивали и хронисты этих событий. Собрав войска в Италии и Германии, Папа благословил их со стен Беневенто, он отпустил им грехи и смягчил те епитимьи, которые они влекли за собой[240]. Далее воинов успокоили, что если они падут в бою, то на небесах их примут как мучеников. Говорят, еще перед этим обещанием Папа прокричал: «Если кого-то из вас убьют сегодня, то он будет принят на лоне Авраамовом». Нам также известно, что на смертном одре Лев IX воскликнул: «Я истинно возрадовался за наших братьев, убиенных за Господа в Апулии. Так как я видел их облаченных в сияющие золотые одежды и причисленных к мученикам»[241]. Это действительно была священная война, объявленная и проведенная Папой. Но велась эта война против тех, кто вскоре стал ее главным поборником.

При данных обстоятельствах поражение папской армии 18 июня 1053 года имеет особое значение для концепции священной войны и для роли норманнов в развитии этой концепции. Возможно, что это поражение продемонстрировало обреченность претензии на то, что ради продвижения политики христианского мира папство может прибегнуть к силе оружия и апеллировать к духовным мотивам. Как вскоре заметил хронист Лев Остийский, в битве при Чивитате имела место ордалия, и Господь отдал победу не Папе, а норманнам[242]. Как это можно объяснить? Заманчивой представляется мысль о том, что швабов считали недостойными носить имя воинов Христа, примечательно и то, что Петр Дамьенский, столь преданный сторонник реформирующегося папства, все же пришел к выводу, что военная политика Льва IX для усиления его репутации не дала ничего[243]. Несомненно, что после событий 1053 года как папство, так и норманны значительно изменили свою точку зрения на концепцию священной войны, и положение стабилизировалось только после их воссоединения шестью годами позже. Мы уже отмечали важность синода в Мельфи в 1059 году для укрепления власти норманнов на территории Италии. Но последствия появившегося тогда между папством и норманнами альянса сказались далеко за пределами полуострова. Примечательно, что заключению этого союза активно способствовал архидьякон Гильдебранд, так как ему (уже в роли Папы) преодолеть спад, который выпал на долю Льва IX в 1053 году, помогли именно события 1059 года. В роли Григория VII он осуждал светских правителей и считал, что обратиться за помощью военных сил христианского мира ради утверждения христианских прав под руководством Папы — это право и обязанность исключительно самого Папы[244].

Постепенно, главным образом при поддержке норманнов, папство освободилось от зависимости Западной империи и с 1059 по 1085 год стало с еще большей, чем когда-либо, готовностью принуждать военную аристократию к войне ради нужд христианского мира, как это интерпретировалось Римом. Папство непрерывно поставляло освященные знамена для сражений, а убитым в сражениях воинах обещало блаженство[245]. Конечно же, процесс шел постепенно. Например, до вступления на престол Папы Урбана II награждение папским флагом можно было рассматривать просто как одну из форм феодальной инвеституры, а солдатами св. Петра — milites sancti Petri — могли называться как вассалы Папы, так и те, кто взял оружие в руки во имя Веры. Однако сомнений по поводу того, как именно в годы папства Гильдебранда интерес к священной войне удалось превратить в единое объединяющее настроение на Западе, быть не может. Солдат Христа (Militia Christi) уже не представляли как отшельников, или «атлетов Христа», или той армией молящихся монахов, чьи обязанности изложены в военных символах св. Бенедикта[246]. Теперь это понятие (Militia Christi) обозначало военную мощь Запада, мобилизованную для войны под руководством папского престола. Как мы увидим ниже, возможностей исказить или извратить эти мысли было предостаточно. Однако правдой остается и то, что в течение всего этого периода — между синодом в Мельфи (1059) и смертью Григория VII (1085) — из Рима вели пропаганду чего-то такого, что было бы уместно описать как теологию вооруженных действий.

В связи с попыткой папства Гильдебранда отождествить цели священной войны и инструменты папской политики особый интерес приобретает поддержка, которую понтифики оказали норманнам в военных мероприятиях. В 1061–1062 годах, например (примерно через три года после синода в Мельфи), Александр II передал норманнам знамя и благословил их на войну на Сицилии[247], в 1064 году норманны (возможно, с одобрения Папы) отличились в экспедиции, в результате которой сарацины утратили Барбастро и он на некоторое время перешел под власть норманнов[248]. Двумя годами позже Папа вручил норманнам знамя для вторжения в Англию, а в 1070 году в Винчестере папские легаты торжественно провозгласили герцога королем[249]. Даже разногласия между Григорием VII и Робертом Гвискаром не нанесли ущерба этому сотрудничеству. В 1080 году этот самый Папа в своем знаменитом письме велел епископам Апулии и Калабрии покровительствовать «нашему самому великолепному сыну герцогу Роберту» в его походе против Византии[250] и приказал, чтобы все, кто последует за ним на войну, вели себя, как и подобает воину Христа. Герцога Апулии, об этом мы еще будем говорить, от Церкви отлучали. Но союз между папством и норманнами полностью возродился еще раз, и Гвискар у Дураццо сражался под знаменами Папы[251].

Полностью оценить смысл этого странного союза можно, только принимая во внимание медленное развитие самого понятия священной войны. Конечно, некоторые из последствий этого союза интерпретировать можно по-разному. Возможно, в Риме считали, что норманны просто получают поддержку от своего сюзерена за свое послушание. В конце концов, в том, что касается герцогства Апулия, Роберт Гвискар всегда открыто признавал свою вассальную зависимость, а одним из самых широко известных последствий завоевания Вильгельмом Англии стало подозрительное восстановление выплаты Риму «лепты св. Петра»^{49}. Тем не менее основным фактом остается и то, что при помощи норманнов концепцию священной войны папство сделало вопросом практической политики западного христианского мира как раз в то время, когда норманны свершали свои великие завоевания. И эти два процесса были неразрывно связанными.

Таким образом, размышляя об успехе норманнов во второй половине XI века, невозможно не задаться вопросом о том, насколько глубока была истинная увлеченность норманнов идеалами священной войны, или же альтернативным вопросом о том, насколько сильно нещепетильное использование этих идеалов облегчило норманнам достижение собственных целей. Однако чтобы ответить на эти вопросы, необходимо изучить чувства и сокровенные мысли людей, о которых мы можем судить только по их публичным поступкам как раз в тот период времени, когда пропаганда становилась массовым оружием политики.

К счастью, до нас дошли свидетельства современников, где великолепно повествуется о чувствах норманнов в период великой норманнской экспансии. Вильгельм из Пуатье и Аматус из Монте-Кассино, Вильгельм из Апулии и Жоффруа Малатерра — все они были пылкими почитателями норманнов и, как и неизвестный автор Gesta Francorum, все они писали для норманнских покровителей и стремились привлечь внимание норманнской аудитории. И хотя по этим причинам их совершенно справедливо можно обвинять в пристрастности, по этим же причинам во всем, что касается отображения чувств тех, к кому они обращались, или как минимум в том, что касается того, как норманнам хотелось бы, чтобы относились к их действиям в тот период, на этих авторов можно с уверенностью положиться. И здесь весьма примечательно единодушие этих четырех разных авторов. Все они используют явно привычный для всего норманнского мира эпический и легендарный материал[252], и все они, пытаясь оправдать действия норманнов в тот период, ссылаются на религию и священную войну.

Завоевание норманнами Сицилии — завоевание, которое хотя и носило светский характер, тем не менее положило конец господству сарацин на острове — безусловно, давало повод к разъяснению темы священных войн. Даже в данном случае некоторые из описаний Аматуса и Малатерры вызывают удивление. Малатерра пишет, что еще до того как они покинули Италию и направились в 1061 году на Сицилию, Роберт Гвискар выступил перед своим войском со своего рода проповедью и попросил их, прежде чем они отправятся в столь священный поход, получить отпущение грехов. Описание битвы при Черами в 1063 году достойно еще большего внимания. Повстречавшись с огромным мусульманским войском, где служили наемники с Сицилии и из Северной Африки, граф Рожер наставлял своих сторонников тоном, уместным только в случае священной войны. Он сказал, что их нельзя победить количеством, так как они доблестные солдаты армии Христа. Но и это было еще не все. Утверждают, что во время сражения появился святой Георгий — в военных доспехах, верхом на белом коне и с сияющим знаменем в руках. В таком облачении он и привел норманнов к победе[253].

Тон этого повествования, конечно же, устрашающий, но здесь можно провести параллель со взятием Палермо в описании Малатерры и Аматуса. Еще до штурма Роберт Гвискар объявил норманнам, что их предводитель — Христос, и первый же норманн, оказавшийся на стенах, осенил город крестным знамением. Еще более примечательным стал триумфальный вход норманнов в Палермо. Колонна норманнов, во главе которой, как говорят, шли Роберт Гвискар, граф Рожер и другие представители аристократии, сразу же направилась к церкви святой Марии. Но они обнаружили, что ее превратили в мечеть. Церковь немедленно очистили, а на окраине нашли живущего в нищете греческого архиепископа по имени Никодимус. Его доставили в город, в церковь, и там перед вооруженной и застывшей в почтении публикой торжественно пропели мессу. Можно было бы подумать, что в этом рассказе религиозная миссия норманнов уже достаточно проакцентирована. Но у Аматуса и теперь есть что добавить. Еще до окончания службы, пишет он, с высоты спустились ангелы и вся церковь наполнилась музыкой и светом[254].

В этих рассказах элемент сверхъестественного примечателен даже в описаниях войны на Сицилии, которая, как можно утверждать, имела религиозную подоплеку. Но подобные настроения еще более удивительны, когда их приписывают лидерам ранних норманнских войн в Италии: эти войны велись против христиан и с варварской жестокостью. Однако Ричарда из Капуи и Роберта Гвискара Аматус характеризует как «помазанников Божьих», а Малатерра считает, что все норманнские завоевания, не только на Сицилии, но и в других местах, свершались полностью под руководством Господа[255]. В этом отношении Роберт Гвискар, «самый христианский герцог», очевидно, занимал положение особенно привилегированное, и Аматус действительно может добавить, что победы ему гарантировал сам Иисус Христос. Нас уверяют, что рука Господня была с ним во всем, что он делал. В подтверждение этого приводится целый перечень видений и чудес, и можно даже утверждать, что этот грубый и жестокий воин находился под особым покровительством Девы Марии[256]. Поэтому, когда узнаёшь, что, решив перенести свои завоевания с территории Италии на Сицилию, свою священную миссию он провозгласил сам, не удивляешься. «Мое страстное желание, — говорят, воскликнул он, — заключается в том, чтобы избавить католиков и христиан от сарацин и стать орудием возмездия Господа». Нам показывают, что во всех последовавших кампаниях Гвискар настоятельно просит своих последователей принимать участие в церковных обрядах и службах. Пусть в бою их поддерживает Святое причастие. Пусть лучше верят в Бога, чем в численность войска, и пусть полагаются на Святой Дух, который за их праведные мотивы вознаградит их победой[257].

Подобные утверждения можно с раздражением или отвращением отбросить. Однако в них звучит подлинный голос XI века, и он повествует нам о некоторых из самых типичных нравов, и эти описания, созданные в оправдание подвигам норманнов в странах Средиземноморского бассейна, в любом случае можно на законном основании сравнивать с норманнским завоеванием Англии в описании Вильгельма из Пуатье. Битва при Гастингсе состоялась через 3 года после битвы при Мерами и за 6 лет до взятия Палермо. Таким образом, хронологически ее можно представить как часть норманнской кампании, как раз в те годы достигшей своего апогея; детальные комментарии Вильгельма из Пуатье о норманнских завоеваниях на севере наполнены точно таким же настроением, каким проникнуты описания предприятий норманнов на юге в описаниях Аматуса и Малатерры. По мнению одного из более поздних редакторов, Вильгельм из Пуатье, описывая норманнское завоевание Англии, обнаружил, что страстно верит в христианскую миссию норманнов[258].

Возможно, эта вера и в самом деле наложила отпечаток на его интерпретацию походов Вильгельма против Англии в 1066 году. Божественного возмездия сыну его убийцы требовала насильственная смерть в 1036 году Эдгара Этелинга. Трон св. Августина занял архиепископ-еретик Стиганд. Торжественным обещанием почитаемого короля пренебрегли, и нарушенная клятва Гарольда, данная над священными реликвиями, требовала наказания узурпатора-клятвопреступника. Вильгельм Норманнский, как и Роберт Гвискар перед вторжением на Сицилию, изображается исполнителем Божественного возмездия, и в битве при Гастингсе на его шее были освященные реликвии[259]. Вскоре в этом предприятии нашли даже элемент Божественного вмешательства. В самом начале XII века англичанин, или полуангличанин, Эдмер, родившийся примерно в 1060 году, написал свою Историю, в которой описал битву при Гастингсе. Потери норманнов были столь тяжкими, говорит он, что, по мнению выживших, с которыми он беседовал, норманны должны были проиграть, не вмешайся сам Господь. На этом основании Эдмер приходит к заключению, что победу норманнов в битве при Гастингсе следует рассматривать как имевшую место «без сомнения полностью благодаря чуду Господню»[260].

Здесь нас, конечно же, интересует не ложность или правдивость этих разнообразных утверждений, а сам тот факт, что они имели место и многие в них верили. Как в Италии, на Сицилии, а позже и на Балканах, так и в Англии норманнские завоевания по природе своей представляются священной войной, и в Европе к ним относились именно таким образом. На самом деле, добавив к соблазну наживы грабежом религиозное оправдание герцогу Вильгельму, стало проще привлекать к своим походам множество добровольцев из стран, разбросанных по всей Европе. Единодушие в настроениях среди всех этих авторов действительно весьма примечательно, и, объясняя и оправдывая смелые авантюры норманнов в конце XI века, они апеллируют к одним и тем же чувствам.

Таким образом, экспедицию Роберта Гвискара 1081 года против Византии и сам герцог Апулии, и Папа Григорий VII с особой настойчивостью причисляют к разряду священных войн[261]. В этот же период, на заключительном этапе завоевания Сицилии, Рожер энергично выдвигал те же требования. В своих хартиях он мог называть себя (по-гречески) «защитник христиан» и (по-латински) «сильный благодаря защите Господа, подпоясанный Божественным мечом, украшенный шлемом и пронзенный Божественной надеждой»[262]. Этого, несомненно, было достаточно; но, возможно, еще более важно то, что в своей булле об основании епархии Катания Урбан II приветствовал графа Рожера как «распространителя Христианской Веры»[263]. В свете вышесказанного можно оправдать Малатерру за его видение событий 1090 года: взятие Мальты Рожером — это война за спасение христиан; успех в этой войне он полностью приписывает вмешательству Бога. А иначе плененные христиане с острова не пошли бы навстречу норманнскому завоевателю с деревянными крестами в руках и распевая Kýrie eléison[264]. Тремя годами раньше долгая осада Кастроджованни закончилась, когда эмир Ибн-Хамуд, потомок святой семьи Али и родственник халифа Кордовы, сдался герцогу Рожеру и стал христианином[265].

Оценить глубину столь явно и туманно высказанных чувств чрезвычайно сложно, но принять все эти утверждения за чистую монету значило бы проявить легковерие^{50}. Связь религиозных мотивов и хищнических набегов норманнов кажется чудовищной, а тесное сотрудничество Ричарда из Капуи и св. Януария вполне может показаться неприличным. Еще более омерзительно, что успехи такого человека, как Роберт Гвискар, приписывают особому покровительству Христа и Девы Марии. Даже если Вильгельм Завоеватель и оказывал Церкви услуги, самодовольство Вильгельма из Пуатье все равно неприятно. Однако претензии норманнов на роль защитников христиан прошли через самое интересное испытание именно в связи с Рожером и Робертом Гвискаром. Конечно, Роберт Гвискар вырвал Сицилию из рук сарацин. Но необходимо помнить, что этот же человек, в чью честь свершались чудеса в Мерами, незадолго до этого прибыл на Сицилию как союзник мусульманского эмира Сиракуз. А через 3 года после религиозных церемоний, посвященных взятию Палермо, он торжественно заключил обоюдовыгодный союз с султаном Махдии Тамином, который пытался вновь обратить Сицилию в мусульманскую веру[266].

Более того: набирая войско, Рожер никогда не испытывал неудобства, отдавая предпочтение сарацинам по сравнению со своими братьями христианами. Когда в 1084 году, являясь союзником Папы, Роберт Гвискар грабил Рим, при нем были войска сарацин, а позже практика набирать именно такие войска стала постоянной. Рожер пользовался их услугами на юге Италии в 1091, 1094 и 1096 годах. И наконец, в 1098 году он привел огромный контингент сарацин для осады Капуи, и этот случай наиболее показателен. Дело в том, что в этот момент святой Ансельм, изгнанный из Англии, находился за пределами Капуи, и абсолютно естественно, что он не хотел упустить возможность обратить сарацин в веру Христа. Однако Роберт решительно не позволил ему это сделать. Без сомнения, он чувствовал, что подобная попытка может ослабить усердие его мусульманских войск[267].

Кажется, норманнские лидеры нередко использовали религиозный мотив как самое неубедительное оправдание своей бессмысленной жестокости. Тем не менее, принимая во внимание эмоциональный климат XI века, судить об их мотивах слишком категорично было бы опрометчиво. Общеизвестна привязанность Роберта Гвискара к святому Матфею, которая, возможно, была искренней^{51}; он делал Церкви щедрые пожертвования. Да и что бы ни вдохновляло Рожера I в его церковной политике, он и есть истинный основатель второй сицилийской церкви. Делать выводы об истинности чувств норманнских воинов, опираясь на достойных летописцев, фиксировавших их деяния, было бы еще менее надежно. Например, и Малатерра, и Аматус, и Вильгельм из Апулии настаивают на том, что исповедь и причастие были обычными ритуалами норманнов перед боем, и писавший несколько позже Уильям Мальмсберийский утверждает, что перед битвой при Гастингсе происходило то же самое[268].

Все они — свидетели в некоторой степени ненадежные, но то же самое писали о норманнах и такие авторы, как Лев Остийский и Родульф Глабер, а они не принадлежали к непосредственному окружению норманнов. В 1081 году некоторые из последователей Роберта Гвискара, кажется, приняли к сведению пожелания Папы Григория VII считать себя орудием Божественного правосудия. Нам сообщают, что в том же году перед штурмом Дураццо среди норманнов было замечено проявление исключительного религиозного рвения и в бой они отправились, распевая гимны[269]. К подобным заявлениям из уст друзей норманнов следует относиться с должной осторожностью, но если свидетельства по таким вопросам предоставлены их врагами, то все обстоит иначе. У византийской принцессы Анны Комнины были все основания ненавидеть как норманнов вообще, так и Роберта Гвискара в частности, и она довольно детально описала первый бой Гвискара и ее любимого отца императора Алексея I. Она пишет, что в ночь перед сражением Роберт Гвискар покинул свои шатры и со всем своим войском направился к церкви, построенной некогда мучеником Теодором. И там всю ночь напролет они искали милости Божьей, а также приняли участие в святых таинствах[270].

В свете приведенных выше примеров было бы рискованно отрицать, что в некоторых случаях норманнские воины были убеждены в своей избранности и что подобная уверенность могла способствовать их успехам на военном поприще.

Как бы то ни было, вопросов по поводу эффективности того, что Аматус называл духовной стратегией норманнов того периода, быть не может. Не может быть сомнений и в том, что чувства, порождаемые концепцией священной войны, и пропаганда, ею вызванная, служили целям успеха и объединения всех норманнских достижений второй половины XI века. Все это с особой яркостью и индивидуальностью подчеркивает сирийская кампания Боэмунда в 1099 году, результатом которой стало появление норманнского Антиохийского княжества. Но незадолго до первого крестового похода те же религиозные чувства, истинные или мнимые, повлияли на военные мероприятия норманнов в Европе. Силу этих страстей можно оценить, взглянув на те традиции, которые они зародили и которые сохранились. Разве Данте в XIV веке, созерцая в Раю блаженных среди защитников христианского мира, не поместил в небесах Марса наряду с Карлом Великим и Роберта Гвискара?[271]

Несмотря на индивидуальные особенности, все норманнские кампании 1050–1100 годов можно считать составной частью единого процесса, который повсюду был отмечен идентичными способами действий и согласованными принципами политического курса. В результате сформировалось нечто, что уместно было бы назвать норманнским миром XI века[272]. И современники это, скорее всего, очень хорошо осознавали. Так, дошедшая до нас версия хроники Аматуса из Монте-Кассино (чьей темой были подвиги Ричарда из Капуи и Роберта Гвискара) начинается с главы, где сводятся воедино норманнское завоевание Англии, участие норманнов в борьбе с сарацинами за Барбастро в Испании и норманнские кампании в Италии[273]. Схожим образом поступает и Жоффруа Малатерра (до переезда в Калабрию он наверняка был монахом в Нормандии), свое повествование о норманнских завоеваниях на Сицилии он начинает с рассказа о том, как в X веке в Нейстрии обосновался Ролло Викинг[274]. А тем временем те же настроения на другом конце Европы выражал и Вильгельм из Пуатье: он мог похвастаться мудростью и доблестью норманнов не только дома, но и попросить их врагов в Англии припомнить то, как норманны захватили Апулию, как они покоряли Сицилию и наводили ужас на сарацин[275].

Очевидно, что по существу эти хронисты не зависели друг от друга, но они проявили единодушие, озвучивая те настроения норманнов, которые в тот период служили объединению норманнского мира. Заложенную каждым из них традицию к комплексному рассмотрению этого вопроса в значительной степени продолжили и авторы следующего поколения. Ордерик Виталий, занимаясь главным образом историей англо-норманнского королевства, никогда не терял интереса к подвигам норманов в бассейне Средиземного моря и, несомненно, постоянно изучал этот вопрос. Он восхищался работами Жоффруа Малатерры, и вполне возможно, пользовался утерянным латинским оригиналом хроники Аматуса[276]. Когда Уильям Мальмсберийский писал в 1125 году свою Историю королей Англии, у него тоже было что сказать не только о норманнах во Франции, но и о норманнах в Италии, на Сицилии и в Сирии. И он по этому вопросу был тоже очень хорошо осведомлен о них. Он мог потрясающе описать могилу Роберта Гвискара в Веносауле[277] (которая не сохранилась до наших дней), а свое восприятие жизненного пути Боэмунда Тарентского он подытожил в одной живой сентенции. Будущий князь Антиохии воспитывался в Апулии, и все же он был норманном[278].

Так представляли себе единство норманнского мира хронисты. И есть веские причины полагать, что подобного убеждения придерживались и многие главные творцы норманнских достижений. Согласно поэме Кармен, в битве при Гастингсе герцог Вильгельм, чтобы ободрить свои войска, просил их вспомнить великие деяния их соотечественников в Апулии, Калабрии и на Сицилии, а сам он имел обыкновение подкреплять свою отвагу размышлениями о мужестве Роберта Гвискара[279]. Танкред тоже не терял времени и моментально сообщил своему дяде герцогу Рожеру Борса Апулийскому о триумфальной победе норманнов в великом сражении за Антиохию, а Боэмунд, как и надлежало, отправил захваченный в качестве трофея шатер Керборга для украшения церкви св. Николая в Бари[280]. Такие норманнские прелаты, как Жоффруа, епископ Кутанса, и Одо, епископ Байё (который также был эрлом Кента), считали в свою очередь вполне уместным потребовать у кровной родни в Италии деньги на перестройку соборов у себя на родине, а немного позже с гордостью отмечали, что песнопения св. Эврулу разносились из аббатств в Калабрии[281]. Соответственно приобретение норманнским герцогом королевской власти, а вместе с ней и всего того, что подразумевает это понятие, представляло интерес для норманнов во многих землях. Факт коронации Вильгельма в Вестминстере в 1066 году с гордостью отмечался и в Италии, а более поздние писатели сообщают, что в 1087 году новость о смерти Вильгельма за стенами Руана разнеслась по Италии с невероятной быстротой и посеяла чувство страха среди норманнов[282].

Среди норманнских лидеров на юге проглядывает то же чувство норманнского единства. Роберт Гвискар, кажется, никогда не забывал, что вырос на полуострове Котантен, а Рожер «Великий граф» навсегда сохранил воспоминания о близости со св. Эврулом в юном возрасте. Более того, и после смерти Роберта Гвискара, несмотря на соперничество, вспыхнувшее в борьбе за его наследство, продолжали существовать те же настроения. Герцог Рожер Сицилийский был во всех отношениях человек более могущественный, чем его племянник Рожер Борса, который и унаследовал от Роберта Гвискара герцогство Апулия, но очевидно, что «Великий граф» все же признал феодальное превосходство герцога Апулии[283]. В 1096 году имело место еще более поразительное проявление норманнской солидарности. В тот год те самые соперники, Рожер из Апулии, Рожер Сицилийский и Боэмунд Тарентский, смогли объединить свои силы в кампании против Амальфи. Но и это еще не все: в том же году они встретились с крестоносцами, идущими с севера. Говорят, в этих обстоятельствах Рожер, герцог Апулии, не только приветствовал Роберта, герцога Нормандии, сына Завоевателя, но и всю зиму обходился с ним как со своим настоящим господином[284]. Очевидно, что и в последнее десятилетие XI века герцога Нормандии повсюду всё еще признавали в некотором смысле сюзереном всех норманнов.

Единство норманнов представляет огромный интерес и само по себе. Но воплотить эти настроения в жизнь удалось благодаря личным взаимоотношениям, сложившимся между норманнами как раз в тот период. Например, в процессе завоевания Англии самым удивительным было единение маленькой группы норманнских семей, которые в период с 1070 по 1087 год завладели почти половиной земельного богатства Англии, сохраняя (и приумножая) при этом недавно завоеванные владения в Нормандии. Если бы составили список ключевых фигур Англии при Вильгельме Завоевателе, то в него в основном вошли бы именно те люди, которые выдвинулись в Нормандии именно в период его правления как герцога. В первую очередь туда бы вошли: единокровный брат короля Одо, епископ Байё, ныне эрл Кента, Роберт, граф Мортейн, теперь обосновавшийся в Корнуолле, Жоффруа Монтбрай, епископ Кутанса с землями по всей Англии, Рожер Биго из Кальвадоса, Роберт Мале из окрестностей Гавра, Ричард фитц Гилберт из Тонбриджа и Клер из Брионна. На самом деле теперь Англия оказалась связанной с несколькими феодальными семьями из Нормандии, это были такие семьи, как Бомон и Монтгомери, Жиффард из Лонгвилль-сюр-Си, Монфорт из Ризля и Варэнн из Белленкомбра, не говоря уже о династиях Эвре и Эу. Такова была норманнская аристократия, которая имела одинаковую власть на политических сценах Нормандии и Англии[285].

В период с 1066 по 1087 год в круг интересов большинства наиболее значительных англо-норманнских семей попали территории и по другую сторону Ла-Манша, а взаимные браки укрепили внутренние связи этих семей. В то же время в Англии они могли почти полностью использовать ту власть над вассалами, которой им некогда удалось добиться в Нормандии. Во времена Вильгельма Завоевателя главные вассалы норманнских магнатов в Англии могли владеть землями, разбросанными на большой площади по всем английским графствам, но в их именах собственных часто был элемент, который указывал на то, что в Нормандии их род близко соседствовал со своими господами. Это особенно заметно, например, в случае с поместьями баронов Роберта Мале, Ричарда фитц Гилберта и графа Эу, есть множество и других примеров, и можно проследить, как зависимость рода Клер на Тосни, зафиксированная в норманнских хартиях до периода завоеваний, сохранялась и в XI–XII веках в Йоркшире. К тому же вскоре подобное сотрудничество получило дальнейшее развитие. К 1086 году местом, где устраивали норманнов с вассалами, стал Уэльс, а в Шотландии в этот период события развивались еще более примечательным образом. Правда, в Шотландии обустроенность норманнских семей и успешная пропаганда норманнских идей достигли своего пика только в XII веке. Но с уверенностью можно сказать, что процесс начался в 1072 году, когда Вильгельм Завоеватель привез в Шотландию своих норманнских последователей и объявил о своем превосходстве над Малькольмом, королем Шотландии[286].

Люди эти, несомненно, были жадными и несдержанными, а следовательно, постоянно существовала угроза внутренней вражды и восстаний против короля. Но в целом в тот период крупные англо-норманнские семьи осознавали как общность своих интересов, так и необходимость разделять их со своим королем. Таким образом, они пытались избегать разногласий и сотрудничали с королем в правительстве объединенного королевства, которое он создал. С 1066 по 1087 год такие люди, как Роберт и Генри де Бомон, Рожер II Монтгомери, Роберт де Мортейн, Одо, епископ Байё и эрл Кента, появлялись при дворе короля Вильгельма в Нормандии так же часто, как и в Англии[287]. Подобное положение вещей, конечно, можно было изменить, изменив порядок наследования, и постепенно возник обычай, в соответствии с которым старший сын наследовал земли в Нормандии, а второй сын получал поместья в Англии[288]. Но правда и то, что на протяжении девятнадцати лет, с 1087 по 1106 год, политически Англия и Нормандия были разделены. Однако, несмотря на все эти процессы, наиболее крупным англо-норманнским семьям все эти годы в целом удавалось сохранять единство. И это в свою очередь, безусловно, как способствовало политическому единству англо-норманнского государства, так и помогало этому государству занять особое место в норманнском мире XI века.

Близкие личные взаимоотношения связывали норманнов не только на территориях Нормандии и Англии, эти отношения простирались и на другие завоеванные ими страны. Поскольку сегодня рассказ Ордерика Виталия о ранних благотворителях св. Эврула можно дополнить более ранними свидетельствами итальянского происхождения, то эта информация представляет здесь значительный интерес. Итак, среди свидетелей того, как граф Роберт Лорителло (племянник Роберта Гвискара) сделал дар епархиям Чиети, был некий Вильгельм «де Скальфо»[289]. Этот человек был не кем иным, как Вильгельмом из Эшаффура, сыном известного Арнольда из Эшаффура, который вел жизнь, полную насилия ради наживы, пока это не привело примерно в 1059 году к конфликту с герцогом Вильгельмом. Нам известно, что мятеж Арнольда против герцога продолжался 3 года, но в конце концов Арнольд отбыл в Италию, где он посетил своих друзей и родственников, которые владели огромными поместьями в Апулии, и в конечном счете вернулся в Нормандию с огромной суммой[290].

По всей видимости, он купил примирение с герцогом и умер в 1063 году. Но к этому моменту другой сын Арнольда, Беренгар, стал аббатом монастыря Св. Троицы Роберта Гвискара в Веносе. При таких покровителях неудивительно, что по прибытии в Италию Вильгельм успешно продвигался по службе у великого герцога Апулии[291]. Возможно, он принимал участие в войнах Роберта Гвискара и на Сицилии, и на Балканах; в XI веке он стал владельцем не менее тридцати укрепленных крепостей в южной Италии[292].

Но наиболее важным родственником семьи Эшаффур в Италии был единокровный брат Арнольда Вильгельм Монтрей, которого на юге прозвали (несколько эвфемистически) «Добродетельный норманн». Вильгельм Монтрей женился на дочери Ричарда, князя Капуи, и свое состояние в Италии нажил сначала как союзник, а потом как враг своего тестя. Как и надлежало, он отправился в Рим и поступил на службу к Папе Александру II, и это в свою очередь тоже обернулось для него преимуществом, так как он получил знамя Папы и силой оружия подчинил себе Кампанию, вернув, таким образом, в подчинение святому апостолу Петру тех коренных жителей, которые из-за различных ересей были отрезаны от католического единства.

Едва ли можно найти более показательный пример норманнских методов и пропаганды, и результат был столь успешным, что еще при жизни Вильгельм Монтрей стал обладателем огромных территорий в княжестве Капуя и приобрел герцогство Газта. Таким образом, чтобы объяснить, как с 1050 по 1100 год этой семье удалось расширить свое влияние усилиями различных ее членов, достаточно сослаться на Вильгельма из Эшаффура, его отца и его дядю, «Добродетельного норманна». Не приходится сомневаться и в том, что к своим действиям они относились с особым рвением. Они настаивали, что их достижения «наводили ужас на „варваров“ в Англии и Апулии, во Фракии и на Сицилии»[293].

В тот период история многих других норманнских княжеств развивалась по схожему сценарию. Первый норманнский князь Капуи, Ричард из Аверсы, женился на дочери Танкреда Готвилльского, так что Джордан I, с 1078 по 1090 год князь Капуи, был племянником норманнского герцога Апулии и Калабрии Роберта Гвискара[294]. Кроме того, старший сын Вильгельма Завоевателя Роберт Коротконогий был женат на Сибилле, дочери норманнского графа Конверсано (близ Бари) и внучке Роберта Гвискара[295]. Ниже мы поговорим о близком родстве домов Готвиллей и герцогов Принципата, Лорителло и Катанцарро и о том, что многие важные члены контингента, последовавшего за Боэмундом Тарентским в Антиохию в 1096 году, были его родственниками из южной Италии. Среди баронов дяди Боэмунда, герцога Рожера Сицилийского, было несколько человек, чьи имена могли навести на мысль о том, что эти люди недавно прибыли с севера, например Роберт Сурдеваль с полуострова Котантен. В 1093 году он принимал участие в возвращении Катании, а в 1095 году был свидетелем появления норманнской хартии о привилегиях в пользу монастыря на Липарских островах[296]. Был там и Рожер Барневилль, который в 1086 году стал очевидцем того, как Рожер Борса сделал пожертвование для монастыря Ла-Кава, а в следующем году наблюдал передачу привилегий собору в Палермо. Он явно процветал и умер в 1098 (или 1099) году во время осады Антиохии[297].

В деталях проследить связи этих людей с оставленной в Нормандии родней трудно, но в некоторых случаях можно добиться большей точности. Так, из норманнской хартии 1027–1035 годов, составленной для Жюмьежского аббатства, видно, что семья Пантульф находилась в вассальной зависимости от рода Монтгомери в области Си, а ровно через 50 лет те же отношения были воспроизведены в Шропшире, где Вильгельм Пантульф был одним из главных баронов Рожера II Монтгомери, который был тогда эрлом Шрусбери[298]. Таким образом, интересы семьи Пантульф вышли за пределы Нормандии и достигли Англии. Но в область их интересов вошла уже и Италия. Так как этот самый Вильгельм Пантульф посетил Апулию уже в 1075 году, а по возвращении на север его заподозрили в соучастии в убийстве герцогини Мабель Беллемской. Он оправдался и позже вновь посетил Апулию, где и снискал милость Роберта Гвискара. Вновь вернувшись в Англию, он увеличил свои владения по обе стороны Ла-Манша и, хотя у него в жизни бывало всякое, дожил до 1102 года, когда Генрих I поставил его во главе замка Стаффорд. За период с 1050 по 1100 год род Пантульф, безусловно, расширил область своего влияния, но никогда не изменял своему норманнскому верноподданству. Сообщают, например, что Роберт Гвискар обещал Вильгельму Пантульфу, что если бы тот остался в Италии, то получил бы большое поместье в Апулии и три укрепленных городка. Но вассал Монтгомери отказался. Его господин наградил его землями в Шропшире, а родиной его семьи была Нормандия, поэтому он вернулся на север и для основанного им в Нороне монастыря привез из Бари зуб св. Николая[299].

Как бы широко ни были распространены родственные взаимоотношения норманнов в тот период, семьям, выходцам не из Нормандии, все же иногда удивительным образом удавалось одерживать над ними верх. В качестве довольно интересного примера второстепенных героев истории 1050–1100 годов можно привести трех человек, чьи имена ведут свое происхождение от маленького городка Киош близ Бетюна[300]. Двое из них, Сигар и Гунфрид Киошский, до 1086 года, без сомнения, содействовали Завоевателю, а позже приобрели обширные земельные территории в четырех английских графствах. Третий, Арнульф Киошский, был духовного сана и стал наставником дочери герцога Вильгельма Сесилии, впоследствии Сесилия стала аббатисой в Кане, а он — капелланом герцога Роберта в Нормандии. В этой должности в 1096 году он сопровождал герцога в его походах на Апулию и Сирию и в конце концов в 1099 году по предложению Роберта был назначен патриархом Иерусалима^{52}. Все три этих человека заняли видное положение благодаря близости с Вильгельмом Завоевателем: мирян наградили землями в Англии как главных владельцев лена норманнского короля, а представитель духовенства служил дочери и сыну Завоевателя и в конце концов в кульминационный момент первого крестового похода под влиянием норманнов был назначен латинским патриархом в Иерусалиме.

В тот период единству норманнского мира способствовали не только светские норманнские магнаты, но и норманнские прелаты, которым за этот период удалось подчинить влиянию одной провинции Руан большую часть западного христианского мира. Частично это произошло благодаря укрепившемуся в Нормандии престижу Церкви, но особенно этому процессу способствовали завоевания, в результате которых на покоренных территориях шло естественное знакомство с норманнскими духовными идеями и персоналиями. Вскоре результаты стали очевидны. Тогда-то, вероятно, и началось давнее объединение обрядов Руана, Солсбери и Херефорда, а насколько сильным было норманнское влияние на развитие церковной литургики в южной Италии и на Сицилии, уже отмечалось[301].

Правда, достигнуты такие результаты были только в будущем, но уже во второй половине XI века духовная составляющая распространяющейся норманнской власти в некоторой степени отражалась на церковной литургике. До 1066 года в литании, исполняемой по важным церковным праздникам в соборе Руана, содержалось особое ответствие в честь герцога Вильгельма, при этом известно, что никакие другие светские магнаты, если они не принадлежали к королевскому или императорскому рангу, в подобных литаниях особым образом не приветствовались[302]. Строгих соответствий этому в норманнской Италии нет, но в этом отношении внимания достоин тот факт, что в Exultet, которая исполнялась во время мессы в Великую субботу в соборе Бари, особо упоминалось имя Роберта Гвискара (который, с уверенностью можно сказать, не был помазанным rex (королем). Небезынтересно и то, что литургию руанского образца продолжали использовать на Сицилии вплоть до XVI века. Аналогии можно заметить и в интересах верующих XI века. В этот период паломничество к святому Михаилу («которого мы почитаем в опасности») в Нормандии можно сравнить с особой преданностью норманнов Апулийскому храму св. Михаила в Монте-Гаргано, а в Палермо в последней четверти XI века, по-видимому, почитали св. Ло, чье покровительство распространялось на весь Котантен. И соответственно, пока в Англии, при правлении Вильгельма Завоевателя, постоянно насаждались норманнские привязанности (часто к сильному неудовольствию английских священнослужителей), в тот же период культ св. Николая Мирликийского стал в Нормандии почти столь же популярным, как и в Бари[303].

Развитию церковных связей на завоеванных норманнами территориях способствовало главным образом, конечно, продвижение на высокие церковные должности самих норманнов или их выдвиженцев. И как в провинции Руан церковный подъем исходил большей частью, хотя и не полностью, из монастырей, так продвижение норманнской власти повсюду было отмечено назначением аббатов — выходцев из Нормандии. В частности, в Англии в период с 1066 по 1100 год на место умерших или смещенных аббатов назначалось огромное количество норманнов. Так, Турольд перебрался из аббатства Фекан в Мальмсбери, а Турстан — из Кана в Гластонбери, и если два этих назначения, к несчастью, были не лучшим решением, то другие были более удачными. Павел, бывший монах монастыря Ле-Бек, с достоинством возглавлял монастырь св. Альбана, а Серло из монастыря на Мон-Сен-Мишель с успехом руководил в Глостере. Тогда же Или перешел под контроль Симеона из монастыря св. Уэна, а в Вестминстерское аббатство один за другим из-за Ла-Манша прибыли два благородных аббата: Виталий из Бернейя и Жильбер Криспин из Ле-Бека. Все эти назначения имели место в период правления самого Вильгельма Завоевателя, и процесс этот шел чрезвычайно быстро. Через 9 лет после битвы при Гастингсе лишь 13 из 21 аббата, посещавших церковный собор в Лондоне, были англичанами, и только трое из них сохранили свой пост до 1087 года. К концу XI века монашеская жизнь в Англии полностью перешла под контроль аббатов-норманнов[304].

Столь же знаменательным было и продвижение монашества из Нормандии в страны Средиземноморья. И поскольку аббатству св. Эврула посчастливилось иметь в своих стенах историка Ордерика Виталия, то по этому вопросу в данном конкретном случае нам доступно исчерпывающее свидетельство. Из стен монастыря св. Эврула вышли аббаты и для Кроуленда и для Торни, но наиболее заметным это влияние было именно на юге. Частично причиной тому было то, что в 1059 году аббатом монастыря св. Эврула был Роберт де Грантмесниль, выходец из знатной норманнской семьи (см. генеалогическое древо 7), которая как раз находилась в состоянии конфликта с герцогом Вильгельмом. Роберт де Грантмесниль бежал в Италию, где добился некоторой поддержки со стороны Папы Николая II, но по возвращении в Нормандию вернуть себе прежнее положение ему не удалось. Поэтому он вновь бежал в Италию, но на этот раз с ним бежали многие монахи из монастыря св. Эврула[305]. В 1062 году под руководством своего бывшего аббата они официально обосновались в монастыре св. Эуфемии, основанном тогда Робертом Гвискаром в Калабрии. Вскоре после того, как Роберт Гвискар основал монастырь Св. Троицы в Веносе, это аббатство, как и еще одно основанное герцогом Рожером до 1080 года аббатство св. Михаила в Милето, передали монастырю св. Эуфемии. Аббаты обеих обителей были выходцами из монастыря св. Эврула, а после смерти Роберта де Грантмесниля движение распространилось по всей Сицилии. В 1091 году граф Рожер основал в Катании бенедиктинский монастырь св. Агаты, аббатом был назначен бретонский монах монастыря св. Эуфемии по имени Аншер, которого Папа Урбан II незамедлительно повысил до сана католического епископа в возрожденной Катании. От монастырей св. Агаты и монастыря в Катании ведут свое происхождение еще три монастыря: св. Льва в Панначио, св. Марии в Робере Гроссо и св. Марии в Ликодии, — и всех их можно считать сицилийскими правнуками далекого норманнского монастыря в лесу Уше[306].

Монастырь св. Эврула не принадлежал к числу первых аббатств Нормандии, и хотя росту влияния этого монастыря за морем способствовали исключительные обстоятельства и влияние это было описано в деталях, все равно его не следует рассматривать как нечто уникальное. Самым известным среди всех монашеских образований герцога Рожера был, возможно, бенедиктинский монастырь св. Варфоломея на Липарских островах, и хотя нам ничего не известно о том, кем был первый аббат Амброз, он вполне мог быть по происхождению норманном, и он наверняка был норманнским протеже. К тому же в 1085 году граф Рожер убедил возвращающихся из паломничества в Иерусалим норманнских монахов остаться в Калабрии, где он поселил их в небольшом аббатстве, подчиненном монастырю св. Марии в Баньяре, откуда впоследствии ведут свое происхождение как соборная община Чефалу на севере Сицилии, так и монастырь св. Марии в Ното на самом юге[307]. Таковы, хотя и разрозненные, примеры продвижения норманнского иночества на юг, что являет собой адекватное соответствие процессу, на основании которого в те же годы под контроль норманнов перешли монастыри Англии.

Однако, как фактор становления единства норманнского мира, более важным является факт повсеместного назначения немонашеских прелатов, преданных норманнам. Хорошо, например, известны катастрофические последствия норманнского завоевания для английского епископата. К 1080 году только двое из епископов не были норманнами ни по происхождению, ни по воспитанию. В число назначенных таким образом епископов входили и не удовлетворяющий требованиям этого сана Херфаст Нориджский, и мирянин Ремигиус Линкольнский, а вместе с ними и праведник Осмунд Солсберийский, и ученый Роберт Херефордский, а также Вальхер Даремский и Гундульф Рочестерский — строители лондонского Тауэра. В основном все эти выдающиеся люди были представителями белого духовенства Нормандии. Вклад в английский епископат норманнских монастырей решающей роли в те годы не играл, и тем не менее он примечателен. Монастырь Ле-Бек, например, подарил Кентербери двух великих архиепископов: Ланфранка и Ансельма, — причем первый из них, строя политику митрополита в Англии, опирался на свой более ранний, полученный в провинции Руан, опыт[308].

Конечно, в этом отношении у короля Вильгельма и архиепископа Ланфранка были особые возможности, но и на юге шел схожий процесс. Роберт Гвискар, как и Вильгельм Завоеватель, постоянно вводил в своих вновь приобретенных владениях прелатов, дружественно настроенных по отношению к норманнам. Архиепископ Герард из Сипонто, Византий из Трани и Дре из Таранто — все они появились в Апулии в это время и своими назначениями были обязаны Роберту Гвиксару, и если Византий принадлежал к местному духовенству, то Дре был норманном по происхождению, а Герард был немецким монахом из Монте-Кассино и был известен своим пронорманнским настроем[309]. Ситуация в Калабрии была менее прозрачной, но Вильгельм, ставший в 1082 году архиепископом Реджо, в течение долгого времени до этого общался с Робертом Гвискаром и, возможно, сам был нормандцем, а Иоанн, ставший в 1096 году епископом Сквиласа, своим назначением был обязан поддержке герцога Рожера[310].

