Любой писатель, работающий над темой, затрагивающей многие технические аспекты, неизбежно оказывается обязанным многим людям. В соответствии с Биллем о правах упоминание одних вовсе не означает, что роль других менее существенна.

Джуди Фримен и Ренни Хит совместно с Комиссией развития юга Чикаго уделили немало времени и оказали содействие при работе над разделами, связанными с топологией и экономикой юга Чикаго. Джеффри С. Браун, управляющий по охране окружающей среды корпорации «Велсикол», и Джон Томпсон, исполнительный директор Центра образования США, дали ценные указания о том, как преодолеть сложности, которые могут возникнуть в некоторых предполагаемых мною ситуациях. Врачи Сарра Нили и Сьюзен С. Райтер были в высшей степени полезны при описании недомоганий, одолевающих Луизу Джиак. Сержант Майкл Блейк из отделения полиции Маттисона был чрезвычайно полезен при работе над книгой своими советами по полицейской рутине, использованию оружия и по многому другому.

В силу того, что эта работа — вымысел, все компании, действующие лица, химические и производственные процессы, медицинские аспекты, а также политические и общественные организации — в основном — плод моего воображения. Хотя названия некоторых корпораций и совпадают с реальными, это только потому, что они составляют неизменную часть чикагского ландшафта.

Я забыла этот запах. Несмотря на бастовавшие «Саус воркс» и запертый на замки, простаивавший «Висконсин стил», едкий запах химикатов просачивался через вентиляционные отверстия моей машины. Я выключила обогреватель, но зловоние — этот смрад нельзя было назвать воздухом — распространялось, внедряясь сквозь мельчайшие щели в пазах для стекол, разъедая глаза и носовые пазухи.

Я ехала на юг по шоссе номер 41. В паре миль позади осталась дорога, шедшая вдоль озера Мичиган, изрыгавшего пену на прибрежные скалы, и окаймленная справа высокими холмами, надменно взиравшими на мой видавший виды «шеви». К началу Семьдесят девятой улицы озеро внезапно исчезло из вида. Потянулись заросшие травой дворы, окружавшие гигантские мастерские «Саус воркс», раскинувшиеся на милю или около того, заполнив пространство между дорогой и кромкой берега. Сквозь завесу смога в февральском воздухе смутно вырисовывались пилоны, порталы и башни. Ландшафта с высокими холмами и пустынными пляжами больше не существовало, все вокруг было сплошняком застроено теперь уже отжившими свой век заводскими сооружениями.

Окна обветшавших лачуг глядели на «Саус воркс» с правой стороны улицы. Кое-где здания утратили фрагменты наружной обшивки, обнажившись с торцов; то тут, то там проступали островки облупившейся краски. Ступени перед входами разрушались, ибо цемент треснул и осел. Но окна оставались целыми и были плотно закрыты, а в жилых дворах не было видно обломков или следов развалин. Нищета надвигалась, грозя уничтожить этот край, но мои старые соседи, демонстрируя доблесть, все еще отказывались сдаваться.

Я еще помнила те времена, когда каждый день восемнадцать тысяч человек выходили по утрам из дверей этих опрятных маленьких домишек, отправляясь на работу к «Саус воркс», «Висконсин стил», к заводам Форда или фабрике растворителей «Ксерксес». Я помнила, как каждую вторую весну здесь заново красили любую деталь архитектурной отделки и новые «бьюики» и «олдсмобили» у дверей казались по осени такой обыденностью. Но все это осталось в другой жизни так же, как и Южный Чикаго.

На Восемьдесят девятой улице я повернула на запад и опустила солнечный козырек, чтобы не слепило глаза заходящее солнце. Слева от меня теперь бежала река Кэлумет, прячась за высохшими кустарниками, грудами проржавленных автомобилей и развалинами жилых построек. Некогда мы с подружками подтрунивали над нашими родителями, купавшимися в этой речушке, а сейчас при мысли о том, как мое лицо погружается в ее воды, тошнота подкатила к горлу.

Наша школа стояла на том берегу реки. То был громоздкий комплекс, занимавший несколько акров, но темно-красный кирпич зданий смотрелся как-то уютно, по-домашнему приветливо, напоминая колледж девятнадцатого века для барышень. Свет, падавший из окон, и нескончаемый поток молодых людей, входивших и выходивших сквозь огромные двойные двери, добавляли необычности картине. Я выключила двигатель, взяла свою спортивную сумку и присоединилась к толпе.

Высокие сводчатые потолки были возведены, когда отопление стоило дешево, а образование было в чести, и люди чтили учебные заведения, стремясь строить так, чтобы школы выглядели как соборы. Под сводами пещерообразных коридоров жило гулкое эхо, сопровождавшее галдящие хохочущие толпы. Шум отражался от потолка, стен и металлических шкафов. Почему я никогда не замечала его прежде, будучи студенткой?..

Говорят, что не забываешь того, что узнал в молодости. Последний раз я, должно быть, была здесь лет двадцать назад, но у входа в спортивный зал автоматически повернула налево и, не задумываясь, дошла до женской раздевалки. Кэролайн Джиак стояла в дверях с книжечкой талонов в руке.

— Вик! А я уж решила, что ты пошла на попятный. Все уже здесь — полтора часа как прибыли. Они вполне в форме, по крайней мере, те из них, кто еще способен влезть в спортивные костюмы. Ты ведь захватила свой, да? Здесь Джоан Лейси из «Геральд стар». Она хотела бы поговорить с тобой. В конце концов, ты участвовала в соревнованиях профессионалов, не так ли?

Кэролайн не изменилась. Правда, ее медно-рыжие косицы были теперь уложены кольцом вокруг веснушчатого лица, но казалось, лишь это и составляет различие с ее прежним обликом. Она была все такой же — взрывной, энергичной и напористой.

Я проследовала за ней в раздевалку. Гвалт, стоявший в помещении, перекрывал шум коридора. Десять молодых женщин, демонстрируя различные стадии наготы, болтали одновременно, стараясь перекричать друг друга: кто требовал пилочку для ногтей, кто тампон, кто-то возмущался, что у него стащили «этот чертов дезодорант». Разгуливая по комнате в трусиках и лифчиках, они выглядели намного плотнее, упитаннее и здоровее, чем были мы в их возрасте: И уж конечно, здоровее, чем мы сейчас. В углу раздевалки, производя почти такой же шум, толпились семь из десяти членов баскетбольной команды «Леди-Тигров», с которыми мы победили в чемпионате штата по классу «АА» двадцать лет назад. Пять из них были облачены в старую черную с золотом форму. Кое у кого футболки туго обтягивали грудь, а шорты, казалось, грозили лопнуть, как только их обладательницы сделают хоть одно резкое движение.

Одна из них, в плотно сидевшей форме, вполне могла быть и Лили Голдринг, нашей непревзойденной исполнительницей штрафных бросков, но перманент и второй подбородок заставили меня усомниться в этом. Я подумала было, что та чернокожая женщина, что с трудом втиснулась в старенький спортивный костюм и неловко сидящую на массивных плечах куртку с надписью, должно быть, Алма Лоуел.

И лишь двоих я узнала безошибочно: Диану Логен и Нэнси Клегхорн. Сильные стройные ноги Дианы по-прежнему были хороши — хоть сейчас на обложку «Вога». Диана была среди нас звездой-форвардом, помощником капитана, прославленной студенткой. Кэролайн сообщила мне, что Диана успешно трудится в агентстве «Пропаганды и рекламы» в Лупе, специализируясь на продвижении негритянских компаний и деятелей.

С Нэнси Клегхорн мы продолжали поддерживать отношения и в колледже. Ее решительное лицо с правильными чертами и вьющиеся светлые волосы остались неизменными, и я узнала бы эту женщину в любом месте. Это ей мы были обязаны нашим присутствием здесь сегодня вечером. Она вершила делами, связанными с экологией, борясь с загрязнением окружающей среды, и подвизалась в организации «Проект восстановления Южного Чикаго» (ПВЮЧ), где Кэролайн Джиак числилась исполнительным директором. Когда обе они узнали, что новоиспеченные «Леди-Тигры» впервые спустя двадцать лет собираются участвовать в региональном чемпионате, они решили собрать всех членов прежней команды, чтобы выступить на церемонии открытия. А что? Реклама для округа, реклама для «Проекта» и поддержка команды. Всем хорошо.

Увидев меня, Нэнси расплылась в улыбке:

— О, Варшавски! Растряси свой зад. Через десять минут мы должны быть на площадке.

— Ох, Нэнси. Мне стоило подумать, прежде чем позволить тебе затащить меня сюда. Неужели ты не понимаешь, что я уже не способна вновь выйти на площадку?

Я с трудом отыскала свободное пространство в четыре квадратных дюйма, бросила спортивную сумку и поспешно разделась. Затем запихнула джинсы в сумку и облачилась в выцветшую форму. Подтянув носки, я зашнуровала ботинки с высокой шнуровкой.

Диана обняла меня за плечи:

— Ты неплохо выглядишь, Уити, похоже, ты еще способна перемещаться по площадке, если понадобится.

Мы обе смотрелись в зеркало. Кое-кто из теперешних «Тигров» достигали шести футов росту, в то время как я в свои пять и восемь десятых фута была самой рослой в нашей команде. Высокая прическа Дианы маячила где-то на уровне моего носа. Диана была чернокожей, а я — белой, но мы обе хотели играть в баскетбол, хотя расовые баталии происходили в те поры ежедневно, разворачиваясь в коридорах и раздевалке. Мы не любили друг друга, но нас объединяло прошлое, точнее, те юные годы, когда мы пребывали в согласии, играя в одной команде, и участвовали в первом женском чемпионате штата, проходившем в феврале.

Она ухмыльнулась, вспоминая:

— Все, через что мы прошли, теперь кажется абсолютной ерундой, Варшавски. Иди пообщайся с репортером. Скажи ей пару добрых слов о старых друзьях.

Джоан Лейси из «Геральд стар» была единственной в городе женщиной спортивным обозревателем. Когда я сказала, что читаю ее репортажи регулярно, она заулыбалась от удовольствия:

— Скажите это моему редактору. А еще лучше известите его письменно. Как вы себя ощущаете в форме спустя столько лет?

— Как идиотка. Я не играла в баскетбол с тех пор, как закончила колледж.

Я попала в Чикагский университет благодаря спортивной стипендии. Университет выступил с этой инициативой задолго до того, как вся остальная страна узнала, что женщины способны заниматься спортом.

Мы еще несколько минут поболтали о прошлом, порассуждав о проблеме старения спортсменов, местной безработице, достигшей пятидесяти процентов, и о перспективах нынешней команды.

— Мы, разумеется, болеем за них, — сказала я. — Я страстно желаю увидеть их на площадке. Они выглядят так, словно взяли на себя куда более серьезные обязательства, чем мы двадцать лет назад.

— Да, они надеются, что сумеют возродить баскетбольную лигу женщин. Ведь и в университете, и в колледже существуют девчонки — игроки высшего класса, и им некуда пойти.

Джоан спрятала записную книжку и кликнула фотографа, предложив сделать несколько снимков на площадке. Все мы, восемь старожилов, выползли на поле боя. Кэролайн суетилась вокруг нас, словно хорошо натасканный терьер.

Диана приняла мяч и провела его в моем направлении, а затем, обведя его позади себя, бросила мне. Я повернулась и сделала бросок. Мяч отскочил от щита, и я подбежала, пытаясь поймать его, а потом добросила в корзину. Старые игроки наградили меня дружными аплодисментами.

Фотограф сделал несколько общих снимков, потом отдельно сфотографировал Диану и меня, игравших один на один под сеткой. Нас понемногу обступали зрители, но по-настоящему их интересовала только нынешняя команда. Когда молодые «Леди-Тигры» появились на площадке в своих тренировочных костюмах, они сначала дали большой круг. Мы немного поиграли с ними и в первый же удобный момент покинули площадку: ведь это был их звездный час, а не наш.

Когда наконец вышли гости — девушки в красно-белых майках из команды «Святая София», я проскользнула в раздевалку и принялась переодеваться. Кэролайн застала меня, когда я уже завязывала шарф.

— Вик! Куда это ты? Ты же сказала, что навестишь маму после игры!

— Я сказала, что постараюсь, если у меня будет возможность остаться.

— Но она ждет встречи с тобой. Она едва встает с постели, потому что очень плоха. Это так важно для нее.

Видя отражение Кэролайн в зеркале, я заметила, как она покраснела, а ее голубые глаза стали темными от обиды. Точно так же бывало с ней, когда я не позволяла ей, пятилетней девчушке, следовать по пятам за моими друзьями. Я почувствовала, как гнев закипает во мне, борясь с раздражением, как это и было двадцать лет назад.

— Вы что, устроили весь этот баскетбольный фарс только ради того, чтобы вынудить меня повидаться с Луизой? Или это пришло тебе на ум в процессе?

Кэролайн из красной стала пунцовой.

— Что ты имеешь в виду под фарсом? Я стараюсь хоть что-то сделать для здешнего общества. Я не мягкотелое создание, удравшее на север и бросившее этих людей на произвол судьбы!

— Ты что же думаешь, что, если бы я осталась здесь, я смогла бы предотвратить закрытие «Висконсин стил»? Или отговорила бы этих болванов от забастовки, пытаясь спасти последний из работающих здесь заводов?

Я схватила со скамьи куртку и, рассерженная, попыталась сунуть руки в рукава.

— Вик! Куда ты?

— Домой. У меня назначен обед. Мне надо переодеться.

— Ты не можешь уйти вот так. Ты мне обещала! — завопила она.

Большие глаза ее наполнились слезами, предвещая поток сетований, как бывало когда-то, если она начинала вдруг жаловаться на мать или на меня. Я тут же вспомнила, как некогда распахивалась дверь и Габриела появлялась на пороге со словами:

— Какая тебе разница, Виктория? Возьми ребенка с собой.

Это говорилось так неумолимо, что я сдерживалась, чтобы не шлепнуть Кэролайн по ее расползавшимся дрожащим губам.

— Зачем я тебе нужна? Чтобы выполнить обещание, которое ты дала, не посоветовавшись со мной?

— Маме недолго осталось жить! — воскликнула она. — Разве свидание с ней менее важно, чем какая-то дурацкая встреча?

— Разумеется. Если бы это была вечеринка, я могла бы позвонить и сказать: ах, простите, я не могу присутствовать, соседский ребенок не пускает меня. Но это обед с клиентом. Клиент мой норовист, но он платит мне вовремя, и я заинтересована в том, чтобы не огорчать его.

Слезы уже бежали по ее веснушчатому лицу.

— Вик, ты никогда не воспринимала меня всерьез. Я же говорила тебе, когда мы обсуждали твой приезд, что для матери очень важно, чтобы ты навестила ее. А ты совершенно забыла обо всем. Ты все еще считаешь, что мне пять лет и то, что я говорю или думаю о делах, — для тебя пустяки.

Это подействовало. В конце концов, она права по-своему. Если Луиза так больна, я и вправду должна повидаться с ней.

— Ну, хорошо. Я позвоню и отложу свои дела. Но это в последний раз…

Слезы ее мгновенно высохли.

— Спасибо, Вик. Я этого не забуду. Я знала, что могу рассчитывать на тебя.

— Ты имеешь в виду, что знала заранее, будто сможешь выкрутить что-нибудь еще, используя меня, — огрызнулась я.

Она засмеялась:

— Давай я покажу тебе, где здесь телефоны.

— Я еще не выжила из ума и сумею найти их. И не бойся — я не улизну, когда ты упустишь меня из виду, — добавила я, глядя на нее в упор.

Она растянула губы в усмешке:

— Ибо Господь — свидетель?

Это была наша старая клятва, позаимствованная от дяди Стэна, брата ее матери, который прибегал к ней всякий раз, силясь доказать, что он трезв.

— Ибо Господь — свидетель! — повторила я торжественно. — Мне остается надеяться лишь на то, что чувства Грехема не будут настолько оскорблены, чтобы он решился не платить по счету.

Я обнаружила телефон-автомат у главного входа и потратила несколько монет, прежде чем Дарроу Грехем спустился в фойе клуба «49» и взял телефонную трубку. Конечно, он был недоволен, ибо заказал столик в «Файлегри», но я ухитрилась закончить разговор на дружеской ноте. Перекинув сумку через плечо, я вернулась в спортивный зал.

«Святая София» преподнесла «Леди-Тиграм» нелегкую игру, лидируя большую часть игрового времени. Матч получился напряженным и проходил в более быстром темпе, чем это бывало в мои баскетбольные годы. За семь минут до конца две нападающих «Леди-Тигров» нарушили правила игры, и их удалили с площадки. Но внезапно, когда уже стало ясно, что дело — труба, точнее, за три минуты до конца, самая выносливая защитница из команды противника выбыла из игры. Звезда «Тигров», нападающая, которую зажимали весь вечер, наконец ожила, забросив несколько мячей и отыграв восемь очков. Наши победили со счетом 54:51.

Я сообразила, что ликую как никто другой. Я даже испытала теплые ностальгические чувства к своей бывшей команде, которая просто поразила меня. Дело в том, что мои воспоминания юности были омрачены болезнью и смертью матери, причем настолько, что, полагаю, я забыла о хороших временах в школе.

Нэнси Клегхорн откланялась, спеша на деловую встречу, а мы с Дианой Логен присоединились к остальным из нашей старой команды и пошли в раздевалку, чтобы поздравить наших преемниц и пожелать им успехов в региональном полуфинале. Правда, мы долго не задерживались: юные баскетболистки определенно считали, что мы уже слишком стары, чтобы разбираться в баскетболе, и давно отыграли свое.

Диана подошла ко мне, чтобы проститься.

— Молодость не вернуть, — сказала она, прижавшись щекой к моей щеке. — Я возвращаюсь на Золотое побережье. Наверняка я закреплюсь там. Не переживай, Варшавски!

И она удалилась в меховом облаке серебристой лисицы, благоухая «Опиумом».

Кэролайн с озабоченным видом слонялась у двери в раздевалку, боясь, как бы я не ушла без нее. Она была в таком напряжении, что я почувствовала себя неуютно, попытавшись представить, что ожидает меня в ее доме. Однажды она уже вела себя подобным образом; я вспомнила, как она затащила меня к ним домой из колледжа в один из уик-эндов, сославшись на то, что Луиза ушибла спину и нуждается в помощи, чтобы добраться, например, до раскрытого окна. Однако, попав к ним, я обнаружила, что она заманила меня, чтобы объяснить, почему она отдала маленькое кольцо с жемчугом, принадлежавшее Луизе, в фонд «Братства Святого Венцеслава».

— Луиза на самом деле больна? — спросила я, когда мы наконец покинули раздевалку.

Она строго посмотрела на меня:

— Очень больна, Вик. Похоже, тебе не больно-то хочется ее видеть?

— Ну и какова же твоя дальнейшая повестка дня?

Красная краска залила ее щеки.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Она выскочила из дверей школы, а я медленно последовала за ней и через минуту обнаружила, что она уже сидит в стареньком автомобиле, припаркованном багажником к тротуару. Она опустила окно, когда я подошла, и выкрикнула, что желает поскорее увидеть меня дома, а затем рванула с места так, что завизжала резина. Я понуро двинулась к своей машине, отперла дверцу и нехотя залезла на сиденье.

Мое уныние возросло, когда я сделала поворот на Хьюстон-стрит. Последний раз я была в этом квартале в 1976 году, когда умер мой отец и я вернулась, чтобы продать дом. Тогда-то я и видела Луизу и Кэролайн, которой было уже четырнадцать и которая буквально во всем следовала по моим стопам: она и в баскетбол пыталась играть, но при ее росте даже неутомимая энергия не помогла ей войти в первый состав.

Именно тогда я в последний раз говорила с теми из соседей, кто знал моих родителей. Они выказали неподдельную скорбь по поводу смерти моего мягкого добросердечного отца. И проявили недоброжелательство и вместе с тем завистливое уважение в отношении моей матери Габриелы, умершей десятью годами ранее. Как бы там ни было, но ведь остальные женщины квартала разделяли ее судьбу, приучаясь к экономии, бережливости и овладению всеми способами Габриелы, умевшей считать каждый пенни, лишь бы накормить и одеть свою семью.

Зато когда моей матери не стало, они обрушились на нее, качая головами, осуждали за эксцентричность: Габриела, видите ли, водила свою дочь в оперу, тратя на билет десять долларов, вместо того чтобы купить ей новое зимнее пальто… Она не крестила свою дочь и не отдала ее в школу при «Братстве Святого Венцеслава». Все это раздражало их настолько, что они не пожалели дня на воспоминания, дабы выразить умершей свой протест.

Возможно, самым большим ее безрассудством, по их мнению, было то, что она настояла на своем и меня отправили в колледж при университете в Чикаго. Габриела ценила только все лучшее, а Чикаго и был для нее самым лучшим местом. Так она решила, когда мне было всего два года. Разумеется, Чикаго для нее не шел ни в какое сравнение с университетом в Пизе. Точно так же, как, покупая обувь у Каллабрано на Морган-стрит, она не сравнивала ее с моделями из Милана. Но каждый делает только то, что он может. А потому спустя два года после смерти моей матери я поступила в учебное заведение, которое соседи по кварталу называли «красным университетом». Я отправилась туда, напуганная и восторженная одновременно, словно ожидая возможной встречи с добрым гением. С тех пор я практически никогда не бывала дома.

Луиза Джиак была единственной женщиной квартала, что всегда горой стояла за Габриелу, живую или мертвую. Но ведь она была обязана Габриеле. Да и мне тоже, подумала я, ощутив привкус горечи, что поразило меня. Я представила себе, что я подросток, стоят прекрасные летние дни, а я сижу с ее ребенком или кручусь по дому, пока младенец Луизы верещит где-нибудь неподалеку.

Что ж, этот младенец теперь вырос, но в ушах у меня все еще стоит его требовательный крик…

Я припарковалась позади ее машины и выключила двигатель.

Дом оказался меньше, чем я запомнила, и куда грязнее. Луиза была не слишком хорошей хозяйкой, чтобы раз в полгода стирать и крахмалить занавески. А Кэролайн принадлежала к поколению, которое гнушалось такой работы. Мне следовало бы это знать — я сама была частью того же поколения.

Кэролайн поджидала при входе, все еще раздраженная. Она с трудом изобразила улыбку:

— Мама так взволнована, узнав, что ты здесь, Вик. Она прождала целый день своей положенной чашки кофе и теперь сможет наконец выпить его вместе с тобой.

Сквозь небольшую захламленную столовую она повела меня на кухню, бросив на ходу через плечо:

— Ей больше не разрешают пить кофе. Но ей так трудно отказать себе в этом — слишком многое изменилось для нее вокруг. Поэтому мы договорились, что на одну чашку в день она имеет право.

Она принялась хлопотать у плиты, занявшись кофе с преувеличенной энергией. Вода разбрызгалась, выкипая, и кофе выплескивался на плиту, но она усердно расставляла фарфоровые чашки на подносе, раскладывала полотняные салфетки, затем украсила сервировку веточкой герани, торчавшей из кофейной банки, которая стояла на окне. Наконец она поставила блюдечко со взбитыми сливками, тоже украшенное листочком герани. Когда она взялась за поднос, я поднялась с кухонного табурета и последовала за ней. Спальня Луизы находилась справа от столовой. Едва Кэролайн открыла дверь, специфический запах ударил мне в ноздри — я ощутила его почти физически, этот запах лекарств и немощной разрушающейся плоти. Те же запахи витали вокруг Габриелы в последний год ее жизни. Я сжала правую руку в кулак, впившись ногтями в ладонь, и буквально заставила себя войти в комнату.

Я испытала нечто вроде шока — такова была моя первая реакция, хотя и была уверена, что подготовлена к встрече. Луиза полусидела на постели, облокотившись на подушки. Лицо ее, странного зеленовато-серого цвета, было изможденным, редкие волосы свалялись. Она выпростала руки из широких рукавов поношенного розового джемпера и, раскинув их, протянула ко мне с улыбкой. На мгновение я увидела прекрасную молодую женщину, которая некогда арендовала дом по соседству с нами, будучи беременна Кэролайн.

— Рада видеть тебя, Виктория. Я знала, что ты придешь. В этом ты похожа на свою мать. Да и внешне ты такая же, как она, несмотря на то, что у тебя серые глаза твоего отца.

Я опустилась на колени подле кровати и крепко обняла Луизу. Под шерстяным джемпером тело ее было очень маленьким и хрупким.

Она зашлась в мучительном кашле, сотрясаясь всем телом.

— Прости! Слишком много проклятых сигарет за эти долгие годы. Маленькая мисс прячет их от меня, как будто они могут принести мне еще больший вред.

Кэролайн сжала губы и подошла ближе к кровати:

— Я принесла тебе кофе, мама. Может быть, ты сумеешь выбросить из головы мысли о куреве.

— Да, вот она, моя единственная чашка в день. Проклятые доктора! Сначала они накачивают тебя доверху всяким дерьмом так, что ты перестаешь понимать, пришел тебе конец или ты все еще идешь к нему, а затем, если им удастся поставить тебя на ноги, они отнимают у тебя все, что может скрасить и облегчить твое времяпрепровождение. Запомни, девочка: никогда не попадай в подобное положение.

Я взяла тонкую фарфоровую чашку из рук Кэролайн и подала ее Луизе. Ее кисти дрожали, и она прижала чашку к груди, чтобы не расплескать. Я встала с коленей и перебралась в кресло с высокой спинкой, стоявшее у кровати.

— Ты хочешь какое-то время побыть один на один с Вик, мама? — спросила Кэролайн.

— Да, конечно. Иди, девочка. Я понимаю, тебе нужно работать.

Когда дверь закрылась за Кэролайн, я сказала:

— Мне, честное слово, больно видеть тебя такой.

Она сделала протестующий жест:

— Ах… какого черта! Я заболеваю еще больше, как только подумаю об этом, и мне хватает разговоров о болезни с проклятыми докторами. Я хочу услышать о тебе. Я слежу за всеми твоими расследованиями, если они попадают в прессу. Твоя мать могла бы гордиться тобой.

— Я в этом не уверена. Она надеялась, что я стану концертной певицей. Или, может быть, высокооплачиваемым адвокатом. Могу себе представить ее лицо, если бы она увидела, как я живу.

Луиза положила исхудавшую руку на мое плечо:

— Не думай так, Виктория. Не смей ни минуты так думать. Ты же знаешь Габриелу — она отдала бы последнюю рубашку нищему. Помни, как она защищала меня, когда пришли все эти люди и начали бросать яйца и комья грязи в мои окна. Нет. Может быть, ей и хотелось, чтобы ты жила лучше. Черт побери, то же самое я чувствую относительно Кэролайн. У нее такие способности, образование и все остальное… она могла бы найти себе лучшее применение. Но, право же, я горжусь ею. Она честная, трудолюбивая и защищает то, во что верит. И ты такая же. Нет. Если бы Габриела увидела тебя сейчас, она гордилась бы.

— Да ладно… мы не справились бы без твоей помощи, когда она была уже больна, — тихо сказала я, испытывая неловкость.

— О, ерунда, девочка! Это была моя единственная возможность отблагодарить ее за все, что она для меня сделала. Она стоит у меня перед базами — я прямо вижу, как в тот день, когда эти добропорядочные дамы из «Святого Венцеслава» устроили демонстрацию перед входом в наш дом, Габриела появилась перед толпой и пристыдила их. Они прямо попятились, едва не угодив в Кэлумет.

Она издала хриплый смешок, сменившийся приступом беспощадного кашля, от которого чуть не задохнулась, став ярко-пурпурной.

Затем она опустилась на постели и полежала несколько минут, тяжело хватая воздух короткими, затрудненными вдохами.

— Трудно поверить, чтобы эти оголтелые мамаши так беспокоились о какой-то незамужней беременной девчонке, да? — проговорила она наконец. — В нашем обществе половина людей была без работы, а ведь это вопрос жизни и смерти, девочка. Но в ту пору, как я теперь понимаю, история со мной воспринималась здешними кумушками как конец света. По крайней мере, мои мать и отец выгнали меня из дома. — На мгновение ее лицо исказилось. — Так, словно это была моя вина или преступление. Твоя мать была единственной, кто защищал меня. Даже когда мои родители пришли в себя и признали факт существования Кэролайн, они так никогда и не простили ей то, что она родилась, а мне — что я это сделала.

Габриела никогда не признавала полумер и во всем шла до конца. Я помогала ей присматривать за ребенком, чтобы Луиза могла работать в ночную смену на «Ксерксесе». Когда я должна была отвозить Кэролайн ее дедушке и бабушке, это были самые худшие и мучительные для меня дни. Эти суровые, лишенные юмора люди не пускали меня в дом, пока я не сниму ботинки в передней. Пару раз они даже выкупали маленькую Кэролайн снаружи перед домом, прежде чем впустить ребенка в свою чистую прихожую.

Родителям Луизы было теперь всего лишь по шестьдесят, то есть столько же, сколько было бы Габриеле и Тони, будь они живы. Поскольку у Луизы был ребенок и жила она самостоятельно, я всегда думала, что она принадлежит к поколению моих родителей, но она была всего на пять или шесть лет старше меня.

— Когда ты прекратила работу? — поинтересовалась я.

Время от времени я звонила Луизе, когда в моем воображении, окрашенном чувством вины, воскресал образ Габриелы, но это бывало редко. Южный Чикаго остался у меня в памяти тяжелым воспоминанием, и прошло два года с тех пор, как я последний раз говорила с Луизой. Тогда она ни словом не обмолвилась о плохом самочувствии.

— О, меня так прихватило, что я не смогла уже больше вставать. Это случилось около года назад. Мне тогда дали инвалидность. Но в последние шесть месяцев или около того я уже совсем не могу выходить.

Она откинула покрывало, показав свои ноги. Они были тонкими, словно прутики, напоминали птичьи лапки и имели зеленовато-серый оттенок, как и ее лицо. Мертвенно-бледные участки кожи на ступнях и лодыжках говорили сами за себя: уже начался некроз тканей.

— Это все мои почки, — пояснила она. — Проклятые, не хотят как следует работать. Кэролайн возит меня два-три раза в неделю, и они помещают меня в эту проклятую машину, рассчитывая почистить меня, но между нами говоря, девочка, я кончусь, как только они оставят меня в покое.

Она подняла исхудавшую руку в предупредительном жесте:

— Не говори пока об этом Кэролайн. Она делает все, чтобы убедиться, что мне лучше. И компания платит за диализ, поэтому я уверена, что Кэролайн тратит не свои собственные сбережения. Вот я и терплю. Я не хочу, чтобы она думала, что я неблагодарная.

— Нет-нет, — поспешила заверить я, осторожно натянув покрывало ей на ноги.

И она ударилась в воспоминания, вернувшись к прежним дням, когда ее ноги были стройными и мускулистыми и она ходила на танцы, обычно после работы в полночь. Она вспомнила Стива Ферраро, который хотел жениться на ней, и Джоя Пановски, который даже не собирался… Ах, если бы она могла начать все сначала, она сделала бы то же самое, потому что у нее появилась Кэролайн, но для Кэролайн она желала бы чего-то другого, лучшего, чем остаться работать в Южном Чикаго, ускорив тем самым преждевременную старость.

Наконец я взяла ее тощие пальцы в свои и слегка сжала их:

— Я должна идти, Луиза, до моего дома двадцать миль. Но я еще вернусь.

— Славно было повидаться с тобой снова, девочка. — Она склонила голову набок и игриво улыбнулась. — Не догадываешься, что могла бы найти способ подсунуть мне тайком пачку сигарет, а?

Я засмеялась:

— Я не одобряю это. Луиза. Вы же договорились с Кэролайн…

Я взбила ей подушки и включила телевизор, а затем вышла из спальни и направилась к Кэролайн. Луиза никогда не раздавала поцелуи при прощании, но она крепко сжала мою руку на несколько секунд.

Кэролайн сидела за обеденным столом, уплетала жареного цыпленка и делала какие-то пометки на цветной диаграмме. Кипы бумаг — докладные, рапорты, журналы, экспресс-информация — в беспорядке валялись по всему столу. Большая пачка под левым локтем Кэролайн грозила вот-вот рухнуть, чудом удерживаясь на краю стола. Девушка отложила ручку, заслышав, как я вошла в комнату.

— Я сбегала за цыпленком по-кентукски, пока ты была с мамой. Хочешь попробовать? Что ты испытала — потрясение, да?

Я покачала головой в унынии:

— Ужасно видеть ее такой. Как ты это выдерживаешь?

Она поморщилась:

— Было не так уж плохо, пока ноги не отказали ей. Она показывала их тебе? Я знаю, она может. Это действительно пугает ее. Ужасно потерять способность передвигаться. Самое ужасное было, когда я вдруг поняла, как долго она, должно быть, болела, прежде чем я что-то заметила. Ты же знаешь маму — она никогда не жаловалась, особенно на что-нибудь интимное вроде почек.

Сальной рукой она провела по своим непокорным кудрям.

— Только три года назад я, неожиданно заметила, как сильно она теряет в весе. Даже я сумела понять, что дело плохо. А потом выяснилось, что она уже долгое время испытывает головокружение и слабость, у нее начали отниматься ноги… но она ничего не хотела говорить, только бы не потерять работу.

История выглядела удручающе знакомой. Люди с севера имеют обыкновение бегать по докторам всякий раз, когда споткнутся обо что-нибудь, но в Южном Чикаго полагалось быть выносливым и терпеливым. Головокружение и потеря веса случались у многих, но эти подробности взрослые хранили при себе.

— Ты довольна докторами, которые наблюдают ее?

Кэролайн покончила с бедром цыпленка и облизала пальцы.

— Вполне. Мы ходим в «Помощь христианам», потому что там «Ксерксесу» предоставляют медицинское обслуживание, и они делают все возможное. Я понимаю, у мамы совсем не работают почки. Это называется острой почечной недостаточностью, и похоже на то, что со временем могут возникнуть проблемы с костным мозгом, а может, и начнется эмфизема легких. Наша единственная реальная угроза в том, что Луиза продолжает держаться за свои проклятые сигареты. Черт возьми, возможно, курение способствовало всему этому с самого начала.

Я выразилась неловко:

— Понимаешь, если она в таком плохом состоянии, то сигареты уже не сделают ей хуже.

— Вик! Надеюсь, ты не сказала ей этого? Мне приходится выдерживать битвы из-за сигарет по десять раз на день. Если она поймет, что ты на ее стороне, то я могу уступить тебе свое место. — Она хлопнула ладонью по столу, и стопка бумаг полетела на пол. — Я была уверена, что ты-то уж поддержишь меня в этом.

— Ты же знаешь, как я отношусь к курению, — раздражаясь, перебила я Кэролайн. — Я считаю, что Тони и сейчас был бы жив, не будь у него привычки выкуривать по две пачки в день. Я даже теперь еще слышу, как он заходится в своем удушающем кашле. Мне до сих пор снятся ночные кошмары, где Тони задыхается от табака. Но что может сделать одна сигарета для Луизы? Что это решает? Она предоставлена теперь сама себе и всего лишена, кроме курева. Большое утешение в одиночестве. Я имею в виду, что сигареты способны облегчить ей переносимость, не ухудшая существенно физического состояния.

Кэролайн поджала губы — они вытянулись в непреклонную гримасу.

— Нет, я даже слышать не хочу об этом.

Я вздохнула и опустилась на пол, чтобы собрать рассыпавшиеся бумаги. Когда мы аккуратно сложили их снова, я осторожно взглянула на нее. Она опять пребывала в напряженной задумчивости.

— Ну что же, я думаю, мне пора. Я надеюсь, что «Леди-Тигры» пройдут весь путь до конца.

— Я… Вик! Мне нужно поговорить с тобой. Мне нужна твоя помощь.

— Кэролайн! Я приехала сюда и даже напялила баскетбольную форму ради тебя. Я повидалась с Луизой. Не то чтобы я жалела время, но скажи: сколько пунктов намечено в твоей записной книжке на сегодня?

— Я хочу нанять тебя. Как профессионала. Мне нужна твоя помощь в качестве детектива, — с вызовом ответила она.

— Зачем? Ты жертвуешь деньги в ПВЮЧ или «Братству Святого Венцеслава» и теперь решила, чтобы я проследила за их применением?

— Проклятье, Вик! Можешь ты перестать вести себя так, словно мне пять лет? Ты способна хоть на минуту отнестись ко мне серьезно?

— Если ты собиралась нанять меня, то почему не попросила меня об этом по телефону? — поинтересовалась я. — Твой постепенный напор и завинчивание гаек вряд ли способствуют тому, чтобы воспринимать тебя всерьез.

— Я хотела, чтобы ты увиделась с мамой прежде, чем я заговорю с тобой об этом, — пробормотала она, уткнувшись в диаграмму. — Я подумала, что, если ты увидишь, как она плоха, ты поверишь, что то, о чем я прошу, очень важно.

Я присела к столу:

— Кэролайн, выкладывай все! Я обещаю, что выслушаю тебя так же серьезно, как любого другого потенциального клиента. Но расскажи мне всю историю от начала до конца. И не упускай середину. Только тогда мы сможем решить, нужен ли тебе детектив и должна ли быть этим детективом именно я.

Она перевела дух и тихо начала:

— Я хочу, чтобы ты разыскала моего отца.

На мгновение я притихла.

— Чем не работа для детектива? — полюбопытствовала она.

— Ты знаешь, кто он? — спокойно спросила я.

— Нет, это как раз то, что мне нужно от тебя в частности. Ты видела, как плоха мама, Вик. Она при смерти. — Кэролайн попыталась совладать со своим голосом, но он дрожал. — Мамина родня всегда обращалась со мной, как… я не знаю, ну как-то не так, как с моими кузинами. Я — второй сорт, наверное. Когда мама умрет, мне бы хотелось иметь какую-то семью. Я понимаю: не исключено, что мой папаша окажется жалким идиотом, судя по тому, что он был за любовник, если позволил своей девушке пройти через все то, что перенесла моя мама, оставшись беременной. Но может быть, у него есть родственники, которые полюбят меня. А если и нет, то, по крайней мере, я хотя бы буду знать это.

— А что говорит Луиза? Ты разговаривала с ней?

— Она чуть не убила меня. И едва не покончила с собой. Она так разволновалась, что едва не закашлялась до смерти. Кричала, что я неблагодарная, что она изматывалась на работе ради меня, лишь бы я ни в чем не нуждалась, что я никогда ничем не интересовалась, кроме своей работы, так почему теперь я должна совать свой нос во все то, что не имеет отношения к моим проклятым занятиям. Я поняла, что не имею права продолжать этот разговор. Но я должна выяснить. Я знаю, ты сможешь сделать это для меня.

— Кэролайн, может быть, тебе лучше оставаться в неведении… даже если бы я, допустим, знала, как этим заняться, — поиски пропавших личностей не совсем то, чем я занимаюсь. И если это так тягостно для Луизы, ты могла бы не выяснять…

— Ты знаешь, кто он? Нет? — воскликнула она.

Я покачала головой:

— Не имею понятия, голубушка. Почему ты считаешь, что я знаю?

Она потупилась:

— Я уверена, что Луиза сказала Габриеле. Я подумала… может быть, Габриела говорила тебе когда-нибудь…

Я придвинула стул к ней поближе.

— Может быть, Луиза и говорила о нем моей матери, но даже если это так, то для Габриелы вопроса не было, знать ли мне об этом. Бог — свидетель, я не знаю.

Она едва заметно улыбнулась:

— Значит, ты разыщешь его?

Если бы я не знала Кэролайн на протяжении всей своей жизни, мне проще было бы сказать «нет». Я занимаюсь финансовыми преступлениями. Поиски пропавших личностей требуют определенного рода умений и навыков, а также наличия определенных контактов, о приобретении которых я никогда не заботилась. Тем более что речь шла о любовнике, который исчез более четверти века назад.

Однако вдобавок к тому, что Кэролайн вечно хныкала, надоедала, повсюду следовала за мной по пятам, она всегда обожала меня. Когда я училась в колледже, она каждый уик-энд прибегала на станцию, чтобы, встретить мой поезд. Спешит, бывало, медно-рыжие косички порхают вокруг головы, толстые ножонки рассекают воздух со свистом — она поспевала как могла. Она даже в баскетбол пошла, как и я. Однажды она чуть не утонула, увязавшись за мной на озеро Мичиган, когда ей было всего четыре. Эти воспоминания можно было продолжать до бесконечности. Ее голубые глаза еще и сейчас смотрели на меня с полным доверием. Я не собиралась соглашаться, но у меня само собой вырвалось:

— У тебя есть какие-нибудь соображения, откуда начать поиск?

— Видишь ли… это должен быть кто-то, кто жил на Восточной стороне. Луиза никогда нигде не была. Я имею в виду, что она даже в Лупе никогда не была, пока твоя мать не увезла нас туда, чтобы мы могли посмотреть убранство церкви, когда мне было три.

Восточная сторона представляла собой район только для белых к востоку от Южного Чикаго. Эту местность отделяла от города река Кэлумет, и ее жители отличались стремлением вести замкнутый, ограниченный местными интересами образ жизни. Родители Луизы все еще жили там, в том самом доме, где она выросла.

— Ну что ж, это уже кое-что, — сказала я обнадеживающе. — Как считаешь, какое население было там в тысяча девятьсот шестидесятом году? Тысяч двадцать? И только половина из них мужчины. И многие из них дети… У тебя есть еще какие-нибудь идеи?

— Нет, — буркнула она, — поэтому мне и нужен детектив.

Прежде чем я смогла возразить, в дверь позвонили. Кэролайн посмотрела на часы:

— Это может быть тетушка Кони. Она иногда приходит так поздно. Я сейчас вернусь.

Она побежала к входной двери. Пока она общалась с посетителем, я машинально листала журнал, посвященный развитию промышленности по переработке отходов, и пыталась понять, неужели я настолько безрассудна, чтобы начать поиски отца Кэролайн. Когда Кэролайн вернулась в комнату, я внимательно разглядывала фотографию гигантской печи для сжигания мусора.

Следом за Кэролайн вошла Нэнси Клегхорн, моя старая подружка по баскетболу, которая теперь работала в ПВЮЧ.

— Привет, Вик! Извини за вторжение, но я хотела поставить Кэролайн перед фактами…

Кэролайн с извиняющимся видом посмотрела на меня и спросила, не возражаю ли я подождать несколько минут, чтобы мы могли закончить.

— Вовсе нет, — вежливо ответила я, желая понять, обречена ли я провести ночь в Южном Чикаго. — Хотите, чтобы я вышла в другую комнату?

Нэнси покачала головой:

— Ничего личного, не беспокойся.

Она села и расстегнула пальто. На ней было теперь терракотовое платье с красным шарфом и на лице — косметика, но она по-прежнему казалась неприбранной и взъерошенной.

— Я прилетела на собрание загодя. Рон ждал меня — Рон Каппельман, наш юрист. — Она искоса взглянула на меня. — И мы обнаружили, что нашего вопроса нет в повестке дня. Поэтому Рон пустился в объяснения с этим жирным идиотом Мартином О’Гера, сказав, что мы заранее подготовили все документы и он договорился с секретаршей сегодня утром, чтобы нас включили в повестку. О’Гера тут же разыграл спектакль, что он возмущен и не понимает, что происходит-, звонит секретарше и исчезает на время. Потом возвращается и заявляет, что якобы было слишком много юридических проблем с нашим представлением и они решили не рассматривать эти документы сегодня вечером.

— Мы хотим построить здесь вторую линию завода по переработке растворителей, — пояснила Кэролайн. — Мы получили средства, у нас есть участок, мы имеем специалистов, которые прошли все мыслимые тесты Управления по охране окружающей среды (УООС), и у нас есть клиенты прямо под носом — «Ксерксес» и «Глоу райт». Это означает добрую сотню рабочих мест и шанс сократить количество отходов, закапываемых в землю. — Она повернулась к Нэнси: — Так, какая там загвоздка? Что сказал Рон?

— Меня так вывели из равновесия, что я не могла говорить. А он так рассвирепел, что я испугалась, как бы он не сломал шею О’Гера, если, конечно, сумел бы найти ее под жестким воротником. Но он позвонил Дэну Зимрингу, юристу УООС, ну, ты знаешь, и Дэн сказал, что мы могли бы зайти к нему. Поэтому мы помчались туда, он посмотрел все наши бумаги и сказал, что документы в лучшем виде.

Нэнси взбила рукой свои вьющиеся волосы, и они поднялись дыбом, образуя нимб вокруг ее головы. Она рассеянно придвинула к себе цыпленка.

— Я скажу тебе, что я думаю на этот счет, — выпалила Кэролайн, краснея. — Они, вероятно, доложили Арту Юршаку… ты понимаешь, профессиональная этика или еще какое-нибудь подобное дерьмо. И боюсь, что он заблокировал наш проект.

— Арт Юршак, — повторила я. — Он все еще член городского управления? Ему, должно быть, лет сто пятьдесят уже…

— Нет-нет, — нетерпеливо перебила Кэролайн. — Ему шестой десяток, верно, Нэнси?

— Я полагаю, ему года шестьдесят два, — проговорила она с набитым ртом, поглощая цыпленка.

— Не о возрасте речь, — поспешила добавить Кэролайн. — Это Юршак, должно быть, пытается заблокировать решение по строительству завода.

Нэнси облизала пальцы. Она поискала глазами, куда бы положить обглоданную косточку, и наконец пристроила ее обратно на тарелку с остатками цыпленка.

— Я не понимаю, как ты это вычислила, Кэролайн. Там может быть полно людей, которые не хотели бы видеть здесь производство по переработке вторсырья.

Кэролайн взглянула на нее сузившимися глазами:

— А что сказал О’Гера? Он же должен был назвать какую-то причину, чтобы не допустить слушания нашего вопроса.

Нэнси нахмурилась:

— Он сказал, что нам не следует выносить на рассмотрение подобные предложения, не заручившись поддержкой общественности. Я ответила, что общественность за нас на все сто процентов и что я готова показать ему копии петиций и документы на собранные суммы, но он рассмеялся, очень довольный, и сказал, что далеко не все «за». Он-де сам слышал от людей, которые возражают…

— Но почему Юршак? — спросила я, заинтересовавшись помимо воли. — Почему не сам «Ксерксес», или «Моб», или еще какой-то конкурент по переработке отходов?

— Просто политические игры, — ответила Кэролайн. — О’Гера потому и председатель зонального управления, что он числится в приятелях у старых крючкотворов Демса.

— Но, Кэролайн, у Арта нет причин препятствовать нам. На нашей последней встрече он вел себя так, словно хотел поддержать нас.

— Он ни разу не потратил слов на обещания, — мрачно парировала Кэролайн. — Достаточно лишь помахать перед его носом какой-нибудь значительной суммой, и он изменит свое мнение.

— Я чувствую, — неохотно согласилась Нэнси, — что мне даже думать не хочется об этом.

— С чего это ты вдруг так расположилась к Юршаку? — осведомилась Кэролайн.

Эти слова вогнали Нэнси в краску.

— Да вовсе нет. Просто если он будет настроен против нас, то чертовски трудно будет заставить О’Гера обеспечить нам слушание. До тех пор, разумеется, пока мы не сумеем проложить дорожку к сердцу Юршака. Как же мне выяснить, кто против завода? Что скажешь, Вик? Ты же у нас детектив или что-то в этом роде?

Я покосилась на нее и поспешила ответить:

— Или что-то в этом роде. Беда в том, что вы столкнулись со слишком многими политическими моментами. Например, «Моб». Они участвуют во многих проектах по переработке отходов в Южном Чикаго. Возможно, они считают, что вы посягаете на их территорию. Или возьмем «Ретурн ту идэн». Я помню, они обещали, что будут бережно относиться к окружающей среде, но они немало заработали в последнее время, и в основном на драматических ситуациях, которые развернулись здесь, в Южном Чикаго, благодаря их деятельности. Возможно, они не хотят, чтобы кто-то помешал наращиванию их капиталов. А санэпидстанция небось тоже проявляет бурную реакцию: ведь у них наверняка разработаны другие подходы к проблеме местного загрязнения и они не хотят потерять свою статью дохода. Или «Ксерксес» не…

— Ну, хватит! — прервала меня Нэнси. — Ты права, конечно. Это могут быть все они, вместе взятые, или кто-то из них в отдельности, но если бы ты была на моем месте, как бы ты решила, кто начал первый?

— Не знаю, — задумчиво ответила я. — Вероятно, разведку стоит начать с изучения команды Юршака. Для начала стоит покрутиться и вызнать, не идет ли давление оттуда. И если да, то почему. Это избавит вас от лишних хлопот и поисков среди неопределенного числа возможностей. Плюс к тому, вы не насторожите тех, кто может захотеть избавиться от вас только за ваше любопытство.

— Ты знаешь кого-нибудь, кто работает на Арта, а? — спросила Кэролайн.

— Да. — Нэнси захрумкала, расправляясь с очередным кусочком цыпленка. — Просто я не хотела… Ну да ладно. Только ради правого дела и справедливости, я полагаю…

Она подхватила пальто и направилась к двери, но на пороге остановилась на секунду, окинула нас пристальным взглядом, поджала губы и вышла.

— Я подумала, может быть, ты заинтересуешься и поможешь нам найти, кто против завода, — предположила Кэролайн.

— Я знаю, что ты так подумала, дорогуша. И даже несмотря на то, что это было бы очень увлекательно, но работа с одним нищим клиентом из Южного Чикаго может отнять у меня все мое рабочее время.

— Ты имеешь в виду, что поможешь мне? Ты найдешь моего отца? — Ее голубые глаза потемнели от возбуждения. — Я могу заплатить тебе, Вик. Правда! Я не прошу тебя делать это «за так». У меня есть сбережения — тысяча долларов.

Моя обычная ставка два доллара пятьдесят центов в день, плюс накладные расходы. Даже если сделать для нее двадцатипроцентную скидку, как для члена семьи, я сообразила, что она израсходует все свои деньги много раньше, чем я закончу расследование. Но никто ведь не принуждал меня соглашаться. Я свободный агент и руководствуюсь только собственными прихотями и сама виновата…

— Завтра я пришлю тебе контракт для подписи, — сказала я. — Но ты не должна звонить мне каждые полчаса, требуя результатов. На это может уйти много времени.

— Нет, Вик. Я обещаю, — робко улыбнулась она. — Я не могу выразить, как много для меня значит, что этим будешь заниматься ты.

Этой ночью я увидела во сне Кэролайн. Она снова была ребенком, и лицо ее покрывали красные пятна — она заходилась в крике. А моя мать стояла у меня за спиной и говорила, что я должна присмотреть за ребенком. Когда я проснулась около девяти, сон прочно застрял у меня в голове, и я погрузилась в бездействие. Работа, которую я согласилась сделать, наполняла меня отвращением.

Разыскать отца Кэролайн за тысячу долларов. Найти его вопреки решительным, бурным протестам Луизы. Если она так необузданно страдает по поводу этого бедолаги спустя столько лет, то, вероятно, лучше было бы оставить поиски. Предположим, что он еще жив. Предположим, что он и теперь живет в Чикаго и был не заезжим гастролером, ублажавшим плоть в перевалочных пунктах, переезжая из города в город.

Наконец я высунула затекшие ноги из-под одеяла. Комната была холодной. У нас стояла такая мягкая зима, что я выключила батареи, чтобы не страдать от духоты, но за ночь температура, очевидно, упала. На мгновение я втянула ноги обратно под шерстяной плед, но это резкое движение разрушило скорлупу праздности. Я откинула одеяло и встала.

Торопливо перерыв кучу вещей, сваленных на кресле, я выхватила хлопчатобумажный спортивный джемпер и, накинув его, побежала на кухню варить кофе. Похоже, было слишком холодно, чтобы делать утреннюю пробежку. Я отодвинула занавеску и выглянула во внутренний двор. Небо было серым, и восточный ветер дул неистово, прибивая к заднему забору мусор и ветки. Я уже опустила было занавеску, когда в окне появился черный нос-кнопка и две лапы. Видение сопровождал заливистый лай. То была Пеппи, золотистый сеттер моего соседа по нижнему этажу.

Я распахнула дверь, но собака не пожелала входить. Вместо этого она прыгала на крыльце, всем своим видом показывая, что погода для пробежки просто идеальная. Не соблаговолю ли я поразмяться?

— О, ну что ж… — проворчала я.

Я выключила воду и пошла в гостиную, чтобы переодеться. Пеппи не понимала, почему это я медлю и не рвусь в бега сразу же, как только выбираюсь из постели. Каждые несколько секунд она издавала угрожающий лай. Когда я наконец появилась в спортивном свитере и кроссовках, она полетела по ступенькам, оборачиваясь на каждой, чтобы удостовериться, что я следую за ней. Она даже зарычала от возбуждения, когда я открыла калитку, выходившую на аллею. А ведь мы совершали наши пробежки по три, а то и четыре раза в неделю.

Обычно я пробегала миль пять. Поскольку это выходит за пределы возможностей Пеппи, она остается в лагуне, когда мы добегаем до озера. Там псина развлекается, вынюхивая уток и ондатр, барахтаясь и катаясь в тине или портя рыбешек, которых способна вытащить. Она скачет вокруг меня, поддразнивая и высунув язык в самодовольной ухмылке, когда я поворачиваю обратно, дав небольшой круг. Последнюю милю до дома мы пробегаем медленной трусцой, и я возвращаю собаку своему соседу. Мистер Контрерас, качая головой, выговаривает нам обеим за то, что я позволила, а собака, в свою очередь, вывалялась в грязи, но затем проводит приятные полчаса, вычищая ей шерсть до золотисто-медного отлива. Как обычно, он поджидал нас и этим утром, когда мы возвращались.

— Хорошо пробежались, девочки? Я надеюсь, вы не подпускали собаку к воде? Вы же понимаете, в такую холодную погоду ей вредно промокнуть.

Он нависал надо мной, маяча в дверном проеме, готовый говорить до бесконечности. Некогда он был механиком, а сейчас скучал на пенсии. Собака, приготовление пищи и беседы со мной составляли основные его развлечения. Я ретировалась так быстро, как только могла, но было, однако, около одиннадцати, то есть почти тот час, когда я должна была бы уже собраться. Одевалась я в спальне, одновременно стоя поглощая завтрак. Я знала, что если засяду за кофе с газетой, то найду тысячу оправданий, чтобы остаться дома. Оставив немытые тарелки на кухонном буфете, я обмотала шею шерстяным шарфом, взяла сумку и автомобильные чехлы, брошенные в холле предыдущим вечером, и направилась в машину. Мой путь лежал на юг.

Ветер взъерошил поверхность озера. Волны с грохотом бились о каменные плиты парапета, вытягивая свои языки на дорогу. Проявление природных сил, гневливых и презрительных, вызывало неуютные ощущения.

Всякие следы разрушений парализовали меня, а зрелищ мерзости и запустения все прибавлялось по мере того, как дорога, извиваясь, бежала на юг. На старом здании Загородного клуба Южного побережья, единственном в округе символе респектабельности и неувядающей славы, побелка облупилась, а ворота обвисли. Ребенком я нередко мечтала, что, когда стану взрослой, буду разъезжать верхом по частным владениям и проторенным тропкам. Воспоминания о подобных фантазиях ныне приводили меня в замешательство: собственность привилегированного класса не будоражила моего воображения — я стала совестливой и взрослой. Однако мне бы хотелось лучшей судьбы для Загородного клуба, чем медленное разрушение его владений, подпавших под власть промышленной зоны и ее многочисленных бездушных предпринимателей.