Однако именно на Сицилии наиболее четко проявилось то, насколько тесно были связаны норманнские военные успехи и последовавшее за ними норманнское влияние на Церковь. Воссоздание сицилийской Церкви во времена герцога Рожера можно рассматривать как величайшее из норманнских достижений той эпохи, и люди, которых тогда назначали служить во вновь образованных сицилийских епархиях, имели, как и следовало ожидать, пронорманнские настроения[311]. Почти все они были выходцами из северных районов Альп, а некоторые из них были норманнами по крови. Так, Роберт, назначенный в 1081 году (или чуть позже) епископом Троины, был, возможно, норманном, а Стефан, который в записях 1088 года значится как епископ Мадзары, юг Трапани, прибыл из Руана. Джеральд, появившийся в 1093 году в роли епископа Агридженто, по происхождению был француз, а бретонец Аншер, в 1092 году епископ Катании, до этого был монахом монастыря св. Эврула[312]. Архиепископом Палермо приверженец норманнов стал уже в 1073 году, а вскоре норманны заполучили в этом кафедральном соборе звания каноников[313]. Таким образом, неумолимое распространение норманнского влияния на сицилийскую Церковь в тот период заметно во всех отношениях, а когда первым латинским патриархом Антиохии стал Бернард Валенсский, непосредственный протеже племянника Рожера Боэмунда, то же самое стало происходить и в Сирии.

На политике христианского мира результат этих назначений скажется позже. Здесь же они упоминаются для того, чтобы продемонстрировать, насколько продвижение норманнов в эти полвека затронуло Церковь. Ни Ланфранк, ни Ансельм не были норманнами, но своим назначением на пост архиепископа Кентерберийского оба они обязаны норманнам, и оба они имели влияние, которое выходило далеко за пределы страны, где выполнялась большая часть их работы. В 1059 году Ланфранк, будучи уже известным ученым, присутствовал на знаменитом Пасхальном церковном Соборе в Риме, где, перед тем как выступить в защиту интересов Вильгельма по вопросу о женитьбе герцога, он прослушал известный папский декрет об отмене светской инвеституры. А много лет спустя, в 1098 году, Ансельм присутствовал на церковном Соборе в Бари, где по просьбе Папы как один из Отцов Церкви выступал против греков в пользу латинян по вопросу о филиокве^{53} в Никейском символе веры[314]. В тот же период свои завоевания свершало и норманнское монашество. Символом этих завоеваний стали норманнские аббаты, возглавившие значительное количество монастырей в Англии, Калабрии и на Сицилии. Последствия в немонашеской церкви были столь же поразительными. Все эти люди, норманны по происхождению или их верноподданные, захватившие большинство епархий в Англии и получившие так много епископских санов в Апулии и на Сицилии, ставшие архиепископами Кентербери, Йорка, Реджо и Палермо и патриархами Антиохии и Иерусалима — все они, несомненно, внесли свой вклад в дело объединения норманнского мира.

Рост влияния норманнов на Церковь в те годы является неотъемлемой частью военных успехов норманнов, и формированию норманнского мира XI века способствовало как выдвижение прелатов, так и создание светской власти. Эти два процесса были неразрывно связаны, так как ими управляла одна и та же группа людей. За эти годы господствующее положение не только в Англии и Апулии, но и на Сицилии и в Антиохии заняли небольшие группы крупных родственных семей, более того, эти группы были связаны между собой. Мы уже не раз говорили о небольшой группе аристократов, пришедших к власти в Англии в 1070–1100 годах[315]. Общеизвестны и широко распространенные связи семьи Готвилль, немногим менее знамениты представители королевского дома Капуи[316]. Среди влиятельных феодальных семей Антиохии были такие как Сурдеваль, Ла Ферте-Френель, Вью-Пон и Барневилль — все они в тот период активно действовали и на севере[317]. На самом деле, чрезвычайно примечательно, как много из свершенного норманнами, в области как светских, так и церковных достижений, было сделано людьми, которые приходились друг другу братьями и двоюродными братьями и при этом полностью осознавали и свое родство и общность военной цели, независимо от того, были ли они церковными прелатами или светскими лордами.

Словом, ни на каком другом примере мы не сможем лучше проследить внутреннюю взаимосвязь норманнских деяний, кроме как на истории отдельных семей. В качестве первого такого примера можно рассмотреть семью де Тосни, так как уже в 1015–1016 годах Ральф II де Тосни, видимо, участвовал в обороне Салерно против сарацин. Однако деяния его сына и наследника Рожера І де Тосни еще более знаменательны. Этот человек унаследовал владения отца в Нормандии, но еще в молодые годы он отправился в Испанию, где отличился в войнах с сарацинами, а возвращаясь через Конк в Руерж, он основал в Шатильон-Конше, Нормандия, монастырь в честь св. Фуа. За свои приключения он снискал себе прозвище «Испанец», а слава его была столь велика, что о ней писали и за пределами Нормандии. И действительно, позже о некоторых из его свершений появились легенды, но нам известно, что он принимал активное участие в беспорядках, последовавших за вступлением в 1035 году Вильгельма в права герцога, и умер несколько лет спустя. Его сын и наследник Ральф III де Тосни тоже сыграл важную роль в расширении влияния Нормандии, но он перенес интересы семьи в Англию. Он принимал участие в сражениях при Мортимере в 1054 году и при Гастингсе в 1066 году и в свое время получил земли не менее чем в семи английских графствах. Так три следующих одно за другим поколения семьи де Тосни внесли свой вклад в норманнское влияние в Италии, на Сицилии и в Англии, сохраняя при этом свои прочные позиции в Нормандии.

Еще одним выходцем из Центральной Нормандии была семья Криспин, основателем которой в середине XI века стал Жильбер Криспин I, непосредственный сторонник герцога Роберта I, кастеллан Тильери. У него было несколько сыновей, троих из которых следует упомянуть. Старший, Жильбер, пришел на смену отцу в Тильери. Второй, Вильгельм, был кастелланом замка Нофль, добился близкой дружбы с Герлуином и стал одним из первых покровителей монастыря Ле-Бек, связав, таким образом, свое имя с одним из самых влиятельных движений норманнов XI века[318]. Но успехи именно третьего сына Жильбера I, Рожера Криспина[319], были настолько захватывающими, что почти сразу же легли в основу легенды. В 1064 году он был в Барбастро, и после победы город, очевидно, отдали в его власть. Однако позже город, скорее всего, снова захватили сарацины, в связи с чем Рожер покинул Испанию и отправился в южную Италию, где и оставался в течение нескольких лет. В конце концов он вновь отправился на восток и сумел поступить на службу к императору в Константинополе. Неудивительно, что он оказался ненадежным, но в 1071 году он принял участие в битве при Манцикерте, хотя сражался, естественно, без особого энтузиазма; умер он, скорее всего, вскоре после этого. Тем временем карьеру влиятельного человека в Церкви уже начал его племянник Жильбер Криспин (сын Вильгельма)[320]. Еще в юности он стал монахом в монастыре Ле-Бек, был близким другом Ансельма и примерно в 1085 году пересек Ла-Манш, чтобы стать одним из самых выдающихся аббатов Вестминстера. Следовательно, за период с 1060 по 1090 год трое членов семьи Криспин, а именно Вильгельм Криспин, его брат и его сын, вошли в историю Испании, Англии и Византии.

Более того, скоррелировать и расширить зону своих действий в этот период норманнам удавалось не только в кругу таких значительных норманнских семей, как де Тосни и Криспин. Например, в Тилльейль-ен-Ож близ Лизе до 1066 года жил некий Хэмфри[321], о котором нам известно, что он довольно рано с сыном Робертом прибыл в Англию и пользовался уважением Эдуарда Исповедника. Хэмфри, а возможно также и Роберт, принял участие в экспедиции герцога Вильгельма 1066 года, после чего был назначен смотрителем замка Гастингс. В Нормандию он вернулся в 1069 году, и с этого момента успехи его старшего сына затмили его собственные. Роберт стал главным нанимателем земель у Хью Авранша, эрла Честера, обосновался в Руддлане, а затем построил там замок, от которого и получил свой титул. Он вел длительную и жестокую войну с валлийцами и был главной действующей силой первого проникновения норманнов в Уэльс[322]. Так он снискал себе видное место в рядах новой англо-норманнской аристократии, и его можно было встретить при дворе Вильгельма Завоевателя в Англии[323]. К 1086 году он приобрел значительные земельные владения — как в Англии, так и на приграничной полосе между Англией и Уэльсом[324]. Но после смерти Завоевателя он выступил в поддержку Роберта Коротконогого против Вильгельма Рыжего, и 3 июля 1088 года был убит своими врагами-валлийцами во время кровавой, но яркой стычки близ Грейт Орм Хед[325].

В то же время два брата Роберта Руддлана, Арнольд и Вильгельм, стали монахами монастыря св. Эврула, а Вильгельм перебрался в монастырь св. Эуфемии в Калабрии. Там он стал первым приором, а позже, после смерти в 1088 году его дяди Роберта де Грантмесниля, — вторым аббатом этой известной монашеской обители. Он был свидетелем того, как в 1087 году Рожер Борса вручал жалованную грамоту Милето, и того, как в 1091 году граф Рожер подписал хартию об основании монастыря св. Агаты в Катании[326]. Таким образом, можно сказать, что он сыграл значительную роль в истории норманнов на юге. Рассказ об этой семье, в любом случае, впечатляет. Хэмфри Тилльейль и его сыновья — это семья, которую по меркам 1060 года можно назвать средним классом. Но за три десятилетия они вступили в отношения с Эдуардом Исповедником, Вильгельмом Завоевателем, Робертом Гвискаром и Рожером «Великим графом», в военных действиях продвинулись в Англии вплоть до Гвиннеда, а в южном направлении — до восточной Сицилии. Но еще более удивительно, что семья не распалась. И тем не менее это так. Когда в 1088 году умер Роберт Руддлан, его младший брат Арнольд отправился за море, в Англию, чтобы перевести забальзамированное в соли тело брата в монастырь св. Эврула, а потом поехал в Италию, где обратился к кровным родственникам с полуострова за просьбой о деньгах на строительство величественного памятника члену семьи и воину-герою; монумент установили в норманнском монастыре, которому благоволила семья[327].

Однако лучше всего объединенный характер всех достижений норманнов в эту эпоху виден на примере семьи де Грантмесниль (см. генеалогическое древо 7). Мы уже упоминали Роберта II де Грантмесниля в связи с вкладом монастыря св. Эврула в норманнскую монашескую колонизацию на юге Италии и на Сицилии. Свою роль в этом благородном движении сыграл и сам Роберт де Грантмесниль. Будучи аббатом монастыря св. Эврула, он в 1059 году дважды вынужден был бежать из Нормандии в Италию, и влияние тех монахов, которые вместе с ним оставили аббатство св. Эврула и отправились на полуостров, росло. У него были близкие связи с Робертом Гвискаром, и, таким образом, он и сам стал значительной фигурой в западной Церкви, а его авторитет даже в 1077 году, через 17 лет после побега, был все еще настолько высок, что он смог вновь посетить своих родственников в Нормандии. По этому случаю король Франции Филипп I пожелал сделать его епископом Шартрским, но Роберта всегда влекло на юг, и там границы его влияния непрерывно расширялись вплоть до смерти в 1082 году[328].

Жизненный путь Роберта де Грантмесниля и вправду примечателен, но не менее важны и подвиги его брата Хью. Однако эти подвиги носили скорее светский, нежели церковный характер и были направлены скорее на север, нежели на юг. Хью І де Грантмесниль и в самом деле был человеком известным в англо-норманнской истории. Родился он в 1014 году, в 1059, как и его брат, не угодил герцогу Вильгельму, но еще до 1066 года с герцогом примирился. Будучи одним из самых выдающихся членов новой феодальной аристократии в Нормандии, он присоединился к Вильгельму в его экспедициях, воевал при Гастингсе, в 1067 году стал смотрителем Винчестера и в конце концов обосновался в Лестере. Позже он стал одним из ближайших советников Вильгельма Завоевателя и заполучил для своего дома колоссальную часть завоеванных трофеев. В итоге он стал одним из самых богатых людей среди новых землевладельцев Англии: в Лестершире, например, ему принадлежало не менее шестидесяти семи маноров, а в Ноттингемшире — двадцать. Имея власть по обе стороны Канала, он всегда принимал активное участие в политике англо-норманнского королевства. Умер в 1094 году и до последних дней жизни был бодр и энергичен[329].

Таким образом, Хью I и Роберт II де Грантмесниль привнесли влияние Нормандии как в феодальную структуру Англии, так и в церковную структуру Калабрии и Сицилии. Следующее поколение семьи продолжило их дело. После смерти Хью I семейные земли унаследовал его старший сын Роберт III, а его второй сын, Вильгельм, еще в юности отправился в Италию, где женился на дочери Роберта Гвискара Мабель и захватил очень большие земельные владения, причем центром его земель была старинная византийская цитадель Россано на юге Калабрии, неподалеку от Ионических островов. В 1081 году Вильгельм Грантмесниль сопровождал Гвискара при осаде Дураццо, а на определенном этапе жизненного пути побывал при императорском дворе в Константинополе с официальным титулом. Он принимал активное участие в волнениях, последовавших за смертью Роберта Гвискара, а в 1094 году у Кастровиллари близ Козенцы встретился с герцогом Рожером Сицилийским и его сарацинским войском. Но Вильгельм надежно обосновался в Калабрии, где и процветал. А тем временем его младший брат Ив, получив земли отца в Англии, заложил их, чтобы принять участие в первом крестовом походе. Последнее, что касается истории этой семьи и что необходимо упомянуть здесь, это тот факт, что Ив, его старший брат Вильгельм и его младший брат Обри, вместе принимали участие (хотя и не очень отличились) в осаде Антиохии в 1099 году[330]. Повествование об истории семьи Грантмесниль в последние четыре десятилетия XI века можно привести в качестве примера, иллюстрирующего характер норманнских действий в тот период. Хью I пришел к власти при Вильгельме Завоевателе, Роберт I и Вильгельм сотрудничали с Робертом Гвискаром, но и здесь интересы семьи представляли собой нечто целое, неделимое, и их постоянно отстаивали[331]. Надежно закрепившись в Нормандии, они действовали на территории Англии, Италии и Сицилии, а затем добрались и до Сирии.

Письменные упоминания об этих семьях свидетельствуют о связях между различными сферами действий норманнов в тот период, возможно, даже более наглядно, чем любые литературные обобщения. Рожер І де Тосни и Рожер Криспин в Испании; Вильгельм де Грантмесниль и его братья в Италии, на Сицилии и в Сирии; Хью де Грантмесниль в Англии; Роберт II Руддлан в Уэльсе; Роберт II де Грантмесниль и Жильбер Криспин в двух далеких друг от друга провинциях западной Церкви — все они были вовлечены в общее дело, результатом которого стало создание власти, по охвату сравнимой разве что с той, которую принес легендарному императору Карлу Дюрандаль меч Роланда:

И действительно, дух, вдохнувший жизнь в усилия норманнов в XI веке, был близок тому, с которым мы встречаемся в «Песни о Роланде», и вскоре некоторые из этих сходств получили дальнейшее подтверждение. Ничто, например, не иллюстрирует особую природу норманнского патриотизма лучше, чем хвалебная речь Айлреда из Риво, биографа Эдуарда Исповедника, которую он вложил в уста престарелого Уолтера Эспека, командующего английской армией в битве с шотландцами при Стандарде в 1138 году. Успехи норманнов в Англии, Апулии, Калабрии и на Сицилии не только следуют одни за другими, они рассматриваются как части единой, смелой затеи[332]. В том же духе и схожим образом, через одного из своих героев, говорит и Генрих Хантингдонский[333], он вспоминает «магнатов Англии и прославленных сынов Нормандии» и говорит, что благодаря доблести отцов «пала свирепая Англия, и вновь стала расцветать великолепная Апулия, а прославленный Иерусалим и благородная Антиохия были вынуждены сдаться». Похвала эта расточительна и неприятна своим хвастовством. Но наверняка ожидали, что это красноречие найдет широкий отклик.

В тот период писатели Англии и Нормандии прилагали все усилия к тому, чтобы изучить доступные им хроники о норманнах в бассейне Средиземного моря, чтобы снабдить своих собственных соотечественников информацией о приключениях, на участие в которых они претендовали. А их собственные комментарии по поводу этих событий часто проливают на эти события свет. Так, через 40 лет после самого события Ордерик Виталий заставил умирающего Роберта Гвискара обратиться к своим последователям со следующими словами:

А разве им не сдался «богатый Болгарский регион»? И, однако, все это было исполнением цели Божественной. Конечно, все это очень высокопарно, но частично это хвастовство оправдывается фактами. Весь смысл этой речи напоминает Карла из «Песни о Роланде»: «Апулию с Калабрией он занял» и (в отличие от своего исторического прототипа) также «Смирил он за соленым морем англов»^{55}.

Энтузиазм по поводу норманнских достижений, озвученный, например, Ордериком Виталием и Уильямом Мальмсберийским, можно рассматривать как ретроспективное выражение духа, который в период норманнских завоеваний охватил весь норманнский мир. Недаром Руан вскоре провозгласили имперским городом и отдавали ему честь как второму Риму[335]. Норманны двигались вперед, чтобы подчинить себе многие земли. Так были покорены Бретань и Англия, Шотландия и Уэльс, и так еще один сын Руана стал господином «Италии, Сицилии, Африки, Греции и Сирии». Интересным самим по себе может быть и последнее упоминание завоеваний Рожера II в Африке, так как (ввиду столь настойчиво приписываемого норманнским войнам XI века религиозного характера) в том, что вернуть христианскому миру диоцез Хиппо и родину св. Августина надлежало усилиями внука Танкреда Готвилльского, было что-то символичное.

С уверенностью можно сказать, что к концу XI века норманнский мир реально существовал, гордясь своей христианской миссией, а также своей военной мощью, которая к 1100 году простиралась от Абернети до Сиракуз и от Бретани до Антиохии. На огромных территориях, где к власти пришли норманны, распространилась определенная общность настроений, в основе которой лежала частично собственная корысть, а частично искренние политические и религиозные чувства. Более того, дальнейшему укреплению этих связей служило подчинение разрозненных земель ограниченному количеству норманнских семей, члены которых постоянно поддерживали друг с другом связь и чьим общим интересам далее содействовали частые браки. Так появились особый тип норманнской гордости и норманнская цель, которые внесли существенный вклад в успех норманнов, а также способствовали тому особому влиянию, которое в период с 1050 по 1100 год норманны оказали на политику христианского мира.

Масштаб влияния норманнов на политику христианского мира в период с 1050 по 1100 год несоизмерим с их численностью. Все крупные деяния норманнов той эпохи повлекли за собой последствия как в светской, так и в церковной сфере, и к успеху они пришли одновременно с решающими переменами в Церкви в целом, когда коренным образом модифицировалась сама политика папского престола. Как известно, XI век был великой эпохой церковных реформ, направленных против таких явлений, как безнравственность духовенства, незаконная торговля церковными должностями и чрезмерное влияние корыстных магнатов на дела Церкви. Но на ранних стадиях этих реформ папство почти не принимало в них участия. Они осуществлялись монастырями, например Клюнийским, или прелатами в определенных провинциях, например в провинции Лотарингия, или просвещенными светскими правителями, например императорами Генрихом II и Генрихом III[336]. Должную роль в реформистском движении Рим начал играть только после того, как папство выбралось из политического кризиса X века[337].

Однако этот переход осуществился не ранее середины XI века. Несмотря на тот факт, что в Бургундии и Лотарингии уже проповедовали реформы, правления Пап с 999 по 1012 год, а особенно правление Иоанна XVII и Иоанна XVIII стало позором для папского престола, и хотя период решительного правления Папы Бенедикта VIII с 1012 по 1024 год предвещал возвращение к лучшим временам, то, что происходило какое-то время после его смерти, достойно сожаления. Позже как имперские, так и папские авторы в целях пропаганды преувеличили скандалы 1024–1048 годов, но запутанный отрезок истории папства в период правления печально известного Бенедикта IX и его непосредственных преемников отразил всю прискорбность ситуации, усугубленной бушевавшей в Риме жестокой гражданской войной[338]. Только в 1046 году, когда император Генрих III пересек Альпы, чтобы заявить о своих имперских правах в Италии, произошел поворот к лучшему. Он восстановил некоторый порядок в Риме, и после совета в Сутри возвел на папский престол императорского кандидата под именем Климента II[339]. Последовал период неразберихи. Но в 1049 году — начало выдающегося понтификата Папы Льва IX, бывшего епископа Туля — в истории папства началась новая, более счастливая эра. Папа Лев IX был кандидатом императора Генриха III и стал первым среди Пап XI века, кто поддерживал реформы как на севере, так и на юге Альп. Следовательно, его вступление на престол ознаменовало не только пик германского влияния на Рим, но и захват лидирующих позиций в реформистском движении, которому был предан сам император[340].

Более того, эти драматические события разворачивались как раз в тот момент, когда норманны за счет всех своих противников, в том числе Священной Римской империи, укрепляли свои позиции в Италии. Лев IX, как протеже Генриха III, почти немедленно вступил с ними в конфликт. За его осуждением брака герцога Вильгельма Норманнского и Матильды Фландрской на совете в Реймсе в 1049 году стояли политические интересы империи, и он был глубоко возмущен теми страданиями, которые норманны причинили в Апулии. Не без оснований опасался он, что норманны будут угрожать правам Папы в Беневенто, но еще больше он был заинтересован в успехах германского императора, на чью поддержку он так открыто полагался. Таким образом, битва при Чивитате была не победой норманнов и не поражением папского престола, это было еще и поражением Империи. Один хронист и в самом деле описывает это сражение как часть войны между норманнами и германцами[341]. Некоторую живость описанию придает то, что в этом сражении большую часть в армии Льва IX составляли швабы, но это было полностью оправдано значительными результатами этого сражения в церковной сфере.

С 1053 года Лев IX находился у норманнов в почетном плену, но он всегда оставался их злейшим врагом и в 1054 году, находясь на смертном одре, проклял их. Все его непосредственные преемники тоже испытывали сильные антинорманнские настроения^{56}, но теперь влиятельное положение в политике папского престола перешло к архидьякону Гильдебранду и кардиналу Гумберту де Сильва Кандида, и партия, которой они руководили, была заинтересована прежде всего в том, чтобы ограничить власть империи над Церковью. Эти люди заметили, насколько грубо норманны пошатнули это влияние в битве при Чивитате, и в 1056 году, когда Генрих II умер, а наследником остался мальчик, им представилась новая возможность. Именно в этих обстоятельствах в 1059 году в Риме провели синод, на котором Папа Николай II издал известный декрет, согласно которому право выбора Папы переходило к кардиналам-епископам, то есть к главам епархий, расположенных в окрестностях Рима. Тем самым была сделана попытка лишить императора власти при выборе Папы[342]. Можно считать, что это постановление стало для Священной Римской империи в некотором смысле таким же ударом, как победа норманнов в битве при Чивитате шестью годами раньше. Результаты были достигнуты уже через 4 месяца: в августе 1059 года в Мельфи Папа пожаловал Ричарду из Капуи и Роберту Гвискару поместья, которые они захватили в южной Италии. Насколько взаимосвязаны эти события, видно из слов клятвы, которую теперь приносили норманнские вассалы своему владыке. Они не только поклялись поддерживать общие интересы Святейшего престола, но на этот раз Роберт Гвискар обещал:

Взаимодействия папства и норманнской политики с 1053 по 1059 год, естественно, породили антиимперский альянс, который регулировал отношения между папством и империей как раз в тот момент, когда последняя была на грани кризиса.

Смысловые детали этого альянса проявились немедленно. В 1061 году именно нормандец, Ричард, принц Капуи, по наущению аббата Монте-Кассино Дезидерия, возвел на папский престол в Риме Александра II, и когда в 1066 году Ричард поссорился с ним, задачи по покровительству принял на себя Вильгельм де Монтрей, «Добродетельный норманн»[344]. Александр II в свою очередь оказывал норманнам поддержку во многих благородных делах. Он поддержал смелую затею норманнов в Испании в 1064 году и норманнскую экспедицию против Англии двумя годами позже. С 1063 по 1072 год он последовательно содействовал норманнам в их экспедициях на Сицилию, и это был основной фактор их успеха. Антиимперские последствия папской политики по отношению к норманнам так же ясно видны и на севере Альп. Уже в 1061 году, на совете в Базеле сторонники молодого короля Генриха IV отказались признать Александра II и в качестве анти-Папы выдвинули Кадалия, епископа Пармы. Более того, Византия в свою очередь тоже нашла повод для беспокойства, и ее склонили признать Кадалия[345]. Казалось, две империи готовы заключить союз против папства и норманнов, и, хотя сам союз был, конечно, маловероятен, сам факт того, что такие переговоры имели место, показывает, насколько далеко зашли норманны, помогая папству в его противоборстве со Священной Римской империей. Путь для Григория VII был подготовлен.

Правление Григория VII всегда признавалось ключевым этапом в истории средневекового папства, но лишь несколько исследований посвящены проблеме влияния на Григория VII норманнов. Однако таковое, без сомнения, играло важную роль, и это вполне закономерно, так как в 1073 году, когда Гильдебранд стал Папой, его отношения с норманнами уже имели долгую историю. Будучи архидьяконом, в 1059 году в Мельфи он выступал в защиту альянса; сообщают, что он также содействовал примирению между Папой и герцогом Нормандии Вильгельмом в связи с женитьбой последнего. Помимо этого, говорят, что это он убедил Александра II отнестись благосклонно к замыслам норманнов касательно Англии, и в дальнейшем его отношения с Вильгельмом Завоевателем, равно как и с Робертом Гвискаром, носили исключительный характер. На всем протяжении своего понтификата Григорий VII был связан с норманнами, и здесь необходимо добавить, что под норманнское воздействие попадали в основном те направления в политике, которые имели наиболее важные последствия для будущего, а именно усиление папской гегемонии на Западе и распространение папских притязаний на Восток.

Таким образом, военные действия между Григорием VII и норманнами в 1074–1080 годах имели значение не только для успешного продвижения норманнских завоеваний на полуострове. Они отразились и на политике папского престола, причем как раз в тот момент, когда папство прилагало все усилия, чтобы властвовать над всем происходящим в западном христианском мире. Остается под сомнением, стремился ли бы Григорий VII контролировать продвижения Роберта Гвискара на полуострове в 1074 году, если бы успешное саксонское восстание годом раньше не послужило укреплению его позиций против Генриха. Кроме того, в 1075 году в ответ на это Роберт Гвискар был готов использовать против Папы вернувшуюся к Генриху удачу. Возможно, что в 1075 году между Гвискаром и Генрихом IV шли предварительные переговоры, а Папа, со своей стороны, искал союзников еще дальше. В самый разгар борьбы с Робертом Гвискаром он обратился за помощью к Свейну Эстридсену, сын которого в тот год принимал участие в сражениях с норманнским королем Англии[346]. Правда, ни у одного из этих планов шансов на успех не было. У норманнов в Италии были причины бояться успехов императора, чьи права в Италии они захватили с молчаливого согласия Папы, а Свейн Эстридсен, который умер через год, был полностью занят делами Северной Европы.

Тем не менее подобные предложения показывали, насколько широкое значение имели взаимоотношения норманнов и папства в этот период, и значимость этих предложений вскоре проявилась наглядно. В 1077 году, через несколько месяцев после эффектного триумфа над императором в Каноссе, с победой норманнов над ломбардцами в Салерно, Папа потерял своего последнего союзника в южной Италии. Действительно, это был удар, после которого Григорий VII так полностью и не оправился. До конца своих дней на любом этапе борьбы с империей он был вынужден считаться с мнением норманнов. В 1080 году, например, он безрезультатно пытался низложить Генриха IV и был вынужден унизительным образом примириться с норманнским герцогом Апулии. В результате чего в 1081 году Папа благословил поход Роберта Гвискара на восток, а в 1084 году в роли союзника Папы Гвискар разграбил Рим.

Своими действиями норманны изменили политику, проводимую самыми энергичными из Пап, и эта взаимосвязь пережила и Григория VII и Роберта Гвискара. После долгих споров папский престол занял Виктор III, бывший аббат Монте-Кассино Дезидерий; он длительное время был связан с норманнами и теперь с радостью обратился к ним за помощью. К тому моменту анти-Папа Климент III уже прочно обосновался в Риме. После жестокого сражения на территории собора св. Петра Виктору III удалось войти в город и закрепиться там, но это стало возможным только при поддержке норманнского принца Капуи Джордана[347]. Схожие обстоятельства отмечают и начало следующего понтификата в 1088 году. Пришедший на смену Виктору III Урбан II справедливо считается одним из наиболее влиятельных Пап Средневековья, но на протяжении всего периода пребывания у власти он находился либо в прямой зависимости от норманнов, либо под их сильным влиянием.

Урбан II был французом, выбрали его за пределами Италии, и доставить оппозиционного Клименту III понтифика в Рим вновь поручили именно норманнам. Вероятнее всего, новому Папе и в самом деле пришлось провести в южной Италии под покровительством соперничающих норманнских князей Рожера Борса и Боэмунда почти год, и вернуться в Рим в сопровождении норманнских войск ему удалось только после примирения этих двоих[348]. Позже, в 1091 году, когда сторонники анти-Папы и Генриха IV опять изгнали его из Рима, он снова обратился именно к норманнам. Император, только что одержавший победу над войсками Матильды Тосканской в Триконтаи близ Падуи, теперь был на вершине власти, но помощь норманнов вновь оказалась действенной, и в 1093 году Урбан II вновь воцарился в соборе св. Петра[349]. Двумя годами позже примером такого же антиимперского альянса норманнов и папства послужил брак дочери Рожера Сицилийского Констанции и восставшего сына Генриха IV Конрада[350]. Взаимосвязь впечатляет, а последствия очевидны. Если бы норманны и папство не заключили союз заранее, то в 1095 году на советах в Пьяченце и Клермоне Урбан II едва ли смог бы предстать в образе влиятельной европейской фигуры и движущей силы первого крестового похода, да и норманны сумели сыграть особую роль в этом крестовом походе именно благодаря фактам их более ранней истории.

Тесная связь норманнов с папством в период с 1053 по 1096 год сделала их непосредственными участниками тех событий, который сыграли главную роль в процессе становления Церкви той эпохи. Современным ученым не терпится подчеркнуть, а может быть даже и преувеличить, важность Пасхального Собора, созванного Николаем II при поддержке норманнов в Риме в 1059 году. На этом Соборе лидеры реформистского движения при папском престоле заняли четкую позицию против светских правителей, там же обнародовали известный декрет против светской инвеституры: этот декрет успешно развивался и окончательно был сформулирован Григорием VII. Корпус этих положений сложился на основе теорий, выдвинутых кардиналом Гумбертом де Сильва Кандида в 1058 году и позже изложенных в Dictatus Рарае (Диктат Папы), и ознаменовал, как нам теперь сообщают, «великую революцию в мировой истории»[351]. Возможно, это утверждение и не стоит принимать за чистую монету, но правда состоит как минимум в том, что, пытаясь освободить папство от контроля Империи и отстаивая свободу канонических выборов, Николай II в 1059 году также провозгласил принципы, которые могли повлиять на взаимоотношения белого и черного духовенства внутри Церкви в целом, а возможно, даже и на взаимоотношения между Церковью и миром. Было ли это претензией на то, чтобы Церкви, далекой от попыток выйти из грешного светского мира, теперь следовало стремиться к владычеству над этим миром, используя Богом установленную иерархию? Затронутые вопросы, несомненно, имели серьезные последствия, но еще более очевидно, что они были и остаются спорными[352].

Следовательно, оценивать влияние норманнов на папскую политику в эти годы необходимо именно на фоне сведений общего характера. Вопросы, стоявшие перед западным христианским миром, нельзя было разрешить сражениями на улицах Рима или борьбой за новые территории в южной Италии. С другой стороны, стремление папства занять место политической доминанты в Западной Европе обладало исключительной важностью и, очевидно, во многом зависело от норманнов. Более того, с самого начала каждый этап продвижения норманнов способствовал и практическому распространению папской власти в тех странах, которые подчинялись норманнским союзникам папства. Обязательным условием политического продвижения папства стала необходимость обосновать претензии папского престола на административное управление, положив в основу опробованную, одобренную временем и абсолютно надежную систему законов. Далеко не маловажным в этой связи является тот факт, что следствием норманнских достижений в период с 1050 по 1100 год стал данный ими импульс к более широкому распространению признанного свода канонического права.

Этот процесс шел трудно. В середине XI века закон Церкви — каноническое право — еще не был реализован в едином своде. Наоборот, он был разбросан по огромному количеству актов и папских декретов, среди которых были и поддельные, но все они считались подлинными. В их число входили и так называемые «Лжеисидоровы декреталии», включавшие в себя известный «Константинов дар», где западным землям жаловалось превосходство светской власти над папством. Очевидно, что разумно воспользоваться этой колоссальной массой разбросанных материалов с законодательной целью было невозможно, поэтому время от времени в разных церковных провинциях отдельные люди составляли свои сборники. Но эти сборники, хотя к ним и относились с уважением, обычно имели лишь частичное или местное значение, а в некоторых случаях могли быть даже взаимно противоречащими. Здесь и крылась главная проблема, с которой столкнулся папский престол Гильдебранда и в которую напрямую были вовлечены норманны. Широкое распространение принципов этого канонического права стало одним из самых важных достижений папства во второй половине XI века: теперь это был не просто сборник разрозненных актов, сомнительный по своей ценности, это была действительно совокупность универсально применимых во всей церкви правовых норм на основе авторитета папского престола. Итак, для норманнов делом первостепенной важности стала необходимость в эти же годы ввести подобным образом понимаемое каноническое право на территории всех завоеванных ими стран[353].

Роберт Гвискар, например, всякий раз ущемляя греков и продвигаясь вперед в Апулии, Калабрии или Иллирии, открыто содействовал установлению в этих землях правовых принципов, предлагаемых Римом, и одной из самых примечательных черт в особых отношениях Рожера I Сицилийского и Урбана II стала гарантия герцога, что все епископы и все духовенство в его владениях за свои проступки будут отвечать по каноническому праву и перед духовными судьями[354]. Один из самых известных актов Вильгельма Завоевателя в Англии воплотился в его знаменитом, появившемся не ранее 1072 года, указе, который гласил, что с этого момента все церковные разбирательства должны рассматриваться епископами и архиепископами в их собственных судах «в соответствии с канонами и епископальными законами»[355]. Более того, осуществить принятие канонического права в Англии периода после норманнского завоевания удалось в первую очередь благодаря составленному Ланфранком сборнику[356]. В этот сборник входили не только «Лжеисидоровы декреталии», но и изданные на совете в Риме в 1059 году декреты Николая II. На этом совете, который Ланфранк посетил по делам герцога Вильгельма Норманнского, был принят закон, по которому 5 месяцев спустя между папством и норманнскими правителями Апулии и Калабрии был заключен конкордат.

Комплексное воздействие норманнских завоеваний на введение канонического права в западном христианском мире сравнимо с последствиями этих завоеваний для структуры церковного управления в странах, попавших под норманнское господство. Люди, постепенно занимавшие английские епархии после 1070 года, норманнам не только симпатизировали, они находились под более тщательным, чем их предшественники, контролем со стороны архиепископов, а во времена Ланфранка именно они активно занимались реорганизацией английской Церкви. При них, например, в соборах, позднее известных как соборы «Старой закладки», а именно в соборах в Солсбери, Лондоне, Линкольне, Йорке, Эксетере, Херефорде, Чичестере и Уэльсе, стали служить капитулами и прелатами люди похожие на тех, которые ранее существовали в норманнских соборах[357]. Однако еще более важной стала передача епархиальных престолов тем городам, где они в большинстве случаев существуют и до сих пор. Так, престолы епархий Дорчестера, Личфилда, Сесли и Шербона перешли в Линкольн, Честер, Чичестер и Солсбери соответственно, а Элмхем сначала перевели в Тетфорд, а потом в Норидж. По сути дела, созданная при норманнах епископальная структура Церкви в Англии оставалась почти неизменной до самой Реформации[358].

В Италии и на Сицилии события развивались так же, как и в Англии. Там результатом норманнских завоеваний стало не только появление в Церкви пронорманнски настроенных прелатов, но и коренная реорганизация епархий на завоеванных землях. В Апулии Церковь подверглась обширным изменениям после падения в 1071 году Бари и ослабления власти Византии. В тот же период в Калабрии увеличилось количество епархий и в значительной степени изменилось их расположение внутри провинций[359]. Так, путем объединения двух бывших епархий, Тауринской и Вибонской, статус епархии получил Милето[360], а число подчиняющихся Реджо викарных епархий сократилось с тринадцати до пяти[361]. Но наиболее зримые перемены происходили на Сицилии. Архиепископство Палермо было успешно восстановлено к маю 1073 года, то есть через 18 месяцев после взятия города норманнами[362]. Последующее продвижение норманнов, отмеченное, как мы уже видели, созданием в 1081 году епархии Троинской, а в период с 1087 по 1088 год епархий Агридженто, Мадзары, Мессины, Катании и Сиракуз, в 1095 году завершилось объединением епархий Троинской и Мессинской[363]. Словом, еще до 1100 года завоевание Сицилии норманнами вылилось в образование второй сицилийской Церкви.

Своими завоеваниями во второй половине XI века норманны оказали на западный христианский мир столь обширное комплексное воздействие, что отношения между папством и новоявленными норманнскими правителями стали вопросом первостепенной важности. Всегда, например, признавалась особая значимость отношения Вильгельма Завоевателя к папству в период его правления англичанами. И здесь папство в некотором смысле твердо стояло на позициях норманнов. Завоевания свершались при поддержке Папы, и одним из первых последствий этих завоеваний стала одобренная Папой замена архиепископа Кентерберийского Стиганда на Ланфранка. В 1070 году папские легаты благословили Вильгельма как короля, а чтобы принять законы, разработанные для усиления эффективности реформаторской программы, в защиту которой тогда выступал Рим, с разрешения Вильгельма провели целый ряд советов. В те же годы, в условиях развивающейся борьбы с империей, в поддержке со стороны норманнского короля англичан нуждалось и папство.

Вильгельм в свою очередь мог получить от папства тоже немало. Поддержка папства могла некоторым образом легализовать его королевское положение и сохранить его новое королевство перед лицом направленных на него атак. Более того, многие из одолевавших его проблем имели явно выраженное церковное значение. Так, в спорном вопросе о главенстве Кентерберийской епархии (апогея эта проблема достигла в 1070 году) король был обеспокоен не только тем, чтобы усилить власть Ланфранка внутри церкви. Возможно, он также опасался, что в тех обстоятельствах независимый архиепископ Йорка может короновать его соперника из Скандинавии, который на тот момент имел широкую поддержку на севере. К тому же тот факт, что теперь епископы и аббаты Англии стали частью феодальной структуры королевства, а значит, главными владельцами королевского лена, делало норманнизацию прелатства Англии для Вильгельма вопросом немедленных политических результатов. Но уладить все эти вопросы можно было только с молчаливого согласия Папы. Поэтому с одобрением папы Завоеватель расставался всегда неохотно. Очевидно, что от этой близости выигрывали обе стороны.

С другой стороны, Вильгельм прибыл из провинции, где Церковь жестко контролировалась герцогом, а в Англии он приобрел королевские права, которые твердо намерен был защищать. А у Ланфранка, воспитанного в Италии в тот момент, когда престиж Папы упал, было обостренное чувство ответственности архиепископа крупной области. Таким образом, король и примас могли договориться о проводимой церковной политике, которая строго соответствовала бы той, что до 1056 года вел император Генрих III. Новый норманнский король англичан, как победитель битвы при Чивитате, питал к папскому престолу самое глубокое уважение и способствовал проведению реформ. Но обеспечение Церкви в своих владениях хорошим управлением, соответствующие этой задаче церковные назначения и необходимость противостоять любым действиям, которые могли посеять смуту среди его подданных, он считал задачей правителя светского. Его позиция по этим вопросам позже нашла свое отражение в установленных им «обычаях»[364]. В спорных случаях на выборах понтифика ни один Папа не мог быть признан таковым в Англии без согласия короля. Ни один проводимый в королевстве церковный совет не мог выступить с законодательными инициативами, не заручившись разрешением короля. Без его ведома ни один феодал не мог получать письма от Папы, и при каждом визите папского легата в королевство было необходимо его косвенное согласие. Вильгельм действительно был искренне заинтересован в благоденствии Церкви в Нормандии и Англии, но себя он считал не посредником Папы, а его партнером.

Разумеется, здесь был повод как для конфликта, так и для сотрудничества, и интересно, что ссоры между Папой и Вильгельмом достигли своей высшей точки в период с 1074 по 1080 год, как раз в тот момент, когда Вильгельма осаждали во Франции, а Григорий VII вел военные действия против норманнов в Италии[365]. Таким образом, после вступления на папский престол Григория VII стало ясно, что Рим не утвердит принятое на совете в Англии главенство Кентерберийской епархии. Следующие семь лет Вильгельм последовательно отклонял требования Папы о регулярных визитах англо-норманнских прелатов в Рим. С такой же твердостью он отверг и странное предложение Папы от 1079 года о переподчинении архиепископства Руанского примасской власти Лиона. Хорошо известно, что Вильгельм не принял выдвинутых (или возобновленных) в 1080 году требований Григория VII о том, что он должен выказывать Папе почтение от имени своего английского королевства[366]. Однако, несмотря на все эти споры, ни одна из сторон не решилась перевести дело в открытый конфликт. Вильгельм бывал как дипломатичен, так и настойчив, а Григорий VII не раз смягчал действия своих легатов. Более того, признав в 1080 году поселение Роберта Гвискара в Чепрано, Папа уже не мог отталкивать норманнского короля Англии. Словом, сотрудничество между Григорием VII и Вильгельмом I имело куда большее значение, чем споры.

Однако начиная с 1087 года ситуация стала быстро меняться в худшую сторону. Вильгельм Рыжий стремился сохранить «обычаи» своего отца, не проявляя при этом такой же заботы о Церкви и бессовестным образом посягая на ее права. Так, после смерти Ланфранка должность епископа Кентерберийского оставалась вакантной в течение 4 лет, и король мог наслаждаться доходами епархии. Далее, когда архиепископом стал Ансельм, он, со своей стороны[367], выказал готовность сделать все возможное, чтобы содействовать внедрению политики Папы, которая сама по себе становилась все более непримиримой. Теперь насущным стал вопрос о введении прелатов в должность светскими лицами, что по сути дела означало право короля осуществлять эти назначения, и расстаться с этим правом не позволил бы себе ни один король XI века. Возможно, это частично и стало одной из причин, по которой Ансельм — скорее мыслитель, нежели государственный деятель — отправился в изгнание в Италию. Там, в 1098 году на совете в Бари, а затем в Риме он впервые услышал доводы Папы по вопросу о светской инвеституре, изложенные самым настойчивым образом. То, что прелаты, чьи руки могут воссоздать Христа на алтаре, при введении в должность оскверняются прикосновением рук светских, «которые знакомы с непристойностями и окровавлены в боях», было объявлено гадким[368]. Если в Риме говорились такие слова, а в Англии правил король, который и в области морали и в области государственной политики воплощал в себе худшие черты светского влияния на Церковь, то можно подумать, что отношения между папством и англо-норманнской монархией неизбежно должны были испортиться. Однако этого не произошло. Вильгельм Рыжий так и не был отлучен от Церкви, хотя он этого и ждал и заслуживал, а Ансельм в некоторых случаях признавал авторитет «обычаев» Завоевателя. За милостивым вмешательством Ансельма в ход совета в Бари в 1098 году, чтобы предотвратить отлучение Урбаном II Вильгельма Рыжего[369], лежали серьезные политические соображения, а единодушие, достигнутое между Папой и Завоевателем, уцелело даже в напряженной обстановке последних десятилетий XI века. Вскоре эти отношения ожидало новое испытание. Возможно, важным является и то, что в Англии к компромиссу по вопросу о светской инвеституре пришли в 1107 году, то есть на 18 лет раньше, чем в Германии. Король отказался от права вручать прелатам кольцо и жезл, но они должны были выказывать почтение светским лицам[370].

История англо-норманнской Церкви в этот период и по данному аспекту точно сопоставима с историей Церкви на норманнских территориях в Италии и на Сицилии. Жесткий конфликт между Григорием VII и Робертом Гвискаром в 1074–1080 годах столь же типичен для отношений папства и норманнов, как и та напряженность, которая в эти же годы существовала в отношениях между Вильгельмом I и Григорием VII. В общем, в этих отношениях поддерживались договоренности, достигнутые в 1059 году в Мельфи и доработанные в 1080 году в Чепрано. Сотрудничество между папством и норманнами с юга никогда не было более близким, чем в последние двадцать лет XI века. В ответ на поддержку норманнов папство было готово молча согласиться с тем, чтобы норманнские правители осуществляли широкий контроль над церковными делами, в том числе и на юге. Так, Урса епископа Рапалло Григорий VII перевел в Бари именно по просьбе Роберта Гвискара, а впоследствии Урс оказался активным посредником норманнов в светских делах. Он сопровождал дочь герцога Матильду в Испанию для заключения брака с Раймондом-Беренгаром II Барселонским, а после смерти Роберта Гвискара выступал посредником между Боэмундом и герцогом Рожером[371]. Такую же гибкость в управлении епархией (диоцезом) Салерно проявляли и все последующие Папы с 1077 по 1097 год; они приспосабливали свое руководство к политическим нуждам норманнских герцогов Апулии вплоть до 1098 года, когда Урбан II точно в соответствии с «требованием» графа Рожера Борсы даровал этой епархии примасские права[372].

Граф Рожер Сицилийский вмешивался в церковные дела еще более явно[373]. Это по его инициативе были созданы новые епархии, и епископов там он назначал по собственному выбору. Более того, уже из языка, которым написаны его хартии, видно острое осознание им церковных прав и обязанностей. «В процессе завоевания Сицилии, — пишет он, — я создал сицилийские епархии». Следовательно, в Агридженто он «назначает» Геральда, в Мадзару — Стефана, а объединяя Троинскую и Мессинскую епархии, он сообщает о том, что он «решил», что он «обнаружил» и что он «пожаловал»[374].

Данные утверждения недвусмысленны, и не следует преуменьшать их важность. Однако почти во всех случаях данные назначения позже подтверждались буллой Папы[375], а в некоторых случаях Папа и герцог (которые, как известно, встречались в 1088 году в Троине, в 1091 году в Милето и в 1098 году в Капуе), возможно, проводили предварительные консультации[376]. Более поздние притязания папства на то, что Рожер действовал просто как представитель Папы, едва ли соответствуют условиям той ситуации, где хозяином фактически был «Великий граф». Решающим было прежде всего именно его мнение. Однако у Папы и Рожера и помимо этого были все причины для сотрудничества. Граф выигрывал от того, что Папа провозгласил его поход на Сицилию крестовым, а Папа полностью осознавал, что Рожер фактически возвращал этот остров во владения христианского мира. Таким образом, существовало единство цели, которого было достаточно, чтобы прийти к компромиссу в пользу светской власти. Возможно, Урбан II и разоблачал светскую инвеституру в самых несдержанных выражениях, но обычно он без каких-либо весомых возражений подтверждал все епископальные назначения на Сицилии, сделанные этим «поборником христианской веры воином Рожером», «человеком, блестяще проявившим себя на переговорах и храбрецом в бою»[377].

В июле 1098 года, находясь в Салерно, Урбан II издал свою известную буллу, по которой герцогу Рожеру и его преемникам жаловались все или некоторые из полномочий папских легатов в Калабрии и на Сицилии. Эта булла[378], создавшая так называемую «Сицилийскую монархию», веками была причиной жестоких споров между теми, чьи интересы она затрагивала, и прекратилась эта долгая политическая дискуссия фактически только в 1867 году, когда первоначальный акт был аннулирован другой папской буллой. Поэтому неудивительно, что сама булла, подлинность которой сомнений не вызывает, очень широко интерпретировалась учеными. Например, один очень авторитетный исследователь заявлял, что согласно этой булле граф Рожер и все его преемники эксклюзивно обладали на Сицилии всеми правами, принадлежавшими папским легатам[379]. Другие настаивали на том, что дар распространялся только на Рожера и его сына, и к тому же стать заместителем легата граф мог только в тех случаях, когда легата отправляли на Сицилию a latere с особой целью[380]. Однако преуменьшать суть этих привилегий было бы неразумно: ведь в любом случае, даже если трактовать буллу в ее узком понимании, граф Рожер все равно приобрел для себя и своего сына некоторые полномочия легата, а также уверенность в том, что ни один папский легат не вступит в его владения без его согласия. В этом же акте официально оговаривалось, что прежде, чем кто-либо из епископов территорий, подчиненных норманнскому правителю Сицилии, сможет посетить церковный совет (вне зависимости от того, где Папа его собирает), он обязан получить разрешение графа.

И вновь напрашивается сравнение между норманнской Сицилией и норманнской Англией. Примечательно, что в июне 1098 года, то есть через год после того, как Ансельм лично потребовал особой привилегии, по которой Папа не должен был назначать в Англию никаких других легатов, кроме архиепископа Кентерберийского, он уже был заодно с Урбаном II и графом Рожером Сицилийским[381]. Однако между той привилегией, на которую притязал Ансельм, и той, что Папа даровал светским правителям на Сицилии, есть огромная разница, и в действительности претензии Ансельма были Папой отвергнуты. Более того, несмотря на буллу Григория VII, по которой плащ архиепископа переходил к Альхеру, архиепископу Палермо, конкретного распределения провинций между архиепископами и викарными епископами при Рожере I так и не произошло[382]. Здесь прослеживается прямая аналогия между тем, что произошло на Сицилии при «Великом графе», и тем, что происходило в Англии при «обычаях», установленных политикой Вильгельма Завоевателя. Как и Рожер, Вильгельм настаивал на том, что визит легата в его королевство возможен только с его разрешения, а настойчиво отказываясь выпускать прелатов из своего королевства на совет к Папе без своей санкции, он рисковал поссориться с самыми непримиримыми из Пап Средневековья. Словом, исключительного обхождения со стороны исключительных Пап добились и норманнские правители Сицилии и Апулии, и норманнские правители Англии, и все они получили схожие по характеру исключительные привилегии.

Такие привилегии в сфере Церкви стали естественным следствием норманнских завоеваний. Епископы, которых Рожер оставил во вновь образованных им сицилийских епархиях, несмотря на непосредственное подчинение Риму, не собирались препятствовать герцогу в проводимой им церковной политике, нечто похожее происходило и в материковой Италии, где такие прелаты, как архиепископ Бари и архиепископ Салерно, своим положением были обязаны непосредственно норманнским правителям Апулии. То же самое касается и Англии. Когда в 1088 году перед судом предстал епископ Дарема из монастыря св. Кале Вильгельм, который принимал участие в мятеже против Вильгельма Рыжего, то, чтобы воззвать к Риму, он цитировал «Лжеисидоровы декреталии», но его прошение отвергли и духовные и светские члены королевского суда[383]. И когда в 1095 году на совете в Рокинхеме Ансельм столкнулся с Вильгельмом Рыжим, все присутствовавшие епископы поддержали короля против архиепископа[384]. Их поступок абсолютно естественен, так как большинство из них были назначены Вильгельмом Завоевателем. Добившееся сана подобным образом белое духовенство было достаточно сильно, чтобы удерживать ситуацию в Церкви под контролем. Показательно, что два лучших средневековых изображения королевской власти в окружении Христа — это мозаики в соборах в Палермо и Монреале (рис. 4). А церковные права и обязанности короля в Средние века лучше всего изложил норманнский писатель из Руана или Йорка еще в XI веке.

Однако самый обманчивый путь интерпретирования церковной политики великих норманнских лидеров той эпохи — это рассмотрение ее через призму более поздних полемик. Вильгельм Завоеватель, например, и не думал создавать ничего похожего на национальную Церковь, и одна мысль о том, что всего через 100 лет после его смерти спор между светской и церковной властями приведет к убийству архиепископа Кентерберийского в его же собственном соборе, потрясла бы и его и всех прелатов XI века. То же касается политики графа Рожера Сицилийского: о ней нельзя судить, ссылаясь на светскую политику централизации его сына, короля Рожера II, и еще в меньшей степени о ней можно судить в связи с управлением Сицилией императором Фридрихом II, который, возможно, содействовал разрушению всей политической системы Средневековья[385]. Ни Вильгельм Завоеватель, ни граф Рожер I Сицилийский никогда не вели политику, правильным определением для которой было бы «анти-Папская». Оба они полностью осознали христианский мир как политическую реальность, а внутри этого христианского мира оба признавали доминирующий авторитет Папы.

Необходимо также напомнить, что все великие норманнские лидеры той эпохи, хотя и черпали вдохновение в мотивах земных, тем не менее обычно проводили политику, защищающую интересы Церкви. Вильгельма Завоевателя справедливо описывали как «правителя, который намеренно решил поднять уровень церковной дисциплины в своих владениях»[386], и если он и вправду имел большое влияние на назначения внутри Церкви, то его кандидаты обычно этого заслуживали. Роберт Гвискар в Италии, несмотря на всю свою беспринципность и жестокость, тем не менее делал монастырям щедрые пожертвования. Хотя его методы и мотивы могут показаться подозрительными, но все же человека, который выступил инициатором основания и поддерживал четыре такие известные обители, как монастырь св. Эуфемии, монастырь Св. Троицы в Веносе, монастырь Св. Троицы в Милето и монастырь св. Марии делла Матина[387]; человека, который открыто делал вложения при восстановлении собора в Салерно и который вместе со своей женой Сигельгайтой и сыном Рожером Борса щедро одаривал монастырь Ла-Кава[388], едва ли можно исключить из числа великих патронов Церкви той эпохи. И наконец, Рожер «Великий граф». Он был не просто другом греческих монахов на Сицилии, он выступал основателем или содержал важные латинские монастыри: св. Варфоломея на Липарских островах, св. Агаты в Катании, а незадолго до смерти — св. Марии «Мониалиум» в Мессине[389]. Без него появление новых епархий на Сицилии было бы невозможно, и вторая сицилийская Церковь своим появлением ему обязана больше, чем кому бы то ни было.

Пытаясь дать оценку влиянию норманнов на политику христианского мира, и в особенности взаимоотношениям великих норманнских правителей и папства, важность данных фактов признавать необходимо. Даже принимая во внимание шестилетний конфликт между Григорием VII и Робертом Гвискаром, грубые выходки Вильгельма Рыжего и резкость, которая иногда проскальзывала в посланиях Папы к королю Вильгельму или графу Рожеру, бесспорным все равно остается то, что политические удачи папства и норманнов были связаны и взаимозависимы. Норманнские завоевания свершались с одобрения Папы, и мирская власть папского престола росла силой норманнского оружия. Более того, это утверждалось не только в норманнских судах, это признавалось и в Риме. В июне 1080 года Роберт Гвискар, совсем недавно отлученный от Церкви, узнал, что Папа расхваливает его епископам Апулии и Калабрии, а двумя месяцами позже Григорий VII ссылается на «великолепного герцога Роберта и на его жену — наиблагороднейшую Сигельгайту»[390]. Кроме того, в 1080 году тот же Папа говорил о Вильгельме Завоевателе (который только что отказал ему в благоговении) как о «бриллианте среди королей»[391]. Несмотря на редкие размолвки, большую часть своей жизни Рожер «Великий граф» провел в согласии со сменяющими друг друга Папами. В 1076 году Григорий VII приветствовал его как воина-христианина[392]. В 1098 году Урбан II официально заявил, что христианский мир в долгу перед графом за его подвиги в сражениях против сарацин[393]. Подобные высказывания нельзя рассматривать только как дипломатическую учтивость. В них заключено стремление к жизненноважному для обеих сторон сотрудничеству. Норманнские завоевания 1050–1100 годов расширили границы западного христианского мира и помогли определить его структуру в Средние века.

Влияние норманнов в период с 1050 по 1100 год на политику христианского мира не ограничивалось пределами латинской Европы. Оно изменило и отношения между западным христианским миром и его соседями. То, что отношение западной Церкви к восточной стало более непримиримым как раз в тот момент, когда сама западная Церковь под руководством Папы шла к единению, отнюдь не было совпадением, а поддержка, которую Папе оказала норманнская политика, в дальнейшем подчеркивании не нуждается. Однако, помимо этого, за эти 50 лет норманнская политика способствовала расколу между западной и восточной Церквями. Норманны внесли особый вклад как в достижения первого крестового похода, так и в некоторые из его прискорбных последствий. Таким образом, они не только способствовали двум значительным процессам эпохи, они помогли их объединению.

Результаты восточной схизмы и первого крестового похода были столь серьезными, что начинаешь верить в их неизбежность. Но в первой половине XI века доброжелательное отношение друг к другу связывало не только все части христианского мира, но и христианский мир с исламским. Восточные патриархии, например Антиохийская, Александрийская и Иерусалимская, были явно заинтерисованы в том, чтобы остаться непричастными к любым конфликтам между Римом и Константинополем, но еще больше в том, чтобы сохранить прочные отношения с ними. Попытку Константинополя в начале XI века снизить уровень независимости Антиохии отвергли без неприязни, а в период, когда политические дела Рима находились в состоянии упадка, Александрийская патриархия открыто выражала уважение к папскому престолу. То же касается и Иерусалимской патриархии. Все эти годы она поддерживала отношения как с Византией, так и с Западом[394]. При подобном положении дел люди могли рассчитывать на свободное передвижение и взаимоуважение на территории всего христианского мира. Паломники шли не только с запада в Константинополь и Иерусалим, они шли и с востока к римским святыням. Для выходцев с запада в Константинополе были латинские церкви, а в южной Италии бок о бок существовали греческие и бенедиктинские монастыри. Когда греческие монахи, например из монастыря св. Нила, спасаясь от набегов сарацин, покидали Калабрию, то их принимали в Монте-Кассино, а монахи этого монастыря привнесли правила св. Бенедикта на гору Афон и на гору Синай[395].

Напряжение между христианским и исламским мирами в начале XI века, кажется, тоже спало. Византийский император Роман III (1028–1034) заключил договор с халифом Каира, и мусульмане открыли доступ к христианским гробницам в Иерусалиме[396]. Хотя после смерти в 1002 году в Кордове Аль-Мансура между государствами южной Испании шли бесконечные военные действия, тем не менее дух религиозной терпимости начал складываться и там. Христианские схоласты стремились воспользоваться расцветом исламской культуры в некоторых сохранившихся мусульманских государствах, а правители этих государств собственную безопасность возлагали на оплачиваемые армии своих соседей христиан, например Леона, Кастилии и Арагона[397]. Вне всяких сомнений, подобное положение вещей не могло просуществовать долго. Но оценить превращение, в которое норманны внесли столь явный вклад, можно по нескольким династическим альянсам того периода. Позже, когда угроза разрыва между западной и восточной Церквями стала весьма реальной, двое великих правителей, а именно Генрих I Французский и Генрих IV Германский, взяли себе в жены русских княжон из православного царского дома в Киеве[398]. Нечто похожее на ужас вызывает сообщение о том[399], что, чуть больше чем за 100 лет до первого крестового похода, правивший в Каире фатимидский халиф Аль-Азиз своей любимой женой выбрал девушку-христианку, сестру патриархов Александрийского и Антиохийского. Естественно, что в 1054 году у Византии были очень хорошие отношения с правившими в Палестине фатимидскими халифами.

Однако подобные случаи не должны затенять те трудности, которые лежали на пути достижения мирных отношений между христианским и исламским мирами, и даже между восточной и западной Церквями. Люди XI века были отлично осведомлены о последствиях всплеска распространения ислама в VII веке и о споре иконоборцев внутри Церкви в VIII веке. В различных христианских общинах естественным образом возникали значительные расхождения как в мировоззрении, так и в практике проведения богослужений^{57}; кроме того, все еще не утихал уже много веков разрывающий Европу спор о природе Христа. Дополнения западной Церкви в Никейском символе вере по вопросу о Филиокве на Востоке воспринимали как оскорбление, а на Западе искренне негодовали по поводу использования на Востоке во время эвхаристии хлеба из дрожжевого теста[400]. Огромное количество литературы, посвященное этому и другим родственным вопросам XI века, свидетельствуют о том, насколько глубоко это волновало. Эти вопросы вовлекали в острые споры лидеров Церкви и разжигали эмоции простых женщин и мужчин. Простой люд (особенно на Востоке) очень беспокоился по поводу любых изменений в привычном для них ходе литургии, которую они научились почитать. Это значит, что к подобным дискуссиям невозможно относиться как к тривиальным или неважным. В XI веке они служили мощными стимулами к политическим действиям.

В частности, они отразились на актуальном вопросе о том, кому (после Господа) в Церкви принадлежит преимущество власти. То есть в общих чертах ситуацию можно представить так: Церковь Константинополя, хотя и уважала власть императора, утверждала, что доктрина должна определяться на Вселенском Соборе и что владычество над всей Церковью возлагается на 5 патриархий: Римскую, Константинопольскую, Александрийскую, Антиохийскую и Иерусалимскую. К сказанному они добавляли, что за Римом следует признавать не более, чем почетное преимущество. Против этого возражала папская доктрина. Она гласила, что право принимать отречение от признания папской власти и догмата пресуществления согласно regula fidei всегда принадлежало папскому престолу и что в этом смысле восточные патриархии, включая и Константинопольскую, должны полностью подчиняться Риму[401]. Эти претензии в категоричной форме выдвигались и ранее, и с ними часто соглашались. В годы могущества Византии при македонских императорах, в тот период, когда папский престол был местом римских распрей и споров немецких королей, эти притязания частенько игнорировали, но о них стали заявлять вновь, с еще большим утилитарным акцентом, когда папство, при участии норманнов, сделало шаг к политическому могуществу.

Разумеется, затронутый вопрос имел серьезные последствия. Если почетное преимущество Рима провозгласили на Западе символом Веры, то его опровержение могло стать причиной не только раскола, но и ереси. Римские притязания на власть неминуемо отразились и на лояльности многих диоцезов, особенно упомянутых в Magna Graecia. Нельзя также забывать, что в период иконоборчества в VIII веке Константинополь присоединил к себе многие епархии на юге Италии, и для Рима они были потеряны. Однажды их, возможно, удастся вернуть. Безразличными к затрагиваемым вопросам не могли остаться и светские владыки. Немецкие правители долгое время имели возможность контролировать папство настолько тщательно, что теперь им было трудно смириться с тем, что привилегии папства оспаривал кто-то еще. На Востоке ситуация была еще более определенной. Там за императором признавали гораздо более возвышенные церковные права и обязанности, чем за любым другим светским властелином. Следовательно, все дебаты между восточной и западной Церквями, а также любые церковные споры, которые могли повлечь за собой военные действия на территории Византии в южной Италии, напрямую касались и его. На деле же он столкнулся со всеми этими спорами как раз в тот момент, когда его собственной Империи грозила смертельная опасность со стороны исламского мира.

Норманны находились в самом центре событий, повлиявших на будущее всей Европы. Они принимали активное участие в укреплении позиций Папы против всех патриархов и императоров — как западных, так и восточных. Свои завоевания они направили в ту область южной Италии, где находились диоцезы, самым непосредственным образом связанные с конкурирующими между собой интересами Рима и Византии. Не знающие границ амбиции норманнов подтолкнули их — как раз в то время, когда Рим бросил вызов Константинополю, — начать атаку на Византийскую империю. В эти же годы на Сицилии они вели войну, которую можно назвать выпадом христиан против мусульман. Во второй половине XI века норманны имели значительное, а иногда и решающее, влияние на рост напряжения между Римом и Константинополем и на усиливающуюся неприязнь между христианским и исламским мирами.

Поддержка, которую Папа Бенедикт VIII оказал норманнам в их первом походе на Италию как раз в тот момент, когда Мелес из Браи поднял мятеж против греков, вполне возможно, была связана со спорами Рима и Константинополя за епархии в Апулии. Однако стабилизации ситуации способствовало то, что в битве при Канне норманны и их союзники потерпели поражение, и в 1025 году патриарх Константинопольский вместе с императором Василием II предложил Папе Иоанну XIX, брату герцога Тускулумского, урегулировать все спорные моменты между Римом и Константинополем. Патриарх Константинопольский внес следующее предложение: «С согласия Папы, Церковь Константинополя может на своей собственной территории, как Рим в мире в целом, называться и считаться всемирной»[402]. Эта формула, хотя осторожная и расплывчатая, при всех политических обстоятельствах была довольно великодушной, и Папа Иоанн XIX мог бы даже с ней согласиться, если бы не одно обстоятельство: к северу от Альп существовала сильная партия, которая непреклонно настаивала на приоритете папского престола. Папа получил интересное письмо, в котором говорилось, что он как «всемирный епископ» должен действовать решительно, и подчеркивалось, что «хотя Римской империей… в различных местах сейчас правит множество скипетров, власть соединять и распускать на земле и на небе принадлежит одному magisterium Петра»[403]. Письмо и вправду весьма примечательное, и его авторы тоже достойны внимания. Авторами были Вильгельм из Вольпиано, аббат монастыря св. Бенина в Дижоне, и аббат монастыря Фекан, где он примерно в течение 20 лет способствовал возрождению норманнской Церкви.

После вступления на престол в 1049 году Папы Льва IX папство с новыми силами стало отстаивать свои притязания, и норманны снова оказались конструктивными участниками последовавших конфликтов. Здесь, как и во многих других вопросах, Льва IX вдохновлял кардинал Гумберт де Сильва Кандида, который проявил себя не только как самый ярый сторонник папского господства на Западе, но и как самый страстный защитник прав Папы на Востоке. Возможно, что именно по его совету Лев IX нанес тогда так много визитов в диоцезы на юге Италии и в 1050 году собрал два церковных Собора: в Салерно и Сипонто. Однако еще более значимым стало удивительное назначение Гумберта архиепископом Сицилии, ибо в тот момент Сицилия находилась в руках мусульман и ее Церковь являлась частью Византии, а не Рима. В эти годы, особенно после передачи в 1050 году Беневенто Папе, Лев IX начал оказывать норманнам сопротивление, и так как вперед норманны продвинулись за счет греков, то естественно, что императорский наместник Бари Аргирус вынужден был одобрить политику Папы.

Но подобному отношению к папству со стороны греческих властей южной Италии противостоял один из самых волевых патриархов Константинопольских. Михаил Керуларий, заступивший на этот пост в 1043 году, был так же непреклонен, как и Гумберт, и был категорически против любых согласительных процедур в отношении папских притязаний. Напротив, он твердо решил навязать церквям в Апулии и Калабрии единые греческие обряды и стал причиной распространения в южной Италии бескомпромиссного вызова папскому авторитету. И наконец, он закрыл все латинские церкви в Константинополе. Папа был вынужден принять ответные меры. Итак, новый кризис в отношениях между Римом и Константинополем был спровоцирован тем, что в 1053 году норманны нанесли поражение войсками Льва IX, и Аргируса. В 1054 году, когда в Константинополь с папским протестом направилась известная миссия, сам Папа фактически был узником норманнов. А так как возглавлял этих посланников Гумберт де Сильва Кандида, то столкновение с Керуларием неизбежно было ожесточенным и гибельным. Ни один из них не был готов пойти на уступки, и миссия Рима была окончена, только когда Гумберт у главного алтаря храма св. Софии официально провозгласил отлучение патриарха Константинопольского. Папа, отправивший Гумберта в Италию, скончался раньше, чем тот успел вернуться[404].

События 1054 года, известные под названием «Схизма Керулария», сейчас не считаются знамением окончательного разрыва между западной и восточной Церквями^{58}, но эти события, без сомнения, увеличили пропасть непонимания между ними, а вскоре это чувство усугубила норманнская политика. Влияние Гумберта продолжало расти, и после смерти Льва IX, для того чтобы обеспечить независимость Папы от Германии, Гумберт вместе с Гильдебрандом выступил организатором союза между норманнами и папством. Мы уже отмечали обширные последствия достигнутых в 1059 году в Мельфи договоренностей по этому вопросу, но здесь необходимо добавить, что они напрямую отразились и на отношениях между Римом и Константинополем. Став вассалами Папы, Ричард из Капуи и Роберт Гвискар тем самым не только взяли на себя обязательство освободить папство от влияния Германии, но и торжественно обещали вернуть Папе те права, которые папство уступило Константинополю. В нужный момент даже планы Роберта Гвискара против Византии можно было скоординировать со стремлением Папы вернуть престолу святого Петра провинции Иллирия и Греция, куда митрополитов некогда назначали из Рима.

Так с 1059 года норманнские завоевания стали постепенно служить идее восстановления латинского чина богослужения и расширению подведомственной Папе области в южной Италии. Насколько сильно эти завоевания отразились на признанных институтах греческой Церкви, видно на примере монастырской политики, которой неуклонно следовали Роберт Гвискар и его сын Рожер Борса. Монастыри, которые материально обеспечивал Гвискар, зачастую обогащались за счет даров, ранее принадлежавших монашеским братствам св. Василия. Значительное детище Гвискара — Бенедиктинский монастырь св. Эуфемии в Калабрии — было основано в 1062 году на руинах греческой обители Парриджиани, а греческие пожертвования наверняка перешли известному аббатству св. Марии Маттинской в долине реки Валь-ди-Крати, которое в 1065 году основали Роберт Гвискар и его жена Сигельгайта[405]. Некоторые из уцелевших греческих монастырей были разграблены ради латинских. Так, к Монте-Кассино перешли владения монастырей Санта Анастасия в Фоликастро и св. Николе в Бизиньяно, а монастыри Св. Троицы в Веносе, Ла-Кава и Св. Троицы в Милето получили земли от нескольких греческих монастырей^{59}. Множество греческих монастырей на севере Апулии, например в Монополи и Лесине, находились в подчинении прелатов, которые были приверженцами латинского порядка[406].

Но еще более значимой в этом вопросе была политика норманнов по отношению к белому духовенству. По-видимому, уже в 1059 году на совете в Мельфи новое латинское архиепископство перенесли в Козенцу, а в 1067 году при поддержке Ричарда из Капуи Александр II отказал в сане архиепископа греку Евстафию Орийскому[407]. Примерно в это же время важные события происходили и в регионе между Потенцой и крепостью Мельфи, собственностью Гвискара. Здесь в прежние времена была предпринята попытка образовать викарную епархию, подчиненную греческому митрополиту Отрантскому. Теперь здесь создали новую, подконтрольную латинскому митрополиту, провинцию, а сам митрополит обосновался в древнем соборе города Акеренца в 30 милях от Мельфи[408]. Ввиду тесной взаимосвязи светской и церковной политики в южной Италии того периода неудивительно, что взятие норманнами Бари в 1071 году должно было навлечь на Константинопольскую патриархию потери, сравнимые с теми, что несла Византия. Самая крупная епархия — Бари — теперь явно возвращалась в подчинение Риму, и, как мы уже видели, архиепископы католического чина богослужения были назначены в Трани, Сипонто и Таранто. Даже в самом Отранто место греческого митрополита, которого в 1071 году в Константинополе не было, занял латинский архиепископ, а в 1081–1082 годах латинские прелаты появились в Милето и Реджо.

Эти перемены имели далеко идущие последствия, но их полный смысл раскрылся, разумеется, лишь со временем. Возможно, что некоторые греческие епископы еще какое-то время совершали богослужения вдоль побережья от Бари до Бриндизи, греческое противостояние латинскому чину продолжалось и на территории Калабрии, за исключением долины Валь-ди-Крати[409]. В Козенце, Бизиньяно и Сквиласе латинские прелаты заняли свои места не ранее 1093 года[410]. В 1093 году в Россано состоялся мятеж за восстановление греческого чина богослужения[411], а в Бове, Джирасе и Котроне духовенство, хотя и находилось под контролем латинских епископов, продолжало использовать греческий чин церковной службы[412]. В Нардо и Галлиполи еще в последние десять лет XI века пользовались как греческой, так и латинской литургикой, и даже в 1099 году, в самый разгар ссоры с восточным императором, Боэмунд Тарентский явно находился в числе покровителей монастыря с православной литургикой — св. Николая Касольского близ Отранто. Абсолютно очевидно, что в южной Апулии и Калабрии с греческими церковными традициями расставались тяжело^{60}. И все же перемены, свершенные норманнами ради блага Рима и за счет Константинополя, были колоссальными.

Хотя обстоятельства на Сицилии и были абсолютно иными, чем на материке, папство и тут выиграло от действий норманнов. В большинстве регионов южной Италии, где норманны свершали свои завоевания, процветала греческая Церковь. На Сицилии же греческая Церковь была почти полностью разрушена сарацинами еще до прихода норманнов. Разрозненные христианские общины сохранились на северо-востоке острова, неподалеку от Мессины и в долине реки Валь-Демон, а после падения Палермо одного из греческих епископов нашли неподалеку от этого великого города. Но в целом можно сказать, что организованная христианская Церковь на Сицилии свое существование прекратила, и граф Рожер наверняка был не склонен препятствовать греческим монахам, которые могли испытывать враждебные чувства по отношению к сарацинам. Возможно даже, что «Великий граф» поощрял, особенно после 1080 года, возвращение греческих монахов с материка — где они наверняка ощущали всю суровость политики Гвискара — на Сицилию^{61}. Этим, возможно, и объясняется то, что в 1080–1081 годах он основал два греческих монастыря: св. Николая Бутанского в долине Валь-Демон и св. Михаила в Троине, — а четырьмя годами позже восстановил монастырь св. архангела Михаила в Броло недалеко от Мессины[413]. Быть щедрым покровителем греческих монастырей на Сицилии, особенно в северной ее части, он, безусловно, не перестал и став на этом острове хозяином. В последний год жизни он основал монастырь св. Филиппа Великого и женский монастырь Спасителя в Мессине[414].

Покровительство «Великого графа» греческим обителям и в самом деле удивительно, но в его основе лежит специфика завоеваний на Сицилии, и его не следует рассматривать как нечто противоречащее норманнской поддержке Рима против Константинополя. Политика того же Рожера на материке по существу была строго латинской, так как он передал греческий монастырь св. Ополо близ Милето аббатству св. Филиппа в Джирасе, он же был ответственен за основание четырех бенедиктинских обителей на Сицилии и прилегающих к ней островах[415]. Но самым важным является то, что во всех новых, образованных в результате завоевания Сицилии, епархиях было установлено подданство латинской Церкви. Войны Рожера на Сицилии были направлены против сарацин, а не против греков, но его завоевания возвращали сицилийскую Церковь не Константинополю, а Риму.

С захватом в январе 1072 года Палермо в лоно христианского мира был возвращен самый большой в бассейне Средиземного моря мусульманский город. И произошло это всего через несколько месяцев после того, как Византия потерпела сокрушительное поражение в битве при Манцикерте от турок-сельджуков. Следовательно, после 1072 года норманнская церковная политика развивалась в быстро меняющихся условиях. Со вступлением на папский престол в 1073 году Григория VII Запад получил Папу, который был решительно настроен отстаивать свои права перед всеми соперниками, а восьмью годами позже в Византии в лице Алексея I появился правитель, который по способностям значительно превосходил своих непосредственных предшественников. Таким образом, в христианстве в открытое противоборство вступили две его ветви, а в исламском мире происходили свои изменения. Турки-сельджуки, сместившие в 1055 году под командованием Торгул-бека аббасидских правителей в Багдаде, были гораздо менее терпимы, чем их предшественники, что добавило некоторой остроты их успехам в борьбе с Византией, в особенности при оккупации Палестины. Сначала взятие в 1071 году (это год битв при Бари и Манцикерте) заурядным турецким командующим Азиз-ибн-Абагом Иерусалима, на Западе прошло, кажется, почти незамеченным, но вскоре была захвачена вся Сирия, включая Антиохию, и в 1085 году христианская Европа была серьезна обеспокоена потерей святых мест паломничеств. На Западе происходило нечто похожее. Обращение терпимых и умудренных жизненным опытом мусульманских государств в Испании за помощью к альморавидским правителям, которые войной прошли из Сенегала через Сахару до Алжира, стало событием европейского значения[416], так как эти темные фанатичные воины из пустыни презирали культуру и компромисс. Они просто вели тотальную и безжалостную войну.

В 1071–1085 годах, на фоне усиливающегося напряжения между Римом и Константинополем, Роберт Гвискар консолидировал свои позиции против греков в Апулии и Калабрии, а период с 1072 по 1091 год, когда Рожер отвоевал у сарацин Сицилию, стал соответственно свидетелем возрастающей неприязни между Крестом и Полумесяцем. Григорий VII же с самого начала своего правления осознавал, что эти две проблемы взаимосвязаны. И в 1074 он предложил эффектный план разрешения, как он надеялся, обеих этих проблем. В основе этого плана лежало не что иное, как предложение, по которому Папа ради спасения Византии от турок должен был лично возглавить армию западных рыцарей, а после выполнения этой части плана он должен был возглавить Вселенский Собор, на котором, в конце концов, надлежало урегулировать все разногласия между двумя Церквями. В связи с этим Григорий даже написал целый ряд писем к князьям Западной Европы, призывая их с оружием в руках поддержать его экспедицию на Восток[417]. Учитывая последующие события, следует признать исключительную значимость этого плана. Но описывать этот план как предстоящий крестовый поход можно лишь со значительными оговорками. Более того, нужно отметить, что все это время в качестве цели Папа имел в виду Константинополь, а не Иерусалим, а его главной целью было объединение Церквей под властью Папы.

План был обречен на провал. Сомнительно, чтобы его поддержали император Михаил VII или патриарх Константинопольский, да и сам Григорий был слишком занят немецкой политикой, чтобы тратить силы на авантюры на Востоке. Но своим окончательным крушением план обязан норманнам. Именно в эти годы Григорий VII вел военные действия против норманнов и в своих письмах правителям Западной Европы подчеркивал, что прелюдией к экспедиции на Восток должно стать подчинение норманнов[418]. Поразительное быстродействие норманнов фактически полностью изменило ситуацию. В 1077 году Гвискар захватил Салерно. В 1087 году был низложен Михаил VII, а его преемник Никифор III немедленно расторг брачный контракт между сыном Михаила VII и дочерью Гвискара. В тот же год Григорий VII осудил переворот в Константинополе и проклял Никифора III. В 1080 году в селении Чепрано Папу вынудили в Италии принять условия Гвискара. И наконец, мы к этому еще вернемся, в 1081 году именно при поддержке Папы Гвискар начал свою кампанию против императора Алексея I, который в свою очередь тоже был проклят Папой.

Эти события и последовавшая за ними война предопределили катастрофу в отношениях между Церквями, Император, которого восточные христиане считали божественно назначенным защитником веры, был лишен общения с латинской Церковью, и в это же время западные рыцари с одобрения Папы и под предводительством Роберта Гвискара и Боэмунда вторглись в пределы Византии. Насколько серьезно к этому отнеслись на Востоке, можно судить по тому факту, что Алексей I, чтобы противостоять этим христианским захватчикам своей империи, даже обратился к помощи турецких наемников. Порожденная неприязнь была глубокой и стойкой. Григорий VII отнюдь не был защитником Византии, и его объявили врагом, а к норманнам относились с подозрением и как к непримиримым врагам. Анна Комнина, например, описывает Гильдебранда с негодованием и отвращением. С явной ненавистью о норманнах повествует и еще одно, почти синхронное свидетельство византийского автора, где он рассказывает о перемещении мощей св. Николая Мирликийского в Бари в 1087 году, говоря о норманнах с явной ненавистью[419]. Если у Григория VII и были какие-либо шансы на воссоединение Церквей, то альянс с норманнами уничтожил их полностью, а война, которую с 1081 по 1083 год вели Роберт Гвискар и Боэмунд, стала предвестником прискорбных расхождений в политике Востока и Запада, которые проявились во время первого крестового похода.

То, что норманны оказали особое влияние на крестовые походы, стало очевидным еще при жизни Роберта Гвискара, то есть до 1085 года. Но в следующие 10 лет значительные изменения претерпела сама политическая ситуация, с которой норманны были столь неразрывно связаны. Несмотря на разногласия, западный христианский мир пришел к осознанию общности интересов и к склонности принять руководство Папы. На востоке Алексей I был занят укреплением собственных восточных рубежей, и в 1091 году он наконец одержал победу над варварскими племенами печенегов, которые более века угрожали северным границам его империи[420]. В то же время ослаб и мусульманский мир. К 1091 году к норманнам перешла Сицилия, а смерть в 1092 году Малик-шаха, халифа Багдада, повергла мусульман в смятение. Вполне закономерно было ожидать, что в войне, последовавшей на землях, где правил Малик-шах, сопротивление христианским воинам ослабнет^{62}.

Еще более интересно то, каким образом все эти годы шло ожесточение религиозного конфликта между Крестом и Полумесяцем. В Испании, например, если не считать экспедиций с севера (таких как норманнская экспедиция против Барбастро в 1064 году), в течение 50 лет религиозные страсти были отнюдь не главной причиной войн, вспыхивающих между христианскими и мусульманскими государствами[421]. Но когда в 1086 году Альморавиды из Африки одержали победу над Альфонсо VI Леонским и Галисийским у Саграхаса близ Бадахоса, то победу они отпраздновали религиозными ритуалами, проведенными над горой отрубленных голов христиан, и когда в 1094 году Сид вступил с ними в конфликт в Куарте, то две армии выступили друг против друга (согласно источникам) с криками «Сантьяго» и «Мухаммед» соответственно[422]. Подобные страсти присутствовали и в военных действиях между графом Рожером и Ибн-аль-Вердом с 1076 по 1085 год, но они чаще встречались в Испании, чем на Сицилии. Более показательной в этом смысле была экспедиция, успешно начатая в 1087 году людьми из Пизы и Генуи под руководством папских легатов против мусульманской Махдии, близ Туниса[423]. Все эти события стали свидетельствами изменения характера эпохи, и происходили они в тот момент, когда в западном человеке разгорались страсти по поводу утраты Святых Мест в Палестине.

Оценивать политику, проводимую папой Урбаном II, необходимо именно на этом фоне. В 1088 году Джордан, князь Капуи, привел в Рим именно Урбана II, и именно его в первые годы понтификата поддерживали норманны. Уже много говорилось о том, какое именно влияние на первый крестовый поход оказали созванные Урбаном церковные Соборы в Пьяченце и Клермоне в 1096 году[424], но это влияние, несомненно, было значительным. И все же смысл политики Папы стал очевиден лишь со временем. Возможно, что Алексей I, чья борьба против турок теперь шла более успешно, выступил на Соборе в Пьяченце с просьбой направить ему наемников, и главной, если не единственной, целью выступления Папы на этом Соборе было убедить воинов Запада выступить на помощь Византии. Следовательно, политика Урбана II на этом этапе по существу не отличается от политики, проводимой Григорием VII до заключения в 1080 году договора с Робертом Гвискаром. Спасение Византии, а не Иерусалима, а также, несомненно, воссоединение церквей все еще оставались приоритетными направлениями в политике Папы. Но девять месяцев спустя на Клермонском Соборе в своей известной проповеди Папа выдвинул на первый план идею восстановления Иерусалима:

Урбан II отлично знал оскорбленные чувства тех, к кому обращался. Все источники свидетельствуют о том, что он был еще и великолепным оратором и, конечно же, в полной мере осознавал всю важность религиозной пропаганды. Но у нас нет причин полагать, что сам он был неискренен в тех чувствах или в том негодовании, которые пытался передать.

Подобный призыв наверняка был особенно созвучен норманнам, которые вот уже более 30 лет активно прикрывались понятием священной войны и которые сделали действительно выдающийся вклад в первый крестовый поход. В число девятерых основных командующих этого крестового похода входили сын и зять Вильгельма Завоевателя, два сына одного из главных владельцев его лена в Англии, а также сын и внук Роберта Гвискара^{63}. Несмотря на то что участие норманнов в первом крестовом походе было ощутимым, в разных норманнских землях крестовый поход поддерживали по-разному. Так, остро заинтересованы в этом крестовом походе и в участии в нем норманнов были норманнские церковные писатели, но Руанский Собор 1096 года[426] вполне мог воспроизвести реформаторские декреты Собора в Клермоне без ссылки на речь Урбана II. В Англии речь Папы вызвала «огромное волнение среди людей»^{64}, и английские моряки вскоре отличились у берегов Сирии. Но Вильгельм Рыжий, который запретил английским прелатам посещать Клермонский Собор, был слишком светский по характеру человек, чтобы изменить политику в сторону христианского Востока, а норманнская Англия была в числе тех стран на Западе, которые крестовый поход затронул меньше всего. То же касается и графа Рожера: хотя он только что отбил у исламского мира одну из христианских провинций, он не желал новым походом на восток поставить под угрозу свои завоевания на Сицилии.

Первыми среди норманнов, кто откликнулся на призыв Урбана II, были люди в прошлом сравнительно менее удачливые. С трудом обороняя герцогство от брата, короля Англии, герцог Нормандии Роберт стремился принять участие в этом походе. При содействии папского легата Джиронто, аббата монастыря св. Бенина в Дижоне, Роберт отдал Вильгельму Рыжему под залог герцогство, получив таким образом деньги для этой цели. К нему сразу же присоединилась компания выдающихся норманнов, куда входили не только епископ Байё Одо, но и представители таких выдающихся семей, как Монтгомери, Грантмесниль, Гурнэ и Сент-Валери. Они направились на юг через Бургундию, через перевал Большой Сен-Бернар перешли Альпы, проследовали через Лукку и вошли в Рим. У собора св. Петра они получили отпор от сторонников анти-Папы Климента III, тогда они двинулись на юг к монастырю Монте-Кассино, чтобы получить благословение св. Бенедикта[427]. Так в конце концов они достигли Бари, где узнали, что еще более значительный контингент норманнов под руководством Боэмунда, сына Роберта Гвискара, уже пересек Адриатику и направляется к Константинополю[428].

Клятву крестоносцев Боэмунд принял еще в июне 1096 года, и это его решение имело существенные последствия. У Боэмунда были определенные преимущества над всеми остальными руководителями крестового похода. Благодаря своей кампании 1081–1083 годов он был единственным из всех, кто имел опыт ведения военных действий на востоке Адриатики, а его сторонники представляли собой удивительно сплоченную группу натренированных воинов, выходцев из самых выдающихся норманнских семей в южной Италии. Так как отношения Боэмунда и восточного императора были хрупкими и таили в себе опасность, то осенью и зимой 1096–1097 годов за медленным продвижением Боэмунда через север Греции к Византии наблюдали с огромным интересом и некоторой тревогой. В 1083 году, пытаясь захватить Константинополь, Боэмунд потерпел неудачу. Поэтому когда 9 апреля 1097 года[429] он входил в город в качестве союзника императора, то это было жизненно важное событие. Через месяц к нему присоединился граф Роберт Норманнский, который перезимовал в Апулии, а потом совершил быстрый бросок через Грецию и Фракию.

С важными переговорами, проходившими между Боэмундом и Алексеем I в апреле и мае 1097 года, ознакомиться сегодня можно только по искаженным предрассудками рассказам и по сообщениям, которые, возможно, даже были намеренно фальсифицированы. Однако с уверенностью можно сказать, что Боэмунда убедили присягнуть на верность императору и что тогда же он потребовал себе высокой должности при императорском дворе, в чем ему было отказано[430]. Возможно также, но об этом ни в коем случае нельзя говорить с уверенностью, что в ответ на клятву верности Боэмунду было позволено сохранить за собой, под властью императора, любой участок на плодородных землях между Антиохией и Алеппо, какой ему удастся отвоевать у турок[431]. Однако почти не остается сомнений, что именно на этом этапе личные амбиции Боэмунда начали принимать конкретные очертания и что сейчас его главной проблемой был метод, при помощи которого эти амбиции можно было воплотить в жизнь. Тогда же в среде лидеров крестового похода возросла его собственная значимость, что дало ему возможность оказывать влияние на отношения между крестоносцами и императором по любому вопросу.

Как оказалось, он обострил эти взаимоотношения. Цели западных рыцарей и воинов императора, конечно же, были разными: первые хотели вернуть святыни, а первоочередной задачей вторых было защитить империю. Но Боэмунд не только разделял интересы своих западных сторонников, теперь он уже четко решил получить Антиохийское княжество для себя. 1098 год принес успех его замыслам, направленным против Алексея I. Из-за дезертирства представителя императора Татисия (которое, возможно, сам Боэмунд и спровоцировал) у крестоносцев появилось чувство, что их бросили[432], и это, казалось, подтвердилось, когда Алексей, выйдя на помощь Антиохии, принял роковое решение уйти из города и оставить крестоносцев на произвол судьбы[433]. Следовательно, Боэмунд заявил не только, что его предали и что теперь он свободен от обязательств, которые налагал на него союз с императором. Весть об отступлении Алексея достигла Антиохии только после победы над Кербогхом, но Боэмунд сумел воспользоваться этим для оправдания своих дальнейших действий и, несмотря на возражения Раймунда Тулузского, Боэмунд окончательно овладел Антиохией и предоставил оставшимся крестоносцам следовать далее в Иерусалим без него.

Боэмунд отлично знал, что Алексей ему этого не простит и что теперь ему придется защищать свое новое княжество не только от турок, но и от греков. И он был решительно намерен это делать. С этого момента к императору он относился не как к союзнику-христианину в борьбе против ислама, а как к врагу, чьи владения теперь являются объектом для нападения. В частности, его внимание привлекал порт Латакия, который другие крестоносцы из норманнских земель уже освободили от турок. В марте 1098 года этот порт захватили английские моряки под командованием Эдгара Этелинга, через несколько недель его передали Роберту, герцогу Нормандии, который, однако, вскоре вернул порт восточному императору[434]. Боэмунд хорошо осознавал, что в будущем этот выход к морю в руках врага, которого он боялся, может стать угрозой его собственной власти. Но на данный момент у него были все причины чувствовать удовлетворенность тем, чего он уже достиг.

Вскоре стали очевидны все последствия этих событий. 1 августа 1098 года умер легат Урбана II епископ епархии Ле Пюи Адемар. В начале следующего месяца светские руководители крестового похода обратились к Папе с письмом[435]. Идею написать письмо наверняка подсказал Боэмунд, а может быть, он даже принимал самое активное участие в его составлении. Там были официально зафиксированы все военные подвиги Боэмунда, а Папу приглашали лично и как можно скорее посетить город, где епископом некогда был св. Петр:

Предлагаемые в данной ситуации изменения в папской политике поразительны. Спасение Византии и воссоединение Церквей больше не являлось главной целью крестовых походов. Их целью теперь должно было стать взятие Иерусалима совместно с нападением на еретически настроенных подданных восточного императора.