Да и сам Южный Чикаго выглядел отжившим свой век. Жизнь здесь остановилась, начиная где-то со времен Второй мировой войны. Проезжая по основным магистралям, я заметила, что большинство магазинов носят теперь испанские названия. И все же они выглядели почти так же, как и тогда, когда я была маленькой девочкой. Грязные бетонные стены все еще украшали безвкусные витрины, уставленные манекенами в белых нейлоновых платьях для конфирмации, синтетической обувью и различной пластмассовой утварью. Женщины в поношенных шерстяных пальто все еще кутались в хлопковые косынки, подставляя лбы упрямому ветру. На углах подле нескончаемых распивочных стояли с отсутствующим видом бедно одетые мужчины. Их всегда встречаешь во множестве, но массовая безработица удвоила их количество по сравнению с прошлым.

Я забыла, как попасть на Восточную сторону, и вынуждена была сделать петлю, свернув на Девяносто пятой улице, где разводной мост старой постройки пересекал реку Кэлумет. Если Южный Чикаго не изменился с 1945 года, то Восточная сторона так и не избавилась от едкого смрада выбрасываемых в воздух химикатов еще с тех пор, когда президентом был Вудро Вильсон. Пять мостов соединяли этот район с остальной территорией города. Люди упрямо живут здесь в отрыве от всего мира, пытаясь воссоздать облик поселений своих родителей — выходцев из Восточной Европы. Им не нравятся гости из-за реки, и каждый, кто, проживая к северу от Семьдесят первой улицы, захочет появиться в этом месте, может рассчитывать на такой же прием, как если бы он въехал сюда на советском танке.

Я вела машину между массивными бетонными стойками автомагистрали, соединявшей два штата. Мой путь лежал к Сто шестой улице. Родители Луизы жили южнее, на Эвинг-стрит. Я надеялась, что мать Луизы скорее всего дома, и мечтала, чтобы отца не оказалось на месте. Он вышел на пенсию несколько лет назад, оставив небольшой магазинчик гравюр, где был управляющим, но он являлся действительным членом клуба «Рыцарей Колумба», а также ложи «Ветеранов американской войны» и мог отправиться куда-нибудь на ленч со своими приятелями.

Улица была застроена хорошо сохранившимися коттеджами, расположенными на крайне опрятных участках. Никаких следов мусора, ни клочка бумаги — Арт Юршак любовно заботился об этой части своих владений. Уборка улиц и ремонтные работы проводились регулярно. Все тротуары до самой Южной стороны были подняты на три-четыре фута выше уровня земли, зато Южный Чикаго весь был в колдобинах, современная мостовая тоже оставляла желать лучшего. А вот на Восточной стороне невозможно заметить ни трещинки в тротуарах и вымостках перед домами. Едва я вышла из машины, как ощутила, что меня следует подвергнуть кардинальной чистке, перед тем как позволить мне навестить старых знакомых.

Дом Джиаков находился в середине квартала. Передние окна, задернутые занавесками, бледнели в сумрачном воздухе, а открытая веранда прямо сияла от чистоты. Я позвонила, стараясь собраться с духом для предстоящего разговора с родителями Луизы.

Марта Джиак появилась на пороге. Ее испещренное морщинами скуластое лицо приняло хмурое выражение, более подходившее для того, чтобы прогнать от дверей назойливого коммивояжера. Спустя секунду она узнала меня и несколько смягчилась. Она распахнула передо мной дверь в прихожую. Я заметила, что на ней передник, закрывающий отутюженное платье. Между прочим, я никогда не видела ее дома без передника.

— Ну, Виктория, прошло много лет с тех пор, как ты привозила маленькую Кэролайн к нам в гости, не так ли?

— Да, — согласилась я без особого восторга.

Луиза не позволяла Кэролайн одной навещать дедушку и бабушку. Если она или Габриела бывали заняты, они вручали мне две монеты по двадцать пять центов на автобус туда и обратно и напутствовали заботливыми инструкциями, требуя не отпускать от себя Кэролайн, пока не придет время возвращаться домой. Я никогда не понимала, почему миссис Джиак сама не могла прийти и забрать Кэролайн. Возможно, Луиза боялась, что ее мать попытается оставить девочку у себя, чтобы незамужняя, одинокая мамаша не смогла вырастить ее самостоятельно.

— Может, выпьешь чашку кофе, раз уж ты забралась в такую даль?

В ее фразе не было ничего нарочитого, она всегда держалась излишне прямо и естественно. Я согласилась, насколько могла обрадованно, и она открыла передо мной следующую — внутреннюю дверь. При этом она не дотронулась пальцами до стеклянной филенки, чтобы не оставалось пятен. Я проскользнула вслед за ней — сама скромность, памятуя о том, что следует снять обувь в тамбуре, выходившем на кухню.

Как я и надеялась, хозяйка оказалась одна. Перед плитой стояла гладильная доска, а на ней поперек лежала рубашка. Быстрыми бесшумными движениями миссис Джиак сложила рубашку, убрала ее в корзину для, белья и составила гладильную доску. Когда все лишнее было убрано в крошечный чулан за холодильником, она поставила кипятить воду.

— Я говорила с Луизой сегодня утром. Она сказала, что ты была у них вчера.

— Да, — подтвердила я. — Тяжело видеть кого-либо, кто лежит вот так без движения, больной…

Миссис Джиак засыпала кофе в кофейник.

— Большинство людей слишком страдают по пустяковым причинам.

— А многие выносливы, как Аттила — предводитель гуннов, и не знают даже, что такое прыщик. Над этим стоит задуматься, не так ли?

Она взяла с полки две чашки и осторожно поставила их на стол.

— Я слышала, что ты теперь детектив. Вроде не совсем подходящая работа для женщины? Как и у Кэролайн, которая работает на благо развития общества или во имя чего-то там еще, как бы она это ни называла. Я не понимаю, почему вы обе, девушки, не сумели выйти замуж, остепениться и воспитывать детей.

— Полагаю, что мы поджидаем таких мужчин, как мистер Джиак, чтобы вместе идти по жизни, — ответила я.

Она строго взглянула на меня:

— С вами, девушками, одно беспокойство. Вы думаете, что жизнь — сплошная романтика, вроде той, что показывают в кино. Хороший надежный мужчина, который способен регулярно приносить зарплату по пятницам, куда лучше всех фантастических банкетов и цветов.

— Луиза тоже страдала этим недостатком? — спокойно поинтересовалась я.

Она поджала губы так, что они вытянулись в тонкую линию, и повернулась к плите.

— У Луизы были другие проблемы, — сухо ответила она.

— Какие?

Потянувшись через плиту, она осторожно сняла с полки сахарницу с крышечкой и поставила ее на середину стола рядом с маленьким кувшином сливок. Все это время она молчала, пока не закончила разливать кофе.

— Проблемы Луизы теперь в далеком прошлом. И они никогда вас не касались.

— А как насчет Кэролайн? Может, они касаются ее хоть в какой-то степени?

Я потягивала густой кофе маленькими глотками. Мать Луизы все еще продолжала варить этот напиток старым европейским способом.

— Они не имеют с ней ничего общего. Лучше было бы, если бы она научилась не совать нос в чужое грязное белье.

— Прошлое Луизы многое значит для Кэролайн. Луиза умирает, и Кэролайн чувствует себя очень одинокой. Ей бы хотелось знать, кто был ее отец.

— И поэтому ты приехала сюда? Чтобы рыться во всем этом хламе? Она бы лучше постыдилась, что у нее нет отца, вместо того чтобы болтать об этом с каждым встречным.

— А что, по-вашему, ей остается? — спросила я нетерпеливо. — Покончить с собой, потому что Луиза так никогда и не вышла замуж за человека, который сделал ее беременной? Вы ведете себя так, словно это целиком вина Луизы и Кэролайн. Луизе было шестнадцать или — пятнадцать, когда она забеременела. Вы что же, считаете, что мужчина не несет никакой ответственности за это?

Она так крепко сжала пальцами кофейную чашку, что я испугалась, не треснет ли керамика.

— Мужчинам трудно совладать с собой. Мы все это знаем, — произнесла она хрипло. — Луиза должна была управлять им. Но она никогда не хотела признать это.

— Все, что я желаю знать, это его имя, — сказала я насколько могла спокойно. — Я думаю, что Кэролайн имеет право знать, если она хочет. И право видеться с ним, если семья отца даст ей хоть немного тепла.

— Права! — с горечью произнесла она. — Права Кэролайн и Луизы! А как насчет моих прав на спокойную благопристойную жизнь? Ты такая же скверная, как и твоя мать.

— Да, — ответила я. — И для меня это звучит как комплимент.

За моей спиной кто-то повернул ключ в двери. Марта чуть заметно побледнела и поставила на стол кофейную чашку.

— Ты не должна упоминать ни о чем таком в его присутствии, — строго предупредила она. — Скажи ему только, что навестила Луизу, и остановись на этом. Обещай мне, Виктория.

Я сделала сердитое лицо:

— Да, конечно. Я понимаю…

Как только Эд Джиак вошел в кухню, Марта оживленно затараторила:

— Взгляни, кто приехал навестить нас. Ты никогда не узнаешь в ней ту маленькую Викторию, которой она была когда-то.

Эд Джиак был высокого роста. Черты его лица и торс были вытянуты, подобно персонажам с полотен Модильяни: удлиненное лицо со впалыми щеками и длинные тощие пальцы… Кэролайн и Луиза унаследовали от Марты невысокий рост и хорошие правильные лица. Один Бог знает, от кого они унаследовали живость характеров.

— Так-так, Виктория. Ты отправилась в Чикагский университет и с тех пор стала слишком хороша Для своих прежних соседей, а? — проворчал он, выкладывая свертки с покупками на стол. — Я взял яблоки и свиные отбивные, но бобы выглядели не особенно хорошо, и я не купил их.

Марта быстро опустошила пакеты и разложила покупки и сумку по местам.

— Мы с Викторией пьем кофе. Хочешь чашечку, Эд?

— Ты думаешь, я старая дама, чтобы распивать кофе в середине дня? Дай мне пива.

Он присел в торце небольшого стола. Марта подошла к холодильнику, который стоял в непосредственной близости от хозяина, и достала «Пабст» с нижней полки. Затем осторожно вылила пиво в стеклянную кружку и бросила банку в мусорную корзину.

— Я навещала Луизу, — сказала я. — Сожалею, что она в таком плохом состоянии. Но сила ее духа производит впечатление.

— Мы настрадались по ее вине за эти двадцать пять лет. Теперь ее очередь пострадать немного, а?

Он взглянул на меня полным презрения и злости взглядом.

— Объясните мне, мистер Джиак, — сказала я, обидевшись за Луизу, — что же такого она сделала, чтобы вы так страдали?

Марта издала какой-то слабый горловой звук.

— Виктория сейчас работает детективом, Эд. Не правда ли, как мило?

Он проигнорировал ее реплику.

— Ты прямо как твоя мать, знаешь ли. Она, бывало, вела себя так, словно Луиза в некотором роде святая, а не шлюха, каковой была на самом деле. Вот почему вы плохие. Что сделала мне Луиза? Забеременела! Опозорила мое имя. Оставшись здесь по соседству, она выставляла напоказ своего ребенка, вместо того чтобы уехать к сестрам, как мы договорились.

— Луиза сама забеременела? — переспросила я. — От индюка на подворье, вы это имеете в виду? Без участия мужчины?

Марта глубоко вздохнула, занервничав:

— Виктория, мы не расположены говорить об этих вещах.

— Да, мы не хотим, — зло согласился Эд, развернувшись к жене. — Мы не любим говорить на эти темы! Это твоя дочь, и ты не сумела соблюсти ее. Двадцать пять лет соседи шипели за моей спиной, а теперь я вынужден выслушивать оскорбления в своем собственном доме, да еще от дочери этой итальянской суки.

Я вспыхнула:

— Вы невыносимы, Джиак. Вас напугали женщины. Вы ненавидите свою жену и дочь. Не удивительно, что Луизу потянуло за теплом к кому-то еще. Кто извратил ваше сознание? Местный священник?

Он поднялся из-за стола, хлопнув кружкой и расплескав пиво, и ударил меня по губам:

— Убирайся из моего дома, ты, беспородная сука! И никогда не смей возвращаться сюда со своим грязным умом и мерзким языком!

Я медленно поднялась и приблизилась к нему. Мое лицо оказалось так близко, что я ощущала запах пива, исходивший из его рта.

— Вы не смеете оскорблять мою мать, Джиак. Любое другое дерьмо из выгребной ямы, которые вы выставите в качестве своего мнения, я еще стерплю. Но если вы еще когда-либо в моем присутствии оскорбите мою мать, я сломаю вам шею.

Я смотрела на него в упор, пока он в смущении не отвел взгляд.

— До свидания, миссис Джиак. Благодарю за кофе.

Она стояла на коленях, вытирая пол, пока я шла к кухонной двери. Мои носки промокли от разлитого пива.

У двери я остановилась, сняла носки и сунула голые ноги в кроссовки. Миссис Джиак уже подобралась ко мне, подтирая мои пивные следы.

— Я же просила тебя не говорить с ним об этом, Виктория.

— Миссис Джиак, все, чего я хочу, — это знать имя отца Кэролайн. Скажите мне, и я больше никогда не побеспокою вас.

— Ты не должна возвращаться. Он вызовет полицию. А не то застрелит тебя собственноручно.

— Что ж, хорошо, в следующий раз я приду с ружьем.

Я вытащила свою визитную карточку из сумки:

— Позвоните мне, если передумаете.

Она ничего не сказала, но карточку взяла и поспешно засунула ее в карман передника. Я потянула на себя сверкавшую чистотой ручку двери и покинула миссис Джиак, с сердитым лицом продолжавшую стоять в дверях.

Я сидела в машине, пока не остыл мой гнев и дыхание не стало ровным.

«Какие страдания она нам причинила!» — со злостью передразнила я Эда.

Несчастная девчонка, бедный храбрый подросток! Какое мужество надо было иметь, чтобы просто заявить Джиакам, что она беременна, чтобы отказаться пойти в дом для незамужних матерей, в который они хотели упечь ее! Девушки из нашей высшей школы, даже самые неунывающие, возвращались оттуда с душераздирающими рассказами о тяжелом изнурительном труде, спартанских неуютных комнатах, скудной пище и мучениях, длящихся до тех пор, пока их девятимесячное заточение не прекращалось с помощью принимавших, роды монахинь.

Я испытала отчаянную гордость за свою мать, сражавшуюся с добропорядочными соседями. Я вспомнила тот вечер, когда они шеренгами проходили мимо дома Луизы, швыряя яйца в окна и выкрикивая грязные оскорбления. Габриела вышла на веранду и привела их в чувство.

«Ах да, вы же христиане, не так ли? — спросила она их на своем английском с сильным итальянским акцентом. — Ваш Христос должен очень гордиться вами сегодня».

Мои голые ноги начали замерзать. Холод постепенно отрезвил меня. Я завела двигатель и включила обогреватель. Когда пальцы ног согрелись, я поехала вниз к Сто двенадцатой улице, где повернула на запад, держа на Лайн-авеню. Там жила сестра Луизы — Кони со своим мужем Майком и пятью ребятишками. Раз уж я ошиваюсь тут, на Южной стороне, я могла бы навестить и ее.

Кони была на пять лет старше Луизы, но она продолжала жить с родителями, когда ее сестра забеременела. На Южной стороне живут при маме с папой, пока не выйдут замуж. А Кони жила с ними даже после того, как стала женой, пока супруги не накопили денег на собственный дом. Когда они наконец купили свой дом с тремя спальнями, она ушла с работы, чтобы стать матерью. Это еще одна традиция Южной стороны.

По сравнению со своей мамашей Кони считалась просто неряхой. На крошечном газоне перед домом валялась забытая корзина, и даже моему неискушенному взгляду было ясно, что веранду давно не мыли. Однако стекла на двери и в окнах были вымыты, а деревянные рамы начищены воском.

Когда я позвонила, к двери подошла Кони. Она улыбнулась, завидев меня, но как-то нервно, будто ей уже звонили родители, чтобы предупредить, что я могу появиться.

— О-о, это ты, Вик! Я… я только что собиралась в магазин.

Ее длинное костлявое лицо не умело лгать. Кожа ее, розовая и веснушчатая, точь-в-точь как у ее племянницы, стала пунцовой, пока она говорила.

— Как жаль, — сказала я сухо. — Прошло десять лет с тех пор, как мы виделись последний раз. Я надеялась застать детей и Майка.

Она продолжала стоять в проеме двери.

— Ты навещала Луизу, да? Мама сказала мне. Луиза плоха…

— Луиза в ужасном состоянии. Кэролайн говорит, что врачи ничего не могут сделать. Они просто пытаются поддержать ее. Я жалею, что никто не сказал мне об этом раньше. Я приехала бы несколько месяцев назад.

— Извини… Мы не думали… Луиза не хотела волновать тебя, и ма не хотела, я думаю. — Она внезапно покраснела, вспыхнув более пламенно, чем до этого.

— Твоя мать не хотела, чтобы я приехала сюда и подняла тревогу. Я понимаю. Но я уже здесь и, так или иначе, беспокою вас. Так почему бы тебе не отложить свой поход по магазинам минут на пять и не поговорить со мной?

Я потянула дверь на себя и пододвинулась вплотную к Кони, надеясь, что действую не угрожающе, а убедительно. Она нерешительно отступила, и я последовала за ней в дом.

— Я… ух, ты хочешь чашку кофе?

Она стояла передо мной, не зная, куда деть руки, словно школьница перед неумолимым педагогом, и ничуть не походила на пятидесятилетнюю женщину, самостоятельно пробивавшую себе дорогу в жизни.

— Кофе… это было бы превосходно! — храбро заявила я, надеясь, что мои почки справятся с еще одной чашкой.

— Дома настоящий кавардак, — произнесла Кони, оправдываясь и собирая разбросанную по прихожей спортивную обувь.

Я никогда не говорю своим гостям ничего подобного, очевидно потому, что всегда разбрасываю свою одежду и держу бумаги или мусор в доме по две недели. Что касается Кони, то непонятно было, зачем она это говорит, ну разве что имея в виду спортивную обувь. Полы были натерты, кресла стояли под правильными углами друг к другу. Ни одной книги или газеты на полках и столиках. Я отметила это, когда мы проходили через гостиную в недра дома.

Я устроилась за зеленым ломберным столом, пока она наливала воду в электрическую кофеварку. Эта небольшая разница в навыках Кони по сравнению с ее матерью несколько приободрила меня: если она способна поставить переключатель кофейника с кипячения на фильтровку, то кто знает, как далеко она пойдет в разговоре.

— Вы с Луизой никогда не были похожи? — резко начала я.

Она снова покраснела.

— Она всегда была очень хорошенькой. От таких не ждут слишком многого. — Горечь, прозвучавшая в ее неуклюжем ответе, казалась почти невыносимой.

— Что, ваша мать не рассчитывала на ее помощь по дому?

— Но она же была моложе, ты же знаешь. Она и не должна была делать столько же, сколько я. Но ты ведь знаешь маму. Все должно быть вычищено каждый день, вне зависимости от того, пользуются этим или нет. Когда она бывала недовольна нами, мы должны были скрести раковины и унитазы. Я поклялась, что мои девочки никогда не будут делать подобных вещей. — От незабываемых обид рот ее вытянулся в жесткую линию.

— Это жестоко, — сказала я, ужаснувшись. — И тебе казалось, что Луиза слишком часто сваливает свои обязанности на тебя?

Она покачала головой:

— На самом деле это была не ее вина, а скорее результат их обращения с ней. Теперь я понимаю это. Ты знаешь, Луиза была дерзкой, а отец находил, что она остроумна… по крайней мере, пока она была маленькой. Он не расстался с этой мыслью, даже когда она стала старше. А наш дядя — мамин брат — любил, чтобы Луиза пела и танцевала для него. Она была такой маленькой и хорошенькой, словно кукла. Потом, когда она стала старше, было уже слишком поздно… Я имею в виду, слишком поздно наказывать ее.

— Похоже, они хорошенько поработали, — заметила я. — А потом выставили ее из дома, и все. Это должно было служить тебе предупреждением.

— О-о, так оно и было!

Она все вытирала руки полотенцем, которое достала, чтобы промокнуть маленькую лужицу пролитой воды.

— Поначалу они даже не сказали мне, что происходит.

— Ты имеешь в виду, что не знала, что Луиза беременна? — спросила я с недоверием.

Она покраснела так, что мне показалось, будто кровь проступила у нее через кожу.

— Я знаю, тебе этого не понять, — пробормотала она едва слышно. — У тебя была совсем другая жизнь. У тебя были дружки до того, как ты вышла замуж. Я понимаю. Мама… мама в каком-то смысле следила за твоей жизнью. Но когда мы с Майком поженились, я даже не знала… я не знала… монахини никогда не говорили нам об этом. Мама… конечно, она не могла заговорить первой на эти темы. А когда у Луизы прекратились менструации, она ничего не сказала мне. А может, она и не знала, что это значит.

Слезы полились из глаз Кони помимо ее воли. Плечи ее сотрясались — она пыталась справиться с рыданиями. Она так туго замотала полотенце на руке, что на кисти проступили вены. Я поднялась с кресла и положила руку ей на плечо. Она не отодвинулась и ничего не сказала, но спустя несколько минут рыдания ее отступили и дыхание выровнялось.

— Итак, Луиза забеременела потому, что не понимала, что делала, или не понимала, что может зачать ребенка?

Она молча кивнула, опустив глаза.

— Ты не знаешь, кто мог быть отцом? — мягко спросила я, держа ее за плечи.

Она покачала головой:

— Папа не разрешал нам бегать на свидания. Он говорил, что платил деньги, чтобы отправить нас учиться в католическую школу, а не для того, чтобы видеть, как мы волочимся за мальчиками. Конечно, Луиза нравилась многим, но она… она никогда не ходила ни с одним из них на свидание.

— А ты можешь вспомнить хоть какое-нибудь из имен?

Она снова покачала головой:

— Нет, прошло столько времени. Я знала мальчика, который обычно покупал ей сладости в бакалейном магазине, когда она туда заходила. По-моему, его звали Ральф. Ральф Соу… Соуэр или Соулинг… что-то в этом роде. — Она повернулась к кофейнику. — Вик, ужасная вещь! Я так завидовала ей, что поначалу обрадовалась, когда она попала в беду.

— Боже, Кони! Могу себе представить! Если бы у меня была сестра, про которую все твердили, что она красивей меня, нянчились бы с ней, целовали и тискали, в то время как меня отправляли бы к мессе, я опустила бы ей на голову топор, вместе того чтобы ждать, пока она забеременеет и ее выгонят из дома.

Она обернулась и в изумлении взглянула на меня:

— Но, Вик! Ты так… ты такая выдержанная. Тебя ничто не волнует. Даже когда тебе было пятнадцать… когда умерла твоя мать, наша мама сказала: «Бог дал ей булыжник вместо сердца!» — такой ты была спокойной. — Она прикрыла рот рукой, подавленная и готовая услышать мои возражения.

— Да я бы прокляла себя, если бы разрыдалась перед всеми этими женщинами, похожими на твою мать, у которых так и не нашлось доброго слова о Габриеле, — сказала я, ощутив нестерпимую боль. — Но знай: я много плакала в одиночестве. Как бы там ни было, Кони, но вот что самое главное: мои родители любили меня. Они думали, что я во всем добьюсь успеха, за что ни возьмусь. И даже когда я падала духом по тысячу раз за неделю, я не пожелала бы прожить свою жизнь, слушая, как мои родители изо дня в день трещат, какая замечательная у меня сестра. А я была бы ничто при этом. Так что довольно. Расслабься, Кони!

Она смотрела на меня, терзаясь сомнениями:

— Ты на самом деле так думаешь? После того, что я сказала тебе?

Я взяла ее за плечи и развернула лицом к себе:

— Я действительно так думаю. А теперь, как там насчет кофе?

После этого мы поговорили о Майке, его работе на заводе, и о младшем Майке, его игре в футбол, и о трех ее дочерях, а потом и о самом младшем, которому было восемь и «он такой незаурядный», что они подумывают, а не послать ли его в колледж… хотя Майк-старший нервничает, боится, что соседи подумают, будто они хотят противопоставить себя всем и казаться лучше, чем их собственные родители или соседи… Последнее замечание рассмешило меня, и я ухмыльнулась про себя, словно услышала голос Эда Джиака, предостерегающего Кони: «Ты ведь не хочешь, чтобы твой ребенок оказался похожим на Викторию?» Однако я терпеливо слушала Кони сорок пять минут, прежде чем поднялась с кресла.

— Я правда была рада снова увидеть тебя, Вик. И я довольна, что ты заехала, — сказала она уже в дверях.

— Благодарю, Кони. Успокойся и передай от меня привет Майку.

Я медленно пошла к своему автомобилю. Левый башмак натирал мне пятку. Я попыталась заговорить боль, как это делает, наверное, всякий. Боль была незначительная: нечто вроде посланного Господом искупления за неудобства, которые причиняешь людям.

А как я сама узнавала жизнь? Кое-что из болтовни в раздевалке, кое-что от Габриелы, немного от нашего тренера по баскетболу, мягкой, рассудительной женщины, — но только не на площадке, где она была неумолимой. Однако где Кони могла бы узнать хоть что-нибудь, будучи маленькой и не имея возможности получить хоть какой-нибудь намек от одной из своих подружек? Я представила ее в четырнадцать лет, высокую, нескладную, робкую. Возможно, у нее совсем не было друзей.

Было только два часа. Я чувствовала себя так, словно весь день грузила тюки на пристани, а не распивала дома кофе с родственниками. Я подумала, что уже отработала свою тысячу долларов, но так и не узнала, откуда начать поиски. Я включила радио и отправилась обратно на «континент».

Мои носки все еще были сырыми. В машине стоял запах пива и почему-то пота, но когда я открыла окно, холодный воздух мне не помог: это было уже слишком для моих босых ног. С ощущением дискомфорта мое раздражение все усиливалось. Мне захотелось остановиться на станции обслуживания, позвонить Кэролайн на работу и сообщить, что наша сделка отменяется. То, что сотворила ее мать четверть века назад, следовало оставить в прошлом и без выяснения. К сожалению, я обнаружила, что сделала поворот на Хьюстон-стрит, вместо того чтобы двигаться на север к дороге вдоль побережья, а значит, и к своей свободе.

При дневном свете квартал выглядел куда хуже, чем в сумерках. Автомобильные парковки встречались на всех углах. Кто-то бросил свою машину прямо на улице, и она стояла там с почерневшим верхом кузова и лопнувшим передним стеклом — видно, сгорел двигатель. Я оставила свою машину подле водоразборного крана. Если дорожные патрули здесь такие же прилежные, как и чистильщики улиц, я могу оставаться в неположенном месте хоть до майских праздников, да еще и не платить за парковку.

Я обошла дом с торца и направилась к тому месту, где Луиза обычно оставляла запасной ключ, пряча его на выступе маленького карниза. Он по-прежнему лежал там. Входя в дом, я заметила, как в соседнем окне поспешили задернуть занавеску. Значит, через несколько минут весь квартал будет знать, что к Джиакам вошла приезжая женщина.

Я услышала голоса в доме и позвонила, чтобы предупредить, что я здесь. Подойдя к спальне Луизы, я сообразила, что у нее включен телевизор, да еще на максимальную громкость. А я-то подумала, что это гости из Главного госпиталя. Я постучала как можно сильнее. Громкость убавили, и низкий голос спросил:

— Это ты, Кони?

Я открыла дверь:

— Это я, Луиза. Как поживаешь?

Ее похудевшее лицо осветилось улыбкой.

— Хорошо-хорошо, девочка. Проходи. Чувствуй себя как дома. Как дела?

Я пододвинула кресло с высокой спинкой поближе к кровати:

— Я проехала приличное расстояние, чтобы повидать Кони и твоих родителей.

— Ты была у них сейчас? — Она настороженно посмотрела на меня. — Мама никогда не числилась у тебя в любимицах. Что ты замышляешь, молодая Варшавски?

— Сею радость и правду. Почему ваша мать так сильно ненавидит Габриелу, Луиза?

Она пожала костлявыми плечами под шерстяным джемпером:

— Габриела никогда не опускалась до лицемерия. Она не скрывала, что думает о моих родителях, выгнавших меня.

— Почему? — спросила я. — Они злились на тебя только из-за беременности или имели что-то против юноши… отца ребенка?

Несколько минут Луиза молчала, уставившись в телевизор. Наконец она повернулась ко мне:

— Я могла бы вытолкать тебя за дверь под зад коленом за то, что ты суешься во все это. — Голос ее был спокойным. — Но я знаю, что произошло. Я хорошо знаю Кэролайн и то, как она всегда умела обводить тебя вокруг своего маленького пальца. Она ведь вызвала тебя сюда, да? Она хочет знать, кто был ее отцом. Испорченная упрямая маленькая сучка. Когда я рассердилась на нее за расспросы, она решила вызвать тебя. Не так ли?

Мое лицо пылало, я была в замешательстве, но спокойно сказала:

— Ты считаешь, что она не имеет права знать?

Луиза поджала губы.

— Двадцать шесть лет назад проклятый ублюдок попытался разрушить мою жизнь. Я не хочу, чтобы Кэролайн когда-нибудь оказалась подле этого человека. И если ты — дочь своей матери, Виктория, то тебе бы стоило заставить Кэролайн не совать нос в чужие дела, вместо того чтобы помогать ей. — Слезы стояли в ее глазах. — Я люблю эту девочку. Ты думаешь, я хоть раз ударила ее или, того хуже, выгнала на улицу, вместо того чтобы защитить ее. Я сделала все возможное, чтобы убедиться, что у нее в жизни будут другие возможности, чем были у меня, и теперь я слежу, чтобы она не угодила в сточную канаву.

— Ты сделала грандиозное дело, Луиза. Но Кэролайн уже выросла. Она не нуждается в защите. Ты не допускаешь, что у нее может быть собственное мнение по этому вопросу?

— Черт тебя побери, нет, Виктория! И если ты собираешься настаивать на своем, то лучше убирайся отсюда и больше не возвращайся!

Ее лицо стало красным, а затем внезапно приобрело зеленоватый оттенок, и она начала кашлять. Мне уже досталось сегодня от нескольких женщин семейства Джиак. Они обрушивали на меня свое неистовство по очереди, в порядке снижения возрастной категории, так сказать. Все, что мне следовало сделать, так это сказать Кэролайн, что я отказываюсь, и я могла бы сделать это как пить дать. Однако я выжидала, пока у Луизы закончится приступ кашля, а затем легко направила беседу в безобидное русло так, чтобы Луиза успокоилась и стала вспоминать свои молодые дни и время рождения Кэролайн. Поговорив с Кони, я поняла, почему Луиза любила вспоминать это время. Это был самый беззаботный и радостный период ее жизни.

Наконец около четырех я уехала. В течение всей долгой поездки домой по вечерним улицам в час пик в моей голове попеременно звучали голоса Кэролайн и Луизы. Я способна понять безмерное желание Луизы защитить свою тайну. К тому же она умирает, а это придает ее мнению больше значимости.

В то же время я могла посочувствовать боязни Кэролайн остаться в изоляции и одиночестве. И после того как я догадалась, что Джиаки встали насмерть, сомкнув свои ряды, я поняла, почему Кэролайн желает обрести других родственников. Даже если ее отец окажется абсолютным идиотом, у него просто не может быть более безумной семьи, чем та, которую Кэролайн уже имеет.

В конце концов я решилась разыскать тех двоих, о которых вспоминала сама Луиза прошлым вечером и в этот полдень: Стив Ферраро и Джой Пановски. Они работали вместе на заводе «Ксерксес», и не исключено, что она получила работу благодаря своему любовнику. Я также попытаюсь выйти на след того клерка в бакалее, о котором упоминала Кони, — Рон Соулинг или как его там… Восточная сторона всегда была такой однообразно-стабильной — все те же неизменные соседи, те же хозяева владели магазинчиками. Они могли помнить Рона и Луизу. Если Эд Джиак навещал их, изображая сурового отца, это могло оставить по себе неизгладимые воспоминания.

Принятие решения, даже компромиссного, приносит определенное облегчение. Я позвонила старому другу и провела прекрасный вечер на Линкольн-авеню. И даже волдырь на левой пятке не помешал мне танцевать до полуночи.

Ранним утром я уже была готова, по крайней мере, для меня ранним. К девяти я сделала гимнастику. Игнорируя пробежку, я облачилась в темный деловой костюм, который, как предполагалось, придавал мне внушительный и компетентный вид в глазах сообщества. Я устояла Перед настойчивым лаем Пеппи и направилась на Южную сторону в очередной, третий раз за эти три дня. Вместо того чтобы спуститься вниз к побережью, я поехала этим утром по Западной автостраде, которая должна была привести меня в сердце индустриального района Кэлумет.

Прошло более века, с тех пор как армейские инженерные войска и Джордж Пульман вознамерились преобразовать протянувшиеся между озерами Кэлумет и Мичиган болота в индустриальный район — центр крупной промышленности. Конечно, это был не только Пульман, но также Андрэ Карнеги, Джуди Джери и множество более мелких магнатов, но все они внесли свой вклад в развитие района. Они освоили около четырех миль, замусорив этот район, напичкав его грязью, илом, вычерпанным из реки Кэлумет, отравив фенолом, маслами, сульфатами и кучей других веществ, о которых вы не только никогда не слыхали, но и не пожелали бы услышать.

Когда я съехала с автострады на Сто третью улицу, у меня возникло знакомое ощущение, словно я высадилась на лунный ландшафт или возвратилась на землю после ядерной зимы. Возможно, жизнь и существует в маслянистой грязи вокруг реки Кэлумет, однако это совсем не то, что можно рассмотреть в микроскоп или сквозь камеру Стивена Спилберга.

Здесь не увидеть ни деревьев, ни травы, ни птиц. Из животного мира представлены только изредка встречающиеся одичавшие собаки с выпирающими ребрами и красными от ярости и голода глазами.

Завод «Ксерксес» расположен в сердце бывших болот на Сто десятой улице восточнее Торренс. Здание старое, котлован закладывали еще в начале пятидесятых. С дороги я могла видеть вывеску «Ксерксес. Король растворителей». Ярко-красные буквы выцвели до неопределенно-розового, и монограмма в виде короны с двойным «икс» под ней почти исчезла.

Сработанные из бетонных блоков заводские корпуса вытянулись в форме гигантской подковы, обращенной своей выпуклой частью к реке Кэлумет. Способ, благодаря которому там изготавливали растворители, предполагал, что отходы поступают в контейнеры, размещенные на баржах, откуда они, разумеется, сливались в реку. Конечно, в нынешние времена уже не рискуют портить русло: когда проводилась акция «Чистой воды», «Ксерксес» вынужден был построить огромный отводной резервуар в лагуне для задержки отходов, а стены его отделать цементом, гарантировавшим наличие ненадежного барьера между водами реки и токсичными веществами.

Я припарковала автомобиль во дворе, усыпанном гравием, и осторожно двинулась, обходя вязкие маслянистые колеи, ко входу. Резкий запах навевал воспоминания о темном вестибюле. Он не изменился с тех пор, как мы с отцом приезжали и ждали здесь Луизу, если она пропускала свой автобус.

Я никогда не была в цехах завода. Вместо оглушающего шума работающих котлов, стоявшего в моем воображении, я оказалась в пустом коридоре, длинном и тускло освещенном, с бетонным полом и шлакоблочными стенами во всю высоту здания, вызывавшими такое ощущение, будто находишься на дне рудника.

Следуя по одному из ответвлений, я дошла до ряда комнатенок, расположенных вдоль стены. Перегородки были сделаны из того же прочного стекла, что и двери душевых. Я могла увидеть сквозь них силуэты и движение, но была не в состоянии различить конкретные фигуры. Я постучала в среднюю дверь. Никто не ответил, и я повернула ручку.

Я вошла в обшарпанную от времени длинную узкую комнату, обстановка которой, очевидно, не менялась со времени строительства, то есть уже лет тридцать пять. Оливково-серые шкафы картотеки, прислоненные к отделанным металлом панелям, тянулись вдоль стен, начинаясь прямо у дверей. С ветхого потолка, обитого акустическими плитами, свисали лампы дневного света.

Четыре женщины среднего возраста в ярко-красных рабочих халатах сидели у столов, поставленных в ряд. Они корпели над огромными кипами бумаг и документации, делая записи, передавая накладные, орудуя устаревшими скрепочными машинками и скоросшивателями с сизифовым упорством, но ловко перебирая бланки короткими толстыми пальцами. Двое из них курили. Запах табака, смешиваясь с запахом чего-то химического, стоял в этой мрачной комнате, и воздух был едок.

— Извините, что отрываю вас… — сказала я. — Я пытаюсь найти отдел кадров.

Ближайшая к двери женщина окинула меня тяжелым равнодушным взглядом.

— Они не нанимают. — Она вернулась к своим бумагам.

— Я не ищу работу, — терпеливо пояснила я. — Просто хочу поговорить с заведующим отдела кадров.

Все четверо взглянули на меня, оценивая мой костюм, мою относительную молодость и пытаясь понять, откуда я: из Управления по технике безопасности и санитарного контроля (УТБСК) или из Инспекции штата, а может, и федеральной. Женщина, которая ответила мне, тряхнула своими выцветшими волосами, кивнув в направлении двери, через которую я вошла.

— Через здание завода, — лаконично ответила она.

— Можно пройти через внутренние помещения или надо выйти и обойти вокруг?

Одна из курильщиц нехотя погасила сигарету и поднялась.

— Я провожу ее, — хрипло пояснила она.

Остальные дружно посмотрели на старые электрические часы над головами.

— Так считать, что у тебя перерыв? — спросила унылая женщина в черном.

Моя сопровождающая пожала плечами:

— Можно и так.

Остальные, казалось, были разочарованы: она опередила их, сообразив, как урвать у системы лишние пять минут. Одна из них поправила прическу, намереваясь тоже встать, но первая из говоривших строго сказала:

— Достаточно и одной провожатой.

Моя спутница вывела меня через дальнюю дверь. За ней находился ад, который я предполагала увидеть, как только вошла на завод. Мы оказались в тускло освещенном помещении, вытянутом вдоль всего здания. По потолку и через промежуток пониже проходили трубы из нержавеющей стали, поэтому возникало ощущение, что тебя подвесили за трос в стальном лабиринте. Из верхних труб маленькими струйками со свистом вырывался пар, наполняя пространство туманом. Большие красные надписи «Не курить» вдоль стен встречались через каждые тридцать футов. Огромные котлы были соединены трубами, а через определенные интервалы располагались гигантские баки, словно спроектированные для шабаша исполинских ведьм. Облаченные в белое фигуры обслуживающего персонала вполне могли сойти за ведовское отродье.

Хотя запах здесь казался значительно приятнее, чем снаружи, многие рабочие были в респираторах. Хотела бы я знать, что чувствует большинство из них, то есть те, у кого их не было, а также мы с моей сопровождающей. Ведь нам выпало идти через весь завод, хотя и кратчайшим путем.

Среди свиста и грохота я попыталась заговорить с ней, но она, очевидно, решила, что я какая-нибудь шпионка из УТБСК или что-то в этом роде, и уклонилась от ответа. Когда из верхнего клапана с грохотом вырвалась очередная мощная струя пара, я вздрогнула. Женщина лишь едва заметно улыбнулась, но ничего не сказала.

Искусно петляя в стенах лабиринта, она провела меня через весь завод к двери, выходившей в другой узкий коридор из шлакоблоков. Мы прошли дальше и свернули налево. В конце коридора она остановилась у двери с надписью «Столовая. Только для служащих».

— К мистеру Джойнеру туда дальше. Третья дверь справа. На ней написано «Администрация».

— Хорошо, благодарю за помощь, — ответила я, но она уже исчезла в дверях столовой.

Дверь с надписью «Администрация» также была сделана из прочного стекла, но комнаты за ней показались мне менее удручающими, чем преисподняя, где я обнаружила женщин-служащих. Ковровое, а не линолеумное покрытие устилало бетонный пол. Расписной потолок и облицовка стен создавали иллюзию жилого помещения, случайно возникшего в этом тоннеле из шлакоблоков.

Женщина в обычной одежде сидела за столом, на котором стоял вполне современный телефонный аппарат и не слишком современная электрическая пишущая машинка. Как и те чиновницы, с которыми я столкнулась, она была среднего возраста. Но кожа у нее была гладкой, с чуточку излишней косметикой, и одета она была если не модно, то с претензией — в розовую накрахмаленную английскую блузку. На шее бусы из искусственного жемчуга и такие же клипсы в ушах.

— Вам что-нибудь нужно, милочка? — осведомилась она.

— Я хотела бы видеть мистера Джойнера. Я не договаривалась о встрече, но мой визит займет не более пяти минут. — Я поискала в сумочке карточку и протянула ей.

Она хохотнула:

— О, милочка, не надейтесь, что я выговорю это.

Это вам не секретариат в Лупе, где секретарши засыпают вас вопросами на манер КГБ и только потом неохотно соглашаются выяснить, сможет ли вас принять мистер Такой-то. Она подняла трубку и сообщила мистеру Джойнеру, что пришла девушка, которая его спрашивает. Она еще раз коротко хохотнула и ответила, что не знает, а затем повесила трубку.

— Он там, внутри, — бодро проговорила она, указав через плечо себе за спину. — Средняя дверь.

Три маленьких кабинета находились позади нее, каждый около восьми квадратных футов. Дверь в первый из них была открыта, и я с любопытством заглянула. Там никого не было, только множество всяких бумаг на полках и столах, а стену занимали производственные графики, свидетельствовавшие, что это рабочий кабинет. Маленькая надпись на соседней двери гласила: «Джери Джойнер. Учет, безопасность, персонал».

Я отрывисто постучала и вошла.

Джойнер оказался молодым человеком лет, возможно, тридцати, с песочными волосами, остриженными так коротко, что они почти сливались с его розовой кожей. Он сосредоточенно склонился над кипой гроссбухов, но, когда я вошла, поднял голову. Лицо у него было прыщавое. Он улыбнулся, с беспокойством глядя на меня простодушными глазами.

— Благодарю, что нашли время встретиться со мной, — бодро начала я, пожимая его руку, и объяснила, кто я такая. — Я по личному делу, ничего общего с «Ксерксесом». Я пытаюсь найти двух мужчин, которые работали здесь в начале шестидесятых.

Я достала из сумочки листок с именами Джоя Пановски и Стива Ферраро и протянула ему. Затем я поведала о том, почему хочу разыскать их, сочинив что-то невразумительное о якобы свидетелях аварии. История, которую я заготовила, не сразу слетела у меня с языка: я выждала, пока он сам спросит, зачем мне эти люди. Геббельс считал, что люди способны поверить только в грандиозную ложь, я же, напротив, полагала, что чем скучнее ложь, тем правдивее выглядит сказанное. Я надеялась, что не последует ни одного вопроса.

Джойнер изучил карточку:

— Думаю, что эти парни работают не здесь. Мы держим на службе всего сто двадцать человек, поэтому я знаю всех по именам. Правда, я здесь только два года… поэтому, если они работали в шестидесятых…

Он обратился к картотеке и просмотрел несколько досье. Внезапно меня осенило: отсутствие каких-либо компьютерных терминалов на всем заводе казалось просто поразительным! А ведь большинство чиновников по кадрам или служащие бухгалтерии могли бы запрашивать необходимые данные на экран.

— Нет. Разумеется, у нас здесь есть место только для хранения текущих документов, как вы понимаете.

Он махнул рукой и нечаянно зацепил стопку гроссбухов. Все свалилось на пол. Нагнувшись, чтобы поднять их, он густо покраснел.

— Если кто-то увольняется, уходит на пенсию или еще что-то в этом роде, мы не занимаемся ими… вы понимаете, требование компании. Мы отправляем их документы в наш архив в Стикни. Хотите, чтобы я проверил там?

— Это было бы прекрасно. — Я встала. — Когда я могу позвонить? В понедельник не слишком рано?

Он заверил меня, что в понедельник будет в самый раз: он живет на западе и мог бы по пути домой сделать остановку и заглянуть в архив сегодня вечером. Он старательно пометил что-то у себя в карманной записной книжке и вложил в нее клочок бумаги с именами. Когда я покидала комнату, он уже вернулся к своим гроссбухам.

С меня хватило города. Я устала от его жителей и их суетной напряженной жизни. Приехав домой, я быстро переоделась в джинсы, взяла собранный накануне вечером рюкзак и вышла, прихватив собаку. Я решила провести уик-энд на Мичигане. Несмотря на то, что вода была холодной для купания и озеро бурлило, мы провели два оздоровляющих дня на пляже, бегая, играя, швыряя палки или читая, в зависимости от темперамента и индивидуальных вкусов каждого. Вернувшись в Чикаго поздно в воскресенье, я почувствовала, что моя голова основательно проветрилась. Я вернула собаку заботливому мистеру Контрерасу и отправилась спать.

Парню из отдела кадров в «Ксерксесе» я обещала позвонить утром, но когда я проснулась, то решила нанести ему визит лично. Если у него уже есть адреса Пановски и Ферраро, я могла бы тут же встретиться с ними и, возможно, прояснить все за одно утро. А если этот Джойнер забыл остановиться в архиве по дороге домой, то мой визит стимулирует его ответственность куда лучше, чем телефонный звонок. С вечера и в течение всей ночи лил дождь, и двор «Ксерксеса» превратился в маслянистую грязную лужу. Я припарковалась как можно ближе к боковому входу и проделала свой путь по грязи. В коридоре было холодно, как в подземелье, и я слегка дрожала, когда добралась до стеклянного входа в административный корпус. Джойнера в офисе не оказалось, но нелюбознательная секретарша с энтузиазмом направила меня в бухту, где он в тот момент руководил погрузкой. Я проследовала вниз по тоннелю к реке. Тяжелые стальные, с трудом открывавшиеся ворота вели в бухту. За ними лежал мир грязи и грохота.

Скользящие в пазах стальные двери, отделявшие погрузочную бухту, были распахнуты. В дальнем конце, там впереди, была река Кэлумет, заключенная в бетонные плиты. Ее солоноватые воды стали зелеными и мутными от ливня. В бурной воде неподвижно стояла баржа, груженная цементом. Бригада грузчиков перетаскивала большие бочки, катя их по бетонному полу с грохотом, отражавшимся от стальных стен.

Другая дверь выходила на погрузочную платформу. Несколько серебристых цистерн, выстроившись в очередь, принимали растворители, подававшиеся по трубчатому шлангу им в брюхо, и напоминали коров, подключенных к аппаратам машинного доения. Дизели вибрировали, наполняя воздух монотонным гулом, и было невозможно разобрать крики мужчин, которые двигались вокруг.

Я наблюдала за группой обслуживающих какой-то агрегат мужчин, окруживших человека с табличкой в руке. Свет в тоннеле был слишком тусклым, чтобы различить их лица, но я предположила, что человек в центре группы — Джойнер, и направилась к нему. Кто-то метнулся ко мне от цистерны и схватил за руку.

— Опасная зона, можно находиться только в защитной каске, — проревел он мне в ухо. — Что вы здесь делаете?

— Джери Джойнер! — прокричала я. — Мне необходимо поговорить с ним.

Он повел меня назад ко входу в тоннель и оставил там. Я следила, как он подошел к группе совещавшихся и постучал по руке одного из них, а затем кивком указал в мою сторону.

Джойнер положил табличку на бочку и побежал ко мне.

— О-о! — сказал он. — Это вы?

— Да, — не стала возражать я. — Я была здесь поблизости и подумала, не зайти ли вместо звонка. Я понимаю, что время для разговора не очень удачное… хотите, чтобы я подождала в вашем кабинете?

— Нет-нет. Я… ах, я не смог найти каких-либо данных об этих мужчинах и думаю, что они даже никогда не работали здесь.

Несмотря на тусклое освещение, я берусь утверждать, что его выпачканное лицо покраснело.

— Бьюсь об заклад, архив в беспорядке, — с сочувствующим видом произнесла я, — и ни у кого нет времени просмотреть и привести в порядок записи, пока вы работаете над производственным планом.

— Да, — живо согласился он. — Да, так оно и есть.

— Я — опытный следователь. Если бы вы дали мне что-то вроде разрешения, я смогла бы сама поискать там. Понимаете, посмотреть, не попали ли их досье в другие папки, проверить…

Он нервно шарил глазами по комнате.

— Нет-нет. Дела не в таком уж большом беспорядке. Эти парни просто никогда не работали здесь… А теперь я должен идти.

И он поспешно вышел, прежде чем я сумела сказать еще что-то. Я рванулась за ним вслед, но даже если бы я сумела проскочить мимо охранника, не думаю, что смогла бы придумать нечто убедительное, чтобы заставить Джойнера сказать мне правду. Я не знала его, не знала завода и понятия не имела, почему он решил обмануть меня.

Я медленно побрела по тоннелю к своей машине и по рассеянности ступила в маслянистую жижу, плотно облепившую мою правую туфлю. Я громко выругалась — эти туфли обошлись мне в сотню долларов. Когда я, сидя в автомобиле, попыталась почистить их, то посадила жирное пятно на юбку. Чувствуя обиду на весь мир, я в раздражении швырнула туфли на заднее сиденье и переобулась в кроссовки. Несмотря на то, что Кэролайн не посылала меня на завод, во всех своих проблемах я винила только ее.

Подъезжая к Торренс мимо вымирающих фабрик, которые выглядели еще более ужасно в дождливую погоду, я размышляла, а не звонила ли Луиза Джойнеру с просьбой не помогать мне, если я неожиданно появлюсь на его горизонте. Не думаю, чтобы ее мозги сработали в этом направлении, хотя… Она ведь посоветовала мне, чтобы я занималась своим делом. Однако что касается ее, то я занималась как раз своим делом. А может, Джиаки, сознавая свои права, подняли тревогу на «Ксерксесе»? Но я подумала, что они слишком недальновидны, чтобы вычислить, как я поведу расследование. Они помнили лишь то, как Луиза оскорбила их.

С другой стороны, если Джойнер не хотел говорить со мной об этих мужчинах, потому что у компании были с ними какие-то осложнения, — скажем, судебный процесс, — то он уже знал бы об этом, когда я приходила в пятницу. Но когда я говорила с ним в первый раз, он явно никогда даже не слышал этих имен. Вычислить это я, разумеется, не могла, но мысль о судебном процессе навела меня на другое соображение: я поняла, где еще можно поискать адреса этих мужчин. Ни Пановски, ни Ферраро не значились в телефонных справочниках, но старые списки регистрации избирателей административного округа могли еще сохраниться. Я свернула на Девяносто пятую улицу и направилась на Восточную сторону. Административные учреждения по-прежнему располагались в опрятном кирпичном доме на М-авеню. Вас могут привести в эти учреждения самые разнообразные нужды, начиная с вопросов о получении разрешения на стоянку до проблем с уплатами коммунальных услуг. Местные полицейские постоянно приходят туда с тем или иным вопросом. Несмотря на то, что деятельность моего отца распространялась на районы севернее Милуоки-авеню, я не раз приходила сюда с ним. Вывеска, гласившая «Арт Юршак, член городского управления, и Фредди Парма, член комитета административного района», занимавшая всю обращенную на север стену здания, осталась прежней. И за соседней дверью по-прежнему размещалось агентство безопасности, обеспечившее Арту вес в обществе.

Как смогла, я счистила грязь с туфель и снова надела их. С помощью пятновыводителя я привела в порядок свою юбку и вошла в здание. Я не знала никого из мужчин, слонявшихся по офису второго этажа, но, судя по их возрасту и солидной внешности, а также по костюмам, я решила; что они все из моего детства.

Мужчин было трое. Один — седой, куривший маленькую толстую сигару, которые когда-то служили символом шефа «Народной полиции», — был погружен в чтение спортивной хроники. Двое других — лысый и светловолосый с шевелюрой в стиле киноактера О’Нейла — заинтересованно беседовали о чем-то. Несмотря на разные прически, все трое выглядели удивительно похожими: выбритые лица, красные щеки, двойные подбородки и более сорока фунтов жира, небрежно нависающего над ремнями лоснящихся брюк.

Все искоса взглянули на меня, когда я вошла, но ничего не сказали: я была женщиной и незнакомкой. Если бы я была из службы майора, было бы уместно расположить меня к себе. А раз я никто, то я не смогу сделать для них что-нибудь полезное.

Говорившие продолжали обсуждать достоинства грузовых пикапов «чеви» — разновидности «форда». В здешних краях не покупали автомобилей иностранных марок. Это считалось неприличным по отношению к местной сталелитейной промышленности, где три четверти служащих были безработными.

— Эй! — громко сказала я.

Они посмотрели на меня без всякого интереса. Тот, что читал газету, даже не пошевелился, но я заметила, как он выжидающе развернул страницу.

Я пододвинула к себе вращающееся кресло.

— Я юрист, — сказала я, доставая визитную карточку из сумки. — Разыскиваю двух мужчин, которые, возможно, жили здесь примерно лет двадцать назад.

— Вам лучше обратиться в полицию, дорогая, здесь не бюро находок и не адресный стол, — отозвался лысый.

Газета в руках у седого одобрительно зашуршала.

Я хлопнула себя по лбу:

— Вот черт! А ведь вы правы. Когда я жила здесь прежде, Арту обычно нравилось оказывать общественности услуги такого рода. Ну что ж, это лишний раз показывает, как изменилось время.

— Да, ничего похожего на то, что было.

Выходило, что Белди (так звали одного из них) не прочь поораторствовать.

— Помимо денег, это потребует и организации кампании по розыску, — печально сказала я, — а это недешево, насколько я слышала.

Белди и Уити насторожились и обменялись взглядами: а не желаю ли я сделать благородное дело и сунуть им немного наличных, или я просто агент из федеральной ловушки самой последней модификации и, как мастер своего дела, надеюсь поймать Юршака, действуя через его людей.

Белди спросил:

— Почему вы ищете этих парней?

Я пожала плечами и заговорила безразличным тоном:

— Обычная рутина. Старая автомобильная авария, в которую они попали в восьмидесятом. Дело наконец выяснено, и есть решение: им причитается не так уж много — по двадцать пять сотен каждому. Не стоит того, чтобы разыскивать их, а если они уже на пенсии, то все равно получают свое.

Я поднялась, чтобы уйти, но я отлично знала, что в мозгах у каждого заработали маленькие калькуляторы. Читатель отложил до поры описание подвигов Мишеля Джордана и, держа газету на коленях, мысленно присоединился к упражнениям своих коллег. Они словно устроили телепатическое совещание, решая, на сколько они могут рассчитывать. Если на шесть сотен, то выйдет по две на каждого.

Оба кивнули, и Белди снова спросил:

— Как, вы сказали, их имена?

— Я не говорила. И вы, вероятно, правы — мне следовало бы для начала обратиться в полицию. — Я медленно направилась к двери.

— Эй, минуту, сестренка. Давай попробуем смеха ради, а?

Я обернулась и неуверенно посмотрела на них:

— Хорошо, если вы считаете… Это Джой Пановски и Стив Ферраро.

Уити встал и бодро подошел к полкам ящиков с картотекой.

Он попросил меня назвать имена по буквам. Шевеля губами, он читал старые списки регистрации избирателей довольно долго. Наконец он оживился:

— Здесь у нас последний год, когда был зарегистрирован Пановски, — это тысяча девятьсот восемьдесят пятый, а Ферраро — в тысяча девятьсот восемьдесят третьем. Почему вы не захватили с собой их квитанции? Мы могли бы передать им деньги через агентство Арта и проследить за получением. Заодно мы перерегистрировали бы этих ребят и избавили вас от лишней поездки.

— Вот здорово, благодарю, — чистосердечно сказала я. — К сожалению, я должна получить их подписи. — Я задумалась на минуту, а затем улыбнулась и сказала: — Вот что я предлагаю. Дайте мне их адреса, и я навещу их сегодня во второй половине дня. Уверена, что они все еще живут здесь. Затем в следующем месяце, когда чеки будут заверены, я смогу просто послать их вам сюда.