Способ, которым норманны изменили характер крестового похода и связали борьбу против исламского мира с вопросом о схизме, лучше всего проиллюстрировать на примере событий лета и осени 1098 года в южной Италии. Пятого июля этого года находящийся в Салерно Папа Урбан II издал буллу, касающуюся церковных привилегий для Рожера Сицилийского за его действия по освобождению островов от сарацин силой норманнского оружия. Затем Папа не спеша проследовал в Бари, где он созвал Собор. Как раз перед открытием Собора Урбан II получил письмо от Боэмунда и его соратников, в котором его призывали к активным действиям против еретиков восточной Церкви. По приказу папы на самом Соборе по спорным теологическим вопросам между Римом и Константинополем с яркой аргументированной речью выступил Ансельм, изгнанный архиепископ Кентерберийский. И наконец, еще до открытия Собора, в Апулии, Калабрии и на Сицилии было признано основание новых латинских церквей и утверждено их подчинение Риму[437].

Трагическую развязку этих взаимосвязанных процессов уже предвещала та ситуация, которую создали норманны. Граф Рожер Сицилийский уже вырвал из рук сарацин Сицилию, а Боэмунд уже отвоевал у турок Антиохийское княжество. Но в обоих случаях Византия лишилась земель, которые некогда принадлежали ей, и в обоих случаях Константинополь был вынужден наблюдать, как при содействии норманнов церковная провинция возвращалась под юрисдикцию Рима[438]. Установление в Антиохии власти нового норманнского князя, который был вассалом Папы и который с самого начала был настроен по отношению к Византии крайне неприязненно, неизбежно должно было сказаться как в светской, так и в церковной сфере, и Боэмунд немедленно попытался ограничить власть признанного Константинополем патриарха Иоанна. Еще до конца 1099 года в епархии находящиеся в Тарсусе, Артах Мамистре и Эдессе назначили прелатов католического чина, и хотя эти новые епархии относились к Антиохийской патриархии, однако для того, чтобы папский легат Даимберт Пизанский мог посвятить их в сан, им пришлось ехать в Иерусалим[439]. Следующим решительным шагом стали выборы патриарха Антиохийского — Боэмунд обеспечил этот сан католическому патриарху Бернарду Валенскому[440]. Это привело к новому кризису в церковном вопросе, так как назначение патриархом Антиохийским прелата, верного Риму, бросало вызов всей концепции патриаршества на Востоке. А существование в Антиохийском княжестве двух ветвей патриаршества: одной, поддерживаемой Римом, а другой — Константинополем, — стало заключительным этапом в разделении Церквей.

Между Востоком и Западом образовался разрыв, и он рос. В 1100 году Боэмунд попал в плен к туркам, а после освобождения в 1103 году он вернулся на Запад, оставив правителем в Антиохии своего племянника Танкреда. Всюду в Италии и Франции его приветствовали как героя, и толпы людей собирались (как нам сообщают), чтобы поглазеть на него, «как будто он был сам Христос». Он также всюду, при поддержке нового Папы Пасхалия II, заявлял о предательстве Алексея I и взывал о помощи в борьбе с Византией[441]. В качестве главного объекта наступления христианского Запада теперь рассматривались не турки, а греки. Последствия были серьезными. И как назначение Бернарда Валенского патриархом Антиохийским стало ступенью к разделению Церквей, так и тот день 1106 года, когда Боэмунд, только что женившись на дочери короля Франции, встал в соборе Богоматери в Шартре и с разрешения Папы призвал воинов Запада отправиться в крестовый поход против восточного императора, стал поворотным этапом в движении крестоносцев[442].

В 1107 году Алексей I при помощи турецких наемников отбил вылазку, предпринятую Боэмундом с благословения Папы и при взаимодействии папских легатов[443]. Тем не менее норманны нанесли Византии серьезный удар, оправиться от которого было нелегко. Когда в 1108 году Боэмунд сдался и подчинился условиям так называемого Девольского соглашения^{65}, норманнское государство под управлением его племянника Танкреда достигло почти пика своего развития, а вскоре в его состав вошла и Киликия. Таким образом, хотя сам Боэмунд удалился в Апулию, где и умер в 1111 году, никогда и речи не было о том, чтобы Константинополю вернули Антиохию, где правил Танкред[444]. В то же время контроль норманнов над Сицилией и проливом Средиземного моря вскоре вылился в превосходство западноевропейского и итальянского флотов над византийским флотом на всей территории внутреннего моря.

Более того, сам факт, что атаку Боэмунда на Византию в 1107 году на всей западной территории провозгласили крестовым походом, предпринятым ради святой цели, указывает на то, сколь разносторонним и мощным было влияние норманнов на церковную политику в предыдущие 50 лет. За это время норманны помогли взойти на папский престол Гильдебранду и способствовали церковному единству на Западе, они отвоевали у исламского мира Сицилию. Военные успехи в первом крестовом походе — это тоже в основном их заслуга. Но норманнская политика разделила христианский мир, и норманнский меч разрубил Цельнотканый Хитон.

Общее влияние, оказанное норманнами на христианский мир, соответствует особым последствиям их правления на территории завоеванных ими стран. Однако результаты правления норманнов в светской сфере этих государств оцениваются по-разному. Не так давно выдающийся немецкий ученый заявил, что «самое большое влияние новая концепция государства в XI–XII веках оказала прежде всего на Англию и южную Италию» и что впоследствии «жизнь Европы, как политическую, так и интеллектуальную, изменили именно норманны, и это они направили развитие Европы в новое русло»[445]. Это значительное заявление непросто отклонить, но сегодня оно настойчиво оспаривается во многих источниках. Последователи Франсуа Ленормана и Джулиуса Гэя продемонстрировали, насколько важным было влияние греков на южную Италию как до, так и после норманнских завоеваний. Начиная с Мишеля Амари целый ряд писателей стремятся показать, насколько жизненно важным в управление Сицилией в Средние века был вклад и арабов, и греков.

В Англии в последние годы среди некоторых ученых также существует сильная тенденция преуменьшать результаты норманнского влияния на развитие Англии. «Перед лицом более фундаментальных процессов преемственности, — сообщают нам, — норманнское завоевание и его непосредственные последствия были всего лишь рябью на предвещающей бурю поверхности»[446]. Две важные лекции, прочитанные в 1966 году, наоборот, подчеркивают значительность вклада норманнов в политический и художественный рост Англии, а выдающийся историк права недавно заявил, что норманнское завоевание «было не эпизодом, а самым решающим моментом в истории Англии и имело самые продолжительные последствия»[447]. Если эти противоречивые мнения собьют с толку отдельного исследователя, то его вполне можно простить, а успокоить здесь может рассудительная выдержка господина Фрэнка Стентона. Благодаря этому великому ученому достижения англо-норманнов получили более высокую оценку, он также заявил, что «раньше или позже норманнское завоевание изменило все аспекты жизни в Англии»[448].

Вступать в эту эмоциональную (особенно в Англии) дискуссию не является целью настоящего исследования. Однако уместным, вероятно, было бы выяснить, можно ли выделить общие факторы в том светском влиянии, которое норманны оказали (навсегда или на какое-то время) на территории завоеванных ими стран. О различиях в первую очередь говорят, конечно же, те разнообразные титулы, которые присваивали себе норманнские правители в этот период, внимания заслуживает и способ, которым они этого добивались. Ричард из Аверсы титул «князь» взял, скорее всего, у ломбардской династии, которую он вытеснил в 1058 году из Капуи, и самая ранняя жалованная грамота, где его так титулуют, относится, видимо, к этому же году. Сыновья Танкреда Готвилльского, Вильгельм, Дрё и Хэмфри, в Италии именовали себя «графами», и у нас нет достаточно свидетельств, что их когда-либо признавали «герцогами»[449], а Роберт Гвискар, кто, возможно, первым среди норманнов получил полный титул «герцог Апулии и Калабрии», без сомнения, заимствовал его в Византии. Примерно в 1051 году восточный император именовал Аргируса «герцогом» для того, чтобы он своей властью превосходил катепана Бари и стратига^{66} в Калабрии[450]. Поэтому, когда Роберт Гвискар, будучи «герцогом», провозгласил независимость от Константинополя, он мог претендовать на верховную власть над всеми жителями Апулии и Калабрии, независимо от того, были ли они норманнами, итальянцами или греками.

Однако в обоих случаях на то была санкция Папы, зафиксированная в 1059 году и по отношению к «норманнскому» князю, и по отношению к норманнскому «герцогу», что обеспечивало незыблемость данным соглашениям. 40 лет спустя эти же события вдохновили Боэмунда последовать примеру Капуи: в Антиохии он взял титул «князя». Этим жестом он хотел показать независимость как от восточного императора, так и от того правителя, который позже мог обосноваться в Иерусалиме, и как и его предшественники, норманны в Италии, он поспешил получить подтверждение своего титула от папской власти[451]. Однако было бы неразумно и дальше пытаться выяснять, что подразумевали под собой эти титулы. Называя себя «герцогом», Роберт Гвискар наверняка претендовал на столь же широкие права в завоеванных странах, как те, которыми обладал Ричард из Капуи, являясь «князем», а Рожер I на Сицилии обладал той же властью, что и «граф» или иногда «консул»^{67}. При жизни Гвискара Рожер I зависел от своего старшего брата, а после 1085 года он открыто выказывал почтение Рожеру Борса. Но последние десять лет своей жизни, являясь «графом», Рожер I, несомненно, наслаждался независимостью и неограниченной властью над Сицилией и большей частью Калабрии. И постепенно эта власть получила такую надежную базу, которая смогла послужить основой для королевской власти, установившейся там после 1130 года его великим внуком Рожером II.

С другой стороны, необходимо четко различать те титулы, которых добились норманнские правители, и то, чего достиг Вильгельм Завоеватель (в Нормандии его называли граф и герцог), когда в 1066 году стал «королем». Последствия коронации Вильгельма ощущались на всей территории норманнских земель. С 1066 года Вильгельм наслаждался полубожественной властью, пожалованной в то время среди светских правителей королям, и только королям. Его приветствовали особыми королевскими заутренями, а в литаниях от его имени обращались к Богоматери, св. Михаилу и св. Рафаэлю. Следовательно, в церковных ритуалах его как короля признавали одним из назначенных Богом светских правителей западного христианского мира[452]. А будучи таковым, в XI веке, когда уровень самосознания в норманнском мире был довольно высок, он пользовался уникальным уважением.

Таким образом, коронация Вильгельма Завоевателя придала особый импульс религиозной пропаганде, которая повсюду сопровождала установление правления норманнов. Однако важность этого не должна быть истолкована превратно. Во второй половине XI века в Западной Европе стало затихать прославление королевской власти с основой во Христе. Начиная с этого момента нам встретятся лишь несколько изображений таинственной связи светских правителей с Богом, как, например, было в Аахенском Евангелии 975 года, где изображен Оттон II, или в Евангелии монастыря Монте-Кассино 1020 года, где изображен Генрих II[453]. И тем не менее активное участие норманнов в священной войне и их близкая связь с папством помогли им поддерживать эту идею, хотя и видоизменив ее. Даже Роберт Гвискар смог получить свое место в церковных ритуалах в Бари, а христианскую миссию Рожера I принял Папа Урбан II и во всеуслышание поддержал сам «Великий граф». Подобные утверждения подразумевают под собой зависимость от папства, которая в этой связи была бы недопустима для правителей X века. Папство действительно начинало претендовать на то, что смена династии может осуществляться церковным посвящением (вопреки наследственному праву), здесь-то и была заложена основа значительного спора в будущем. Тем не менее, возвращаясь к XI веку, можно вспомнить, что и Вильгельм Завоеватель, и граф Рожер I воспользовались правами, которые носили исключительный характер и были известны. Нигде в политической литературе того периода духовный характер монархии не утверждался так решительно, как в Tractates, созданных в 1100 году неизвестным автором, проживавшим на севере Нормандии. Власть короля в этих трактатах[454] благородна. Обряд помазания изменил его: он christus Domini, он стал sanctus, и в его роли можно даже найти отражение власти самого Господа. Эти Tractates могли бы служить отражением настроений и более ранней эпохи, но все же они очень созвучны настроениям норманнов на рубеже XI века, и выносимые там на обсуждение идеи вскоре получили великолепное выражение в изобразительном искусстве. Более поздняя доктрина норманнских трактатов находит прекрасное отражение в роскошной мозаике в церкви Марторана в Палермо, где изображено, как Рожер II, первый норманнский король Сицилии, получает королевство прямо из рук самого Христа (рис. 4). Убеждениям, которые робко наметились в Англии во времена Вильгельма Завоевателя и которые оговаривались в хартиях Рожера «Великого графа», в норманнском Сицилийском королевстве оказывалась значительная поддержка. Рожер II перестал считать себя «ответственным перед Богом — острым мечом в руках Господа для наказания нечестивых»[455], а его внук, король Сицилии Вильгельм II, изображен в Монреале (как и его дед в Палермо) получающим королевство из рук Христа.

Основание норманнских государств во второй половине XI века ознаменовалось не только появлением таких правителей, как Вильгельм Завоеватель, Роберт Гвискар, Рожер и Боэмунд, — оно повлекло за собой и вторжение на захваченные земли новой аристократии, прибывшей напрямую или косвенно из самой Нормандии. Норманнское правление на подчиненных территориях осуществляла именно эта аристократия, а долгосрочную основу этого правления обеспечивали связи этой аристократии с наиболее великими норманнскими правителями.

Появление этой аристократии повсюду оказалось самым катастрофическим из всех последствий норманнских завоеваний, и ярче всего результаты этого можно проиллюстрировать на примере Англии. В 1086 году была проведена земельная опись, и обнародованные в этих записях изменения в высших слоях общества поистине изумляют. За два десятилетия после битвы при Гастингсе старая английская знать, еще недавно столь богатая и влиятельная, почти полностью исчезла. К 1086 году уцелевшим представителям могущественной англосаксонской аристократии времен Эдуарда Исповедника принадлежало всего около 8 процентов земель в Англии, а большею частью земель владели иностранные сюзерены за службу, которая сама по себе была чужой и незнакомой[456]. С 1066 по 1086 год и за какое-то время после этого новая аристократия вытеснила старую английскую знать. Некоторые представители новой аристократии прибыли из Фландрии и Бретани, но основная масса была норманнского происхождения, и их вознаграждения были огромными. В 1086 году, всего через 20 лет после битвы при Гастингсе, норманнский король владел примерно пятой частью земель Англии, а около половины земель принадлежало наиболее значительным из его сторонников, тогда как богатство и власть были сконцентрированы в руках ограниченного количества людей и семей из их числа — в руках тех, кто принимал наиболее активное участие в политическом объединении Нормандии, когда Вильгельм был еще герцогом[457]. Особого внимания заслуживают изменения, касающиеся землевладения в Англии. Уже много и справедливо говорилось и еще будет сказано о том, как норманны использовали уже существующие институты, но если этот колоссальный переход земельной собственности за два десятилетия, затронувший более половины земель Англии, нельзя рассматривать как осуществленное норманнами изменение революционного характера, тогда этому процессу необходимо придать какой-то новый смысл.

До нас не дошло никаких письменных свидетельств XI века, которые могли бы с такой же точностью, как «Книга Страшного Суда», продемонстрировать перемены в аристократии, осуществленные норманнами на территории южной Италии и Сицилии, но нет сомнений, что там данный процесс был таким же, как и в Англии. В середине XII века для норманнского короля Сицилии был составлен список феодальных землевладельцев, который теперь известен под названием Catalogus Ваrопит[458]. Этот список касается герцогства Апулия: от Абруцци на севере до района Отранто на юге, и западного региона до Салерно. В список входит огромное количество феодов, принадлежащих как главным владельцам лена, так и субарендаторам, и среди держателей этих феодов преобладали норманны. Очевидно, что наиболее крупные землевладельцы, жившие в этом регионе до прихода норманнов, были лишены собственности, и есть все основания полагать, что начало и основная фаза этого процесса имели место еще в XI веке. В хронике также описывается, как именно бесчисленные родственники дома Готвиллей и такие семьи, как Эшаффур, Грантмесниль, Ридель, Лайгль и многие другие, захватывали владения. Не приходится сомневаться, что для большинства партнеров князя Капуи и герцога Апулии и Калабрии было типично то же самое. На Сицилии Роберт Гвискар и Рожер «Великий граф» систематически одаривали своих последователей из земель, успешно завоеванных в период с 1072 по 1091 год. В княжестве Антиохийском большие феоды достались в основном людям из норманнских семей южной Италии, которые отправились в крестовый поход вместе с Боэмундом Тарентским[459].

Более того, представители этой новой аристократии были не просто норманны, они были феодалами по складу. Сюда входили люди, получившие земли за какой-то определенный тип военной службы. Наиболее влиятельные среди них получили свои владения непосредственно от правителей, и им поручалось обеспечить определенное количество рыцарей, а субарендаторы были обязаны либо служить в этом качестве сами, либо предоставить для этой службы других. В 1060–1130 годах феодальная структура усложнилась, и она здесь не обсуждается, но можно заметить, что нигде на протяжении всего этого периода основные институты воинского феодализма не работали более эффективно, чем на норманнских землях в тот момент[460]. Естественно, в довольно-таки удаленных друг от друга регионах были различия. Так, количество рыцарей, предоставляемых крупными землевладельцами, в Англии было пропорционально выше, чем в Нормандии или Италии[461], а институт «денежного феода», по которому арендатор вместо земель получал от сюзерена деньги, поначалу в Сирии играл роль большую, чем в Англии[462]. А платежи, известные как «феодальные инциденты», выплачиваемые вассалом своему господину, регулярный характер приобрели в Англии раньше, чем в Италии, Антиохии и на Сицилии[463].

В этом отношении некоторых замечаний заслуживает особая ситуация, сложившаяся в южной Италии[464]. В Англии, Антиохии и на Сицилии норманны совершали свои завоевания под единым командованием. Но в Апулии первые завоевания совершались разрозненно, лидерами мелких отрядов, многие из которых служили ломбардским и греческим правителям, которых норманны постепенно вытеснили. Поэтому централизованная власть здесь устанавливалась медленно, по мере продвижения завоеваний. Результатом стало, с одной стороны, быстрое увеличение очень маленьких феодов, а с другой — появление нескольких очень больших поместий, которые пришли к независимости только со временем. Особого внимания здесь заслуживает случай с феодальными comtés^{68}, учрежденными норманнами в Италии. В Нормандии XI века были свои графы, были они и на норманнской Сицилии, а в норманнской Англии были эрлы. Но все эти люди подчинялись более высокой власти. В Италии же многочисленные графы не просто существовали — они претендовали на фактическую независимость, а зачастую и обладали ею. В направлении Абруцци, например, жили графские семьи Лорителло, а позже Молизе. К югу от Неаполя были графы Принципат, а севернее Салерно находилось графство Авельино, принадлежавшее потомкам Ричарда из Капуи. Помимо упомянутого в районе Бари располагались графства Конверсано и Монтескальджиосо, принадлежавшие двум из четырех зятьев Роберта Гвискара. Этот внушительный перечень можно расширить, добавив еще множество имен[465].

Эти графские династии, которые сначала находились под юрисдикцией ломбардцев, но которые все чаще приобретали новые и расширяли старые графства, на территории Апулии и Калабрии сыграли важную роль в развитии феодализма. И действительно, движущей силой установления власти норманнов на юге стал тот факт, что некоторые наиболее важные из этих династий были близко связаны с домом самих Готвиллей. Первым графом Принципата на юге Неаполя был Вильгельм, родной брат Роберта Гвискара. Графство[466] отца унаследовал один из его сыновей по имени Роберт, а другой сын, Танкред, искал счастья на Сицилии и в свое время получил вознаграждение в виде земель графства Сиракузы^{69}.

Есть множество примеров подобных связей, и они имеют значение далеко не только с точки зрения генеалогии. Из этих связей видно не только то, каким образом шло распространение норманнского господства на юге; они показывают, почему такие графские семьи, стабильно набирая власть и непрерывно воюя друг с другом, даже после установления в Бари герцогского правления норманнов неизменно оставались источником нестабильности в южной Италии.

Из-за медленного распространения централизованной власти на территории Апулии Церковь в норманнской Италии так никогда и не стала феодальной в той степени, в какой она была феодолизирована в норманнской Англии. Таким монастырям, как Монте-Кассино и Ла-Кава, принадлежали огромные земельные владения, и хотя при норманнах аббаты должны были участвовать в феодальном совете и выплачивать феодальные пошлины (которые, возможно, и были высокими), зато на них не лежало бремя военной службы. Когда в 1060 году монастырь Монте-Кассино дал своему milites (воинству) привилегии и со временем увеличил свои жалованные поместья, то действовать аббата побудили те же причины, что и аббата монастыря Абингдон несколькими годами позже: увеличить штат личного состава рыцарей[467]. Аббат Монте-Кассино хотел создать резерв для собственных вооруженных сил, которые могли бы защитить монастырь и его земли в период беспорядков. Но в отличие от аббата Абингдона аббат Монте-Кассино не должен был предоставлять своему светскому сюзерену войско из 30 рыцарей.

Однако в целом внимание следует обратить не на различия внутри этой структуры, а прежде всего на схожий характер норманнского феодализма, где бы он ни находился. Например, полагают, что норманны раньше, чем большинство европейцев, установили принцип, согласно которому был четко определен срок службы до получения феода[468]. Несомненно и то, что понятие вассальной дани нигде в феодальном мире не играло более важной роли, чем на норманнских землях. Благодаря вассальной дани, человек, который мог быть держателем земель у нескольких господ, находился в вассальной зависимости от их господина — абсолютного и конкретного короля, позже этим понятием пользовались ради выгоды феодальной монархии. Особенно интересно то, что вассальная дань очень рано появляется не только в норманнской Англии, Сицилии и Антиохии[469], но и в норманнской Апулии, где ее развитие шло с некоторой задержкой. С 1075 года любой «патриций» Бари мог описывать себя как лигия (ligius) по отношению к господину[470]; очевидно, что уже в тот период в Апулии признавались строгие понятия феодального порядка и хартия Боэмунда для монастыря св. Николая в Бари, которую датируют 1090 годом, по своему характеру является абсолютно феодальным документом[471]. Уже отмечалось, насколько поразительны сходства в феодальных порядках Италии, изложенных в Catalogus Ваrопит, и теми, которые существовали на территории норманнской Англии[472]. И если в латинском Иерусалимском королевстве феодальные институты были больше французскими, чем норманнскими, то в княжестве Антиохия эти институты были более норманнскими, чем французскими[473].

Почти сразу после завоевания норманны повсюду осуществляли меры по упорядочиванию феодальной структуры. Квоты рыцарей (их называли servitia debita), поставляемых крупными арендаторами, в Англии впервые были установлены самим Вильгельмом Завоевателем. Свидетельства тому встречаются в 1072 и 1077 годах, а большая часть деталей этой схемы была разработана до 1087 года. Антиохийскому княжеству «сравнительно простые, как в Нормандии, Англии и на Сицилии» феодальные институты навязали рано, и «возможно, свое начало они берут еще в самом завоевании»[474]. В южной Италии Ричарду из Капуи и Роберту Гвискару поначалу было трудно доказать свое превосходство над другими норманнскими лидерами, но известно, что феоды на юге Италии появились рано[475]. Как видно из хартий, датируемых 1087 годом, в то время, прежде чем принести Церкви дары, вассалы князя Капуи и герцога Апулии должны были заручиться согласием своего феодала[476].

На Сицилии события развивались еще быстрее. Там у Роберта Гвискара и Рожера I не было соперников норманнского происхождения, и поэтому они могли, в некотором роде как Вильгельм Завоеватель в Англии, наделять своих последователей землями по своему усмотрению и диктовать условия владения этими землями. Говорят, что уже к 1077 году Роберт Гвискар создал несколько больших феодов на севере острова, но после его смерти «Великий граф» их упразднил, а на их месте создал более мелкие феоды для множества своих рыцарей. Более того, своим выразительным заявлением Жоффруа Малатерра[477] показывает, что это перераспределение полностью или частично произошло на официальном собрании, которое состоялось вскоре после завоевания Сицилии, а в известной греческой хартии для епархии Катания высказывается предположение, что это собрание состоялось в Мадзаре в 1093 году[478]. Многие из этих крупных владений принадлежали Церкви, но для своего племянника Танкреда, который умер раньше самого Рожера I, последний создал графство Сиракузы, а еще одно графство, созданное на основе Патерно, перешло к мужу сестры Рожера; выйдя замуж, она вошла в могущественную семью Алерамичи[479]. На Сицилии феодальная организация, проведенная в жизнь норманнами, сложилась еще в XI веке.

Оценивая, насколько, если вообще как-либо, норманнские феодальные институты предвосхитили социальное развитие завоеванных ими стран на ранних этапах, во внимание необходимо принять исключительное единство преобразований в сфере феодальной структуры (несмотря на различия в деталях) и те ранние сроки, на которых норманны приступили к осуществлению этих преобразований. В Европе и Англии уже давно были знакомы вассалитет и переход вассала под покровительство феодала. Условный характер землевладения, известный как бенефиций, и политические права, принадлежавшие магнату благодаря иммунитету, были характерными чертами социальной структуры во всех частях бывшей империи Каролингов. В X же веке в Византии к власти пришли семьи, владеющие значительной земельной собственностью, и вот они-то, особенно в приграничных провинциях (как например в южной Италии), стали — в связи с необходимостью защищать Империю от постоянных набегов сарацин — претендовать на политическую власть над вассалами[480]. Также утверждают, что в Вустершире[481], как и в Калабрии[482], для того чтобы приспособить существующие на церковных землях вассальные лены к норманнским преобразованиям, необходимо было их изменить. Кажется, норманны действительно сменили ломбардцев в роли наиболее крупных арендаторов монастыря Монте-Кассино, норманны также приняли на себя обязательства своих саксонских предшественников на территории аббатства св. Эдмунда в Бари[483]. Причастность подобных обстоятельств к общему вопросу о происхождении военного феодализма на норманнских землях, конечно, спорна, но в последние годы появилась тенденция считать, что англо-норманнский аристократический феодализм как единое целое ровно и постепенно появился из англосаксонского прошлого[484].

С другой стороны, найти в Англии времен Эдуарда Исповедника или Византийской Апулии, или в южных ломбардских государствах какие-либо убедительные аналогии феоду или servitum debitum не так просто^{70}. Необходимый элемент норманнских феодальных мероприятий — тяжеловооруженный и обученный воевать верхом воин — в донорманнской Англии и донорманнской Италии был, по меньшей мере, редкостью, а в донорманнской Сицилии ничего подобного не существовало. Здесь переход был, видимо, очень резким. Тот факт, что в битвах при Чивитате и при Гастингсе против норманнов не использовали конных рыцарей, уже сам по себе имеет огромное значение. Сюда можно также добавить, что если бы в своих реформах феодальной системы норманны действовали в русле традиций покоренных ими народов, то тогда было бы очень трудно объяснить, как им удалось в столь различных обстоятельствах создать столь схожие аристократические структуры в Англии, Италии, на Сицилии и в Сирии.

В систему феодального землевладения входила не только военная служба, но и служба при дворе. Во всех норманнских государствах непосредственный арендатор правителя создавал двор, который регулярно собирался, чтобы оказывать ему поддержку в действиях и в проведении политики. Двор Вильгельма Завоевателя известен, и его состав во времена королевского правления Вильгельма подтверждается целой серией хартий[485]. Здесь встречаются, хотя и с различной частотностью, большинство крупных норманнских семей, живших по обе стороны от Ла-Манша. Такие имена, как Бомон и Монтгомери, Фиц-Гильберт и Варенн, постоянно встречаются в списке рядом со многими выдающимися деятелями Церкви, например архиепископом Кентерберийским Ланфранком, единокровным братом короля Робертом, графом Мортейн, и епископом Байё Одо. Это было собрание людей, впечатляющее во всех отношениях, и их можно было сравнить с теми, кого, как известно, собрал вокруг себя Рожер II после 1130 года, став королем Сицилии.

Свидетельств того времени недостаточно, чтобы составить сколько-нибудь точное представление о составе двора Роберта Гвискара в начале его герцогства в Апулии, так как информация по этому вопросу в его хартиях очень скудна. Но такие хронисты, как Жоффруа Малатерра, особо рассказывают о встречах при дворе его брата Рожера «Великого графа», а из хартий видно, что членами двора графа Рожера могли быть, например: Роберт, граф Принципат, Роберт, граф Лорителло, его брат Ральф, Рожер из Барневиля на полуострове Котантен, Вильгельм де Грантмесниль, епископ Россано Роман и аббат монастыря в Веносе Беренгар[486]. На Востоке наблюдается похожая, хотя и менее обстоятельная, картина. Правление Боэмунда I в Антиохии было слишком кратким, чтобы за это время могли появиться хартии, адекватно отражающие состав двора. Но наверняка его двор имел схожий характер, так как позднее при дворе Танкреда были представители многих норманнских семей XI века[487].

Самыми важными взаимоотношениями в системе управления норманнского мира были взаимоотношения норманнских правителей и их дворов. Это касалось всех аспектов правления, и важнейшим из них были надзор над юстицией и финансами. И если норманны хотели сохранить свои владения, то близкое взаимодействие правителя и его двора было необходимо. Именно поэтому самой характерной чертой норманнских государств стало то, что на первом этапе их истории норманнский монарх повсюду имел влияние на свой двор и мог осуществлять контроль над ним, мог связать действия своих магнатов и свои действия и убедить магнатов, что их интересы абсолютно совпадают с его собственными. Такова, например, была ситуация при дворе Вильгельма Завоевателя, где «ни один человек не осмеливался поступить вразрез его воле»[488]. В Италии и на Сицилии была похожая ситуация. Роберт Гвискар имел огромный престиж. Рожер «Великий граф», распределяя свои земли на Сицилии, внимательно следил, чтобы его собственные владения в значительной степени превосходили по размерам владения его последователей. И еще при жизни он стал действительно одним из самых состоятельных правителей Европы. Аналогичным образом события развивались даже в Сирии. Известно, что в Иерусалимском королевстве росту монархии препятствовала мощь феодального двора. Но в норманнской Антиохии дела обстояли абсолютно иначе. После того как в 1100 году Боэмунд попал в плен, двор рискнул назначить правителя. Но они выбрали Танкреда, которого мог бы назначить и сам дядя. И Боэмунд и Танкред всегда имели преобладающее влияние на двор во главе которого находились[489].

Едва наступил XII век, а лучшие по организации королевства Европы уже находились под контролем созданных норманнами монархий, а в самом сильном из государств крестоносцев правил норманнский князь. Такой успех был обусловлен не только самим фактом завоевания и даже не появлением известных правителей, которых поддерживала сильная феодальная аристократия. Этот успех был еще и следствием проведения особой управленческой политики, которую норманны ввели повсюду. Во всех государствах, где правили норманны, в этот период они были озабочены тем, чтобы оживить управленческие институты, которые они обнаружили на завоеванных территориях, и тем, чтобы, конструктивно развивая эти институты, использовать их в собственных интересах. Таким образом, столь много разрушившие норманнские завоевания 1050–1100 годов тем не менее для того, что они создали, были почти так же важны, как и для того, сохранению чего они способствовали.

В этом смысле еще в большей степени норманнский гений адаптации проявился в тех странах, которые подвергались различным влияниям с древнейших времен. Во многих районах Англии на англосаксонские традиции сильно накладывались обычаи, пришедшие из Скандинавии, и чувствовалось влияние (хотя и в меньшей степени) Западной Европы. Подобным же образом в южной Италии еще долго хранили верность Ломбардии, а еще в большей степени греческому прошлому, а Сицилия, завоеванная норманнами, представляла собой мозаику языков, религий и рас. Столь же смешанным было и княжество, где к власти пришел Боэмунд. С того момента как Антиохия находилась под властью византийцев и почти до прихода норманнов (за 12 лет до их прихода) основной составной частью правительственной деятельности, без сомнения, была Византия. Но в сельской местности укоренились мусульманские обычаи, и крестьянство как до, так и после 1099 года вело привычную для него жизнь, как и в прежние времена, под непосредственной юрисдикцией кади^{71} их собственной расы и веры[490].

Толерантность не является тем качеством, которое можно было бы приписать ранним норманнским правителям в первую очередь, но они, кажется, были готовы ради собственной выгоды принять значительные расхождения среди своих подданных. В этом отношении уместно обратиться к случаю с евреями. До 1066 года в Руане появилась еврейская колония, но в Англии, впервые в Лондоне, еврейские общины появились только после норманнского завоевания[491]. На востоке ситуация была другая: движение крестоносцев, к сожалению, отмечено преследованием евреев, особенно в Германии, а в Сирии с евреями продолжали обходиться плохо и после появления там латинских государств[492]. Тем не менее есть доказательства того, что в норманнской Антиохии долгое время просуществовала еврейская община, прославившаяся изготовлением стекла. Наиболее открыто норманны вступили в контакт с евреями в центральной зоне средиземноморского бассейна, и отношения между ними не кажутся чрезмерно натянутыми. После захвата Бари Роберт Гвискар издал хартию, касающуюся евреев, и гетто в Россано и Катанцарро еще долгое время сохраняли известность[493]. И все же еще большего внимания достойны отношения между евреями и Рожером I. Евреи составляли значительную часть пестрого населения, собравшегося под властью «Великого графа» в Милето, и при нем, а потом и при его сыне, крупнейшую во всей Западной Европе колонию евреев принял Палермо[494].

То, что в завоеванных ими странах норманны полагались на уже существующие институты, повсюду видно с самого начала их правления. Вильгельм Завоеватель постоянно стремился подчеркнуть, что, хотя он и шел по пути узурпации, он является законным преемником Эдуарда Исповедника и что теперь он может в полной мере пользоваться королевской властью, которая в противном случае могла бы ему не достаться. Получив титул герцога Апулии, Роберт Гвискар тоже стал опираться на греческих председателей суда и на установившийся византийский порядок, то же можно сказать и о более позднем правлении в Антиохии Боэмунда и Танкреда. Еще ярче действия Рожера «Великого графа»: не теряя времени, он создал на территории Сицилии совместное управление, куда свой вклад внесли и мусульмане, и греки, и норманны. Специфичные местные традиции тоже ассимилировались. Норманнское поселение западнее границы Уэльса основывалось на принципах, отличных от тех, которые норманны использовали на побережье Англии, а после того, как Рожер II объединил все норманнские земли на территории Италии в единое Сицилийское королевство, он очень внимательно следил за тем, чтобы не произошел полный перенос установившихся на Сицилии и в Калабрии управленческих порядков на Апулию и Капую.

Во всех норманнских государствах можно легко найти доказательства того, что норманны применяли эту стратегию. В 1075 году, через 4 года после падения Бари, Роберт Гвискар был тесно связан неким Маврелианом, которого называли лигий (ligius) и кто, являясь «аристократом и катепаном», и при норманнском герцоге продолжал приводить в жизнь византийскую систему управления[495]. Через 6 лет, когда город находился под контролем Боэмунда, в управлении городом активно участвовал Вильгельм «Фламменг», катепан. Он заявил, что на эту должность его назначил «мой непревзойденный и великолепный Господин — Боэмунд, которого вдохновил Господь», а в другой хартии Боэмунд официально назначил того же Вильгельма катепаном, чтобы тот мог действовать в его интересах во всех делах, связанных с продажей и обменом внутри города Бари[496]. Кроме того, в 1096 году в одной из своих известных хартий[497] граф Рожер Борса дает указания по управлению «всем своим судьям, графам, катепанам, турмархам и виконтам (vicomtes)». Более того, ход событий в Апулии соответствовал тому, что происходило в Калабрии. Там теми правами, которые в Апулии принадлежали катепанам, обычно владели стратиги. В результате значительный интерес представляет то, что Рожер «Великий граф» не только продолжает наем стратигов по собственному выбору, но и в личных интересах вводит их в Мессине, отвоевав город у мусульман[498]. Как раз когда восточный император время от времени для правления в провинциях назначал «герцогов», так же поступали Боэмунд I и Танкред: они ввели «герцогов» для правления в городах Антиохия, Латакия и Джабала, а занимавшие эти должности норманны в полной мере использовали обученных в традициях византийского управления подчиненных[499]. Аналог этой политики XI века можно найти даже в Англии. С самого начала своего правления Вильгельм Завоеватель пользовался как должностью шерифа, так и судами, которые находились под контролем шерифов, и он быстро обеспечил переход шерифств под власть норманнов.

Характер норманнского управления отражается и в издаваемых тогда документах. В южной Италии первые норманнские правители «создавали свои латинские акты по модели актов ломбардских княжеств, свои греческие хартии по модели хартий Апулии и Калабрии, а когда в XII веке был основан организованный канцлерский суд, там копировали византийские и папские обычаи»[500]. В Англии также полагались на более ранние традиции. Ни одна дипломатическая форма не привлекала внимания больше, чем короткий судебный приказ на местном диалекте, который создали в Англии при Эдуарде Исповеднике. Частотность, с которой появлялись такие документы, наводит на мысль, что тогда существовал организованный королевский скрипторий, какового абсолютно точно не было в Нормандии до начала норманнских завоеваний. Но после 1066 года норманнская монархия в Англии продолжает без остановки производить приказы, которые поначалу едва ли можно было отличить от тех, что появлялись при Эдуарде Исповеднике. Однако постепенно эти приказы стали излагать на латинском языке, и королевский скрипторий, где теперь трудились и английские и норманнские секретари, перешел под руководство канцлера, который тоже был нормандец. Более того, расширилась сама функция приказов. В приказах Исповедника обычно фиксировались дары земель или привилегий. В более поздних приказах Завоевателя чаще заключались повеления или запреты. Таким образом, приказ, форма которого пришла из англосаксонского прошлого, был преобразован в главное средство выражения управленческой воли норманнского короля Англии[501]. В этом смысле эти приказы, хотя и менее умелые и четкие, можно сравнить с более поздними мандатами (mandata), благодаря которым в XII веке Сицилией стали управлять норманнские короли[502].

Историки часто восхищенно комментируют способ, которым король Рожер II гармонично подчинил разные народы, населявшие Сицилию, единому политическому курсу. Но это едва ли было бы достижимо, если бы не административные акты Роберта Гвискара и графа Рожера І в XI веке. Во всей истории норманнских завоеваний найдется лишь несколько эпизодов более примечательных, чем поведение внушающего ужас герцога Апулии в первые месяцы 1072 года. Палермо только что пал, но Роберт Гвискар, как нам сообщают, освобождает своих греческих заключенных и предлагает им амнистию. Затем, возвращаясь в Реджо, «он оставил в Палермо рыцаря из своего же народа, которого поставил во главе сарацин в качестве эмира»[503]. Таким образом, мусульманская административная практика не прерывалась, и даже в 1086 году в Палермо все еще был эмир (теперь его называли адмиралом), подчинявшийся норманнам. Еще в XI веке юрисдикция адмирала Палермо расширилась, и он стал эмиром всех подчинявшихся «Великому графу» владений на Сицилии и в Калабрии. Обладая такой властью, он был полностью ответственен за управление финансами и, подчиняясь графу, осуществлял полный контроль над отправлением правосудия. Вскоре его обязанности разделили между несколькими должностными лицами. Но важность этих первых адмиралов (или эмиров) очевидна, а значимость их положения в дальнейшем усиливается тем, что большинство людей, занимавших это могущественное у мусульман положение при правлении норманнов, сами были (как первый адмирал Евгений в конце XI века) греческого происхождения[504].

Положение дел на Сицилии во многом носило исключительный характер, и тем не менее в XI веке параллели можно найти в Апулии, Антиохии и Англии. Самым ярким примером может служить то, как Вильгельм Завоеватель полностью перенял действенную, на его взгляд, систему налогообложения в Англии и пользовался ею, чтобы взыскивать со своих новых подданных в пользу короны еще более высокий налог. Как в Апулии, так и в Сирии для определения суммы налогов новые правители использовали уже существующий византийский метод. А на Сицилии норманны позаимствовали у своих предшественников арабов централизованное финансовое бюро — диван, норманны реорганизовали его, и посредством обходов члены этого бюро осуществляли местный контроль (почти так же как позже в Англии шерифы составляли годовой отчет[505]). Кроме того, способ, которым норманны в первой половине XII века использовали мелкие арабские объединения иклим (iklim), кажется очень схожим с политикой, которую проводили Генрих I и наиболее значимые из его подданных по отношению к сотням^{72} в Англии.

Было бы опрометчивым без исчерпывающего исследования слишком тесно связывать эти сходства, но напрашивающееся сравнение, возможно, могло бы указать путь к разрешению некоторых более сложных задач периода ранней англо-норманнской истории. Невозможно, например, поверить, что земельную опись в Англии можно было провести без опоры на людей, обученных управлять делами графств, земли которых и описывались. Но даже и в этом случае остается еще более сложный вопрос. Зафиксированные в «Книге Страшного Суда» владения уже ранее были распределены между членами новой аристократии, и свои земли эти люди получили отнюдь не случайно. В графстве за графством они приобретали тщательно отмеренные, иногда разбросанные, владения одного или более саксонских предшественников, принимая при этом на себя и их обязанности. Если бы не существовало никаких саксонских записей (возможно, финансового характера) с описанием и владений, и обязательств наиболее крупных землевладельцев англосаксонской Англии, то как могло произойти такое сложное распределение земель?

До нас не дошли записи подобного характера, и поэтому этот вопрос носит несколько риторический характер. Частично, хотя и в порядке рабочей гипотезы, на него можно ответить, опираясь на Италию и Сицилию. Из хартии Рожера Борса от 1087 года[506] видно, что в управлении Бари норманны активно использовали византийские фискальные реестры, известные как Quaterniones; сицилийские свидетельства в этом отношении еще более многообещающие. Там Рожер I использовал существующие записи — и очень показательным способом. Так, в греческой хартии[507], изданной им в 1095 году для епископства Катания (которое он восстановил), сказано, что когда «Великий граф» жаловал своим сторонникам феоды, то вместе с описанием владений получателям вручался и список (platae) зависимого крестьянства. Эти platae представляли собой поименный список, иногда на греческом, а иногда на арабском языках[508], составлялись они на основе судебных протоколов, сохранившихся в диване. Более того, эта хартия для Катании (где сохранилась копия одного из таких протоколов) совершенно отчетливо напоминает похожие списки, которые, вероятнее всего, были созданы в 1093 году, когда Рожер I, находясь в Маццаре, завершил свое великое распределение феодов в Северной Сицилии^{73}. Подлинные platae 1093 года, скорее всего, все были утрачены, и самыми ранними, дошедшими до нас, являются platae, сохранившиеся в хартии для Катании от 1095 года. Однако упоминания в более поздних хартиях говорят о том, что такие описательные документы составлялись в связи с дарами «Великого графа» Мессинской, Милетской и Палермской епархиям и монастырю в Стило[509]. Можно даже предположить, что для того, чтобы провести инспектирование экономических и военных ресурсов своих новых владений, схожее с описью Вильгельма Завоевателя в Англии в 1086 году, Рожер I использовал записи, обнаруженные им на завоеванных землях. В любом случае аналогичность событий на Сицилии тому, что имело место в Англии в связи с появлением англо-норманнской аристократии, зафиксированной в «Книге Страшного Суда», поражает.

Это не означает, что с 1050 по 1100 год установившиеся порядки намеренно переносились из одного норманнского государства в другие или что в административной практике между ними существовало детальное подражание друг другу. Но в тот период на всей территории обладающего самосознанием норманнского мира преобладали схожие настроения. Это можно проиллюстрировать, взглянув на события под другим углом: мелкая норманнская знать чрезвычайно часто давала своим подчиненным громкие титулы, позаимствованные у своих новых подданных. Так, как раз в тот момент, когда очень внимательный к имперским обычаям Боэмунд во главе городов поставил «герцогов», так же поступили и более мелкие норманнские графы Апулии: в качестве своих представителей по делам правления они назначили катепанов^{74}, норманнские магнаты в Англии тоже назначили своих собственных «шерифов» из числа крупных землевладельцев. Может показаться, что все это не представляет значения. Но подобное отношение переняли и те, кто контролировал положение дел. В 1065 году Ричард из Капуи пожаловал поместье, которым следовало владеть «в соответствии с юридическими обычаями ломбардцев»[510], и примерно в 1094 году Рожер «Великий граф» сделал дар епископству Мессины, границы этого дара определялись «в соответствии с более ранним делением сарацин»[511]. В судебных делах о земле и правах, слушанием которых было отмечено правление Вильгельма Завоевателя в Англии, также регулярно обращались к англосаксонскому праву и его использовали[512]. Очевидно, что еще в XI веке норманны повсюду оценили, как много они должны приобрести, опираясь на административную практику тех, кого они победили в бою.

Однако было бы неверно заключить, что сами норманны не проявили в сфере управления никакой оригинальности или творчества. Некоторое представление о том, какова была значимость проблем, с которыми они сталкивались, или о тех особых случаях, которыми они сумели воспользоваться, можно получить, обращаясь к многочисленным сообществам, где они правили. И здесь особенно много можно узнать, изучая наиболее крупные норманнские столицы. Бари, например, служил естественным мостом между Востоком и Западом, и сюда приезжали из Константинополя, Дураццо и Рагузы, чтобы встретиться с теми, кто прибыл из Венеции или даже из России[513]. Из того же Бари западные искатели приключений могли отправиться в поход не только на Византию, но также и на Иерусалим, и на еще одну крупную норманнскую столицу, Антиохию, где правили Боэмунд и Танкред, франкские рыцари сотрудничали с должностными лицами Византии, обученными в правительстве мусульман в северной Сирии. Ничуть не менее примечателен в этом отношении Милето[514]. При «Великом графе» этот город видел огромное скопление купцов и путешественников из морских портов западной Италии, с северных районов Альп, из Византии и с мусульманского юга. Здесь норманнский правитель держал свою собственную стражу — войска сарацин; здесь процветали греческие монастыри, а латинскую Церковь, официально находящуюся под покровительством Рожера I, представляли визиты святого Бруно из Кёльна, святого Ансельма Кентерберийского и в 1097 году самого Папы Урбана II.

Лондон времен Вильгельма Завоевателя тоже был местом встречи многих народов, культур и интересов[515]. Здесь созданная норманнами связь с католичеством соединилась с более ранней, скандинавской, экспансией, которая, затронув Англию, продвинулась вперед на Исландию, Гренландию и Америку. И действительно, руанец, пересекший вместе с Вильгельмом Завоевателем Ла-Манш, в норманнском Лондоне мог легко встретиться с людьми, знакомыми со столицами христианства — Римом и Константинополем, — или даже с теми, кто видел побережье п-ова Лабрадор. И все они одинаково подчинялись норманнскому герцогу, который в Англии стал королем. Но главный символ административной власти норманнов следует искать, возможно, в Палермо, который в 1050–1100 годах был городом гораздо более крупным и богатым, чем Лондон. В последней четверти XI века на его улицах можно было услышать речь на трех языках, три языка использовались и при составлении официальных документов. Здесь общались духовные лица, хранящие верность римской и византийской Церквям, в город приезжали купцы не только с католического Запада и с христианского Востока, но и со всех частей мусульманского мира. Здесь также в тени Монте-Пеллегрино (Monte Pellegrino) под руководством Рожера I, сына Танкреда Готвилльского, сотрудничали арабские эмиры, греческие стратеги и норманнские юстициарии^{75}, которые управляли населением, где было множество мусульман, евреев, греков, ломбардцев и народов, говорящих на романских языках.

Чтобы уравнять такие разнородные и такие несхожие общества, единое и стабильное правительство уже само по себе было значительным административным достижением. Если норманны использовали правительственные институты на завоеванных ими территориях самым верным из всех возможных способов, то их целью было не просто сохранить их, но еще и развивать. И это у них получилось блестяще. Так, староанглийское законодательство не просто использовали, к нему обращались чаще и с большей эффективностью[516]. С самого начала норманнская дуана (duana) на Сицилии появилась из арабского дивана; в отличие от своего мусульманского предшественника, дуана была наделена всеми полномочиями феодальной курии, и появилась она на местной основе. Кроме того, возможно, что в норманнской Апулии (как и в Англии) судьи, объезжающие свой округ для разбирательства судебных дел в провинциях, были выходцами из центральной курии. Если это было действительно так, то это было отступлением от византийской практики[517]. В Англии норманны тоже не только сохранили должность шерифа и титул эрла, они их еще и преобразовали. Шерифы, которых теперь назначали из выдающихся семей норманнской аристократии, теперь имели большее значение, а по власти, которая им принадлежала, они сравнялись с крупными виконтами (vicomtes) Нормандии до завоеваний. И наоборот, эрлы, под контролем которых при Эдуарде Исповеднике находилась большая часть Англии, теперь, как ранние норманнские графы, были вытеснены в приграничные районы, например к границе с Уэльсом[518].

Без более детального изучения и феодальных мероприятий, проведенных норманнами, и административных институтов, которыми они управляли, адекватно оценить достижения норманнов в области светских владений невозможно. Однако, судя по результатам, политику, проводимую с 1050 по 1100 год, можно с уверенностью провозгласить чрезвычайно успешной. Правление Рожера «Великого графа» на Сицилии и в Калабрии было оригинальным по своей концепции, и с его помощью весьма действенное норманнское господство удалось установить в корне отличной системой управления и над множеством различных народов. Помимо этого, о княжестве Антиохия говорят, что «если бы оно не находилось постоянно в состоянии войны… и если бы французская династия не сменилась на норманнскую, то в Антиохии могло бы появиться такое же действенное правительство, как и на Сицилии»^{76}. На севере англо-норманнское королевство Вильгельма Завоевателя при его правлении таким было одним из самых могущественных государств Европы.

Не следует забывать, что за 60 лет два из норманнских государств переросли в огромные империи: одна из них простиралось от реки Твид до Пиренеев, а вторая соединила всю южную Италию, теперь наконец-то объединенную политически, не только с Сицилией, но и с территориями Северной Африки от Бона до Триполи. Не подлежит сомнению, что король Генрих II был сыном графа Анжуйского, но своим положением короля Англии он был обязан тому факту, что его мать была внучкой Вильгельма Завоевателя. Правда также и то, что Рожер II, южанин по воспитанию, никогда не бывал в герцогстве Нормандия, выходцем из которого был его отец. Тем не менее без норманнского завоевания Англии в XI веке была бы невозможна так называемая «Анжуйская империя»[519], а непосредственно из действий и политики Рожера «Великого графа» родилось в 1101 году, произошло великолепное сицилийское королевство Рожера Великого. Отражением административной практики, которую норманны приводили на завоеванных ими территориях во второй половине XI века, может служить управление делами этих двух великих империй, где — как на юге, так и на севере — широко признавались местные обычаи и титулы^{77}.

Бесспорно, что в период с 1050 по 1100 год норманнское правление повсюду основывалось на одних и тех же принципах. Во всех подчиненных норманнам странах феодальная аристократия, действовавшая под контролем сильных лидеров, опиралась на норманнское верховенство, а норманны в это же самое время приспосабливали свое управление к различным традициям тех, кем они правили. Именно по этой самой причине имевшее место позже во всех завоеванных норманнами странах структурное совершенствование в каждом случае было индивидуальным, но во всех случаях его стимулировала и модифицировала норманнская активность. В каком-то смысле норманны были учениками своих подданных, но своими выдающимися успехами в светском правлении они обязаны собственным политическим способностям.

Несмотря на то что норманны были поглощены политическими проблемами, дать полную оценку результатам их завоеваний нельзя, не обратившись к тому «ренессансу» искусства и литературы, который охватил Европу в XII веке[520]. Тогда (мы к этому еще вернемся) изменился философский метод, в новую стадию вступила законотворческая наука. Тогда же выделились новые архитектурные стили, создавалась новая светская поэзия, вновь проснулся интерес к физике. В то же время появились новые монашеские ордена и обрели популярность новые способы поклонения. Наконец, еще в том же веке пытливость ума нашла свое отражение в появлении средневековых университетов. И действительно, заслуги столь разнообразны, что описать их единой формулой было бы трудно. Сегодня, однако, все более настойчиво подчеркивают, что фундамент «ренессанса XII века» был заложен задолго до наступления XII века[521] Другими словами, это возрождение, во всех его проявлениях, могло бы так никогда и не состояться и наверняка приняло бы иные формы, если бы в период с 1050 по 1100 год не была проведена значительная подготовительная работа. Но это были как раз те десятилетия, когда норманны преобразовывали структуру Европы, и поэтому кажется уместным выяснить, существовала ли в эти годы связь между политической и культурной историей Европы.

Попытки связать заслуги поэтов и ученых, писателей и художников Западной Европы этой плодовитой эпохи с военными успехами одного воинствующего народа могут показаться несерьезными или, в лучшем случае, странными, тем более что среди сделавших личный вклад в литературу и науку того периода было сравнительно немного норманнов. Джон, до 1079 года аббат Фекана, чьи трогательные молитвы до сих пор украшают римские служебники[522], был родом из Равенны, а два других великих ученых-архиепископа, которых норманны подарили Кентербери в XI веке — Ланфранк и Ансельм, — от рождения оба были итальянцами. То же касается и Дезидерия, с 1058 по 1087 год аббата Монте-Кассино: его вклад в культурное возрождение южной Италии во время норманнского владычества, возможно, значительнее, чем сделанный любым другим, но сам он был ломбардцем. Ломбардцем был и его друг — столь же выдающийся Альфанус I, архиепископ Салерно и близкий друг Роберта Гвискара. На Сицилии ситуация была несколько иной. Но можно отметить, что писатель Геральд, который пользовался покровительством Рожера «Великого графа», прошел через уединение на горе Этна и епархию Агридженто и который добился причисления к лику блаженных, был родом не из Нормандии, а из Безансона[523].

Конечно, говоря о культурных ценностях, созданных в тот период, можно было бы привести и имена норманнов (исключением здесь является архитектура), но в целом влияние норманнов на это возрождение было опосредованным. Однако оно не было и малозначительным. Мнения всех исследователей сходятся на том, что «ренессанс» XII века стал возможен благодаря трем факторам. Во-первых, возродился интерес к великим писателям античного Рима, за счет чего основные выразители этой культуры получили возможность высказываться на латинском языке, и по изяществу и точности эти работы оставались непревзойденными до XVI века[524]. Во-вторых, возросла заинтересованность греческими традициями, распространение которых шло главным образом из Византии. И в-третьих, надо отметить влияние сарацин, касающееся прежде всего математики и науки, которые пришли из мусульманского мира. Относительная значимость трех этих факторов для появления на Западе XII века «возрождения» спорна, как спорны и сроки и способ, каким эти факторы оказали влияние на западный христианский мир. Но вопрос об их совместном воздействии даже не стоит. С такой же уверенностью можно сказать, что нигде условия для смешения латинских, греческих и мусульманских идей не были более благоприятными, чем на тех южных землях, которые во второй половине XI века завоевали норманны.

Чтобы оценить, каковы могли быть культурные последствия норманнских завоеваний, в первую очередь уместно обратиться к южной Италии. Именно там норманны обосновались впервые, и именно там в те же десятилетия родина св. Бенедикта — великое аббатство Монте-Кассино — стала непревзойденным по важности культурным центром Западной Европы[525]. Поначалу, конечно, эти два движения (культурный расцвет и завоевания норманнов) не имели ничего общего. Первых норманнских разбойников на территории Италии мало интересовали духовные ценности, а политические интересы аббатства совпадали с интересами двух империй, чье соперничество сотрясало южную Италию. Так, с запада давление на Монте-Кассино оказывалось визитами императоров с севера Альп, например Генриха II, но в то же время монастырь получал пожертвования как от императоров из Константинополя, так и от их представителей в Бари[526]. Естественно, что при таких обстоятельствах появление на острове норманнов восприняли в Монте-Кассино с ужасом, и в 1053 году аббат Рихер, который был немцем, оказал Папе Льву IX полную поддержку в его войне против захватчиков[527]. Даже после поражения войск Папы в битве при Чивитате в монастыре вели всё ту же антинорманнскую политику, особенно это касалось немца Фридриха Лотарингского, который был аббатом монастыря с 1053 года, пока в 1057 году не стал Папой Стефаном X[528]. И действительно, можно говорить, что до этого года интересы монастыря Монте-Кассино и норманнов, с некоторыми перерывами, были прямо противоположными^{78}.

Однако в 1058 году был избран новый аббат, и его правление ознаменовало начало новой эры. Это был Дезидерий Дауфер, член ломбардской герцогской династии из Капуи, и при нем внешняя политика Монте-Кассино резко изменилась. В 1058 году защиту интересов монастыря в Капуе Дезидерий поручил победителю — Ричарду из Аверсы — и предложил норманнам свою личную дружбу[529]. Тогда норманны снова стали главными арендаторами поместий аббатства[530], и аббат стал энергичным сторонником не только Ричарда из Аверсы, который теперь был в Капуе, но и Роберта Гвискара в Апулии. Дезидерий также имел большое влияние при заключении важнейших союзов между папством и норманнами. В марте 1059 года Папа Николай II назначил Дезидерия апостольским викарием в южной Италии, и примерно в это же время с одобрения Папы Ричард из Капуи подтвердил за аббатством права сеньора[531]. Затем, в июне в Мельфи, состоялся известный синод, на котором Ричарда и Роберта на их новых вотчинах признали вассалами Папы.

Дезидерий продолжал дружить с норманнами до самой смерти. Например, в 1076 году, в кризисный для норманнов момент, он, во вред Папе, примирил Ричарда из Капуи и Роберта Гвискара, что ускорило захват норманнами Салерно. А в 1087 году именно Дезидерий помог норманнам возвести Гильдебранда на папский престол под именем Виктора III. Норманны, в свою очередь, возвращали монастырю долг щедрыми пожертвованиями[532]. Большие подарки монастырю делали и Роберт Гвискар, и его жена ломбардка Сигельгайта, а последняя в конечном счете была там же и похоронена. Богатства монастыря стали оскудевать, а его вклад в искусство и образование пошел на убыль только в 1091 году, когда скончался норманнский князь Капуи Джордан, самый значительный из покровителей монастыря[533]. Близкая связь Дезидерия и норманнов заслуживает особого внимания, так как вершин успеха в сфере культуры монастырь достиг именно в то время, когда Дезидерий был аббатом, и неся личную ответственность за многое из того, что было совершено, едва ли смог бы действовать столь успешно, если бы не помощь светских сторонников.

Таким образом, норманны могут претендовать на долю того, что было достигнуто, а творения Монте-Кассино, несомненно, заслуживают внимания. Там, например, находились прекрасные манускрипты, в частности известный «Беневентский манускрипт» во всем своем великолепии. Помимо этого, усердное изучение в монастыре римского прошлого привело к активной работе с литературой на латинском языке, а также к созданию новых работ на этом языке. Так, будучи монахами монастыря Монте-Кассино, свои лучшие литературные работы создали Лев Остийский, позже кардинал, и Альфанус, позднее архиепископ, причем первый составил одну из самых притягательных хроник, а второй зарекомендовал себя как самый выдающийся латинский поэт Италии XI века. Во времена Дезидерия в монастыре также была собрана уникальная библиотека копий классических текстов, которым мы во многом обязаны нашими знаниями об Апулее, а во многом — и нашими скудными знаниями о Варроне. Более того, на единственный манускрипт монастыря Монте-Кассино того периода опирается текст первых пяти глав Истории Тацита и главы с XI по XVI его Анналов[534]. Однако, в связи с тем что Монте-Кассино продолжал оставаться под сильным греческим влиянием, его интересы не ограничивались только латинской литературой^{79}. Дезидерий был связан с норманнами политическим альянсом против восточного императора, но с художественной точки зрения его аббатство все еще находилось в долгу перед Византией. Это наиболее четко проявилось в той новой базилике, которую решил построить аббат. В 1066 году в Монте-Кассино привезли массивные бронзовые двери, изготовленные в Константинополе по образцу дверей уже существующих в Амальфи, после этого церковь при аббатстве стала быстро менять свой облик. И если по внешнему виду базилика была западной, то ее внутреннее убранство отражало главным образом работу византийских мастеров, которые специально для этой цели прибыли в Монте-Кассино. Большая часть работ утрачена, но нам сообщают, что их мастерство в обработке серебра, бронзы, стекла, слоновой кости, дерева и гипса достойно самого высокого внимания, а «особенно пленяли восторженных современников их мозаики»[535].

Наконец церковь была достроена, и ее освящение Папой Александром II 10 октября 1071 года (через 6 месяцев после взятия Бари норманнами) стало одним из самых зрелищных событий того времени[536]. Помимо Папы там присутствовали архидьякон Гильдебранд и кардиналы Остийской, Портийской, Тускульской епархий, а также большое количество прелатов, например архиепископы Капуи и Салерно. Но и это еще не все. Это было символом того, что аббатство Монте-Кассино добилось особого положения, что теперь в монастырь св. Бенедикта должны были прибыть прелаты греческого чина — такие как архиепископы Трани и Таранто, Сипонто и Ории. Столь же показательно, что во время этого события Дезидерия, друга норманнов, должен был поддерживать целый сонм норманнских магнатов с территории всей южной Италии; заметным исключением стало отсутствие Роберта Гвискара и графа Рожера, которые тогда воевали против сарацин у стен Палермо.

Культурная жизнь, проходившая в эти годы в стенах Монте-Кассино, в нескольких неожиданных областях касалась как папства, так и его союзников норманнов. Так, Дезидерий добился составления копий регистров (ныне утерянных) Пап V века, затем один из его монахов сделал свой собственный вклад в официальные документы папского престола. Этим монахом был Альберик «из Монте-Кассино», он нес основную ответственность за восстановление античной формы ритмизованной латинской прозы — cursus[537]. В свое время он прибыл в Рим, чтобы служить под началом Папы Урбана II, и его ученик Иоанн Гаэта, впоследствии председатель папского суда (а в конечном счете сам Папа Геласий II), так представил эти cursus председателю папского суда, что cursus Romanae curie, как их называли, стали служить критерием подлинности папских документов. У студентов, изучающих средневековые письменные источники, может появиться повод проявить интерес к Альберику, но сам он больше занимался непосредственным изучением латинской литературы. Особенно интересны ему были Вергилий, Овидий и Фарсалия Лукана, он также принимал участие в теологической полемике и написал жизнеописания святых[538]. Такой же всепоглощающий интерес к латинскому прошлому проявлял еще один монах Монте-Кассино, современник Альберика. Он был очень тесно связан с норманнами, и его работы уже не раз цитировались на страницах этой книги. Важность исторического повествования Аматуса «из Монте-Кассино» легко может заслонить собой тот факт, что он был продуктом культуры Монте-Кассино. Представляется, что человек, создавший самую раннюю историю норманнов в Италии, должен был быть хорошо знаком с классическим образованием современности: в поэме, которую Аматус сочинил в честь святых Петра и Павла, содержатся ссылки на Цицерона, Овидия, Ливия, Вергилия и неизбежно Лукана[539].

Причастность норманнов к культурному возрождению во второй половине XI века нашла свое отражение не только в Монте-Кассино через аббата Дезидерия, но и в Салерно через архиепископа Альфануса I. Архиепископом Салерно это удивительный человек стал в 1058 году. К тому моменту он уже обладал высокой репутацией как поэт, пишущий на латинском языке, а вскоре он стал самым выдающимся покровителем наук и искусств. Это был разносторонне развитый человек с широкими взглядами. Как и его собратья по Монте-Кассино (где он был монахом), он был воспитан в латинской традиции, но в 1063 году он посетил Иерусалим и Константинополь и смог настолько хорошо оценить византийское культурное наследие, что сравнивал мозаики в новой церкви Дезидерия в Монте-Кассино с мозаиками в соборе святой Софии. Он всегда был ярым сторонником возрождения папства и написал архидьякону Гильдебранду несколько известных стихотворений, где пророчески предвидел появление новой Римской империи, подчиняющейся св. Петру[540].

В конце жизни Альфанус I имел тесные связи и с папством и с норманнами. В 1077 году, после того как норманнский герцог Апулии захватил Палермо, он подружился с Робертом Гвискаром. Строить в Салерно новый большой собор, который был бы достоин вместить мощи св. Матфея, которые попали в город в X веке, герцог Апулии начал с одобрения Папы Григория VII и по наущению именно Альфануса^{80}. Освящение этого собора стало одним из последних дел Григория VII. Случилось это много лет спустя, когда папа прибыл в Салерно, чтобы умереть там в изгнании под покровительством норманнов. По стилю собор напоминал базилику, построенную Дезидерием. Несомненно, что после вмешательства Альфануса I собор тоже был украшен бронзовыми дверями византийской работы, и если внешний вид собора был отражением того, что умели на Западе, то внутри его украшали мозаики, на которые вдохновила Греция[541]. Великий собор Роберта Гвискара, по сути, есть символический и странный вклад, который сделали норманны в художественное возрождение южной Италии XI века.

Умер Альфанус I, архиепископ Салерно, в 1085 году, в один год с Гильдебрандом и Робертом Гвискаром. Он оставил значительный литературный труд, а его изящные стихи отражают достойные уважения знания классической античности. Но важность этого ломбардского прелата, чья судьба столь причудливо переплелась с судьбами норманнов, еще и в том, что и как ученый и как покровитель он сделал заметный вклад в развитие на Западе медицины. Здесь ему помогла его связь с Грецией. Он перевел с греческого медико-философский трактат «О природе человека», написанный в конце IV века епископом Немисием Змейским в Сирии. Сам Альфанус тоже написал два медицинских эссе, причем в одном из них он опирался на авторитет византийского врача по имени Филарет, а в основе второго лежит труд Галена. Словом, архиепископа Альфануса I невозможно отделить от развития в Салерно медицинской школы и от возникновения в городе, завоеванном в 1077 году[542] Робертом Гвискаром, того, что называется первыми медицинскими университетами.

Более того, именно Альфанус привез в Италию много путешествовавшего мусульманского врача, который на Западе стал известен как Константин «Африкан». Этого человека обучили латыни, и Альфанус посвятил его в монахи в монастыре Монте-Кассино[543]. Возможно, — но об этом нельзя говорить с уверенностью, — справедливы утверждения о том[544], что этот самый Константин какое-то время провел в услужении у Роберта Гвискара, но точно известно, что в течение нескольких лет он жил в Салерно и написал целый ряд работ по медицине, в основном это были переводы[545]. Самая значительная из этих работ, называлась она Pantecne, была посвящена аббату Дезидерию. Здесь интересно обратить внимание на то, как арабский ученый изложил этические нормы Гиппократа на латинском языке и привел их в соответствие с Уставом святого Бенедикта[546]. Конечно, Константин «Африкан» является фигурой романтической, но его истинную значимость для развития западной медицины оценивают по-разному. Безусловно, под влиянием греков изучение медицины культивировалось в Салерно задолго до его прибытия, и трактаты самого Альфануса по духу были доконстантиновскими, и в них абсолютно не прослеживалось влияние сарацин[547]. И тем не менее безжалостно сбросить со счетов влияние на Салерно Константина или монастыря Монте-Кассино, который был связан с Салерно через Альфануса, было бы слишком опрометчивым^{81}. Константин перевел как минимум две работы арабского врача Али-бен-Абаса, и позже, при правлении Танкреда (племянника Боэмунда), Стефан Антиохийский доработал и расширил именно эти переводы. Более того, в Салерно плодотворно работал один из учеников Константина, по имени Иоанн «Аффлакий», который написал трактаты по урологии и лихорадкам[548].

Таким образом, было бы разумно заключить, что Константин стал первым человеком, который предоставил медицинской школе в Салерно возможность воспользоваться опытом мусульман, сохраняя при этом свои собственные греческие традиции. Еще с большей уверенностью можно сказать, что медицинская школа в Салерно, из которой в дальнейшем появились первые медицинские университеты, многим была обязана действиям Альфануса I в тот момент, когда архиепископ имел близкие отношения с Робертом Гвискаром. Более четкие очертания салернская медицинская школа приобрела в период с момента взятия города Робертом Гвискаром (1077 год) до момента смерти Альфануса и Константина (1085 и 1087 года соответственно). Позже стали говорить, что своим появлением университет обязан четырем источникам: латинскому, греческому, мусульманскому и еврейскому. Это, конечно, чистой воды миф. Но он прекрасно отражает те реальные условия, которые существовали при правлении норманнов не только в Салерно, но и в других больших городах южной Италии при правлении Роберта Гвискара, Джордана из Капуи, Рожера Борсы и Рожера «Великого графа». Нигде в Европе второй половины XI века не было такого смешения национальностей, как на норманнской Сицилии.

Ситуацию на Сицилии в последней четверти XI века можно сравнить с тем, что происходило в южной Италии. До норманнского завоевания Апулия и Калабрия были частью Византийской империи, тогда как на Сицилии в течение более чем ста лет до прихода норманнов правили мусульмане. В результате, если в Италии в эпоху Роберта Гвискара и Рожера Борсы благодаря преобладанию населения, говорящего по-гречески, соблюдались традиции более ранней культуры, то на Сицилии сохранились элементы как греческой, так и мусульманской культур. Более того, завоевание острова норманны завершили не ранее 1091 года, что означает, что здесь норманны начали оказывать влияние позже, чем на материке, и его результаты действительно проявились не ранее XII века. Тем не менее с 1072 года под норманнским правлением находились Палермо и северные морские берега Сицилии, и как оказалось, деяния «Великого графа» имели для будущего серьезные последствия. Сицилия была естественным местом встречи Востока и Запада, поэтому она оказалась местом, особенно подходящим для слияния латинской, греческой и мусульманской культур, местом, где можно было ожидать появления переводов с арабского и греческого и где на этих языках могли создаваться сами подлинники. Однако очевидно, что все это зависело от того, какой светский правитель находился у власти.

Хотя в своей политике Рожер «Великий граф» руководствовался различными мотивами, на Сицилии его политика с самого начала была направлена на создание таких условий, при которых в дальнейшем успешно могла бы процветать космополитичная культура острова. Правда, вначале норманнское завоевание привело к массовому выезду арабских ученых и литераторов, которые бежали из Палермо в Марокко, а еще чаще в Испанию. Исламские писатели горько жаловались, что из-за этого Сицилия многое теряет^{82}. Но Рожер I с самого начала проявил к своим мусульманским подданным удивительную терпимость и многих из них зачислил к себе на официальные должности или в солдаты. Как следствие этого, на норманнской Сицилии никогда не прекращали совершенствовать арабскую письменность, хотя поначалу это и делалось в ограниченных масштабах. И вскоре Абд-ар-Рахман из Трапани в стихах восславил двор короля Рожера I, а его современник Идриси в развлекательной форме описал географию Сицилии[549].

Однако греческой культуре «Великий граф» покровительствовал еще больше. Возможно, его мотивом было гарантировать поддержку всем своим подчиненным христианам на острове, где большую часть населения составляли арабы. Но в результате почти весь век на интеллектуальное и художественное развитие Сицилии доминирующее влияние имела Византия. И лишь постепенно, после возвращения в лоно римской Церкви созданных при жизни Рожера I (умер в 1101 году) епархий, Византию постепенно вытеснила латинская культура. Словом, терпимое и восторженное покровительство мусульманской, греческой и латинской культурам, что было характерной особенностью правления короля Рожера II в период с 1130 по 1154 год, в значительной степени было результатом деятельности его отца.

Последствия распространились на всю Западную Европу. Правда, в XII веке греко-кафолические знания поступали в католический христианский мир больше через норманнскую Италию, чем через норманнскую Сицилию. Правда, самым важным и единственным каналом, по которому мусульманское учение проникало на Запад, была Испания. Но вклад норманнской Сицилии в «ренессанс» XII века в особом выделении не нуждается. На Сицилии была не только связь с мусульманским Востоком, но и непосредственный контакт с греческими наукой и философией, с которыми в Толедо были знакомы только через арабские переводы. Так, в середине XII века архидьякон Катании Аристипп трудился над латинскими переводами диалогов Платона Мепо и «Федр», по его стопам пошел эмир Евгений, который служил управляющим у норманнского монарха и в перерывах между службой писал стихи на греческом и переводил с арабского Оптики Птолемея[550]. В этот список, конечно, можно добавить и множество других имен, таких, например, как Нил Доксопатрий, греческий монах, который в угоду Риму написал трактат о 5 патриархиях^{83}, или Феофан Кераминский, возможно из Таормины, который снискал себе хорошую репутацию своими проповедями[551].

Полностью результаты этого стали ощущаться только в середине XII века, но наметились они раньше. Нельзя забывать, что отец короля Рожера II родился на полуострове Котантен, а его самого в Милето крестил св. Бруно в присутствии крёстного отца, нормандца по имени Ланвиний, который впоследствии был причислен к лику блаженных[552]. Естественно, еще при жизни графа Рожера I у него при дворах в Милето, Мессине и Палермо собралась компания различных ученых, художников и писателей, которые творили на греческом, арабском и латинском языках. Там, например, создал свою знаменитую хронику Жоффруа Малатерра, а архидьякон из Бари Иоанн создал жизнеописание греческого св. Николая Мирликийского, которое так распалила воображение жившего в Шрусбери мальчика Ордерика Виталия, что в зрелые годы он прокомментировал ее в своей истории норманнов[553]. Очевидно, что на Сицилии культурные достижения были творчески подготовлены еще в XI веке.

Индивидуальный характер норманнской культуры узнаётся по тем величественным памятникам архитектуры, которые она оставила. Самым знаменитым среди них, конечно же, является собор в Монреале. Снаружи он украшен башнями в романском стиле, а восточная апсида представляет собой восточное сплетение арок, инкрустированных лавой. Внутри стены покрыты мозаиками, сделанными явно в византийской мастерской, но в них видно и арабское влияние. Такое же смешение стилей перекинулось и на крытые аркады, где есть мавританские стрельчатые арки, исламские фонтаны и исламские же цветные колонны с капителями в романском стиле. В Монреале находятся могилы двух норманнских королей Сицилии: Вильгельма I и Вильгельма II, — а на одной из самых известных мозаик собора изображен Вильгельм II, протягивающий сверкающую церковь Царице Небесной. Собор сам по себе слишком известен, чтобы продолжать описывать его и дальше, и едва ли нужно добавлять, что такое же стилистическое разнообразие можно найти и в прекрасном соборе города Чефалу, который с высоты своего холма взирает на синее Сицилийское море. Там к западному фасаду, выполненному в романском стиле, примыкает неф, опирающийся на классические колонны, а над всею церковью возвышается апсида, переливающаяся от византийских мозаик, дополненных греческими надписями. Там открывается незабываемый вид на молодого Христа Пантократора, величественного размера, благословляющего мир, а под ним в образе молодой женщины изображена Дева Мария, в окружении поклоняющихся ей серафима и святых (рис. 5).

Однако само собой разумеется, что самые многочисленные памятники сицилийско-норманнской архитектуры находятся в Палермо. Самым ярким бриллиантом среди сооружений на Сицилии норманнского периода является, возможно, Капелла Палатина, расположенная в резиденции норманнских правителей, и там можно наблюдать все то же смешение стилей[554]. Моделью для нефа базилики могли послужить западные образцы, стрельчатые арки могут быть отражением мавританского влияния, во внутреннем убранстве сверкают мозаики, вдохновленные Византией, а крыша украшена орнаментами, напоминающими магометанские небеса, населенные скорее джиннами и гуриями, нежели херувимами и ангелами. Это было уникальное творение, но такой же дух излучали все церкви города: церковь Сан-Катальдо с трехцветным куполом или церковь Марторана, воздвигнутая не позднее 1143 года эмиром Георгом Антиохийским во славу Девы Марии[555].

К этому краткому списку необходимо было бы добавить церковь Сан-Джованни делли Эремити, с ее скоплением куполов и галереями в романском стиле, еще более своеобразными в связи с тем, что церковь, возможно, была построена на месте мечети и наверняка строилась под руководством норманнов при поддержке арабских мастеров. Такое смешение различных стилей не ограничивалось применением только на церковных сооружениях, его можно встретить и на зданиях светского характера, построенных примерно в это же время у стен Палермо. Большая Куба, например, снаружи очень похожа на центральную башню норманнского замка, а малая Куба — это мусульманский шатер. То же можно сказать и о дворце Зиза: снаружи он представляет собой квадратный каменный фасад, очень напоминающий крепость, но внутри до наших дней сохранился мавританский зал с фонтаном и мозаиками[556]. И именно здесь, следуя более раннему примеру, с гаремом арабских девушек развлекался как минимум один из норманнских правителей Сицилии. Религиозный пыл этих дам, по всей видимости, был таков, что когда (как утверждали) время от времени в их компанию попадали девушки-христианки, то компаньонки обычно убеждали их принять ислам[557].

Некоторые наиболее характерные творения архитектуры этого типа, как например собор в Монреале, являются образцами второй половины XII века, но есть и созданные раньше. Существуют документальные свидетельства того, что в Чефалу новый собор существовал уже в 1131 году, строительство Капеллы Палатины началось в тот же год или чуть позже, а церковь Марторана начали строить в следующем десятилетии. Более того, не может быть сомнений, что в основе всего этого строительства лежала принятая несколько ранее программа. В момент начала норманнской оккупации во дворце в Палермо была часовня, и хотя есть некоторые сомнения, была ли она украшена мозаиками (как сейчас утверждают)[558], возможно, что они были. До нас дошли лишь немногие из сооружений Рожера «Великого графа», но известно, что он принимал участие в строительстве соборов в Катании и Сиракузах и начал работать над собором в Мессине. Он также был инициатором реставрации многих заброшенных греческих монастырей и сооружения нескольких новых католических обителей[559].

Существует предание, согласно которому строительство очаровательной церкви Сан-Джованни (теперь ее называют «деи Лепроси») у стен средневекового Палермо еще до захвата города в 1072 году начал «Великий граф» вместе со своим братом Робертом Гвискаром. В любом случае это одна из самых ранних норманнских построек на Сицилии, и она дает повод для размышления. Можно сказать, что эта скромная церковь, по форме базилика с маленьким квадратным святилищем, увенчанным красным восточным куполом (рис. 7), расположенная сейчас в пригороде Палермо, стояла у истоков долгой архитектурной традиции, столь эклектичной по вдохновляющим идеям и столь индивидуальной по своим творениям, которая завершилась только через несколько поколений, когда были созданы такие шедевры, как Капелла Палатина, церковь Сан-Джованни делли Эримити и соборы в Чефалу и Монреале.

Таким образом, архитектурные достижения норманнской Сицилии при короле Рожере II можно вполне обоснованно связать не только с деяниями его отца, но и с событиями, имевшими место в Апулии и Калабрии в период норманнских завоеваний. С 1050 по 1100 год южная Италия стала свидетелем массового церковного строительства, кульминации этот процесс достиг в 1071 году, когда в Монте-Кассино освятили новую церковь, а вновь вспыхнул после 1077 года, когда Роберт Гвискар и Альфанус I начали сооружать собор в Салерно. Норманн Гервей, ставший в 1068 году архиепископом Капуи, расширил там собор, свой вклад норманны внесли и в строительство соборов в Аверсе и Акеренце[560]. В аббатстве Ла-Кава примерно в это же время возвели новые галереи в романском стиле, а Роберт Гвискар построил не только аббатство св. Эуфемии, но и аббатство в Веносе, куда впоследствии с Кефаллинии привезли его тело для захоронения[561]. В эти же годы в Бари замечательные пристройки украсили и собор, и особенно аббатство св. Николая, а немного позже — большую базилику с тремя нефами и классическими колоннами воздвигли в Джирасе, Калабрия. Более того, к тому времени граф Рожер уже приказал возвести большой монастырь у Милето, его он посвятил Св. Троице и св. Михаилу[562]. Двадцать гранитных колонн для Джираса привезли из древнего Локри, а колонны для Милето, говорят, доставили из древнего Хиппониона, современный Монтелеоне[563].

Очевидно, что за строительство многих церковных сооружений в Апулии и Калабрии во второй половине XI века ответственность несли норманны. Однако следует четко понимать, что имеется в виду. Доминирующими архитектурными стилями в южной Италии того периода был не норманнский, а византийский и ломбардский. Таким образом, основным различием между Сицилией и материком в этом отношении является не то, что в Италии норманны были более оригинальными, а то, что они в различной степени заимствовали у различных традиций. Например, представляется, что в Тройе влияние оказали мастера из расположенной на севере Пизы, а работа ломбардцев чувствуется в расположенном на юге Чефалу[564]. В силу естественных обстоятельств Сицилия была больше подвержена мусульманскому влиянию, чем Апулия или Калабрия, но как на острове, так и на материке архитектурный долг перед Византией огромен.

И тем не менее по этим вопросам нелегко высказываться свободно[565]. Прежде чем пренебречь влиянием норманнских мастеров на итальянскую архитектуру тех лет, возможно, будет полезно вспомнить, сколь много построенных норманнами церквей было разрушено. Например, во время землетрясения 1783 года были почти полностью разрушены аббатство св. Эуфемии и аббатство в Милето^{84}. И хотя сохранившееся творение в романском стиле в Веносе принадлежит скорее французам, чем норманнам[566], мы не можем быть уверены, что норманнские художники, оказавшие тогда влияние на архитектуру северной Франции, не внесли свой вклад и в итальянское строительство. Но в одном случае кажется очевидным, что они этот вклад сделали; речь идет о церкови св. Николая в Бари. Строительство началось примерно в 1084 году, и в нем было задействовано много рабочих; некоторые из них, несомненно, были норманнами. Всякий созерцающий фасад этой удивительной церкви, вспомнит западный фасад церкви св. Стефана в Кане (рис. 8, 9), а эксперты придут к мысли, что внутри нефа есть элементы, которые представляются непосредственной имитацией того, что можно увидеть в Нормандии. Но для простого наблюдателя самым убедительным доказательством будет один из боковых дверных проемов. Этот дверной проем увенчан каменным фризом, на котором высечена длинная вереница конных воинов в решительном бою. Эти рыцари, со схожими жестами и вооружением, как будто сошли с ковра Байё[567].

Характер культурного развития в южной Италии и на Сицилии в период норманнских завоеваний побуждает к сравнению с теми переменами в интеллектуальных и художественных интересах, которые имели место в тот же период в Англии. Однако необходимо сразу же отметить, насколько отличались обстоятельства на севере. Англия и Нормандия, как близкие соседи, оказывали друг на друга значительное влияние еще до основания норманнской монархии. И хотя в период с 1042 по 1066 год Англию терзали массовые беспорядки, она обладала той степенью политического единства, с которой в Апулии и Калабрии знакомы не были, и оно было несравнимо с тем, что имело место в мусульманской Сицилии. Еще более поразителен тот факт, что до 1066 года Англию почти не затрагивали те интеллектуальные процессы, которые глубоко затронули все остальные норманнские страны. Интерес к этому появился по другую сторону Ла-Манша лишь со временем, после норманнского завоевания[568].

Однако в связи с этим необходимо пояснить изолированность Англии в донорманнский период. Эта изолированность не подразумевает под собой неспособность к творению или чрезмерную узость кругозора.

С 1042 по 1066 год паломники и купцы из Англии побывали во многих странах. Были широко известны своей красотой англосаксонские украшенные цветными рисунками рукописи, особенно созданные в Винчестерской школе, а некоторые из них пересекли море и оказали влияние на работу континентальных скрипториев (Scriptoria) не только в Нормандии[569]. Так же высоко ценились работы английских мастеров того периода по металлообработке и во многих второстепенных искусствах. Правда, со времен Беды латинские гуманитарные науки находились в упадке, но продолжалось изучение самого языка и его грамматики. И если в англосаксонское стихосложение в период правления Эдуарда Исповедника свою лепту внесли лишь немногие, то в правовых документах, пастырских наставлениях и исторической прозе продолжали эффективно использовать местный язык[570]. Достижениями англо-норманнской Англии, которые раньше, возможно, недооценивали, а теперь, возможно, слишком превозносят[571], все же пренебрегать нельзя.

Тем не менее, несмотря на все сказанное, правдой остается и то, что основной поток, столь неумолимо стремившийся на континенте к «ренессансу» XII века, Англию не затронул. И дело тут не просто в том, что в Англии не было соборных школ, способных конкурировать с теми, которые развивали во Франции новые философские методы и открывали новый взгляд на систематическую теологию. Дело было еще и в том, что в Англии монастыри (несмотря на их великое прошлое и великое будущее) были ориентированы на более ранние традиции, а не на интеллектуальный прогресс. Вдохновение они черпали в прошлом и в тот период больше всего были заняты «изнуряющим распространением истощенного наследия, которое эксплуатировали вот уже пять сотен лет»[572]. Словом, в Англии Эдуарда Исповедника не было не только Шартра, но и Ле-Бека и современного Монте-Кассино. И результаты были достойны внимания. «Чем больше размышляешь об XI веке, — замечает профессор Саутерн, — тем больше понимаешь, насколько для достижений будущего века были необходимы заложенная тогда материальная и интеллектуальная база», «и англо-саксонская Англия не проявила и доли участия во всех этих приготовлениях, которые велись до 1066 года»[573].

Проводить сравнения между последствиями норманнских завоеваний в области культуры на севере и на юге нужно именно на фоне этих сведений. Новое, уже распространяющееся на Западе учение в Англии шло буквально по пятам за норманнами, и главными посредниками, переправившими его через Ла-Манш, стали два новых, перевезенных норманнами из Ле-Бека в Кентербери архиепископа — Ланфранк и Ансельм. До приезда в Англию Ланфранк вел известный спор о доктрине Беренгара посредством логической дисциплины, которая была в этой полемике принята всеми инакомыслящими, но которая была неизвестна в Англии того периода. А самый великий мыслитель своей эпохи, Ансельм, как ученый и как Отец Церкви, принес в Англию свою доктрину. Такие люди неизбежно повлияли на всех, с кем они соприкоснулись в Англии. Но даже и при этих условиях соборные школы Англии и официальная теология, которым они покровительствовали, значительно отставали от того, что происходило в северной Франции до самого конца XII века[574]. Поэтому неудивительно, что после норманнского завоевания у английских схоластов постепенно зародилось желание съездить за границу, чтобы лично познакомиться с новыми движениями мысли и с людьми, которые их пропагандировали.

Особенно же влекли их те страны, где смешение культур — греческой, мусульманской и латинской (смешение, абсолютно незнакомое для Англии времен Эдуарда Исповедника) — было наиболее очевидным; это были такие страны, как Испания, или, например, страны, где правили норманны: южная Италия и Сицилия. Один из типичных случаев подобного рода — Аделард Батский[575]. Аделард родился примерно в 1085 году, и Англия была его patria (родина). Но еще в юности он эмигрировал во Францию и там учился в Туре и Лионе. Затем он побывал в Апулии, Калабрии и на Сицилии. Возможно также, что он был и в Антиохии при правлении Танкреда, и почти с уверенностью можно говорить, что какое-то время он учился в Испании. Все его путешествия, а особенно по странам с норманнским господством, были чрезвычайно продуктивны, и, вероятно, он во многом способствовал введению на Западе евклидовой математики и мусульманской астрономии. Его интересы были очень разносторонними: от философии Платона до прикладной химии, и он сам являет собой пример смешения греческого и арабского влияний, которое управляло западным христианским миром.

Таким образом, посвятить одну из своих книг Вильгельму епископу Сиракуз, который, и сам, возможно, был нормандец, должен был именно Аделард, так как после своих путешествий он привнес в Англию что-то от космополитичной культуры, которая развивалась в норманнских странах на юге с 1050 по 1100 год. И позже свою роль в возрождении XII века Англия сыграла, находясь именно под этим воздействием. Например, медицина в Салерно, может быть, и не являлась наукой в современном смысле этого слова, но она значительно опережала предписанные в англосаксонских лечебниках магические деяния, и есть некоторые основания полагать, что это влияние проникло в Англию через полвека после взятия Салерно Робертом Гвискаром[576]. Однако еще большую важность представляют собой предпринимаемые на протяжении всего XII века попытки познакомить Англию с арабской наукой, а особенно с арабской математикой и астрономией. В конечном счете Англия действительно сыграла выдающуюся роль, познакомив западный христианский мир со значительной частью греческой и арабской науки. Кроме того, если вклад Англии в теологию и философию можно считать второстепенным, то всего лишь одним своим представителем, Джоном Солсберийским, Англия подарила Европе один из самых совершенных образцов гуманизма. Для вновь установившихся обстоятельств было абсолютно типично, что учиться Джон Солсберийский должен был у великих французских мастеров, особенно у мастеров Шартра, и что, по его собственным словам, он должен был «10 раз пройти горную цепь Альп» и «дважды пересечь Апулию». Его жизненный путь, несомненно, принадлежит более поздней эпохе, но все это едва ли стало бы возможно, если бы не события, которые захлестнули Англию во второй половине XI века.

Гарантией того, что Англия окажется под культурным влиянием континента в тот период, когда Западная Европа переживала возрождение, бесспорно, послужили норманны. Тем не менее выжили и пережили норманнскую эпоху и многие увлечения Англии донорманнского периода. Например, верно, что в результате норманнского завоевания прозе на англосаксонском национальном языке был нанесен удар, от которого она так и не оправилась. Но преемственность прозы на английском пусть слабо, но поддерживали[577]. Что же касается спорного вопроса о связи современной английской и англосаксонской литературы и о том, насколько норманнское завоевание повлияло на эту связь, делать какие-либо смелые заявления непросто. Однако одно продуманное суждение здесь, возможно, и уместно. «Те, кто пренебрегает связью английского и англосаксонского как сугубо филологическим фактом, — пишет Л. С. Льюис, — обнаруживают шокирующее безразличие к самой форме существования литературы». С другой стороны, «из-за изменений в языке вскоре англосаксонский перестали понимать даже в Англии», а что касается более поздней средневековой литературы, нам сообщают, что «на одно упоминание Вейда или Веланда мы встречаем пятьдесят упоминаний Гектора, Энея, Александра или Цезаря»[578]. Из этого ясно, что долг этих писателей перед классикой был куда значительнее, чем перед древним язычеством с севера.