Они долго обдумывали мое предложение и наконец согласились, снова безмолвно. Все трое, похоже, пришли к выводу, что ничего плохого в моем предложении нет. Уити записал адреса Пановски и Ферраро большой толстой ручкой. Я сердечно поблагодарила его и направилась к двери.

Когда я открывала дверь, в помещение нерешительно вошел молодой человек. Он словно был не уверен, что его здесь ждут. У него были вьющиеся рыжеватые волосы и бледное лицо поразительной красоты. Темный шерстяной костюм выгодно подчеркивал его безупречную внешность. Я не помню, чтобы мне когда-нибудь доводилось видеть такого красавца. Он мог бы позировать, как Давид для статуи Микеланджело. Он скромно улыбнулся, и это придало его лицу неуловимое обаяние. В этот момент лицо его показалось мне необычайно знакомым.

— Привет, Арт. Твой старик уехал по делам в город, — сообщил Белди.

Молодой Арт Юршак! Большой Арт никогда не смотрелся так эффектно, но улыбка молодого человека помогла мне идентифицировать его. Я сразу вспомнила изображения его отца на плакатах.

Он покраснел:

— Что ж… Я только хотел просмотреть некоторые документы. Вы не возражаете?

Белди нетерпеливо дернул плечом:

— Вы компаньон в фирме отца, делайте что хотите, Арт. Думаю, не перекусить ли мне. Пойду куда-нибудь. Идешь, Фред?

Светловолосый и читатель газеты встали. Упоминание про еду прозвучало для меня как музыка. Даже детектив, работающий за скудную мзду, должен когда-то есть. Мы вчетвером покинули Арта, оставив его посреди комнаты.

Ресторан «Фратези» все еще находился в том месте, что я запомнила, — на углу Девяносто седьмой улицы и Эвинг-стрит. Габриела не одобряла их стряпню, потому что там подавали южноитальянскую кухню, а она любила знакомые ей с детства блюда Пьемонта, но готовили там хорошо, и туда обычно отправлялись по специальным поводам.

Обедавших в тот день было немного. Когда я была ребенком, лепные украшения вокруг фонтана приводили меня в восторг. Со временем они потеряли былую прелесть. Я узнала старую миссис Фратези, стоявшую за прилавком, но, ощутив, что здесь стало слишком грустно, я не назвалась, чтобы она не вспомнила меня. Я ела кочанный салат и переспевшие помидоры, а еще яичницу, которая была прямо воздушной и тщательно приправлена специями.

В маленькой дамской комнате в глубине ресторана я наконец счистила наиболее заметные пятна грязи со своей юбки. Я выглядела далеко не потрясающе, но, возможно, это больше соответствовало месту и случаю. Я заплатила по счету каких-нибудь четыре доллара и вышла. Не знаю, можно ли где-нибудь в Чикаго так славно перекусить меньше чем за четыре доллара.

За время обеда я перебрала в уме все возможные варианты знакомств с Пановски и Ферраро. Если они женаты и их жены с детьми дома, то они и слушать не захотят о Луизе Джиак. А может, и захотят. Может, это вернет их в давно минувшие счастливые дни юности. Наконец я решила, что мне следует ориентироваться по обстоятельствам.

Дом Стива Ферраро оказался ближе к ресторану, поэтому я сначала направилась туда. Он являл собой еще одно звено в бесконечной цепи хибарок на Восточной стороне, тоже обветшавших, как и большинство соседних. Террасу давно не подметали, как подметил мой критический хозяйственный глаз, и стекло в двери не мешало бы вымыть.

Прошло довольно долгое время, после того как я позвонила. Я нажала на звонок снова и, когда уже собиралась уйти, услышала, что внутреннюю дверь отпирают. На пороге показалась грузная пожилая женщина с редкими, коротко остриженными волосами.

— Да? — резко произнесла она с сильным интонационным акцентом.

— Извините, — начала я. — Cerso il signor Ferraro?[1]

Выражение ее лица несколько смягчилось, и она спросила по-итальянски:

— Что вам нужно от него? Ах, старое судебное дело, по которому ему могли бы наконец выплатить? Только ему или и его наследникам?

— Только ему, — твердо сказала я по-итальянски, но сердце мое упало. Следующие ее слова подтвердили мои опасения: il segnor Ferraro[2] был ее сыном, ее единственным ребенком. Он умер в 1984 году. Нет, он никогда не был женат. Он говорил однажды о какой-то девушке… они работали вместе, но madre de dio,[3] девушка уже имела ребенка, и «я вздохнула с облегчением, когда ничего не вышло».

Я дала ей свою карточку с просьбой позвонить мне, если она вспомнит еще что-нибудь, и поехала на Грин-Бэй-авеню, не испытывая особых надежд.

И снова на мой стук откликнулась женщина, только более молодого возраста, возможно, даже моих лет, но слишком уж мрачная и изнуренная, чтобы можно было судить с уверенностью. Она молча окинула меня холодным рыбьим взглядом, предназначавшимся агенту по страховке или Свидетелям Иеговы, и вознамерилась закрыть дверь перед моим носом.

— Я юрист, — быстро сказала я. — Ищу Джоя Пановски.

— Юрист какой-то… — пробормотала она презрительно. — Вы бы лучше справились о нем на кладбище «Королевы ангелов». Это как раз то место, где он провел последние два года. Вот вам и вся его история вкратце. Знаю я этого ублюдка, он, вероятно, притворился мертвым, чтобы сбежать с какой-нибудь из своих последних пташек.

Я не отреагировала на ее вспышку ярости.

— Извините, миссис Пановски. Это старое дело, которое было закрыто с некоторым опозданием. Речь идет о каких-то двадцати пяти сотнях долларов, на самом деле сумма, из-за которой не стоило и беспокоить вас.

Ее голубые глаза превратились почти в щелочки.

— Не так быстро, леди. В ваших руках двадцать пять сотен — я заслужила эти деньги. Я достаточно натерпелась с этим ублюдком, Бог свидетель! И когда этот тип умер, не оказалось даже никакой страховки.

— Не знаю, — ответила я обеспокоенно. — Его старший ребенок…

— Маленький Джой, — быстро подхватила она. — Родился в августе тысяча девятьсот шестьдесят третьего года. Сейчас он в армии. Я смогла бы сберечь эти деньги, пока он не вернется домой в следующем январе.

— Мне сказали, что был и другой ребенок… девочка, которая родилась в тысяча девятьсот шестьдесят втором году. О ней что-нибудь известно?

— Ну и ублюдок! — вскрикнула она. — Лживый коварный ублюдок! Он обманывал меня, когда был жив, и даже теперь, мертвый, все еще обманывает меня!

— Так вы знали о девочке? — спросила я, ужаснувшись мысли, что мой поиск может закончиться так просто.

Она покачала головой:

— Однако я знаю ублюдка Джоя. Он мог заделать дюжину детей, прежде чем обрюхатить меня маленьким Джоем, и если эта девушка думает, что она первая, то единственное, что я могу вам посоветовать, так это то, что вам лучше обойтись без объявления в «Литл Кэлумет таймс».

Я вынула двадцать долларов из сумочки и, небрежно помахивая ими, спросила:

— Мы, вероятно, могли бы продвинуться в решении этой проблемы. Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы сказать точно, был ли у него другой ребенок, прежде чем родился маленький Джой? Может быть, его брат знает? Или его священник?

— Священник? — захихикала она. — Мне пришлось приплатить только за то, чтобы захоронить его кости у «Королевы ангелов». — Однако она крепко задумалась, изо всех сил пытаясь не смотреть на деньги. Наконец сказала: — Вы знаете, кто может знать? Доктор на заводе. Он беседовал с ними со всеми каждую весну, брал у них кровь, записывал их истории. Знал о них больше, чем сам Бог, как однажды сказал Джой.

Она не смогла назвать мне его имени: если только Джой упоминал его, она не уверена, что вспомнит… столько прошло времени. Но она с достоинством взяла деньги и предложила мне заглянуть еще, если окажусь в этих краях.

— Я надеюсь, что не встречусь больше с чем-либо подобным, — добавила она с неожиданной бодростью. — Ничего из того, что касается этого ублюдка. Если бы мой отец не заставил его, он бы не женился на мне. И, между нами говоря, было бы куда лучше…

Луиза и Кэролайн как раз вернулись с диализа, когда я подъехала к их дому. Я помогла Кэролайн пересадить Луизу в кресло на колесах и довезти до крыльца по дорожке. Затем мы преодолели пять крутых ступенек, что заняло десять минут тяжких усилий. Луиза, грузно опираясь на мои плечи, медленно поднималась на одну ступеньку, затем отдыхала, чтобы набрать в грудь воздуха для восхождения на следующую.

Когда мы уложили ее в постель, дыхание у нее было поверхностным и затрудненным до удушья. Я слегка запаниковала, заслышав эти звуки. Кожа Луйзы приобрела багровый оттенок, однако Кэролайн обращалась с матерью ловко и умело. Она дала ей кислород, помассировала костлявые плечи, и Луиза снова начала дышать нормально. Невзирая на то, что Кэролайн нередко раздражала меня, я не могла удержаться от восхищения, дивясь ее неослабевающей готовности ухаживать за матерью.

Она оставила меня наедине с Луизой и вышла, чтобы приготовить ей легкую закуску. Луиза уже погружалась в сон, но имя доктора на «Ксерксесе» вспомнила почти мгновенно и с хриплым смешком: Чигуэлл. Они звали его Чигуэллом-блохой, потому что он брал у них кровь. Я подождала, пока она заснет покрепче, прежде чем освободить свою руку, стиснутую в ее костлявых пальцах.

Кэролайн хлопотала в столовой. Ее маленькое тело от волнения била дрожь.

— Каждый день я рвалась позвонить тебе, но заставляла себя не делать этого… Особенно на прошлой неделе, когда мама сказала мне, зачем ты приезжала и о том, что она приказала тебе не искать его.

Она жевала хлеб, намазанный арахисовым маслом, и слова ее звучали невнятно.

— Ты узнала что-нибудь?

Я покачала головой:

— Я нашла двух парней, которых она помнит лучше других, но оба они умерли. Возможно, один из них и мог быть твоим отцом, но у меня нет надежного способа узнать это. Моя единственная надежда — доктор с завода. По-видимому, он собирал все копии отчетов на служащих, и к тому же люди обычно рассказывают доктору о том, что не могут сказать больше никому. Есть также приказчик, который работал в бакалее на углу двадцать пять лет назад, но Кони не смогла вспомнить его имени.

Она уловила неуверенность в моем голосе.

— А тебе не кажется, что кто-то из этих парней мог быть интересующим нас лицом?

Я сморщила губы, пытаясь облечь свои сомнения в слова. Стив Ферраро хотел жениться на Луизе… и притом ребенок и все такое…

До, похоже, он познакомился с ней уже после рождения Кэролайн. Джой Пановски вроде похож на человека, который мог сделать Луизу беременной, а затем равнодушно бросить. Он подошел бы… Эта затравленная домохозяйка Кони, ее абсолютное невежество в вопросах секса… Луиза могла бы подпасть под очарование некоторой беспечности. Но в таком случае чего она так боится теперь? Если только она не усвоила эту особенность Джиаков испытывать панический ужас перед сексом, да еще настолько, что воспоминания о нем пугают ее. Но это предположение не соответствовало фактам моей памяти, сохранившей образ Луизы молодых лет.

— Не знаю, — наконец беспомощно сказала я. — У меня совершенно другое ощущение. — Мгновение я спорила с собой, потом добавила: — Думаю, тебе следует подготовиться к провалу операции. Я имею в виду, моему провалу… Если я ничего не узнаю от доктора или не разыщу этого приказчика, я намерена оставить эту затею.

Она беспомощно нахмурилась:

— Я рассчитываю на тебя, Вик.

— Не заводи опять одну и ту же пластинку хотя бы сейчас, Кэролайн. Я в тупике. Позвоню тебе через день-другой, и мы извлечем какую-нибудь информацию.

Было почти четыре — вечерний час пик. Улицы оказались запружены. К пяти тридцати я проехала еще только двадцать с чем-то миль. Когда я наконец добралась домой, меня остановил мистер Контрерас, чтобы получить объяснение, почему я позволила его бесценной собаке набраться репьев, рискуя золотистым хвостом. Собака вышла к нам и выразила готовность побегать. Я слушала обоих с прилежным терпением минут пять, но затем резко оборвала непрерывный поток слов мистера Контрераса и направилась к своей квартире на четвертый этаж.

Я сняла костюм и бросила его на пол в прихожей, разумеется, чтобы не забыть о нем утром, когда наткнусь, и отдать в чистку. Я не знала, что делать с туфлями, поэтому оставила их рядом с костюмом — возможно, чистильщик знает место, где их можно восстановить.

Пока наполнялась ванна, я извлекла стопку городских и пригородных справочников из-под пианино. В черте столицы и ее окрестностей Чигуэлл не значился. Вероятно, он умер. Или удрал на Майорку.

Я налила себе виски и отнесла его в ванную. Лежа наполовину погруженная в допотопную ванну, я предположила, что его имя может быть в медицинских справочниках. Я выбралась из ванны, пошла в спальню и позвонила Лотти Хершель, у которой была своя клиника на углу Ирвинг-парк и Дэтэн. Она уже уходила с работы, когда ее задержал мой звонок.

— Ты не можешь подождать до утра, Виктория?

— Да, вполне. Я просто хочу избавиться от этого наваждения как можно скорее.

Я вкратце живописала историю Луизы и Кэролайн.

— Если я сумею найти этого Чигуэлла, у меня останется только один последний след, по которому я поползу, а затем уж смогу вернуться к реальной жизни.

— Когда это так бывало? — сухо сказала она. — Ты, конечно, не знаешь первое имя этого человека или хотя бы его специальность? Разумеется, нет. Вероятно, производственная медицина?

Я слышала, как она листает страницы.

— Чен, Чессик, Чилдресс… Нет никакого Чигуэлла. Правда, у меня справочник не полный. Вероятно, такой есть у Макса. Почему бы тебе не позвонить ему? И почему ты позволяешь этой Кэролайн водить себя на поводке? Люди распоряжаются тобой только тогда, когда ты сама позволяешь им это, моя дорогая. — На этой бодрой ноте она повесила трубку.

Я попыталась связаться с Максом Левенталем, который был исполнительным директором госпиталя «Бет Изрейэль», но он взял отгул и на день уехал домой. Вполне рядовой случай для любого здравомыслящего человека. Только Лотти ежедневно оставалась в своей клинике до конца рабочего дня, да и работу детектива никогда не переделаешь затемно. Даже если она состоит лишь в том, чтобы радушно откликнуться на просьбу старой знакомой.

Я вылила остатки виски в раковину и надела свитер. Когда я нахожусь в возбужденном состоянии, самое лучшее для меня — это спорт. Я забрала Пеппи у мистера Контрераса — ни он, ни собака не были способны таить обиду. Когда мы с Пеппи, запыхавшись, вернулись домой, моя неудовлетворенность жизнью испарилась, все как рукой сняло. Старик нажарил свиных отбивных, и мы просидели до одиннадцати, попивая его граппу и премило болтая.

Утром я легко связалась с Максом. Он выслушал мою сагу со своей обычной осторожной предупредительностью, предложил подождать пять минут и вернулся с вестью, что Чигуэлл теперь на пенсии и проживает в пригороде Хинсдейл. Макс даже добыл его адрес и сообщил, что Чигуэлла зовут Куртис.

— Ему семьдесят девять лет. Если он будет неохотно говорить с тобой, ты не слишком уж жми на него, — закончил он полушутя.

— Куча благодарностей, Макс! Я стараюсь сдерживать свои животные импульсы, но старые люди и дети обычно будят во мне все самое худшее.

Он засмеялся и повесил трубку.

Хинсдейл — старинный городок, расположенный примерно в двадцати милях западнее Лупа. Высокие дома из дубового теса отличаются изысканностью. Разрастающийся во все стороны город постепенно поглотит этот оазис, как спрут. Конечно, это не самый традиционный район чикагской области, но в местечке царит атмосфера респектабельности и надежности, а это немало. Решив соответствовать обстановке, я надела черное платье с широкой юбкой и золотыми пуговицами. Кожаная папка довершила ансамбль. Я взглянула на свой деловой костюм, оставленный на полу в прихожей вчера вечером, и решила отложить заботу о нем на следующий день.

Когда едешь из города в северное или западное предместье, первое, что замечаешь, — идеальная чистота. Проведя день в Южном Чикаго, я почувствовала, что попала в рай. Несмотря на то, что деревья еще стояли без листвы, а трава была пожухлой и коричневатой, повсюду было прибрано и подметено. Здесь постарались в ожидании весны. Я была абсолютно уверена, что коричневые ковры станут зелеными, но не могла вообразить, что бы могло послужить импульсом к возрождению жизни в грязи и пыли окрестностей завода «Ксерксес».

Чигуэлл жил на самой старой улице недалеко от центра города. Дом был двухэтажным, в неогеоргианском стиле, и его деревянная обшивка белесо светилась в пасмурный день. Хорошо сохранившиеся желтые ставни и обработанные химическим составом стволы старых деревьев и кустарника навевали ощущение величавой гармонии. На улицу выходила закрытая терраса здания. Я прошла по мощеным каменным плитам вдоль кустов ко входу и позвонила.

Через несколько минут дверь открылась. Еще одна особенность, характерная для пригородов: когда вы звоните в колокольчик, люди открывают двери сразу, не изучая вас предварительно в «глазок» или щели.

Пожилая женщина в строгом темном платье стояла нахмурившись в дверном проеме. Похоже, ее мрачный вид был обычным для нее и не относился именно ко мне. Я живо и приветливо улыбнулась:

— Миссис Чигуэлл?

— Мисс Чигуэлл. Я знаю вас?

— Нет, мадам. Я профессиональный следователь, и мне хотелось бы поговорить с доктором Чигуэллом.

— Он не говорил мне, что ждет кого-либо.

— Что ж, мадам. Мы любим задавать наши вопросы без предупреждения. Если у людей бывает много времени на размышления, их ответы нередко оказываются нарочитыми. — Подойдя к ней ближе на несколько шагов, я достала карточку из сумки и протянула ей — «В. И. Варшавски. Служба финансовых расследований». — Достаточно просто сказать доктору, что я уже здесь. Я не задержу его более чем на полчаса.

Она не пригласила меня войти, но нехотя взяла карточку и ушла в дом. Я огляделась: вокруг такие же дома с вымытыми окнами и пустынная улица. И еще кое-что поражает вас в пригородах: вы словно высадились на лунный ландшафт. В промышленном или небольшом городе занавески в соседних окнах приходят в движение. Люди пытаются рассмотреть, что за странная женщина приехала к Чигуэллам. Звонки по телефону или пересуды в прачечной длятся потом по нескольку дней. Да, это их племянница. Вы помните, ну, та, мать которой отправилась в Аризону много лет назад… Здешние занавески не шевелились. Пронзительные голоса не утихомиривали дошкольников, играющих в «войну и мир». У меня возникло беспокойное ощущение, что я предпочла бы все же городскую жизнь со всеми ее шумами и пылью.

Мисс Чигуэлл материализовалась в дверях.

— Доктор Чигуэлл вышел.

— Это очень неожиданно, не правда ли? Когда вы ждете его обратно?

— Я… он не сказал. Должно быть, не скоро.

— В таком случае я дождусь его, — миролюбиво ответила я. — Не хотели бы вы пригласить меня зайти или предпочитаете, чтобы я ждала в машине?

— Вы должны уехать, — ответила она, помрачнев еще больше. — Он не хочет говорить с вами.

— Откуда вы это знаете? Если он вышел, то вы не сумели сообщить ему обо мне.

— Я знаю, кого мой брат желает видеть, а кого нет. Он сказал бы мне, если бы хотел вас видеть. — И она захлопнула дверь с такой силой, что досталось и двери, и толстому коврику перед ней.

Я вернулась в машину и вывела ее на то место, откуда ее можно было заметить, выглянув из их входной двери. По радио передавали цикл песен Хуго Вольфа. С полузакрытыми глазами я откинулась на сиденье, наслаждаясь голосом Кетлин Беттл и пытаясь угадать, о чем же это не желает говорить со следователем Куртис Чигуэлл, коли она так разволновалась.

За те полчаса, которые я прождала, сидя в машине, на улице появился только один человек. Это была не кто иная, как мисс Чигуэлл. У меня возникло такое ощущение, словно я присутствую на киносъемках и происходящее не имеет ко мне ровным счетом никакого отношения. Ступая по вымощенной каменными плитами тропинке, пожилая дама направилась к моей машине. Ее худощавое тело было сухим и крепким и напоминало каркас зонтика. Я вежливо вышла к ней навстречу.

— Я попросила бы вас уехать, молодая леди.

Я покачала головой:

— Общественная собственность, мадам. Нет такого закона, что запрещает мое присутствие здесь. Я не включаю на всю громкость музыку и не торгую наркотиками. Я не делаю ничего, что может быть истолковано законом как нарушение.

— Если вы сейчас же не уедете отсюда, я вызову полицию, как только вернусь в дом.

Я восхищалась ее смелостью: в семьдесят с лишним лет противостоять молодой незнакомке — для этого требуется немало мужества. В ее тусклых глазах читались страх и решимость одновременно.

— Я судебный исполнитель, мадам. И я буду счастлива объяснить полиции, почему я хочу поговорить с вашим… братом. Он ведь вам брат?

Это была правда, но лишь отчасти. Любой лицензированный юрист является судебным исполнителем, но я предпочитаю никогда не разговаривать с полицией, особенно в пригородах, ибо они в принципе ненавидят городских детективов. К счастью, мисс Чигуэлл, впечатлившись моими повадками профессионала, не потребовала предъявить значок или удостоверение. Она поджала губы так, что они почти исчезли на ее худом лице. Ей ничего не оставалось, как вернуться в дом.

Едва я опять устроилась в машине, как она снова вышла на тропинку и энергичным кивком подозвала меня. Когда я догнала ее и присоединилась к ней около дома, она заявила резким тоном:

— Он примет вас. Конечно, он был здесь все это время. Я не хотела потакать его лжи, но после стольких прожитых лет бывает так трудно… Он мой брат. Мой близнец, поэтому я слишком много и слишком долго мирилась с его плохими привычками. Но, впрочем, вам это скорее всего неинтересно.

Мое чувство восхищения ею возросло, но я не знала, как его выразить, чтобы не прозвучало высокомерно и покровительственно. Я молча последовала за ней в дом. Мы прошли в прихожую, которая напоминала гараж. Подле двери стояла аккуратно прислоненная к стене шлюпка, а рядом с ней выстроились в ряд садовые принадлежности и инвентарь.

Мисс Чигуэлл повела меня по коридору в гостиную. Это оказалась небольшая, хороших размеров комната с ситцевой драпировкой и обивкой, а также камином из розового мрамора. Она ушла позвать брата, а я осмотрелась вокруг. Посреди каминной полки стояли красивые старинные часы в виде морды животного и с латунным языком вместо маятника. По бокам размещались фарфоровые безделушки — пастушки, музыканты с лютнями. Несколько старых семейных фотографий были выставлены на резных полочках по углам. На одной из них маленькая девочка в накрахмаленной матроске, гордая, стояла рядом с отцом перед парусной лодкой.

Мисс Чигуэлл вернулась, сопровождаемая братом, и было очевидно, что они спорили. Его щеки, более округлые, чем ее, покрылись красными пятнами, а губы были плотно сжаты. Она начала представлять меня, но он резко перебил ее:

— Я не нуждаюсь в том, чтобы ты устраивала мои дела, Клио. Я вполне способен сам позаботиться о себе.

— Мне бы хотелось услышать, что ты совершил и когда, — с горечью произнесла она. — Если у тебя возникли какие-то затруднения с законом, то я хочу услышать об этом сейчас, а не в следующем месяце или когда ты наберешься достаточно мужества, чтобы самому рассказать об этом.

— Извините, — вмешалась я. — Кажется, я некорректно поставила вопрос. Затруднений с законом нет, насколько мне известно, мисс Чигуэлл. Просто мне нужна некоторая информация об отдельных лицах, которые некогда работали на заводе «Ксерксес» в Южном Чикаго. — Я повернулась к ее брату. — Мое имя Виктория, доктор Чигуэлл. Я адвокат и частный следователь. Меня пригласили посодействовать в исходе судебного процесса, согласно решению которого постановлено передать деньги в распоряжение Джоя Пановски.

Он проигнорировал протянутую мною руку. Тогда я осмотрелась вокруг и выбрала кресло поудобнее, чтобы сесть. Доктор Чигуэлл продолжал стоять. Своей осанкой он походил на сестру — словно аршин проглотил.

— Джой Пановски работал на заводе «Ксерксес», — продолжала я, — но он умер в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году. Казус в том, что некая Луиза Джиак, которая работала вместе с ним, имеет ребенка, и отцом этого ребенка мог быть Пановски. Ребенку также предназначается доля наследства, но мисс Джиак очень больна, она без сознания, и мы не можем получить от нее четкого ответа, кто же был отцом ее ребенка.

— Я не могу помочь вам, молодая леди. Я не помню ни одного из этих имен.

— Ну что ж, хорошо, понимаю. Однако на протяжении ряда лет вы брали кровь у сотрудников и вели медицинские карты всех служащих. Если бы вы всего лишь вернулись к своим записям и просмотрели их, вы могли бы найти…

Он прервал меня со злостью, которая меня удивила:

— Я не знаю, кто говорил вам такое, но это абсолютная ложь. Я не хочу, чтобы меня беспокоили, тем более в моем собственном доме. Вы уйдете прямо сейчас, или я вызову полицию. И если вы судебный исполнитель, то сумеете объясниться с ними, будучи арестованной. — Он повернулся и, не дожидаясь моего ответа, вышел из комнаты.

Клио Чигуэлл проследила за ним испуганным взглядом, и лицо ее помрачнело еще больше.

— Вы должны уйти.

— Он же делал им анализы, — сказала я. — Почему он так разволновался?

— Я ничего об этом не знаю, но вы не вправе просить его нарушить тайну врачебной этики. Вам лучше уйти, если вы не желаете объясняться с полицией.

Я медленно поднялась с кресла, стараясь казаться как можно более бесстрастной в подобных обстоятельствах.

— У вас есть моя карточка, — сказала я, стоя в дверях. — Если что-нибудь придет вам на ум, позвоните мне.

Пошел мелкий дождь, почти изморось, а я все сидела в машине, наблюдая, как мельчайшие капельки разбиваются о переднее стекло. Спустя некоторое время я включила двигатель, надеясь добыть хоть чуточку тепла благодаря вибрирующему мотору.

Что же так смутило Чигуэлла? Имя Пановски? Или мое? А может, ему позвонил Джойнер и предупредил, что следует остерегаться всяких польских детективов и вопросов, которые они могут задать? Нет, это скорее всего неверно. Если бы это было так, то Чигуэлл вообще не согласился бы встретиться со мной. К тому же в любом случае Джойнер не мог знать Чигуэлла. Доктору почти восемьдесят, и он, должно быть, уже давно вышел на пенсию к тому времени, когда Джойнер начал работать на заводе, то есть два года назад. Пожалуй, его насторожило упоминание Пановски или Луизы.

Но почему?

Меня все больше заботило, что же узнала Кэролайн и о чем не потрудилась сообщить мне. В живых подробностях я вспомнила ту зиму, когда Кэролайн уговорила меня опротестовать извещение о выселении в пользу Луизы. После недельной беготни между судом и домовладельцем я наткнулась за заметку в «Санди таймс», которая называлась «Нетипичные подробности» и была посвящена неутомимой шестнадцатилетней Кэролайн и созданной ею суповой кухне, для организации которой она добывала средства, сдавая помещение в субаренду. За десять лет, прошедших до той зимы, это был один из многих и последний крик Кэролайн о помощи, на который я откликнулась, и я уже начала думать, что мне предстоит возиться с ее проблемами, пока ей не стукнет двадцать.

Я обнаружила на заднем сиденье «Клинекс» и нашла полотенце, которым вытиралась на пляже прошлым летом. Почистив ветровое стекло, я наконец включила передачу и направилась к автостраде. Я разрывалась перед выбором: позвонить ли Кэролайн и сообщить о своем решении прекратить расследование или удовлетворить свое странное, почти детское любопытство, попытавшись узнать, что же так сильно смутило Чигуэлла.

В конце концов я не сделала ни того, ни другого. Когда я наконец добралась до своего офиса, проделав нелегкий путь по запруженным улицам полуденного Лупа, на столе меня поджидала пачка писем от нескольких клиентов, сформулировавших различные проблемы, которым я позволила ускользнуть от своего внимания, пока занималась делами Кэролайн. Одно письмо было от постоянного покупателя, который нуждался в получении гарантии на приобретенный компьютер. Я переадресовала послание своему приятелю, эксперту по компьютерам, и вскрыла другой конверт. Все письма содержали просьбы об обычных финансовых расследованиях, то есть касались моей прямой профессиональной занятости, обеспечивавшей мне кусок хлеба с маслом. Было приятно поработать над чем-то таким, в чем я хорошо разбираюсь и одновременно способна была вынести суждение, и я предвкушала, как в поисках решения проведу остаток дня, изучая документы в «Стейт оф Иллинойс-Билдинг».

Я вернулась в офис около семи, чтобы напечатать отчеты, сулившие мне пять сотен долларов, так как оба клиента платили незамедлительно. Я намеревалась послать им ответы по почте наложенным платежом.

В тот момент, когда я барабанила на своей старенькой «Олимпии», зазвонил телефон. Я взглянула на часы — было почти восемь. Ошиблись номером? Кэролайн? А может, Лотти? На третьем звонке я подняла трубку, опередив службу ответа.

— Мисс Варшавски? — Я услышала голос пожилого человека, слабый, вибрирующий.

— Да, — ответила я.

— Пожалуйста, я хочу поговорить с мисс Варшавски. — Несмотря на некоторое дрожание в голосе, человек говорил уверенно, тоном, присущим руководителю.

— Я у телефона, — сдерживая нетерпение, проговорила я: я пропустила обед и мечтала о стейке и порции виски.

— Мистер Густав Гумбольдт желает видеть вас. На какое время вам было бы удобно назначить встречу?

— Вы можете сказать мне, зачем я ему понадобилась?

Я вернула каретку на один знак, чтобы замазать опечатку белилами. Как выяснилось, куда труднее найти замазку для исправлений и ленту для пишущей машинки, чем купить современный принтер. Я осторожно поставила флакон на место, дорожа его содержимым.

— Насколько я понимаю, это конфиденциальное дело, мисс. Если вы свободны сегодня вечером, он мог бы встретиться с вами не откладывая. Или завтра в три.

— Минутку, я взгляну, что там у меня на сегодня.

Я отложила трубку и взяла с полки справочник «Кто есть кто в чикагской торговле». Статья, посвященная Густаву Гумбольдту, составляла полторы колонки. Родился в Бремерхавене в 1904 году. Эмигрировал в 1930 году. Председатель и руководитель акционерной компании «Гумбольдт кэмикел», основанной в 1937 году; имеет заводы в сорока странах; в 1986 году объем продаж составил восемь биллионов долларов; активы — десять биллионов; штаб-квартира корпорации находится в Чикаго. Ну разумеется, я миллион раз проходила мимо Гумбольдт-Билдинг, бывая на Медисон-стрит, и помню это старое здание, лишенное каких-либо архитектурных излишеств, помпезного входа и вестибюля, так характерных для современных учреждений.

Я вновь взяла трубку.

— Я смогла бы сегодня вечером около девяти тридцати, — предложила я.

— Это было бы прекрасно, мисс Варшавски. Адрес — Роэноук-Билдинг, тринадцатый этаж. Мы обяжем привратника присмотреть за вашей машиной.

Роэноук — почтенная старая «вдовушка» на Оук-стрит, одна из шести или семи построек, вытянувшихся в ряд вдоль Мичиган-авеню и обращенных торцами к озеру. Все эти здания выросли здесь в начале века, призванные служить обиталищем для всяких там маккормиков, свифтов и им подобных, короче, для «сливок» общества. В наши дни там можно поселиться, если есть лишний миллион долларов, чтобы вложить его в жилье, и если вы относитесь к членам британской королевской семьи. После года или двух интенсивной проверки вам, может быть, позволят проживать в этом районе.

Я установила рекорд скорости, печатая двумя пальцами, ибо к восьми тридцати уже вложила отчеты и квитанции в конверты. Разумеется, я была вынуждена отказаться от виски и стейка. Мне не хотелось выглядеть тупой и сытой во время предстоящей встречи с незнакомцем, кто бы он ни был. Но зато у меня еще оставалось время, чтобы слегка перекусить — скажем, суп и салат, — тем более что мне не надо было беспокоиться о месте для парковки и тратить драгоценные минуты на поиск удобной стоянки.

Я направилась в маленький итальянский ресторанчик, что находился вверх по Уобош от моего офиса. Заскочив в туалетную комнату, я обнаружила, что мои волосы закудрявились от утреннего дождя, но, по крайней мере, черное платье все еще выглядело опрятным и деловым. Я наложила легкий, почти бесцветный макияж и, сев за руль, вывела свой автомобиль из подземного гаража.

Было почти девять тридцать, когда я лихо развернулась под зеленым козырьком Роэноука. Привратник, безупречный в своей ладно пригнанной зеленой ливрее, учтиво приветствовал меня легким наклоном головы, когда я назвала свое имя.

— A-а, мисс Варшавски… — Голос его был мелодичным, а тон добродушным. — Мистер Гумбольдт ждет вас. Не дадите ли мне ваши ключи от машины?

Он провел меня в вестибюль. Более современные здания, возведенные для нынешних нуворишей, сверкают стеклом и хромированной отделкой. Их отличают огромные, прекрасно оборудованные холлы с драпировками. А Роэноук построили, когда труд был дешевым и одновременно более искусным. Пол был выложен замысловатой мозаикой в виде геометрических фигур, а отделанные деревянными панелями стены украшали барельефы из плоских египетских фигур.

Пожилой мужчина, тоже в зеленой ливрее, сидел в кресле у двойных деревянных дверей. Когда я вошла, сопровождаемая привратником, он поднялся нам навстречу.

— Молодая леди к мистеру Гумбольдту, Фред. Я дам им знать, что она уже здесь, если ты поднимешь ее наверх.

Фред отпер двери — здесь не было дистанционного управления — и величавой походкой вошел в лифт. Я последовала за ним в просторную кабину с пестрым ковром на полу и обитой плюшем лавочкой-банкеткой у задней стены. Вальяжно усевшись на нее, я небрежно закинула ногу на ногу, словно обслуживание в персональном лифте было для меня обычным явлением.

Двери распахнулись, и передо мной открылся холл, который вполне мог бы служить фойе в шикарном особняке. Стены и пол были выполнены из светлого мрамора с розовыми прожилками, а под ногами лежали живописно разбросанные персидские коврики, сотканные, вероятно, еще в те времена, когда дед Аятоллы был ребенком. Такие же коврики были развешаны тут и там по стенам. Создавалось такое ощущение, что холл образует крытый портик с лифтом в центре, однако, прежде чем, ступая на цыпочках, я успела приблизиться к мраморной статуе в левом углу, чтобы хорошенько рассмотреть ее, прямо передо мной открылась задрапированная деревянная дверь.

В проеме стоял пожилой мужчина. Его череп казался почти розовым в ореоле густых, абсолютно белых волос. Он едва склонил голову — знак вежливого поклона, — но его голубые глаза смотрели холодно и отрешенно. Ощутив торжественность момента, я не оробела, но выудила из сумки карточку и молча подала ему.

— Прекрасно, мисс. Мистер Гумбольдт сейчас примет вас. Не соблаговолите ли последовать за мной?

Он двигался медленно, то ли из-за возраста, то ли благодаря его собственному представлению о том, с какой скоростью должен перемещаться дворецкий, вследствие чего мне хватило времени поглазеть по сторонам, что, как я полагаю, не относится к хорошим манерам. Дойдя до середины коридора, он открыл дверь слева и придержал ее, чтобы я вошла. Увидев книги, сплошь занимавшие три стены от потолка до пола, и массивную мебель из красной кожи перед камином, я безошибочно сообразила, что мы попали в библиотеку. Цветущий мужчина, крупный, но не тучный, сидел у камина с газетой в руках. Заслышав, как открылась дверь, он отложил газету и поднялся:

— Мисс Варшавски! Как это мило с вашей стороны прийти, не будучи извещенной загодя. — Он протянул мне крепкую ладонь.

— Не стоит благодарности, мистер Гумбольдт.

Он подвел меня к кожаному креслу. Из сведений в справочнике «Кто есть кто» я знала, что ему восемьдесят четыре года, однако, судя по виду, ему, вне всякого сомнения, можно было дать шестьдесят. Его густые волосы сохранили свой цвет. Передо мной стоял блондин с ясными голубыми глазами и гладким лицом, почти лишенным морщин.

— Антон, принеси нам коньяку. Вы пьете коньяк, мисс Варшавски? В таком случае наше общение будет приятным.

Дворецкий исчез, возможно, минуты на две, в течение которых мой хозяин учтиво осведомился, не слишком ли жарок огонь в камине. Антон вернулся с графином и рюмками, наполнил их и осторожно поставил графин в середине небольшого столика справа от Гумбольдта. Затем он начал манипулировать каминными щипцами, и я догадалась, что ему так же любопытно узнать, как и мне, чего же хочет мистер Гумбольдт. Ему понадобился предлог, чтобы задержаться, но Гумбольдт коротко велел ему исчезнуть.

— Мисс Варшавски, я хочу предложить вам для обсуждения довольно деликатное дело и прошу вашего снисхождения, если мне не удастся провести его с максимальным тактом. Я прежде всего промышленник, а люди моего склада свободнее чувствуют себя в кругу химиков и инженеров, нежели среди прекрасных молодых женщин.

Он поселился в Америке, будучи уже взрослым, и потому даже спустя шестьдесят лет у него остался небольшой акцент.

Я скептически улыбнулась. Коли владелец империи, обладатель десяти биллионов долларов, начинает с извинений за свою манеру общения, то надо держать ухо востро.

— Я уверена, что вы недооцениваете себя, сэр.

Он быстро искоса взглянул на меня и позволил себе издать короткий лающий смешок:

— Я вижу, вы осторожная женщина, мисс Варшавски.

Я с удовольствием потягивала коньяк. Он был обворожительно мягким. Я гордилась тем, что меня вызвала для приватных консультаций такая персона, и возблагодарила себя, наслаждаясь золотистым напитком.

— Я могу быть безрассудной, когда это нужно, мистер Гумбольдт.

— Хорошо. Очень хорошо. Итак, вы — частный детектив. И вы считаете, что эта работа позволяет вам быть одновременно и осторожной, и безрассудной?

— Мне нравится быть хозяйкой самой себе. И у меня нет желания ощущать это в тех масштабах, которых достигли вы.

— Ваши клиенты очень высокого мнения о вас. Буквально сегодня я говорил с Гордоном Фертом, и он упомянул, как благодарно вам правление «Аякса» за ваши услуги.

— Мне доставляет удовольствие слышать подобное, — ответила я, откинувшись в кресле и сделав еще глоток.

— Разумеется, Гордон делает много для моей уверенности.

Ну разумеется: Густав звонит Гордону и сообщает, что ему необходимо подстраховаться этак на тысячу тонн, и Гордон отвечает: «несомненно», а затем тридцать молодых мужчин и женщин работают в течение месяца по восемьдесят часов в неделю, и благодаря их совместным усилиям эти двое через некоторое время радушно пожимают друг другу руки, например, в «Стандарт клаб», и благодарят друг друга за собственные хлопоты.

— А посему я подумал, что смогу помочь вам с одним из ваших расследований. Выслушав восхваления Гордона в ваш адрес, я понял, что вы умны, осторожны и, похоже, не злоупотребляете информацией, полученной вами конфиденциально.

Я с трудом сдержалась, чтобы не подскочить в кресле и не залить коньяком подол платья.

— Мне трудно представить, где могли бы пересечься сферы нашей деятельности, сэр. Между прочим, это самый восхитительный коньяк… Он напоминает мне великолепный нектар превосходной выдержки.

В ответ на это Гумбольдт рассмеялся от души:

— Прекрасно, моя дорогая мисс Варшавски. Прекрасно. С такой выдержкой отреагировать на мое предложение, а затем еще и похвалить мой напиток, сопроводив упоминание о его достоинствах невероятно утонченным оскорблением! Я мог бы убедить вас перестать быть хозяйкой самой себе, предложив работать на меня.

Я улыбнулась и сделала глоток:

— Я люблю комплименты, как и все мы, впрочем. У меня был трудный день, и я могу по праву насладиться похвалой. Но я уже начинаю недоумевать: так кто кому способен помочь? Я сочла бы за привилегию возможность услужить вам.

— Полагаю, мы оба могли бы услужить друг другу. Вы поинтересовались, где пересекаются сферы нашей деятельности, — прекрасное выражение. И ответ таков: в Южном Чикаго.

На мгновение я задумалась. Конечно, мне следовало бы знать, что «Ксерксес» является частью «Гумбольдт кэмикел». Так повелось, что обычно я думала о Южном Чикаго как об одном из островков в мире моего детства. И естественно, что, когда позвонил Антон, я не уловила никакой связи.

Я пояснила, какие параллели я провожу с Южным Чикаго, и Гумбольдт снова кивнул:

— Очень хорошо, мисс Варшавски. Химическая промышленность внесла огромный вклад в военные достижения. Я имею в виду Вторую мировую войну. А исследования в области вооружений, в свою очередь, побудили научные изыскания и развитие промышленности в грандиозных масштабах. А также появление большинства видов продукции, которые всем нам — я имею в виду «Доу», «Циба», «Империал кэмикел» — обеспечивают сегодня кусок хлеба с маслом. А они восходят к тем исследованиям, которые мы начинали еще тогда. Один из немногочисленных фумигантов, то есть 1,2-дихлорэтанов, является одним из великих открытий Гумбольдта. А последний как раз позволил мне завоевать имя. — Он поднял руку, словно прерывая самого себя. — Вы не химик. Это должно быть вам совсем не интересно. Но мы назвали свою продукцию «ксерсин». Именно благодаря ксерсину, конечно же, и открыли в тысяча девятьсот сорок девятом году завод в Южном Чикаго. Моя жена была художницей. Она разработала нашу марку, наш торговый знак: корона на пурпурном фоне.

Он умолк, чтобы предложить мне следующую порцию коньяку, указав на графин. Я не хотела выглядеть невоздержанной, но, с другой стороны, мой отказ мог показаться неучтивым.

— Так вот, этот завод в Южном Чикаго положил начало международной экспансии Гумбольдта, а это всегда имело для меня огромное значение. Поэтому, даже невзирая на то, что сам я больше не занимаюсь этим непосредственно и не бегаю изо дня в день на службу в компанию — у меня есть внуки, мисс Варшавски, и любой пожилой человек рядом с молодыми воображает себя молодым, — мои люди знают, что я пекусь об этом заводе. А посему, когда прелестный молодой детектив начинает проявлять любопытство к моему детищу и задавать разные вопросы, эти люди, естественно, докладывают мне.

Я покачала головой:

— Сожалею, что они напрасно встревожили вас, сэр. Я не проявляю любопытства к заводу. Я всего лишь пытаюсь найти кое-кого из мужчин, имеющих отношение к частному расследованию. По какой-то причине ваш мистер Джойнер — заместитель по кадровым вопросам — возжелал, чтобы я поверила, будто они никогда у вас не работали.

— И вы разыскали мистера Чигуэлла. — Его глубокий голос понизился до едва слышного бормотания.

— Который, как оказалось, был куда более раздражен моими вопросами, чем молодой Джойнер. Я даже не могла избавиться от мысли, а не связано ли это дело с его именем и не гложет ли его теперь, в старости, совесть, отягощенная грехами молодости.

Гумбольдт держал в руке рюмку и продолжал смотреть на огонь сквозь стекло.

— Как стремятся люди оберегать вас, когда вы становитесь стары, и как они хотят, чтобы вы знали, что они заботятся о ваших интересах! — Он адресовал это восклицание стеклу. — И сколько проблем они напрасно создают! А эти постоянные разногласия с моей дочерью?.. Одно из наиболее естественных беспокойств. — Он повернулся ко мне. — У нас были проблемы с этими мужчинами… Пановски и Ферраро. Достаточно серьезные, как вы понимаете, раз уж даже я помню их имена… среди пятидесяти тысяч служащих, рассеянных по всему свету. Они занялись вредительством на заводе. Правда, неудачным. Вредительством продукции фактически, ибо нарушили равновесие в смеси настолько, что мы получали существенные выбросы в виде пара и осадка, которые забивали поточные трубы. Чтобы все прочистить, мы вынуждены были трижды останавливать производство в тысяча девятьсот семьдесят девятом году. Год расследований ушел на то, чтобы выяснить, что стоит за этим. Они оба и еще двое других были уволены, а затем буквально преследовали нас, грозя судом за незаконное увольнение. Это был кошмар. Сущий ад! — Он поморщился и осушил свою рюмку. — Поэтому, когда вы появились, мои люди, естественно, предположили, что вас подослали некоторые не слишком щепетильные юристы из тех, что стремятся бередить старые раны. Но от моего друга Гордона Ферта я узнал, что это может быть совсем не так. Я решил рискнуть и пригласить вас сюда. И рассказал вам всю эту историю. И надеюсь, что я прав, полагая, что вы не собираетесь бежать к какому-нибудь представителю законности и уверять его, будто я пытался подкупить вас или что-то в этом роде.

— Подкуп — это было бы замечательно! — ответила я, прикончив свой напиток и покачав головой в ответ на предложение очередной порции. — И в свою очередь, могу благополучно заверить вас, что мои расспросы не имеют ничего общего с любой из тяжб этих мужчин, в которые они могли быть вовлечены. Это совершенно частное дело.

— Что ж, если это касается служащих «Ксерксеса», то я могу проследить, чтобы вам предоставили любую помощь, которая понадобится.

Я не люблю открывать дела своих клиентов. Особенно заинтересованным лицам. Но в конце концов я решилась рассказать ему: это был наипростейший способ добиться помощи. Разумеется, не во всех подробностях. Ни о Габриеле, ни о моем и ее сидении с ребенком, ни о настойчивой просьбе Кэролайн, ни о ярости Джиаков. Однако о том, что Луиза умирает, а Кэролайн желает знать, кто был ее отцом, но Луиза не хочет, чтобы ее дочь узнала это, я должна поведать.

— Я европеец и старомоден, — сказал он, когда я закончила свой рассказ. — Мне не нравятся девушки, которые не уважают желания своих матерей. Но если вам это поручили, значит, ничего не поделаешь. И вы считаете, что она могла предупредить Чигуэлла, зная, что он был врачом на заводе? Что ж, я позвоню и спрошу его. Он, вероятно, сам не захочет говорить с вами. Следовательно, моя секретарша позвонит вам через несколько дней и проинформирует вас.

Я почти опьянела. Соскользнув к краю кресла, чтобы встать не опираясь о подлокотники, я поднялась и обрадовалась, когда обнаружила, что могу идти ровно и выпитый коньяк не оказывает никакого воздействия. Если мне удастся еще и выбраться за дверь, не задев и не столкнув какое-нибудь бесценное произведение искусства, я уж точно сумею вести машину и доберусь до дома.

Я поблагодарила Гумбольдта и за коньяк, и за помощь. Он с усмешкой отклонил мою благодарность:

— Мне было приятно, мисс Варшавски, пообщаться с привлекательной молодой женщиной, да еще такой, которая достаточно бесстрашна, чтобы отстаивать свою точку зрения в разговоре со старым зубром. Вы непременно должны навестить меня опять, когда будете в наших краях.

Антон поджидал меня за дверьми библиотеки, чтобы проводить до лифта.

— Извините, — сказала я, когда мы вышли в вестибюль, — но я обещала не рассказывать о содержании нашей беседы.

Он неудачно притворился, будто не расслышал, и с отчужденным видом вызвал лифт. Я не знала, как поступить с привратником, чтобы получить свою машину, но когда я в порядке эксперимента предоставила в его распоряжение пятидолларовую банкноту, она мигом исчезла в его лапе, и он услужливо усадил меня в автомобиль, почему я и уехала, чувствуя себя намного лучше.

Путь до дома я проделала, размышляя о том, почему мне лучше оставаться частным детективом, чем быть миллиардером-химиком. Перечень преимуществ оказался куда длиннее, чем путь, который я проделала.

Я тонула в тяжелом свинцовом море ксерсина, захлебывалась, задыхалась, а Густав Гумбольдт и Кэролайн преспокойно стояли на берегу, разговаривая о чем-то серьезном и игнорируя мои крики о помощи. Проснувшись в четыре тридцать, мокрая, с колотившимся сердцем, я испытала жуткий страх и уже не смогла заснуть.

Когда начало светать, я выбралась из постели. В спальне было не холодно, но я дрожала. Я натянула на себя пуловер, который выудила из кучи вещей на стуле рядом с кроватью, и принялась мотаться по квартире, пытаясь найти, чем бы отвлечься. Я начала подбирать по слуху гамму на пианино, но вовремя спохватилась: было бы несправедливо беспокоить соседей, пробуя свой осипший голос в такой ранний час. Я направилась на кухню, решив сварить кофе, но, вымыв кофейник, потеряла интерес к этой процедуре.

Обычно четыре комнаты, которые я занимала, казались мне просторными и даже полупустыми, но сейчас мне почему-то стало тесно в них. Стопки книг, газет, вещи на стульях, разбросанная тут и там одежда всегда создавали во мне ощущение уюта и обжитого помещения, однако в эти утренние часы все следы моей жизнедеятельности воспринимались как свидетельство постыдной небрежности и запустения.

Только не подумай, что ты заражена духом Джиаков, сказала я себе сердито, иначе следующим шагом на пути твоего преображения станет упорный физический труд по утрам, ибо ты начнешь, стоя на четвереньках, драить полы.

В конце концов я натянула джинсы и кроссовки и вышла. Собака, заслышав мои шаги за дверью, взвизгнула и залаяла. Мне следовало взять ее с собой за компанию, но дверь в квартиру мистера Контрераса оказалась заперта, а ключей у меня не было. В одиночестве я поплелась к озеру, будучи не в силах осуществить энергичную пробежку.

Наступил еще один серый день. О том, что солнце все же поднимается там, на восточном горизонте, можно было догадаться лишь по возраставшей интенсивности подсветки за облаками. Под угрюмым небом озеро напоминало тяжелую серую жидкость из моего ночного кошмара. Я уставилась на воду, пытаясь представить свой нарастающий испуг и то, как я исчезаю под меняющей цвет поверхностью воды.

Как и прежде, бегуны трусцой уже появились на тропинке, шедшей к озеру. Они наматывали свои мили по утрам, прежде чем переодеться в модные полосатые брюки. Они казались бесплотными, почти призраками. Каждого окутывало облако персональных звуков, исходивших из радиоприемников, которые они прихватили с собой. Лица бегунов были невыразительны, а их отрешенность в беге удручала. Я поглубже засунула руки в карманы и, дрожа от озноба, побрела к дому. По пути я зашла в «Честертон-отель», где проживают в основном богатые вдовы и где в маленьком венгерском ресторанчике подают отличный кофе капуччино с рогаликами, а обслуживание просто превосходное — все делается неспешно и в самой изысканной манере.

Помешивая пену во второй чашке кофе, я сообразила вдруг, почему Густав Гумбольдт вызвал меня к себе. Да, он не хотел, чтобы я вынюхивала что-то на его заводе. Нет такого босса, которому понравилось бы это. Да, он располагал секретной информацией о Пановски и Ферраро. Но чтобы президент правления вызывал скромного детектива, желая поговорить с ним лично? Несмотря на все его рассказы о Гордоне Ферте, я никогда даже не видела президента «Аякса» собственной персоной, хотя участвовала в трех расследованиях, касавшихся страховой компании.

Любой руководитель мультинациональной корпорации, будь он даже в возрасте восьмидесяти четырех лет и со множеством внуков, над которыми он трясется, всегда имеет целую иерархию подчиненных, способных выполнить за него любую работу.

Прошлым вечером мне удачно пощекотали тщеславие. Само приглашение было волнующим, не говоря уже об утонченной атмосфере и редкостном коньяке. Я не переставала удивляться дружеским откровениям хозяина, но, похоже, мне стоило поразиться этому с самого начала.

А что же малышка Кэролайн? Что она знала и о чем не сообщила мне? Что два приятеля Луизы были вредителями? А может, и сама Луиза имеет отношение к неудавшемуся срыву производства на заводе? Возможно, именно Густав Гумбольдт был ее любовником, и теперь он лично влез в это дело, встав на ее защиту. Это объяснило бы его участие. Возможно, он и есть отец Кэролайн и ей причитается огромное наследство, часть из которого, послужив скромным вознаграждением мне, показалась бы сущим пустяком. По мере того как мои предположения становились все более невероятными, настроение мое улучшалось. Я вернулась домой куда более бодро, чем покинула его, на ходу приветствуя соседей с третьего этажа, спешивших на работу, и весело желая им доброго утра, словно стюардесса.

Мне опротивели башмаки без каблуков, но я снова предпочла их, чтобы создать о себе благоприятное впечатление в департаменте труда. Мой приятель по юридической школе работал там в отделении чикагского офиса и мог бы поведать мне о саботаже и о том, действительно ли интересующие меня мужчины судились с Гумбольдтом из-за незаконного увольнения. Мои испорченные красные туфли все еще валялись в прихожей, как и деловой костюм. А почему бы и нет?.. Я подняла их с пола и взяла с собой.

Когда я наконец нашла место для парковки неподалеку от Федерального здания, был одиннадцатый час. Луп погубила страсть к строительству, возросшая за последние несколько лет. Благодаря ей этот деловой район превратился в шумное и загроможденное подобие Нью-Йорка. Большую часть общественных гаражей снесли, дабы расчистить место для строительства небоскребов, более высоких, чем позволяло городское законодательство, а потому жителей и автомобилей стало в четыре раза больше, чем мест для парковки.

Когда я добралась до семнадцатого этажа Дирксен-Билдинг, настроение у меня ухудшилось. Улучшению его не способствовало и поведение секретарши, которая мгновенно разгадала, куда я направляюсь, и прежде чем вернуться к своей пишущей машинке, резко дала мне понять, что мистер Джонатан Микаэлс недоступен.

— Он что, умер? — выпалила я. — Уехал из города? Находится под следствием?

Она холодно посмотрела на меня:

— Я сказала, что он не принимает, и это все, что вам следует знать.

Дверь, открывавшая доступ к кабинетам, была закрыта. Если бы мне удалось туда прорваться, кто-нибудь из приемной помог бы мне и позвонил Джонатану, но эта тетка явно не собиралась пропускать меня внутрь и позволить разгуливать среди кабинетов в поисках нужного человека. Я уселась в одно из кресел с прямой спинкой и пояснила ей, что намерена ждать.

— Поступайте, как вам угодно, — выпалила она, неистово барабаня на машинке.

При виде одетого в черный деловой костюм мужчины, вошедшего в помещение, она продемонстрировала невероятное радушие, расплылась в сахарной улыбке, определенно флиртуя и изображая крайнюю любезность. Пока она ворковала, желая ему удачного рабочего дня, я приготовилась и, когда она открыла дверь, проскочила вслед за ним. Моя прыть застигла ее врасплох, она настолько оторопела, что не сумела даже закричать. Мой спутник удивленно поднял брови:

— Вам тоже сюда?..