Особый характер литературного влияния, оказанного норманнами на Англию, частично можно проиллюстрировать на примере одного специфичного вида литературного сочинительства. Несмотря на то что в одной из версий англосаксонской хроники повествование доводится до 1154 года, после норманнского завоевания исторические сочинения на национальном языке стали постепенно исчезать. С другой стороны, исторический жанр на латинском языке при норманнах пережил колоссальный расцвет и обрел свой характерный вид. И Уильям Мальмсберийский, и Ордерик Виталий в своих знаменитых хрониках, и Эдмер, и Симеон Даремский в своих работах пользовались языком, привычным для западного христианского мира, но все они проявили живой интерес к прошлому Англии (кое у кого из них как минимум один из родителей был англичанином). Они писали о стране, чье политическое мировоззрение изменилось благодаря событиям, в которых они тоже приняли участие и этим гордились. Но они писали еще и о стране, которую считали своей. Уильям Мальмсберийский, стремясь возродить традиции Беды, большую часть времени провел, изучая англосаксонские древности, и хотя Ордерик Виталий, сын нормандца, покинул Шрусбери ради Нормандии в Шлет, он и в преклонном возрасте, будучи монахом монастыря св. Эврула, все еще называл себя Anglicanus[579].

В религиозной практике и в литургическом обряде тоже можно наблюдать смешение норманнских нововведений и саксонских традиций, и как на юге, так и на севере норманны очень часто были обеспокоены тем, чтобы сохранить особые художественные умения своих новых подданных. И здесь в качестве примера можно привести ковер Байё. Заказчиком этой прекрасной работы выступил епископ Байё Одо, единокровный брат Вильгельма Завоевателя, а великий художник, выполнивший к нему рисунок, возможно, был норманном. Но сама работа была исполнена, скорее всего, в Англии, и возможно, в Кентербери[580]. Представляется, что совершенствование церковной скульптуры в эти годы в Англии шло по схожему пути. Во второй половине XI века норманнская скульптура в романском стиле, привлекательная и сама по себе, особенно известна была тем, что составляла единое целое с теми архитектурными сооружениями, которые украшала. Более того, она находилась под непосредственным влиянием тех стран, с которыми норманны вступали в контакт, например, Испании и особенно южной Италии. В современной же Англии, наоборот, такая скульптура чаще всего невыразительна по духу и используется в церквях без учета архитектурных потребностей. Но в ней отражается и высочайшее мастерство Винчестерской школы иллюстрирования манускриптов, и она имела огромное влияние на развитие церковной скульптуры как в Англии, так и в Нормандии. Норманны, естественно, поощряли местных английских скульпторов и пользовались их услугами и в Королевстве, и в Герцогстве, и не только в приходских церквях, но и в больших соборах, как например собор в городе Или[581].

То, что для украшения церквей норманны нанимали англосаксонских мастеров, напоминает тот факт, что они повсюду использовали труд византийских и сарацинских художников, а в связи с тем, что самый стойкий след на английской земле норманны оставили в виде церковных сооружений, это представляет особый интерес. Но здесь необходимо отличать север Европы от юга. Состояние архитектуры в Англии донорманнского периода оценивается по-разному[582], но каковы бы ни были потенциальные возможности англосаксонской архитектуры XI века, ее реальные произведения явно не соответствовали — ни по размаху, ни по исполнению — уже зарождавшейся на севере Франции, а особенно в Нормандии, романской архитектуре. Таково, во всяком случае, было мнение в самой Англии XI века. Когда Эдуард Исповедник решил построить новое большое аббатство в Вестминстере, то за образец он взял не какое-нибудь строение у себя в королевстве, а только что завершенное в Нормандии Жюмьежское аббатство[583].

Была некоторая неуверенность в том, что новые норманнские прелаты в Англии смогут заняться осуществлением своей программы строительства. Но то рвение, с которым они принялись за решение этой задачи, и та энергия, с которой они ее выполняли, вызывают изумление. Внимание справедливо привлекает «настоящее бешенство при строительстве, которым обладали норманнские священнослужители первого и второго поколений после завоевания»[584], и не затронуло это лишь немногие из крупных соборов и церквей при монастырях. В Кентербери пример подал Ланфранк, а Вальхелин, с 1070 по 1098 год епископ Винчестера, начал реконструкцию великого собора, который теперь является несомненным свидетелем традиций древности. В то же время аббат Серло из монастыря Мон-Сен-Мишель начал перестраивать аббатство в Глостере, где и до сих пор можно восхищаться нефом в романском стиле; в те же годы в Или стало обретать свой современный облик то, что явилось главным собором Фенстера. Результат такой активности современные лондонцы могут созерцать на примере собора св. Варфоломея в районе Смитфилда и часовни св. Иоанна в Тауэре. Примеры такой же активности — а она протянулась по всей Англии от Эксетера до монастыря св. Олбанса и в северном направлении, пика достигла в Дареме, — можно наблюдать во многих приходах и деревнях Англии (рис. 10, 11).

Характер норманнских романских сооружений знаком любому англичанину, так как массивная круглая арка, которая когда-то возвеличила победы Тита и Севера, заняла свое прочное место в английских графствах именно благодаря норманнам. Крупные норманнские церкви обычно были значительнее своих предшественниц и по идее и по размаху. Особенно их отличали длинные нефы и более свободное пространство для церемоний перед алтарями. В то же время, в ответ на растущее поклонение перед Девой Марией, появилось множество часовен в ее честь с тщательно проработанными деталями[585]. Во всем этом норманнов следует считать новаторами, но необходимо добавить, что все свои церкви в Англии норманны воздвигали на месте уже существовавших построек. Часто это влекло за собой разрушение более ранних сооружений, но, скорее всего, в этом не было желания помешать работе местных мастеров. И действительно, уже после норманнского завоевания в Англии было возведено несколько небольших церквей по более старым образцам. Например, маленькая церковь в Суссексе по духу полностью «англосаксонская», но сооружена она была из канского камня и после норманнского завоевания[586].

В этот период — как в Англии, так и на юге — архитектура своим развитием больше была обязана норманнским правителям, нежели норманнским художникам. Но принижать по этой причине их заслуги не стоит. То, что норманны совершили в Англии, возносит ту великую эпоху, которая имела особое отношение к тому, что произошло потом. Люди, создавшие собор в Дареме, в оправдании как покровители архитектуры не нуждаются, и в более поздних элементах соборов в Или и Питерборо, как на клиросах соборов в Йорке и Райпоне, можно увидеть поэтапное развитие готической архитектуры из норманнского романского стиля. На юге происходило то же самое: та же неистовая сила создала результаты, схожие по величию. В Италии рука об руку работать заставили ломбардских и греческих художников, а на Сицилии к ним присоединили сарацин, и они сообща, как на материке, так и на острове, создали архитектурный стиль, выразительно индивидуальный и возвышенно прекрасный.

Такие памятники сохраняются надолго, и хотя уже справедливо упоминалось о художественном долге норманнов перед теми людьми, которыми они правили, их собственный вклад в церковную архитектуру преуменьшать нельзя. Если бы не норманны, то в Англии многие из самых почитаемых нами соборов и церквей при монастырях, например в Винчестере, Глостере, Св. Олбанса, Тьюксбери или Эксетере, были бы совсем другими и в большой степени ниже по ценности. И если бы не норманны, то не было бы соборов ни в Монреале, ни в Чефалу, ни собора св. Николая в Бари, и в Салерно была бы совсем другая церковь. Все эти творения, с их восточными куполами, как в Эремити, или с их мозаиками, как в церкви Марторана, являются выдающимся примером того, с каким успехом норманны объединили художественные усилия своих подчиненных. Теперь нам не узнать, что представлял собой собор Ланфранка в Кентербери и как первоначально выглядели монастыри Св. Троицы, Милето и св. Эуфемии. Но человеку, который хочет понять и согласованные действия, и различные результаты обширных усилий норманнов, нужно просто посмотреть на маленькие приходские церкви Кильпека на границе с Уэльсом, Мельбурна в графстве Дербишир, а затем перебраться через море и посетить маленькую, сооруженную норманнами церковь, которая находится у Римского амфитеатра в Сиракузах^{85}. Столь же успешным будет и посещение в этом городе удивительного собора, так как после мусульманского владычества Рожер «Великий граф» вновь основал Сиракузскую епархию. Следовательно, уместным кажется и то, что он должен был сменить кровлю на храме Минервы (его увековечил Цицерон), и должен был еще раз отреставрировать его как христианский собор, каковым он остается и до сих пор[587].

Колоссальные успехи интеллектуального и художественного единства, имевшего место на норманнских землях, можно считать символом достижения норманнов, в честь которых и написана эта книга. Таким образом, в основе того, чего норманнам удалось добиться в светской власти, лежат не только высокие достоинства их правления, но и их способность уважать традиции и использовать способности тех, кем они правили. Подобный дуализм пронизывал всю огромную территорию распространения власти норманнов в период с 1050 по 1100 год. Произошло это в первую очередь и главным образом благодаря неудержимой энергии людей властвующих, а особенно благодаря тем увлечениям, которые вдохновляли их, и особым военным приемам, которые, при умелом руководстве, повсюду приносили успех. Так был создан обладающий самосознанием норманнский мир XI века, он был пронизан общими интересами и через подчинение взаимосвязанным крупным семьям связан воедино. Тем не менее даже в объединенном норманнском мире оставалось пространство для многообразия, свойственного некоторым его частям. И если в будущем страны, которые норманны завоевали, их же, если можно так выразиться, и поглотили, то они слились с теми сообществами, развитию чьей индивидуальности они же и способствовали и чье будущее во многом и определили.

Произошло это, как мы уже видели, в Англии, в Италии, на Сицилии и, возможно, даже в Антиохии. Строить домыслы о том, каким было бы политическое, социальное и церковное будущее этих стран, если бы их не покорили норманны, бесполезно. Что если бы Англия, например, продолжала развиваться по тому пути, на который она вступила в 1053 году, или если бы конкурирующие греческие, ломбардские и мусульманские государства на юге не попали под норманнское господство? Было бы правильно предположить, что без норманнов будущее этих народов не было бы ни более прославленным, ни более индивидуальным. В Европе в целом все обстояло так же, как и в странах, завоеванных норманнами. Конечно, норманны не были творцами ни успехов понтификата Папы Гильдебранда, ни культурного возрождения на Западе, ни крестовых походов. Но если бы не норманны, то все это не произошло бы так и тогда, когда оно произошло. К тому же (чтобы был и уничижительный пример) прискорбный раскол христианского мира, кульминацией которого стало в 1204 году разорение Константинополя, произошел бы, вероятно, в любом случае, но своей политикой норманны его ускорили и сделали неизбежным. И наконец можно вспомнить, что и «Анжуйская империя», властвующая на побережье Атлантики, и королевство Рожера II, под контролем которого находились оба центральных берега Средиземного моря, были прямым результатом усилий норманнов. Можно сказать, что полностью последствия норманнского завоевания для Европы проявились только с наступлением XII века, возможно, даже только во времена Иннокентия III. Но своими действиями в период с 1050 по 1100 год норманны уже раскрыли характер своего устойчивого воздействия на историю и уже определили степень этого воздействия.

Так как гробницы сами по себе являются в некотором смысле отражением того, чего норманнам удалось достичь за эти пять десятилетий, то подходящим завершением этой книги могло бы стать описание надгробных памятников тех людей, кто был в первую очередь причастен к этим достижениям. Местом, где в 1087 году нашел свой последний приют Вильгельм Завоеватель, стало его собственное герцогство, им же построенная в Кане церковь св. Стефана. Вскоре его могилу украсил иностранный мастер, живущий в Англии^{86}, но впоследствии могила была разорена, и на сегодняшний день первоначальное сооружение полностью утрачено. Тем не менее обстановка была вполне подходящей^{87}. Также уместно упомянуть и то, что когда в 1085 году Роберт Гвискар умер на острове Кефаллиния, его тело перевезли в Веносу (место рождения Горация), чтобы похоронить его там в аббатстве, которое он так щедро одаривал и в которое он так жестоко отправил свою жену-норманнку. Его гробница тоже не сохранилась, но среди современников слава о ней разлетелась далеко за пределы Уилтшира, где монах записал эпитафию, венчавшую это захоронение. Очевидно, что в норманнской Англии подвиги этого «ужаса вселенной», норманнского герцога Апулии, а особенно победы над восточным и западным императорами, были предметом гордости[588]. Что касается Рожера I, то тут можно только добавить, что его похоронили не в Сиракузах или Палермо, не в Мессине (как можно было ожидать), а в его собственном аббатстве Св. Троицы у Милето, города, которому он принес славу космополитичного; города, который был свидетелем его прихода к власти и который после его смерти быстро пришел в упадок[589].

В этом смысле еще более примечательны сохранившиеся до наших дней памятники норманнских предводителей XI века следующего поколения. Сохранился, например, мрачный темный камень, который покрывает могилу Вильгельма Рыжего, тело которого после загадочной смерти в 1100 году в Нью-Форесте (New Forest) в сопровождении скорбящей толпы англичан доставили к месту захоронения в собор Винчестера[590]. Сохранилась и могила Роберта, другого сына Завоевателя, славу он снискал себе в Сирии, а на Западе потерпел неудачу. В монастырской церкви св. Петра в Глостере его похоронили уже после долгого тюремного заключения (рис. 13). Установленная в его честь деревянная статуя по своему происхождению относится к более позднему периоду Средневековья и в значительной степени восстановлена, и тем не менее его могилу было бы удачно сравнить с памятником Боэмунду, компаньону Роберта по первому крестовому походу. Могила Боэмунда (которая, по-видимому, являет собой самую странную и самую откровенную из всех норманнских могил) находится в соборе Каноссы (между Бари и Фоджей), по форме она восточная, а по духу — мусульманская. Она не похожа на саркофаги, которые помещают в atrium или нефе христианской церкви. Это сооружение с куполом на квадратной основе скорее напоминает мусульманскую могилу или turbeh, который можно встретить у мечети. В помпезной надписи, естественно, не только превозносятся победы этого «преданного атлета Христа», там утверждается, что он не только подчинил Сирию, но трижды опустошил Грецию и наводил ужас на Парфянское царство. Но вдохновил на памятник, под которым лежит тело Боэмунда Тарентского, князя Антиохийского, скорее мусульманский Восток, чем христианский Запад[591] (рис. 12).

От Глостера далеко до Каноссы, и эти абсолютно несхожие могилы Роберта и его друга Боэмунда могут послужить поводом, чтобы обратить внимание на то, в скольких областях проявили себя норманны в тот период. Однако окончательный синтез искать, видимо, следует в великом соборе Палермо, который некогда был мечетью и который в 1072 году норманны вернули христианскому миру. Там в 1097 году был похоронен Одо, единокровный брат Вильгельма Завоевателя, епископ Байё и эрл Кента, и отпевание провел тот же епископ Эвре из Нормандии, который десятью годами раньше произнес проповедь во время погребальной церемонии самого Завоевателя[592]. Там также находится навевающая воспоминания часовня, в которой погребен король Рожер II Сицилийский. Его отец свой жизненный путь в Италии начал как вор скота, продолжил кок выдающийся солдат, а завершил в роли политического мужа-созидателя. И теперь могилу сына можно увидеть рядом с могилой его дочери Констанции и рядом с двумя его близкими родственниками: императорами Генрихом IV и Фридрихом II. И если церковь св. Стефана в Кане, строгая и возвышенная, была подходящим местом для захоронения Вильгельма Завоевателя и если норманнское строительство в романском стиле достигло своих вершин не в герцогстве, а на севере Англии, то тогда подходящим символом норманнских стремлений может быть прекрасный монумент из порфира, в котором воплощен царственный сын Рожера «Великого графа». Результаты норманнских достижений в период с 1050 по 1100 год действительно были разнообразны и имели широкий охват. Но во всех деяниях норманнов присутствовала врожденная сплоченность.

Следующие сокращения используются в сносках. Сокращенные названия применяются и для некоторых других книг, их полное название приводится в библиографии, где можно найти дополнительные сведения об использованных изданиях.

Алексиада Анны Комниной

Amatus Histoire de Ii Normant Аматуса из Монте-Кассино.

Amer. Hist. Rev. — American Historical Review.

A. S. Chron. — Англосаксонская хроника.

Carmen Carmen de Hastingae Proelio, часто приписывают Ги Амьенскому

Cod. Dipl. Barese — Codice diplomatico Barese, 18 т. (1897–1950).

D. В. — «Книга Страшного Суда», 2 т., Record Commission (1783).

Eng. Hist. Rev. — English Historical Review.

Flor. Wore. — Florence of Worcester, Chronicon ex Chronicis.

Fulcher Fulcher of Chartres, Gesta Francorum Iherusalem Peregrinantium.

Gesta Gesta Francorum et aliorum Hierosolimitanorum.

Glaber Rodulf Glaber, Francorum Historiae.

Jaffe-Loewenfeld Regesta Pontificum Romanorum, ed. Ph. Jaffe. 2nd edition by Loewenfeld, Wattenbach and others. 2 т. (1885–1888).

Hefele-Leclerc Histoire des Conciles by С J. Hefele.

Leo of Ostia Chronica Monasterii Casinenis by Leo of Ostia (or ‘of Marsi’).

Lupus Lupus Protospartarius (of Bari), Chronicon.

Kehr, Regesta Regesta Pontificum Romanorum — Italia Pontificia vol. VIII: Regnum Normannorum (1936).

Malaterra Geoffrey Malaterra, Historia Sicula.

Mon. Ang. — W. Dugdale, Monasticon Anglicanum, new edition, 6 vols. In 8 (1817–1830 гг.).

Mon. Germ. Hist. — S. S. Monumenta. Germaniae Historical scrip tores.

Ord. Vit. — Ordericus Vitalis, Historia Ecclesiastica. [Cited by volume and page from the edition by M. Le Prevost and L. Delisle, 5 vols (1838–550).]

Pat. Lat. — Patrologia Latina Cursus Completus, ed. J. P. Migne.

Proc. Brit. Acad. — Proceedings of the British Academy.

Quellen und Forschungen Quellen und Forschungen aus Italienischen Archiven und Bibliotheken.

R. A. D. N. — Recueil des Actes des Dues de Normandie (911–1066 гг.) ed. M. Fauroux.

Ree. Hist. — Croisades Recueil des Historiens des Croisades: Historiens

Occ. — Occidentaux, 5 vols (1844–1895 гг.).

Ree. Hist. Franc. — Recueil des Historiens des Gaules et de la France (‘Dom Bouquet’), 24 vols of varying dates.

Regesta Regum Regesta Regum Anglo-Normannorum, ed H. W. C. Davis and others.

Pohricht, Regesta Regesta Regni Hierosolymatani, 2 vols (1893–1904 гг.).

R. Hist. Soc. — Royal Historical Society.

Starraba, Contributo B. Starraba, — Contributo alio Studio delta diplomatica Siciliana dei tempi Normanni: Diplomi di Funadazione delle chiede episcopate (1893 г.).

Watterich, Vitae Pontificum Romanorum — Vitae, ed J. M. Watterich, 2 vols (1862 г.).

Will. Apul. — William of Apulia, Gesta Roberti Wiscardi.

Will. Jum. — William of Jumieges, Gesta Francorum Ducum, ed. J. Marx (1914 г.).

Will. Malms. — William of Malmesbury. (1887, 1889 гг.).

Will. Poit. — William of Poitiers, Gesta Guillelmi Ducis Normnnorum et Regis Anglorum. [Cited by page from the edition by R. Foreville (1952).]

Аббо, аббат монастыря Флери 27

Аделард из Бата, схоласт 297

Адемар из Шабаке 37, 64

Адемар, епископ Ле Пюи, папский легат 238

Азиз ибн Абаг 229

Айлред из Риво, историк 189

Александр II, папа 90, 154, 171, 195, 196, 225, 280

Алексей I Комнин, император Византии 39, 97, 163, 228, 231–233, 236–238, 241

Али бен Абас, ученый-медик 290

аль-Азиз, халиф Каира 23, 218

Альберик из Монте-Кассино, схоласт 280, 281

Альдред, архиепископ Йоркский 79

аль-Мансур, халиф Кордовы 23, 217

Альморавиды, династия 232

Альфанус I, монах Монте-Кассино, позднее архиепископ Салерно 275, 279, 281–285, 292

Альфонсо VI, король Леона 232

Альфред Этелинг 31

Альхер, архиепископ Палермо 211

Аматус из Монте-Кассино, историк 35, 36, 109, 156–158, 163–166, 281

Амброз, аббат монастыря в Липари 178

Анна Комнина 39, 69, 103, 109, 116, 117, 118, 163

Ансельм 31, 50, 112, 162, 181, 184, 207, 208, 211, 212, 270, 275, 296

Анскер, епископ Катании 180

Аргирус, сын Мелеса 87, 222, 223

Аристипп, архидиакон Катании, переводчик Платона 287

Арнольд Тиллье-эн-Ож 185, 186

Арнольд Эшаффур 170

Арнульф Киошский, патриарх Иерусалима 174

Балдуин Мёльский, кастеллан Эксетера 135

Бенедикт IX, Папа 193

Бенедикт VIII, Папа 24, 64, 66, 193, 221

Бернард Валенский 240,241

Боэмунд I 258

Боэмунд Антиохийский 20

Боэмунд Тарентский, сын Роберта Гвискара и Обри 19, 36, 37, 47,49, 70, 96,97,101–106,116, 118,122,125,132,134, 164,166–168, 172,181,199, 209, 226, 231, 236–241, 245, 248, 250, 254, 259, 262, 263, 269, 308, 209

Бьёрн 32

Вальтхеов, сын эрла Сиварда 82

Вальхелин 301

Вальхер Даремский 179

Василий II 24, 114, 221

Византий, архиепископ Трани 179

Виктор III, Папа 198, 278

Виктор III, Папа 198, 279

Вильгельм I, король Сицилии 289

Вильгельм II Рыжий, король Англии 85, 123, 130, 132, 185, 207, 208, 212, 235, 308

Вильгельм II, король Сицилии 248, 289

Вильгельм де Грантмесниль, правитель Россано 132, 187, 188, 258

Вильгельм де Монтрёй 171, 172, 195

Вильгельм де Пантульф 173

Вильгельм Дижонский, аббат Фекана 222

Вильгельм Длинный Меч 43, 45, 147

Вильгельм Железнобокий 69

Вильгельм Жюмьежский, историк 44

Вильгельм Завоеватель 18, 19, 20, 25, 27, 34, 47, 49, 50, 51, 53, 56, 73–84, 86, 98, 106, 110, 112, 114, 117, 118, 121, 122, 124, 125, 129, 133, 135, 149, 160, 161, 167, 169, 174–177, 185, 194, 196, 202, 204–207, 212, 213, 214, 234, 246–249, 254, 257, 259, 261, 265, 267, 269, 270, 272

Вильгельм из Апулии, историк 35, 36, 109, 118, 156, 163

Вильгельм из Пуатье, историк 34, 35, 36, 38, 118, 120, 156, 159, 161, 165

Вильгельм из Сен-Кале, епископ Дарема 212

Вильгельм катепан 262

Вильгельм Мальмсберийский, историк 39

Вильгельм Тиллье-эн-Ож, аббат монастыря св. Эуфемии 185

Вильгельм фиц Осберн, эрл Херефорда 132, 135

Вильгельм Эшаффур 171, 172

Вильгельм, аббат монастыря св. Эуфемии 185

Вильгельм, граф «Принципата», брат Роберта Гвискара 132

Вильгельм, епископ Сиракуз 297

Виталий, аббат Вестминстера 176

Гарольд I, король Англии 54

Гарольд II Годвинсон, король Англии 55, 57, 73, 74, 75, 76, 77, 78, 118, 119, 159

Гвемар, князь Салерно 63, 66, 67

Геласий II, Папа 281

Генри де Бомон 135, 170

Генрих I, король Англии 86, 106, 173, 266

Генрих I, король Франции 51, 114

Генрих II, император 192, 194, 247, 277

Генрих II, король Англии 272

Генрих III, император 69, 192, 193, 206

Генрих IV, император 97, 123, 196–199, 309

Георг Антиохийский, греческий эмир Палермо 290

Геральд, епископ Агридженто 180, 209

Герард, архиепископ Сипонто 179

Гервей, архиепископ Капуи 292

Герлюин, аббат монастыря Ле-Бек 50, 183

Ги, епископ Амьена 34

Гизульф II, князь Салерно 88, 94, 95, 113

Гильдебарт, архиепископ Тулузский 110

Гильдебрант, архидьякон 19, 194, 196, 201, 242, 282, 283, 306

Годвин, эрл Эссекса 54, 55, 56, 57, 58

Григорий VII, Папа 19, 38, 94, 96, 153–155, 160, 163, 196–198, 200, 206, 209, 211, 214, 215, 228, 229, 230,231, 233, 282

Гумберт де Сильва Кандида 194, 200, 222, 223

Гундульф, епископ Рочестера 179

Гунфрид Киошский 174

Гутрум, вождь викингов 142

Даимберт, архиепископ Пизы, папский легат 105, 240

Дезидерий, аббат Монте-Кассино 95, 195, 277–280, 282, 283

Джон из Солсбери, схоласт 298

Джон, аббат Фекана 31, 109, 275

Джон, епископ Сквиласа 178

Джордан, князь Капуи 101, 172, 198, 232, 278, 285

Джордан, незаконный сын Рожера I 100, 132

Дрё, архиепископ Таранто 179

Дрё, сын Танкреда Готвилльского 69, 244

Дудо из Сен-Кантена, историк 44

Евстафий, греческий архиепископ Ории 225

Елена, дочь Роберта Гвискара 96

Жильбер I де Криспин, кастелан Тилльери 183

Жильбер II де Криспин, благотворитель монастыря Ле-Бек 183

Жильбер III де Криспин, аббат Вестминстера 176, 184, 188

Жильбер дю Пин 119

Жоффрэ из Кутанса 50

Жоффрэ Малатерра, историк 36, 38, 48, 109, 156–158, 161, 163,165,166, 255, 258, 288

Жоффрэ Мартел, граф Анжу 51, 114

Жоффрэ Монторай, епископ Кутанса 132, 166, 167, 168

Жоффрэ, граф Бретани 145

Жоффрэ, граф Лорителло, брат Роберта Гвискара 258

Зирид, султан Махдии 91

Иби-эль-Верд, эмир Сиракуз 99, 100, 233

Ибн-ат-Тимнах, эмир Сиракуз 91, 92, 115

Ибн-Хамуд 161

Ив де Грантмесниль 188

Идриси, географ 286

Иннокентий III, Папа 306

Иоанн «Аффлакий», медик, схоласт 284

Иоанн VII, Папа 151

Иоанн XIX, Папа 221

Иоанн XVII, Папа 193

Иоанн XVIII, Папа 193

Иоанн, архидиакон Бари 288

Иоанн, епископ Сквиласа 180

Ираклий, император 141

Кадалус Пармский, анти-Папа 196

Карл III, император 40,41

Карл Великий 141, 142, 148, 149, 164

Кербог, правитель Мосула 104, 126, 237

Керуларий, патриарх Константинопольский 223

Клер 168

Климент II, Папа 193

Климент III, анти-Папа 198, 199, 235

Кнут IV, король Дании 83

Кнут Великий (Могучий) 22, 53, 54, 73, 143

Конверсано, граф 172

Конрад II, император Священной Римской империи 68

Конрад, сын Генриха IV 199

Конрад, сын императора Генриха IV 199

Константин IX, император 108

Константин Африканский 284, 285

Константин Великий, император 140

Константин, сын императора Михаила VII 96

Констанция, дочь короля Рожера II 199, 309

Ланфранк, архиепископ Кентерберийский 50, 181, 202, 204, 205, 258, 275, 296, 301, 304

Лев IV, Папа 151

Лев IX, Папа 18, 87, 88, 89, 108, 118, 151–153, 193, 195, 222, 223, 224, 277

Лев Остийский, историк 37, 63, 64, 65, 152, 163, 279

Леофрик, эрл Мерсии 55, 56

Лупус Протоспатариус, анналист 37

Людвик Заморский 147

Мабель из Беллема, жена Рожера II Монтгомери 173

Мабель, дочь Роберта Гвискара 187

Маврелиан, катепан Бари 262

Малик Шах, султан Багдада 114, 232

Малькольм III, король Шотландии 81, 82, 83, 113

Матильда Фландрская, жена Вильгельма Завоевателя 194

Матильда, графиня Тосканы 199

Матильда, дочь Роберта Гвискара 209

Мелес, 65, 66, 67, 87

Михаил VII, император 96, 230

Моркар 55

Моркар, эрл Нортумбрии 79

Немисий Эмейский 283

Никифор III, император 230

Никодимус 157

Николай II, Папа 89, 90, 177,195, 200, 202, 277

Обри де Грантмесниль 188

Обри из Буональберго, жена Роберта Гвискара 70, 89

Одилон, аббат Клюни 64

Одо, епископ Байё и эрл Кента 34, 111, 123, 132, 167, 168, 170, 235, 258, 300, 309

Олаф Святой, король Норвегии 45, 143

Ордерик Виталий, историк 38, 48, 166, 177, 189, 190, 288, 299

Осмунд, епископ Солсбери 179

Оттон I, император 142

Оттон II, император 24, 142, 247

Павел, аббат монастыря Святого Альбдаа 176

Пандульф III, князь Капуи 67

Пасхалий II, Папа 241

Петр Дамьенский 153

Раймонд-Беренгар II, граф Барселоны 209

Раймунд, граф Тулузский 105, 238

Ральф II из Тосни 182

Ральф III из Тосни 183

Ральф Гэльский, эрл Норфолка 82

Ральф, сын Роберта Лорителло, граф Катанцарро 258

Раннульф из Аверсы 67, 68, 115

Ремигиус, епископ Линкольна 179

Ридуан, сын Тутуша, правителя Алеппо 104

Рихер, аббат Монте-Кассино 277

Ричард I, герцог Нормандии 45, 53

Ричард II, герцог Нормандии 45, 62

Ричард из Аверсы, князь Капуи 35, 47, 70, 86–90, 94, 95, 96, 109, 112, 119, 130, 158, 161, 165,172, 195, 224, 245, 252, 255, 268, 279, 278

Ричард из Сент-Ванна, епископ Вердена 146

Ричард фиц Гилберт 168, 169

Роберт I де Грантмесниль 132, 185, 188

Роберт I, архиепископ Руана 45

Роберт I, герцог Нормандии, отец Вильгельма Завоевателя 30, 50, 126, 146, 173

Роберт II де Грантмесниль, аббат монастырей св. Эврула и св. Эуфемии 177, 178, 186, 187, 188

Роберт II Коротконогий, герцог Нормандии, сын Вильгельма Завоевателя 19, 27, 83, 84, 85, 86,123, 172,236, 238,308, 309

Роберт Гвискар 18, 19, 20, 35, 49, 69, 70, 86-101, 105, 109, 112, 113, 122, 123, 124, 127–131, 134, 135, 149, 155, 157, 158, 160, 162, 164–168, 172, 173,177, 179, 180, 185–188, 190, 195, 196, 197, 198, 202, 207, 209, 214, 215, 224, 225, 229, 233, 245–248, 250, 252, 255, 258, 259, 261, 262, 264, 277, 278, 280, 282–285, 291, 292, 297, 307

Роберт де Бомон 170

Роберт из Руддлана 183, 186

Роберт Мале, землевладелец в Англии 168, 169

Роберт Сурдеваль 173

Роберт, аббат Жюмьежа 56, 57

Роберт, граф Мортэн и эрл Корнуолла 132, 168, 258

Роберт, граф Фландрии 120

Роберт, граф Эу 135

Роберт, епископ Троины 180

Роберт, епископ Херефорда 179

Роберт, сын Вильгельма, графа Принципата 258

Роберт, сын Жоффрэ Лорителло, «Граф графов» 171, 258

Родульф II из Тосни 65

Родульф Глабер, историк 37, 64, 145, 163

Рожер I из Тосни (Спаниард) 182, 188

Рожер I, «Великий граф» 19, 27, 70, 91–95, 98-102, 108, 112, 121, 122, 123, 127, 135, 157, 160, 161, 162, 163, 167, 177, 178, 202, 209–215, 227, 228, 229, 233, 239, 245–248, 250, 255, 258, 259, 261, 262, 263, 264, 267, 270, 272, 273, 275, 280, 285–288, 291, 304, 308, 310

Рожер II Монтгомери, эрл Шрусбери 132, 170, 173

Рожер II, король Сицилии 20,49, 106, 128, 132, 172, 188, 191, 213, 246, 248, 258, 262, 264, 272, 287, 288, 292, 306, 309

Рожер Биго, землевладелец в Англии 167

Рожер Борса, сын Роберта Гвискара 36, 100, 101, 102, 128–130, 134, 167, 173, 185, 199, 209, 214, 224, 246, 263, 266, 285

Рожер де Бомон 119

Рожер де Криспин 183, 184, 188

Рожер из Барневиля 173, 258

Рольф Пешеход, вождь викингов 42, 43, 45, 50, 53, 108, 138, 142, 147, 165

Роман III, император 217

Роман, епископ Россано 258

Саймон из Дарема 113

Св. Ансельм, архиепископ Кентерберийскнй 50, 112,162, 179, 184, 207, 208, 211, 212, 239, 270, 296

Св. Бруно из Кёльна 270

Св. Стефан (Иштван), король Венгрии 143

Свейн Вилобородый, король Дании 53

Свейн Эстридсен, король Дании 197

Свейн, сын эрла Годвина 32, 145

Сергиус IV Неаполитанский 67

Серло, аббат Глочестера 302

Сесилия, дочь Вильгельма Завоевателя, аббатиса Кайена 174

Сибилла из Конверсано, жена Роберта II Коротконогого 172

Сивард, эрл Нортумбрии 56, 82

Сигар Киошский 174

Сигельгайта, жена Роберта Гвискара 89, 101, 214

Симеон из Дарема, историк 299

Симон де Крепе, граф Вексен 30

Стефан II, Папа 140

Стефан X, Папа 277

Стефан Антиохийский, медик 284

Стефан, епископ Маццары 180, 209

Стиганд, архиепископ Солсбери 57, 79, 159, 204

Тамин, султан Махдии 99, 162

Танкред Готвилльский 18, 62, 63, 68, 69, 115, 127, 132, 172, 191, 244

Танкред, граф Сиракуз, племянник Рожера I 252

Танкред, князь Антиохии 240, 241, 259, 262, 263, 269

Татиций, представитель Алексея I 237

Тости, эрл Нортумбрии, сын эрла Годвина 55, 73, 76

Турольд, аббат Мальмсбери 176

Турстан, аббат Гластонбери 176

Тутуш, брат Малик-шаха, правитель Сирии 114

Уильям Мальмсберийский 166

Урбан II, Папа 38, 154, 161, 178, 198, 199, 202, 208, 210, 211, 215, 233–235, 238, 239, 247, 270, 279

Урс, архиепископ Бари 209

Феофан Кераменес, схоласт 288

Филипп I, король Франции 79, 83, 85, 186

Фредесендис, жена Ричарда I из Капуи 69

Фридрих II, император 213, 309

Фульк Нерра, граф Анжу 145

Харальд Хардрада (Суровый), король Норвегии 75, 76, 114, 145

Хардакнут, король Англии 54

Херфаст Нориджский 179

Хью I де Грантмесниль, крупнейший землевладелец в Нормандии и Англии 186–188

Хью из Авранша, эрл Честера 184

Хэмфри Тилльейль-эн-Ож 184, 185

Хэмфри, сын Танкреда Готвилльского 69, 87, 88

Эадмер, историк 39, 160

Эвре, епископ 309

Эдвин, эрл Мерсии 55, 75, 79

Эдгар Этелинг 27, 72, 79, 81, 83, 159, 238

Эдит, дочь эрла Годвина, жена Эдуарда Исповедника 54

Эдуард Исповедник, король Англии 19, 54, 55, 56, 57, 58, 72, 73, 184, 185, 189, 249, 257, 261, 263, 271, 295, 296, 301

Эдуард Этелинг 55

Эльфгар, эрл Мерсии 55

Эмир Евгений 287

Эмма, жена Этельреда и дочь Ричарда I, герцога Нормандии 53, 54, 55

Этельред II 53, 54, 57

Юдифь, жена Симона де Крепе 31

Некоторые из работ по норманнскому завоеванию Англии приведены в книге Douglas William the Conqueror (1964) на с. 427–447. Обзор более ранних полемик в книге Douglas Norman Conquest and British Historians (1946).

Истории норманнов на территории Италии посвящено огромное количество литературы, ее библиография представлена в книге F. Chalandon, Domination Normande en Italie en Sicile, I (1907), pp. V–XCIII. Эта библиография, как и сама книга, остается лучшей, но сейчас ее можно дополнить библиографическими сведениями из Guillaume de Pouille, La Geste de Robert Gaiscard, ed. M. Mathieu (1961). Необходимо также упомянуть графические описания, сделанные еще в 1902 году во 2-м издании Marion Crawford, Rulers of the Southe J. B. Villars, Les Normands en Mediterrane (1951), и недавно появившуюся замечательную книгу Lord Norwich, Normans in the South, vol. 1 (1967).

По этому поводу см. S. Runciman, History of the Crusades, 1(1951), pp. 342–360.

The Normans in European History (1915), p. VII.

«The Sicilian Norman Kingdom in the minds of Anglo-Norman contemporaries» (Proc. Brit. Acad, XXIV (1938), pp. 237–286).

Histoire de l'empire normand et de sa civilization (1952).

Feudal Society (trans. L. A. Manyon) (1961), p. 89.

R.W. Southern, Making of the Middle Ages (1953), pp. 15 et seq.

См. С. Dawson, «The Moslem west» (Medieval Essays (1953), pp. 117-34).

Cf. H. Diel, History of the Byzantine Empire, trans. G. B. Ives (1925), pp. 72-111.

Dawson, op. cit., A. R. Lewis, Naval Power and Trade, pp. 197, 198; S. Runciman, Crusades, I, pp. 88, 89.

Cf. Gregorovius, Rome in the Middle Ages, IV, pt I, pp. 1–54.

Douglas, English Scholars (1939), ch. VI.

Douglas, William the Conqueror, pp. 3–6.

E. G. A. S. Chron. «C», «D» and «E». s. a. 1052; Chanson de Roland, passim. Cf. J. Bedier, Legendes Epiques, III, pp. 391–455 and contrast F. Lot in Romania, LIV (1928), pp. 274, 275.

Runciman, op. cit., I, pp. 227, 228.

M. Bloch, op. cit., pp. 59–79; Alphandery et Dupront, Le Chreetiente et l'ide de Croisade (1954), pp. 43–46.

M. Bloch, op. cit., pp. 80–87.

Douglas, William the Conqueror, p. 235.

Douglas, William the Conqueror, p. 376.

Cf. R. W. Southern in Medieval and Renaissance Studies, IV (1958), pp. 83-200.

Fulcher of Chartres, VII, pp. 2, 3.

Ed. R. Foreville (1952). Необходимо также упомянуть хронику Вильгельма Жюмьежского (ed. J. Marx, 1914).

Издана в Chroniques anglo-normandes, ed. F. Michel, III (1840), pp. 1-23.

Сейчас готовится новое издание.

С полным набором живописных иллюстраций к печати подготовлено F. М. Stenton and the others in English Historical Documents, vol. II; и E. Maclagen, King Penguin Books, 1943.

Лучшим современным изданием является Amato di Monte-cassin, Storia del Normanni, ed. Vincenzo de Bartholomeis (Roma, 1935). Также можно обратиться к Aime de Monte-cassino, Ystoire de Ii Normant, ed. O. Delarc (Rouen, 1982).

F. Chalandon, Domination normande, I, p. XXXIX.

La Geste de Robert Guiscard, ed. M. Mathieu (Palermo, 1961).

Ed. E. Pontieri (Muratori, Rerum Italicarum Scriptores, new edition, vol. V, pt I (1928).

Здесь цитируется по изданию в переводе R. Hill (1962). Также см. издание Н. Hagenmeyer (Heidelberg, 1890).

Chalandon, op. cit., I, pp. XXXI–XL; Pontieri, op. cit., pp. X–XIX.

См. M. Mathieu, op. cit., pp. 46–50.

Cf. English Historical Documents, II, pp. 116-76.

Ibid., V, pp.51 и 53.

Ed. F. Barlow (1962).

Ed. J. Chavanon.

Ed. M. Prou (1886).

Chron. Mon. Casinsensis (Mon. Germ. Hist. Scriptores, VII, pp. 574 et seq.) Принято считать, что первый вариант, написанный самим Львом, был завершен еще в XI веке. Второй список был сделан, возможно, Петром Дьяконом, который, несомненно, дополнил хронику Льва, но на более низком уровне. Далее см. Chalandon, op. cit., vol. 1, pp. XXXIV, XXXV. Положительная оценка работе Льва Остийского дана в книге Е. A. Lowe The Berieventan Script (1914), pp. 13, 14.

Receuil des Actes de Dues de Normandie, ed. M. Fauroux (1961); Y. W. С. Davis, Regesta Regum Anglo Normannorum, vol. I (1913).

Суммарный перечень некоторых из них приведен в книге Douglas, William the Conqueror, pp. 430–434.

См., например, Codice Diplomatico Brindisiano, vol. I (1940) ed. Annibale de Leo; Codice diplomatico normanno di Aversa ed. A. Gallo, 1926; и главным образом Codice Diplomatico Barese, 18 vols. (1897–1950). The Codex Diplomaticus Cavensis охватывает только вторую четверть XI века, но несколько важных хартий, касающихся норманнского периода, находятся в приложениях к P. Guillaume, Essai historique sur labbaye de Cava (1877). Что касается Сицилии, то в первую очередь см. работы С. A. Garufi и R. Starrabba приведенные в списке ниже.

P. Jaffe, Regesta Pontificum Romanorum (1851). Расширенное издание вышло в 1885 г. и здесь цитируется по Jaffe-Loewenfeld из этого издания. Что касается периода 1050–1100 гг., то можно перечислить более 1600 пунктов.

Р. Н. Kehr, Regesta Pontificum Romannorum. Kehr, в отличие от Jaffe, классифицирует документы не по датам, а по регионам или учреждениям, к которым они относятся. Важной для этого исследования является книга Italia Pontificia, vol. VII; Regnum Normannorum-Campania (1935).

Здесь цитируется по изданию P. Jaffe под названием Momenta Gregoriana (1865). О характере и важности этого известного реестра см. R. L. Poole, Papal Chancery (1915), pp. 122–127.

Здесь удобно обратиться к Pat. Lat., vol. CLI.

Ed. A. Le Prevost and L. Delisle, 5 vols. (Paris 1838–1855).

В частности, Gesta Regum (ed. W. Stubbs) 2 vols. (1887).

Historia Novorum ed. M. Rule (1884); Vita Anselmi ed. R.W. Southern (1962).

Ed. B. Leib; Collection Bude, 3 vols. (Paris, 1937–1945). Также в переводе The Alexiad of the Princess Anna Сотпепа, translated by Е. A. S. Dawes (London 1928; re-issued 1967). Русский комментированный перевод см. Анна Комнина. Алексиада. СПб., 1996. Перевод с греч. Я. Н. Любарского.

Cf. Runciman, Crusades, I, pp. 327–328.

О нем см. Douglas in Eng. Hist. Rev., LVII (1942), pp. 417443.

M. De Bouard, «De la Neustrie carolingien a la Normandie Feodale» (Bull. Inst. Hist. Research., XXVII, pp. 1-14).

Dudo of St. Quentin, ed. J. Lair, p. 166; William of Jumie'ges, ed. Marx., pp. 8, 66.

Richer of Rheims, ed. Waitz, 1877, p. 180; William of Jumie'ges, pp. 85, 96.

Ademar of Chabannes, ed. Chavanon, p. 148.

Dudo of St. Quentin, ed. Lair, p. 221.

Regesta, I, passim; Cahen, Regime Feodale, p. 36; cf. Douglas in French Studies, XIV, p. 110. Этот вопрос достаточно важен и заслуживает конкретного примера. Правители Капуи, а именно Ричард I (1058–1078) и Джордан I (10781093 гг.), занявшие место ломбардской династии, постоянно пользовались титулом Francorum et Langobardorum prineeps. Это имеет четкие аналогии с обычным обращением к Вильгельму Завоевателю: Король «omnibus fidelibus suis Francis et Anglis».

Robert the Monk, II, p. 2.

Ord. Vit., pp. 230, 474.

Malaterra, I, p. 3 как парафраза Эдварду Гиббону, Decline and fall, ed. Bury, VI, p. 179.

Ord. Vit., Ill, p. 230.

Douglas, «Rise of Normandy» (Proc. Bri. Acad), XXXIII (1947) pp. 113–130.

Douglas, William the Conqueror, pp. 53-159.

A. S. Chron., «C», s. a. 1002.

Обо всем, что касается Эммы, см. A. Campbell's edition on Encomium Emmae (1949).

A. S. Chron., «С», s. a. 1036; Campbell, op. cit., p. 63.

Douglas, op. cit., pp. 412–413.

A. S. Chron., «D» and «E» for 1047 and 1048.

R. L. G. Ritchie, The Normans in England before Edward the Confessor (Exeter, 1948).

Vita Edwardi, ed. Barlow, pp. 17–23.

A. S. Chron., «C», «D» and «E» for this year.

Douglas in Eng. Hist. Rev., LXVIII (1953), pp. 526-45.

A. S. Chron., «D» and «E» for 1052.

A. S. Chron., «D» s. a. 1057, далее см. генеалогическое древо 6.

Ibid.