— Да, — ответила я. — Я плачу вам жалованье. И я пришла сюда, чтобы поговорить об этом с Джонатаном Микаэлсом.

На мгновение он испытал испуг, пытаясь сообразить, к каким из вашингтонских служб я принадлежу. Наконец мое объяснение дошло до него, и он сказал:

— Так, может, будет лучше, если вы подождете за дверью, пока Глория не пригласит вас?

— Поскольку она даже не потрудилась узнать мое имя и существо дела, я не могу предположить, что ее заинтересованность и стремление быть полезной обществу налогоплательщиков достаточно велики.

Я знала, где кабинет Джонатана, и ускорила шаг, чтобы опередить своего спутника. Я слышала, как он заспешил, тяжело ступая по ковру и бормоча на ходу:

— Мисс… ах, мисс…

Но я уже открыла дверь в нужное мне помещение.

Джонатан стоял в приемной, повернувшись лицом к столу секретаря. Когда он увидел меня, его цветущее лицо осветилось улыбкой:

— О, это ты, Вик!

Я улыбнулась ему:

— Глория уже позвонила тебе, чтобы предупредить, что подземные течения устремились сюда, грозя смыть твой офис, а лихие бураны — чтобы вырвать с корнем твои волосы?

— То, что от них осталось, — посетовал он.

Он частично полысел, что делало его похожим на молодого Уильяма Шекспира.

Среди учеников нашего выпуска юридической школы Джонатан Микаэлс был скромным идеалистом. Пока многие, в том числе и я, затянутые в смирительные рубашки нашего либерализма, как выразился один консервативный доктор права, ринувшись в жизнь, усердствовали, чтобы стать гражданскими защитниками, Джонатан преспокойно расследовал общественные разногласия. Он прослужил клерком в ряде федеральных судов в течение двух лет, а затем продвинулся и попал в департамент труда. И теперь стал генеральным консулом чикагского округа.

Он пригласил меня в свой кабинет и закрыл дверь.

— У меня в зале заседаний сидит с десяток адвокатов из Сан-Луи. Можешь ты изложить свое дело за тридцать секунд?

Я наскоро объяснила:

— Я хочу узнать, проводились ли какие-либо судебные расследования по запросам истцов по имени Ферраро и Пановски. Вредительство и суды. Можно ли проследить это по документам или архивам?

Я записала имена этих двоих в одном из его блокнотов и добавила туда же Луизу Джиак.

— Она могла быть с ними заодно. Я не хочу рассказывать о существе дела сейчас — нет времени. Но у меня есть сведения, полученные лично от Густава Гумбольдта. Понятно, что он не стремится сделать их достоянием общественности.

Джонатан поднял телефонную трубку, когда я еще продолжала говорить.

— Мира, не пришлете ли ко мне Даттона? У меня есть для него поручение. — Сказав эти несколько слов, он повесил трубку. — Вик, в следующий раз сделай мне одолжение, то есть, как говорят, дай знать заранее, проще — сначала позвони…

Я чмокнула его в щеку:

— Хорошо, Джонатан. Но только если смогу позволить себе потратить два дня на телефонные игры, прежде чем дозвониться тебе. Чао, бамбино.

Он вернулся в зал заседаний еще до того, как я пошла к двери. Увидев, что я вышла в приемную, Глория снова начала яростно печатать на машинке. Оказавшись за дверью, я выждала секунду, а затем заглянула к ней опять. Она уже читала «Геральд стар».

— Вернитесь к своим обязанностям. Налогоплательщики ждут от вас, чтобы вы служили им за их деньги.

Она недовольно взглянула на меня. Я направилась к лифту, смеясь над собой и надеясь, что в один прекрасный день я стану выше подобных инфантильных выходок.

Проехав четыре квартала, я добралась до своего офиса. Служба ответа сообщила, что со мной пыталась связаться Нэнси Клегхорн. Как раз в то время, когда я мысленно истязала себя на берегу озера ранним утром. Нэнси звонила еще раз десять минут назад. Как это обычно бывает, она не позаботилась оставить свой номер.

Я огорченно вздохнула и выудила из-под кипы бумаг, сваленных на подоконнике, городской справочник. Под моими окнами проходила подвесная железная дорога Уобош, и на справочнике образовался тонкий слой сажи.

Нэнси была исполнительным директором группы общественного развития и занималась проблемами окружающей среды. Там же работала и Кэролайн. Я листала справочник, ища ее служебный телефон в графе на аббревиатуру ПВЮЧ, а затем, догадавшись, просмотрела перечень телефонов, приведенный под полными названиями. Однако я лишь попусту потратила время, так как Нэнси там не появлялась. Ее не было весь день, и они не знали, когда ее ждать. И конечно, они не могут дать мне номер ее домашнего телефона, тем более что я представилась ее сестрой, а ведь каждый знает, что у нее четыре брата и никакой сестры нет, и если я не перестану их беспокоить, то они сообщат в полицию.

— Можете вы по крайней мере принять информацию к сведению? Я имею в виду, не прибегая к услугам полиции?

Я медленно дважды продиктовала свое имя, но совсем не потому, что это имело для меня какое-то значение, а просто на всякий случай, ибо скорее всего они передали бы ей, что звонила некая Ватчски или еще что-нибудь в этом роде. Словом, исказили бы мою фамилию до неузнаваемости. Секретарша пообещала, что передаст мое сообщение, однако говорила таким тоном, словно давала понять, что она выбросит эту записку, как только я повешу трубку.

Я вернулась к справочнику. Нэнси не было в списке директората, зато Элен Клегхорн все еще проживала на Маскегон. Разговор с матерью Нэнси составил приятное исключение среди всех событий этого дня: она отлично помнит меня, любит читать статьи о моих расследованиях, если материалы попадают в газеты, хочет, чтобы я как-нибудь заехала к ним на обед, когда окажусь по соседству.

Нэнси приобрела дом на Южном побережье. Один из тех огромных старых особняков, что разваливаются на куски. Она оформила его как свою собственность. Для одинокой женщины он огромен, но он ей нравится.

Она дала мне новый номер телефона Нэнси и повесила трубку, не забыв повторить свое приглашение на обед.

Нэнси дома не было. Я махнула рукой. Если я ей очень нужна, она позвонит снова.

Я взглянула на себя. Мой испачканный деловой костюм все еще Лежал в машине. Если я поеду домой прямо сейчас, то смогу переодеться в джинсы, сдам вещи в химчистку и потрачу остаток дня на себя.

Было около пяти, когда я счастливо преодолела синкопу, овладевая мелодией, которую обычно исполняла Кэтлин Беттл. Но тут зазвонил телефон, и я неохотно оставила пианино. Однако, сняв трубку, я еще больше огорчилась: это была Кэролайн.

— Вик, мне необходимо поговорить с тобой.

— Валяй, — покорно ответила я.

— Я имею в виду, с глазу на глаз. — Ее голос был настойчивым, но таким он бывал всегда.

— Если желаешь полюбоваться «Лейк вью», будешь моей гостьей. Я лично не собираюсь тащиться в Южный Чикаго сегодня вечером.

— Черт возьми, Вик! Можешь ты хоть раз поговорить со мной, не будучи полной мразью?

— Это возможно, Кэролайн. Хочешь говорить со мной — говори. В противном случае я намерена вернуться к тому, что делала, когда ты прервала меня.

Последовала пауза, в течение которой я мигом представила себе, как яростно вспыхнули ее фиалковые глаза. Наконец она проговорила, но так быстро, что я едва поняла:

— Я хочу, чтобы ты все прекратила.

На секунду я пришла в замешательство:

— Кэролайн, если бы ты только поняла, насколько неприятно мне сознавать, что ты морочишь мне голову, ты сообразила бы, почему я обращаюсь с тобой так скверно.

— Я не об этом, — нетерпеливо пробормотала она. — Прекрати поиски моего отца, я хотела сказать.

— Что?! — воскликнула я. — Два дня назад ты, хлопая своими наивными голубыми глазами, умоляла меня, а затем патетически заявила, что рассчитываешь на меня.

— Это было тогда. Тогда я не понимала… я не знала… во всяком случае, именно поэтому мне и необходимо увидеть тебя лично. Ты не сможешь понять все это, говоря со мной по телефону, раз ты так раздражена. Я просто прошу тебя: не предпринимай больше никаких попыток, пока я не поговорю с тобой лично… ради Бога.

Не скажу, что в ее голосе не ощущалось панической угрозы. Мысль моя заработала. Кэролайн знает о Пановски и вредительстве на заводе?.. Да нет, она не знает…

— Ты слишком опоздала, дитя, — наконец ответила я.

— Ты имеешь в виду, что нашла его?

— О нет! Я имею в виду, что прекратить расследование не в твоей власти.

— Вик, я наняла тебя. Я могу и уволить тебя! — сказала она с пугающей непреклонностью.

— Нет, — повторила я твердо. — Ты могла бы сделать это… на прошлой неделе. Но расследование пошло на новый виток. Ты не можешь уволить меня. То есть я не это хотела сказать. Разумеется, ты можешь уволить меня. Вернее, ты можешь только поставить меня об этом в известность и не заплатить мне, но ты уже не властна остановить мое расследование. И самое главное, почему ты не можешь этого сделать, заключается в том, что ты не рассказала мне о Ферраро и Пановски.

— Я даже не знаю, кто они такие! — закричала она. — Мама никогда не рассказывает мне о своих прежних любовниках. Она — как ты… она считает, что я недоделанный ребенок.

— Ты не о том не сообщила, были ли они ее любовниками. Ты не сказала о вредительстве и их увольнении. О суде…

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, черт возьми, всезнающая Варшавски, и я не обязана выслушивать все это. Что бы я сделала, так это посыпала бы дустом всех этих твоих букашек, за которых ты выступаешь. Будь у меня только дуст… — Она с грохотом бросила трубку.

Подобное наивное оскорбление убедило меня, что Кэролайн и в самом деле не знала об этих двух мужчинах. Внезапно я сообразила, что не понимаю, почему она уволила меня. Рассерженная, я позвонила в ПВЮЧ, но она отказалась подойти к телефону.

— Ах, чтоб тебя! Ты, маленькое отродье… — проворчала я и тоже швырнула трубку.

Я попыталась вернуться к игре на пианино, но мой энтузиазм пропал. Я подошла к окну гостиной и принялась следить за возвращавшимися домой служащими, трудившимися с девяти до пяти. Предположим, что мои утренние размышления были недалеки от истины. Предположим, что Луиза Джиак участвовала в саботаже и Гумбольдт защищал ее. Возможно, он позвонил Кэролайн и заставил ее уволить меня. Хотя Кэролайн не из тех, кого легко заставить. Если кто-то из людей Гумбольдта попытается добраться до нее, она скорее вцепится ему зубами в икры и будет висеть до тех пор, пока он не лишится сознания от боли.

Внезапно мне пришло на ум: о чем бы ни намеревалась говорить со мной Нэнси, все это могло пролить свет на главную проблему. Я снова набрала ее номер, но ее все еще не было дома.

— Валяй в том же духе, Клегхорн, — проворчала я. — Очевидно, я не очень нужна тебе и зря оставила два сообщения. Тебя что, поезд переехал или произошло еще что-нибудь в этом роде?

В конце концов я надоела самой себе, устав от вспышек собственного гнева. Я позвонила Лотти Хершель. Она оказалась свободна и была рада составить компанию. Мы отправились в «Джипси» и вдвоем прикончили жареную утку, а затем пошли к ней домой, где она пять раз подряд обыграла меня в карты.

Следующим утром, пока варился кофе, я просматривала газеты, и мне бросилось в глаза имя Нэнси Клегхорн. Сообщение было помещено на первой странице «Чикаго бит» и содержало объяснение, почему Нэнси вчера не отвечала по телефону. Ее тело было найдено около восьми часов вечера двумя мальчиками, которые, проигнорировав запреты властей и родителей, забрались в запретную зону в районе Мертвого озера.

Небольшой участок ныне заболоченного водного пространства и островков на нем служил теперь пристанищем перелетным птицам. Когда-то Мертвое озеро занимало значительную территорию и являлось местом кормежки и отдыха пернатых, своеобразным перевалочным пунктом для птичьих миграций, но за последнее время количество сброшенных сюда токсичных отходов так возросло, что там едва ли возможна была хоть какая-то жизнь. Однако даже при таких условиях в этих краях все еще можно было обнаружить случайного бобра или ондатру, а также цапель и других экзотических птиц.

Два мальчика однажды наткнулись там на ондатру и надеялись повстречать ее снова. У кромки воды они заметили чей-то башмак. Поскольку в округе валялось немало всякого мусора, отбросов и хлама, да к тому же было темно, им понадобилось какое-то время, чтобы сообразить, что башмак не один, то есть существует еще и нога, а значит, и тело.

Нэнси ударили по затылку. Не исключено, что ее убили сразу, но могло быть и так, что она утонула, когда ее тело бросили в водоем. Полиция не располагала какой-либо версией, объясняющей причины или мотивы убийства. Нэнси очень уважали, ее работа в ПВЮЧ заслуживала многих похвал в обществе, обеспокоенном состоянием окружающей среды, и Нэнси пользовалась авторитетом, плюс являлась поддержкой и опорой для матери и четырех братьев.

Я не спеша сварила кофе и, прихватив газету, пошла в гостиную, где перечитала сообщение шесть или семь раз. Я не узнала ничего нового. Нэнси! Мысль о том, что вчера вечером я негодовала по ее поводу и в шутку предположила, что она попала под поезд, вызвала во мне болезненный укол совести.

Неужели мое предположение, сделанное в сердцах, повлекло за собой ее смерть? Умом я понимала, что этого не может быть, но душа моя ныла.

Если бы я не предприняла эту прогулку на озеро вчера утром… Я оборвала дурацкую мысль, пришедшую мне в голову. Если бы я приковала себя цепями к телефону и провела дома все двадцать четыре часа, готовая к услугам всех друзей или телевизионщиков, я просто выпала бы из жизни. Ох, Нэнси! Я знала ее с тех пор, когда мне было шесть. В моей памяти мы обе все еще были молоды, и именно потому, что, держась вместе, мы оставались молоды, мы могли бы помешать друг другу стареть.

Я подошла к окну и выглянула на улицу. Опять пошел сильный дождь. Он лил такими потоками, что трудно было разглядеть окружающее пространство. Уткнувшись носом в оконное стекло, я скосила глаза на бегущие струйки воды, совершенно не соображая, что делать. Было только восемь тридцать — слишком рано, чтобы позвонить друзьям в газету с расспросами о том, есть ли у них какие-либо новые сведения, которые не попали в утренний выпуск. Те, кто ложится спать в три или четыре часа утра, бывают более коммуникабельны, если им дать выспаться.

Ее нашли в Четвертом полицейском участке. Я никого там не знаю: мой отец работал в Лупе и в его северо-западных предместьях, а не там, где мы жили. К тому же это было более десяти лет назад.

Покусывая кончики пальцев, я пыталась придумать, с кем бы связаться, но тут позвонили в дверь. Я решила, что это мистер Контрерас явился, чтобы пригласить меня на прогулку с собакой, невзирая на ливень, и возмутилась, продолжая неподвижно стоять у помутневшего окна. Когда звонок прозвенел в третий раз, я неохотно двинулась в прихожую с чашкой в руке и открыла дверь. Спустившись босиком на три марша, я увидела во внешнем холле две грузные фигуры. Дождевая влага блестела на их выбритых лицах, капли стекали с темных плащей, и на кафельном полу уже образовались лужицы. Старший из них произнес с мрачным сарказмом:

— Доброе утро, солнышко. Я надеюсь, мы не потревожили твой сладкий сон?

— Вовсе нет, Бобби, — радушно ответила я. — Я поднялась по крайней мере час назад. Просто я решила, что в мою дверь звонят по ошибке. Привет, сержант, — обратилась я к младшему. — Парни желают кофе?

Они проследовали мимо меня внутрь, и холодная вода с их плащей закапала на пальцы моих босых ног. В отношении Бобби Мэллори я могла бы подумать, что такая неловкость допущена умышленно. Но сержант Мак-Гоннигал всегда вел себя предельно вежливо, общаясь со мной, и не проявлял и следа враждебности.

Дело было в том, что Бобби считался ближайшим приятелем моего покойного отца по работе и в жизни. Его чувства ко мне являли собой сложную смесь из ощущений вины и недоумения. Вины за то, что, пока он продвигался по службе, мой отец оставался простым патрульным, а затем, когда отец умер, мое существование потерпело крах. Недоумение же было продиктовано тем, что из маленькой девочки, которую Бобби некогда качал на коленях, я превратилась в женщину и стала профессиональным следователем.

Сейчас он рассеянно осматривался, стоя в маленькой прихожей моей квартиры, ища глазами, куда бы положить свой мокрый плащ. В конце концов он оставил его на полу за дверью. Его жена была дотошной домохозяйкой, и Бобби приучили к строгой дисциплине. Сержант Мак-Гоннигал последовал его примеру, а затем запустил пальцы в густую вьющуюся шевелюру и стряхнул избыток воды с волос.

Я торжественно провела их в гостиную и подала кофе в кружках, не забыв положить двойной сахар в напиток, предназначенный Бобби.

— Приятно видеть вас, — вежливо начала я, когда они уселись на кушетку, — особенно в такой гиблый день. Как вы поживаете?

Бобби строго посмотрел на меня и поспешил отвести взгляд, заметив, что у меня под футболкой нет бюстгальтера.

— Я не хотел приходить сюда, однако капитан считает, что кто-то должен поговорить с тобой, и поскольку я давно знаю тебя, он решил, что это должен сделать я. Я не соглашался, но ведь он — капитан, Если ты ответишь на мои вопросы серьезно и постараешься не умничать, то дело пойдет быстро и мы оба будем довольны.

— А я было подумала, что вы с общественным поручением, — разочарованно сказала я. — Нет-нет, извините, я плохо начала. Я серьезна, как… федеральный автоинспектор. Спросите меня о чем-нибудь.

— Нэнси Клегхорн, — внушительно произнес Бобби.

— Это не вопрос, и у меня нет ответа. Я только что прочла в этой утренней газете, что ее вчера убили. Надеюсь, вы знаете об этом много больше, чем я.

— О да, — тяжело согласился он. — Мы знаем много. Например, что она умерла около шести пополудни. По заключению медицинского эксперта она скончалась от кровоизлияния в мозг, и вероятно, ударили ее около четырех. Мы знаем, что ей было тридцать шесть лет и она имела по крайней мере одну беременность, что она ела слишком много жирной пищи и однажды, уже будучи взрослой, сломала правую ногу. Я знаю, что мужчина или женщина с размером обуви «тринадцать» и шириной шага в сорок дюймов протащил ее в зеленом шерстяном одеяле до южной оконечности Мертвого озера. Одеяло это было куплено в магазине фирмы «Сиэрс» где-то на территории Соединенных Штатов в пределах между 1978-м, когда их начали выпускать, и 1984 годом, когда прекратился их выпуск. Кто-то еще, предположительно тоже мужчина, участвовал в этой прогулке, но не помогал ни тащить, ни топить…

— Прошлой ночью лаборатория, видимо, работала за сверхурочные. Не думаю, чтобы они так же старались для остальных наших граждан, умерших обычной смертью, — прокомментировала я.

Бобби не дал мне возможности взять инициативу в разговоре на себя:

— Но есть еще одна мелочь, которой я не знаю, хотя это мы выясним. У меня нет никаких соображений относительно того, кто бы мог желать ее смерти. Но, насколько я понимаю, вы выросли вместе и были хорошими подругами.

— И вы хотите, чтобы я нашла ее убийцу? Хочется думать, что ваши парни обладают необходимым профессионализмом, чтобы сделать это куда лучше, чем я.

От его взгляда мог бы упасть в обморок подчиненный-новобранец.

— Я хочу, чтобы ты рассказала мне.

— Я ничего не знаю.

— Я слышал другое… — Он пристально смотрел в какую-то точку над моей головой.

Я не могла понять, что он имеет в виду, но затем вспомнила, что оставляла в ПВЮЧ сообщение для Нэнси и разговаривала с ее матерью. Все это напоминало соломинку, из которой намереваются построить дом.

— Насколько я догадываюсь, — храбро начала я, — рабочий день в ПВЮЧ еще не начался, но вы уже побывали у сотрудников и поговорили с ними?..

Мак-Гоннигал смущенно кивнул и посмотрел на Мэллори. Тот коротко кивнул, и Мак-Гоннигал сказал:

— Вчера поздно вечером я говорил с Кэролайн Джиак. Она сказала, что вы посоветовали Клегхорн, как найти концы, чтобы решить проблему, возникшую в связи с их стремлением получить разрешение на строительство завода. Она сказала, что вы должны знать, с кем погибшая могла бы говорить об этом.

Я безмолвно уставилась на него. Наконец я выдохнула:

— Это ее точные слова?

Мак-Гоннигал достал из нагрудного кармана записную книжку. Полистав ее, он перечел свои записи.

— Я не записал сказанное ею слово в слово, но в целом это именно так, — сказал он наконец.

— Я бы не хотела называть Кэролайн Джиак патологической лгуньей, — заметила я снисходительно. — Она — просто маленькое интригующее ничтожество. Но даже этого достаточно, чтобы я настолько вышла из себя, что могла бы отправиться к ней и хлопнуть ее по затылку. Однако это отнюдь не означает, что я настолько храбрая, что способна убить кого-либо на самом деле. Я имею в виду, что мы сталкиваемся с такими псевдомотивами каждый раз, когда расследуем преступление, не так ли, лейтенант? А вы впрямую обвиняете меня, полагая, что мои знания о преступлениях — уже гарантия моей вины. В разговоре со мной вы могли бы начать с рассказа о намеренных высказываниях Кэролайн в мой адрес и поинтересоваться, верны ли они. Тогда я рассказала бы вам, что произошло, и мое сообщение свелось бы к пятиминутной беседе в столовой у Кэролайн, а это помогло бы вам избавиться хотя бы от одного узелка, так как мы развязали бы его общими усилиями.

Я поднялась и направилась на кухню. Бобби вошел туда, когда я рылась в холодильнике в поисках чего-нибудь съедобного на завтрак. Йогурт прокис, и им можно было заквашивать молоко, фруктов не осталось, и только хлеб, забытый на столе, годился в дело, но не в качестве пищи, а как боеприпасы к метательному орудию, ибо стал слишком черствым.

Бобби невольно покосился на грязные тарелки, но героически сдержался, обойдясь без комментариев. Вместо этого он сказал:

— Видеть тебя поблизости от совершения убийства — для меня всегда тяжкое испытание. Ты знаешь это.

Это уже походило на готовность оправдаться.

— Я не причастна к нему и не занимаюсь его расследованием, — нетерпеливо перебила я. — Я не знаю, зачем Кэролайн понадобилось вовлекать меня. Она пригласила меня в Южный Чикаго на прошлой неделе на церемонию чествования вновь созданной команды по баскетболу. Потом она обратилась ко мне за помощью в ее личных делах. Затем позвонила и сказала, чтобы я убралась из ее жизни. Теперь я понадобилась ей снова. А возможно, она просто хочет наказать меня. — Я разыскала в буфете крекеры и намазала их арахисовым маслом. — Когда мы, сидя у нее, ели жареного цыпленка, пришла Нэнси Клегхорн, чтобы поговорить о тамошних проблемах. Это было всего неделю назад. Кэролайн считала, что Юршак, член городского управления, блокировал получение разрешения на строительство завода. Она спросила меня, что бы я сделала, если бы взялась искать концы в этом деле. Я ответила, что простейший способ — поговорить с персоналом Юршака, если ей или Нэнси известен кто-либо из этих людей. Вот и вся моя причастность… — Я была так раздражена, что руки у меня дрожали, и я разлила кофе по плите. — Несмотря на ваш язвительный намек, сообщаю, что мы не виделись с Нэнси более десяти лет. Я не знаю, кто ее друзья, а кто враги. Теперь Кэролайн желает, чтобы все прозвучало определенным образом, а именно, будто Юршак убил Нэнси. Однако для этого не существует ни малейших доказательств. Ей хочется, чтобы вышло так, будто я подтолкнула его на это. Черт возьми!

Бобби сдался:

— Не говори ерунды, Вики. Это не прояснит дела. Чем ты занималась по просьбе младшей Джиак?

— Женщины, — поправила я его автоматически, говоря с набитым ртом. — Или, может быть, ребенка. Я скажу вам на всякий случай, хотя это не ваше дело. Ее мать была одной из тех, к кому благоволила Габриела. Сейчас эта женщина умирает. Очень тяжело умирает. Кэролайн хотела, чтобы я нашла некоторых людей, работавших с ее матерью, в надежде, что они придут повидаться с ней. Но, как она, вероятно, сообщила вам, она отстранила меня от этого дела два дня тому назад.

Голубые глаза Бобби сузились, превратившись в щелочки на его красном лице.

— Здесь, похоже, есть доля правды. Хотел бы я знать, насколько именно это правдиво.

— Мне необходимо знать больше, прежде чем говорить с вами откровенно, — с горечью пробормотала я, — тем более что вы начали беседу с обвинения.

— О, сохраняй спокойствие, Вики! — сказал Бобби. Он неожиданно рассвирепел, сообразив, что его пугает состояние моего жилища. — И приведи в порядок свою кухню хотя бы раз в три года. Квартира выглядит как замусоренная стройплощадка.

Когда они с Мак-Гоннигалом удалились, я пошла в спальню и переоделась. Облачившись в черное платье, я выглянула в окно. Вода маленькими реками текла по тротуару. Я надела кроссовки и сунула в сумку черные туфли.

Даже очень широкий зонтик не помог — икры и ступни моих ног моментально промокли, пока я бежала к машине. Погода как раз для февраля, хотя в это время обычно лежит глубокий снег. Но все-таки уже не февраль, и потому я не слишком горевала. Щетки очистителя не справлялись со своей задачей, но машина моя, по крайней мере, еще заводилась. Антифриз помог, а это уже кое-что. Бывали случаи, когда я не могла воспользоваться своей машиной. Однако непогода сделала свое дело: было около десяти, когда я свернула с шоссе номер 41 на Девяносто вторую улицу. К тому времени, как я наконец нашла место для парковки и поставила автомобиль на углу Коммерческой, дождь прекратился, и я смогла переобуться в туфли.

Офисы ПВЮЧ размещались на втором этаже здания, отданного под маленькие магазинчики. Я торопливо обошла фасад и свернула за угол, направляясь к служебному входу. Некогда здесь практиковал мой зубной врач, и мои визиты сюда оставили у меня в памяти неизгладимые воспоминания.

На площадке лестницы, лишенной коврового покрытия, я остановилась, чтобы прочесть таблички на стенах, поправить прическу и разгладить руками помятую юбку. Доктора Зденека здесь больше не существовало. Не было и большинства других арендаторов. Я пошла по коридору мимо десятка пустовавших служебных помещений и наконец добралась до комнаты, от которой за версту разило бедностью едва сводившего концы с концами агентства.

Ужасающая металлическая мебель и газетные вырезки, развешанные по стенам, создавали интерьер этого помещения, тускло освещенного мигавшими лампами дневного света. Стопки папок с делами и телефонные книги громоздились на полу. Электрические пишущие машинки допотопной модели «Ай-Би-Эм», списанные еще в те годы, когда я училась в колледже, нашли свой приют здесь.

Молодая негритянка печатала на машинке, держа телефонную трубку возле уха. Она улыбнулась мне и, подняв палец, дала понять, чтобы я подождала. Я услышала голоса, доносившиеся из зала заседаний, и, игнорируя настойчивый шепот секретарши, приблизилась к двери, намереваясь заглянуть. Пятеро служащих — четыре женщины и мужчина — сидели за шатким сосновым столом, слушая Кэролайн, которая возбужденно вещала что-то.

Увидев меня на пороге, она запнулась и покраснела до корней своих медных волос.

— Вик! Я на совещании. Можешь подождать?

— Хоть целый день, моя дорогая. Нам необходимо поговорить с глазу на глаз о Джоне Мак-Гоннигале, ибо сегодня утром он первым делом навестил именно меня.

— Джон Мак-Гоннигал? — Ее маленький носик вопросительно поморщился.

— Сержант Мак-Гоннигал, чикагская полиция, — любезно подсказала я.

Лицо Кэролайн стало еще более красным.

— A-а, о нем… Может, мы лучше поговорим прямо сейчас? Вы простите меня, если я отлучусь на время?

Она поднялась и провела меня в комнату отдыха рядом с залом заседаний. Там царил хаос: повсюду валялись книги, бумаги, диаграммы, обрывки газет и обертки от конфет. Помещение походило на келью женского монастыря. Кэролайн сбросила телефонный справочник, освободив для меня кресло с откидной спинкой, а сама уселась на шаткий вращающийся табурет. Сжав ладони обеих рук в замок, она положила их на стол перед собой и взглянула на меня с вызывающим видом.

— Кэролайн, я знаю, тебе двадцать шесть лет, и ты выкинула трюк, который посрамил бы Оливера Норта, но не это главное. Хныкая и сморкаясь, ты вынудила меня согласиться на розыски твоего отца. Затем ты отстранила меня безо всякой причины. А теперь в довершение ко всему ты солгала полиции о моей причастности к делу Нэнси. Не желаешь ли объяснить — зачем? Только без сочинительства в духе Ханса Кристиана Андерсена. — Я с трудом сдерживалась, чтобы не заорать.

— С чего это ты ведешь себя так высокомерно? — воинственно начала она. — Ведь ты советовала Нэнси…

— Заткнись! — взорвалась я. — Ты говоришь не с полицейскими, моя ласточка! Могу себе представить, как ты краснела и заикалась, говоря с сержантом Мак-Гоннигалом, как размазывала слезы по лицу… Но я знаю, что я сказала Нэнси в тот вечер, знаю так же хорошо, как и ты. Поэтому не плети кружева и ответь мне, почему ты солгала обо мне полиции.

— Я не солгала. Пойди докажи это! Нэнси приходила тем вечером, ведь так? И ты ведь говорила ей, чтобы она порасспрашивала кое-кого из людей Юршака, так? А теперь Нэнси мертва.

Я тряхнула головой, словно мокрая собака, пытаясь прочистить свои мозги.

— Может быть, мы начнем с самого начала? Почему ты сказала мне, чтобы я прекратила поиски твоего отца?

Она уставилась на крышку стола.

— Я решила, что это несправедливо по отношению к моей матери… разнюхивать за ее спиной, хотя это так сильно огорчает ее.

— Вот тебе на! — сказала я. — Оставь это при себе! Позволь мне лучше войти в ходатайство к кардиналу Бернардину и Папе Римскому, чтобы они канонизировали тебя как блаженную. Когда это ты считалась с Луизой или с кем-либо еще, забыв о своих интересах?

— Прекрати! — крикнула она, заливаясь слезами. — Веришь ты мне или нет, мне все равно. Я люблю свою мать и не желаю, чтобы кто-то причинял ей боль, невзирая на то, что ты думаешь по этому поводу.

Я осторожно взглянула на нее. Кэролайн порой бывала способна пустить слезу, изображая сироту с трагической судьбой, но она никогда еще не сотрясалась в рыданиях.

— Ладно, — спокойно сказала я, — я беру свои слова обратно. Это было жестоко. Но это оттого, что ты натравила на меня полицейских. Чтобы проучить меня за то, что я собралась продолжать поиски?

Она шумно прочистила нос:

— Это было не так!

— Ну а что же тогда это было?

Она прикусила нижнюю губу:

— Нэнси позвонила мне во вторник утром. Она сказала, что получила угрозы по телефону и что она думает, будто кто-то преследует ее.

— Из-за чего они угрожали ей?

— Из-за завода, конечно.

— Кэролайн, я хочу, чтобы ты выражалась предельно ясно. Она сказала, что звонки касались именно завода?

Она открыла рот, затем вздохнула.

— Нет, — наконец пробормотала она. — Я просто сделала такой вывод, потому что это было последнее, о чем мы говорили перед этим.

— Но ты пошла дальше и сказала полицейским, что ее убили из-за идеи восстановления завода. И что именно я посоветовала ей, с кем поговорить о заводе. Ты понимаешь, как это оскорбительно?

— Но, Вик… Это всего лишь не совсем обдуманное предположение. Я имею в виду…

— Ты имеешь в виду мерзость! — Меня снова обуял гнев, и мой голос сделался хриплым. — Ты можешь мне сказать, есть ли какая-нибудь разница между игрой твоего воображения и реальностью? Нэнси убита. Убита! И вместо того чтобы помочь полиции найти убийцу, ты оклеветала меня, сделав свою почти сестру мишенью для их подозрений.

— Их не волнует Нэнси никоим образом. Их никто из нас здесь не волнует. — Она вскочила, и глаза ее вспыхнули. — Они испытывают политическое давление, а что касается Юршака, то Южный Чикаго для него — все равно что Южный полюс. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Ты прекрасно знаешь, что в последний раз он здесь у нас отремонтировал улицы, черт возьми, еще до того, как ты покинула наши края.

— Бобби Мэллори — хороший, честный, безупречный полицейский, — уверенно сказала я. — И то, что Юршак — грязная задница, никоим образом не изменит этого факта.

— Да, тебя ничто не волнует. Ты доказала это, уехав отсюда и ни разу не побывав здесь, пока я не вынудила тебя вернуться!

У меня застучало в правом виске. Я хлопнула ладонью по столу с такой силой, что несколько газет слетело на пол.

— Я неделю разрываюсь, чтобы найти твоего отца. Я ноги сбила! Твои дед и бабка оскорбили меня, Луиза разозлилась на меня, а ты!.. Мало того, что ты заставила меня искать этого бедолагу, ты еще обвела меня вокруг пальца, и не раз. А теперь наврала про меня полиции!..

— А я думала, что ты на все положила! — выкрикнула она. — Я подумала, что если ты не желаешь позаботиться обо мне, то, по крайней мере, сделаешь хоть что-то для Нэнси. Просто потому что ты играла с ней в одной команде. Теперь я понимаю, как я ошибалась! — Она направилась к двери, но я схватила ее за руку и развернула к себе лицом.

— Кэролайн, я достаточно взбешена, чтобы вышибить из тебя все дерьмо, но я не настолько сошла с ума, чтобы быть не в состоянии думать. Ты сдала меня полицейским, потому что тебе известно нечто такое, о чем ты боишься сказать. Я хочу знать, что это.

Она злобно смотрела на меня:

— Я ничего не знаю. Только о том, что кто-то начал преследовать Нэнси в конце надели.

— И она позвонила в полицию и заявила об этом? Или это сделала ты?

— Нет. Она рассказала прокурору штата, и они сказали, что откроют дело. Я полагаю, теперь они найдут, что туда записать. — Она улыбнулась, словно торжествующий мученик.

Я заставила себя разговаривать с ней спокойно. Спустя несколько минут она нехотя согласилась снова сесть и рассказать мне все, что знает. Если она и говорила правду — а это еще большой вопрос, — то знала она немного. Она не знала, с кем встречалась Нэнси в кабинете прокурора штата, но считала, что это мог быть Хью Мак-Иннерни: он был тем человеком, с которым они обычно имели дело по всем своим проблемам. При дальнейших расспросах она признала, что Мак-Иннерни восемнадцать месяцев назад получил от них заявление об их трудностях, возникших при столкновении со Стивом Дрезбергом, местной фигурой из «Моб», организации, участвующей в уничтожении отходов. Я смутно помнила судебный процесс над Дрезбергом и его печами для сжигания отходов и то, как полюбовно решилось его дело с Санитарным округом, но я не знала, что они с Нэнси участвовали в этом процессе. Когда я потребовала сказать, какую роль они обе сыграли, она помрачнела, но призналась, что они с Нэнси дали показания о том, что получали угрозы. Их запугивали, грозя смертью за то, что они выступали против применения печей для сжигания мусора.

— Очевидно, Дрезберг знал, кому дать на лапу в Санитарном округе, и то, что мы говорили, никак не повлияло на решение суда. Я полагаю, он сообразил, что «Проект восстановления Южного Чикаго» — не слишком значительная организация, чтобы считаться с ней, а посему и не собирался приводить свои угрозы в исполнение, — пояснила Кэролайн.

— И ты не рассказала об этом полицейским… — Я устало провела руками по лицу. — Кэролайн, ты должна позвонить Мак-Гоннигалу и сделать поправку в своем заявлении. Ты обязана заставить их проследить за людьми, которые, как тебе известно, угрожали Нэнси в прошлом. Как только я вернусь домой, я намерена позвонить сержанту сама и рассказать ему об этой беседе. И если ты собираешься солгать ему еще раз, то подумай сначала и вспомни: он знает меня как профессионала в течение многих лет. Может, он и не в восторге от меня, но ему хорошо известно, что тому, что я скажу, можно верить.

Она смотрела на меня с лютой ненавистью.

— Мне давно уже не пять лет, и я не обязана делать то, что ты велишь.

Я пошла к двери, но остановилась:

— Сделай мне одолжение, Кэролайн! В следующий раз, когда ты попадешь в беду, набирай номер 911, как все остальные наши граждане. Или пожалуйся самой себе. Не подъезжай ко мне!

Я дотащилась до машины, чувствуя себя так, словно мне сто лет. Я ненавидела Кэролайн, ненавидела себя за то, что оказалась достаточно глупа, чтобы попасться в ее сети еще раз. Я ненавидела Габриелу за то, что она поддерживала Луизу Джиак в трудные годы. Если бы моя мать узнала, во что втянет меня этот чертов ребенок Луизы… Мне казалось, что я вновь слышу дорогой голос Габриелы, как это уже было двадцать два года назад, когда я пожаловалась ей на Кэролайн: «От нее я ничего, кроме неприятностей, не ожидала, cara.[4] Но от тебя я ожидала благоразумия. И не потому, что ты старше, а потому, что это твоя сущность».

Я огорчилась при воспоминании об этом.

Наконец я завела двигатель и тронулась в путь.

Нередко мне хотелось, чтобы груз ответственности и благоразумия в отношении тех, кто окружает меня, был немного меньше. Но вместо того чтобы умыть руки и плюнуть на Кэролайн, я неожиданно для себя поехала не домой, а свернула к дому, где прошло детство Нэнси.

Однако я предприняла эту поездку не ради Кэролайн. И заботило меня не то, что я посоветовала Нэнси поговорить с кем-нибудь из администрации Юршака, и даже не то, что мы с Нэнси в школьные годы пользовались одним полотенцем… нет. Меня гнало ощущение собственной вины за то, что меня не оказалось на месте, когда Нэнси звонила мне.

Конечно, она могла позвонить и по поводу того, что «Леди-Тигров» — наших преемниц — вышвырнули из четверть финала штата. Но мне почему-то казалось, что это не так. Несмотря на наше бурное объяснение с Кэролайн, я считала, что она до некоторой степени права: Нэнси узнала что-то насчет завода по переработке и поэтому нуждалась в моей помощи.

Я без труда нашла место проживания матери Нэнси, хотя это меня не ободрило. Я думала, что южные окраины остались в моем прошлом, но оказалось, что память, помимо моей воли, легко воскрешает любой дом, в котором я когда-то проводила время, живя здесь.

Улицы были узкие. Трех машин было достаточно, чтобы в подземном тоннеле создалась пробка. Мне пришлось спуститься на три улицы ниже от нужного дома, прежде чем я нашла место для парковки. Мгновение я сидела в машине, вертя в руках ключи. Я не решалась выйти и, возможно, отменила бы свой визит, если бы не эти звонки Нэнси. Однако даже если согласиться с тем, что благоразумие составляет мою сущность, то терпение уж никак не являлось моей основной добродетелью. Я сунула ключи в карман юбки и направилась к зданию.

Дверь открыла незнакомая молодая женщина лет тридцати, одетая в джинсы и спортивный свитер. Она вопросительно взглянула на меня, не говоря ни слова. Минута прошла в молчании, но наконец я назвала свое имя.

— Я старая подруга Нэнси. Мне хотелось бы поговорить несколько минут с миссис Клегхорн, если она согласится встретиться со мной.

— Пойду спрошу, — пробубнила она.

Возвратившись, она сказала, пожав плечами, что я могу войти. Когда я вошла в прихожую, меня поразил шум, больше напоминавший дом Нэнси времен моего детства, чем семейный очаг, в котором царит траур.

Я направилась в гостиную, откуда доносились голоса. Навстречу мне из дверей выскочили два мальчугана и принялись гоняться друг за другом, грозя один другому сладкими булочками, словно пистолетиками. Один мальчик налетел на меня и отскочил, не извинившись. Я посторонилась, пропуская второго шалуна, и робко заглянула в дверь, прежде чем войти.

Длинная, но уютная комната была полна народу. Я не знала никого из присутствовавших, но предположила, что четверо мужчин — братья Нэнси. Три молодые женщины, предположительно, являются их женами. Комната напоминала детский сад, ибо была полна детей, пихавших друг друга, дравшихся, хихикавших и абсолютно игнорировавших призывы взрослых соблюдать тишину.

Никто не обратил на меня никакого внимания, но я наконец увидела Элен Клегхорн, сидевшую в дальнем конце комнаты и державшую на руках, явно без особого удовольствия, плачущего ребенка. Завидев меня, она с трудом поднялась и отдала ребенка одной из молодых женщин. Ей пришлось пробираться ко мне сквозь кучу внуков.

— Я так скорблю по Нэнси, — прошептала я, сжимая ее руки. — И прошу прощения за то, что беспокою вас в такой момент.

— Я рада, что ты пришла, дорогая, — сказала она, тепло улыбаясь и целуя меня в щеку. — У мальчиков были благие намерения: они все сговорились и выбрали день, полагая, что встреча с внуками утешит бабушку, но шум и бедлам — это для меня слишком… Давай пройдем в столовую. Там есть торт, и кто-нибудь из девочек сделает нам кофе.

Элен Клегхорн казалась моложе своих лет. Она являла собой более упитанную копию Нэнси и тоже обладала вьющимися белокурыми волосами. Со временем они скорее потемнели, чем поседели, но кожа ее все еще оставалась нежной и чистой. Элен была в разводе уже много лет, оставшись одна, с тех пор как ее муж сбежал с другой женщиной. Она никогда не получала помощи на воспитание детей и сама подняла свою большую семью на скудные заработки библиотекарши, при этом неизменно находя возможность усадить меня за их обеденный стол, когда мы с Нэнси возвращались с тренировок по баскетболу.

В своем безразличии к ведению домашнего хозяйства Элен была просто уникумом. Сколько я себя помнила, в столовой вечно царил беспорядок, пыль клубилась по углам, а стопки книг и газет просто сдвигались на край стола, если предстояла трапеза. Но даже при такой бесхозяйственности и неразберихе атмосфера их дома всегда казалась мне романтичной в те давние времена моей молодости. Дом этот был огромен; мистер Клегхорн был директором начальной школы до того, как удрал, и все пятеро детей имели собственные спальни. Неслыханная роскошь в наших краях. Нэнси жила наверху, и у нее было даже маленькое башенное окно, на фоне которого мы представляли сценки про Синюю Бороду.

Миссис Клегхорн присела к столу подле кипы книг и газет и жестом указала мне на кресло рядом с собой.

Я полистала какую-то книгу, оказавшуюся в поле моего зрения, и затем сказала:

— Нэнси пыталась связаться со мной вчера. Я вроде говорила вам об этом, когда звонила, и вы дали мне ее новый номер. Вы не знаете, что ей было нужно?

Она покачала головой:

— Я не разговаривала с ней несколько недель.

— Я знаю, это свинство с моей стороны — приставать к вам с расспросами сегодня. Но я уверена, что это имеет отношение к тому, что с ней случилось. Я хочу сказать, что мы так давно не виделись друг с другом, однако когда мы разговаривали в последний раз, то темой нашего разговора была моя работа детектива и данный мною совет о том, что сделала бы я на ее месте. Поэтому она, должно быть, думала обо мне в этом контексте. Вы понимаете, произошло нечто такое, что, по ее мнению, следовало рассказать мне, учитывая мой профессиональный опыт. Я могла бы помочь ей.

— Я ничего не знаю, дорогая. — Ее голос задрожал, и она сделала усилие, чтобы сдержаться. — Пусть это не волнует тебя. Я уверена, ты ничем не смогла бы помочь ей.

— Хотела бы я согласиться с вами. Послушайте, я не хочу быть чудовищем или давить на вас, когда вы так расстроены. Но я чувствую свою ответственность. Я опытный следователь. Я могла бы помочь ей, если бы оказалась дома, когда она звонила. Единственное, что я могу теперь сделать, чтобы облегчить свою совесть, это попытаться найти того, кто ее убил.

— Вик, я знаю, что вы с Нэнси были подругами, и я понимаю, о чем ты думаешь. Ты считаешь, что помогла бы ей, если бы включилась. Но не можешь ли ты предоставить это полиции? Я не хочу больше ни говорить, ни думать об этом. Достаточно того, что мне нужно подготовиться к похоронам, а тут еще все эти дети… Их хохот по всему дому. Если я начну думать о том… о том, почему кому-то понадобилось убивать ее, меня будет преследовать воображение: я представляю, как она там лежит, в этом болоте… Обычно мы ходили туда изучать птиц, когда она была скаутом. Она всегда так боялась воды. Я не могу отделаться от мысли, что она осталась там одна… какой ужас она испытала. — Она внезапно замолчала, борясь с подступившими рыданиями.

Я знала, что Нэнси боялась воды. Она никогда не участвовала в наших тайных вылазках и купаниях в Кэлумет. Ей понадобилась справка от доктора, чтобы получить освобождение от занятий плаванием, которые требовалось посещать в колледже. Я не хотела думать о ее последних минутах там, в болоте. Возможно, она так и не пришла в сознание. Это самое лучшее, на что можно было надеяться.

— Именно поэтому мне так важно найти того, кто причинил ей такие страдания. Что-то заставляет меня думать, что ей теперь было бы чуточку легче, если бы я занялась ее проблемами и пошла по ее стопам. Можете вы понять это и сказать мне, с кем Нэнси могла бы поделиться перед смертью… Если не с вами, то с кем еще она могла говорить откровенно?

В отношениях Нэнси с матерью всегда господствовал дух товарищества, которому я завидовала. Несмотря на то, что я любила свою мать, она была слишком строгой, чтобы я могла чувствовать себя с ней непринужденно. Если Нэнси и не рассказывала Элен Клегхорн, что творится у нее на работе вокруг вопроса о строительстве завода, то она определенно говорила ей о своих друзьях и любовниках. Наконец, после нескольких минут уговоров, миссис Клегхорн решилась заговорить.

Нэнси была любима, имела беременность, но сделала аборт. С тех пор как они с Чарльзом расстались пять лет назад, у нее не было постоянного мужчины. Не было и близких подруг.

— Этот дом скорее всего был для нее не самым хорошим местом, где она могла бы встречаться с кем-либо. Я надеялась, что, может быть, после того как она купила себе дом на Южном побережье, где более оживленное общество и масса университетской молодежи, у нее кто-то появится. Но здесь не было никого, с кем она была бы достаточно близка, чтобы говорить по душам. За исключением, может быть, Кэролайн Джиак. Но Нэнси считала ее слишком неуравновешенной, поэтому не рассказала бы ей того, в чем не была абсолютно уверена. — Лицо Элен исказилось от боли, когда она произнесла последнюю фразу.

Я вытерла слезы:

— Она говорила с одним из прокуроров штата. Если это имеет какое-то отношение к ПВЮЧ, то она могла говорить и с их адвокатом. Как его имя? Она упоминала его тогда вечером, когда приходила к Кэролайн, но я не могу вспомнить.

— Я полагаю, это, должно быть, Рон Каппельман, Вик. Она встречалась с ним несколько раз, но они так и не сошлись.

— Когда это было? — живо спросила я, встревожившись. — Может быть, это преступление на почве любовной страсти, а?

— Это, должно быть, происходило два года назад, так мне кажется. Когда он только начинал работать с ней вместе. А может, и нет. Кто станет ждать два года, чтобы отомстить за свою любовь, которая прошла? За исключением персонажей Агаты Кристи, конечно…

Миссис Клегхорн больше ничего не могла сказать мне, кроме того, что похороны назначены на понедельник и состоятся на кладбище «Маукт оливз». Я пообещала ей, что буду там, и удалилась, предоставив Элен ее заботам.

Усевшись в машине, я уронила голову на руль. За исключением финансовых расследований, которые я провела во вторник, у меня уже три недели не было платных клиентов. И теперь, если я на самом деле собираюсь расследовать смерть Нэнси, я должна поговорить с прокурором штата. Узнать, сообщила ли Нэнси хоть что-нибудь, когда сказала ему, что за ней следят. Необходимо поговорить и с Роном Каппельманом и попытаться понять, чувствовал ли он себя покинутым мужчиной, а если нет, то знал ли он, чем занималась Нэнси последние несколько дней.

Я устало потерла виски. Возможно, я стала слишком стара для смелых поступков. Может быть, мне следует позвонить Джону Мак-Гоннигалу и рассказать ему о своей беседе с Кэролайн, а затем вернуться к тому, что я умею делать, то есть заняться расследованием производственных краж.

С этой здравой и разумной мыслью я завела автомобиль и тронулась. Но не в направлении своего дома, не навстречу здравому смыслу, а на юг, туда, где рассталась с жизнью Нэнси Клегхорн.

Мертвое озеро затерялось в глубине замусоренного, заболоченного, унылого ландшафта, где-то среди свалок и фабричных бараков, и вел к нему лабиринт дорог. Я побывала там лишь однажды в составе скаутской экспедиции по изучению пернатых и не была уверена, что смогу найти его снова. Двигаясь по Сто третьей улице, я повернула на запад к Стоуни-Айленд, оставив позади магистраль и выехав на проселочную дорогу, разбитую до рытвин исполинскими грузовиками, буксовавшими на пути к фабричным корпусам и обратно.

Сильный дождь превратил дорогу в грязное месиво, и мой автомобиль, вильнув, неуклюже съехал в колею, петлявшую между высокими болотными травами. Проезжавшие грузовики забрызгивали грязью мое лобовое стекло. Я посторонилась, чтобы пропустить очередной из них, но моя машина, опасно накренившись, соскользнула в дренажную канаву, которых немало встречалось вдоль обочины.

У меня уже начали болеть руки, уставшие бороться с рулевым колесом, когда я вновь выбралась на дорогу и неожиданно заметила слева это озеро. Остановив машину на более возвышенном месте в стороне от дороги, я переобулась в кроссовки и двинулась вдоль заросшей тропинки к восточной оконечности озера, осторожно пробираясь по заболоченной земле среди жухлой травы. Грязь хлюпала у меня под ногами и попадала в кроссовки.

Озеро представляло собой широкий водный участок верхнего течения реки Кэлумет. Оно было очень глубоким, и его темные воды разливались по огромному заболоченному пространству. Тщательно осмотревшись, я обнаружила противоречивые указатели и плакаты, прибитые к стволам деревьев: один гласил, что здесь начинается зона федерального проекта очистки воды, другой предупреждал нарушителей об опасной зоне, отравленной отходами. Некое надзирающее ведомство предприняло единичную попытку огородить водоем, но низкое проволочное заграждение рухнуло, и в нескольких местах образовались бреши. Подобрав одной рукой юбку, я перешагнула через одну из упавших секций забора и оказалась у кромки воды.

Мертвое озеро многие годы служило территорией кормежки в период птичьих миграций. Водная поверхность казалась тускло-черной. Тут и там из воды торчали обрубленные стволы деревьев, напоминавшие сюрреалистические пальцы, высунутые из дыр на гигантской тряпке. Когда проводили акцию «Чистой воды», в реку Кэлумет и ее притоки вдруг вернулась рыба. Однако, проплывая через заболоченные участки озера, она приобретала странный болезненный вид, пораженная опухолями и отличавшаяся вялыми плавниками. Несмотря на это, мне попались двое упорных рыбаков, надеявшихся на улов в грязных водах. Силуэты обоих показались мне бесформенными, облаченные в старое поношенное тряпье, а лица ловцов не имели признаков пола и возраста. Я чувствовала, что они следят за мной, пока не скрылась в высоких болотных травах.

Я шла по тропинке к тому концу болота, где, как сообщили газеты, погибла Нэнси. Нужное место я нашла довольно легко — оно все еще было оцеплено желтым полицейским шнуром, и большой желтый знак указывал на границы запретной зоны, то есть территории полицейского расследования. Они не потрудились оставить охрану, да и кто бы согласился на подобное дежурство? В любом случае дождь определенно смыл все улики, которые не удалось обнаружить прошлым вечером. Я нырнула под желтый шнур.

Убийцы, наверное, тоже припарковались там, где я оставила свой автомобиль, или где-нибудь поблизости. Они тащили ее по той же тропинке, которую я только что прошла. Они проследовали мимо пары рыбаков или мимо того места, где стояли эти двое. Что это? Просто везение, что никто их не увидел? Или преступники понадеялись на равнодушие завсегдатаев здешних болот, на то, что тот, кто часто посещает болота, не отличается пустым любопытством?

Дождь смыл следы очертаний тела, но полиция отметила его по контуру камнями. Я присела на корточки рядом с выложенным на земле силуэтом. Нэнси выбросили из одеяла и оставили лежать на берегу, причем на правом боку, головой частично окунув в воду. И она лежала там в маслянистой воде, пока не захлебнулась.

Я вся дрожала — было очень сыро, и меня бил озноб. Наконец я встала на ноги. Здесь ничего нельзя обнаружить — ни признаков жизни, ни следов смерти. Я медленно пошла назад по тропинке, останавливаясь через каждые несколько футов, чтобы обследовать кустарник и траву. Это было бесполезное занятие. Шерлок Холмс наверняка разыскал бы предательский окурок сигареты, заметил бы гальку, или камешек из другой местности, или обрывок обертки. Мне же на глаза попалось лишь бесконечное множество бутылок, пакетов из-под картофельных чипсов, старых башмаков, обрывков одежды. Было ясно, что тело Нэнси оказалось не единственным ненужным предметом из того многого, что было некогда выброшено в болото.

Оба рыбака стояли на том же самом месте. Я двинулась было к ним, чтобы узнать, не были ли они здесь вчера и не заметили ли чего-нибудь необычного. Но когда я сошла с тропинки, тощая немецкая овчарка поднялась мне навстречу, свирепо глядя дикими красными глазами. Она приняла стойку и оскалила зубы. Я тихо пробормотала:

— Славная собачка, — и вернулась на тропинку.

Пусть полиция допрашивает эту парочку — им платят за работу, а мне нет.

Выбравшись на дорогу, я попыталась найти то место, где убийцы перетащили тело Нэнси через ограждение. Наконец я нашла несколько зеленых ниток, зацепившихся за проволоку примерно в двадцати футах от того места, где я оставила свою машину. В прошлогодней траве я заметила участки, примятые ногами ее убийц. Почва вокруг оставалась незатоптанной, однако, несмотря на это, полиция, как мне показалось, не позаботилась обыскать это место.

Я осторожно двинулась через подлесок, исследуя каждый фрагмент мусора. Перебирая руками в мертвой траве, я порезала пальцы. Юбка моего черного платья задубела от грязи, а пальцы и ступни в кроссовках закоченели от сырости и холода. Наконец я решила, что хватит ползать по грязи и пора остановиться. Я вернулась к машине, села за руль и направилась на север, чтобы разыскать друга Нэнси, работавшего в службах прокурора штата.

В промокшем и забрызганном грязью платье, с заляпанными глиной ногами, я выглядела самым неблагополучным образом и не надеялась даже на то, чтобы произвести хорошее впечатление на социальных служащих. Однако время приближалось к трем, и если бы я поехала домой переодеться, я ни за что бы не успела вернуться на пересечение Двадцать шестой и Калифорнийской улиц до конца рабочего дня.

Я провела свою служебную деятельность в штате округа как общественный защитник, что не только отдалило меня от прокуроров штата, разведя нас по разные стороны от судьи, но и способствовало возникновению напряженных отношений с ними. Мы все работали в одной конторе, но они зарабатывали вполовину больше, чем мы. И если какой-либо незаурядный обвинительный процесс попадал в прессу, то тут уж обвинителей не забывали упоминать поименно. А нас — никогда, даже если блестяще проведенная защита превращала этих обвинителей в дерьмо собачье. Разумеется, я пикировалась с определенным кругом лиц, имея своих оппонентов и разрабатывая оправдательные версии. Но у меня не было ни одного сотрудника в штате «Ричи дейлиз», кто был бы рад дать мне информацию относительно прежних судебных дел. Посему мне предстояло самой идти напролом.

Судебный пристав, которая опросила меня при входе, вспомнила мое имя. Она была не прочь позабавиться над моим выпачканным в грязи одеянием, но, по крайней мере, не попыталась задержать меня как опасного сообщника преступников. Я завернула в дамскую комнату, чтобы отмыть заляпанные грязью ноги. Подол моей юбки уже ничто не могло спасти, оставалось только отжать его. Но, сделав незначительный макияж и расчесав волосы, я по крайней мере уже не походила на только что выпущенную из заключения бомжиху.

Я поднялась на четвертый этаж и, строго взглянув на секретаршу, твердо произнесла:

— Мое имя Варшавски. Я следователь. Я хочу поговорить с Хью Мак-Иннерни о деле Клегхорн.

Полицейских и помощников шерифов в судах — что собак нерезаных. Я сообразила, что они не каждый раз предъявляют свои отличительные знаки, когда хотят видеть кого-то. Так чего ради ей ждать этого от меня? Секретарша ответила на мой задиристый тон мгновенно, набрав номер на настольном телефоне. Но даже отличаясь такой исполнительностью, она, не в пример мне, являлась постоянной служащей, как и любой другой, работающий в этом здании, и была привилегированной особой, а потому не роняла себя, становясь на одну доску с обыкновенным следователем.

Прокуроры штата — это, как правило, молодые мужчины и женщины, которых принимают на работу в большие юридические фирмы или на хорошие политические посты. Вы никогда не увидите ни одного пожилого человека по левую сторону от кресла судьи. Я даже не представляю себе, где они нанимают тех, кто не продвигается дальше по службе.

Хью Мак-Иннерни, похоже, было под тридцать. Он был высокий, с густыми белокурыми волосами и крепко сбитый, с развитой мускулатурой, которая появляется в результате регулярных занятий теннисом.

— Чем могу быть вам полезен, следователь? — Его глубокий, хорошо поставленный голос вполне соответствовал крупному телосложению и, наверное, прекрасно звучал в зале заседаний.

— Нэнси Клегхорн, — живо ответила я. — Мы можем поговорить наедине?

Он провел меня через внутреннюю дверь в зал суда, где пустые стены и потертая мебель напомнили мне о днях моей собственной практики. Оставив меня одну, он на секунду отлучился, чтобы взять дело Нэнси.

— Вы знаете, что она мертва, — сказала я, когда он вернулся.

— Я прочел об этом в утренней газете. Я почти ожидал, что ваши ребята появятся здесь.

— А вы не собирались проявить инициативу сами и позвонить нам сразу же. — Я недоуменно подняла брови.

Он ссутулился.

— Я не располагаю ничем конкретным, чтобы поделиться с вами. Она заходила ко мне во вторник, потому что думала, будто кто-то ее преследует.

— Были ли у нее какие-нибудь соображения на этот счет?

Он покачал головой:

— Поверьте, если бы мне было известно имя, я позвонил бы сегодня же утром.

— А вам не приходило в голову, что это Стив Дрезберг?

Он неуклюже поерзал на стуле:

— Я… ух… я говорил с адвокатом Дрезберга, Леоном Хаасом. Он… ух… он считает, что Дрезберг вполне доволен сложившейся ситуацией.

— Еще бы! — зло ответила я. — Он разделал вас под орех в суде, когда решался вопрос об этих печах для сжигания мусора. Вы поинтересовались у Хааса, какую точку зрения имеет Дрезберг относительно проекта завода, над которым работала Клегхорн? Если он был способен угрожать ей смертью из-за печей для сжигания мусора, то я не поручусь, что он подскочил от радости, узнав о заводе. Или вы решили, что у Клегхорн богатое воображение, мистер Мак-Иннерни?

— Эй, послушайте, прекратите! На этот счет мы с ней заодно. Вы лучше найдите того, кто убил Клегхорн, а я выступлю, черт возьми, в качестве обвинителя и засужу его. Обещаю вам это. Не думаю, чтобы это был Стив Дрезберг, но… я позвоню Хаасу и прощупаю его.

Я зло усмехнулась и встала:

— Лучше уж предоставьте это полиции, мистер Мак-Иннерни. Позвольте им провести расследование и найти виновного, чтобы вы, черт возьми, выступили в качестве обвинителя.

Я гордо вышла из комнаты, но, как только я оказалась в лифте, плечи мои поникли. Я не хотела пятнать Стива Дрезберга. Если половина того, что они говорили о нем, была правдой, он давно бы уже бросил их в реку Кэлумет. Но он ничего не сделал ни Нэнси, ни Кэролайн, защищая свои печи для сжигания мусора. А может, он и кружил около женщин, чтобы на первый раз сделать предупреждение, зато второй раз уже означает внезапную смерть. Я осторожно вывела машину из пробки на Кеннеди-стрит, проклиная вечерний час пик, и направилась домой.

Когда я наконец добралась до дома, мистер Контрерас с собакой оказались во дворе. Пес грыз большую палку, пока его хозяин приводил в порядок маленький участок территории у парадного крыльца. Пеппи вскочила, увидев меня, но улеглась снова, когда поняла, что на мне не спортивная форма и пробежки не намечается.

Мистер Контрерас помахал мне рукой.

— Привет, куколка. Попали под дождь сегодня утром? — Он выпрямился и посмотрел на меня. — Вот это да! Ну и видок! Выглядите так, словно вас волокли по грязной луже и вода доходила вам до пояса.

— Да. Я ездила к южночикагским болотам. Это нечто, доложу я вам.

— Вот как? А я и не знал, что такие существуют.

— И тем не менее это так, — сухо сказала я, нетерпеливо отталкивая собаку.

Он внимательно посмотрел на меня:

— Вам нужна ванна. Горячая ванна и питье, куколка. Ступайте наверх и придите в себя. А я пригляжу за ее королевским высочеством, чтобы она вам не докучала. Ей не обязательно каждый день совершать пробежки к нашему озеру, как вы понимаете.

— Да, верно. — Я взяла почту и медленно двинулась вверх по ступенькам. Когда я увидела себя во весь рост в зеркале на двери ванной комнаты, я не поверила, что сумела добиться аудиенции у Мак-Иннерни без предварительного заключения. Я выглядела так, словно принадлежала к той паре рыбаков, что повстречались мне у Мертвого озера. Колготки — в клочья, а икры и голени в черных разводах, появившихся после того, как я пыталась смыть грязь, попав в здание суда. Подол моего платья задубел от налипшей грязи. Даже мои черные туфельки были выпачканы — ведь я надела их прямо на грязные ноги.

Я швырнула их за дверь ванной комнаты, туда же полетели и колготки. Пока ванна наполнялась водой, я с надеждой строила планы, что чистильщики сумеют спасти мою одежду — мне не хотелось пожертвовать полным гардеробом ради поездок по местам моего детства.

Я взяла с собой в ванную переносной телефонный аппарат. Как только я влезла в воду, предварительно поставив рядом с собой виски, я справилась у службы ответа и установила, что со мной пытался связаться Джонатан Микаэлс. Он оставил номер своего офиса, но коммутатор оказался отключен на день, а у меня не было его домашнего номера. Я поставила аппарат в раковину и растянулась в ванне с закрытыми глазами.

Стив Дрезберг. Известен также как Король мусора. Отнюдь не из-за его характера, а потому что, если бы вам понадобилось захоронить, сжечь или перевезти отходы в пределах территории Чикаго, вам непременно потребовалось бы задействовать его. Поговаривают, что два независимых перевозчика отбросов исчезли после того, как отказались иметь с ним дело, и теперь их тела разлагаются на мусорной свалке. Кое-кто утверждал, что поджог пустого складского помещения, приведший к эвакуации шести кварталов на Южной стороне прошлым летом, тоже его рук дело, и лишь недостаток пострадавших, лишенных уже оплаченной страховки, спас его от прямых обвинений. Дрезберг определенно был объектом внимания полиции, если не ФБР. И пока все шансы против того, что Кэролайн позвонит Мак-Гоннигалу и внесет поправку в свое заявление, мне придется притвориться корреспондентом газеты и самой поговорить с ним. Задержав дыхание, я погрузилась в воду с головой. Однако предположим, что Дрезберг не имеет к этому никакого отношения. И если я направлю полицейских по его следу, это может только отвлечь их внимание от более обнадеживающих версий.

Я села и принялась втирать шампунь в волосы. Вода вокруг меня превращалась в черную жижу. Я откупорила водосток и одновременно открыла кран горячей воды. Все, что мне следует сделать, так это найти среди людей Юршака того, кто мог бы поговорить со мной так же откровенно, как с Нэнси. Потом, когда зловещие фигуры начнут преследовать меня, мне придется достать свой верный «смит-и-вессон» и устранить их. И лучше будет, если это случится прежде, чем они стукнут меня по голове и швырнут в болото.

Я закуталась в махровый халат и пошла на кухню подкрепиться чем-нибудь. Моя служанка некоторое время не делала закупок, и остатки провизии оказались скудными. Прихватив банку арахисового масла и бутылку «Блэк лейбл», я вернулась в гостиную.

Я справилась со второй порцией виски и прикончила четвертую полную ложку арахисового масла, когда услышала робкий стук в дверь. Я застонала, демонстрируя покорность судьбе. Это оказался мистер Контрерас, груженный подносом. Собака следовала за ним по пятам.

— Надеюсь, вы не возражаете против моего вторжения, куколка, но, как я понял, вы совершенно измучены, и я подумал: может, вам захочется съесть что-нибудь на ужин; зажарю-ка я на кухне маленького цыпленка целиком! Даже без древесного угля и открытого огня он очень неплохо получился. Я знаю, что говорю. И знаю, что вы любите витамины, а потому сделал грандиозный салат. Ну а сейчас… если вы хотите остаться одна, вы только слово скажите, и мы с Пеппи уйдем. Вы нисколько не обидите меня. Но вы не можете поддерживать свое существование, поглощая эту дрянь. А закусывать арахисовым маслом? Виски и это масло в придачу!.. Что поделаешь, куколка, вы слишком заняты, чтобы самой покупать еду. Да вы только дайте мне знать! Мне не составит большого труда купить что-то сверх того, что я покупаю для себя, и вам это известно.

Я поблагодарила его, заикаясь от смущения, и пригласила войти.

— Только позвольте я оденусь.

Полагаю, мне следовало бы отправить его обратно — я не желала, чтобы это вошло у него в привычку. Пусть не думает, что он может подниматься ко мне всякий раз, когда заметит нечто подобное. Но цыпленок источал такой аромат, а салат выглядел так аппетитно и многообещающе для моего здоровья! Особенно если учесть, что арахисовое масло тяжело ложится на мой желудок.

Уплетая, я поведала ему о смерти Нэнси и о своем путешествии к Мертвому озеру. Он никогда не бывал дальше краеведческого музея и понятия не имел о жизни на Южной стороне. Я вынула карту города и показала ему Хьюстон-стрит, где я выросла, а затем дорогу к промышленным районам Калифорнии и к тем отравленным землям, где нашли Нэнси.

Он покачал головой:

— Мертвое озеро? Полагаю, название говорит само за себя. Тяжело таким образом потерять подругу, с которой играл в баскетбол и все такое… Я даже никогда не знал, что вы состояли в спортивной команде, но могу предположить это по тому, как хорошо вы бегаете. Но вы должны быть осторожной, куколка. Если за всем этим стоит этот парень… Дрезберг, то он куда опаснее, чем вы думаете. Вы же знаете, я никогда не шел на попятный, но лучше я вышел бы один на один против танкового дивизиона…

И он углубился в воспоминания, подробно расписывая батальные сцены из его личного опыта. Но тут позвонил Джонатан Микаэлс. Я извинилась и ушла в спальню.

— Я хотел связаться с тобой, прежде чем уеду за город утром. — Джонатан начал без преамбулы. — У меня есть один служащий, который разыскал двух твоих парней — Пановски и Ферраро. Они действительно возбуждали судебный процесс против Гумбольдта. Но только совсем не из-за незаконных увольнений, а борясь за возможность получить денежные компенсации. Похоже, они вынуждены были уйти по болезни, а затем пытались доказать, что их недуги — следствие их работы. Они нигде не получили удовлетворения, и дело пришло сюда, к нам, на судебное дознание. Но Гумбольдту не составило никакого труда выиграть разбирательство в суде. Они оба умерли, а адвокат, как выяснилось, не захотел подавать апелляцию. Я не знаю, как далеко ты пойдешь в своих расследованиях, но адвокатом, который вел их дело, был Фредерик Манхейм. — Он прервал мой поток благодарностей решительным «Пошла к черту».

Я уже вешала трубку, когда его голос раздался снова:

— Ты еще слушаешь? Хорошо. Я совсем забыл… Мы не нашли ничего о саботаже, но Гумбольдт мог утаить это, не желая, чтобы дело получило огласку, как ты понимаешь…

После того как он отключился, я уселась на кровать и уставилась на телефон. Я ощущала, что настолько перегружена бессвязной информацией, что вообще не в состоянии думать. Мою профессиональную любознательность вызвала к жизни реакция управляющего по кадрам с «Ксерксеса», а затем и доктора Чигуэлла. Я хотела выяснить, что скрывается за их нервозным поведением. А потом Гумбольдт вроде бы бойко разъяснил мне происходящее… Однако смерть Нэнси заставила меня сменить приоритеты: я не смогу распутать клубок величиной в целую Вселенную, зато найти ее убийц показалось мне более безотлагательным делом, чем исследовать неуязвимость «Ксерксеса».

Теперь, казалось, колесо пошло вспять. Почему Гумбольдт нарушил свои привычки и принял меня лично, чтобы солгать мне? Или это и есть его обычное поведение? Возможно, они возбудили судебное дело по трудовым компенсациям, но проиграли, потому что их уволили за саботаж. Нэнси. Гумбольдт. Луиза. Чигуэлл. Эти образы без толку роились в моем мозгу.

— Вы в порядке, куколка? — Мистер Контрерас, встревоженный, подал голос под дверью.

— Да, надеюсь, в порядке.

Я встала и вышла к нему, как мне казалось, с обнадеживающей улыбкой:

— Мне просто необходимо побыть некоторое время одной. Хорошо?

— Да, конечно. Прекрасно.

Он был слегка обижен, но держался с достоинством и не подал виду. Собрав грязные тарелки, он отклонил мое предложение о помощи, взял поднос и удалился вниз вместе с собакой.

Как только он ушел, я начала угрюмо слоняться по квартире. Кэролайн попросила меня прекратить поиски ее отца. Значит, нет никакой нужды форсировать расследование в связи с Гумбольдтом. Но, с другой стороны, когда обладатель десяти биллионов долларов предпринимает попытку водить меня за нос, это выбивает меня из колеи.

Я отыскала телефонную книгу. Она конечно же оказалась под кипой нот на пианино. Что ж, естественно, что номер Гумбольдта не указан. Фредерик Манхейм, адвокат, имеет офис на углу Девяносто пятой и Холстед и проживает на соседней Беверли. Юристы с большими доходами или практикой по уголовным делам обычно не дают своих домашних номеров. И не селятся в глухих кварталах на Юго-Западной стороне, подальше от судов и своей основной деятельности.

Я достаточно устала, чтобы иметь желание двигаться, звонить Манхейму, выслушивать его рассказ и нестись на Оук-стрит, чтобы предстать перед Гумбольдтом. Тише едешь — дальше будешь, сказала я себе под нос. Добудь факты, а потом уж стреляй. Было бы лучше подождать до утра и податься на юг, чтобы повидать этого типа наедине… Что означает — еще один день в нейлоне, а также означает, что следует почистить свои черные туфли.

Я порылась в стенном шкафу в коридоре и наконец нашла крем для обуви под спальным мешком. Я старательно чистила туфли, когда позвонил Бобби Мэллори.

Пристроив трубку под ухо, я продолжала полировать левый ботинок.

— Добрый вечер, лейтенант. Чем могу быть вам полезна?

— Похоже, ты даешь мне хороший повод, чтобы отстранить тебя. — Он говорил любезным тоном собеседника, который сейчас не выдержит, ибо его самообладание на пределе.

— За что? — спросила я.

— Это считается преступлением, если кто-то выдает себя за офицера полиции. Ты, разумеется, не в счет, как я полагаю.

— Никакого преступления тут нет. — Я посмотрела на свой башмак. — Это никогда не вскроется, и в этом нет ничего плохого.

— А не ты ли это «женщина… высокая, лет тридцати, с короткими вьющимися волосами», которая сказала Хью Мак-Иннерни, что она из полиции?

— Я сказала ему, что я детектив. И когда я говорила о полиции, то предусмотрительно употребляла «они» и не пользовалась личным местоимением первого лица. Насколько я понимаю, это не преступление, но, возможно, муниципалитет раздует дело. — Я принялась за правый башмак.

— А тебе не кажется, что ты могла бы предоставить расследование смерти Клегхорн полиции?

— О, я не знаю. Вы считаете, что ее убил Стив Дрезберг?

— Если я скажу тебе «да», ты уберешься из поля зрения и займешься той ерундой, которую квалифицируешь как работу?

— Если у вас есть для этого основания, то думаю, что смогла бы. Без возражений на тот счет, чем, на мой взгляд, я занимаюсь. — Я закрыла жестянку с обувным кремом, убрала ее и развернула газету.

— Послушай, Вики. Ты дочь полицейского. И ты должна бы понимать, что нельзя вмешиваться в полицейское расследование. Когда ты разговариваешь с кем-либо вроде этого типа Мак-Иннерни, минуя нас, это только делает нашу работу в сто раз труднее. Поняла?

— Да, хорошо, я поняла, — нехотя ответила я. — Я не буду больше говорить с прокурором штата, пока не поставлю в известность вас или Мак-Гоннигала.

— А с кем-нибудь еще?

— Дайте мне послабление, Бобби. Если где-либо будет сказано, что это дело касается только полиции, я отступлю. Это большее, что я могу обещать.

Мы оба повесили трубки во взаимном раздражении. Остаток вечера я провела перед телевизором, просмотрев плохо скроенную версию «Бунт без повода». Но это не помогло мне обрести поколебленное чувство юмора.

Контора Манхейма помещалась между ателье мод и цветочным магазином в ряду лавочек и магазинчиков, в изобилии представленных на Девяносто пятой улице. Вывеска с его именем и родом деятельности «Фредерик Манхейм, адвокат» была выполнена на черном стекле золотыми буквами, с претензией на сдержанное достоинство былых времен. Переднее помещение, обычно отводимое под торговые залы, если это касалось магазинов, в данном случае было превращено в приемную. Пара кресел, стол с пишущей машинкой и африканской фиалкой в горшке составляли интерьер. Несколько экземпляров старых «Спортс иллюстрэйтед» лежало на журнальном столике из прессованного дерева, поставленном перед креслами. Я плюхнулась в одно из них и посидела несколько минут в надежде на то, что кто-нибудь появится. Однако никто не вышел в приемную. Тогда я поднялась и постучала в дверь в глубине помещения. Не дождавшись ответа, я повернула ручку.

Дверь открывалась в крошечный коридор. Там, где у магазинов обычно располагаются служебные и складские помещения, возвели несколько перегородок, создав таким образом кабинет и туалетную комнату.

Я постучала в дверь, на которой значилось имя Манхейма, — на этот раз в виде внушительной надписи, выполненной черным и в готическом шрифте, и услышала в ответ невнятное «минуточку».

Послышался шорох газеты, затем хлопнул выдвижной ящик, и мистер Манхейм распахнул дверь, продолжая жевать и одновременно вытирать рот тыльной стороной руки. Это был молодой мужчина с румяными щеками и густыми светлыми волосами, пряди которых налезали на массивные очки.

— О-о, хм-м… Энни не говорила, что у меня на сегодня назначен утренний посетитель. Входите.

Я пожала протянутую руку и назвала свое имя.

— У меня нет договоренности о встрече с вами. Извините за вторжение, но я была здесь неподалеку.

Он сделал приглашающий жест рукой:

— Конечно-конечно. Ничего страшного. Извините, что не могу предложить вам кофе — я довольствуюсь тем, что подают в «Данкин Донатас», через дорогу отсюда.

Он умудрился втиснуть в свой кабинет пару кресел для посетителей, поставив их между столом и дверью. Слева от одного из них располагался шкафчик с картотекой. Справа от другого, стоявшего рядом, была уже стена, на которой остались отметины тех времен, когда кто-то не слишком осторожно перемещал кресло. Я испытала некоторую неловкость, сознавая, что не смогу всучить ему небольшую мзду.

Он отодвинул в сторону какой-то юридический бланк, служивший подстилкой, и отставил на край стола одноразовый стаканчик с кофе.

— Можете вы назвать по буквам ваше имя?

Я произнесла по складам свою фамилию.

— Я — юрист, мистер Манхейм, но последние дни работаю преимущественно как частный следователь. Дело, которым я занималась, вывело меня на двух ваших клиентов. Бывших, я хочу сказать. Это Джой Пановски и Стив Ферраро.

Он внимательно смотрел на меня сквозь толстые линзы очков, а его руки крепко сжимали самопишущую ручку. При упоминании Пановски и Ферраро он выронил ручку, и лицо его покраснело от волнения, если только мужчина с румяными щеками херувима может краснеть.

— Пановски и Ферраро? Я не уверен…

— Служащие на химическом заводе «Ксерксес» у Гумбольдта в Южном Чикаго. Оба умерли два или три года тому назад.

— О да, теперь я вспомнил. Им понадобилась определенная юридическая консультация, но боюсь, что я не был им особенно полезен.

Глаза его удрученно сощурились за толстыми стеклами очков.

— Я знаю, что вы неохотно говорите о ваших клиентах. Я тоже не люблю говорить о своих. Но если я объясню, чем вызван мой интерес к Пановски и Ферраро, то, может быть, вы ответите мне на пару вопросов.

Он уставился на крышку стола, играя ручкой:

— Я… я на самом деле не могу…

— Что происходит в случае с этими двумя парнями? Каждый раз, когда я упоминаю их имена, взрослые дяди испытывают дрожь в коленках.

Он поднял на меня глаза:

— На кого вы работаете?

— На себя… На себя! На себя — и этого достаточно, как сказала Медея.

— Вы работаете не на компанию?

— Вы имеете в виду компанию вроде «Гумбольдт кэмикел»? Нет. Поначалу меня наняла молодая женщина, которая некогда жила со мной по соседству. Она хотела выяснить, кто был ее отец. Оказалось вполне вероятным, что один из этих двоих — наиболее подходит Пановски — мог быть интересующим меня человеком, и я начала разузнавать о нем повсюду, пытаясь найти кого-нибудь на «Ксерксесе», кто знал его. Та женщина в среду отказалась от моих услуг, но меня успела насторожить реакция людей, которых я расспрашивала. Мне в основном лгали о том, что произошло между «Ксерксесом» и Пановски с Ферраро. И затем мой приятель, который служит в департаменте труда, сказал мне, что именно вы обычно представляли их интересы. Вот почему я здесь.

Он грустно улыбнулся:

— Я не думаю, что существуют какие-либо резоны, чтобы компания засылала ко мне своего человека спустя столько времени. Но мне как-то трудно поверить, что вы — сами по себе. Слишком многих-людей коснулся тогдашний случай, а вы пытаетесь пролить свет на это дело. Это очень… слишком странно. Слишком уж большое совпадение.

Я потерла лоб, пытаясь собраться с мыслями. Наконец я сказала:

— Я намерена сделать то, чего никогда не делала за всю свою работу следователем. Я готова в деталях рассказать вам о том, что произошло. Если после этого вам все еще будет казаться, что вы не можете доверять мне, то так тому и быть.

Я начала с самого начала, с того дня, когда Луиза, наша соседка, обнаружила вдруг, что беременна. Это произошло за несколько месяцев до того, как мне исполнилось одиннадцать. Я рассказала о Габриеле и о ее благородных порывах. Я поведала и о бьющей через край филантропии Кэролайн, осуществлявшейся за счет других людей, и о своем уже поднадоевшем ощущении, что я все еще ответственна за нее, будучи старшей сестрой. Я не сказала ему о кончине Нэнси, найденной в Мертвом озере, но описала все, что случилось на «Ксерксесе», не упустив и своей беседы с доктором Чигуэллом, наконец, я поведала о вмешательстве Гумбольдта. Был единственный эпизод, о котором я умолчала. Я не могла заставить себя рассказать ему, что хозяин компании пригласил меня к себе и угощал коньяком, — я испытывала смущение, потому что, поддавшись обаянию респектабельности, позволила одурачить себя. Поэтому я пробубнила что-то о звонке одного из старших должностных лиц компании. После того как я закончила, Манхейм снял очки и с ритуальной медлительностью протер их, воспользовавшись концом своего галстука. Это был явный признак свойственной ему нервозности, но глаза его, не прикрытые линзами, смотрели на меня так прямо, что я отвернулась.

Наконец он снова надел очки и опять принялся вертеть ручку.

— Я неплохой адвокат. На самом деле, я очень приличный адвокат. Пожалуй, не слишком амбициозный. Я вырос на Южной стороне, и мне нравится здесь. Я помогаю в самых разных делах — в случае с уличными происшествиями, в вопросах по устранению служебных разногласий и тому подобное. Поэтому, когда эти двое парней пришли ко мне, я, может, и должен был отправить их куда-нибудь еще, но я подумал, что смогу разобраться с этим случаем… Я предъявил несколько исков компании, и это дало прекрасные результаты. Сестра Пановски держит цветочный магазинчик здесь неподалеку — вот почему они выбрали меня. Это она сказала им, что я однажды проделал хорошую работу для нее.

Он направился к шкафу с картотекой, но изменил свое намерение.

— Я не понимаю, зачем мне нужно их досье. Я полагаю… я имею в виду, что помню этот проклятый случай до мелочей и воспринимаю его всем сердцем… даже спустя такое длительное время…

Он умолк, но я не торопила его. Все, что он говорил теперь, куда больше значило для него самого, чем для меня, и я не хотела вторгаться в поток его сознания. Через несколько минут он продолжил:

— Вы понимаете, все дело в ксерсине. Метод, которым они добывали его, оказался очень вредным… Токсичные выбросы в воздух… Вы что-нибудь понимаете в химии? Я — нет, но полностью изучил эту проблему за то время, что занимался ею. Ксерсин — это хлорированный углеводород. Они добавляют хлор к газу этилену и получают фумигант, то есть вещество, с помощью которого можно очистить различные масла от частиц металла или краски, или еще чего-то… Итак, если вы дышите его парами в процессе производства, это не сулит вам ничего хорошего, ибо действует на печень, почки, центральную нервную систему и так далее. Когда Гумбольдт в пятидесятых годах начал изготовление ксерсина, никто ничего не знал об этом веществе. Вы же понимаете, они расширяли производство не затем, чтобы сокращать жизни рабочих, но они не слишком заботились о том, какое количество паров хлора выбрасывается в воздух.

Начав рассказывать о том, что он знает, Манхейм словно преобразился. Он казался уверенным и прекрасно осведомленным. Его прежнее заявление о том, что он хороший адвокат, теперь не оставляло сомнений.

— Тогда, в шестидесятых и семидесятых, когда люди начали всерьез задумываться о состоянии окружающей среды, парни типа Ирвинга Селикофа приступили к изучению загрязнений промышленными отходами и их влияния на здоровье рабочих. Они пришли к выводу, что химикаты, подобные ксерсину, могут быть очень токсичными, даже при самых низких концентрациях. Вы понимаете? Сотня, молекул на миллион молекул воздуха. Есть даже такая единица измерения… Поэтому на «Ксерксисе» поставили воздухоочистители, улучшили уплотнение труб, и количество этих частиц на миллион снизилось, достигнув допустимого уровня по федеральным стандартам. Это было в конце семидесятых. Были установлены допустимые дозы ксерсина. Пятьдесят частей на миллион.

Он виновато улыбнулся.

— Извините, что приходится говорить о специфических вещах. Я совершенно не могу рассуждать об этом случае в обычной терминологии. Как бы то ни было, Пановски и Ферраро пришли ко мне в начале тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. Они оба были больны дальше некуда: у одного был рак печени, у другого — анемия. Они работали у Гумбольдта долгое время: Ферраро с тысяча девятьсот пятьдесят девятого, а Пановски с тысяча девятьсот шестьдесят первого года, но оба ушли с предприятия, когда не смогли больше работать. Когда же они приобрели эти заболевания, прошло уже два года с того времени, как они уволились. Поэтому они не могли получить инвалидность. Я не думаю, что их уверяли, будто это случайность.

Я согласно кивнула. Компании неохотно предоставляют информацию относительно добавочных выплат к пенсиям и страховкам. Особенно в таких случаях, как с Луизой, когда она удостоилась наибольших медицинских выплат помимо пособия по инвалидности.

— А что вы скажете об их профсоюзе? — спросила я. — Их цеховой профсоюзный лидер уведомить их не мог?

Он покачал головой:

— Это был профсоюз работников одной и той же компании. Такие объединения в большей степени являются выразителями интересов всей корпорации. Особенно теперь, когда существует такой высокий уровень безработицы. Конечно, они не хотят раскачивать лодку.

— В отличие от рабочих сталелитейной промышленности, — бесстрастно заметила я.

Он усмехнулся впервые за время нашей беседы, еще более помолодев при этом.

— Видите ли, вы не можете обвинять их… я имею в виду союз «Ксерксеса». Но как бы там ни было, а эти два парня где-то прочли, что этот ксерсин вреден для здоровья, они решили, что, может быть, сумеют по крайней мере получить денежную компенсацию за то, что стали нетрудоспособны. Вы понимаете? С учетом их работы и все такое…

— Я понимаю. Итак, вы пошли к Гумбольдту и попытались выработать какую-то тактику? Или вы решились прямо на тяжбу?

— Я должен был действовать быстро — было неясно, как долго они еще проживут. Сначала я пошел в компанию, но когда они отказались решить дело миром, я не стал ходить кругами и валять дурака, а возбудил судебное дело. Конечно, если бы мы выиграли судебный процесс после их смерти, то семьи имели бы право на компенсационные выплаты. А это в корне изменило бы их финансовое положение. Но вам, как и вашим клиентам, лучше оставаться в живых, чтобы иметь возможность увидеть победу своих клиентов.

Я кивнула. Разумеется, это в корне изменило бы… особенно в случае с миссис Пановски и ее детьми. В Иллинойсе выплачивают по страховке четверть миллиона семьям тех рабочих, которые погибли на производстве, и посему эти усилия стоили того.

— Так что же случилось?

— Ну, я сразу же сообразил, что компания собирается стоять насмерть, поэтому мы возбудили иск. А затем получили скоропалительное решение — отказ. Даже перебравшись на Южную сторону, я не приобрел бы значительных связей. — Он улыбнулся, но собственная шутка его не радовала. — Вся беда в том, что оба парня курили, а Пановски еще к тому же сильно пил, и оба они прожили всю свою жизнь в Южном Чикаго. Как я понимаю, вы тоже выросли в тех краях, и мне нет нужды рассказывать вам, что там за воздух. Поэтому Гумбольдт выставил контраргументы. Они утверждали, с одной стороны, что нет никаких доказательств на тот счет, что именно отравленный ксерсин сделал этих парней больными, а не курение или отравленный воздух. Они также упирали на то, что оба парня работали у них до того, как стало известно, насколько токсично это вещество. И даже если собственно ксерсин является причиной болезни, то это не считается, ибо они, видите ли, создавали производство с учетом тогдашнего уровня медицинских знаний. Поэтому нас разбили наголову. Я обращался к одному действительно хорошему специалисту по апелляциям, но он счел, что в этом деле не было почти ничего, за что можно было бы зацепиться! Вот и вся история…

Несколько минут я обдумывала услышанное:

— Да, но если это все, что произошло, то почему на «Ксерксесе» все скачут, как бешеные зайцы, как только слышат имена этих бедолаг?

Он пожал плечами:

— Вероятно, по той причине, по которой я не хотел начинать с вами этот разговор. Они не верят, что вы сами по себе. Они не считают, что вы разыскиваете чьего-то пропавшего папашу. Они уверены, что вы вновь пытаетесь раздуть дело. Вы должны признать, что ваша история звучит не слишком убедительно.

Мне ничего не оставалось, как взглянуть на все это с его точки зрения. Получив разъяснение тому, чего я не знала, я смогла кое-что понять. Но я все еще не понимала, почему сам Гумбольдт нашел нужным вмешаться. Если его компания выиграла дело честно и открыто, то какое ему дело до того, чтобы о Пановски и Ферраро со мной поговорили его подчиненные.

— Да, кстати, — вслух произнесла я, — а почему вы так расстроены? Вы что, считаете, что они были не правы? Я имею в виду, вы полагаете, что на судебное разбирательство было оказано какое-то воздействие?

Он печально покачал головой:

— Нет. Если принимать во внимание доказательства, то я думаю, что мы не могли выиграть. Однако считаю, что мы должны были. Я имею в виду, что эти парни, несомненно, заслужили кое-что за двадцать потраченных лет своих жизней на компанию, особенно с того момента, когда стало очевидно, что их убила работа. Взгляните на мать вашей подруги. Она тоже умирает. Вы, кажется, сказали, почечная недостаточность?.. Но по закону или по прецеденту очевидно: нельзя привлечь к ответственности компанию за их действия, вменяя им в вину то, чего они не знали.

— Так вот в чем дело. Вы не хотите говорить об этом потому, что испытываете неловкость, ибо не смогли выиграть их иск?

Он опять протер очки кончиком галстука.

— О, это сразило меня. Никто не любит проигрывать, и, Господь свидетель, вы не можете отказать этим парням в желании выиграть. Но в таком случае, как вы понимаете, компания прекрасно знала, что наш успех взорвет завод, ибо мы создадим прецедент. Каждый, кто когда-либо заболел или умер у них на производстве, получит право вновь напомнить о себе, затребовав выплаты.

Он замолчал. Я заставила себя молчать и ждать.

Наконец он продолжил:

— Нет, мне не нравится говорить об этом потому, что я получил угрозы по телефону. Уже после дела. Когда мы решали, — подавать ли нам на апелляцию.

— Телефонные звонки с угрозами являлись основанием для обжалования приговора, — воскликнула я. — Вы не обращались к прокурору штата?

Он покачал головой:

— Я получил только один телефонный звонок. И тот, кто звонил, кто бы он ни был, не называл наш случай — просто предупредил о том, что небезопасно идти на апелляцию. Я не слишком крепок физически, но я и не трус. Звонок разозлил меня, я никогда так не злился… и я принялся искать любую возможность, чтобы выстроить аргументацию для обжалования. Но я не нашел никаких путей.

— А они не звонили вам еще раз, чтобы поздравить с тем, что вы послушались их совета?

— Я никогда больше не слышал того голоса. Но когда вдруг объявились вы из ниоткуда…

Я рассмеялась:

— Приятно узнать, что меня можно принять за того, кто способен угрожать. Мне это может понадобиться прежде, чем закончится сегодняшний день.

Он покраснел:

— Нет-нет… Вы не выглядите… то есть я хочу сказать, что вы очень привлекательная леди. Но в наше время никогда не знаешь… Я хотел бы сообщить вам что-нибудь об отце вашей подруги, но мы никогда не говорили с моими клиентами о подобных вещах.

— Да нет, я вижу, что вы бы не утаили этого.

Я поблагодарила его за откровенность и встала.

— Если возникнет что-либо еще такое, в чем я смогу, на ваш взгляд, помочь вам, дайте знать, — сказал он, пожимая мне руку. — Особенно если это поможет мне получить хоть какие-то основания для решения по затребованию дела высшими инстанциями.

Я заверила его, что так и поступлю, и вышла. Я стала мудрее, чем была до того, как вошла в его кабинет, но оставалась не менее сбитой с толку.

Было уже далеко за полдень, когда мы с Манхеймом закончили нашу беседу. Я отправилась в Луп и прихватила по дороге колу и сандвич с солониной, который обычно служил мне усиленным питанием, когда я в таковом нуждалась. Решив проблему с едой, я поехала к себе в офис.

Я могла понять точку зрения Манхейма. Отчасти. Если бы Гумбольдт проиграл тот иск, это могло бы обернуться для него катастрофой, ибо составило бы проблему, которая вынудила компанию «Джонс-Менвилл» искать способы предотвращения банкротства. Но ситуация с компанией «Джонс-Менвилл» отличалась от нашего случая: там знали, что асбест токсичен, но скрыли этот факт. Поэтому, когда ужасающая правда выплыла наружу, рабочие возбудили дело, чтобы получить денежные компенсации.

Стало быть, все, с чем столкнулся бы Гумбольдт, — это серия исков ради компенсации. Но даже это само по себе могло быть неприятным. Предположим, за десятилетний период у них проработали тысяча рабочих и все они умерли. Каждому по четверть миллиона… даже если бы страховая компания сделала эти выплаты, они бы не обеднели.

Я слизнула горчицу с пальцев. Возможно, я смотрю на это дело с неверной точки зрения. Не исключено, что именно «Аякс» отказалась бы делать выплаты, и Гордон Ферт сказал своему доброму приятелю Густаву Гумбольдту, чтобы тот впредь пресекал любые попытки, направленные на возобновление дела. Но Ферт не мог знать, что я подключилась к этой истории, ибо слухи распространяются по Чикаго не так быстро. А может быть, до него уже дошло… До тех пор пока не покрутишься с недельку в крупной корпорации, никогда не узнаешь, как перемалываются сплетни и растекаются слухи.

Но тогда зачем кому-то понадобилось угрожать Манхейму по поводу апелляции? Если Гумбольдт чист с юридической точки зрения и нет никакого смысла преследовать Манхейма, то подобное запугивание само по себе явилось бы достаточной причиной, чтобы судья отменил свое постановление. Поэтому это не могла быть компания, не они пытались вывести из игры Манхейма.

Однако, может быть, это был некий очень молодой служащий, то есть кто-то, кто полагал, что сделает себе имя в компании, не затрачивая слишком много усилий ради истцов. Такое предположение не лишено смысла. Ведь речь идет об обстановке, при которой этические нормы слегка размыты и услужливые подчиненные думают, что путь к сердцу руководства пролегает по трупам их противников.

Правда, все эти предположения не объясняют, почему Гумбольдт солгал мне о судебном процессе. Зачем было обвинять в саботаже этих бедолаг, когда все, чего они хотели, это получить денежную компенсацию? Я решила, что неплохо было бы снова поговорить с Гумбольдтом. Я представила его полное жизнерадостное лицо с холодными голубыми глазами. Следует плыть с осторожностью, когда воды бороздят огромные акулы. Я не была уверена, что имею достаточно решительности, чтобы вновь заявиться к такой важной персоне. Проблема зыбко маячила перед моим внутренним взором, словно водная рябь в пруду. Я же — что камень, брошенный в середину, а круги расходятся все дальше и дальше. Я вряд ли сумею справиться, слишком много волн накатило на меня одну.

Я попыталась сосредоточиться на задачах, которые были поставлены мне в письмах, включая и оповещение о недостаточной оплате по счетам от небольшого магазина железоскобяных изделий, который ограбили и по делу которого я успешно поработала несколько недель назад. Я сделала телефонный звонок, но он не принес мне удовлетворения, и я решила отложить это на следующий день. Бросив прочитанную почту в корзину для бумаг, я услышала, как звонит телефон.

Низкий, хорошо поставленный женский голос сообщил, что это — Кларисса Холлингсворт, личный секретарь мистера Гумбольдта.

Я прямо подпрыгнула: пора насторожиться! Я не готова пускаться в плавание, зато сама акула пожелала приплыть ко мне.

— Да, мисс Холлингсворт. Что я могу сделать для мистера Гумбольдта?

— Я не думаю, чтобы он хотел от вас каких-то действий, — холодно ответила она. — Мистер Гумбольдт просто просил передать вам некоторую информацию. О некой даме по имени… ах… Луиза Джиак.

Она запнулась, произнося имя, — ей стоило потренироваться в произношении, прежде чем звонить.

Я поправила ее, точно произнеся имя Луизы.

— Мистер Гумбольдт сказал, что разговаривал о ней с доктором Чигуэллом, и, вероятно, Джой Пановски был отцом ребенка.

Имя Пановски она тоже переврала. Я ожидала большего от личного секретаря Гумбольдта.

Я отняла трубку от уха и уставилась на нее, словно ожидая увидеть в ней лицо Гумбольдта, наконец спросила:

— Вы знаете, кто дал эти сведения мистеру Гумбольдту?

— Я полагаю, что он сам интересовался этим вопросом, — с надменностью произнесла она.

Я медленно проговорила:

— Думаю, доктор Чигуэлл мог ввести мистера Гумбольдта в заблуждение. Совершенно необходимо встретиться с ним, чтобы обсудить этот вопрос.

— Очень сомневаюсь, мисс Варшавски. Мистер Гумбольдт и доктор Чигуэлл долгое время проработали вместе. Если он дал мистеру Гумбольдту какую-то информацию, то вы можете с уверенностью полагаться на нее.

— Возможно, и так. — Я постаралась придать своему тону оттенок доверительности. — Но мистер Гумбольдт сам говорил мне, что его персонал иногда пытается оградить его от неприятностей. Подозреваю, нечто подобное происходит и в данном случае.

— Положим, — раздраженно сказала мисс Холлингсворт, — вы работаете в такой обстановке, когда люди не могут доверять друг другу, но доктор Чигуэлл был самым надежным сотрудником мистера Гумбольдта за последние пятьдесят лет. Возможно, кто-нибудь вроде вас не способен понять это, но сама мысль о том, что доктор Чигуэлл солгал мистеру Гумбольдту, совершенно нелепа.

— Да, вот еще что, прежде чем вы в праведном негодовании повесите трубку! Кто-то ввел в ужасное заблуждение мистера Гумбольдта относительно существа дела по иску, предъявленному «Ксерксесу» Пановски и Ферраро. Вот почему я не слишком доверяю последней информации.

Последовала пауза, прежде чем она нехотя произнесла:

— Я скажу об этом мистеру Гумбольдту. Но я очень сомневаюсь, что он захочет говорить с вами.

Это было как раз то, что мне нужно от мисс Холлингсворт. Я нахмурилась, глядя на телефонную трубку, и попыталась Представить, что я сообщу Гумбольдту, если встречусь с ним. Потом заперла офис и поехала к маленькому магазинчику скобяных изделий на Дайверси. Они не пожелали говорить со мной по телефону, но когда увидели, что я готова высказать им все в лицо в присутствии покупателей, выпроводили меня, неохотно выписав другой чек. И сверх того прибавили десять долларов за плохое обслуживание. Я немедленно получила деньги в банке и вернулась домой.

Проскользнув черным ходом, я умудрилась избежать встречи с мистером Контрерасом и собакой. Стоя посреди кухни, я провела ревизию своих пищевых запасов. По-прежнему удручающе. Прихватив миску попкорна, я потащилась в гостиную. Кукуруза и солонина — что ж, неплохо…

Четыре тридцать — ужасное время: по телевизору не найти приличной передачи. Я проигнорировала показ телеигр, передачу «Сезам-стрит» и презрела сияющее лицо «Экономного гурмана». Пробежавшись по всем программам, я с отвращением выключила телевизор и направилась к телефону.

Чигуэллы оказались в телефонной книге на имя Клио. Она ответила на третий звонок, ее голос звучал холодно. Да, она помнит, кто я. Она думает, что ее брат не пожелает говорить со мной, но как бы там ни было, она справится у него. Он не пожелал.

— Послушайте, мисс Чигуэлл. Я ненавижу назойливость, но есть кое-что, что мне необходимо знать: звонил ли ему несколько дней назад мистер Гумбольдт?

Она удивилась:

— Как вы узнали?

— Я не узнавала. Его секретарь передала мне некоторую информацию, которую Гумбольдт предположительно получил от вашего брата. Я была бы удивлена, если бы обнаружилось, что Гумбольдт выдумал это.

— О чем рассказал ему Куртис?

— Что Джой Пановски был отцом Кэролайн Джиак.

Она попросила меня объяснить, кто эти люди, а затем вышла, чтобы взглянуть в лицо своему брату. Мисс Чигуэлл вернулась через четверть часа. За это время я покончила с попкорном и несколько раз позадирала ноги, лежа на кровати и держа телефонную трубку около уха, чтобы услышать, как она вернется.

Она вернулась к телефону и резко заговорила:

— Он говорит, что знал это об интересующем вас мужчине, поскольку предысторию ему рассказала мать девочки, когда они нанимали ее.

— Понятно, — вяло ответила я.

— Ужасно прожить всю свою жизнь рядом с тем, о ком ты не знаешь наверняка, когда он лжет. Я не знаю, какая доля вымысла принадлежит Куртису, но могу вас заверить с полной уверенностью: Куртис скажет все что угодно, если его об этом попросит Густав Гумбольдт.

Пока я силилась внедрить эту новость в свои замороченные мозги, иное поразило меня.

— Почему вы говорите мне об этом, мисс Чигуэлл?

— Не знаю, — удивившись самой себе, ответила она. — Может быть, по прошествии семидесяти девяти лет я устала от того, что Куртис прячется за мою спину. До свидания.

Она повесила трубку с резким щелчком.

Я провела всю субботу, злясь на Гумбольдта и Чигуэлла и будучи не в состоянии понять, по какой причине им понадобилось состряпать эту историю о Луизе и Джое, и сознавая свою неспособность найти управу на них. Когда Мюррей Райерсон, глава криминального отдела «Геральд стар», в воскресенье позвонил мне, поскольку один из его репортеров пронюхал, что Нэнси Клегхорн и я ездили вместе в высшую школу, я даже согласилась поговорить с ним.

Мюррей болел за баскетболистов «Де Поля». А может, распускал слюни из-за их игры. Хотя я — живая или мертвая — каждый год слежу за выступлениями «Кабс» и сохраняю ревностную любовь к Отису Уилсону из «Биэре», на самом деле меня не очень волнует, выиграет ли «Блу Демон». Для Чикаго это беспрецедентная глупость, равносильная заявлению о том, что ты ненавидишь празднества в день Святого Патрика. Поэтому я согласилась приехать к Хоризон и посмотреть на их схватку с «Индианой», или «Лойолой», или кем-то там еще.

— Во всяком случае, — сказал Мюррей, — ты сможешь сидя вспоминать, как вы с Нэнси выполняли свои броски, только куда лучше. Это освежит твои воспоминания.

«Де Поль» потеряла в лице Мюррея бурного болельщика, так как тот всю игру делал критические замечания в адрес молодого Джоя Мейера, а затем в течение часа изрыгал сплошные ругательства, дожидаясь, пока можно будет выехать со стоянки обратно к платной дороге. И только когда мы уже сидели в литовском ресторане «У Эфеля» на северо-западной окраине, где Мюррей набивал свою утробу, поглощая горы пирожков с тушеной капустой, предпочитаемых им в полдень, он между прочим задал вопрос:

— Так какое тебе дело до смерти Клегхорн? Тебя что, члены семьи попросили подключиться к расследованию?

— До полиции дошли сведения, будто я причастна к ее смерти. — Я спокойно взялась за второе воздушное пирожное. Теперь мне придется пробежать утром десять миль, чтобы сбросить вес.

— Продолжай. Мне пришлось выслушать более десяти человек, которые утверждают, что ты разнюхивала, сунув сюда свой нос. Итак?

Я покачала головой:

— Я же сказала тебе. Я боролась за свое незапятнанное имя.

— Ах вот как?! В таком случае я — аятолла Детройта.

Обожаю, когда я говорю Мюррею правду, а он думает, что это розыгрыш и что я шучу. А ведь это дает мне ряд преимуществ в достижении цели. К сожалению, оказалось, что у него не многое можно выведать. Полиция вызывала Стива Дрезберга и адвоката Дрезберга — Леона Хааса, вызывала и некоторых других граждан Южного Чикаго с незапятнанной репутацией, а также кое-кого из прежних поклонников Нэнси, но так ничего и не добились, и не смогли направить расследование в нужное русло.

Наконец Мюррею прискучила игра.

— Я полагаю, с тебя будет достаточно, если мы сумеем состряпать небольшую трогательную статейку о том, как вы с Нэнси учились в колледже, живя впроголодь, штудируя классику и время от времени участвуя в игре лучших женских команд округа, которым вы же и составляли славу. Ненавижу предоставлять в твое распоряжение печатные полосы, когда ты того не заслуживаешь, но наш материал поможет сохранить ее имя в глазах прокурора штата.

— Целый букет благодарностей.

Когда он высадил меня на Расин-стрит, я пересела в свой автомобиль и направилась в Хинсдейл. Встреча с Мюрреем вооружила меня одной гнусной идейкой, как оказать давление на Чигуэлла. Было около семи, когда я позвонила им в дверь, — не самое лучшее время для нанесения визитов. При виде мисс Чигуэлл, открывшей мне, я постаралась выглядеть серьезной и заслуживающей Доверия. Вглядевшись в строгие черты ее лица, я не поняла, удалось ли мне это.

— Куртис не будет говорить с вами, — произнесла мисс Чигуэлл в своей обычной резкой манере, демонстрируя тем самым, что ничуть не удивлена.

— Предложите ему для раздумий следующее, — сказала я серьезным и заслуживающим доверия тоном. — Как ему понравится его фотография на первой странице «Геральд стар» в обрамлении нескольких историй из его медицинской карьеры?

Мисс Чигуэлл угрюмо взглянула на меня. Я так и не поняла, почему она не захлопнула дверь перед моим носом в ту же секунду. Почему она решилась передать ему мое сообщение? Я недоумевала.

Это напомнило мне пожилых кузенов моего дражайшего бывшего мужа Дика, а именно двух братьев и сестру, которые жили вместе. Братья поссорились тринадцать лет назад и отказывались разговаривать друг с другом. Поэтому они, сидя за столом, обращались к сестре, чтобы она передала, например, соль, мармелад или чай, и та любезно делала все это.

В данном случае, однако, доктор Чигуэлл вышел к дверям лично, не надеясь на свою сестру. Голова его забавно сидела на тонкой вытянутой вперед шее, и он походил на встревоженного индюка.

— Послушайте, молодая леди. Я не принимаю подобные угрозы. Если вы через тридцать секунд не уберетесь отсюда, я вызову полицию, и вам придется объясняться с ними, почему вы начали кампанию преследования.

Он доконал меня. Не хватало мне еще только попытки поведать провинциальному полицейскому — да даже и Бобби Мэллори, — что один из десяти самых состоятельных мужчин Чикаго солгал мне и тайно сговорился о пособничестве со старым заводским врачом. Я склонила голову, покорная судьбе:

— Считайте, что уже ушла. Имя репортера, который позвонит вам утром, Мюррей Райерсон. Я расскажу ему о старых случаях из вашей медицинской практики и так далее…

— Уходите отсюда! — Его голос превратился в шипение, которое мгновенно охладило мою кровь.

Пришлось уйти.

Отпевание Нэнси было назначено на одиннадцать утра в понедельник в методистской церкви, которую она посещала, будучи ребенком. Мне казалось, что я провела слишком много времени на похоронах своих друзей. У меня был темный костюм, который настолько ассоциировался с подобными процедурами, что я не осмеливалась надеть его просто так. Посему я слонялась по квартире в колготках и блузке, будучи не в силах унять суеверный страх, ибо мне чудилось, что, надев костюм, я смирюсь со смертью Нэнси.

Я ничем не могла занять свой ум, не могла Думать ни о Чигуэлле, ни о Гумбольдте, ни о способе, благодаря которому мне удалось бы навести полицию на след убийцы Нэнси. Даже то, как привести в порядок деловые бумаги у себя в гостиной, я не могла сообразить, хотя провела там несколько утренних часов, пытаясь разобраться в этих бумагах, которые я могла бы выбросить. Я была слишком разбита.

Неожиданно для самой себя, все еще оставаясь в нижнем белье, я отыскала в телефонном справочнике номер офиса Гумбольдта и позвонила. Равнодушная телефонистка соединила меня с его кабинетом, но трубку сняла не Кларисса Холлингсворт, а ее помощник. Попросив к телефону мистера Гумбольдта и немного поторговавшись, я наконец получила в ответ голос мисс Холлингсворт.

Ледяным контральто она покровительственно приветствовала меня:

— У меня не было возможности переговорить с мистером Гумбольдтом о вашей встрече, мисс Варшавски. Заверяю вас, что он получит эти сведения, но он больше не приходит сюда каждый день.

— Да, я не надеюсь, что вы звоните ему домой для консультаций. Однако в случае, если вы вдруг сделаете это, вы можете прибавить к моему сообщению еще кое-что: скажите, что я виделась с доктором Чигуэллом вчера вечером.

Она закончила разговор с унизительной для меня быстротой, и я продолжала говорить уже в мертвую трубку. Насколько позволяли мне дрожащие руки, я справилась с одеванием и в очередной раз поехала на Южную сторону.

Методистская церковь «Маукт оливз» была возведена в начале века. Тяжелые скамьи с высокими спинками из темного дерева и гигантское круглое окно-розетка напоминали те времена, когда храм был заполнен женщинами в длинных платьях и детьми в ботинках с высокой шнуровкой. Нынешняя община не могла позволить себе роскошь содержать в порядке витражи из толстого стекла с изображением Иисуса в изгнании. В тех местах, где изображение задумчивого аскетического лика Христа было разрушено временем, вставили фрагменты из армированного стекла, и получилось лицо человека, страдающего кожным заболеванием.

Пока четыре брата Нэнси стояли у постамента, их дети, сидевшие на передних скамьях, толкались и пихали друг друга, невзирая на соседство драпированной урны с прахом их тети. Их переругивания и взаимные оскорбления шепотом разносились под сводами нефа до тех пор, пока не потонули в скорбных звуках органа.

Я прошла вперед, чтобы миссис Клегхорн знала, что я здесь. Она улыбнулась мне с трогательной теплотой.

— Зайди к нам после службы, — прошептала она. — Выпьем кофе, нам нужно поговорить.

Неприязненно поглядывая на своих внуков, она пригласила меня сесть рядом с ней. Я мягко отказалась — не хотелось быть буфером между ней и расшалившимися чудовищами. Кроме того, я хотела стоять в стороне, чтобы видеть, кто присутствует на церемонии. Это, возможно, банально, но убийцы часто не в состоянии противиться желанию быть на похоронах своих жертв. Может, даже некое примитивное суеверие — попытка удостовериться, что их жертва действительно мертва и что ее похоронят по всем правилам, чтобы дух усопшего не блуждал.

После того как я нашла себе место у входа, появилась Диана Логен, великолепная в своей серебристой лисице. Она коснулась моей щеки и пожала мне руку, а затем устремилась по проходу вперед.

— Кто это? — прошептал голос мне в ухо.

Я вздрогнула и обернулась. Это был сержант Мак-Гоннигал в темном костюме, постаравшийся выглядеть подобающим траурной церемонии образом. Итак, полиция тоже надеялась…

— Она играла в баскетбол со мной и Нэнси. Нынешняя хозяйка фирмы «Золотой берег — Пуэрто-Рико», — прошептала я. — Я не думаю, что она могла Прихлопнуть Нэнси, у нее была возможность отыграться лет двадцать назад. Сегодня я тоже пришла с этой же мыслью. Я не всех знаю по именам, скажите мне, кто же убийца?