Chlandon, Domination normande, I pp. 1-41; Jamison in Papers of the British School at Rome, VI, pp. 211–220.

Chalandon, op. cit., I, pp. 81, 82 и далее см. генеалогическое древо 2.

Amatus, I, p. 1 and 2.

Что касается сказанного здесь, я особенно в долгу перед замечательной статьей Einar Joranson «The Inception of the Career of the Normans in Italy», Speculum, XXIII (1948), pp. 353–396.

Chlandon, op. cit., I, pp. 42–57.

Chron. Mon. Casinensis, bk I, p. 37 (Mon. Germ. Hist. SS., VII, p. 652, note «а»). Считается, что этот отрывок из первой редакции летописи и был написан самим Львом с обращением к более ранним материалам в последнее десятилетие XI века.

Ed. Chevanon, p. 178.

Ed. Prou, pp. 52–53.

Некоторые доказательства для подобной идентификации можно получить в Sens Chronicle (Ree. Hist. Franc., X, pp. 25, 26), где описываются подвиги герцога Родульфа, который отправился в паломничество в Иерусалим, а когда возвращался через Апулию, его убедили задержаться и вступить в войну с греками. Фактически у Родульфа из Тосни действительно был сын по имени Рожер, который воевал в Испании и в свое время вернул мощи св. Фуа из Конка в Руарже в Шатильон в Нормандии. Подробнее об этом см. Douglas, French Studies, XIV, pp. 110, 111.

Ann. Benevent., s. a. 1017.

Chalandon, op. cit., I, 57.

Заявлено в Amatus of Monte Cassino, I, pp. 17–20. Еще раз сообщается во второй редакции Leo of Ostia (by Peter the deacon), а с изменениями представлено у Ордерика Виталия (II, pp. 53, 54).

Will.ApuL.vv. 10–45.

Chalandon, op. cit., I, 42–52; Gay, op. cit., 399–413.

Cf. Cambridge Medieval History, V, pp. 167–172.

Cf. Einar Joranson, op. cit., loc. cit.

Leo of Ostia (last recension), II, p. 56; Amatus, I, cc, 41, 42; Chalandon, op. cit., I, pp. 70–87, 112–115.

Имена некоторых из тех, кто прибыл в Италию в различное время приведены у Ordericus Vitalis (Ord. Vit., II. 54).

Will. Apul., II, vv. 20–40, 75–81, 364–370; Ann. Бари., s. a. 1046, 1057. См. генеалогическое древо 2.

Алексиада, I, p. 10.

Amatus III, p. 7; Malaterra, I, p. 16; Will Apul., II, w. 320–343; Anna Comnena, Alexiad, I, pp. 10, 11.

Amatus, III, p. 11. Cf. M. Mathieu, op. cit., p. 342. Ее могила с интересной надписью находится в церкви в Веносе. (Bertaux, L'art dans Vltalie meridionale, p. 321).

Malaterra, I, p. 33.

Malaterra, I, p. 19.

Freeman, Norman Conquest, vols. II and III; Stenton, AngloSaxon England, ch. XVI; Douglas William the Conqueror, ch. 8.

A. S. Chron., «Е», s. a. 1066.

См. J. Laporte, «Les Operations navales en Manche et Mer du Nord Penant l'аnnéе 1066» (Annales de Normandie, XVII (1967), pp. 2-36).

Will. Poit., p. 160; Carmen, vv. 50–75; Bayeux Tapestry, plates 37–42; Douglas, op. cit., Appendix «D»; J. Beeler, Warf are in England, pp. 12–14.

A. S. Chron., «D», s. a. 1066; Flor Wore., s. a. 1066; Will. Poit., 185.

Существует множество превосходных описаний этой битвы. Классическая оценка представлена у W. Spatz, Die Schlacht von Hastings (1896). Также можно обратиться к J. F. С. Fuller, Decisive Battles of the Western World, I (1955), pp. 360–385.

О военных действиях Вильгельма в период с 14 октября по 25 сентября 1066 года см. Beeler, op. cit., pp. 25–33.

A. S. Chron., «D», s. a. 1066; Will. Poit., pp. 216–218. Мнения о том, был ли это Большой или Малый Беркампстед расходятся.

Douglas, op. cit., ch. 10.

Douglas, op. cit., ch. 9.

Ord. Vit., II, pp. 181–185.

Ritchie, Normans in Scotland, pp. 30–38; Simeon of Durham (Opera I, 106); Douglas, op. cit., p. 229.

A. S. Chron., «E», s. a. 1075, 1076; Davis, Regesta, I, Nos. 78–82; Annales S. Aubin, ed. Halphen, p. 88.

Simeon of Durham, Opera, I, 106, 114; Hist. Mon. Abingdon, II, pp. 9, 10; Ritchie, op. cit., pp. 50, 51.

A. L. Poole, Doomesday Book to Magna Carta, 107, 108; G. W. Barrow, The border (Durham, 1962).

C. W. David, Robert Curthose, esp. ch. III.

Ibid., pp. 91, 173-6 and Appendix «F».

Will. Apul., II, vv, 70–74; о разнообразных мотивах Льва см. Chalandon, op. cit., I, pp. 122–357.

Ann. Benevent., s.a. 1053 (2nd recension).

Will. Apul., II, vv. 185–192.

Эта кампания и сражение описаны у Will. Apul., II, vv, 80–256; Leo of Ostia, II, pp. 81–84; Amatus, III, pp. 37–41. Жизнеописания Льва IX, которые относятся к этим событиям и к которым удобно обратиться, находятся в Pat. Lat., vol. CXLII, Waterrich, Vitae Pont., pp. 93-177. Однако этими жизнеописаниями следует пользоваться с осторожностью. (См. Н. Tritz в Studi Gregoriani, ed. Borino, IV, 191–304.)

Will. Apul., II, w. 416–432; Malaterra, I, 30; Amatus, IV, p. 21. См. генеалогическое древо 3.

Will. Apul., II, vv. 384–405. Существуют две версии клятвы Роберта (Delarc, op. cit., pp. 324–326). Упоминаемая здесь приводится в Liber Censum de LEglise romaine, ed. P. Fabre and L. Duchesne (1910), p. 424.

Gay, op. cit., 541–543.

Chalandon, op. cit., I, 191. Вероятно, Мусульманские эмираты сосредоточились вокруг городов (I) Мадзара и Трапани; (II) Агридженто и Кастроджованни; (III) Сиракуз и Катании.

Malaterra, II, pp. 1–3; Cf. D. P. Waley, in Papers of the British School at Rome (1954), pp. 118–125; R. S. Lopes in Setton and Baldwin, Crusades, I, 52–69.

Malaterra., II, p. 41.

Ibid. II, p. 45; Will. Apul., III, vv. 185–198, 235.

Amatus, VI, pp. 18–19; Will. Apul., III, vv. 199–330.

Gay, op. cit., pp. 542, 543. В Битонто правление норманнов еще не установилось даже в 1078 году.

Jaffe, Monumenta Gregoriana, p. 36 (Reg. 1, 21a), p. 108 (Reg. I, no. 86).

Ibid., p. 65 (reg. I, no. 46), p. 199 (Reg. II, no. 75).

Amatus, VIII, pp. 13–29; Will. Apul., III, vv. 425–445. Ann. Benevent., s.a. 1077.

Текст клятвы Роберта Гвискара в Чепрано приводится в Jaffe, Monumenta Gregorian, p. 426.

О походе на Дураццо см. Will. Apul. IV, vv. 75-505; Anna Comnena, Alexiad, IV, pp. 2–7: Malaterra, III, pp. 26–28.

Ann. Бари, s.a. 1082; Lupus, s.a. 1082. Во всем, что касается хронологии кампании при Дураццо, я опираюсь на Mile Mathieu в ее издании William of Capua. Другая версия представлена в Buckler, Anna Comnena, p. 413.

Yeatman, op. cit.

Bonitho, Epist. ad Amicum (Jaffe, Monumenta Gregoriana, p. 679, 680; Malaterra, III, pp. 37, 38, и далее p. 73.

Jaffe-Loewenfeld, p. 649; Will. Apul., V, vv. 295–330.

Mas Latrie, Traites de Paix et de Commerce (1866), pp. 28, 29.

Malaterra, IV, p. 1; Amari, Musulmanni in Sicilia, III, pp. 151-67; Chalandon, op. cit., I, p. 338.

Malaterra, IV, pp. 2, 5, 6, 7, 15, 16.

Will. Apul., IV, vv. 186; V, vv. 345–350.

Cf. Cod. Dipl. Barese, I, pp. 56–59, 61–65.

Ibid., V, pp. 26–28, 55–57.

Jamison, Essays… M. K. Pope, pp. 195–206.

Alexiad, XIII, p. 10. На основе перевода E. A. S. Dawes.

Gesta Francorum, VI, p. 17; VII, p. 20. Cf Runciman, Crusades, I, pp. 213–265.

Gesta Francorum, X, pp. 33, 34. О красном штандарте Боэмунда см. Fulcher, XVII, p. 6.

Malaterra, I, р. 27.

Ann. Benev., s.a. 1042, 1053; Will. Apul., II, vv. 70–74.

Переведенный текст этого письма можно найти в Delarc. op. cit., 248–250.

Alexiad, I, p.l 1. Cf. Amatus III, pp. 6-11; Malaterra I, pp. 16, 17.

Pat. Lat., CXLIII, col. 79.

Malaterra, I, pp. 19–23, 25.

Lupus, s.a. 1089.

Ord. Vit., II, p. 196; Simeon of Durham. Opera, II, 188; Chronicon de Evesham, ed. W.D. Macray, pp. 90, 01.

Douglas, William the Conqueror, ch, 11. И далее с. 1736 174.

A. S. Chron., «E»,s.a. 1086 (equals 1087).

Это явно следует из переговоров между Вильгельмом Брас де Фером и Пандульфом III из Капуи (Amatus, III, pp. 28, 29).

Eadmer, Vita Anselmi, e. Southern, pp. Ill, 112; Douglas, Domesday Monachorum, 32, 33.

Simeon of Durham, Hist. Regum. (Opera Omnia, II, pp. 191, 192).

Malaterra, II, p. 24.

Ibid., III, p. 3; Amatus, VIII, pp. 3–8.

Malaterra, I, p. 7, II, p. 3.

Alexiad, XIII, p. 8.

Alexiad, V, p. 4; XIII, p. 8.

Will. Apul., II, vv. 180–226; Will. Poit., 186–205; Carmen, XV, 410 et seq.; Watterich, Vitae Pont., I, 95–177; Amatus, II, p. 37.

Facta tarnen de se quasi muro in modo corone mortem expectantes (Cf. Gregorovius, op. cit., IV, pt I, p. 84). Параллель с битвой при Гастингсе (Will. Poit., p. 186, Cuncti pedites densius conglobati) в самом деле примечательна.

Will. Poit., pp. 190–193.

Ord. Vit., p. 342.

Stenton, Anglo-Saxon England, p. 385.

Will, Poit., p. 194; Carmen, vv. 420–430.

E. g. A. H. Burne (Battlefields of England, 19–45); С. H. Lemmon in The Norman Conquest, ed. С. T. Chevalier, p. 109; J. Beeler, Warfare in England, p. 21.

Will. Jumifiges, p. 120; Alexiad, V, p. 6.

Sir H. A. R. Gibbs (ed. Damascus Chronicle, p. 40) отмечает: «Арабская конница осталась верна своей традиционной тактике: наступление, отступление, имитирующее бегство, а затем, когда враги начинали преследование, в запланированном заранее месте снова поворот и атака на них».

Will. Apul., II, vv. 137, 138.

Waley, op. cit., pp. 122–123; Douglas, op. cit., pp. 276–278.

J. О. Prestwich, War and Finance in the Anglo-norman state (R. Hist. Soc., Trans., Ser. 5, IV (1954), pp. 19–44).

Malaterra, II, p. 45; Waley, op. cit.

Alexiad, I, p. 14; Will. Apul., IV, vv. 120–130. Что касается других примеров, см. Malaterra, I, p. 16; Will. Apul., III, vv. 235.

Ann. Bari, s. a. 1083; Lupus, s. a. 1083; Malaterra, III, p. 35.

Landulf, Historia Mediolanensis, III, p. 33.

Chalandon, op. cit., I, p. 37.

Hollister, Military Obligations of Norman England, pp. 216 et seq.

A. S. Chron., «E», s.a. 1075; 1088. Cf. Beeler, op. cit., p. 62.

A.S. Chron., «E», s.a. 1088; Will Malms., Gesta Regum., II, 362; Flor Wore., s.a. 1088.

Malaterra, IV, p. 18, 22, 24; Eadmer, VitaAnselmi, ed. Southern, p. 111.

Will. Apul., II, vv. 180 et seq.

Gesta Francorum, ed. Hill, pp. 18–21, 54–55, 67–71. Smail, Crusading Warfare, 168–178; Fuller, Armaments and History, pp. 71–72.

О раннем использовании кораблей норманнами в Италии см. D. P. Waley в Papers of the British School at Rome, XXII (1954), pp. 118–125.

Cf. J. Laporte in Annales de Normandie, XVII (1967), p. 7.

Malaterra, III, p. 11; Will. Apul., IV, w. 122, 123.

Malaterra, IV, p. 2.

Alexiad, III, p. 8, и см. Brehier, Monde byzantinu Institutions, p. 422.

Will. Apul., IV, vv. 122–140; Malaterra, IV, p. 2.

Waley, op. cit., 120–122. Возможно, в этом отношении в 1066 году Вильгельм воспользовался указаниями тех людей из Калабрии и Апулии, о которых в Carmen сказано, что они присоединились к этой экспедиции против англичан.

Anna Comnena, Alexiad, III, p. 12.

A. S. Chron., s. a. 1066; Fuller, Decisive Battles, I, p. 382.

Will. Apul., III, vv. 412–442; Amatus, VIII, pp. 18, 24, 25, 33.

Chalandon, op. cit., pp. 268, 269.

Cf. M. Mathieu, Gutlaume de Pouille, p. 332.

A. S. Chron., «E», s. a. 1087 (equals 1088). Flor. Wore., s. a. 1088.

См. хартию Боэмунда к генуэзцам, датированную 14 июля 1098 года, и последующий договор (Hagenmeyer, Kreuzzugsbriefe, nos. XIII, XIV; Rohricht, Regesta, no. 12).

См. генеалогическое древо 2. Жизненный путь Вильгельма Принципата со знанием этого вопроса обсуждается в книге профессора L. R. Menager, Quellen und Forschungen XXXIX (1959), pp. 67–73. Comte (от фр. «граф») Принципата находилось к югу от Неаполя.

Ord, Vit., II, 193, 262, 263. Cf. Chalandon, op. cit., I, 232.

См. J. Beeler в Speculum, XXXI (1956), pp. 581–601, a более подробно в его Warfare in England, pp. 49–57, and Appendix «А».

Ord, Vit., II, pp. 181–185.

Malaterra, I, p. 12, 16, 24. Amatus, IV, p. 24, 25. Leo of Ostia, III, p. 15.

Malaterra, II, p. 17, 38.

Cahen, Syrie du Nord, pp. 327–330; Smail. op.cit., pp. 60–62, 212.

По этому поводу спорят, но в том, что касается Англии, см. Beeler, op. cit., pp. 51–55, однако эту работу следует читать вместе с отзывом H. А. Brown в Eng. Hist. Rev., LXIII (1968), pp. 818–820.

Douglas, William the Conqueror, pp. 216, 217. Там приводятся данные, что в Англии до 1100 года норманны построили «как минимум 84» замка, однако эта цифра серьезно занижена.

Здесь авторитетным источником является С. Erdmann, Die Enstehung des Kreuzzuggedankens (Stuttgart, 1935). См. также P. Alphandery, Le Chretiente et Videe de Croisade (Paris, 1954).

Erdmann, op. cit., pp. 5-14.

N. Baynes, Constantine the great and the Christian Church (Рос. Brit. Acad., XV, esp. pp. 396–404 — захватывающая дискуссия).

N. Baynes and Moss, Byzantium, pp. XXI, 10–12, 102. Однако в Византии существовало и другое мнение и войны считали неприемлемыми, (cf. Runciman., Eastern Schism, pp. 82, 83, ссылаясь на Alexiad, X, p. 8).

С. Diehl, History of the Byzantine Empire (Princeton, 1925), pp. 72–99; Runciman, Crusade, 1, ff. 29–37; Grousset, Croisades, I, pp. IV–XX.

Erdmann, op. cit., pp. 19, 20.

Ibid., pp. 13–14; 31–35.

Объем литературы по этому вопросу очень обширен. Здесь можно сослаться на Aiphandery, op.cit., pp. 10–31; Runciman, Crusades, I, pp. 38–51; P. Riant, Scandinaves en Terre Sainte (1895), passim.

A. S. Chron., «C», s. a. 1046, 1047, 1052; «D», s. a. 1050 (equals 1049). Florence of Worcester,s. a. 1053.

Bk. VI, ch. 6.

Cf. Runciman, Crusades, I, pp. 43–48.

Cf. L. Musset, in Annales de Normandie (1962), pp. 127–151.

Douglas, William the Conqueror, pp. 36, 37, 408, 409.

F. Heer, Medieval World, p. 97.

Erdmann, op. cit., pp. 38–41, 46, and passim.

A. Castro, The Structure of Spanish History (Princeton, 1954), p. 151; T. D. Kendrick, Saint James in Spain, 19–23.

Cf. N. Mathieu, op. cit., pp. 46–56.

MS. Digby 23. Bedier (Chanson de Roland — Commentaires, pp. 63–67) утверждает, «precellence» (примат) этого текста. Впоследствии утверждали, что есть варианты текста, где некоторые отрывки представлены в лучшем прочтении.

Bedier, op. cit., полагает, что в 1098–1100 гг. Pauphilet (Romania, LIX (1933), pp. 183–198) полагает, что в 1064 г.

Е. g. R. Menendez Pidal, Le Chanson de Roland (Paris, 1960), pp. 269–470, 500–501. В этой работе представлен обзор многих споров нынешнего века, но, несмотря на разрозненные ссылки на нее, она все равно остается недооцененной.

Cf. W. Т. Holmes in Speculum, XXX (1955), pp. 77–81.

Вероятность таких связей полностью отрицают Bedier, op. cit., III; E. Faral, Chanson de Roland, p. 57, а наиболее выразительно F. Lot (Romania, LIV (1949), pp. 463–473). Но существуют высказывания и в поддержку противоположного мнения. Целиком эта проблема рассматривается (но боюсь, недостаточно убедительно) в моих French Studies, XIV (1960), pp. 99-116.

Cf. Douglas, op. cit., 101, 104, 105; H. Gregoire, Bull. Acad. R. De Belgique — Classes des Lettres, XXV (1938); и Byzantion, XIV (1939), E. Li Gotti, La Chanson de Roland e і Normanni (1949).

Alphandery, op. cit., 16.

В работе A. Gieyztor Medievalia et Humanistica (V and VI) показано, что так называемая «булла о крестовых походах» Сергия IV (1009–1012) на самом деле является выдумкой более позднего периода.

Лев IX в письме Константину IX (Pat. Lat., CXLIV, col. 774). Политика Льва по этому вопросу исчерпывающе рассмотрена Erdmann op. cit., pp. 107–117, и Rousst, Premiere Croisade, pp. 45–49.

Ann. Benevent., s. a. 1053; Amatus, III, p. 40.

Ann. Benevent., s. a. 1053; De Obitu sancti Leonis {Pat. Lat., CXLIII, col. 527; Wido. Vita Leonis, ibid., col. 499).

Normanni Dei Judicio extitere victores (Pat. Lat., CLXXIII, col. 690). Ср. с описанием битвы при Гастингсе Eadmer, Hist. Noved. Rule, p. 9.

Pat. Lat., CXLIV, col. 316.

Erdmann, op. cit., ch. V.

Ibid., chs. V–VII.

T. S. R. Boase in History, XXII (1937), pp. 112–114. Ha своей могиле в Каносе Боэмунд провозглашен солдатом Христа. (Berteaux, L'Art dans Vltalie meridionale, pp. 312316).

Setton and Baldwin, Crusades, I, p. 62.

Erdmann, op. cit., pp. 88, 89, 124; M. Villey (La Croisade, p. 69) полагает, что роль Пап здесь преувеличивается. Однако в этой экспедиции несомненной остается значительная роль норманнов (Douglas, French Studies, XIV (1960), p. 111).

Ord. Vit., II, p. 199. Знамя Папы изображено на ковре Байё.

Reg., VIII; Jaffe, Monumenta Gregoriana, pp. 435, 436.

Will. Apul., Iv, vv. 408, 409.

Cf. M. Mathieu, ed., Guillaume de Pouille, pp. 46–53.

Malaterra, II, p. 33. После сражения Рожер отправил Папе Александру II в качестве подарка четырех захваченных верблюдов.

Amatus VI, pp. 19, 20; Malaterra, 11, p. 45. На печати Рожера II есть надпись Jhesus Christus vincit, что напоминает старую имперскую формулу.

Malaterra, IV, pp. 6, 9 etc.

Esp. V, pp. 1–3.

Amatus, V, p. 23 and passim. Cf. Rousset, op. cit., pp. 37, 38.

R. Foreville, Guillaume de Poiters, pp. XLIV–XLVI.

Will. Poit., pp. 147, 173–179 and passim.

Eadmer, Historis Novorum, ed. Rule, p. 9; absque dubio soli miraculo Dei ascribenda est.

См. письмо Григория VII (Reg., VIII, 6; VIII, 8 — Jaffe, Monumenta, pp. 435–436, 437–438.

Жалованная грамота от 6 мая 1098 года цитируется по Casper, Roger II, p. 632; жалованная грамота для города Мадзара от 1093 года, изданная Starrabba in Contributo, p. 48. Cf. Jordan in Moyen Age, XXXIII, p. 240.

Jaffe — Loewenfeld, no. 5460.

Malaterra, IV, p. 16 — восхитительный отрывок.

Ibid., IV, p. 6.

Mas Latrie, Traites de Paix et de Commerce, 28.

Eadmer. Vita Anselmi, ed. Southern, pp. 11–12.

Malaterra, II, pp. 9, 33; III, p. 27; Will. Apul., Ill, vv. 109, 110; Will. Malms., Gesta Regum, p. 32.

Malaterra, III, p. 27.

Anna Comnena, Alexiad, IV, p. 6: trans. Dawson, p. 108.

Paradiso. canto XVII, esp. vv. 43–49.

Близкая связь Англии и норманнского королевства Сицилия в XII веке хорошо показана в двух достойных внимания статьях, которые не утратили своей ценности и спустя четверть века. (С. H. Haskins in Eng. Hist. Rev., XXVI (1911), pp. 433–447, 641–665; и E. Jamison in Proc. Brit. Acad., XXIV (1938), pp. 237 et seq). Однако не всегда осознают, насколько сильно эти связи были предначертаны отношениями, развивающимися на территории всего норманнского мира с 1050 по 1100 год.

Amatus, I, р. 1–14.

Malaterra, I, р. 1.

Will. Poit., 228.

Jamison, op. cit., p. 245.

Gesta Regum, II, p. 322.

Ibid., II, p. 400: Loco Appulus, gente Normannus.

Ibid., II, p. 320.

Röhricht, Regesta, no. 9.

Ord. Vit., II, p. 91.

Ord. Vit. III, p. 249.

Eadmer, Via Anselmi (ed. Southern, p. 111).

Fulcher of Charters, 1, p. 7; Ord. Vit., II, p. 91.

Douglas, William the Conqueror, ch. II; Loyd, Anglo-Norman Families, passim.

Cf. G. W. S. Barrow, «Les families normanders d'ecosse», Annales de Normandie (Dec. 1965), pp. 495–516.

Regesta Regum, II, passim.

Douglas, op. cit., p. 361.

Jamison in Studies presented… to M. K. Pope, p. 204, citing Regesto delle Pergamene — di Chieti, ed. A. Balducci, I (1926), App. III, pp. 92–94.

Ord. Vit., II, pp. 84, 93.

Ord. Vit. II, pp. 48, 65, 90.

Menager, Quellen und Forschungen, p. 45.

Ord. Vit., interp. Will. Jum., ed. Marx, p. 163; «ex his filiorum et nepotum militaris turma propagata est quae barbaris in Anglia vel Apulia seu Trachia vel Siria nimio terrori visa est».

Amatus, VII, p. 2; Malaterra, I, p. 4.

Chalandon, op. cit:, I, pp. 180, 181. Она была известна своей красотой (Ord. Vit., IV, p. 78).

E. Jamison, op. cit., p. 207.

Ibid.; cf. Guillautne, op. cit., App. «E», II.

Chartes de Jumieges, ed. Vernier, I, no. XIII; Domesday Book I, fols 257, 257b.

Ord. Vit., II, pp. 428–433; III, pp. 220, 221; IV, p. 173.

Douglas in Trans. Bristol and Glos: Archaeological Soc., vol. LXXXIX (1966), pp. 28–31; W. Farrer, Honors and Knights Fees, I, pp. 20–29; С. W. David, Robert Curthose, App. «С».

E. Bishop, Liturgica Historica, pp. 276–301; E. Kantorowicz, Laudes Regiae, pp. 157 et seq.

Kantorowicz, op. cit.; Douglas, William the Conqueror, pp. 154, 249, 250.

Ord. Vit., II, pp. 107, 178; III, pp. 205–221.

Knowles, Monastic Order, pp. 100–108.

Ord. Vit., II, pp. 89, 90, 99.

L. R. Menager, in Quellen und Forschungen, XXXIX (1959), pp. 1-19; 22–49; 58, 59; L. Т. White, Latin Monasticism in Sicily, pp. 47–51.

White, op. cit., pp. 55, 77-100.

Douglas,William the Conqueror,pp. 234–250.

J. Gay, L'ftalie müridionale et l'етріrе byzantine, pp. 350, 551.

Leib, Rome, Kiev et Byzance, pp. 54, 130, 131.

Menager in, Rev. Histoire ecclesiastique, LIV, pp. 15–18.

Malaterra, III, p. 18; IV, p. 7; Starrabba, Contributo, p. 48; Pat. Lat., CLI, col. 339, no. 50, col. 510, no. 242.

Menager, loc. cit.

Hefele-Leclerc, Hist. Des Conciles, V, pt. I, pp. 457–460.

Cf. Corbett in Cambridge Medieval History, V, ch. XV; Douglas, op. cit., chs. 4 and 11.

Chalandon, op. cit., I, p. 121 и генеалогическое древо 2.

Cahen, Syrie du Nord, p. 535; Ord. Vit., II, p. 356; III, p. 197; IV, pp. 342, 344; V, p. 106.

Narrative; R. A. D. N. Nos. 55, 105, 110, 128, 156, 188, 189; Will. Jum., 117; Poree, Hist. Du Вес, I, pp. 128, 177, 179.

Narrativee Amatus, I, p. 5–8; Runciman, Crusades, I, p. 62.

Robinson, op. cit., pp. 19–84.

См. генеалогическое древо 9. О нем см. Ord. Vit., II, III, p. 186; III, pp. 280–283. Cf. J. F. A. Mason in Engl. Hist. Rev., LXVI (1956), pp. 61–69.

J. Lloyd, History of Wales, II, pp. 384–394; Beeler, Warefare in England, pp. 205–210.

Regesta, I, nos. 140, 220, XXXII.

W. Farrer, Honors and Knights Fees, II, 13, 51, 215–225; J. G. Edwards, Proc. Brit. Acad., XLII (1956), pp. 159–163.

Lloyd, op. cit., II, pp. 390, 391.

Menager, Quellen und Forschungen, XXXIX, p. 20.

Ord. Vit., III, pp. 286, 287.

Ord. Vit., II, pp. 73–91; III, p. 185; Jaffe, Monementa Gregoriana, p. 301 (Reg., V, II); Amatus, VIII, p. 2.

R. A. D. N., no. 137; Regesta, I, nos. 109, 110, 140, 169, 170; D. В., passim; Will. Poit., p. 197; Ord. Vit., II, pp. 133, 167, 186; III, p. 413. После смерти его тело, вымоченное в соляном растворе и облаченное по монастырскому обычаю, доставили из Англии в монастырь св. Эврула для захоронения.

Gesta Francorum, p. 56.

В 1130 году один из членов семьи, чтобы вернуться к родственникам в Нормандию, уступил свои владения в Италии (Ord. Vit., III, p. 435).

Chronicles of — Stephen, Henry II and Richard I, ed. Howlett, II, pp. 318, 319.

Historia Anglorum, ed. Arnold, pp. 261, 262.

Ord. Vit., Ill, p. 184.

Эта поэма неизвестного автора середины XII века издана в Ch. Richard, Notice sur Гапсіеппе bibliotheque de la ville de Rouen (1845), pp. 37 et seq.; и частично С. H. Haskins, in Norman Institutions (1918), p. 37.

А Fliehe, Reéforme greegorienne. I, pp. 39-139.

Сенсационные подробности даны у Liutrapand of Cremona (Pat. Lat., CXXXVI, cols. 690 et seq.) и Benedict of St. Andrew (Pat. Lat., CXXXIX, cols. 10–56) Возможно, они преувеличивают, особенно в том, что касается влияния Marozia («Scortum impudens satis»). Но правда достаточно прискорбна. Наиболее разумным исследованием является работа Р. Fedele, «La Storia di Roma e del Papato nel secolo X» (Arch. R. Soc. Romana di Storia Patria, XXXIII, XXXIV) (1910, 1911), см. также L. Duchesne, L'Eetat pontificate, pp. 285–305.

R. L. Poole, «Benedict IX and Gregory VI» (Studies in Chronology and History, pp. 185–219) — достойное внимания исследование, которое видоизменяет «известную историю о том, что в 1046 году король Генрих III Германский отправился в Италию и провел синод, на котором низложили трех Пап». См. также G. В. Borino. In Arch. R. Soc. Roman di Storia Patria, XXXIX (1916).

Poole, op.cit., pp. 185–190.

L. Duchesne, op. cit., pp. 378–394; A. Fliehe, op. cit., I, pp. 129–158.

Ann. Bari (Lupus), s. a. 1052, 1053.

Этот синод полностью описан у Hefele-Leclerc, Concites, IV (2), pp. 1139–1179. О различных версиях декреталии см. Fliehe, op. cit., I, pp. 214–316.

О совете в Мельфи см. Hefele-Lecred, И (2), pp. 11801190. Существуют две версии клятвы Гвискара. Вольный перевод, представленный здесь, приводится по тексту Liber Censuum of the Roman Church, ed. F. Fabre and L. Duchesne, 1910, p. 224.

Benzo (Watterich, Vitae, I, p. 270); Amatus, VI, p. 8.

Ibid., and cf. Runciman, Eastern Schism, p. 57.

Jaffe, Monumenta Gregoriana, p. 199 (Reg., II, 75); A. S. Chron., «E», s.a. 1075.

Vita (by Leo and Peter) (Watterich, op. cit., I, pp. 561, 562).

Cod. Dipl. Barese, I, pp. 59–67.

Bernoldus, Chronicon (Watterich, op. cit., I, pp. 588, 589).

Malaterra, IV, p. 23.

G. Tellenbach, Church State and Society (1940), p. 111.

Ibid., pp. VIII, 188.

Cf. Z. N. Brooke, English Church and the Papacy, pp. 32–41.

P. Kehr. Papsturkunden in Sizilien (Göttingen, 1899), p. 310; Chalandon, op. cit., I, p. 347.

Stubbs, Select Charters (1913 ed.), pp. 99-100.

Brooke, op. cit., pp. 64–71.

Edwards, English Secular Cathedrals, pp. 12–17.

Cf. Douglas, William the Conqueror, pp. 328–330.

Cf. Duchesne, Les eveques de Calabrie (Melanges — Paul Fabre).

См. буллы Григория VII (Jaffe, Monumenta Gregoriana, p. 499 — Reg., VIII, 47), и Урбана II (Pat. Lat., 154). Вибона находилась близ Монтелеоне ди Калабрия, Таурина к юго-востоку от Никотеры (Nicotera).

Cf. Leib, Rome, Kiev et Byzance, p. 134. Оставшимися викарными епархиями Реджо были Контроне, Никотера, Никастро и Кассано.

Menager, in Rev. Hist. Eccl., LIV, 1958, pp. 15, 18.

Malaterra, III, p. 18, 19; IV, p. 7. Cf. Menager, loc. cit. О дипломатических свидетельствах см. выше с. 178–179 и далее с. 207–208.

Eadmer, Hist. Nov., p. 9.

Douglas, op. cit., p. 338.

English Historical documents, II, no. 10; Brooke, op. cit., p. 141, 142.

Обо всем, что касается Ансельма в этой связи, см. R. W. Southern, St. Anselm and his Biographer (1963).

R.W. Southern, St Anselm and his Biographer p. 336; Eadmer, Hist. Nov., p. 114.

Eadmer, Hist. Nov., p. 107.

Ibid., p. 186.

Leib, op. cit., p. 54. Границы юрисдикции епископа Бари в то время определялись папской хартией от 1089 года (Cod. Dipl. Barese, I, no. 33).

См. буллу Папы Урбана II, Pat. Lat., CLI, col. 507, no. 240.

Этот вопрос детально обсуждается в двух статьях. Одна из них, Е. Caspar, Die Grundungsarkunden der sicilischen Bistumer und die Kirchenpolitik Graf Rogers I (Innsbruck, 1902) была опубликована в приложениях (pp. 582–634) в книге того же автора Roger II (1904). Вторая, на которую необходимо сделать особую ссылку, это Е. Jordan, «La politique ecclesiastique de Roger I», Moyen Age, XXIII (1922), p. 237, and XXIV (1923), p. 32.

Соответствующие хартии, дошедшие до нас в большинстве случаев только в списках XVI века, изданы в R. Starrabba, «Contributo alio studio della diplomatica Siciliana dei tempi normanni» (Archivio Storico Siciliano, n. s., XVIII, 1893). Этот материал конструктивно комментируется в вышеупомянутых статьях Caspar и Е. Jordan.

Pat. Lat., CLI, col. 339, no. 59 (Catania); col. 370, no. 83 (Syracuse); col. 510, no. 242 (Agrigento); Pat. Lat., CLXIII, col. 45 (подтверждение Пасхалия II для Мадзары). См. также Jaffe-Loewenfeld, nos. 5460, 5497, 5710, 5841.

Jordan, op. cit., XXXIII, pp. 258–260.

Pat. Lat., CLI, col. 338, no. 58; col. 370, no. 93.

Текст буллы приводится только у Malaterra, IV, p. 29 (ad finem), но принимая во внимание письмо Пасхалия II, где говорится об этом (Jaffe-Loewenfeld, по. 6562), в подлинности буллы не может быть никаких сомнений. Долгая политическая полемика продолжилась и по окончании Средневековья и достигла пика в XVI веке, когда Бароний изложил доводы Папы против Филиппа II и Филиппа III, владевших тогда Сицилией. В 1715 году Климент XI объявил эту привилегию недействительной, а в 1867 году это решение было закреплено так называемой отменной буллой Папы Пия IX. Далее по этому вопросу см. Е. Curtis, Roger of Sicily, App. A.

Caspar, op. cit., Chalandon, op. cit., I, pp. 303–307.

E. Jordan, op. cit.

Southern, op. cit., p. 131.

Pat. Lat., CXLVIII, col. 702, no. 60. Jordan, op. cit., XXXIII, pp. 270–271; XXIV, pp. 32–34.

English Historical Documents, vol. II, no. 84.

Eadmer, Hist. Nov., pp. 53–57.

См. A. Blackmann, «The Beginning of the National State in medieval Germany, and the Norman monarchies» (Medieval Germany, ed. Barraclough, vol. II, pp. 281–299).

Knowles, Monastic Order, p. 93.

Menager, «Les fondations monastiques de Robert Guiscard», Quellen und Forschungen, XXXIX (1959), pp. 1-116.

Guillaume, La Cava, App. «D», nos. I–IV; «E», nos. I–VII.

О Липарских островах см. Ughelli, Italia Sacra, I, p. 775 (with date 26 July 1088); Jaffe-Loewenfeld, no. 5448. О монастыре святой Агаты см. Caspar, Roger II, p. 614. См. так же Menager, Messina, pp. 12, 13, and no. 1; and White, op. cit., pp. 77–85; 105–110.

Jaffe, Monumenta Gregoriana, pp. 435 and 437 (reg. VII, nos. 6 and 8).

Ibid., p. 415 (reg. VII, no. 23).

Ibid., p. 225 (reg. III, no. 11).

Pat. Lat., CLI, cols. 329 and 370 (nos. 59 and 93).

Runciman, Schism, pp. 37, 69; Every, Byzantine Patriachate, pp. 138, 157–159.

Leib, Rome, Kiev et Byzance, pp. 101, 103, 107–122; H. Bloch, Monte Cassino, Byzantium and the West, pp. 193–201.

Cf. Runciman, Schism, p. 69.

Menendez Pidal, Cid and his Spain, pp. 31–33.

Leib, op. cit., pp. 14, 167.

C. Dawson, Medieval Essays, p. 121. Но он не приводит никаких доказательств.

См. большую статью «Filioque» by A. Delahaye, in the Dictionaire de Theologie Catholique. По вопросу о хлебе из дрожжевого теста см. статью «Azymes» by F. Cabrol in Dictionaire d'Archeologie chretienne et de liturgie.

Cf. Jugie, Schisme byzantine, pp. 219–234.

Rodulf Glaber, IV, i, p. 92. Обязательно нужно процитировать латинский вариант: quatenus cum consensu Romani pontifiis liceret Ecceslaism Constantinopolitam in suo orbe, sicut Romana in universo universalem dici et haberi. Это тактичное и таинственное заявление трудно передать по-русски, и само оно является переводом с греческого текста, который утерян.

Rodulf Glaber (ed. Prou) IV, I, III, p. 93.

Runciman, Eastern Schism, pp. 41–54, 77; Jugie., op. cit., pp. 187–219; Michel, Humbert and Kerularius, II, pp. 432554.

L. R. Menager, «La Byzantisation de I'ltalie meridionale» (Rev. Histoire ecclesiastique, liv, p. 29; F. Lenormant, La Crade Grece, III, p. 40; Gay, L'ltalie Meridionale, p. 593.

Leib, op. cit., p. 109.

Gay, op. cit., pp. 548, 549.

Gay, op. cit., p. 549; Leib, op. cit., p. 123, n. 4; о схожих событиях в Тройе, см. Jaffe-Loewenfeld, по. 4727.

Menager, loc. cit.

Leib, op. cit., p. 126, 131; Jaffe-Loewenfeld, no. 5198.

Malaterra, IV, p. 21.

Leib, op. cit., pp. 125, 130.

L. Т. White, Latin Monasticism in Norman Sicily, pp. 41, 42, 191, п. 2.

White (op. cit., pp. 41–43) представляет список монастырей, но этот список, скорее всего, нуждается в поправках. Далее по этому вопросу см. Menager, op. cit., p. 23, n. 2.

О Липарских островах см. Ughelli, Italia Sacra, I, 775 (with date 26 July 1088; Jaffe Reg. no. 5448. О S. Agatha, см. Malaterra, IV, p. 7; Caspar, Roger II, App., p. 614. Далее см. White, op. cit., pp. 77–85, 105–110.

Menendez Pidal, op. cit., pp. 211–215.

Jaffe, Monumenta Gregoriana, pp. 64, 65, 69, 11, 150, 151 (reg. I, pp. 46, 49; II, pp. 3, 137). Erdmann, Enstehung des Kreuzzugsgedankens, pp. 149–153.

Jaffe, mon. Greg., p. 65.

Alexiad, I, 13; Leib, op. cit., p. 63.

Setton and Baldwin, Crusades, 1, p. 291.

Menendez Pidal, op. cit., p. 86.

Ibid., 221, 354.

Erdmann, op. cit., pp. 272, 273.

Литература no этому вопросу приведена в Setton and Baldwin, Crusades, I, p. 221. Здесь можно упомянуть L. Rousset, Origines — de la Premiere Croisade, pp. 43–68; F. Duncalf, «The Pope's Plan for the First Crusade» in Essays — D. C. Munro, pp. 44–45.

Fulcher, I, p. 1; Robert the Monk, I, p. 1 and 2; Translation in Krey, First Crusade, p. 24–40. См. также D. С. Munro, im Amer. Hist. Rev., XI (1960), pp. 231 et seq. And Dunciman, Crusades, I, p. 108.

Bessin, Concilia, pp. 77–79.

Cf. C. W. David, Robert Curthose, pp. 91–97. Представленный им восхитительный список спутников Роберта нуждается в некоторой незначительной корректировке.

Gesta, I, р. 4; Ann. Bari, s. а. 1096.

Gesta, II, p. 6; Alexiad, X, p. 11; Hagenmeyer, Chronologie, p. 64.

Runciman, Crusades, I, p. 158.

Сейчас считается, что отрывок в Gesta, повествующий о даре императора Боэмунду, — это поддельная вставка, помещенная туда Боэмундом, который пользовался Gesta в пропагандистских целях во время своего визита в Западную Европу в 1106, 1107 годах. (См. А. С. Krey, in Essays., XXIV, pp. 279–280.) Miss Jamison выдвигает другую гипотезу (Proc. Brit. Acad., XXIV, pp. 279–280) и показывает, что этот отрывок относится не просто к Антиохии, но и ко всем прилегающим территориям. (Essays — М. К. Pope, pp. 195–206.)

Gesta, VI, p. 16; Alexiad XI, p. 4.

Gesta, IX, p. 27; Alexiad, XI, p. 6.

С. W. David, Robert Cuthose, App. «E». См. также критику в Runciman, Crusades, 1, pp. 255, 256.

Haenmeyer, Die Kreuzzugsbriefe aus den Jahren 1088–1110, pp. 161–165.

Ibid., pp. 164, 165.

Malaterra, IV, p. 29; Eadmer, Hist. Novorum, pp. 105–107; Hagenmeyer, op. cit., p. 369.

Runciman, Crusades, I, pp. 299–305.

Ralph of Caen, ch. CXL.

Cahen, Syrie du Nord, pp. 309, 310.

Ord. Vit., IV, pp. 142-4; 211–213.

Ord. Vit., IV, p. 213.

Alexiad, bk. XIII; Runciman, Crusades, II, pp. 48?51.

Runciman, Crusades, II, pp. 51–55.

Brackmann, trans. Barraclough (Medieval Germany, II, 288).

В своей важной работе F. Barlow также склоняется к этой интерпретации. Научный, но менее продуманный аргумент в этом же направлении приводится в H. G. Richardson and G. Sayles, Governance of Medieval England, 1963, chs. V and VI.

R. A. Brown, «The Norman Conquest» (R. Hist. Soc.,Trans., Ser. 5, XVII (1966), pp. 109–130); G. Zarnecki, «1066 and architectural sculpture», Proc. Brit. Acad., LII (1966), pp. 86104; G. W. Keeton, Norman Conquest and the Commom Law (1966), p. 54. Впоследствии выводы Dr Brown получили свое развитие в его работе Normans and the Norman Conquest (1969).

Anglo-Saxon England, p. 677.

L. R. Menager, Quellen und Forschungen, XXXIX, p. 39.

L. R. Menager, Messina, pp. 30–36.

Guillaume, La Cava, App., nos. D II, III, IV.

Cg. Douglas, William the Conqueror, pp. 154, 249, 250, 261, 262.

E. H. Kantorowicz, King's Two Bodies, pp. 61–78; H. Bloch, Monte Cassino, Byzantium and the West (Dumbarton Oaks Papers, No. 3, pp. 177–186).

Mon. Germ. Hist. Lebelli de Lite, III, pp. 642, 687. Cf. Kantorowicz, op. cit., pp. 45–60.

U.E. Jamison, Apulia, p. 265.

F. M. Stenton, in R. Hist. Soc., Trans., Ser. 5, XXXI (1944), pp. 1-17; Corbett, in Cambridge Medieval History, vol. IV, ch. XV.

Douglas, William the Conqueror, pp. 268–271.

Этот список приводится в Del Re, Cronisti е Scrittori, 1868, I, pp. 571–615. С нетерпением ожидаем появления критического издания Miss Evelyn Jamison. А пока студенты могут поразмышлять над замечаниями G. H. Haskins, in Eng. Hist. Rev., XXVI (1911), pp. 655–665.

Cahen, Syrie du Nord, esp. Pp. 535, 536.

Cp. Stenton, English Feudalism, pp. 7-40, и С. Cahen, Regime Feodale de l'Italie meridionale, pp. 35–96.

Douglas, op. cit., pp. 273–283.

Cahen, Syrie du Nord, p. 529; La Monte, Feudal Monarchy, p. 143, Cf. B. D. Lyon, in Eng. Hist. Rev., LVI (1941), pp. 161193.

Cp. Pollock и Maitland, Hist, of English Law, 2nd ed. I, pp. 296–536; Haskins, op. cit., p. 661; Chalandon, op. cit., pp. 573–579; Cahen, op. cit., pp. 522–524.

Cahen, Regime Feodale, esp. Pp. 55–62.

Длинный список этих графств XII века приводится в Chalandon (op. cit., II, p. 567). Графские династии Асерра, Алифе, Гравина, Бова, Сквилас и Поликастро можно с некоторыми накладками проследить до XI века. Однако вероятно, что в XI веке на Сицилии было всего два местных графства — в Патерно и Сиракузах.