Он слегка улыбнулся:

— Когда я вас увидел, то подумал, что все мои хлопоты позади, ибо маленький польский сыщик собирается схватить преступника прямо перед алтарем.

— Это методистская церковь, — прошептала я. — Не думаю, что у них это называют алтарем.

Кэролайн вошла с группой людей, которых я видела в офисе ПВЮЧ. Их отличала неестественная серьезность, свидетельствовавшая о том, что они нечасто выполняют эти торжественные обязанности. Медные кудри Кэролайн были уложены в некое подобие прически. Она облачилась в черный костюм, сшитый на более высокую женщину, — подшивка на подоле сборила, и было ясно, что Кэролайн укоротила юбку со свойственной ей нетерпеливостью. Если она и заметила меня, то не подала вида, проследовав к скамьям в середине прохода.

За ними вошли несколько более пожилых женщин, скорее всего приятельниц миссис Клегхорн из местного отделения библиотеки.

Когда они прошли вперед, я увидела худого молодого мужчину, появившегося вслед за ними. Тусклый свет выхватывал его силуэт. Он неуверенно осмотрелся вокруг, увидел, что я пристально разглядываю его, и отвернулся.

Откуда это выдающее его замешательство? Он снова повернул голову в мою сторону. Кто он? Его виноватая неуверенность помогла мне вспомнить. Это был молодой Арт Юршак. Он точно так же двигался, как тогда в офисе своего отца, и поворот головы все тот же, что и тогда в разговоре со старыми шпиками.

В полумраке я не могла рассмотреть точеные черты его прекрасного лица. Он уселся где-то за моей спиной.

Мак-Гоннигал постучал меня по плечу.

— Кто этот молодой отпрыск? — поинтересовался он.

Я улыбнулась ангельской улыбкой и приложила палец к губам — орган зазвучал громче, возвещая о прибытии священника. Мы прослушали «Да пребудет со мною», исполненную в таком медленном темпе, что я едва сдерживалась, чтобы не завопить, опережая каждый следующий аккорд.

Священник был низенький, толстый мужчина с черными волосами, остатки которых он аккуратно расчесал по обе стороны от пробора. Лицо у него было морщинистое, и он напоминал проповедника с экрана телевизора, который вызывал у меня тошноту. Однако, когда он заговорил, я поняла, что допустила ужасную ошибку, попытавшись судить по внешнему виду. Он определенно хорошо знал Нэнси и говорил о ней с красноречивой убедительностью. Я почувствовала, как вновь сжимается мое горло, и откинулась на скамье, задрав голову и якобы следя за игрой света на потолке. Потолочные балки были расписаны голубыми и оранжевыми узорами, как принято в викторианских церквах. Сосредоточившись на кружевах рисунка, я сумела взять себя в руки и вступить в церковный гимн.

При этом я продолжала наблюдать за молодым Артом. Всю службу он сидел на краю скамьи, сжимая пальцами спинку передней скамьи. Когда наконец последние аккорды «В божественной любви пребывает» полнозвучно вырвались из органа, Арт тихонько встал и направился к выходу.

Я поймала его на крыльце. Он, нервничая, переминался с ноги на ногу, будучи не в состоянии освободиться от пьяного попрошайки. Я дотронулась до его руки — он вздрогнул.

— Не знала, что вы с Нэнси были друзьями, — сказала я. — Она никогда не упоминала о вас при мне.

Он что-то пробормотал.

— Я — Варшавски. Мы с Нэнси играли в баскетбол в высшей школе и колледже. Я видела вас в офисе десятого административного района на прошлой неделе. Вы — сын Арта Юршака, не так ли?

Его точеное надменное лицо стало еще бледнее, и я испугалась, что он может потерять сознание. Хотя он был стройным молодым человеком, я была не уверена, что сумею поддержать его, чтобы предотвратить падение.

Пьяный, который до этого заинтересованно прислушивался к нашему разговору, бочком подошел поближе.

— Ваш друг выглядит очень усталым, леди. Как насчет пятидесяти центов на кофе… чашку для него и чашку для меня?

Я решительно повернулась к нему спиной и взяла Арта за локоть:

— Я частный детектив и стараюсь разобраться в обстоятельствах смерти Нэнси. Если вы с ней были друзьями, я хотела бы поговорить с вами. О ее контактах с офисом вашего отца.

Он безмолвно покачал головой, и его голубые глаза потемнели от страха. После довольно долгой внутренней борьбы он, похоже, едва совладал с собой, вынуждая себя заговорить. Однако, к несчастью, когда он открыл было рот, остальные присутствующие на похоронах начали выходить из церкви. Как только люди поровнялись с нами, Арт выдернул свою руку и бросился на улицу.

Я попыталась последовать за ним, но наткнулась на пьяного. Я обошла его, сумев удержаться на ногах, и выругалась. Он обругал меня в ответ и тут же умолк, так как появился Мак-Гоннигал. Годы жизни, проведенные в непосредственных контактах с полицией, пробудили в нем шестое чувство, и он обрел способность узнавать их даже в партикулярном платье.

— Кого это вы так напугали, мисс Варшавски? — потребовал ответа сержант, игнорируя пьяного.

Мы оба наблюдали, как Арт сел в «крайслер» последней модели, стоявший в конце улицы, и машина умчалась.

— Моя персона действует на мужчин, — резко ответила я. — Я свожу их с ума. А вы нашли вашего убийцу?

— Я не уверен. Ваш экземпляр мужского пола был единственной подозрительной личностью среди всех собравшихся. Почему бы вам не продемонстрировать, что вы полезный член общества, и не назвать его имя?

Я повернулась к нему лицом:

— Тут нет никакой тайны. На самом деле его имя хорошо известно в этих краях: Арт Юршак.

Губы Мак-Гоннигала сжались.

— То, что Мэллори мой босс, вовсе не означает, что вы должны резко разговаривать со мной, словно я — это он. Назовите мне имя парня.

Я подняла правую руку:

— Честное бойскаутское, сержант. Юршак — его отец. Молодой Арт только недавно вступил в должность в его агентстве, или офисе, или где-то еще. Если вы поймаете его, не стоит пользоваться резиновой дубинкой, я не думаю, чтобы ему досталось от папаши слишком много жизненных сил.

Мак-Гоннигал сурово усмехнулся:

— Не беспокойтесь, Варшавски. У него куда более сильная защита, чем у толстокожих. Я не намерен ерошить его курчавые волосы… вы отправляетесь к Клегхорн на кофе? Я слышал, как некоторые дамы говорили об этом, выходя. Можно ли проскользнуть туда с вами?

— Мы, маленькие польские детективы, живем для того, чтобы помогать полицейским. Идемте!

Он усмехнулся и распахнул передо мной дверь автомобиля.

— Что там у вас внутри, Варшавски? Вы — совсем не то, чем кажетесь.

Горсточка людей, присутствовавших на похоронах, была уже в доме на Маскегон, когда появились мы. Макияж миссис Клегхорн был подпорчен, но слезы уже высохли, и она встретила меня тепло, любезно приняв и Мак-Гоннигала. Я на минутку задержалась с ней в маленькой прихожей, чтобы переговорить, а сержант прошел в дом.

— Керри забрала детей к себе, поэтому сегодня будет несколько поспокойней, — сообщила она. — Возможно, когда я уйду на пенсию, я уеду в Орегон.

Я крепко обняла ее:

— Пересечь всю страну, чтобы уклониться от обязанности бабушки? Может быть, вам просто следует сменить замки? Это было бы менее дерзкое решение.

— Полагаю, это свидетельствует о том, как я расстроена, Виктория, если высказываюсь в подобном духе. Я никогда не хотела, чтобы кто-нибудь знал, как я отношусь к детям своих сыновей. — На мгновение она замолчала, потом неловко добавила: — Если ты желаешь поговорить с Роном Каппельманом о… о Нэнси или о чем-то еще, он в гостиной.

Зазвонил дверной звонок. Она пошла открывать, а я вошла в гостиную. Я никогда не видела Рона Каппельмана, но не составило труда узнать его: он был единственным мужчиной в комнате. Примерно моего возраста, возможно, несколько старше, коренастый, коротко постриженный шатен, он был одет в твидовый пиджак с обтрепанными лацканами и обшлагами и в вельветовые брюки. Он сидел на круглом пуфике, без интереса перелистывая страницы старого «Нэшнл джиогрэфик».

Четыре женщины, тоже присутствовавшие в церкви, шептались в другом углу. Как я и предположила, они оказались сослуживицами миссис Клегхорн. Они взглянули на меня, но, поняв, что не знают, вернулись к своему разговору, напоминавшему слабое жужжание.

Я пододвинула кресло с прямой спинкой поближе к Каппельману. Он посмотрел на меня, и что-то дрогнуло в его лице. Он швырнул журнал на кофейный столик.

— Понимаю, — сочувственно сказала я, — мучительно говорить о подобных вещах с незнакомым человеком. Я бы не пошла на это, если бы не была уверена, что вы сможете помочь мне.

Он поднял брови:

— Я сомневаюсь, но вы можете попытаться.

— Мое имя — Ви. Ай. Варшавски. Я старая подруга Нэнси. Мы когда-то играли вместе в баскетбол. Довольно давно.

Я не могла смириться с тем, с какой скоростью понеслись года после моего тридцатилетия. И тем не менее мне казалось, что прошло не так уж много времени с тех пор, как мы с Нэнси учились в колледже.

— Верно. Я знаю, кто вы. Нэнси рассказывала о вас много раз, говорила, что вы спасли ее от безумия, когда обе были в высшей школе. Я — Рон Каппельман, но вы, кажется, уже знали это, когда вошли.

— Нэнси говорила вам, что в последнее время я работаю как частный следователь? Так вот я долгое время не видела ее, но неделю назад мы встретились на общей баскетбольной встрече.

— Да, я знаю, — вставил он. — После встречи мы вместе ходили на собрание, и Нэнси рассказала мне о вашей встрече.

В комнате слышался глухой рокот толпы. Присутствовавшие стремились говорить приглушенными голосами, окружающее пространство было невелико и не поглощало звуков, к тому же было очень тесно, и когда кто-то стоящий за моей спиной закурил, я почувствовала горячий пепел на шее — его нечаянно стряхнули в круглый вырез жакета.

— Могли бы мы пойти куда-нибудь еще и поговорить? — спросила я. — В прежнюю спальню Нэнси, или в бар, или в другое место? Я пытаюсь разобраться в обстоятельствах ее смерти, но, похоже, не могу нащупать конец нужной ниточки, чтобы распутать клубок. Я надеялась, что вы сможете рассказать мне что-нибудь.

Он покачал головой:

— Поверьте мне, если бы у меня была какая-то информация, я примчался бы к полицейским словно ракета. Однако буду рад, если мы уйдем отсюда.

Мы пробрались сквозь толпу, тепло простившись с миссис Клегхорн на выходе. Приветливое теплое участие, с которым она обращалась к Каппельману, без сомнения, свидетельствовало, что молодой человек и Нэнси были в хороших отношениях. Я несколько беспокоилась за Мак-Гоннигала, но он ведь опытный полицейский и способен постоять за себя.

На улице Каппельман спросил:

— Почему бы вам не поехать ко мне в Пульман? Здесь поблизости нет ни одного кофейного магазинчика, где было бы чисто и тихо. Впрочем, это вам, наверное, известно.

Я потащилась вслед за его ветхим «рэббитом» вдоль улиц Сто тринадцатой и Ленгли. Перед шеренгой аккуратных кирпичных домов, тянувшихся по обочинам улиц Пульмана и выходивших своими чистенькими фасадами и открытыми верандами на шоссе, мы остановились. Район напоминал Филадельфию времен подписания конституции.

Эти скромные, хорошо сохранившиеся фасады не позволяли предположить, какие фешенебельные помещения могут скрываться за кирпичными стенами. Внутри холл был оклеен яркими цветочными обоями в викторианском стиле, а панели сделаны из отполированного до блеска темного ореха. Полы оказались просто безупречными, но их украшали ковры, мебель смотрелась превосходно.

— Великолепно, — сказала я, восхищенная. — Вы сами устроили все это?

Он кивнул:

— Плотничьи работы — мое хобби. Это позволяет мне отключиться от мерзости, царящей вокруг, и припасть к великолепию, среди которого я провожу свои дни. А мебель и украшения я подобрал в районе «блошиных рынков».

Он провел меня в маленькую кухню, выложенную итальянским кафелем. На стенах висела медная утварь, начищенная до блеска. Я взобралась на высокий табурет, стоявший рядом с изразцовой печкой, а он принялся варить кофе.

— Итак, кто попросил вас расследовать убийство Нэнси? Ее мать? Не уверен, что полицейские станут выслуживаться перед здешними политиками и убеждать народ, что правосудие идет своим неумолимым курсом.

Он покосился на меня, ловко собирая кофеварку.

— О нет. Если вы хорошо знаете миссис Клегхорн, вы должны понимать, что она не намерена мстить.

— В таком случае кто ваш заказчик?

Он повернулся к холодильнику, достал оттуда крем и тарелку со сдобными булочками.

Я бессознательно наблюдала сзади, как натянулись брюки, когда он нагнулся. Шов почти разошелся. Еще пара наклонов — и может возникнуть пикантная ситуация. Я честно удержалась, чтобы не уронить тарелку ему на ноги, и выждала, пока он опять не повернется ко мне лицом, готовая дать ответ.

— Нанимая меня, мои клиенты платят в том числе и за конфиденциальность. Если бы я выболтала их секреты вам, я вряд ли могла бы ожидать, что и вы раскроете мне свои, верно?

Он покачал головой:

— У меня нет никаких секретов. По крайней мере, в отношении Нэнси Клегхорн. Я адвокат ПВЮЧ. Я работаю на несколько групп общественности. Моя специализация — законность соблюдения общественных интересов. С Нэнси замечательно работалось. Она была организованной, имела ясную голову и знала, когда идти напролом, а когда отступить. Не в пример своему боссу.

— Кэролайн?

Трудно было представить Кэролайн Джиак чьим-то боссом.

— Итак, ваши отношения с Нэнси были чисто профессиональными?

Он передал мне кофейную чашку:

— Не пытайтесь подловить меня, Варшавски. Я играю в игры с большими мальчиками. Хотите сливок? Рекомендую. Видите ли, это ослабляет действие кофеина и помогает уберечься от рака желудка.

Он поставил передо мной тяжелую фарфоровую кружку и сунул тарелку с булочками в духовку.

— Нет. У нас с Нэнси был недолговременный флирт пару лет назад, когда я начинал работать в ПВЮЧ. Она переживала тогда неприятности, а я десять месяцев до этого развелся. Мы были утешением и поддержкой друг другу, но не смогли предложить друг другу ничего особенного. Кроме дружбы, которая достаточно своеобразна, если ничем не подпитывается. Конечно же не тем, чтобы бить своих друзей по голове и топить их в болоте.

Он вытащил булочки из печи и взобрался на табурет слева от меня. Я отхлебнула великолепного кофе и взяла булочку с черникой.

— Я предоставлю полицейским выяснить ваши действия в тот день, шаг за шагом. Где вы были в два часа пополудни в четверг и так далее. Меня же интересует вот что: кто все-таки преследовал Нэнси, как она полагала? Не считала ли она, что навлечет гнев Дрезберга? А может, это действительно было связано с восстановлением завода?

Он поморщился:

— Фантазии малышки Кэролайн… От них мне хочется бросить эту затею. Нехорошо, конечно, для адвоката… Честное слово, я не знаю. Мы оба разозлились как черти после того слушанья две недели назад. Когда мы с Нэнси разговаривали во вторник, она сказала, что не исключает и политических интересов и намерена попробовать, сумеет ли она выяснить, не Юршак ли заблокировал решение. Я работал над юридическими документами, пытаясь понять, как обойти столичные санитарные службы, чтобы получить разрешение. Может, стоило получить разрешение у властей штата и подключить государственный департамент.

Он рассеянно сжевал вторую булочку и намазал маслом третью. Его заплывшая жирком талия убедила меня отказаться от предложенной мне тарелки со сдобой.

— Итак, вы не знаете, с кем она говорила в офисе Юршака?

Он покачал головой:

— У меня создалось впечатление… ничего конкретного, правда, чтобы быть уверенным, но думаю, у нее был там любовник. Кто-то, кого она немного стеснялась показывать, и не хотела, чтобы о нем знали ее коллеги или кто-то, кого, как она считала, следует уберечь. — Он уставился в пространство, пытаясь облечь свои ощущения в слова. — Она скрывала, с кем обедала… ее нежелание идти на игры «Ястребов» — у нас был совместный абонемент… ну и так далее. Итак, она, возможно, получила информацию от него и не хотела, чтобы я знал об этом. Последний раз, когда мы говорили с ней — как раз сегодня исполнится неделя, — она сказала, что нащупала кое-что, но нужны доказательства. Больше я с ней не говорил.

Он внезапно замолчал и уткнулся в свой кофе.

— Ладно, а как насчет Дрезберга? Судя по тому, что вам известно о ситуации, не кажется ли вам, что он мог быть против возобновления производства?

— Бог мой, да я бы так не подумал. Хотя с такими, как он, никогда не знаешь наперед. Судите сами.

Он отставил кофейную чашку и, подавшись вперед, принялся перечислять виды деятельности Дрезберга, сопровождая свои слова усиленной жестикуляцией. Империя отходов занималась перевозкой, сжиганием, содержала контейнеры для хранения, проводила операции по захоронению. В пределах своих интересов Дрезберг пресекал любые ощутимые посягательства на его монополию, даже любые попытки в этом направлении. Стоит вспомнить угрозы год назад в адрес Кэролайн и Нэнси, когда обе они попытались забраковать новую печь для сжигания мусора, поскольку она не удовлетворяла санитарным нормам.

— Но возобновление производства ничего общего не имеет ни с одной операцией Дрезберга, — закончил он. — «Ксерксес» и «Глоу райт» сбрасывают все отходы в свои собственные лагуны прямо сейчас. Все, чего хочет ПВЮЧ, так это взять их отходы и пустить в переработку…

Я на минуту задумалась:

— Он мог увидеть в ваших намерениях потенциальную угрозу своей сфере влияния, то есть попытку ограничения рамок его деятельности. А может, он хочет, чтобы ПВЮЧ использовал для перевозки его грузовики.

— Если бы это было так, он просто наложил бы лапу на эти отходы и вынудил их использовать свои грузовики, не устраняя Нэнси. Я не говорю, что его участие исключено. Завод по переработке отходов определенно в сфере его интересов. Но для меня это пока не лежит на поверхности.

Мы перевели разговор на наших общих друзей, которых знали по Иллинойсу. Мы вспомнили моего кузена, которого Каппельман видел на стадионе, когда он появлялся там в составе «Ястребов».

— У них больше никогда не было другого такого игрока, — с сожалением сказал Каппельман.

— И это вы мне говорите?

Я поднялась и надела пальто:

— Если вы обнаружите нечто необычное… что-то, что так или иначе покажется вам имеющим прямое или косвенное отношение к смерти Нэнси, то позвоните мне, хорошо?

— Да, конечно.

Казалось, взгляд его блуждает. Было похоже, что он собрался что-то сказать, но передумал и, пожав мне руку, проводил до двери.

Не то чтобы я не доверяла Каппельману. Но нельзя сказать, чтобы и верила… Поскольку этот парень жил на то, что получал за умение убедить судей и сборщиков налогов в пользу определенных общественных организаций, вместо того чтобы обслуживать крупных промышленников и политиков, на которых предпочитает работать любой адвокат. Несмотря на его обтрепанные брюки и пиджак, я подозревала, что он был достаточно убедителен. И уж коли они с Нэнси были хорошими друзьями, а он заявил, что это так и было, то как могло случиться, что она даже не намекнула ему о том, что узнала в офисе члена городского управления?

Несомненно, это было мое упущение — подозревать лишь Дрезберга. Это произошло потому, что он угрожал мне, имел силу и был заинтересован в размещении отходов.

Я бесцельно брела по улочкам и вышла к Восточной стороне, точнее к административным зданиям на М-авеню. Было начало четвертого, и вокруг царило оживление. Я прошла мимо двух охранников и направилась к главному зданию. Там полицейских оказалось уже куда больше, при них вертелись и осведомители. Пара рабочих, покончивших с уборкой улиц, играла в шахматы у окна.

Никто даже не взглянул на меня, но все разговоры сразу прекратились.

— Я разыскиваю молодого Арта, — любезно начала я, обращаясь к лысому мужчине, который оказался наиболее говорливым во время моего первого визита.

— Здесь его нет, — не глядя на меня, кратко ответил он.

— Когда вы ожидаете его?

Все трое служащих в молчании обменялись взглядами, которые я наблюдала и тогда, и согласилась, что мой вопрос заслуживает легкой усмешки.

— Мы его не ждем, — ответил Белди и опять занялся своим посетителем.

— Не знаете ли, где еще он может быть?

— Мы не следим за парнем, — продолжил свою мысль Белди, вспомнив, возможно, об исковых квитанциях, которых они ждали от меня. — Иногда он появляется в полдень, иногда нет. Сегодня его не было, поэтому он может заглянуть. Никогда не знаешь, когда он появится.

— Понимаю.

Я взяла с его стола «Санди таймс» и уселась в одно из кресел, поставленных вдоль стены, старое, деревянное, вытертое и ужасно неудобное. Я прочла дамскую рубрику, бегло пробежала спортивные страницы, пытаясь сосредоточиться на последнем разбирательстве Грэйлорда и ерзая на жестком сиденье в безуспешных поисках положения, при котором не ныли бы мои тазовые кости. Спустя примерно полчаса я махнула рукой и выложила одну из своих визитных карточек на стол Белди. «В. И. Варшавски».

— Я постараюсь вернуться. Передайте, чтобы он позвонил мне, если я упущу его.

За весь день я практически ничего не ела, за исключением булочки с черникой, которой угостил меня Рон Каппельман. Я спустилась на угол Эвинг-стрит, где размещался местный бар, в котором подавали дары моря, говядину по-итальянски и фрикадельки с пивом. Я не большая любительница пива, но оно показалось мне более подходящим к случаю, чем содовая.

Когда я вернулась в офис, никого из посетителей не осталось. В углу сидели только двое шахматистов. Завидев меня, Белди покачал головой, чтобы, как я думаю, дать мне понять, что молодой Арт не появлялся. Я испытала чувство гордости — меня уже воспринимали как завсегдатая.

Я вытащила маленький блокнот из сумки и, чтобы занять себя чем-нибудь, попыталась вычислить свои расходы, которые понесла с того момента, как приступила к поискам отца Кэролайн Джиак. Я всегда немного завидовала безупречной хозяйке Кинси Милхоун, которая вела учет трат, фиксировала все покупки и так далее. У меня не было даже квитанций об оплате за газ, тем более чеков о покупке продуктов. И уж конечно, никаких квитанций о чистке обуви, а ведь эта сумма доходила почти до тридцати долларов в месяц.

Я насчитала до двухсот пятидесяти долларов, когда молодой Арт вошел в офис своим обычным робким шагом. В его лице была какая-то неприкрытая готовность подчиняться, взыскуя благосклонность усталых старых служак, сидевших в помещении. Я вздрогнула при виде выражения его лица, а те смотрели на него не моргая и ждали, когда он заговорит. Наконец он сделал одолжение:

— Есть… что-нибудь для меня от моего отца? — Он рефлекторно облизнул губы.

Белди покачал головой и вернулся к чтению своей газеты.

— С вами желает поговорить дама, — возвестил он, зарывшись носом в «Санди таймс».

До этого момента Арт не видел меня — он был настроен на неприятности, готовый к ним со стороны служащих. Он осмотрелся и увидел меня. Поначалу он не узнал меня, и его прекрасный лоб вопросительно наморщился. Лицо его разгладилось, когда он подошел ко мне, чтобы пожать руку. И тут он вспомнил, где мы виделись, и, вероятно, подумал, что не сможет удрать, не испытав унижения до конца.

— Где мы можем поговорить? — живо спросила я, беря его за руку прочной хваткой на тот случай, если бы он решился рискнуть и проявить неуважение.

Он печально улыбнулся:

— Наверху, я полагаю. Я… у меня там кабинет.

Я последовала за ним по ступенькам, покрытым линолеумом, и мы вошли в помещение, на двери которого висела табличка с именем его отца. Женщина среднего роста с каштановыми волосами, аккуратно причесанная, в платье с глубоким вырезом, сидела в приемной. Ее рабочий стол напоминал миниатюрные джунгли, уставленный растениями в горшках. Тут же стояли фотографии членов ее семьи. За спиной секретарши находились двери в кабинеты: один с табличкой Арта, остальные без вывесок.

— Вашего отца здесь нет, Арт, — сообщила она тоном заботливой матери. — Он провел весь день на заседании Совета. Я фактически не жду его раньше среды.

Он густо покраснел:

— Благодарю, миссис Мэй. Мне необходимо воспользоваться своим кабинетом на несколько минут.

— Конечно, Арт. Вам не требуется на это мое разрешение. — Она продолжала разглядывать меня, надеясь, что это вынудит меня представиться. Мне показалось, что это маленькая победа для Арта, раз она не знает, кого он привел. Я улыбнулась ей, не проронив ни слова, но я недооценила ее упорства.

— Я — Ида Мэйерцик, но все зовут меня Мэй, — сказала она, когда я проходила мимо ее стола.

— Добрый день. — Продолжая улыбаться, я прошла к той двери, где стоял несчастный Арт. Я надеялась, что она злится от собственного бессилия, но не обернулась, чтобы удостовериться.

Арт включил верхний свет, и передо мной предстало одно из многих тоскливых помещений, которых я перевидела на своем веку. Здесь стоял простой стол из прессованного дерева и два металлических кресла на опорах. И ничего больше. Не было даже шкафчика с картотекой, чтобы создать хоть видимость работы. Любой благоразумный член городского управления знает, что не следует отличаться роскошью от тех сограждан, за счет которых ты живешь, особенно если половина из них не имеет работы. Но то, что я увидела, было просто оскорблением.

— Почему вы миритесь с этим? — возмущенно спросила я.

— С чем? — спросил он, снова краснея.

— Вы прекрасно понимаете, о чем я. С этой отвратительной женщиной, которая обращается с вами, как с двухлетним недоумком. С этими опекающими вас доносчиками, которые так и ждут, чтобы вы угодили в их сети, словно карп. Почему вы не уйдете и не оставите все это ради того, чтобы добиться положения в каком-нибудь агентстве?

Он покачал головой:

— Это не так просто, как кажется. Я всего лишь два года назад получил высшее образование. Если… если я сумею доказать своему отцу, что способен вести какие-то из его дел… — Его голос погас.

— Если вы будете околачиваться тут, надеясь на его одобрение, вы проведете здесь всю оставшуюся жизнь, — резко сказала я. — Если он не пожелает дать вам независимость, то вы ничего не сможете сделать, чтобы заставить его поступить так. Вам лучше прекратить эти попытки, потому что вы только унижаете себя, и вы никогда не повлияете на него.

Он выдавил слабую грустную улыбку, и тут я едва сдержалась, чтобы не схватить его за шиворот и не встряхнуть как следует.

— Вы не знаете его, вы не знаете меня, поэтому вы не знаете, о чем говорите. Я просто… я всегда был… я всегда доставлял ему только разочарование. Но ничего не поделаешь… Если вы пришли сюда, чтобы поговорить со мной о Нэнси Клегхорн, я не смогу помочь вам больше, чем сегодня утром.

— Вы с ней были любовниками, не так ли?

Мне было интересно узнать, помогут ли ему его безупречные манеры. Чем Нэнси компенсировала его инфантильность и ненадежность? Неужели только его внешним видом?

Он молча покачал головой.

— У Нэнси был здесь любовник, но она не хотела, чтобы кто-то из ее друзей знал об этом. Кажется не слишком вероятным, чтобы это были Мо, Керли или Лерри, что сидят этажом ниже. Ни тем более миссис Мэй — у Нэнси был вкус получше… Или, иными словами, почему вы все же пожелали прийти на ее похороны?

— Возможно, я просто ценил то, что она делает здесь в нашей группе, — пробормотал он.

Миссис Мэй распахнула дверь без стука:

— Вам что-нибудь нужно? Если нет, я намерена уйти прямо сейчас. Вы не хотите оставить какое-нибудь сообщение для отца о том, когда вы повидаетесь с ним, Арт?

Он беспомощно смотрел на меня секунду, затем чуть заметно покачал головой, не сказав ни слова.

— Благодарю, миссис Мэй, — сердечно откликнулась я. — Было приятно познакомиться с вами.

Она стрельнула в меня полными яда глазами и хлопнула дверью. Сквозь застекленную, наполовину дверь я видела, как ее силуэт застыл на мгновение: она колебалась, раздумывая, нанести ли ответный удар. Наконец она исчезла.

— Если вы не хотите говорить о ваших отношениях с Нэнси, может быть, вы соблаговолите дать мне некоторую информацию, касающуюся мнения вашего отца насчет фабрики по переработке отходов? Скажите мне то же самое, что вы говорили Нэнси.

Он сжал пальцами край стола и умоляюще посмотрел на меня:

— Я ничего не говорил ей. Я едва знал ее. И я не знаю, что думает мой отец относительно их завода. А теперь не будете ли вы добры удалиться? Я был бы счастлив, как никто другой, если бы вы нашли ее убийцу, но вы должны понять, что я ничего не знаю о ней.

Я задумалась. Он вышел из равновесия, но, конечно, не из-за моего визита. Он должен быть любовником Нэнси. Должен. Иначе он не пришел бы в церковь этим утром. Но я не смогла придумать, как заставить его настолько довериться мне, чтобы он сам сказал об этом.

— Да, я полагаю, мне лучше уйти. Только один, последний вопрос: насколько хорошо вы знаете Леона Хааса?

Он тупо смотрел на меня:

— Я никогда не слышал о нем.

— А Стива Дрезберга?

Его лицо стало совершенно белым, и он потерял сознание, повалившись на меня.

Домой я добралась затемно. Я достаточно долго прожила в Южном Чикаго, чтобы быть уверенной, что с молодым Артом ничего не случится. Может показаться излишней жестокостью то, что я оставила беднягу для утешения его опекунам-осведомителям, но ведь проявление милосердия с моей стороны не заставило бы его заговорить. Растерянная, я в конце концов покинула его у двери административного офиса.

Поездка на север не принесла мне облегчения. Я устало прошла по дорожке к фасаду дома, уронила ключи, затем неловко справилась с входной дверью, кое-как дотащилась до своей двери, но обнаружила, что опять выронила ключи, пришлось вернуться, чтобы найти их. За дверью мистера Контрераса Пеппи издала приветственный лай. Когда я направилась к себе, я услышала, как он отпирает свой замок. Я замерла, готовая к извержению его словесного потока.

— Это вы, куколка? Вы еще только возвращаетесь? Сегодня были похороны вашей подруги, да? Вы не пьяны? Некоторые думают, что утопить горе в вине — хороший способ, но, поверьте мне, это лишь усугубляет печаль. Мне следовало бы знать это раньше, а я пробовал напиться до бесчувствия… и не однажды. Но тогда, когда умерла моя Клара, я пил один и вспоминал, как это раздражало ее некогда, если я приходил домой с похорон, изрядно напившись. И я сказал себе, что не должен делать этого ни из-за нее, ни из-за кого-либо, а потому, что она столько раз говорила мне, как я становился бестолков, когда, оплакивая своего друга, упивался до такой степени, что не мог выговорить его имени.

— Нет, — ответила я, силясь улыбнуться и отдернув руку, которую лизала собака. — Я не пила. Я должна была встретиться с кучей народа. Не слишком-то приятно.

— Ладно, вы идите наверх и примите горячую ванну, куколка. К тому моменту, когда вы придете в себя, я приготовлю кое-что на обед. У меня есть превосходный стейк. Я берег его для особого случая, и это именно то, что вам сейчас нужно, раз вы без сил. Немного мяса с кровью оживит вас, и жизнь в целом покажется вам намного лучше.

— Благодарю, — ответила я. — Очень любезно с вашей стороны, но, право, я не…

— Ну нет. Вам кажется, что вы хотите побыть одна, но поверьте мне, дорогая, это самое худшее, когда вы так переживаете. Ее великолепное величество и я накормим вас, а потом, если вы не захотите поговорить с нами, вам надо будет только слово сказать и мы оба вернемся в свою комнату.

Я с трудом убедила себя не обижать его и не настаивать на том, чтобы побыть одной. Я не хотела увидеть, как обида затуманит его ныне поблекшие, а некогда карие глаза. Проклиная себя за мягкосердечие, я потащилась в свою квартиру. Несмотря на грозное предупреждение соседа, я прямиком направилась за бутылкой «Блэк лейбл», на ходу сбрасывая обувь, стягивая колготки и торопливо отвинчивая крышку с горлышка. Я отпила большой глоток, и приятное тепло разлилось по моим усталым плечам.

Наполнив бокал, я взяла его с собой в ванную, сбросила траурный костюм прямо на пол и влезла в воду. Тем временем появился мистер Контрерас со своим стейком. Я была уже слегка пьяна, но расслабилась гораздо больше, чем представляла себе полчаса назад.

Он уже пообедал, но прихватил с собой бутылку виноградного вина, чтобы составить мне компанию. Съев несколько кусочков, я нехотя призналась — только самой себе, — что он был прав насчет еды: жизнь начала казаться лучше. Стейк, обжаренный с двух сторон, был хрустящий и коричневый снаружи, но с кровью внутри. Мистер Контрерас нажарил еще и сковородку картошки-фри с чесноком, что составило ощутимую добавку к моей диете вкупе с салатом. Он превратился в хорошего кулинара-самоучку, научившись готовить простую пищу за время своего вдовства. Когда была жива его жена, он не появлялся на кухне, разве только для того, чтобы взять пиво.

Я подбирала со сковороды картофель, сдобренный мясным соком, когда зазвонил телефон. Пеппи я отдала косточку. Пока я ела, собака не мигая смотрела на меня, она не просила, просто следила, а вдруг кто-нибудь ворвется и попытается украсть кость. Оставив сковороду, я подошла к пианино, на котором стоял телефон.

— Варшавски? — Мужской голос, надменный, резкий, был мне незнаком.

— Да.

— Может, тебе пора уже убраться из Южного Чикаго, Варшавски? Ты там больше не живешь и тебе нечего там делать.

Я пожалела, что выпила третью порцию виски, и теперь отчаянно пыталась напрячь свой поколебленный ум.

— А вам есть что?.. — высокомерно поинтересовалась я.

Он проигнорировал мой вопрос:

— Я слышал, что ты хорошо плаваешь, Варшавски. Но не родился еще тот пловец, который сможет переплыть болото.

— Вы звоните по поручению Арта Юршака? Или Стива Дрезберга?

— Это тебя не касается. Потому что, если ты сообразительная, ты уберешься отсюда, если нет, тебе не придется беспокоиться об этом.

Он повесил трубку. Мои колени дрожали. Я села на стульчик у пианино, чтобы как-то успокоиться.

— Плохие новости, дорогая?

Обветренное суровое лицо мистера Контрераса выражало в этот момент дружеское участие. Во второй раз за сегодняшний вечер я подумала, что его идея побыть со мной оказалась не такой уж плохой сегодня вечером.

— Всего лишь головорез старого покроя. Напомнил мне, что Чикаго — столица грязного мира. — Я пыталась говорить весело, но сказанное прозвучало тяжеловеснее, чем мне бы хотелось.

— Он угрожал вам?

— Вроде того. — Я попыталась усмехнуться, но, к моей досаде, губы у меня дрожали. В мозгу моем предстали заросшие жухлой травой тропинки, грязь, пара рыбаков непонятного вида и их дикая красноглазая псина. Меня била дрожь.

Мистер Контрерас заботливо суетился вокруг меня. Может, ему достать свой «смит-и-вессон»? Позвонить в полицию? Забаррикадировать дверь? Проникнуть в отель под вымышленным именем? Когда я отклонила все его предложения, он посоветовал позвонить Мюррею Райерсону в «Геральд стар», продемонстрировав истинное благородство, ибо люто ненавидел Мюррея. Пеппи, почуявшая его напряжение, оставила кость и ворча подошла к хозяину.

— Порядок, друзья, — заверила я их. — Это всего лишь слова. Никто не собирается стрелять в меня. По крайней мере, сегодня вечером.

Мистер Контрерас, не способный что-либо предпринять, предложил мне виноградного вина. Я рукой отвела бутылку в сторону. Угрозы прочистили мой ум. Я не видела никакого смысла опять затуманивать мозги бурдой доброго соседа.

И тем не менее я была не совсем в порядке. В куче старых записных книжек и школьных тетрадей, хранившихся в кладовке, я разыскала старые шашки, за которыми сиживал мой отец с Бобби Мэллори.

Мы сыграли четыре или пять партий, а собака, вернувшись к своей кости, преспокойно лежала в углу за пианино. Наконец Контрерас неохотно поднялся, чтобы попрощаться, и тут зазвонил дверной звонок. Собака издала дикий лай, а старик сильно разволновался. Он начал убеждать меня достать оружие и позволить ему самому спуститься и открыть дверь, а я в это время должна выбраться через запасной выход и позвать на помощь.

— О, ерунда, — ответила я. — Никто не решится пристрелить меня в моем собственном доме спустя два часа после телефонного звонка. Они подождут, по крайней мере, до утра, чтобы узнать, послушалась ли я их предупреждения.

Я подошла к переговорному устройству, вделанному во входную дверь.

— Вик! Впусти меня! Мне необходимо повидать тебя. — Это был голос Кэролайн Джиак.

Я нажала кнопку, запор на двери в прихожую щелкнул, и я вышла на площадку ей навстречу. Пеппи стояла рядом со мной, легонько виляя хвостом, — она словно давала понять, что не теряет бдительности. Кэролайн взбежала по лестнице, ее каблуки громыхали по цементным ступенькам, будто старый локомотив на выездном вираже Тридцать пятой улицы.

— Вик! — пронзительно выкрикнула она, увидев меня. — Что ты делаешь? Я думала, что ясно дала тебе понять: прекрати поиск моего отца. Почему ты не можешь хоть раз сделать то, о чем я тебя прошу!

Пеппи, уловив ее ярость, начала лаять. Жилец с третьего этажа подошел к своей двери и крикнул, чтобы мы вели себя потише: мол, кое-кому завтра предстоит работать.

Прежде чем мистер Контрерас устремился мне на помощь, я схватила Кэролайн за руку и втащила в квартиру. Мистер Контрерас, окинув Кэролайн критическим взглядом, решил, что гостья не представляет опасности, по крайней мере, не являет собой прямую физическую угрозу. Он подал ей мозолистую руку и представился.

Кэролайн не была настроена на привычный обмен любезностями.

— Вик, умоляю тебя! Я проделала весь этот путь потому, что ты не пожелала выслушать меня по телефону! Тебе придется расстаться с моими проблемами.

— Кэролайн Джиак, — пояснила я, обращаясь к мистеру Контрерасу. — Она несколько возбуждена. Может, оставите нас вдвоем, чтобы мы могли поговорить.

Он принялся собирать тарелки со стола. Я потянула Кэролайн за руку к кушетке:

— Что с тобой происходит, Кэролайн? Что напугало тебя так сильно?

— Я не напугана, — проскрежетала она. — Я злюсь, злюсь потому, что ты не оставила меня в покое, когда я попросила тебя об этом.

— Послушай, дитятко! Я не телевизор, который можно включить и выключить. Я могу наплевать на разговор с твоими дедушкой и бабушкой — они настолько не в себе, что ничто из того, что я могла бы сделать, не повлияет на них. Но все и каждый на «Гумбольдт кэмикел» врут мне в глаза насчет тех, с кем работала твоя мать, то есть насчет двоих, один из которых, очень вероятно, был твоим отцом. Я просто не могу допустить этого. И то, что они говорят, — отнюдь не пустяк: все они изобретают абсолютную ложь относительно последних лет жизни этих двоих.

— Вик, ты не понимаешь! — Она вцепилась мне в правую руку, да с такой силой, что стало больно. — Ты не можешь больше общаться с этими людьми. Они совершенно безжалостны. Ты не представляешь, на что они способны!

— Ну, например?

Она обвела взором комнату, глядя широко распахнутыми глазами и пытаясь найти внушительный пример.

— Они способны убить тебя, Вик! Они могут прикончить тебя в болоте, как произошло с Нэнси… или в реке!

Мистер Контрерас мгновенно перестал делать вид, что собирается уйти. Я высвободила свою руку из цепких пальцев Кэролайн и уставилась на нее тяжелым взглядом:

— Ладно! А теперь я хочу услышать правду. Только не в твоей интерпретации. Что тебе известно о людях, которые убили Нэнси?

— Ничего, Вик. Ничего. Честное слово. Ты должна верить мне. Это просто… просто…

— Просто — что? — Я схватила ее за плечи и с силой тряхнула. — Кто угрожал Нэнси? На прошлой неделе ты утверждала, что это был Арт Юршак, потому якобы, что он не хотел, чтобы она запустила фабрику по переработке отходов. Теперь тебе захотелось, чтобы это были люди с «Ксерксеса», потому что среди них я искала твоего отца? Проклятье, Кэролайн, неужели ты не можешь понять, как это все серьезно?! Ты что, не способна понять, что речь идет о жизни и смерти?

— Именно это я тебе и твержу, Вик! — Она выкрикнула эти слова так громко, что собака снова залаяла. — Вот почему я прошу тебя заняться своими собственными делами.

— Кэролайн!

Я сообразила, что мой голос звучит на высоких регистрах, и попыталась взять себя в руки, чтобы не свернуть ей шею. Усевшись в кресло рядом с кушеткой, я придвинулась к Кэролайн:

— Послушай! Кто позвонил тебе? Доктор Чигуэлл? Арт Юршак? Стив Дрезберг? Или сам Густав Гумбольдт?

— Никто, Вик.

На ее фиалковых глазах выступили слезы.

— Никто. Просто ты больше ничего не понимаешь о жизни в Южном Чикаго. Ты так давно уехала отсюда. Можешь ты просто принять мои слова на веру? Послушаться меня, когда я говорю, что тебе уже пора исчезнуть из вида?

Я проигнорировала ее вопрос.

— Рон Каппельман? Звонил он тебе сегодня днем?

— Со мной говорили… — ответила она. — Ты же знаешь, как это бывает здесь у нас. Во всяком случае, узнаешь, если…

— Если не струшу, как цыпленок, и не сбегу? — докончила я за нее. — Ты услышала шумок у себя в учреждении, услыхала, что кто-то — ты, конечно, не знаешь кто — готов это сделать со мной, и примчалась сюда, чтобы спасти мою задницу? Куча благодарностей! Ты лишилась своего маленького умишка от страха, Кэролайн. Я хочу знать, кто напугал тебя, и только не говори мне, что это уличные слухи — сказки о том, что меня собираются утопить. Я просто не куплюсь на это! Ты не стала бы заботиться о ком-то, если бы дело обстояло только так. Выкладывай мне все. Сейчас же!

Кэролайн резко вскочила на ноги.

— Что мне сделать, чтобы ты послушалась меня?! — заорала она. — Кто-то позвонил мне сегодня с «Ксерксеса» и сказал: очень жаль, что я пошла на расходы, наняв тебя. Они сказали, что у них есть доказательства, что моим отцом был Джой Пановски. Они сказали мне, что я должна убедить тебя и отстранить от дел.

— А они предложили продемонстрировать тебе эти замечательные доказательства?

— А мне и не надо видеть их! Я не так недоверчива, как ты.

Я примирительно положила руку на Пеппи, вновь начавшую рычать.

— И они угрожали тебе увечьями, если ты не сумеешь заставить меня удалиться?

— Меня не волнует, чем они угрожают мне. Можешь ты поверить этому?

Я смотрела на нее насколько могла спокойно. Она была сумасбродной, внушаемой и не слишком щепетильной в достижении собственных целей. Но я никогда, даже в худших своих догадках относительно Кэролайн, не подумала бы о ней как о трусихе.

— В это могу поверить, — медленно проговорила я, — но я хочу услышать правду. Они действительно сказали, что посчитаются со мной, если я не прекращу расследование?

Она отвела свои фиалковые глаза и прошептала:

— Да.

— Не слишком убедительно, Кэролайн.

— Хочешь верь, хочешь нет. Если они убьют тебя, не жди, что я объявлюсь на твоих похоронах, потому что это меня больше не касается.

Она разразилась слезами и пулей вылетела из квартиры.

Мистер Контрерас наконец удалился. Я спала беспокойно, взбудораженная визитом Кэролайн.

Кэролайн ничего не боялась. Именно поэтому она доверчиво полезла за мной в штормившие воды озера Мичиган, когда ей было четыре года. Едва не утонув, она все же не испугалась и была готова снова лезть в воду, когда я откачала ее. Если бы кто-то сказал ей, что моя жизнь под угрозой, она могла бы тронуться умом, но это не испугало бы ее.

Кто-то позвонил ей, чтобы сообщить, что Джой Пановски был ее отцом. Она не могла взять это с потолка. Но пригрозили ей или нет, что разделаются со мной? Может, это ее воспаленное воображение? Я не виделась с ней десять лет, жестов и повадок тех, с кем выросла, не забываешь. Когда я задала ей прямой вопрос, она отвела глаза, и я поняла, что она лжет.

Единственное, в чем я безоговорочно поверила ей, так это в том, что угроза существует, ведь и мне позвонили. Пока не явилась Кэролайн, я полагала, что угроза исходит от Арта Юршака, поскольку я расспрашивала его сына. Или от Рона Каппельмана, потому что я говорила и с ним. А что, если эта угроза от самого Гумбольдта?

Когда на оранжевом табло часов высветилось три пятнадцать, я включила свет и села в постели, чтобы позвонить. Мюррей Райерсон покинул газету за сорок пять минут до этого. Его еще не было дома. На всякий случай я поинтересовалась, нет ли его в «Голден глоу», которая закрывалась в четыре. С третьей попытки вышла удача.

— Вик! Я потрясен. У тебя бессонница, и ты думаешь обо мне, когда лежишь без сна. Я прямо вижу, как газеты пестрят заголовками вроде: «Девочка-детектив не может спать, ибо влюблена».

— А я думала, что объелась луком за обедом. Однако это должно быть то самое, из-за чего я однажды согласилась выйти замуж за Дика. Ты помнишь нашу вчерашнюю легкую беседу?

— Какую еще беседу?! — фыркнул он. — Я рассказал тебе кучу всего о Нэнси Клегхорн, а ты сидела воды в рот набрав.

— Кое-что пришло мне на ум, — прозрачно намекнула я.

— Лучше поясни без намеков, Варшавски.

— Куртис Чигуэлл, — сказала я. — Доктор, который живет в Хинсдейле. Когда-то работал на заводе в Южном Чикаго.

— Так это он убил Нэнси Клегхорн?

— Насколько я знаю, он никогда не встречался с Нэнси Клегхорн.

Я скорее почувствовала, чем услышала, как Мюррей плюнул.

— У меня был ужасный день, Вик. Не заставляй меня играть с тобой в «Двадцать вопросов», не тестируй меня.

Я потянулась за рубашкой, которая валялась рядом с кроватью. Этой ночью я чувствовала себя слишком незащищенной, будучи голышом. Когда я наклонилась, я заметила высвеченные светом ночника клубы пыли в углу спальни. Если я проживу еще неделю, возьмусь за пылесос.

— То, что я могу предложить тебе, — спокойно сказала я, — это двадцать вопросов, на которые нет ответов. Куртис Чигуэлл что-то знает, но не хочет говорить. Двадцать четыре часа назад я не думала, что он имеет какое-то отношение к Нэнси. Но сегодня вечером я получила угрозу по телефону, мне было приказано убраться из Южного Чикаго.

— От Чигуэлла?

Я почти слышала, как пресеклось дыхание Мюррея.

— Нет. Сначала я подумала, что она должна исходить от Юршака или Дрезберга. Но пару часов спустя я услышала кое от кого то же самое, а этот кто-то знает меня только по связям с «Ксерксесом», то есть заводом, на котором работал Чигуэлл.

Я рассказала Мюррею о неувязках в судебном деле Пановски и Ферраро, которые я обнаружила в версиях Манхейма и Гумбольдта.

Я не призналась ему, что слышала всю историю непосредственно из уст самого Гумбольдта.

— Чигуэлл знает, в чем дело и почему. Он просто не хочет говорить. И если мне угрожают люди с «Ксерксеса», он тоже знает почему.

Мюррей предпринял тысячу различных уловок, пытаясь заставить меня рассказать ему больше того, что я сказала. Но я просто не могла выдать Кэролайн и Луизу. Луиза не заслуживала того, чтобы о ее несчастном прошлом трепали языки на улицах Чикаго. Вдобавок я ничего не знала сверх того. Например, возможна ли какая-нибудь связь между фактом смерти Нэнси и именем Джоя Пановски.

Наконец Мюррей сказал:

— Ты не пытаешься помочь мне, а хочешь, чтобы я побегал за тебя. Я все понял. Но история неплохая, и я пошлю кое-кого, чтобы с этим Чигуэллом переговорили.

После того как он повесил трубку, мне удалось немного поспать.

Я проснулась примерно в половине седьмого. За окном стоял очередной февральский день, сильный мороз был бы куда лучше этого нескончаемого тумана и сырости. Я натянула спортивный костюм, сделала разминку и, не испытывая жалости к мистеру Контрерасу, начала стучать в его дверь. Наконец собака залаяла, и он проснулся. Я взяла собаку с собой на озеро. По дороге останавливалась то завязать шнурки, то высморкаться, то бросить псу палку. Таким образом я имела возможность проверить, что там у меня за спиной. Не думая при этом, что там кто-нибудь окажется.

Вернув собаку, я отправилась на угол к фургончику, где продавали блинчики, затем пошла домой переодеться. В тот момент, когда я приняла решение навестить Луизу и узнать, не смогла бы она пролить свет на вчерашнюю панику Кэролайн, позвонила Элен Клегхорн. Она была просто не в себе. Когда она приехала в дом Нэнси, что находился в Южном Чикаго, она обнаружила, что он ограблен.

— Ограблен? — глупо повторила я. — Как вы узнали?

— Как и любой из нас, Виктория, — там все разворочено. Средств у Нэнси было немного, и она сумела обставить и привести в порядок только две комнаты. Мебель в них разбросана, ее бумаги валяются по всему дому.

Я невольно содрогнулась:

— Создается впечатление, будто набег сделали какие-то сумасшедшие воры. Вы можете сказать, что-нибудь пропало?

— Я не пыталась проверить. — Ее голос дрогнул, и она всхлипнула. — Я заглянула в спальню и тут же выбежала стремглав. Я… я рассчитываю, ты сможешь приехать и обойти весь дом со мной. Я не могу находиться там одна и видеть это… этот разор в квартире Нэнси.

Я пообещала встретиться с Элен у входа в ее дом через час. Я хотела поехать прямо к Нэнси, но миссис Клегхорн слишком нервничала, чтобы дожидаться меня у дома своей дочери. Я натянула джинсы и теплую рубашку, а затем, не слишком желая того, подошла к маленькому сейфу, который я встроила в стенной шкаф в спальне, и достала свой «смит-и-вессон».

У меня не было привычки носить оружие — если таскать его с собой, то попадешь в зависимость от него и разум притупляется. Но я была уже достаточно взвинчена, помня об убийстве Нэнси и угрозе отправить меня тем же путем. И вот теперь этот взлом! Я предположила, что это вполне могли быть местные панки, мотавшиеся неподалеку и заметившие, что в доме никого нет. Но сломанная и раскиданная мебель… Это могли быть наркоманы, обезумевшие настолько, чтобы вспороть обивку, разыскивая деньги. Однако это могли быть и убийцы, искавшие то, что могло бы выдать их. Поэтому я положила в свою дамскую сумочку и еще одну обойму, засунула заряженное оружие за пояс джинсов. Я не настолько быстро соображала, чтобы при случае успеть выхватить пистолет из сумочки.

Дом Клегхорн смутно виднелся в сером тумане и показался мне каким-то мрачным. Даже мансарда, в которой некогда была спальня Нэнси, выглядела покосившейся.

Миссис Клегхорн ждала меня на тротуаре. Ее круглое приятное лицо было строгим и печальным. Она робко улыбнулась и забралась ко мне в машину.

— Я поеду с тобой, если ты не возражаешь. Меня так трясло, что даже не знаю, как я попала домой.

— Вы можете просто дать мне ключи от ее дома, — сказала я. — Вам не следует ехать, если вам кажется, что лучше побыть здесь.

Она покачала головой:

— Если ты поедешь одна, я только изведусь. А что, если кто-то поджидает там в засаде?..

Следуя ее указаниям, я вела машину кратчайшим путем. По дороге я поинтересовалась, звонила ли она в полицию.

— Я подумала, что следует выждать. Подождать, пока ты не посмотришь, что произошло. И потом, — она натянуто улыбнулась, — может, ты сможешь поговорить с ними вместо меня. Я думаю, что сообщила полиции все, что могла, я больше не вынесу бесед с ними. Не только сейчас, но и вообще больше никогда.

Я потянулась к ее руке и погладила ее:

— Хорошо. Счастлива быть вам полезной.

Дом Нэнси стоял на Крендон, ближе к Семьдесят третьей улице. Я поняла, почему миссис Клегхорн называла это здание белым слоном: огромный деревянный монстр в три этажа возвышался передо мной. Однако я поняла также, почему Нэнси купила его, — небольшие башенки по углам, окна со ставнями и деревянные лестницы с резными перилами напоминали об уютных и покойных особняках из романов Олкотт или Теккерея.

По внешнему виду нельзя было сказать, что кто-то побывал в доме. По-видимому, Нэнси вложила в покупку все, что имела, поэтому в прихожей и гостиной не было мебели. Пока я не поднялась по дубовым ступенькам в ее спальню, я не заметила никаких следов вторжения.

Зато попав в эту комнату, я поняла и одобрила решение миссис Клегхорн подождать меня у входа.

Очевидно, Нэнси начала отделку дома и интерьера со спальни. Пол был натерт до блеска, стены оштукатурены и покрашены, а в стену напротив кровати был встроен камин, облицованный керамической плиткой. Подле камина находились начищенные до блеска щипцы и всякие необходимые приспособления. Зрелище было потрясающее, но вспоротая обивка и разбросанные по комнате постельные принадлежности привели меня в ужас. Я осторожно пробиралась среди валявшихся вещей, поправ все правила полицейского: я не позвонила, чтобы сообщить о случившемся, а разгуливала по комнате, разрушая улики, оставшиеся на месте преступления, и оставляя следы своего присутствия. Но так бывает только в теории, да еще в справочниках и книгах по руководству к ведению следствия, где сказано, что каждое преступление подвергается детальным лабораторным исследованиям. Не думаю, чтобы в реальной жизни обращали слишком большое внимание на всякие там улики, даже несмотря на то, что домовладелец был убит. Что бы ни искали грабители, это не заняло у них слишком много времени. Они спешили и не только вспороли матрац, порезали набивку, но и отодвинули каминную решетку, вытащили несколько кирпичей, шарили в камине. Может, им понадобились деньги, если остановиться на предположении о наркоманах. А может, бумаги… То есть искали нечто такое, что было у Нэнси и настолько пугало их, что они решили убить ее, лишь бы сохранить это в тайне.

Я спустилась вниз, руки у меня дрожали. Разрушение и осквернение жилища — это ужасное посягательство на личное. Если нельзя быть в безопасности в собственном доме, то возникает ощущение, что вы нигде Не имеете никаких гарантий безопасности.

Миссис Клегхорн ждала внизу. Она по-матерински обняла меня за талию — мой расстроенный вид помог ей вернуть самообладание.

— Столовая — вторая комната, которую Нэнси успела отделать до конца. В нише от стенного шкафа она устроила себе маленький кабинетик на то время, пока у нее не появятся деньги, чтобы оборудовать офис.

Я предложила миссис Клегхорн остаться в холле. Если грабители не нашли того, что искали, наверху, то как же должен выглядеть кабинет?

Действительность оказалась гораздо хуже того, что я могла вообразить. Посуда и утварь были разбросаны по полу, из кресел выдрали сиденья, все полки в шкафах орехового дерева были выломаны. Бумаги, которые относились к личной жизни Нэнси, были рассыпаны повсюду, словно конфетти после большого празднества.

Я бродила среди всех этих разрушений, стиснув зубы и пытаясь сдержать свои эмоции. Миссис Клегхорн время от времени окликала меня, стоя на пороге. Я отсутствовала так долго, что она начинала беспокоиться и подбадривала себя, боясь оказаться лицом к лицу с чем-то ужасным. Мы вместе подобрали банковские отчеты, выудили адресную книгу из кипы других и прихватили все бумаги, которые могли иметь отношение к закладной или страховке, словом, отобрали все необходимое, чтобы миссис Клегхорн изучила взятые документы у себя дома.

Перед уходом я заглянула в другие комнаты. Здесь и там незакрепленные половые доски были приподняты. Камины — их было всего шесть — стояли без решеток. Старинная кухня претерпела свои разрушительные изменения. Она, вероятно, и без того выглядела не слишком прилично — ее оборудование и хозяйственные приспособления датировались двадцатыми годами: старомодного фасона раковина, ледник, шкафчики, вделанные в уже облупившиеся стены, требовали переделки и ремонта. В духе типичного варварства налетчики рассыпали по полу муку и сахар, вышвырнули из холодильника все продукты. Если бы полиция схватила их, я порекомендовала бы, чтобы их для начала содержали в заключении в этом доме, дабы они привели его в порядок.

Грабители попали в помещение через заднюю дверь, взломав замок, они, конечно, не позаботились о том, чтобы запереть за собой. Задний двор скрывали от постороннего взора деревья, и никто из проходивших мимо не сумел бы заметить, что дом стоит открытым. Миссис Клегхорн отыскала в мастерской, которую Нэнси соорудила рядом с кладовой, молоток и гвозди, и я прибила доску поперек двери, чтобы в дом никто не попал. Было ясно, что больше мы ничего не можем сделать, дабы исправить положение. В молчании мы покинули дом.

Вернувшись на Маскегон, я позвонила Бобби и сообщила о том, что случилось. Он поворчал для порядка и сказал, что направит дело в третий округ, и попросил меня быть в пределах досягаемости на тот случай, если они захотят поговорить со мной.

— Да, конечно, — пробормотала я. — Буду торчать у телефона всю оставшуюся неделю, если это осчастливит полицию.

Возможно, вышло неплохо, что Бобби уже успел повесить трубку. Миссис Клегхорн занялась варкой кофе. Она подала его в столовой, а вместе с ним — засохший пирог и салат.

— Что они искали, Виктория? — наконец спросила она, допивая вторую чашку кофе.

Я угрюмо принялась за пирог:

— Что-то небольших размеров. Плоское. Какие-то бумаги, я полагаю. Я не думаю, что они нашли их, иначе они не вытащили бы кирпичи из жерла в других каминах. Итак, где еще Нэнси могла бы прятать что-то? Вы уверены, что она ничего не оставляла здесь?

Миссис Клегхорн покачала головой:

— Она могла прийти, когда я была на работе. Но… я не знаю. Хочешь, взгляни в ее старой спальне.

Я одна поднялась по винтовой лестнице в мансарду, где мы с Нэнси некогда поджидали героев сказок или волшебных пиратов. То была комната, полная невыносимой печали, воспоминания детства опустились на обветшавшую мебель. Я хладнокровно перетрясла плюшевых медведей, игрушки, истрепанные коробки с записями ранних «Битлз», но ничего не нашла. Когда я спустилась вниз, прибыли полицейские, и мы провели около часа, беседуя с ними. Мы сказали, что я поехала вместе с миссис Клегхорн, чтобы помочь ей забрать бумаги Нэнси, поскольку мать не хотела идти одна, и я, как старая подруга дочери, сопровождала ее. Увидев, что дом разорен, мы позвонили им. Два следователя записали все очень тщательно, но, похоже, это вторжение заинтересовало их не больше, чем посягательства на собственность любого другого домовладельца Южного Чикаго. В конце концов они покинули нас, не оставив никаких специальных инструкций или рекомендаций. Вскоре после того, как они ушли, я тоже поднялась.

— Я не хочу пугать вас, но, возможно, что люди, которых заинтересовал дом Нэнси, придут и сюда. Вы должны иметь это в виду. Оставаться здесь не стоит. Надо перебраться к одному из ваших сыновей, как бы сильно вы этого ни хотели.

Миссис Клегхорн нехотя согласилась. Лишь один из ее сыновей не имел детей, но зато жил вместе со своей подружкой в фургончике. Не слишком подходящее помещение, чтобы кто-то мог погостить там.

— Я полагаю, что автомобиль Нэнси тоже надо будет спрятать куда-нибудь подальше. Кто знает, куда эти сумасшедшие твари полезут в следующий раз.

— Ее автомобиль? — Я замерла. — Где ее автомобиль?

— Стоит у моего дома. Она оставила его у административного корпуса ПВЮЧ, и одна из ее сослуживиц перегнала мне машину после похорон Нэнси. У меня есть запасная связка ключей, поэтому следует… — Ее голос упал, когда она увидела выражение моего лица. — Ну конечно!.. Мы должны посмотреть и в машине, ведь верно? А может, у Нэнси действительно было что-то, что хотел найти убийца. Однако я не могу представить, что бы это могло быть…

Она уже говорила это раньше и опять пустилась в заверения о том, что Нэнси, вероятно, не подозревала, что обладает чем-то очень важным для кого-то. Я пошла вместе с миссис Клегхорн к небесно-голубой «хонде» Нэнси и вытащила кипу каких-то бумаг, лежавших на заднем сиденье. Нэнси оставила эти документы рядом с кейсом, ибо формат не позволял положить их в портфель.

— Почему бы тебе не забрать их, дорогая? — Миссис Клегхорн робко улыбнулась. — Ты сможешь посмотреть их позже, а затем вернуть в ПВЮЧ. Это было бы большой помощью с твоей стороны.

Я сунула кипу бумаг под мышку и обняла миссис Клегхорн за плечи свободной рукой:

— Да, конечно. Позвоните мне, если случится еще что-то или если вам понадобятся мои услуги при контактах с полицейскими.

Ее просьба предполагала больше усилий с моей стороны, чем мне хотелось бы, но это казалось мелочью по сравнению с тем, что я могла бы сделать в сложившейся ситуации.

Включив обогреватель, я сидела в своей машине и просматривала документы Нэнси. Все, что касалось рутинных дел ПВЮЧ, я откладывала в сторону, намереваясь забросить большую часть из них в офис на Коммерческой прежде, чем покину Южный Чикаго. Я искала то, что могло бы объяснить, почему член городского управления Юршак был против проекта ПВЮЧ по восстановлению завода. Именно это и пыталась выяснить Нэнси последнее время по моему совету. Если ее убили из-за чего-то, что ей удалось узнать на Южной стороне, то это, как я допускала, было связано с заводом.

Наконец я нашла документ с подписью Юршака, но в нем не содержалось никаких предложений по переработке или чего-то такого, что было связано с проблемой загрязнения окружающей среды. Документ являл собой фотокопию письма, датированного концом 1963 года, и свидетельствовал, что Юршак и Парма становятся попечителями химического завода Гумбольдта «Ксерксес». Письмо это было адресовано в страховую компанию «Маринерз рест лайф» и сопровождалось приложением материалов статистического исследования, доказывающих, что убытки «Ксерксеса» не превосходят цифр нерентабельности по другим компаниям региона, а значит, «Ксерксес» может получить тот же процент страховки.

Я прочла бумаги три раза. Для меня они не имели смысла. То есть не имели смысла как документы, из-за которых убили Нэнси. Страхование жизни и здоровья — не моя специализация, но все выглядело вполне обычно: честно составленный материал по страхованию. То, что я держала в руках, не показалось мне из ряда вон выходящим, правда, эти бумаги относились к прошлому и не имели никакого отношения к тому, чем занималась Нэнси.

Существовал один человек, который мог бы объяснить мне смысл документов. То есть человек этот был не единственным, но у меня не было желания идти с этими вопросами к большому Арту. Где вы нашли это, молодая леди? Ах, случайно, гуляя по улице… Мы с вами знаем, как это бывает…

Но молодой Арт мог бы дать необходимые разъяснения. Даже несмотря на то, что его держали в стороне от интересов отца, он мог достаточно много знать о правилах страхования и объяснить, что значат эти документы. А может, Нэнси обнаружила их и они имели для нее какое-то значение? Тогда она наверняка говорила с Артом. Похоже, так оно и было — вот почему он нервничал. Он знал, почему ее убили, и не хотел распространяться на эту тему.

Эта версия показалась мне неплохой. Другое дело, как заставить Арта раскрыть рот. Я нахмурилась, пытаясь сосредоточиться. Это не принесло результатов, и я решила расслабиться, надеясь, что идея сама придет мне на ум. Вместо этого я обнаружила, что думаю о Нэнси и о нашем детстве. Первый раз, когда я, будучи в четвертом классе, приехала к ним на обед, ее мать подала покупные спагетти. Я побоялась рассказать Габриеле, что мы ели: я думала, что она не позволит мне ходить в дом, где не готовят собственные макароны и лапшу.

Именно Нэнси заставила меня выступить за баскетбольную команду юниоров. Я всегда была в дружбе со спортом, но баскетбол не был моей игрой. Когда я попала в команду, мой отец прибил к стене дома кольцо и играл со мной и Нэнси. Он приходил на все наши игры в высшей школе, а после нашей последней спортивной встречи с «Лейк форест» повел нас в «Эмпайер рум» выпить и потанцевать. Он учил нас разным приемам, показывал, как надо останавливаться и, сделав обманное движение, развернуться в броске. Благодаря этой уловке я однажды обеспечила своей команде выигрыш на последних секундах.

Я решилась. Мы с Нэнси разработали немало уловок в прошлом, почему бы не продемонстрировать сыгранность теперь? У меня нет доказательств, но нужно заставить молодого Арта думать, что я кое-что знаю от Нэнси.

Я выудила из кипы бумаг, что лежали на соседнем сиденье, ежедневник Нэнси. Последними были записаны три телефонных номера. Почерк у нее был неразборчивый. Я применила все свои способности, чтобы расшифровать, к чему относятся эти номера. Наконец я направилась к телефону-автомату.

Первый оказался номером администрации. Миссис Мэй сладким голоском пропела, что не знает, где находится молодой Арт, и попыталась выяснить, кто я и что мне нужно. Прежде чем я повесила трубку, она посоветовала мне обратиться к самому Арту-старшему.

Я набрала второй номер и попала в страховой офис Юршака и Пармы. Гнусавая секретарша подробно поведала мне, что не видела молодого Арта с пятницы, и хотела бы знать, неужели ее наняли сидеть при нем нянькой. Она посетовала, что полицейские разыскивали Арта утром, а ей велели подготовить и отпечатать к полудню контракт, и как это она сумеет выполнить задание руководства, если все звонят и…

— Так не вынуждайте меня задерживать вас, — резко сказала я и повесила трубку.

Я порылась в карманах, ища мелочь, так как истратила две последние монеты по двадцать пять центов. Рядом с третьим номером рукой Нэнси был записан адрес, должно быть, то место, где проживает Арт.

В любом случае, если бы я позвонила, он, вероятно, повесил бы трубку. Не лучше ли встретиться с ним лично?

Я вернулась к машине и поехала обратно к Восточной стороне на угол Сто пятнадцатой улицы и Дж-авеню. Новый кирпичный дом с высокой оградой и электронным замком на воротах размещался в глубине квартала. Я позвонила и стала ждать. Когда я собралась позвонить снова, сквозь треск переговорного устройства раздался невнятный женский голос.

— Я приехала, чтобы повидаться с молодым Артом, — прокричала я. — Меня зовут Варшавски.

На несколько минут повисла тишина, но наконец я услышала, как щелкнул замок. Я толкнула калитку и направилась к особняку. Дом и прилегающая территория выглядели как частная собственность, выгодно отличаясь от других построек на Восточной стороне. Если эти владения принадлежат Арту, то он скорее всего все еще живет с родителями, решила я. Жилье Арта, не в пример его офису, отличалось комфортом. В превосходно спланированном дворе помещалось стеклянное строение, определенно закрытый плавательный бассейн. Позади двора начинался заповедный лес, и создавалось впечатление, что имение расположено в зеленой зоне. Как-то не верилось, что всего в полумиле отсюда простирается один из самых густонаселенных промышленных районов мира. Я торопливо прошла по мощеной дорожке ко входу в крытую галерею, колонны которой составляли диссонанс с современной кирпичной постройкой. В дверях стояла белокурая женщина. Окружающая обстановка обещала роскошь, но женщина, вышедшая мне навстречу, одетая в отутюженное хлопчатобумажное платье и накрахмаленный передник, смотрелась очень типично для женщин Южной стороны.

Она, нервничая, поздоровалась, но не пригласила меня войти.

— Кто… кто, вы говорите, такая?

Я вытащила карточку из сумки и протянула ей:

— Я — приятельница Арта. Не хотелось бы беспокоить его дома, но он не появлялся в офисе, а мне совершенно необходимо пообщаться с ним.

Она, словно слепая, повела головой, чем-то неуловимо напомнив своего сына.

— Он… его нет дома.

— Я не думаю, чтобы он отказался говорить со мной. Честное слово, миссис Юршак. Я знаю, что полиция пытается связаться с ним, но я — на его стороне, не на их. И не на стороне его отца, — добавила я в порыве вдохновения.

— Его на самом деле нет дома. — Она с несчастным видом смотрела на меня. — Когда пришел сержант Мак-Гоннигал, пожелавший увидеть его, мистер Юршак действительно сильно рассердился, но я не знаю, где он, мисс… Я не видела его со вчерашнего утра, когда мы вместе завтракали.

Я попыталась переварить услышанное. Возможно, молодой Арт был не в состоянии вернуться домой вчера вечером. Но если бы это было так, то его мать узнала бы об этом первой. Я тряхнула головой, пытаясь избавиться от возникшего в мозгу видения — Мертвое озеро.

— Не можете ли вы дать мне имена кого-нибудь из его друзей? Таких, кому он достаточно доверяет, чтобы провести у них ночь без предварительного приглашения?

— Сержант Мак-Гоннигал тоже спрашивал меня об этом. Но у него никогда не было друзей. Я имею в виду, что настаивала, чтобы он всегда ночевал дома. Я не хотела, чтобы он пошел по той же дорожке, что многие нынешние мальчики. Всякие там наркотики или шайки… Он мой единственный ребенок, и я бы не перенесла этой потери. Вот почему я так беспокоюсь сейчас. Он знает, как я огорчаюсь, если он не предупреждает меня. И тем не менее, видите, его не было всю ночь.

Я не знала, что сказать, и никак не прокомментировала услышанное, ибо поняла, что ничто не заставит ее говорить со мной. Наконец я спросила, в первый ли раз он не ночевал дома.

— О нет, — просто ответила она. — Иногда ему приходилось работать всю ночь. Какие-то презентации и важные встречи с клиентами или что-то в этом роде. За последние несколько месяцев у него было их достаточно. Но он всегда звонил мне.

Я усмехнулась про себя. Мальчик оказался более предприимчив, чем я могла ожидать. Я подумала с минуту и осторожно проговорила:

— Я как раз по одному из этих важных дел, миссис Юршак. Имя клиента — Нэнси Клегхорн. Арт разыскивает некоторые ее бумаги. Не скажете ли вы ему, что они у меня?

Имя Нэнси явно ничего не значило для нее. По крайней мере, она не побледнела, не хлопнулась в обморок и не отпрянула в страхе. Вместо этого она спросила, не могу ли я написать ему записку, поскольку у нее ужасная память и она так беспокоится, что не сумеет верно запомнить имена, как ей кажется. На обороте своей карточки я нацарапала имя Нэнси и короткую приписку о том, что у меня есть ее документы.

— Если что-то выяснится, миссис Юршак, вы сможете оставить мне сообщение по этому номеру. В любое время дня или ночи.

Пока я шла к калитке, она продолжала стоять в дверях, держа руки под передником.

Прошлым вечером мне следовало бы проявить большую настойчивость в разговоре с молодым Артом. Он был испуган. Он знал то, что знала и Нэнси. Так или иначе, мой приход был последним толчком. Он исчез, чтобы избежать ее участи. Или разделил ее участь. Я должна пойти к Мак-Гоннигалу и рассказать ему, что знаю, а точнее, что я подозреваю. Но! Но… на самом деле, у меня нет ничего конкретного. Может, стоит выждать двадцать четыре часа, чтобы дать парню возможность появиться? Если он уже мертв, это ничего не изменит, но если он еще жив, я должна обо всем рассказать Мак-Гоннигалу, чтобы он сумел помочь ему остаться в живых.

Все эти мысли вертелись у меня в голове. В конце концов я отложила принятие решения и поехала обратно в Южный Чикаго, чтобы отвезти документы Нэнси в ПВЮЧ, а затем навестить Луизу. Она обрадовалась, увидев меня, и выключила телевизор. С помощью пульта управления. Лежа, она сжала мою руку своими хрупкими пальцами.

Когда я закончила рассказ о Пановски и Ферраро и их проигранном иске, она, казалось, искренне удивилась.

— Я не знала, что они были так больны, — проговорила она дрожащим голосом. — Я видела их обоих до того, как они умерли, но они ни слова не говорили мне об этом. Не знала, что они предъявляли иск «Ксерксесу». На деле компания отнеслась ко мне по-доброму. Возможно, у ребят был тот же самый случай. Я могла бы понять, если бы они плохо поступили с Джоем — он всегда был проблемой для них. Особенно для девушек, которые отличались легкомыслием. Но старый Стив был честен и прям и не доставлял им хлопот, если ты понимаешь, что я имею в виду. Трудно понять, почему он не добился компенсации.

Я рассказала ей обо всем, что узнала об их болезни, смерти и семейной жизни от миссис Пановски. Слушая меня, Луиза смеялась, перемежая смех приступами мучительного кашля.

— Да, я могла бы кое-что порассказать о Джое. Любая из девушек, работавших в ночную смену, могла бы поделиться такими историями. В первый год своей работы там я даже не знала, что он женат. Когда же я узнала, то указала ему на дверь, можешь поверить. Я бы не потерпела соперницы. Конечно, были другие, не такие разборчивые, а ведь он умел позабавить девушек. Ужас берет при мысли, что они прошли через то, через что я прохожу сейчас.

Мы проговорили до тех пор, пока Луиза не почувствовала, что ее клонит в сон. Она определенно ничего не знала о беспокойстве Кэролайн. Я должна отдать должное своей сестричке — она оберегала свою мать.

Мистер Контрерас в беспокойстве ждал перед домом, когда я появилась. Собака, почувствовавшая его состояние, крутилась у ног. Увидев меня, оба по-своему выразили свою радость: пес завертелся волчком, а его хозяин принялся отчитывать меня за то, что я не сообщила ему заранее свой распорядок дня.

Я обняла его:

— Вы собираетесь отныне все время быть у меня за спиной? Повторяйте себе по двадцать раз на дню: она взрослая девушка и может падать на задницу, если ей так хочется.

— Не шутите так, моя дорогая. Вы же понимаете, мне не следовало бы говорить вам об этом и даже думать не следовало бы, но вы для меня больше, чем моя семья. Каждый раз, когда я вижу Рут, я думаю, почему мы с Кларой не завели себе ребенка. Когда я смотрю на вас, я словно вижу свою плоть и кровь, вот о чем я говорю, куколка. Вы должны быть осторожны. Ради меня и ее королевского высочества… — И он указал на собаку.

Я нехотя улыбнулась.

— Полагаю, что я — вылитая вы, такая же твердолобая и упрямая.

Он задумался на мгновение.

— Ну что ж, куколка, — неохотно согласился он, — вы можете поступать по-своему. Мне это не нравится, но я понимаю вас.

Идя к двери, я услышала, как он сказал собаке:

— Пошла в меня, ты слышала, принцесса?! Она унаследовала это от меня…

Несмотря на свою браваду, я весь день следила, что происходит у меня за спиной, и прежде чем сесть за почту, внимательно осмотрела свою квартиру. Никто не пытался проникнуть через входную дверь с укрепленной коробкой сквозь скользящую решетку черного входа.

Я не могла второй вечер подряд довольствоваться виски и арахисовым маслом. Но и не хотела, чтобы мой сосед с нижнего этажа почувствовал себя вправе суетиться вокруг меня. Как следует заперев дверь, я направилась на Бродвей к «Острову сокровищ», чтобы сделать запасы.

Когда позвонил Макс Левенталь, я запекала куриные окорочка с чесноком. Из-за плохого настроения первое, что я подумала, это — не случилось ли чего с Лотти.

— Нет-нет, она в порядке, Виктория. Но этот доктор, о котором ты спрашивала меня две недели назад, этот Куртис Чигуэлл… он пытался покончить жизнь самоубийством. Ты не знала этого?

— Нет. — Я учуяла запах подгоревшего оливкового масла и, держа в левой руке телефон на длинном шнуре, поспешила к плите, чтобы выключить духовку. — Что произошло? Как вы узнали?

— Было сообщение в шестичасовых новостях. Сестра Чигуэлла обнаружила его в четыре в гараже, пойдя туда за садовыми стульями. Виктория, я чувствую себя очень неприятно в связи с этим. Наинеприятнейшим образом. Две недели назад ты спрашивала его адрес, а сегодня он попытался покончить с собой. Какова твоя роль во всем этом?

Я тут же разозлилась:

— Благодарю, Макс. Я отдаю должное твоему комплименту. Много дней я не чувствовала за собой такой силы.

— Пожалуйста, не вешай трубку с присущим тебе легкомыслием. Ты втянула в это и меня. Я хочу знать, не способствовал ли я проявлению крайнего отчаяния этого человека.

Я пыталась сдержать свой гнев:

— Вы имеете в виду, что я напомнила ему о его безобразном прошлом и дошла до того момента, которого он не мог выдержать и потому откупорил бутылочку с ядом?

— Да, нечто вроде… — Макс был очень серьезен, и его венский акцент слышался сильнее, чем обычно. — Ты понимаешь, Виктория, в своих поисках правды ты нередко вынуждаешь людей встретиться лицом к лицу с вещами, о которых им лучше бы и не вспоминать. Я могу простить тебя за то, что ты проделала с Лотти, — она выносливая и сумеет пережить это. Ты и к себе беспощадна. Но именно потому, что ты очень сильная, тебе не понять, что другие не могут выносить правду.

— Послушайте, Макс. Я не знаю, почему Чигуэлл пытался убить себя. Я не видела медицинского отчета, поэтому я даже не знаю, так ли было дело. Возможно, у него просто случился приступ, когда он заводил автомобиль. Но если это случилось из-за вопросов, которые я задала ему, то я не чувствую ни капли раскаяния. Он участвовал в сокрытии правды относительно «Гумбольдт кэмикел». Что они скрывают, почему и насколько это серьезно, я не знаю. Но это не имеет никакого отношения к его личной силе или слабости. Это касается жизни множества других людей. Если — а это еще очень большой вопрос — так вот, если бы я две недели назад знала, что моя встреча с ним приведет к тому, чтобы включить газ, то, поверьте мне, я сделала бы это снова. — Выпалив все это, я ощутила, что мне трудно дышать и во рту у меня пересохло.

— Я верю тебе, Виктория. И не хочу говорить с тобой в таком тоне. Но должен высказать тебе одну просьбу: забудь обо мне в следующий раз, когда тебе понадобится моя помощь в каком-либо из твоих расследований.

— Хорошо, черт возьми… как тебя там… паршивый святоша! — прокричала я в оглохшую трубку. — Ты думаешь, ты — моя мать? Или само мерило правдивости?

Несмотря на ярость, мне было не по себе. Я подтолкнула Мюррея Райерсона, и он направился к доктору среди ночи. Возможно, они поднажали, и воображение доктора разыгралось, подведя его к мысли о самоубийстве. Надеясь облегчить свою совесть, я пригвоздила редактора криминального отдела к стулу тяжелым обвинением, найдя его в городском отделении «Геральд стар». Он был возмущен: он отправил репортеров, чтобы расспросить доктора о Пановски и Ферраро, но они никогда не позволили бы себе ничего подобного.

— Не дави на меня, мисс Мудрая задница. Ты одна из тех, кто говорил с этим парнем. Существует что-то, о чем ты не сказала мне, но я даже не собираюсь раздумывать над этим. Мы получили доступ к кое-кому из сотрудников «Ксерксеса», и мы преуспеем в дознании без твоих сбивающих с толку сигналов. Мы запустим завтра премилую душещипательную историю мистера Пановски, плюс я рассчитываю получить кое-что от этого адвоката, Манхейма, который представлял их интересы.

Напоследок Мюррей неохотно поделился некоторыми подробностями о попытке самоубийства Чигуэлла. Он исчез после ленча, но сестра не заметила его отсутствия, так как была занята во дворе. В четыре она решила пойти в гараж и проверить состояние садовых инструментов в преддверии весны. Ее заявление прессе не содержало никакого упоминания обо мне или «Ксерксесе», только констатацию того факта, что ее брат был обеспокоен чем-то последние несколько дней. Он был склонен к депрессиям, и на этот раз она, как и прежде, не придала этому значения.

— Существуют какие-либо сомнения на этот счет, что он сделал это сам?

— Ты имеешь в виду, что кто-то вошел в гараж, связал его, заткнул ему рот, впихнул в автомобиль, а затем развязал веревки, когда он был уже без сознания, и все это в расчете на то, что он умрет и все будет выглядеть как самоубийство? Перестань, Варшавски!

Когда я наконец повесила трубку, настроение мое только ухудшилось. Я сделала самую большую ошибку, ибо дала Мюррею куда больше информации, чем получила в обмен. В результате он узнал о Пановски и Ферраро столько же, сколько и я. А поскольку он имел штат сотрудников и мог расширить диапазон расследований, он раньше меня сумеет распутать то, что скрывается за ложью Гумбольдта и Чигуэлла.

Я ему не только не конкурент, но я остаюсь на вторых ролях, как и многие другие. Однако меня не просто мучил страх оказаться позади Мюррея, я боялась лишить Луизу права на личную тайну — она не заслужила, чтобы в прессу просочились сведения о ее прошлом. Меня буквально сводила с ума мысль о том, что меня не оказалось дома, когда Нэнси пыталась дозвониться мне в тот день, когда она погибла. Безумие, да, я согласна, но я не находила себе места.

Я мрачно взглянула на недожаренные окорочка. Единственное, чем я не поделилась с Мюрреем как лакомым кусочком, это письмом, найденным в автомобиле Нэнси. И теперь из-за того, что молодой Арт пропал, я не была уверена, что смогу рассказать кому-то об этом письме. Я налила себе выпить, нарушив одну из десяти заповедей (обращаетесь ли вы к алкоголю, когда взволнованы или расстроены?), и пошла в гостиную. «Маринерз рест лайф», одна из крупнейших страховых компаний, была основана в Бостоне, но у них был свой филиал в Чикаго. Я видела их рекламу по телевидению миллион раз: уверенный в себе моряк, развалившийся на подвесной койке в период качки, — отдыхайте и будьте спокойны и уверены, как он.

Было бы сложно объяснить им в страховой компании, откуда у меня эти сведения. Почти так же трудно, как попытаться объяснить все это большому Арту. Страховые компании оберегают свои статистические данные так же рьяно, как рыцари — чашу Святого Грааля. Даже если бы они поверили мне на слово и признали за мной право обладания этими документами, было бы трудно заставить их рассказать мне, значат ли они что-нибудь, например, насколько они точны. Они попытаются выяснить все в головном учреждении в Бостоне, а это может занять месяц или больше. Что означают эти документы, могла знать Кэролайн, но она не будет говорить со мной на эту тему. Единственный человек, у которого я еще могла бы спросить, был Рон Каппельман. Информация о страховании вроде не имеет ничего общего с идеей ПВЮЧ завода по переработке, но Нэнси любила Рона и работала в непосредственном контакте с ним. Возможно, он сумеет углядеть в этом письме нечто, чему она придавала значение.

По счастью, номер его домашнего телефона значился в справочнике, и — что оказалось еще большим везением — Рон был дома. Когда я сообщила ему, что у меня есть, он проявил большой интерес, задав мне много вопросов о том, как я добыла эти бумаги. Я отвечала уклончиво, намекнув, что Нэнси возложила на меня ответственность за некоторые из ее личных дел, и дала ему согласие встретиться завтра в девять утра прежде, чем он отправится на работу.

Я вновь окинула взором свою комнату. Беспорядок был ужасающий. Я не представляла, куда девать все эти подшивки «Уолл-стрит джорнал», чтобы мое жилище хотя бы отдаленно напоминало комфортабельный и прибранный дом Рона на Ленгли. Я сунула сковородку с курицей в холодильник, поскольку потеряла интерес ко всякой готовке. Затем я позвонила своей старой подруге Вельме Райтер и отправилась с ней в кино на фильм «Ведьмы Иствика». К тому времени, когда я вернулась домой, голова моя была пуста. Я уже не думала ни о Чигуэлле, ни о Максе и сумела заснуть.

Я в гараже Чигуэлла. Макс беспощадной хваткой вцепился в мое запястье. Он тащит меня к черному седану, в котором сидит доктор.

«Ты убьешь его прямо сейчас, Виктория», — говорит мне Макс.

Я пытаюсь бороться с ним, но его хватка настолько сильна, что он поднимает мою руку и вынуждает меня взвести курок. Я стреляю, и лицо Чигуэлла исчезает, превращаясь в морду красноглазой собаки с Мертвого озера. Я несусь, путаясь в осоке, пытаясь выбраться, но дикая собака неумолимо преследует меня.

Я проснулась в шесть, мокрая от пота, с сильно бьющимся сердцем, готовая разрыдаться. Собака с болота в моем сне выглядела как Пеппи.

Несмотря на ранний час, я не могла оставаться в постели. Что толку вылеживать, обливаясь потом, ощущая тяжесть в голове, словно забитой песком. Я сняла простыни, собрала их в узел вместе с грязными свитерами, надела джинсы с футболкой и поплелась к стиральной машине, что находилась в подвале. Если я смогу переключиться, я избавлюсь от наваждения. Пробежка и холодный душ освежат мою голову, и я сумею соображать при встрече с Роном Каппельманом.

После долгих поисков я нашла старые с начесом тренировочные времен колледжа, что лежали на дне кофра в стенном шкафу в коридоре. Отделочная тесьма едва держалась, а коричневый цвет превратился в застиранный розовый, но эти брюки нужны были мне только на одно утро. Я взвесила на руке оружие, словно прикидывая, брать ли эту тяжесть. Страхов сна с меня хватило, и я не могла вынести ответственности вооруженного человека. Никто не решится напасть на меня на глазах у бегунов трусцой, разминавшихся перед озером. Особенно в сопровождении большой собаки. Я надеялась на Пеппи.

К тому времени, как я завершила свои дела и сборы, мистер Контрерас уже выпустил Пеппи. Мы встретились на крыльце позади двери моей кухни и отправились на прогулку.

Наступило очередное холодное туманное утро, небо было свинцовое. Погода не имела значения, собака рванулась вперед. Мы добежали до лагуны, где я ее оставила. Пеппи устремилась к развлечениям, ее хвост стоял торчком, напоминая золотистый вымпел. Я побежала вдоль озера. Среди прибрежных камней примостилась горсточка рыбаков, не терявших надежды на улов даже в такую унылую погоду. Я кивнула троице в черных плащах, которые устроились на дамбе впереди, и побежала к выходу из гавани. На мысу я остановилась на мгновение, наблюдая, как мрачные волны бьются о скалы, но в холодном тумане моя утепленная одежда тут же начала липнуть к разгоряченному телу. Я выбросила оторванную от джемпера тесьму и повернула обратно.

Зимой озеро сильно штормило, и вода выплескивалась за дамбу. Тропинка, по которой я бежала, была скользкой. Несколько раз мне пришлось сбегать с нее, и к тому моменту, когда я вернулась ко входу в гавань, ноги мои болели. Пробежка по неровной местности далась нелегко, и я сбавила темп.

Троица рыбаков в непромокаемых плащах наблюдала за моим приближением. Похоже, улов у них был невелик. Оказалось, что они вовсе не рыбачат: у них не было даже рыболовных принадлежностей. Когда я добралась до конца дамбы, они поднялись на ноги и преградили мне путь к дороге. Одинокий бегун показался за их спинами, но путь его лежал мимо и дальше.

— Эй! — позвала я.

Бегун был в наушниках и не обратил на нас внимания.

— Оставь его, девчоночка! — сказал один из троих. — Мы просто рыбаки, поймавшие хорошенькую девчушку.

Я попятилась, отчаянно пытаясь соображать. Можно рвануть обратно за дамбу к озеру, но оказаться в ловушке, зажатой между валунами и водой. Зато там можно попытаться привлечь кого-нибудь из гуляющих по берегу. А может, если побежать влево или вправо…

Чернокожая, почти глянцевая рука потянулась ко мне, и пальцы сомкнулись на моем запястье.

— Пора, девочка! Мы только взглянем на твои часики.

Я мгновенно повернулась, заведя его руку ему же за спину, и саданула ему под локоть так, что его рука взметнулась вверх. Плащ и свитер смягчили мой удар, но я все же достала до кости — он вскрикнул и ослабил захват. Как только его пальцы разжались, я вырвалась и устремилась через парк, вопя о помощи. Ни один из тех немногих любителей спорта, что маячили в тумане, не услышал меня. Расстояние было велико, и все они были в наушниках.

Обычно я бегаю до дамбы и обратно и не углубляюсь в парк, а потому не знала, какова его протяженность и глубина. Я надеялась выскочить на шоссе Лейк-Шор-Драйв, но не сообразила, в каком направлении бежать, чтобы не запутаться, оказавшись на одной из тупиковых тропинок парка.

Мои преследователи были в тяжелых одеждах, и, несмотря на усталость, мне удалось держать некоторую дистанцию между нами. Я успела заметить, что один из них кинулся мне наперерез. Двое других, вероятно, обходили меня сзади с двух сторон, чтобы взять в клещи. Теперь все зависело от того, как быстро я сумею достичь шоссе.

Резко изменив направление, я рванула изо всех сил, и тот преследователь, что шел мне наперерез, крикнул, предупреждая об этом других. Это придало мне уверенности, и я понеслась вперед, не зная, где те двое. Внезапно передо мной открылось озеро, языком выступавшее в парк. Увидев воду, я затормозила на полной скорости. Мой преследователь уже спускался к заливчику, блокируя мне выход. Справа от себя я увидела теперь двух других. Они прижимали меня к воде. С трудом восстановив дыхание, я выждала, пока они не приблизились на расстояние пятнадцати ярдов. Оказавшись достаточно близко от меня, они разом заговорили:

— Не убегай! Постой, девочка! Не надо сопротивляться!..

Я набралась мужества и сиганула в озеро.

Вода была просто ледяная. Я набрала полный рот этой грязной, люто холодной воды и выплюнула. Мои легкие и сердце протестующе бухали в такт дыханию. Кости ныли, голова раскалывалась, в ушах звенело, а в глазах плясали цветные пятна. Ярды. Только ярды. Ты сумеешь! Та-ак! Одна рука, теперь другая… Одна нога вверх, другая вниз… не думай о весе ботинок, ты почти на той стороне, ты почти выбралась. А там галька, ползи по ней, карабкайся… теперь ты можешь идти, можешь выбраться на берег.

Тесьма на брюках болталась. Я оторвала ее и, шумно дыша, двинулась к дороге. Голова моя кружилась, черные тени плавали перед глазами, меня бил озноб. Я не могла сосредоточиться и сообразить, могли ли мои преследователи перебраться вброд на этот же берег прежде, чем я переплыву. В мокрых ботинках с клацающими зубами я двигалась с трудом, но впереди, возможно, ждала помощь!

Я дошла бы, если бы не проклятая галька. Я была слишком измученной и плохо соображала, почти ничего не видела. Споткнувшись об огромный валун, я рухнула. Тяжело хватая воздух, я попыталась встать на ноги, но внезапно осознала, что корчусь, накрытая черным плащом, брыкаясь, молотя, даже ударяя по цепким рукам до тех пор, пока все плавающие черные пятна перед глазами не слились в один огромный шар, который, разбухнув, взорвался в моем мозгу.

Наконец спустя какое-то время я поняла, что очень слаба. Я не могла дышать. Пневмония! Я жду своего отца на улице под дождем — он обещал заехать за мной во время перерыва, но свободного времени не выдалось, а он и не подозревает, что я могу так долго ждать. Потом я лежу под этим покрывалом, еле дышу и наблюдаю за мамой; она говорит, что все будет очень хорошо, и я же знаю, что она никогда не лжет…

Я попыталась открыть глаза. Боль вонзила огромные пальцы в мой мозг, и я провалилась в темноту.

Когда я проснулась и попыталась перевернуться со спины, мои усталые руки наткнулись на гальку. Меня завернули во что-то тяжелое, закрыв мне рот. Если я рванусь, я задохнусь. Надо лежать абсолютно неподвижно, сколько выдержу. Сейчас не время для сопротивления.

На этот раз я вспомнила, кто я такая. Ви. Ай. Варшавски. Девочка-детектив. Фантастическая идиотка. Шерстяное одеяло было тяжелым. Я не могла его видеть, но отлично представляла: зеленый плед — серийный выпуск «Сиэрс». Меня бросили под заднее сиденье автомобиля. Это не галька давит, а приводной ремень. Если я выберусь отсюда, я соберу городской совет и заставлю их принять решение, чтобы двигатель с передним приводом был обязателен для всех чикагских преступников. Лежи теперь в машине и жди, когда их остановит налоговая инспекция, как Аль Капоне. Когда я выберусь отсюда…

Мои удачливые приятели разговаривали между собой, но я не могла разобрать их слов, ибо в ушах у меня стоял гул, а одеяло было очень плотным. Сначала я решила, что у меня гудит в голове после купания в холодной воде, но со временем мой уставший мозг различил, что это звук колес, едущих по дороге. Я уловила его всем телом сквозь пол салона. Качка и тепло моего кокона сделали свое дело — я погрузилась в сон.

Проснувшись, я головой ощутила холодный воздух. Мои руки онемели, связанные за спиной, а язык был толстым и мешал. Я подавила позыв тошноты.

— Она все еще без сознания?

Я не знала этого голоса. Холодный, циничный. Голос того, кто звонил с угрозами? Всего два дня назад? Неужели конец?! Я не могла бы различить ни времени, ни голоса.

— Она не шевелится. Хотите, чтобы я развязал и проверил? — Таким басом обычно говорят негры.

— Оставь как есть. — Снова этот ледяной голос. — Это всего лишь старый ковер, а мы его выгружаем. Никогда не знаешь, кто может увидеть тебя, даже здесь, у нас. Еще вспомнит кто-нибудь, увидев ее лицо.

Я изо всех сил старалась не выдать себя. Мне хватило одного удара в челюсть. Меня грубо вытащили из автомобиля, задев моей бедной головой, болевшими руками, больной спиной о дверцу. Я сжимала онемевшие пальцы, чтобы не закричать. Кто-то перебросил меня через плечо, словно старый свернутый в рулон ковер, причем с такой легкостью, будто сто сорок фунтов ничего не значили для него, а я не человек, а легкий и незначительный груз. Я услышала, как ломаются ветви кустарника у него под ногами, как его ступни рассекают мертвые травы. Во время моей предыдущей поездки сюда я не заметила этого запаха. Это зловоние, мерзкое зловоние гниющих трав, смешанное со смрадом химикалий, которые сбрасывали в болото. Я старалась не кашлянуть, не поперхнуться, пытаясь не думать о рыбах с их разбухшими плавниками, стремясь подавить тошноту, которая возрастала с каждым кивком моей свисавшей головы, которая все ударялась о зад тащившего меня громилы.

— Ладно, Трой. Отметь место.

Трой что-то проворчал, скинул меня с плеча и бросил на хлюпающую землю.

— Хватит или подтолкнуть подальше?

— Она никуда не денется. Давай смываться!

Сгнившая осока и липкая грязь ослабили падение. Я лежала в холодной вязкой топи, которая, просачиваясь через одеяло, принесла временное облегчение моей больной голове. Но пока я лежала там, постепенно утопая, вода стала проступать сквозь грязь в мой кокон. Я почувствовала, как она подступает к ушам, и запаниковала. Я беспомощно билась в темном коконе, страшась, что утону, когда черная болотная вода попадет в мои легкие, проникнет мне в сердце и мозг. Кровь прилила к голове, и я разрыдалась, заливаясь беспомощными слезами.

В какой-то момент я снова потеряла сознание. Когда я пришла в себя, я была насквозь промокшей. Вода, стояла у меня в волосах и, щекоча, лезла в уши. Мои плечи онемели, словно в них вогнали железные прутья, отделив грудную клетку. Однако забытье и холодная влажная грязь отрезвили мою голову. Думать мне не хотелось, положение, в котором я очутилась, было слишком жутким. Но с минуты на минуту я должна заставить себя соображать, пока владею здравым смыслом.

Я перекатилась на бок — одеяло отяжелело от грязи. Напрягая ничтожные силы, я умудрилась принять сидячее положение. Мои лодыжки были связаны вместе, а руки отведены за спину и скреплены в запястьях. Я не могла опираться на руки, но, опустив их ниже и пихая себя под зад, я сумела подать свое тело вперед, опираясь на пятки, сгибая и выпрямляя колени.

Я должна была догадаться, что они несли меня к болоту по той тропинке, с которой сбросили Нэнси, то есть в самом удаленном от дороги месте. После нескольких проб и ошибок, в результате которых я едва отдышалась внутри грязного кокона, мне удалось понять, что вода находится справа от меня. Я осторожно развернулась на сто восемьдесят градусов так, чтобы медленное продвижение осуществлялось в направлении к дороге. Я старалась не думать о расстоянии, не вычислять свою вероятную скорость, гнала мысли о еде, ванне и постели. Вместо этого я представляла себя на солнечном пляже. Может быть, на Гавайях. Может быть, неожиданно появится джинн и вытащит меня из моей темницы.

Ноги и руки у меня дрожали: слишком много усилий и слишком мало физических сил. Через каждые несколько толчков я вынуждена была останавливаться и отдыхать. На второй раз, когда я остановилась, я почувствовала, что опять проваливаюсь в забытье. Очнувшись, я сообразила, что уткнулась в траву. Тогда я заставила себя считать: пять толчков вперед — счет до пятнадцати, еще пять толчков — счет до пятнадцати и так далее. Ноги дрожат, голова кружится… пятнадцать. Мой пятнадцатый день рождения. Габриела умерла за два дня до этого. Последний вздох на руках у Тони, а я была в тот момент на пляже. Может быть, там и вправду есть небеса и Габриела с ее чистым голосом, звучащим в хоре ангелов, ждет меня, раскинув руки словно крылья мне навстречу, в объятиях безграничной любви… ждет, когда мое контральто сольется с ее сопрано.

Лай собаки снова привел меня в сознание. Красноглазая охотничья собака! На этот раз я не смогла сдержаться: я была слаба, и маленькая струйка мочи потекла из-под меня. Я слышала, как собака подбирается все ближе, ее дыхание становится все отчетливее… Наконец короткий резкий лай, и нос пса уткнулся сбоку в мое одеяло. Я упала на бок и лежала беспомощным клубком грязи и тряпок, тщетно пиная воздух. Я чувствовала, как лапы зверя тяжело давят мое плечо. Я продолжала брыкаться в одеяле, пытаясь отогнать собаку. Мелкие слезы страха стекали мне на нос. Вот ее клыки тянутся к моей голове, а мои руки связаны. Когда она прокусит одеяло, чем я защищу свое горло? Мои руки связаны сзади, но я не прекращала слабые пинки. Ужас загрохотал в моих ушах, когда я почувствовала вдруг, как мои ноги опять коснулись воды. Сквозь грохот в ушах я услышала голос и, собрав все оставшиеся силы, попыталась закричать.

— Ты добралась? Ты нашла ее? Это вы, куколка? Это вас завернули в одеяло? Вы меня слышите?

Так, значит, это не красноглазая собака моих наваждений, а Пеппи! И мистер Контрерас! Моя радость была так велика, что болевшие мышцы моментально испытали облегчение. Я слабо мычала. Пожилой человек лихорадочно боролся с узлами, разговаривая все время с самим собой:

— Я мог бы догадаться и прихватить нож вместо этого разводного ключа. Следовало предположить это… ты, глупый старик. Почему ты собрался идти, взяв ключ, когда нож — это то, что нужно? Приготовьтесь, девушка, мы почти у цели, не покидайте корабля теперь, когда мы так близки к спасению.

Наконец ему удалось сорвать одеяло с моей головы:

— О мой Бог! Это скверно. Позвольте вытащить вас отсюда.

Он отчаянно трудился, пытаясь расправиться с узлами за моей спиной. Секунду собака встревоженно смотрела на меня, а потом начала лизать мое лицо. Я словно превратилась в некогда потерянного ею щенка, которого она наконец нашла. Все время, пока мистер Контрерас, высвободив мои руки, растирал отчетливо видимые следы нарушения кровообращения, она продолжала умывать мне лицо. Он был потрясен, увидев меня в нижнем белье. Он испугался, что меня изнасиловали, и с трудом вник в мои заверения, что меня просто хотели утопить. Тяжело опершись на его плечо, я позволила ему тащить меня к дороге.

— Я привел сюда одного молодого дамского угодника. Адвоката, как он сказал. Не поверил, что вы и вправду можете оказаться здесь, поэтому ждет вас в автомобиле. Когда ее королевское высочество вернулась с озера без вас, я забеспокоился. А потом объявился этот молодой выскочка и сообщил, что вы собирались встретиться с ним в девять. Он спрашивал, где вы мотаетесь, он, видите ли, не может ждать весь день. Знаю, знаю! Вы не хотите, чтобы я маячил у вас за спиной, куколка, но я же был там, когда тот негодяй пообещал утопить вас в болоте, поэтому я заставил этого умника привезти нас сюда вниз. Меня и ее высочество, вы понимаете… Я вычислил место и был уверен, что мы сумеем найти это место после того, как вы показали мне его на карте.

Мы вышли на дорогу. Там стоял Рон Каппельман, облокотившись на свой побитый «рэббит», и беспечно насвистывал, глядя в небо. Когда он увидел нас троих, он прямо-таки подпрыгнул и побежал через дорогу нам навстречу. Он помог мистеру Контрерасу перетащить меня через ограждение и уложить на заднее сиденье автомобиля. Пеппи затявкала и просочилась между ними обоими, чтобы втиснуться и улечься рядом со мной.

— Проклятье, Варшавски. Вы пропустили встречу, да еще забрались так далеко. Что, черт возьми, с вами случилось?

— Оставьте ее, молодой человек, и не говорите подобных гадостей. В английском языке существует масса других слов, кроме проклятий. Я не знаю, что подумала бы ваша мать, если бы услышала вас, но нам следует немедленно доставить эту леди к доктору, чтобы ее привели в порядок. А уж потом, если захотите, будете совать свой нос и выяснять, как она попала туда, где была, может быть, она и пожелает говорить с вами.

Каппельман рассердился и приготовился возражать, но, поняв бесполезность этого, сел на водительское место. Я потеряла сознание еще до того, как он развернул свой автомобиль. Что было потом, я не помнила. Я не знала, что Каппельман остановил водителя патрульной машины штата и тот доставил нас с эскортом в клинику Лотти, мча со скоростью восемьдесят миль в час. Я не знала и того, как мистер Контрерас с присущим, ему упрямством отстаивал меня, не позволяя везти в больницу без ее разрешения. Не знала, что Лотти, бросив лишь один взгляд на меня, лежавшую на заднем сиденье, вызвала машину «Скорой помощи», чтобы доставить меня в — «Бет Изрейэль» как можно скорее. Ни даже как Пеппи не хотела оставлять меня на попечение санитаров. Она держала одного из них за запястье своими сильными челюстями и не давала увезти меня. Они сказали, что я ненадолго пришла в сознание и сказала Пеппи, чтобы она отпустила руку парня, но я ничего не помнила об этом, даже в качестве фрагмента сновидений. Наконец около шести утра в четверг я очнулась. Пережив несколько минут недоумения, я поняла, что нахожусь на больничной койке, но не могла сообразить, что я там делаю и как туда попала. Однако, как только я попыталась сесть, от моих плечей в голову полетел такой острый сигнал боли, что воспоминания нахлынули на меня.

Мертвое озеро. Этот страшный кокон смерти. Я вытянула руки перед собой, хотя любое движение вызывало сильную боль. Мои запястья и руки были обмотаны бинтами, пальцы походили на ярко-красные сосиски, торчащие из белой упаковки. В левое предплечье над бинтами была введена игла. Я проследила взглядом от нее до шеренги капельниц и покосилась на этикетки. Название препарата сказало мне о многом. Я медленно свела вместе кончики пальцев. Они были опухшими, но я могла ощущать их. Я снова легла, испытывая умиротворение. Я уцелела. Мои руки в порядке. Они пытались убить меня, пытались унизить меня в момент моей смерти, но я жива! Я снова погрузилась в сон. Когда я опять проснулась, наступило полное больничной суеты утро: измерение кровяного давления, температуры, затем обход врачей и никаких ответов на мои вопросы — вам все скажет врач. Вслед за медсестрами появился бодрый молодой врач, который заглянул в мои глаза и потыкал булавкой в мои ноги. Похоже, булавки служили наиболее передовым методом в практике невропатолога. Другой молодой врач занимался в этот момент с моей соседкой, женщиной моего возраста, которая только что перенесла косметическую операцию. После того как они закончили, пришла сама Лотти с блестевшими от повлажневшего взора темными глазами, изобличавшими отнюдь не врачебное рвение. Молодой врач суетился у ее локтя, стремясь поделиться с ней своими медицинскими открытиями по поводу моего тела. Она послушала его с минуту, а потом отпустила, отмахнувшись властным жестом:

— Я уверена, что все рефлексы у тебя в полном порядке, но позволь мне взглянуть самой. Сначала давай твою грудную клетку. Дыши… задержи дыхание… выдохни. Та-ак!..

Она прослушала меня спереди и сзади, затем велела закрыть глаза, вытянуть руки перед собой и свести их вместе, потом выбраться из постели, медленно наклониться, пройтись на пятках, затем на мысках. Это были пустяки по сравнению с моей обычной спортивной нагрузкой, но я начала задыхаться.

— Тебе на самом деле следует иметь детей, Виктория, ты могла бы произвести на свет целое поколение новых супергероев. То, что ты жива в данный момент, — само по себе медицинское чудо, не говоря уже о том, что ты можешь ходить.

— Спасибо, Лотти. Я очень благодарна тебе. Скажи мне, как я попала сюда и когда смогу уйти.

Она подробно описала мне все, не забыв о Пеппи и мужчинах в карете «Скорой помощи».

— Твой друг, мистер Контрерас, обеспокоенный, ждет внизу в холле. Он пробыл здесь всю ночь со своей собакой, вопреки больничным правилам, но вы оба под стать друг другу — упрямые и твердолобые, и следуете только одному-единственному правилу — делать так, как вам вздумается.

— Уж чья бы корова мычала, Лотти! — не раскаявшись, ответила я, ложась. — И не говори мне, что собака осталась здесь без твоего разрешения. Или, по крайней мере, с согласия Макса.

Я нахмурилась и проглотила конец фразы, вспомнив о своей последней беседе с исполнительным директором больницы. Лотти сочувственно взглянула на меня:

— Да, Макс тоже хочет поговорить с тобой. Он чувствует некоторое раскаяние. Не имеет значения, почему собака провела эту ночь в госпитале. Но сейчас она должна уйти домой, поэтому, если ты заверишь своего настырного соседа, что намерена продолжать жить, чтобы сражаться с ветряными мельницами, мы отправим их отсюда. Между тем, поскольку твои мозги работают не хуже, чем обычно, я пришлю кого-нибудь, чтобы вытащили из тебя эту иглу.

И она удалилась со своей обычной скоростью в сорок узлов. Мистер Контрерас вошел спустя минуту или две, глаза его были полны слез, а руки слегка дрожали. Я спустила ноги с кровати и протянула к нему руки.

— Ох, дорогая. Я никогда не смогу забыть, как мы нашли вас вчера. Вы были скорее мертвой, чем живой. А этот молодой выскочка не верил, что вы там, и я чуть не дал ему в морду, чтобы он повез вас. И потом, я все не мог добиться от этих медсестер, как вы себя чувствуете… Я спрашивал и спрашивал, но они не хотели говорить потому, что я вам не родственник. Это я-то — не родственник! Я сказал им, кто имеет больше прав, чтобы считаться членом вашей семьи, — какая-то кузина с Мелроуз-парк, которая даже открытки рождественской не пришлет ей, или мы, которые спасли ей жизнь. Но появилась доктор Лотти и все поставила на свои места. Она и мистер Левенталь определили нас с собакой в пустую палату внизу, но мы должны были пообещать, что не побеспокоим вас. — Он вытащил огромный красный носовой платок из заднего кармана брюк и громко высморкался. — Хорошо то, что хорошо кончается, и я могу забрать ее высочество домой и покормить, но не говорите мне, что я должен заботиться о своих делах, дорогая. По крайней мере, не тогда, когда вам встречаются подобные парни.

Я поблагодарила его, крепко обняв и расцеловав. Когда он ушел, я снова легла, проклиная себя за слабость характера. Лотти настояла, чтобы я осталась здесь еще на день: она сказала, что я не отдохну, если предоставить меня самой себе. Она была права: я уже находилась в очень раздраженном состоянии, что сказывалось на моих и без того болевших плечах. К тому же она забрала всю мою одежду и не собиралась возвращать раньше утра пятницы.

Как выяснилось, многие из тех, кого я хотела бы увидеть, пришли ко мне сами, наряду с теми, без которых я могла обойтись, такими, например, как полицейские. Лейтенант Мэллори прибыл лично, не по причине значимости моей персоны, а благодаря своей сердитой озабоченности. Сердитой потому, что мне следовало оставаться вне подозрений в глазах полиции, а озабоченности потому, что он был дружен с моими родителями.

— Вики, поставь себя на мое место. Одна из твоих старинных подруг умирает, и каждый раз, когда ты суешься, ее единственный ребенок обводит тебя вокруг пальца. Как ты думаешь, что я должен чувствовать?

— Я знаю, как вы себя чувствуете, вы говорили мне об этом биллион раз, — грубо ответила я. — Я ненавижу, когда меня вынуждают разговаривать с людьми в больничной палате. Это напоминает мне ситуацию, когда ребенка укутывают в постели, чтобы угомонить его на ночь.

— Если бы тебя убили, я не перенес бы этой ответственности на свою седую голову. Ты можешь это понять? Неужели ты не можешь понять, что когда я приказываю тебе, то это не забота о твоей безопасности, а дань уважения, которой я обязан Тони и Габриеле? Что же сделать, чтобы вбить тебе в голову здравый смысл?