Menager, Quellen und Forschungen, XXXIX, pp. 65–82.

R. Palmarocchi, L'abbaye di Monte Cassino, 1913, pp. 185, 186; Chron. Mon. Abingdon, II, p. 3. Cp. Douglas, «Some early surveys from the Abbey of Abingdon» (Eng. Hist. Rev. (1929), pp. 618–622).

Cahen, op. cit., pp. 66, 67; Syrie du Nord, p. 530.

Stenton, English Feudalism, pp. 29–31; Cahen, Syrie du Nord, pp. 527, 528.

Cod. Dipl. Barese, V, no. 1.

Ibid., V, no. 15. Однако возможно, что хартия в ее настоящем виде претерпела сильные изменения.

Haskins, op. cit., pp. 655–656.

La Monte, Feudal Monarchy, p. 149; Cahen, Syrie du Nord, pp. 435, 436; Regime Feodale, pp. 91, 92.

Cahen, Syrie du Nord, p. 527.

Chalandon, op. cit., II, p. 511; Codice Diplomatico — Auersa (ed. Gallo), pp. 35, 37; Cahen, Regime Feodale, p. 71.

Chalandon, op. cit., II, p. 521, цитаты из архивов монастыря Ла-Кава.

Malaterra, IV, p. 15. Cf. Amari, op. cit., III, pp. 306, 326, за ним следуют С. Waern, Mediaeval Sicily, pp. 32, 33, и Garufi, Centimento e Catasto, p. 12.

S. Cusa, I Diplomi Greci di Sicilia (1868), II, pp. 541 and 696, и см. выше с. 265–266.

Amari, loc. cit.; Cahen, Regime Feodale, p. 60.

Diehl., Hist. of the Byzantine Empire, pp. 102, 108–110; Cf. Lenormant, Grande Grece, II, pp. 403–410.

M. Hollings in Eng. Hist. Rev., LXIII (1948), pp. 453 et seq.

E. Pontieri, Tra і Normanni nel Italia (1948), pp. 49–79.

Palmarocchi, op. cit., pp. 82–85; Douglas, Feudal Documents, pp. CXIV–CXVI.

Наиболее яркие в этом смысле заявления, сделанные в последнее время, можно найти в К. John, Land Tenure in Early Enland (1960), и H. G. Richardson and G. Sayles, Governance of Medieval England (1963).

Davis, Regesta, I, passim. Cf. Douglas, William the Conqueror, pp. 284–288.

Chalandon, op. cit., II, pp. 626, 627; приводятся свидетельства из хартий архива монастыря Ла-Кава. Cf. P. Guillaume, La Cava (1877), App., nos. VI–VII.

Cahen, Syrie du Nord, p. 535.

A. S. Chron., «E», s. a. 1087.

La Monte, op. cit., p. 197; Cahen, Syrie du Nord, pp. 229, 436–443.

Runciman, Crusades, II, pp. 295–297.

H. G. Richardson, English Jewry and the Angevin Kings, ch. I.

Runciman, loc. cit.

Cod. Dipl. Barese, I, no. 27. См. также хартию Сигельгайты, ibid., no. 28. Cf. Lenormant, Grande Grece, I, pp. 340356; II, p. 278; N. Douglas, Old Calabria, p. 294.

Lenormant, op. cit., III, pp. 316–321 (что касается Милето). Беньямин из Туделы утверждает, что и через сто лет после правления норманнов в Палермо было 1500 евреев.

J. G. Edwards, «The Normans and the Welsh March» Proc. Brit. Acad., XLII (1956), pp. 15-3079; E. Jamison, Apulia, pp. 238–258.

Cod. Dipl. Barese, V, nos. 20, 21, 22.

Guillaume, La Cava, App. No. E II.

Menager, Messina, pp. 27–40.

Cahen, Syrie du Nord, pp. 457–460.

Haskins, in Eng. Hist. Rev., XXVI (1911), p. 44.

О приказе в общем см. F. Е. Harmer, Anglo-Saxon Writs (1952); Bishop and Chapiais, English Royal Writs (1957).

Haskins, op. cit., pp. 445–447.

William of Apulia, III, v, pp. 340–345.

См. E. Jamison, Admiral Eugenias of Sicily (1961), pp. 33–36.

E. Jamison, op. cit., pp. 49 et seq.; Chalandon, op. cit., II, pp. 644–650; Haskins, op. cit., p. 652; Amari, op. cit., III, pp. 324, 326.

Цит. no Chalandon, op. cit., II, p. 530 из архивов Ла-Кавы.

S. Cusa, I Diplomi Greci e Arabi di Sicilia (Palermo, 1868) II, pp. 541, 696.

Garufi, Censimento e Catasto, pp. 21–23.

Garufi, op. cit., p. 7.

Gattola, Hist. Abb. Cassinensis, p. 164. «Secundum legem Langobardorum». Cf. Cahen, Regime Feüodale, p. 36.

Pirro Sicilia Sacra, p. 384: «cum omni tenemoneto et pertinentiis secundum anticas divitiones Sarecenorum». Cf. Amari, op. cit., III, p. 326; Garufi, op. cit., p. 15.

Cf. Douglas, op. cit., pp. 306–308.

Leib, op. cit., p. 53.

Отличное описание Милето времен Рожера I приводится F. Lenormant, Grande Grece III, pp. 280 et seq. См. также Leib, op. cit., pp. 127, 128.

Cf. R. W. Chambers in Harpsfield's Life of More (Early English Text Soc. CLXXXVI (1932), p. LXXVI).

Bishop and Chapiais, op. cit., pp. XIV, XV.

Haskins, op. cit., pp. 649–651.

Doglas, op. cit. Pp. 249–259, 301–308.

По мнению С. H. Haskins (Norman in European History (ed. 1959), p. 85), «эта фраза здесь употреблена неверно, так как она ведет к предположению, что создателями этой империи были анжуйские графы, что ни в коем случае не верно. Центром империи была Нормандия, и ее основателями были норманнские герцоги».

Cf. Haskins, Renaissance of the Twelfth Century (1927), Preface.

Ibid., pp. 16, 20–29; R. W. Southern «The Place of England in the twelfth century Renaissance», History, XLV (1960), pp. 201–216; Knowles, Historian and Character, pp. 16, 17.

Создание текстов этих молитв приписывается св. Амвросию (Knowles, Monastic Order, p. 86).

Malaterra, IV, p. 7.

Knowles, Historian and Character, pp. 18, 19.

О Монте-Кассино в период с 1050 по 1100 г. см. Е. A. Loew (Lowe) The Benevantan Script (1914); H. Bloch, in Dumbarton Oaks Papers No. 3 (1945); R. Palmarocchi, Uabbazia di Monte Cassino e la Conquista normannica (1933). Много важных документов по этому вопросу содержится так же в Casinensia (2 vols., Monte Cassino, 1929).

H. Bloch, op. cit., pp. 168–173.

Chalandon, Domination normande, I, p. 146. Cf. Jaffe-Loewenfeld no. 4164.

L. Duchesne, Etat pontificale, pp. 393–394; Lowe, op. cit., pp. 10–16.

Leo of Ostia, III, pp. 8 and 9; Amatus, III, pp. 49–53; IV, p. 3; Cf. M. Schipa in Casinensia, I, p. 159.

Cahen, regime Feodale, pp. 129, 133; Palmarocchi, op. cit., pp. 82–86.

Palmarocchi, op. cit., p. 210.

Amatus, VIII, p. 35; Peter the Deacon, IV, p. 8.

Palmarocchi, op. cit., p. 158.

Lowe, op. cit., pp. 10–21, and in Casinensia, I, pp. 256–272.

Leo of Ostia, III, p. 27.

Это событие увековечил не только Leo of Ostia (loc. cit), две поэмы посвятил ему и Alphanus of Salerno (Pat. Lat., vol. 147, cols. 1234–1238). Имена многих присутствовавших зафиксированы в булле Александра II (Jaffe-Loewenfeld по. 4689).

Об этом см. R. L. Poole, Papal Chancery, pp. 76–97.

Haskins, in Casinensia, I, pp. 115–124; M. Wiliard in Haskins, Anniversary Essays, pp. 351–364; Poole, loc. cit.

F. Torraca in Casinensia, I, pp. 167–171.

Pat. Lat., 147, cols. 1234–1238.

Betraux, op. cit., pp. 191, 425, 504.

Cf. Rashdall, Medieval Universities, I, ch. III.

L. Thorndike, History of Magic and Experimental Science (1923), ch. XXXI; Courtois. «Gregoire VII et l'Afrique du Nord», Reüvue historique (1945).

Thorndike, loc. cit.

H. Bloch, op. cit., p. 221.

Ibid.

P. Capparoni, in Casinensia, I, p. 156.

Haskins, Medieval Science, pp. 155–190.

Amari, Storia dei Mussulmani in Sicilia, III, pp. 458, 471.

Haskins, Renaissance, pp. 292–294.

Caspar, Roger II, pp. 459, 460.

Lenormant, Grande Grece, III, p. 305.

Ord. Vit., Ill, pp. 205, 218.

См. О. Demus, Mosiacs of Norman Sicily (1950), pp. 3-19, 91-141 и ил.

Demus, op. cit., pp. 25–85.

Ibid., pp. 178–180.

Источником информации является арабская хроника XII века Ali al Husayn ibn Jubair, чьи работы на итальянский переведены Amari (Bibliotheca, vol. I), а на английский частично С. Waern, Medieval Sicily, pp. 6 off.

Demus, op. cit., p. 25.

Cp. Jordan in Moyen Age, vols. XXIII and XXIV.

Bertaux, op. cit., pp. 318, 326-30.

Menager, Quellen und Forschungen, XXXIX (1959), pp. 1-116.

Bertaux, op. cit., pp. 317, 335–337, 367, 448–471. Cf. Lenormant, op. cit., III, p. 286.

Douglas, Old Calabria, pp. 141, 142.

Bertaux, op. cit. 352–358.

Ср. замечания Gaily Knight (Normans in Sicily, pp. 327–355) с замечаниями Bertaux, op. cit., pp. 376–399.

Bertaux, op. cit., p. 330.

Bertaux, op. cit., pp. 335-9; 476; and Figs. 139 and 206.

Cf. R. W. Southern, The place of England in the Twelfth Century Renaissance (History, XLV (1960), pp. 201–216). Перед этой статьей я в особенном долгу.

Tolhurst, «An examination of two Anglo-Saxon MSS of the Winchester School», Archaeologia, LXXXIII (1933), pp. 27–49; D. Whitelock in The Norman Conquest ed. C.T. Chevalier (1966), pp. 40, 41.

R. W. Chambers, in Nicholas Harpsfield's Life of More (Early English Text Soc., CLXXXVI).

Теперь очень авторитетные источники нам сообщают, что «все бы согласились… что в том, что касается культуры и административных достижений, англо-норманны были далеко впереди современных им европейских королевств». (Columbia Law Review, LXVII (1967), p. 1343.) Какова бы ни была ценность этого высказывания, такого единодушия точно не существует. Ср., к примеру, R. R. Darlington «The Norman Conquest» (Creighton Lecture, 1963) с лекциями R. A. Brown и G. Yarnecki, прочитанными перед Королевским Историческим Обществом и в Британской Академии в 1966 году.

М. D. Knowles, Monastic Order (1940), p. 94.

Southern, op. cit., p. 202.

Ibid.

Haskins, Medieval Science, pp. 20–42.

Charles Singer во вступлении к новому изданию Cokayne, Leechdoms (1961), p. XXXIX.

R. W. Chambers, op. cit.

C. S. Lewis, The Discarded Image (1961), pp. 6, 7, 8.

R. R. Darlington, Anglo-Norman Historians (1974); Douglas, English Historical Documents, II, pp. 101, 102.

F. Wormald in The Bayeux Tapestry, ed. F. M. Stenton (1957), pp. 25–27; E. Maclagan, The Bayeux Tapestry (King Penguin Book, 1943).

G. Zarnecki, «1066 and architectural sculpture», Proc. Brit. Acad., LII (1966), pp. 87-104.

Ibid., p. 87.

Ibid., p. 88.

Knowles, Historian and Character (1963), p. 184.

Op. cit., pp. 184, 185.

Zarnecki, op. cit., p. 91.

Ecclesia Syracusana prima [ilia Divi Petri et prima post Antiocham Christo dicata.

Will. Malms., Gesta Francorum, II, p. 322.

Edrisi in Amari, Bibliotheca, I, p. 37; Chalandon, Domination normande, I, p. 354. Сейчас этот саркофаг находится в Неаполе.

Е. A. Freeman, William Rufus, Appendix «TT».

Bertaux, op. cit., pp. 312–316.

Ord. Vit., IV, pp. 17, 18.

Не вызывает сомнения оправданность идеи рассмотрения всех действий норманнов как звеньев единой цепи, однако связывать с их масштабными замыслами и свершениями деятельность викингов в середине XI столетия. как представляется, несколько преждевременно. Анализ фактов и доступных нам источников позволяет провести достаточно ощутимый водораздел между потомками скандинавов Рольфа Пешехода. осевших в государстве франков, и теми, кто остался на Севере. продолжая совершать набеги на Европу. Осознание собственного единства, — без сомнения и так достаточно слабое, — через пару поколений полностью изжило себя, поэтому норманны (точнее, нормандцы) той эпохи, о которой пишет Дуглас, уже не имели предпосылок рассматривать себя как нечто единое с северными пришельцами. Степень согласованности действий между ними нельзя преувеличивать — она не превосходила того единства, которое спорадически обнаруживало себя в бесконечных и непрочных альянсах того времени между европейскими правителями и подвластными им государствами. Если и удается проследить определенную синхронизацию действий в эпопее Вильгельма Завоевателя и Харальда Сурового, то она объяснялась общим скандинавским происхождением лишь в самую последнюю очередь. — Примеч. авт.

Речь идет, собственно, о нормандцах — именно так корректнее с точки зрения исторической истины именовать этих людей. Термин «норманны», традиционно относимый к викингам, совершавшим набеги на Европу в VIII–XI вв., в случае его применения к выходцам из Нормандии имеет несколько странный оттенок и лишь запутывает ситуацию, создавая иллюзию единства тех и других, в то время как мы имеем дело с принципиально различными историко-культурными общностями. В качестве антитезы этому комментарию следует отметить, что в данном случае именно скандинавское происхождение предков норманнов отразилось в той напористой, целеустремленной и в высшей степени энергичной политике, которую проводили как наиболее выдающиеся из нормандских вождей, так и все нормандцы в целом. Секрет феномена Нормандии, заявившего о себе на рубеже раннего и развитого Средневековья и во многом, собственно, обусловившего переход от первого ко второму, кроется именно в этом безотчетно осознаваемом наследии предков, а также в том, что викинги, осевшие в Северной Франции, влили новую кровь в жилы населения этой земли. Нормандия получила подпитку в форме своеобразного клона наиболее молодого и агрессивного социального организма на континенте, почти идентичного по основным показателям германским социумам эпохи Великого переселения. Аналогичным было и влияние — «пассионарность» викингов по инерции продолжала оказывать воздействие на масштаб притязаний и формы деятельности государей из рода нормандских герцогов, да и простых нормандцев. — Примеч. ред.

Боэмунд в течение своей весьма насыщенной событиями жизни не только владел территориями в Италии, но и стал фактическим основателем княжества крестоносцев в Антиохии. Этим и объясняется двойственность его прозвища: Тарентский и Антиохийский. — Примеч. ред.

Например, незадолго до начала XI века Аббо, аббат монастыря Флери, заметил, что в народе распространяется мнение о том, что конец света наступит, когда Благовещение совпадет со Страстной пятницей (Pat. Lat., vol. CXXXIX, col. 472). Возможно, Аббо имел в виду 992 год, когда подобное совпадение действительно имело место. Естественно, это явление повторялось и позже, например в 1065 и 1910 годах. Что касается последней даты, то многие, может быть, вспомнят стишок того времени, часто повторяемый в Лондоне: «Когда Господь наш упадет на колени к Богоматери // Англию ждет ужасное несчастье». Однако в данном случае предзнаменование относилось не к концу света, а к смерти короля Эдуарда VII. — Примеч. авт.

«Все улицы города были заполнены трупами настолько, что никто не отваживался войти туда из-за запаха, по узким городским улочкам было невозможно пройти, не наступив на тела мертвых». Guesta Francorum, VII, с. 20. — Примеч. авт.

Лишь некоторые из преступлений XI века ужаснее, чем те, что были совершены в Бухенвальде или в Хатыни, но, в то же время, в 1945 году за одну-единственную ночь в Дрездене погибло столько же людей, сколько за всю кампанию «Разорения Севера» Вильгельма Завоевателя с 1069 по 1070 год. — Примеч. авт.

XI век не может претендовать на монополию этой идеи. Классическим примером «священной войны» (помимо крестовых походов) может служить вооруженная экспансия мусульман в VII и VIII веках. Идея была стара уже тогда, но она существует и сегодня. XX век приумножил количество подобных примеров. Сообщения об ангелах в битве при Монсе, разлетевшиеся в 1914 году по всей Англии, могли быть позаимствованы из хроник о войнах норманнов. Излишне особо оговаривать идеологическую сущность войны между Сталиным и Гитлером, можно лишь вспомнить, что 19 мая 1940 года одну из самых известных своих речей сэр Уинстон Черчилль закончил цитатой из книги Маккавеев и косвенной ссылкой на девиз крестоносцев: DEUS VULT. Согласно отчетам, в июне 1967 года Священная война была провозглашена как раввинами в синагогах Лондона, так и муфтиями в мечетях Дамаска. — Примеч. авт.

Этот труд, возможно, использовал Петр Дьякон, когда работал над вторым вариантом хроники Льва Остийского во второй половине XII века. — Примеч. авт.

Произведение Анны Комниной представляет собой одно из наиболее примечательных сочинений Средневековья, поскольку сочетает в себе как трезвый исторический анализ и обилие важных подробностей, так и живейшие, непосредственные и яркие оценки людей данной эпохи, в том числе и норманнских правителей. Двойственность, присущая этим оценкам, всецело определена тем, что Анна, будучи кровным и, если угодно, потомственным врагом норманнов, отдавала себе отчет в значительности тех личностей, которые противостояли ее отцу. — Примеч. ред.

Именно с территорией позднейшей Нормандии были связаны наиболее драматичные события эпохи галльских войн Гая Юлия Цезаря — его морские бои с венетами, а также подготовка и осуществление высадки в Британии. — Примеч. ред.

Эпопея завоеваний Рольфа, известного в скандинавском мире под прозвищем Пешехода (якобы он был столь массивен и велик, что его не могла нести ни одна лошадь), растянулась более чем на два десятилетия рубежа IX–X вв. В ходе которых он «прославился» среди населения по обе стороны Ла-Манша и стал одной из наиболее одиозных персон своего времени среди вождей викингов. Однако его постигла судьба, схожая с судьбой многих других предводителей северных воинов: в зрелом возрасте, удовлетворив, вероятно, все свои юношеские амбиции, Рольф вполне отчетливо осознал все преимущества вхождения в состав правящей элиты Запада. Крещение и принесение вассальной присяги франкскому королю Карлу Простоватому, к которым сами викинги, судя по всему, отнеслись не без определенного и вполне характерного юмора, тем не менее, дало им массу преимуществ перед теми скандинавами, которые предпочли продолжение разбойной жизни с малопонятными перспективами у себя на родине, где оставалось все меньше места для личной инициативы и политического маневра в условиях складывавшихся скандинавских государств. (Упомянутый характер восприятия викингами новых обычаев иллюстрируется хрестоматийным эпизодом принесения ленного оммажа королю. Сам Рольф категорически отказался вставать на одно колено и целовать ногу государя, что предусматривалось протоколом, предложив выполнить это кому-либо из своих дружинников. Воин же, которому пришлось исполнять эту малоприятную для викинга обязанность, не затруднил себя вставанием на колено, но поднял ногу короля до уровня собственных губ, чем вызвал восторг и одобрение товарищей и, разумеется, шокировал свиту короля). — Примеч. ред.

Сохранялся дух викингов, однако само скандинавское происхождение уходило в прошлое. Потеря скандинавами в Нормандии своей этнической идентичности вошла в число классических примеров ассимиляции и забвения собственных корней — уже второе поколение скандинавов во Франции забыло собственный северный язык, а их вожди — теперь уже герцоги Нормандии и их приближенные — выписывали из Скандинавии воспитателей и учителей для своих детей. К середине же XI столетия скандинавское происхождение, которое, конечно же, не было забыто (забвение родословных вообще несвойственно для Средневековья), во всяком случае перестало оказывать сколько-нибудь заметное влияние на политические приоритеты. — Примеч. ред.

Речь идет об одном из наиболее примечательных конунгов Норвегии, с именем которого связывается окончательное крещение этой страны и важнейшие шаги по ее устойчивому объединению — Олафе Толстом, который вошел в историю под именем Олафа Святого и стал не только небесным покровителем Норвегии, но и наиболее популярным скандинавским святым эпохи Средневековья. — Примеч. ред.

Вполне оригинальное и имеющее под собой почву заявление автора лишний раз подчеркивает, насколько Денло (Область датского права) и Нормандия были типологически близкими политическими единицами. Впрочем, Денло не являлась административной единицей, тем более не находилась в структурированных вассальных отношениях с верховной или локальной властью в Англии и в силу этого не сыграла столь самостоятельной и отчетливой исторической роли, как Нормандия. Однако степень влияния скандинавского этнического элемента в этих землях представляется идентичной. — Примеч. ред.

Претензии эти имели под собой основание не только в виде исторической территории Римской империи, наследницей которой ощущала себя Византия (при полном, в общем-то, согласии с этим со стороны Запада вплоть до возведения Карла Великого в ранг императора), но и в наследии Юстиниана, отвоевавшего в 535–555 гг. у остготов всю Италию. Хотя большая часть земель вскоре была византийцами потеряна, юг Апеннинского полуострова и Сицилия в той или иной мере продолжали оставаться под властью Византии, и переломить эту ситуацию было суждено именно норманнам. — Примеч. ред.

Cf. J. Gay, L'Italie, meridionale et l'empire byzantine, pp. 366431. Даже в конце XI века «императором» для таких писателей, как Вильгельм из Апулии, всегда был Византийский император, императоры с севера Альп были для него «короли германцев». — Примеч. авт.

Катепан — первоначально в VIII–IX вв. предводитель воинского отряда в провинции. В X–XII вв., с созданием наряду с фемами новых административных единиц — катепанстов, стали наместниками важных в стратегическом отношении округов, где они, подобно стратигам, обладали всей полнотой военной и гражданской власти. — Примеч. ред.

Дорога, которая служила продолжением дороги Via Appia (соединяла Рим и Бриндизи). Построена проконсулом Гаем Игнатием, II в. до н. э., тянется от Диррахия до Апполонии. — Примеч. ред.

Адемар довел свою историю до 1034 года, а Глабер, по-видимому, до 1044. Следовательно, хотя один из них жил в Аквитании, а другой в Бургундии, оба они были живы, когда произошло восстание Мелеса. Глабер — самый ненадежный источник информации, но в данном случае он мог получить информацию от Одилона, аббата монастыря Клюни, который свершал паломничество в Монте-Кассино примерно в 1023 году. — Примеч. авт.

Титул графа Аверсы перешел сначала к другому племяннику Раннульфа. Ричард стал графом Аверсы примерно в 1049 году, а князем Капуи — в июне 1058 года. Герцогом Гаэта стал в 1063 году. Женился на Фредесендис, родной или единокровной сестре Роберта Гвискара. См. ниже генеалогическое древо 5. — Примеч. авт.

Он уже проиграл войну на Сицилии, которую завоевали норманны, и остановился у Антиохии, где правил Боэмунд. — Примеч. авт.

Тости отправился в конечном счете именно в Норвегию, так как полагал Харальда наиболее реальным претендентом на роль «артиллерии главного калибра» в борьбе с английским королем. Харальд Суровый (Хардрада) — одна из наиболее космополитичных фигур Средневековья. Бежав в юношеском возрасте из Норвегии, он оказался при дворе Ярослава Мудрого, князя киевского, и не только ходил походами во славу Киевской державы и вел при дворе двусмысленную жизнь принца без королевства, но и влюбился в дочь Ярослава Елизавету — впрочем, безответно (скорее всего, именно в силу неопределенности своего статуса). Покинув Русь, Харальд стал воином гвардии византийского императора и в течение нескольких лет успешно сражался с врагами Империи (в том числе и в союзе и бок о бок с некими латинянами-норманнами, находившимися в рядах византийских войск). Через войны и политические интриги Харальд прошел с честью, став вождем скандинавской гвардии и весьма популярным человеком, был даже посажен в тюрьму в Константинополе, откуда бежал и со своими скандинавскими сторонниками вернулся на Русь. Елизавета теперь была отдана за вполне завидного жениха, и вместе с ней и немалым числом сподвижников Харальд отправился возвращать законный трон в Норвегию. В конечном счете в результате многочисленных сражений королем Норвегии он стал и, казалось бы, мог почивать на лаврах. Однако в 1066 г. к уже далеко не молодому Харальду явился Тости с тем, чтобы соблазнить его перспективой грандиозного предприятия — захвата Англии. Предприятия, начавшегося триумфально, но пресекшегося еще более внезапно, чем началось — героической гибелью в бою самого Харальда и значительной части его войска. Таким образом, Харальд за время своей жизни повоевал едва ли не по всему периметру Европы и как минимум дважды в жизни — на крайних участках своего пути — так или иначе оказывался вовлечен в отношения с нормандскими предводителями и воинами. — Примеч. ред.

Битва при Стэмфордбридже стала последним сражением викингов в Европе, завершив почти трехсотлетнюю историю походов на континент и в Британию. Она детально описана в «Саге о Харальде Суровом». Отметим здесь лишь то обстоятельство, что она представляет собой едва ли не первый в истории Средневековья случай, когда массированное применение конницы англосаксами против пеших норвежских викингов решило исход битвы. В этом смысле Гастингс, возведенный историографией нового времени в ранг поворотной битвы эпохи, без сомнения, все же вторичен. — Примеч. ред.

«Хаос отступления», несомненно, был предусмотрен сценарием Вильгельма Завоевателя — иначе невозможно объяснить внезапный поворот бегущих всадников и блестящую победу не только над увлеченными погоней хускарлами Гарольда, но и над оставшимися на холме англосаксами. — Примеч. ред.

В самом деле, история Англии — той, какой мы ее знаем, — ведет свое начало именно с этого дня. Феномен британской культуры сформирован почти исключительно в результате синтеза, осуществлявшегося под эгидой нормандских захватчиков и их потомков. И, отметим, это было последнее вторжение иноземцев на сухопутную территорию Британии (если, конечно, не считать таковым оккупацию немцами английских Нормандских островов в 1940 г., вызвавшую невероятную бурю патриотизма в Англии). — Примеч. ред.

«Книга Страшного Суда» («Domesday Book») — сборник, представляющий собой детальную перепись населения Англии как результат своего рода «инвентаризации», предпринятой норманнами в новообретенной стране. Воспринятая как предвестие Апокалипсиса населением, которому не приходилось ждать ничего хорошего от перспективы более тщательного налогообложения, «Книга Страшного Суда» представляет собой совершенно бесценное — и беспрецедентное для Европы еще очень долгое время — свидетельство, дающее исчерпывающий срез состояния общества в переломную эпоху, являясь неоценимым подспорьем для историков-медиевистов. — Примеч. ред.

Сейчас это место не заселено, оно находится на берегу реки Форторе между Сан-Паоло ди Чивитате и Серракаприола. — Примеч. авт.

Leo of Ostia, II, с. 15; Amatus, IV, cc. 2–8. Malaterra, I, cc. 16, 17, 18, 19. Gay, L'Empire byzantine, p. 505. В это же время зафиксированы нападения на Бизиньяни, Козенцу, Галлиполи и Отранто, весь залив в городе Таранто также находился под угрозой. Кажется, что имперские власти, хоть это и произошло, без сомнения, из-за столкновения лицом к лицу с турками и печенегами, странным образом не проявляют в эти годы в Италии никакой активности. — Примеч. авт.

См. ниже с. 190–195.

Yeatman, Bohemund. В мае 1082 года Боэмунд вторгся в Эпир и захватил его главный город — Янину. Летом 1082 года он безраздельно господствовал в Албании и Фессалии. — Примеч. авт.

С. Cahen, Syrie du Nord, pp. 223, 224; Yeatman, Боэмунд, p. 229. До 1096 года в Италии Боэмунд именовал себя просто «Боэмунд, сын герцога Роберта Гвискара», тем же именем в 1098 году в Антиохии он подписал хартию для генуэзцев. Но в 1100 году Боэмунд стал «князем», и был он «князем Антиохии». (Cod. Dipl. Barese, I, pp. 56–59; 61–65; V, pp. 38–42. Hagenmeyer, Kreuzzugsbriefe, pp. 156, 310). — Примеч. авт.

Типичный набор норманнского снаряжения был плодом эволюции наступательного и защитного вооружения в течение веков не только на Севере, но и по всей Европе. Несомненно, решающее воздействие на его сложение оказала эпоха викингов. Одновременно этот набор является переходным к экипировке эпохи начал расцвета рыцарства и первых крестовых походов. Интересно, что, за исключением ковра из Байё, немногих рельефов церквей Италии, а также единственного шлема середины XI　в., сохранившегося в Европе, мы ничего не можем сказать об этом вооружении; однако шпалера эта настолько отчетливо воссоздает особенности оружейной культуры и методов ведения боя этого периода, что удачно латает лакуны наших представлений. Конический шлем с массивным наносником является вершиной мастерства в том смысле, что представляет собой наиболее лаконичное, эффективное и технологически совершенное творение оружейников. От него идет несколько ветвей эволюции, в которых берут начало все основные типы рыцарских шлемов развитого и позднего Средневековья. Кольчуга, вплоть до XI в. бывшая просто рубашкой из стальных колец, делает первый шаг к превращению в более поздний полный доспех: судя по изображениям, воины при Гастингсе — причем с обеих сторон — одеты в своеобразные комбинезоны до колен и с рукавами до локтя, представляющие единое целое. Аналогов в археологическом или ином сохранившемся материале мы не находим — вероятно, этот вариант остался мимолетным экспериментальным образцом, который, тем не менее, попал «в кадр» важнейшего свидетельства эпохи. Тяжелые копья были важнейшим элементом наступательного вооружения — они диктовали тип схватки, в которой почти все зависело от эффективности первого и решительного таранного удар всадников-копейщиков. Применение мечей каролингского типа или секир на длинных рукоятях было уже вторичным, хотя и не менее важным, действием. Именно поэтому мы говорим о том, что воины Вильгельма, по сути своей — первые настоящие рыцари Средневековья. — Примеч. ред.

Пассаж Дугласа вызывает некоторое недоумение. «Накладки на щит», то есть умбоны (впрочем, не медные, а стальные) использовались с глубочайшей древности и в Европе сопровождают всю историю раннесредневекового щита. Искать в них свидетельство поздней вставки этой подробности Анной Комниной нет никакой нужды. Сами же так называемые миндалевидные щиты являются свидетельством высочайшей универсализации вооружения — они распространяются повсеместно и, в частности, являются неотъемлемой принадлежностью русских дружинников этой поры. — Примеч. ред.

«Стена щитов», прекрасно известная по скандинавским источникам, была действительно наиболее эффективной мерой защиты пехотинцев в сомкнутом строю — будь то от натиска пехоты или конницы. Отметим, что, согласно ковру из Байё, пехотинцы представляли собой по своему внешнему виду практически тех же всадников, только без лошадей. Это свидетельствует о незавершенности процесса кристаллизации сословия рыцарей, еще не ставших своеобразной кастой средневекового общества. — Примеч. ред.

Фирд — народное ополчение свободных крестьян. — Примеч. ред.

Наемными рыцарями норманнским магнатам в Англии служили люди из Нормандии, не имевшие в собственности земли, но, несмотря на то что существуют и противоположные мнения, кажется очень маловероятным, чтобы в англосаксонских фирдах многие воевали верхом (cf. Beeler, op. cit., pp. 310–313). — Примеч. авт.

Это еще одно свидетельство «развоплощения» скандинавов на континенте. Для викингов или их потомков, не утративших генетического навыка, строительство флота не представляло ни малейшей проблемы. — Примеч. ред.

Типология кораблей, изображенных на ковре из Байё, не вызывает сомнения: разумеется, это суда вельботного типа с клинкерной обшивкой, абсолютно идентичные тем, что использовали викинги. — Примеч. ред.

Вероятно, невозможность транспортировки лошадей по морю была основным фактором, прекратившим походы викингов. — Примеч. ред.

Brehier, Monde Byzantine: Institutions, pp. 419–429; Runciman, Byzantine Civilisation, p. 168. Пожалуй, норманнам повезло, что кораблям, которые Вильгельм переправил через Ла-Манш, никогда не пришлось участвовать в морском сражении. Что случилось с саксонскими кораблями осенью 1066 года — остается загадкой. Отказались ли они воевать против Гарольда? В любом случае, в тот период норманнские корабли использовались в основном, видимо, для транспортировки и блокады и только в редких случаях принимали участие в сражениях на море. — Примеч. авт.

Замок, за крепостными стенами, то есть во дворе, которого находился холм, около 5 м высотой (иногда выше), чаще всего искусственный и, как и замок, окруженный рвом. На вершине этого холма строили тоже своего рода замок. Эту «башню» или «внутренний» замок использовали как наблюдательный пункт, или как дополнительное оборонительное сооружение при осаде. — Примеч. ред.

См. выше с. 97–98. Необходимо отметить, что многие из замков Фридриха II как в Италии, так и на Сицилии строились на месте уже существующих, а те, без сомнения, были созданы Робертом Гвискаром и графом Рожером. Здесь можно вспомнить замки Бари и Трани в Апулии и замки в Трапани, Лентини, Термини и Милаццо на Сицилии. См. G. Masson, Frederick //, pp. 176, 182. — Примеч. авт.

К теме священной войны подходить следует с большой осторожностью и, конечно же, без каких-либо предубеждений о романтических чувствах или огульном цинизме. Желание воевать предстает в истории человечества как нечто постоянное и, видимо, таковым и останется. А если это так, то легче всего оправдать те войны, которые ведутся из самых высоких побуждений. Но, с другой стороны, преданность можно симулировать так же, как и чувства, а пропаганда здесь дает особые возможности для оправдания жестокости и продолжения военных действий под такими предлогами, как «безоговорочная капитуляция» или «борьба до победного конца». Если преподносить войну как дело праведное, ее цель непременно должна заключаться в том, чтобы навязать побежденным желание победителя с наименьшими потерями для обоих, так как разрушения здесь Должны быть средством достижения цели, а не самой целью. Но при ведении «идеологической» или «священной» войны подобные ограничения принимались лишь в нескольких случаях. Крайним проявлением подобных войн, возможно, стал геноцид. — Примеч. авт.

Представление о «священной войне» от лица Церкви — отнюдь не только идеологическая подготовка крестовых походов, но и краеугольный камень идеологии рыцарства как такового. — Примеч. ред.

Подобные примеры уводят нас к началу письменной истории — и к Гомеру. О проповедовании священной войны в современном мире см. выше с. 31. — Примеч. авт.

Mr J. J. Saunders (Aspects of the Crusade, p. 17) приводит рекомендации св. Василия Великого: солдат, убивший в бою своего врага, должен оставить святую общину на 3 года. Можно отметить, что в конце этого периода в 1070 году папские легаты накладывали епитимьи на тех солдат, которые убили или ранили врага в битве при Гастингсе (Douglas, English Historical Documents, II, no. 81). Если эти церковные уложения о наказаниях — подлинные, то они представляют собой огромный интерес, так как Папа сам благословил норманнскую экспедицию в Англию. — Примеч. авт.

Bédier, Les Légendes épiques, 4 vols., esp. Vol. III, pp. 183–455. Многие из предположений Бедье были успешно опровергнуты, но центральное утверждение его блестящего повествования, заключающееся в том, что «Песнь о Роланде» — это работа одного автора второй половины XI века, и по сей день пользуется широким, хотя и не всеобщим, признанием. Однако автор поэмы, скорее всего, пользовался готовыми материалами. Связь имен Роланда и Оливье как имен братьев обнаруживается уже в 1000 году, и это является свидетельством использования более раннего предания, а короткая запись, добавленная с 1065 по 1075 год к Сан-Милланской рукописи из Риоха X века, указывает на то, что некоторые из материалов были ранее выражены в стихах на латыни или, возможно, на народном диалекте. Не являясь специалистом, высказываться по этим спорным вопросам следует с крайней осторожностью.　— Примеч. авт.

Песнь о Роланде. Пер. Ю. Корнеева, 2389–2396. — Примеч. ред.

Ежегодная дань папской казне. — Примеч. ред.

Следует помнить, что подобные заявления делались (хотя и не в столь значительных количествах) и касательно других кампаний, а именно в связи с пизанской экспедицией против сарацин Махдии в 1087 году. — Примеч. авт.

См. ниже с. 213. В поход против Дураццо он взял с собой руку св. Матфея.

Его дальнейшая судьба неясна. — Примеч. авт.

Согласно католическому догмату о Троице, «Святой Дух» исходил не только от Отца, как в православии, но и от Сына (филиокве). — Примеч. ред.

«Песнь о Роланде», пер. Ю. Корнеева, 540–543. — Примеч. ред.

«Песня о Роланде», пер. Ю. Корнеева, 371–372. — Примеч. ред.

Лев Остийский утверждает, что Стефан, «который испытывал ужас перед норманнами», чтобы расплатиться с наемниками для борьбы с ними, на самом деле хотел использовать богатства монастыря Монте-Кассино. — Примеч. авт.

Например, появившаяся в Константинопольской епархии практика выдвижения на церковные должности евнухов, особенно в качестве священников в монастырях, на Западе вызывала отвращение. Об этом см. Н. Delahaye, in Baynes and Moss, Byzantium, p. 153. — Примеч. авт.

Ibid. Можно добавить, что 7 декабря 1965 года Папа Павел VI и патриарх Афиногор отменили отлучение, в гневе произнесенное Гумбертом и Михаилом Келруларием в 1054 году. — Примеч. авт.

Ménager, op. cit., pp. LIV, 29; Chalandon, op. cit., II, p. 588. Монастырь св. Николая Морбанского входил в число греческих монастырей, подчиняющихся Веносе, а монастыри в Джирасе, Стило и Сквилисе, живущие по уставу св. Василия, перешли под контроль Милето. — Примеч. авт.

Последний греческий архиепископ правил в Россано с 1348 по 1364 год, а в Галлиполи греческая литургика существовала до 1513 года (R. Weiss, Proc. Brit. Acad., XXXVII (1951), pp. 30–31). В Джирасе и Оппидо греческий чин богослужения просуществовал до 1480 года, в Бове — до 1573 (Ménager, op. cit., p. 27). Женский монастырь св. Адриана в Сан-Деметрио греческим ритуалом пользовался, видимо, еще в 1691 году, а в 1911 году некий путешественник отмечает, что во многих районах Аспромонте свободно говорят по-гречески. — Примеч. авт.

Ménager (op. cit., p. 22), рассказывает, что примерно в это время в южной Италии опустело множество монастырей, живших по уставу св. Василия, — монахи, возможно, вернулись на Сицилию. — Примеч. авт.

Stevenson, Crusaders in the East, pp. 24, 25; H. A. R. Gibb, ed., Damascus Chronicle, pp. 21, 22. В 1095 году был убит правивший в Сирии Тутуш, брат Малик-шаха. В Алеппо его преемником стал его сын Ридуан, а в Дамаске — его сын Дукак. Оба они принимали участие в событиях первого крестового похода. — Примеч. авт.

Роберт, герцог Норманнский; Стефан, граф Блуа, муж Аделы, дочери Вильгельма Завоевателя; Готфрид и Болдуин, сыновья Евстафия герцога Бульонского; Боэмунд и Танкред. — Примеч. авт.

A. S. Chron., «Е», s. а. 1096. «Валлийцы, — добавляет Уильям Мальмсберийский (Gesta Regum, II, p. 399), — оставили свою охоту, шотландцы — своих родных вшей, датчане — свои напитки, а норвежцы — сырую рыбу». — Примеч. авт.

Условия капитуляции Боэмунда включали в себя и признание верховной власти византийского императора над Антиохией, и запрещение католического патриаршества. Но ни одна из этих уступок не была проведена в жизнь. — Примеч. авт.

В VIII–XI веках стратиг — наместник, правитель административного округа, а также комендант отдельного города или крепости. Представлял на местах власть императора, решал гражданские и военные дела от его лица, осуществлял суд. — Примеч. ред.

Ibid., no. D. I. Рожер Борса довольствовался титулом «герцог Божьей милостью, сын и наследник герцога Роберта». — Примеч. авт.

Это слово образовано от франц. «comte» — граф. — Примеч. ред.

Земли графства Сиракузы Танкред получил после смерти в 1091 году Джордана, незаконнорожденного сына Рожера I. Он был покровителем епархии Сиракуз и монастыря св. Агаты в Катании и постоянным членом двора «Великого графа». (Ménager, Messina, p. 59.) — Примеч. авт.

Ломбардские гастальди (gastaldi) первой половины XI века считаются судьями местных церковных судов (которые часто проявляли непокорность), а не вассалами (которые часто восставали). — Примеч. авт.

Кади — в мусульманских странах судья, единолично осуществляющий судопроизводство на основе шариата. — Примеч. ред.

«Сотня», округ. Единица административно-территориального деления графства, первоначально — территория, на которой проживали сто семей. — Примеч. ред.

См. выше с. 253–254. Список Катании от 1095 года гласит, что в своей хартии «Великий граф» сказал, что «сделана она по моему приказу, когда я был в Мессине, и в основе ее лежит списки, составленные два года назад в Маццаре: список (platae) моих земель и земель, пожалованных мною моим людям». — Примеч. авт.

Ménager, Messina, p. 33. Подобным образом катепаны появились в Баретте, Бриндизи, Конверсано, Монополи, Канне и в других местах. — Примеч. авт.

Юстициарии — верховный судья и наместник королей норманнской династии. — Примеч. ред.

Runciman, Crusades, II, p. 308. Феодальные институты Антиохии в первую очередь следует сравнивать не с иерусалимскими, а южно-итальянскими и сицилийскими (Cahen. Syrie du Nord, pp. 435–439, 530–537). — Примеч. авт.

Король Рожер II Сицилийский был князем Капуи, герцогом Неаполя и герцогом Апулии. Король Генрих II был герцогом Аквитании, графом Мэна, графом Бретани и так далее. Оба короля стремились воспользоваться местными обычаями, скажем, Пуату, Турени или Калабрии. — Примеч. авт.

Согласно Leo of Ostia (II с. 71) аббат Рихер неоднократно изгонял норманнских арендаторов с монастырских земель. — Примеч. авт.

H. Bloch, op. cit, pp. 192–195. Через пять лет после падения Бари греческий император Михаил VII вручил монастырю жалованную грамоту. — Примеч. авт.

Bertaux, L'art dans l'ltalie meridionale (1904), pp. 190, 191, 213215; H. Bloch,op. cit.,p. 215; M. Schi pa in Castnensia, I, pp. 159–160; P. Capparoni in Casinensia, p. 151. После смерти Роберта Гвискара по просьбе Сигельгайты, которая примерно в это же время передала монастырю владения Четраро в Калабрии, мощи св. Матфея из Салерно перенесли в Монте-Кассино. — Примеч. авт.

Преуменьшать важность Константина был склонен Charles Singer (History (1925), pp. 244, 245), a Rashdal так же скептически относился к влиянию Монте-Кассино. Но можно отметить, что в новом издании книги Rashdal (1936) эта глава (I, ch. III) подверглась сильным изменениям со стороны редакторов. — Примеч. авт.

Ibn el Athir (trans. Amari, Bibliotheca I, p. 553 et seq). Истинные или мнимые аристократы сицилийского происхождения пользовались уважением в Марокко еще в 1950 году. (Setton and Baldwin Crusades, I, p. 65.) — Примеч. авт.

Превосходство Рима он бестактно обосновал на том факте, что Рим некогда был центром Империи! — Примеч. авт.

Lenormant, Grande Gréce, III, pp. 323 et seq.; Bertaux op. cit p. 326. Соборы в Сквиласе и Никастро были разрушены в это же время. — Примеч. авт.

В основе предания, согласно которому здесь похоронен Джордан, незаконнорожденный сын Роберта I, вероятно, лежит неверное прочтение Malaterra (IV, с. 17). Тело, безусловно, в Сиракузы привозили, но похоронили его в церкви св. Николая в Троине. — Примеч. авт.

Это был Отто Голдсмит. У него была процветающая семья, им принадлежали поместья в Англии, они также были благотворителями аббатства Bury St Edmunds (Douglas, Feudal Documents, p. CXXXIX, and no. 20). — Примеч. авт.

Подходящим было и место захоронения маленькой жены Завоевателя Матильды — Аббатство Девы Марии. Это аббатство она построила на другом конце города. В церкви до сих пор находится подлинный надгробный камень, и пытливые могут прочесть на плите прекрасную надпись, которую приводит J. S. Cotman, Architectural Antiquities of Normandy (19822), I, plate XXXIII. — Примеч. авт.