Я сердито уставилась на простыни:

— Я вполне обслуживаю себя сама, чтобы не получать приказов от кого-либо. Тем более, Бобби, я обещала тебе, что не пойду к прокурору штата по поводу Нэнси Клегхорн. И я согласилась поставить тебя в известность, если натолкнусь на что-то, что повлекло за собой ее смерть. Я не натолкнулась.

— ТЫ явно натолкнулась! — закричал он и так сильно хлопнул кулаком по прикроватному столику, что опрокинул графин с водой.

Это переполнило чашу его гнева — он заорал на всю палату, чтобы прислали санитара, затем кричал на него до тех пор, пока тот не вытер весь пол, к его удовольствию. Моя соседка захлопнула «Дейтин гейм» и вышла в коридор. Когда все вокруг стало сухо, Бобби сделал попытку смягчить свой гнев. Он прошелся со мной по деталям происшествия, терпеливо выжидая в те моменты, когда мне трудно было говорить, профессионально подсказывая мне, если я не могла чего-то вспомнить. Тот факт, что у нас было имя — пусть даже только первое имя, — слегка подбодрил его: если этот Трой принадлежал к какой-либо известной организации, то у полиции должно быть досье на него.

— А теперь, Вики, — Бобби повеселел, — позволь подойти к существу дела. Если ты ничего не знаешь о смерти Клегхорн, то почему кто-то пытался убить тебя тем же способом и в том же месте, где убили ее?

— Вот как, Бобби, по вашему мнению, я должна знать, кто убил ее? Или, по крайней мере, почему?

— Точно. Теперь давай поговорим об этом.

Я осторожно покачала головой, так как спина моя все еще болела.

— Это всего лишь твое предположение. На мой взгляд, я должна сначала поговорить с кем-то, кто считает, что я знаю больше, чем я знаю на самом деле. Беда в том, что за последние несколько дней я говорила со многими людьми, и все они были очень недовольны, причем настолько, что я не знаю, кого выберут в качестве наиболее подозреваемого.

— Хорошо. — Определенно Бобби был терпелив. — Позволь узнать, с кем ты говорила.

Я смотрела на разводы на потолке.

— Это были: молодой Арт Юршак. Вы знаете его, это сын члена городского управления. Затем Куртис Чигуэлл — доктор, который пытался покончить с собой в Хинсдейле на следующий день. И еще Рон Каппельман — адвокат ПВЮЧ. Густав Гумбольдт, конечно… Мюррей Райерсон…

— Густав Гумбольдт? — Голос Бобби поднялся до верхней ноты.

— Ну вот, вы знаете его. Это хозяин «Гумбольдт кэмикел».

— Я знаю, что ты имеешь в виду не только его, — резко поправил меня Бобби. — Ты не хочешь поделиться со мной, зачем ты говорила с ними? В связи с Клегхорн?

— На самом деле я совсем не говорила с ним о Клегхорн, — серьезно ответила я, переведя взгляд на стиснутые челюсти Бобби. — Я имею в виду, что не говорила ни с кем из них о Нэнси. Но поскольку все они были более или менее недовольны, любой из них мог захотеть столкнуть меня в болото.

— За два цента я нашел бы того, кто бросил бы тебя туда снова. Это сохранило бы мне много времени. Ты что-то знаешь и полагаешь, что, как только поправишься, снова поведешь расследование, не сказав мне об этом ни слова. На этот раз они едва не погубили тебя. В следующий раз они добьются своего, но пока они не сделали этого, я вынужден потратить на тебя деньги города, чтобы кто-то охранял тебя. — Его голубые глаза сверкнули. — Айлин очень беспокоится о том, как ты здесь. Она хотела послать тебе цветы и забрать к нам домой, чтобы ухаживать за тобой. Я сказал ей, что ты не заслуживаешь этого.

После того как Бобби ушел, я снова легла. Я попыталась заснуть, но боль в плечах не давала мне покоя. Злые слезы жгли мне глаза. Меня чуть не убили, однако все, на что он способен, это оскорблять меня! Я, видите ли, не заслуживаю, чтобы за мной поухаживали, только потому, что я — не болтушка и не рассказала ему все, что знала. Я попыталась намекнуть, упомянув имя Гумбольдта, но все, что я получила за свои страдания, это всего лишь его недоверчивый возглас.

Я неуклюже перевернулась. Застежка на больничном белье больно давила мне в шею. Конечно, я могла бы дать ему весь расклад событий и высказать свою версию, продиктовавшую мои действия за последнюю неделю. Но Бобби просто не поверил бы, что такая «шишка», как Густав Гумбольдт, мог быть вовлечен в игры с битьем молодых женщин по голове. Однако, возможно, если бы я попыталась сказать ему прямо… Может, он прав? Может, я просто остервенела, надеясь утереть нос еще раз? Лежа без движения и размышляя обо всем этом, я поняла, что на этот раз стремление получить благодарность и поддержку было не совсем то, что могло меня утешить. Меня напугали, причем основательно. Каждый раз, когда я пыталась направить свой ум к трем мужчинам в черных плащах, я гнала эти воспоминания, шарахаясь подобно лошади, испугавшейся огня. О многих оскорблениях и угрозах я не рассказала Бобби не потому, что я пыталась перехитрить его, но потому, что не могла выдержать прикосновения к своим воспоминаниям. Надежда на то, что какая-то забытая фраза или тембр голоса подскажут мне, на кого они работали, была слишком мала, чтобы пробудить воспоминания о том моменте удушья, когда я была так близка к вечной темноте.

Если бы я выдала все, что знала, Бобби, обнаружив полную сумятицу своих чувств, это было бы равносильно тому, чтобы громко о себе заявить! Эй, парни, кто бы вы ни были, вы достали меня! Вы не убили меня, но вы так напугали меня, что я уже не способна нести ответственность за свою жизнь.

Как только я допустила, чтобы этот мелкий фрагмент самосознания утвердился в моем уме, ужасная ярость овладела мной. Меня не превратить в безвольное существо, когда каждый, кто пожелает, будет вертеть моей жизнью. Я не знала, что происходит в Южном Чикаго, но никто, будь это Стив Дрезберг, Густав Гумбольдт или даже Кэролайн Джиак, не удержит меня от дальнейших выяснений.

Когда после одиннадцати появился Мюррей Райерсон, я задумчиво мерила комнату босыми ногами, и больничные штаны мотались вокруг моих лодыжек. Я бессознательно отметила про себя, что моя соседка заглянула в палату, в нерешительности постояла в дверях и снова ушла. Я приняла Мюррея за вернувшуюся соседку и не реагировала, пока он не заговорил:

— Мне сказали, что ты была на волосок от смерти, но меня не проведешь, я верю этому.

Я прямо подпрыгнула:

— Мюррей! Твоя мать не учила тебя стучаться, прежде чем набрасываться на людей?

— Я пытался, но ты была где-то далеко от планеты Земля. — Он оседлал стул, стоявший рядом с моей койкой. — Ты похожа на уссурийского тигра на обширных просторах зоопарка Линкольн-парка. Ты действуешь мне на нервы. Сядь и позволь мне получить эксклюзивное интервью о твоей схватке со смертью. Кто пытался убить тебя? Сестра доктора Чигуэлла? Родственники с завода «Ксерксес»? Или твоя приятельница Кэролайн Джиак?

Я замерла. Спустя секунду я пододвинула стул соседки вплотную к Мюррею. Я пыталась сохранить в тайне дела Луизы, но коли Мюррей начал копать, он много чего найдет.

— Что сказала тебе малышка Кэролайн, — что я добросовестно занята своими скучными болячками?

— Кэролайн несколько смущена, чтобы говорить об этом. Она сказала, что ты расследовала обстоятельства смерти Нэнси Клегхорн по просьбе ПВЮЧ, однако, оказывается, никто там ничего не знает об этом. Она утверждает, что ничего не знает о Пановски и Ферраро, хотя я не верю ей. — Мюррей налил себе стакан воды и аккуратно поставил графин на место. — Люди на «Ксерксесе» отправляют нас к адвокату, когда мы хотим услышать об этих двоих. Или разузнать об их докторе-самоубийце. А это всегда в некотором роде настораживает, когда люди говорят с тобой только через адвоката. Мы продолжаем работать с секретарем завода, тем молодым хлыщом, который работает в отделе учета кадров. А один из моих коллег наведывается в бар, куда ходит этот тип после работы, поэтому мы кое-что получим. Но ты можешь быть уверена, что куда проще сделала бы это сама.

Я забралась в постель и натянула покрывало на подбородок. Кэролайн защищает Луизу. Несомненно. Вот что скрывается за ее ужимками и прыжками. Угрозы в адрес ее матери — единственное, что могло испугать ее, единственное, что объясняет ее выпады рассвирепевшего терьера. Она совсем не заботится о собственной безопасности и — определенно — не суетится по моему поводу, когда устраивает мне истерики за то, что я отказалась прекратить расследование. Трудно представить, что они посмели угрожать женщине, которая находится в таком состоянии, как Луиза. Возможно, проклиная личную жизнь, она пожелала, чтобы ее секрет выплыл наружу. Возможно даже, это единственное, что действительно заботило ее в последние месяцы жизни. Тем не менее Луиза показалась мне абсолютно спокойной, когда я навестила ее во вторник…

— Давай, Вик, выкладывай! — Голос Мюррея прозвучал на пределе, и это вернуло меня к действительности.

— Мюррей, не прошло и двух дней с тех пор, как ты надменно смотрел свысока на этот хобот слоненка, который везде суется, и заявил мне, что тебе ничего не нужно от меня и ты ничего не собираешься делать для меня. Поэтому объясни мне, почему я вдруг должна помогать тебе теперь?

Мюррей обвел взглядом палату:

— Это небезопасная комната, девочка. Кто-то хочет, чтобы ты умерла ужасной смертью. И чем больше тех, кто знает то, что известно тебе, тем меньше вероятность, что они попытаются второй раз убрать тебя.

Я сладко улыбнулась. По крайней мере, это уже кое-что.

— Я говорила с полицией.

— И рассказала им все, что знаешь?

— На это ушло бы больше времени, чем было у лейтенанта Мэллори. Я сказала ему, с кем я говорила днем раньше… перед нападением. Включая и тебя — ты был не слишком любезен, а он хотел знать, кто был враждебно настроен по отношению ко мне.

Глаза Мюррея сузились. Он пробормотал в свою рыжую бороду:

— Я шел сюда, чтобы проявить сочувствие, возможно, даже смазать целительной мазью больные места. Ты имеешь обыкновение разбивать нежные чувства, детка.

Я сделала кислое лицо:

— Смешно… Бобби Мэллори сказал очень похожую вещь.

— Любой благоразумный мужчина сказал бы то же самое. Ну ладно. Позволь заполучить историю нападения. Все, что я имею, это пока эскиз, который враги выдают полиции. Тебя показывали вчера по всем четырем каналам телевизионных новостей, если это придаст тебе ощущение большей значительности.

Нет. Это стало моим разоблачением. Кто бы ни пытался бросить меня в южночикагское болото, он теперь знает, что я ухитрилась выползти. Значит, уже не было никакого смысла просить Мюррея сохранить в тайне историю нападения: я рассказала ему все, что могла.

— Я беру свои слова обратно, Варшавски, — сказал он, когда я закончила. — Даже при наличии опущенных подробностей эта история вызывает содрогание. Ты скрываешь то, что тебе больно.

Несмотря на это, он пытался вытянуть из меня побольше подробностей, успокоившись только, когда принесли ленч — цыпленка с разваренным горохом. Он убрался, последовав за разъяренной женщиной, которая перенесла пластическую операцию. Меня по всей строгости отчитал старший по этажу, отвечающий за прием посетителей, посетовав, что мою соседку отлучили от ее постели мои частые визитеры. Мюррей в частности, который вперся к нам в палату, заняв собой все свободное пространство, подобно медведю-гризли, и моя соседка столько раз прошлась на его счет, что он удалился в некотором замешательстве. После ленча появилась изящная азиатка и сообщила, что доктор Хершель назначила мне глубокие прогревания в кабинете физиотерапии. Она принесла мне больничный халат, так как надо было спуститься вниз, чтобы попасть на процедуры. Несмотря на то, что я была раза в два выше и крупнее ее, она заботливо помогала мне пересесть в кресло-каталку и отвезла в физиотерапию, помещавшуюся в недрах госпиталя. Я с приятностью провела целый час, в течение которого мне делали компрессы, глубокое прогревание, завершившееся десятиминутным подводным массажированием всего тела. Когда моя сопровождающая доставила меня обратно в палату, я настолько расслабилась, что была готова тут же отойти ко сну. Однако этому не суждено было случиться: я обнаружила Рона Каппельмана, сидевшего в кресле для гостей. Увидев меня, от отложил подшивку газет и протянул мне горшок герани.

— Вы, несомненно, выглядите сегодня лучше, чем я мог предположить двадцать четыре часа назад, — спокойно констатировал он. — Очень сожалею, что не принял всерьез вашего соседа; я просто предположил, что произошло что-то и вы не пришли. Я до сих пор не могу понять, как ему удалось заставить меня отвезти его туда.

Я скользнула в постель и улеглась.

— Мистер Контрерас… несколько озабочен, по крайней мере, моим благополучием, но на сегодняшний день я совершенно не в состоянии бороться с этим. Вы выяснили что-нибудь об отчете по страхованию? Или о том, почему Юршак был назначен попечителем?

— Вы выглядите так, будто вам следует позаботиться о выживании, а не о пачке устаревших бумаг, — неодобрительно высказался он.

— А что, их статус изменился? Во вторник вы проявили большую заинтересованность в отношении этих документов. Почему же они вдруг превратились в устаревшие бумаги?

Моя идея прилечь оказалась не самой лучшей, ибо меня еще больше клонило в сон. Я подняла изголовье кровати, чтобы можно было сидеть.

— Потому что вы ужасно выглядели, когда мы с этим пожилым господином тащили вас через изгородь. Похоже, эти бумаги не стоят таких страхов.

Я искала в его лице признаки угрозы, лжи или чего-то в этом роде, но оно демонстрировало лишь мужскую озабоченность. О чем это могло говорить?

— А не из-за них ли меня затащили в болото? Из-за этого отчета «Маринерз рест»?

Его поразили мои слова.

— Я решил, что это потому, что мы поговорили об этих бумагах, а затем вы не явились на встречу.

— Вы говорили кому-нибудь, что у меня есть это письмо, Каппельман?

Он подался вперед на краешек стула, а его губы вытянулись в тонкую линию.

— Мне начинает не нравиться, что беседа наша принимает такой оборот, Варшавски. Вы пытаетесь намекнуть, что я предпринял кое-что, чтобы это случилось с вами вчера?

Это был третий доброжелатель за сегодня, настрой которого я изменила спустя несколько минут после его прихода.

— Я пытаюсь уверить себя, что вы ничего не предпринимали. Послушайте, Рон, все, что я знаю о вас, так это то, что у вас был короткий роман с моей старой подругой. Мне это ни о чем не говорит… я имею в виду, что однажды я была замужем за парнем, которому не доверила бы и хлева с поросятами. Все это лишь доказывает, что гормоны куда сильнее, чем мозги. Об этих документах я говорила с вами и еще с одним человеком. Если в них причина того, почему меня вчера бросили в болото — а это еще большой вопрос, ибо я просто не знаю этого, — то это должно было случиться по вине одного из вас.

Он сделал сердитое лицо.

— Хорошо, полагаю, я могу согласиться с этим. Просто не знаю, как убедить вас, что я не нанимал этих подонков. Могу дать… честное слово бойскаута. Я был им однажды, лет тридцать назад или около того. Вы примете это как доказательство моей честности?

— Я приму это на заметку. — Я снова опустила кровать — я была слишком уставшей, чтобы пытаться давить на него и дальше. — Документы доставят мне завтра. Вы все еще хотите попробовать заняться этими бумагами?

Он нахмурился:

— Вы и вправду такая хладнокровная самка, как кажетесь? Всего лишь за день до этого вы были на волосок от смерти, на следующий уже готовы опять идти по следу. Сам Шерлок Холмс не упрекнул бы вас. Да, я полагаю, что все еще хочу увидеть эти проклятые документы. Я заеду около шести, если они позволят вам уйти домой. — Он встал и указал на герань. — Не ешьте их — это для души. Постарайтесь извлечь удовольствие, глядя на них.

— Очень смешно, — проворчала я ему в спину.

Прежде чем он исчез, я уже провалилась в сон. Когда снова проснулась около шести, в кресле для посетителей сидел Макс. Он читал журнал со спокойной сосредоточенностью, но когда заметил, что я проснулась, аккуратно сложил чтиво и убрал его в портфель.

— Мне следовало появиться здесь немного раньше, но, боюсь, я был слишком занят весь день! Лотти сказала, что ты в порядке и что тебе ничего не нужно, только отдых, чтобы совершенно оправиться.

Я запустила пятерню в волосы. Они казались мне спутанными и слипшимися, что вызвало у меня чувство неудобства. Я осторожно взглянула на Макса.

— Виктория. — Он взял мою левую руку и сжал ее двумя своими. — Я надеюсь, что ты сможешь простить мои жестокие слова, сказанные несколько дней тому назад. Когда Лотти рассказала мне, что с тобой случилось, я действительно почувствовал глубокое раскаяние.

— Нет, — неловко возразила я. — Ты не несешь ответственности за все, что случилось со мной.

Его ласковые карие глаза проницательно смотрели на меня.

— Ничего не проходит бесследно в нашей жизни. Если бы я не довел тебя до бешенства, говоря о докторе Чигуэлле, ты не стала бы действовать так безоглядно и не попала бы в беду.

Я хотела было ответить ему, но смолчала. Если бы он не привел меня в бешенство, я не потеряла бы хладнокровия и прихватила бы вчера оружие с собой, отправившись на пробежку. Может быть, я невольно подвергала себя опасности, чтобы отмести его упрек.

— Но я действительно чувствую за собой некую вину, — сказала я вслух. — Ты был недалек от истины, понимаешь. Я надавила на Чигуэлла, потому что он разозлил меня. Поэтому, возможно, я и явилась последним толчком к попытке самоубийства.

— Поэтому, возможно, нам обоим стоит извлечь урок и научиться быть осмотрительнее, прежде чем ринуться в бой.

Макс встал и преподнес мне изумительный букет цветов в китайской фарфоровой вазе.

— Я понимаю, что завтра ты уйдешь отсюда, но возьми их с собой для поддержания духа, пока твои бедные мышцы не перестанут ныть.

Макс был знатоком восточного фарфора. И ваза, похоже, была из его собственной коллекции. Я постаралась, чтобы он понял, как приятен мне этот его жест. Он принял мою благодарность с обычной для него приветливой учтивостью и вышел.

Утром у меня появилась новая соседка лет двадцати по имени Джин Фишбек. Любовник выстрелил и попал ей в плечо прежде, чем она выстрелила ему в живот. Пациентку косметической хирургии перевели на три комнаты дальше по коридору.

Я обрадовалась когда мисс Фишбек привели ко мне в палату. В полночь, я выслушала в подробностях всю историю о выстрелах, сопровождавшуюся громкой бранью. А в семь утра, когда утренняя смена пришла посмотреть, как мы пережили ночь, она дала выход своей ярости, громко ругаясь за то, что нас разбудили, сопровождая на сей раз свою ругань неожиданно вылезшим гундосым акцентом северо-западного выговора. К тому времени, когда в восемь тридцать появилась Лотти, я уже была готова идти куда угодно, хоть в психиатрическое отделение, лишь бы избавиться от непристойностей Фишбек и ее сигарет.

— Меня не беспокоит, в какой я форме, — раздраженно заявила я Лотти. — Просто подпиши мою выписку и отпусти меня отсюда. Если нужно, я уеду хоть в исподнем.

Лотти многозначительно взглянула на скомканные обертки от жевательной резинки и пачку сигарет, валявшиеся на полу. Когда из-за задернутой занавески извергся поток богохульства, пока молодой врач пытался провести осмотр Фишбек, Лотти подняла брови.

— Дежурная по этажу сказала мне, что ты вчера была невежливой со своей соседкой по палате и что они подселили тебе более подходящую личность. Ты умерила свою злость, влепив ей пару раз?

Она начала ощупывать мои плечевые мышцы.

— О, черт, мне больно! А то, что ты хочешь услышать, это «оставь!», или «не хватай!», или «прекрати!».

Лотти проверила мои глаза с помощью офтальмоскопа.

— После того как мы поместили тебя, мы сделали тебе рентген и компьютерный анализ. Каким-то чудом у тебя не оказалось никаких трещин и переломов. Еще немного физиотерапии в следующие несколько дней, и твои поврежденные мышцы перестанут болеть. Но не рассчитывай, что они восстановятся за ночь: заживление разрывов в тканях может длиться год, если ты не дашь мышцам отдохнуть должным образом. Если ты дашь мне свои ключи, я пошлю Кэрол, чтобы она привезла тебе какую-нибудь одежду за время обеденного перерыва.

Перед тем как совершить в среду утреннюю пробежку, я привязала ключи к шнуркам кроссовок, Лотти взяла их, прежде чем дать указание выбросить мою одежду, в которой я поступила в «Бет Изрейэль».

Она встала и строго посмотрела на меня. Когда она заговорила снова, вдруг зазвучал ее венский акцент:

— Я попросила бы тебя, чтобы ты не была такой безрассудной, Виктория. Попросила бы, если бы ты не была так влюблена в опасность и смерть. Ты очень осложняешь жизнь тем, кто любит тебя.

Я не нашлась, что сказать ей в ответ. Она долго смотрела на меня своими очень темными глазами, выделявшимися на худом лице, затем слегка покачала головой и вышла.

Подведем итоги моей репутации, сложившейся за двадцать четыре часа. Получалось не слишком привлекательно: бессердечная самка, влюбленная в смерть и опасность, вынудившая робкую пациентку косметической хирургии искать убежища у обслуживающего персонала.

Когда час спустя пришло время принимать физиотерапию, я угрюмо побрела вниз. Обычная больничная рутина, которая обезличивает любого пациента, лишая его собственной значимости, приводит меня в состояние ледяного сарказма. Сегодня я наслаждалась ею, как хорошим зарядом просветления.

После физиотерапии я сама сбежала от своей бранившейся соседки и ждала, пока мне привезут одежду, устроившись в кресле холла с кипой старых «Глэмоурз» и «Спортс иллюстрэйтед». Кэрол Альварадо, медсестра и помощник заведующего в клинике Лотти, прибыла чуть раньше двух. Она тепло поздоровалась со мной, крепко обняла и поцеловала, коротко ужаснувшись по поводу выпавшего мне на долю тяжелого испытания.

— Даже моя мама молилась Божьей Матери за ваше спасение, Вик.

Это действительно было нечто, ибо миссис Альварадо обычно смотрела на меня с молчаливым презрением.

Кэрол привезла джинсы, свитер и ботинки. Одежда и нижнее белье показались мне ненатурально чистыми. Я забыла, что оставила их в прачечной в среду. Очевидно, одна из моих соседок по лестничной клетке подбросила мокрую кучу моих тряпок к дверям моей квартиры, а Кэрол великодушно нашла время пропустить их еще раз через машину.

Она помогла мне ускорить выписку, ибо была знакома с большинством медицинских сестер на этаже. Их враждебность ко мне немного поубавилась, когда они увидели меня рядом с ней. Держа фарфоровую вазу Макса, я и Кэрол, тащившая горшок с геранью, прошли по длинным коридорам к месту парковки машин персонала на задний двор госпиталя.

Моя голова, казалось, была набита ватой и не принадлежала моему телу. Я тоже отрешилась от всего окружающего. Прошло только два дня с моей злополучной пробежки, но я чувствовала себя так, словно была оторвана от мира на месяцы. Мои ботинки казались мне новыми и чужими, и я не ощущала своих джинсов, обычно плотно облегавших тело. В том, что они сидели не так плотно, можно было винить последние несколько дней — я потеряла добрых пять фунтов за это время.

Когда мы добрались до моего дома на Расин, мистер Контрерас ждал меня. Он привязал на шею Пеппи большую красную ленту и вычистил ее золотисто-каштановую шерсть так, что она сверкала в пасмурный серый день, словно в лучах солнца. Кэрол вручила меня им, еще раз поцеловала и откланялась при входе.

Я предпочла бы побыть в одиночестве, чтобы привести в порядок свои мысли, но мистер Контрерас заслужил право позаботиться обо мне, и я покорилась. Он взял меня под руку, подвел к креслу, снял ботинки и, усадив, мягко подоткнул шерстяное одеяло под мои ноги, укутав мне колени. Он приготовил живописный поднос с фруктами и сыром и поставил его около меня, не забыв и про чайник.

— Теперь, дорогая, я оставляю ее высочество здесь, чтобы она составила вам компанию. Если захотите чего-нибудь, вам стоит только позвать меня. Я записал свой номер и оставил его рядом с телефоном, чтобы вам не искать его. И прежде чем вы сунетесь головой в новое ужасное предприятие, дайте мне знать. Я не должен вертеться около вас — я знаю, что вы этого не любите, — но кто-то должен знать, где потом искать вас. Вы лучше пообещайте мне это, или мне придется нанять детектива, чтобы он сопровождал вас.

Я протянула ему руку:

— По рукам, дядюшка.

Почетное обращение так взволновало его, что он строго заговорил с собакой, объясняя Пеппи ее обязанности в отношении меня, затем похлопал меня по больному плечу и направился вниз по лестнице в свою квартиру.

Я не большой любитель чая, но мне было приятно оставаться там, где меня усадили. Я налила себе чашку, добавила побольше сливок и принялась поедать виноград, поочередно отщипывая ягоду то себе, то собаке. Она сидела на задних лапах, наблюдая за мной немигающими глазами, едва дыша, преисполненная серьезности, сознавая собственные обязанности, а заодно удостоверяясь, что я не собираюсь вновь исчезнуть, забыв про нее.

Я напрягла свою утомленную память, возвращаясь к периоду до совершения нападения. Только три дня прошло, а нервы мои взвинчены, как будто я переживала напряжение годы. Когда болит каждая мышца, трудно целостно воспринимать окружающее.

Мне посоветовали убраться из Южного Чикаго в понедельник ночью. В среду со мной расправились более эффективно. Это значит, что я что-то сделала во вторник, за чем и последовала незамедлительная реакция. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить все, что случилось в тот день.

Я нашла отчет о страховании Юршака и поговорила об этом с Роном Каппельманом. Я также оставила сообщение для молодого Арта, намекнув, что располагаю важными бумагами. Это были подлинные документы, и выходило заманчиво, что они содержали нечто настолько опасное, что люди готовы тебя убить, лишь бы сохранить это в тайне. Трудно добиться правды от Каппельмана, если он скрывает что-то, но Юршак — такой хрупкий молодой человек… Я подумала, что смогла бы выбить какие-то факты из него, если бы сумела найти его. Если только он еще жив.

Однако я не остановилась бы на обработке этих двоих в ущерб другим, которые, возможно, тоже причастны, Куртис Чигуэлл например. Рано утром во вторник я направила Мюррея Райерсона по его следу, и двенадцатью часами позже он попытался убить себя. Да, была еще крупная рыба — сам Густав Гумбольдт. Что бы Чигуэлл ни знал, что бы они ни скрывали о Джое Пановски и Стиве Ферраро, Густав Гумбольдт обладает исчерпывающей информацией. Иначе он никогда не разыскал бы меня, чтобы попытаться влить в меня глоток лжи относительно двух мелких служащих его всемирной империи. Кстати, отчет о страховании, который нашла Нэнси, тоже имеет отношение к его компании. Это должно что-то значить — я просто еще не знала что.

В конце концов, конечно, есть еще малышка Кэролайн. Теперь, когда я поняла, что она оберегает Луизу, я решила, что можно пригласить ее поговорить. Она могла знать, что увидела Нэнси в отчете по страхованию. Значит, Кэролайн — лучшая отправная точка в моих поисках.

Я скинула одеяло и встала. Собака немедленно поднялась на лапы, завиляв хвостом: если я на ногах, значит, пора пойти побегать. Когда она увидела, что я направилась к телефону, разочарованию ее не было предела.

— Кэролайн на совещании, — сказала мне секретарша ПВЮЧ. — Ее нельзя беспокоить.

— Вы только напишите ей записку и передайте в зал. В записке должно быть: «История жизни Луизы на передней полосе „Геральд стар“». Поставьте вопросительный знак и добавьте мое имя. Я гарантирую, что она будет у телефона через секунду. — Мне пришлось еще немного поуговаривать секретаршу, но в конце концов она согласилась.

Я перенесла телефон к креслу. Пеппи с обидой взглянула на меня, но мне хотелось услышать проклятья Кэролайн сидя.

Кэролайн мгновенно появилась на линии и начала без преамбулы: я-де отличаюсь отвратительным характером, и она сожалеет, что мне удалось выбраться невредимой из болота. Она даже горько посетовала, что я не лежу теперь похороненная в грязи. Я слушала ее, не прерывая несколько минут, но на последней фразе решила прекратить ее излияния:

— Кэролайн, это подло и обидно. Позволь тебе заметить, что если бы у тебя была хоть капля воображения или сострадания, ты никогда и думать не посмела бы о таких вещах, не то что произносить их вслух.

На минуту она замолчала.

— Извини, Вик. Но тебе не следовало посылать мне записку с угрозами в адрес мамы.

— Правильно, детка. Я поняла. Я догадалась, что единственная причина, по-которой ты вела себя более подло, чем обычно, состоит в том, что кто-то угрожает Луизе. Мне необходимо знать кто и почему.

— Откуда ты знаешь? — вырвалось у нее.

— Я знаю твой характер, дорогая. Правда, мне понадобилось некоторое время, чтобы вспомнить об этом. Ты манипулируешь людьми, способна обойти любые правила всеми способами, лишь бы заполучить то, что тебе хочется, но ты не малое дитя. Ты можешь испугаться только по одной причине.

Она надолго замолчала.

— Я не собираюсь говорить, права ты или нет, — наконец изрекла она. — Я просто не могу говорить об этом. Если ты права, то ты сумеешь понять почему. Если не права — я полагаю, это потому, что я — лошадиная задница.

Я попыталась внушить ей:

— Кэролайн, это важно. Коли кто-то сказал тебе, что это повредит Луизе, если ты не заставишь меня прекратить поиски твоего отца, то мне нужно знать это. Потому что это значит, что существует связь между смертью Нэнси и дознанием относительно Джоя Пановски и Стива Ферраро.

— Тебе придется предать меня, но я думаю, что ты на это не способна. — Тон ее был очень серьезным. Она говорила по-взрослому, что так было на нее не похоже.

— По крайней мере, позволь мне попытаться, детка. Приезжай сюда завтра утром. Как ты понимаешь, я не в форме сейчас. Или я соберусь с силами и нагряну сегодня вечером?

Наконец она неохотно согласилась приехать ко мне после обеда. Мы повесили трубки, расставшись по-дружески, что я считала невозможным десятью минутами раньше.

Отвратительная слабость сковала мое тело. Даже короткая беседа с Кэролайн вымотала меня совершенно. Я налила еще немного чаю и включила телевизор. Пробежав по всем программам и убедившись, что ничего интересного, кроме мелодрам и сериалов, не показывают, я с отвращением выключила его. Разобрать газеты или привести в порядок счета мне тоже было не под силу. Я закуталась в одеяло и прилегла на софу вздремнуть.

Проснулась я за двадцать минут до того часа, когда мы условились о встрече с Каппельманом. Я потащилась в ванную, чтобы обмыть лицо холодной водой. Кто-то убрал грязные полотенца, вычистил раковину и ванну, привел в порядок и расставил туалетные принадлежности и косметику. Заглянув в спальню, я поразилась: постель застелена, а одежда и обувь убраны. Я бы никогда не допустила этого, но чистые комнаты приятно радовали глаз и улучшили мое настроение.

В тот день я спрятала документы Нэнси в кипе нот на пианино. Добрые волшебники аккуратно переложили ноты в ящик, но бумаги по страхованию остались непотревоженными и лежали там же — между «Итальянскими романсами» и «Концертными ариями» Моцарта.

Я подобрала одну мелодию, тема которой оказалась настолько восхитительной, что я не услышала, когда Каппельман позвонил в звонок переговорного устройства. Прежде чем я сумела отвлечься от музыки и ответить, мистер Контрерас успел выскочить в прихожую, чтобы выяснить, кто пришел. Открыв дверь, я услышала их голоса на лестнице — они поднимались вместе. Мистер Контрерас стремился избавиться от подозрений, которые он теперь испытывал к любому посетителю мужского пола, а Каппельман едва сдерживал раздражение, подчинившись провожатому. Мой сосед заговорил со мной, как только голова его показалась из-за последнего поворота лестницы:

— О, вы здесь, дорогая? Вы хорошо отдохнули? Я иду только для того, чтобы забрать ее высочество. Ей надо на прогулку и поесть. Вы не давали ей сыра? Я хочу сказать, что она не выносит его.

Он вошел в комнату и ринулся к Пеппи, пытаясь обнаружить у нее признаки недомогания.

— Теперь ей уже не погулять с вами, а вам — не гулять и одной не выходить на свои пробежки. Не позволяйте этому молодому парню оставаться здесь, если почувствуете усталость. Если вам понадобится помощь, мы с Пеппи наготове. Стоит только позвать нас.

Сделав столь утонченное завуалированное предостережение, он, забрал Пеппи. Но сразу не ушел, а все еще топтался у двери, высказывая свои соображения, пока я наконец мягко не поставила его на место.

Каппельман с раздражением посмотрел на меня:

— Если бы я знал, что пожилой человек собирается изучать мой характер, я привел бы своего адвоката. Я бы сказал, что вы были бы в большей безопасности, если бы держали старика при себе. Он заговорит до смерти любого, кто покусится на вас.

— Ему просто нравится воображать, что мне шестнадцать, а он — сразу оба мои родителя в одном лице, — пояснила я с куда большей снисходительностью, чем испытывала на самом деле. Будучи обязанной жизнью мистеру Контрерасу, я все же находила его слегка утомительным.

Я предложила Каппельману выпить. Он предпочитал пиво, которое не часто бывало у меня в доме, так же как и бурбон. Наконец я отыскала бутылку в глубине бара.

— Опытный баскетбольный нападающий этих мест должен быть не прочь выпить глоток пива, — проворчал он.

— Я полагаю, это лишний раз доказывает, насколько я оторвалась от своих корней.

Я провела его в гостиную и убрала одеяло, оставленное на софе. Он присел на краешек. Моя квартира никогда не сравнится с его жилищем на Пульман, но, по крайней мере, она была сегодня в порядке. Я не удостоилась каких-либо комплиментов, но ведь он и не знал, как она обычно выглядит.

После нескольких минут обмена вежливыми вопросами о моем здоровье и о том, как прошел его день, я протянула ему пакет с бумагами Нэнси. Он достал очки из нагрудного кармана своего поношенного пиджака и внимательно прочел каждую страницу, не отрываясь. Я потягивала виски и читала газету, стараясь не докучать ему.

Закончив чтение, он снял очки и развел руками — жест недоумевающей беспомощности.

— Я не понимаю, зачем Нэнси хранила их или почему считала их важными.

Я заскрипела зубами:

— Не говорите мне, что они абсолютно ничего не значат.

— Я не знаю. — Он сидел понурый. — Вы сами можете понять, что они значат, точно так же, как и я. Я не слишком осведомлен в страховании, но, похоже, «Ксерксес» платил больше, чем остальные компании, и Юршак пытался убедить… — он заглянул в документ, ища название, — этих «Маринерз рест» снизить цифры. Очевидно, это что-то означало для Нэнси, но не для меня. Извините.

Я сделала гримасу, забыв о морщинах, насчет которых предостерегали «звезды».

— Может, суть дела — не в цифрах, а в самом факте, что Юршак держал в руках страхование. Возможно, он все еще отвечает за это. Я бы не доверила ему это ни в качестве агента, ни как попечителю.

Рон едва заметно улыбнулся:

— Вам легко рассуждать — вы не пытались вести дела в Южном Чикаго. Возможно, Гумбольдт считал, что лучше быть заодно с Юршаком, привлекая его, чем пользоваться услугами независимого агента. А возможно, это чистой воды человеколюбие — попытка ввести в дело общественность тех мест, где он основал свой завод. Юршак никогда не котировался в Южном Чикаго, тем более в его промышленно-деловых кругах… если говорить о тех временах.

— Возможно. — Я вертела в руках бокал, изучая, как меняет цвет жидкость, превращаясь из золотистой в янтарную в свете лампы. Арт и Густав платят обществу добром за добро. Я могла поверить рекламным щитам и плакатам, но не так было в реальной жизни. Но я выросла при Арте, поэтому следила за его разоблачениями, точнее — за разоблачениями дел, которые имели отношение к нему и его партнеру, Фредди Парма — директору… и надежному поставщику местных грузовых перевозок, сталелитейной фирмы, железнодорожных перевозок и так далее. Вклады от этих предприятий текли в компанию благодатным потоком. Компания «Маринерз рест» могла не знать этих вещей, но Рон Каппельман должен был.

— Вы смотритесь очень угрожающе, — прервал мою задумчивость Каппельман, — будто думаете, что я — жестокий убийца.

— Это всего лишь мое обычное выражение лица бессердечной самки. Пыталась понять, что вы знаете о деятельности Арта Юршака в области страхования.

— Вы имеете в виду «Мид стейтс рейл»? Конечно, знаю. Почему вы… — Он запнулся на середине предложения, и глаза его расширились от удивления. — Да. В этом свете обращаться к Юршаку за содействием не имеет смысла. Вы думаете, что Юршак имеет что-то против Гумбольдта?

— Возможен и другой вариант. Может быть, Гумбольдт пытается скрыть что-то и просчитал, что Юршак — тот человек, который сделает это для него.

Я хотела понять, можно ли доверять Каппельману, — ему не нужно было растолковывать это. Я взяла у него документы и начала задумчиво листать их.

Помолчав немного, Каппельман заговорщически улыбнулся мне:

— Как насчет того, чтобы пообедать, прежде чем я отправлюсь на работу? Вы достаточно здоровы, чтобы выходить?

Настоящая еда! Я думала, что стоит попытаться выползти на улицу. Однако на тот случай, если Каппельман вдруг вздумает привезти меня обратно к моим приятелям в черных плащах, я пошла в спальню и взяла оружие. Я намеревалась и позвонить из другой комнаты.

К телефону подошла мать молодого Арта. Он еще не появился, сообщила она взволнованным шепотом. Мистер Юршак даже не знает, что он исчез, поэтому она отдает должное моему умению хранить тайны.

— Если он появится или если вы будете иметь известие о нем, убедите его, чтобы он связался со мной. Не могу передать, как важно, чтобы он сделал это.

Я сомневалась, не будучи уверена, что драматизм ситуации не лишит ее дееспособности. У меня не было гарантий, что она передаст мое сообщение сыну.

— Его жизнь может быть в опасности, но, если мне удастся поговорить с ним, думаю, я сумею сделать так, чтобы с ним ничего не случилось.

Она принялась выспрашивать напряженным шепотом, но большой Арт вошел в комнату и пожелал знать, с кем она разговаривает. Она поспешно повесила трубку.

Чем дольше отсутствовал молодой Арт, тем меньше мне это нравилось. У парня не было никаких друзей и ни малейшей тяги к бродяжничеству. Я покачала головой, ощущая всю тщету моих надежд, и засунула «смит-и-вессон» за пояс джинсов.

Когда я вернулась в гостиную, Каппельман преспокойно читал «Уолл-стрит джорнал». Мне не показалось, что он подслушивал мой телефонный разговор, но если в действительности он принадлежал к коварным гадам, ему ничего не стоило выглядеть простодушным. Я отказалась от мысли рассматривать эту вероятность.

— Я должна сказать мистеру Контрерасу, что выйду, в противном случае, не обнаружив меня, он вызовет полицейских и вас арестуют.

Он сделал жест, означавший «ничего не поделаешь!».

— Я думал, что расстался с подобными бреднями, когда покинул дом своей матери. Именно поэтому я поселился в Пульман; только под этим предлогом я убрался из Хайленд-парка.

Когда закрывала дверь, зазвонил телефон. Решив, что это может быть молодой Арт, я извинилась перед Роном и вернулась в квартиру. К моему огромному изумлению, звонила мисс Чигуэлл, пребывавшая в ужасном беспокойстве. Я взяла себя в руки, подумав, что она звонит, чтобы обвинить меня в том, что я довела ее брата до попытки самоубийства. Я попыталась выдавить из себя несколько неуклюжих извинений.

— Да-да, это было очень грустно. Но Куртис никогда не обладал сильным характером, так что его поступок не удивил меня. Не то что бы он не способен был проделать это эффективно, я подозреваю, он полагал, что его найдут, ибо оставил все лампы в гараже горящими. Он знал, что я пойду взглянуть что к чему. В конце концов он уверился, что я толкнула его на этот шаг.

Я решила не реагировать на снисходительность и сожаление, послышавшиеся в ее голосе. Она определенно звонила не затем, чтобы облегчить мое ощущение вины. Я задала наводящий вопрос.

— Так вот, просто сегодня после обеда произошло что-то… очень странное. — Она неожиданно запнулась, лишившись своей обычной резкой самоуверенности.

— Да? — спросила я, ободряя ее в признании.

— Я понимаю, что невежливо беспокоить вас, когда вы только что подверглись такому ужасному тяжелому испытанию, но вы — следователь, и мне казалось, что вы более подходящая фигура, чем полицейские…

Последовала еще одна долгая пауза. Я прилегла на кушетку, надеясь, что боль в предплечьях ослабнет.

— Это Куртис. Я уверена, что это он побывал здесь днем.

Услышанное насторожило меня, и я снова села:

— Побывал? Я думала, что он живет с вами.

— Да, конечно. Но я отправила его в госпиталь, во вторник. Он был не в очень плохом состоянии, поэтому его выписали в среду. Куртис был ужасно раздражен и не желал встречаться со мной за столом во время завтрака, а затем сказал, что собирается побыть у друзей. Буду откровенной с вами, мисс Варшавски: я просто счастлива, что избавилась от него на несколько дней.

Каппельман вернулся с порога ко мне в комнату. Он помахал перед моим носом запиской: они внизу с мистером Контрерасом, он просит у соседа разрешения на мою прогулку. Я машинально кивнула и попросила мисс Чигуэлл продолжать рассказ.

Она издала глубокий вздох:

— Вы понимаете, по пятницам я обычно дежурю в больнице, добровольно ухаживаю за пожилыми одинокими дамами… Впрочем, ладно, вам ни к чему знать об этом. Но когда я вернулась, я поняла, что в доме побывали…

— Вы вызвали полицию и остались у подруги, пока они не приехали?

— Нет-нет. Потому что почти сразу поняла, что это, должно быть, Куртис. Или кто-то, кому он позволил войти, но кто недостаточно хорошо знает наш дом. Поэтому я обнаружила некий беспорядок.

Потрясение подействовало на меня, и я начала проявлять нетерпение. Я прервала ее, спросив, не исчезли случаем какие-нибудь драгоценности.

— Ничего подобного. Но вы понимаете, пропали медицинские записи Куртиса. Я спрятала их после того, как он попытался сжечь их, вот почему… — Она запнулась. — Я так сбивчиво говорю… Вот почему я надеюсь, что вы приедете, несмотря на огромное расстояние и усталость. Я уверена: во что бы ни был вовлечен Куртис на заводе «Ксерксес», о чем он не хотел рассказать вам, содержится в этих записках.

— Которые пропали, — вставила я.

Она издала смешок:

— Только копии. Я сохранила оригиналы. Многие годы я перепечатывала эти записи для него. Пропали только перепечатки. Я никогда не говорила ему, что храню все оригиналы. Вы понимаете, он заносил данные в старые кожаные тетради отца, те, которые он сам переплетал еще в Лондоне. Мне казалось кощунством выбросить их, но я знала, что Куртис ужасно рассердится, решив, что я сохранила их в память об отце. Поэтому я никогда не говорила ему.

Я ощутила легкий укол в основание шеи — выброс адреналина, обычно случающийся при испуге, когда понимаешь, что неожиданно выскочил навстречу саблезубому тигру.

Я сказала, что буду у нее дома через час.

Каппельман и мистер Контрерас установили зыбкое перемирие, распив бутылочку граппы. Когда я вышла, Рон поспешно вскочил, прервав длинный рассказ мистера Контрераса о том анекдотическом случае, когда тот подумал, увидев Рона впервые, что это один из моих бывших любовников.

В свою очередь я бойко поведала о том, что пришел сигнал о безотлагательной помощи от моей тети, что проживает в пригороде, и что я не могу проигнорировать его.

— Вашей тети, куколка? Я думал, что вы и она… — Но тут мистер Контрерас поймал мой жесткий взгляд. — О-о, ваша тетя! С ней что-то случилось?

— Больше того, она просто в панике из-за меня, — уверенно произнесла я. — Она единственная оставшаяся в живых родственница моей матери. Она старая, и я не могу оставить ее без внимания.

Конечно, было несправедливым смешивать отважную мисс Чигуэлл с Розой — сумасшедшей тетей моей матери, но пришлось воспользоваться тем, что под рукой.

Каппельман вежливо согласился со мной. Не знаю, поверил ли он мне. Он сделал долгий глоток, поморщившись, когда виноградная водка пролилась в его пищевод, и заявил, что проводит меня до автомобиля.

— Родственники — это пытка, не так ли? — ехидно добавил он.

Он терпеливо ждал, пока я осматривала машину, ища очевидные признаки того, что она заминирована, а затем закрыл за мной дверцу со старомодной учтивостью, не вязавшейся с его затрапезным нарядом.

Температура упала до десяти градусов. После унылого тумана, стоявшего последние несколько недель, пронизывающий ледяной ветер взбодрил меня. Снежные хлопья летели в ветровое стекло, но дороги были расчищены, и я быстро выехала с Эйзенхауэр на Йорк-роуд.

Мисс Чигуэлл ждала меня в дверях. Неприветливое, почти свирепое лицо не изменилось, несмотря на ужасные события последних дней. Она без улыбки поблагодарила меня за приезд, но я начала понимать ее и могла утверждать, что ее неучтивость не означала, что она настроена недружелюбно, как это могло показаться.

— У меня чай готов. Мой брат все твердит, что пристрастие к чаю — признак слабости, попытка прибегнуть к возбуждающим средствам, когда чувствуешь беспокойство, но я думаю, я доказала, что более вынослива, чем он. Хотите чашечку?

Еще одно чаепитие я уже не могла выдержать. Вежливо отклонив ее предложение, я проследовала за ней в гостиную, являвшую собой островок домашнего уюта, достойного пера Гарриет Бичер-Стоу. Огонь, ярко горевший за каминной решеткой, отражался цветными языками на серебряном чайном сервизе, расставленном на низеньком столике. Мисс Чигуэлл жестом пригласила меня сесть в одно из обитых ситцем кресел, стоявших у камина.

— В дни моей молодости молодые леди не имели собственной жизни вне семьи, — с ходу заявила она, наливая чай в полупрозрачную китайскую чашку. — Предполагалось, что мы должны выйти замуж. Мой отец был здешним врачом, тогда это был практически отдельный маленький городок, а вовсе не часть города. Я обычно помогала ему. К тому времени, когда мне исполнилось шестнадцать, я могла вправить вывих, лечить простой перелом и простудные заболевания. Но когда пришло время поступать в медицинский колледж, настала очередь Куртиса. После того как отец умер в 1939 году, Куртис пытался наследовать его практику. Он не слишком преуспел в этом, однако пациенты продолжали обращаться в другие места, и в конце концов он вынужден был получить место на этом заводе. — Она мрачно взглянула на меня. — Я понимаю, вы — энергичная молодая женщина, вы делаете все, что хотите, и ни перед кем не отчитываетесь. Хотела бы я обладать вашей твердостью характера в таком же возрасте.

— Да, — спокойно сказала я. — Но мне помогли. Моя мать доживала свои дни в чужой стране… она так и не выучила этот язык. Единственное, что она могла делать, — это петь. Она чуть не погибла, а потому поклялась, что я никогда не буду такой беспомощной и напуганной, как она. Поверьте мне: это меняет дело. Вы слишком многого требуете от себя, полагая, что вы могли во всем поступать по-своему.

Мисс Чигуэлл пила чай большими глотками, то сжимая в кулак, то разжимая левую руку. Наконец она почувствовала, что достаточно владеет собой, чтобы снова говорить.

— Что ж, как вы можете догадаться, я никогда не была замужем. Моя мать умерла, когда мне было семнадцать. Я вела хозяйство в доме своего отца, а потом у Куртиса. Я даже научилась печатать, так что могла помогать им в работе. — Она нерадостно улыбнулась. — Я не пыталась следить, что Куртис делает для компании, на которую он работал. Мой отец был выдающимся провинциальным врачом, мастером диагностики. Я полагаю, все, что делал Куртис, это измерял температуру, когда люди чувствовали недомогание, чтобы затем определить, имеют ли они законное оправдание для выхода на отдых раньше срока. В 1955 году, когда он начал вести подробные записи, я уже ничего не знала из того, что происходило в медицинском мире: перемены были слишком велики со времени моих школьных дней. Но я все еще умела печатать, поэтому печатала все, что бы он ни приносил домой.

Ее история повергла меня в дрожь. И я пробормотала несколько слов благодарности усопшей душе моей матери. Неистовая, энергичная, колючая… С ней трудно было ужиться, но мои самые ранние воспоминания о ней свидетельствовали о ее безграничной вере в меня, в то, что я сумею чего-то достичь в жизни. Мисс Чигуэлл, должно быть, заметила, что я впала в задумчивость.

— Не жалейте меня. В моей жизни было много прекрасных моментов. И я никогда не жалела себя… это куда большая слабость, чем чай, и это как раз то, что отличает Куртиса.

Некоторое время мы сидели молча. Она налила себе вторую чашку и медленно выпила ее маленькими глотками, слепо глядя в огонь. Закончив, она поставила чашку на столик с решительным стуком и отодвинула поднос на край:

— Хорошо, я не должна задерживать вас, развлекая своей болтовней. Вы проехали огромное расстояние, к тому же, смею утверждать, вы достаточно натерпелись, несмотря на то, что пытаетесь скрыть это.

Она поднялась с незначительным усилием. Я тут же встала вслед за ней, но с трудом, и пошла по устланной ковром лестнице на третий этаж.

Верхняя лестничная площадка была обставлена книжными полками. Очевидно, большую часть тех прекрасных моментов, о которых говорила мисс Чигуэлл, она извлекла из книг. Их были тысячи, и со всех была аккуратно стерта пыль. Они стояли на полках, расставленные заботливой рукой. Как она догадалась, что чего-то не хватает среди этой аккуратной шеренги, было для меня загадкой. Мне понадобилось бы, чтобы кто-то топором взломал мою входную дверь, и только тогда я поняла бы, что было вторжение в дом.

Мисс Чигуэлл кивком указала на открытую дверь справа от меня:

— Рабочий кабинет Куртиса. Я вошла к нему в прошлый понедельник вечером, потому что учуяла запах гари. Он пытался сжечь свои записи в мусорной корзине. Жуткая идея, ибо корзина была обшита кожей, которая начала гореть с ужасным запахом. Я поняла тогда: его беспокоило то, что было связано с этими записями. Но я подумала, что это неправильно — убегать от фактов с помощью уничтожения их.

Я испытала невольное сочувствие к Куртису Чигуэллу, живущему бок о бок с этим бастионом справедливости. Это раздражало бы меня куда больше, чем ее чай.

— Как бы там ни было, я взяла их и спрятала за книгами по лодочному плаванию. Очевидно, это было глупо, так как лодочный спорт всегда был моей большой любовью. Это первое место, где искал бы Куртис. Но я полагаю, что он испытал такое унижение, когда я застала его за этим занятием, а может, и испуг, что оказался неспособным избавиться от своей тайной вины и на следующий день попытался убить себя.

Я покачала головой. Итак, Макс оказался до некоторой степени прав. Подогретый мною котел «Ксерксеса» раскалился до того, что давление пара подействовало на Чигуэлла, и он почувствовал, что у него нет выбора. Мне стало тошно.

Я бесшумно следовала за мисс Чигуэлл по коридору, — ноги мои утопали в мягком сером ворсе ковра.

Комната в конце коридора изобиловала растениями в горшках, которые притягивали взгляд. То была гостиная мисс Чигуэлл, с ее креслом-качалкой, корзиной для вязания и вполне пригодным старым «Ремингтоном», стоявшем на небольшом столе. Книги размещались и здесь, но полки доходили только до половины стены и служили подставками для красных, желтых и пурпурных цветов.

Она опустилась на колени перед одной из полок рядом с пишущей машинкой и принялась вытаскивать переплетенные в кожу сброшюрованные тетради. Это были старинные дневники в богатой зеленой коже с золотым тиснением: «Горас Чигуэлл, доктор медицины».

— Я ненавидела Куртиса за то, что он использует личные дневники отца, но, похоже, не было оснований не разрешать ему это. Конечно, это война — война с Гитлером положила конец таким вещам, как переплетение личных дневников, и Куртис никогда не имел таковых. Он их ужасно домогался.

Их было всего двенадцать, охватывающих период в двадцать восемь лет. Я с любопытством пролистала их. Доктор Чигуэлл писал аккуратным тонким почерком. Страницы выглядели четко, все записи были сделаны ровными рядами, но оказалось, что их трудно читать. Похоже, они представляли перечень историй болезни служащих «Ксерксеса». По крайней мере, я предположила, что имена, написанные по слогам из-за трудного произношения, принадлежали служащим.

Сидя в плетеном кресле с высокой спинкой, я приступила к поиску, пока не нашла записи 1962 года, то есть того времени, когда Луиза начала работать у Гумбольдта. Я медленно водила пальцем по именам — они были записаны не в алфавитном порядке. В 1963 году, после того как Луиза проработала там год, она была занесена в записи и появилась в конце списка как белая женщина, возраст — семнадцать лет, адрес — Хьюстон. Имя моей матери — Габриела — всплыло перед моими глазами: ее упоминали как того человека, которого следовало уведомить о непредвиденном случае. Ничего о ребенке, ничего об отце. Конечно, это не доказывает, что Чигуэлл не знал о существовании Кэролайн, просто он не включил эту информацию в свои записные книжки.

Остальные записи представляли ряд заметок медицинского характера: КД 110 72, ГМБ 13, АКМ 10, БИЛИ 0,6, ЦР 0,7. Я предположила, что КД — это кровяное давление, но не могла даже представить, что означают другие аббревиатуры. Я спросила мисс Чигуэлл, но она покачала головой:

— Все эти медицинские показания появились много позже. Мой отец никогда не делал анализов крови — в его дни даже не знали о распечатке показателей крови, не говоря уже о том, что они умеют делать теперь. Я полагаю, мне было слишком обидно, что я не стала врачом, поэтому у меня не было желания узнавать что-то новое.

Несколько минут я поломала голову над записями, но это была работа для Лотти. Я сложила тетради стопкой. Пора приступать к тому, что я в состоянии понять: я спросила ее, как налетчики попали в дом.

— Я полагаю, их впустил Куртис, — уверенно заявила она.

Откинувшись в кресле, я задумчиво смотрела на нее. Может, сегодня днем никого и не было в доме. Может быть, она воспользовалась случаем, представившимся благодаря отсутствию своего брата, чтобы отомстить ему за себя, за его плохую работу в области практики их отца все эти годы. А возможно, в суматохе последних нескольких дней она забыла, куда спрятала отпечатанные записи. В конце концов, ей было уже около восьмидесяти.

Я попробовала предположить это вслух, но получилось не очень ловко. Она сердито нахмурилась:

— Молодая леди, пожалуйста, не обращайтесь со мной, как с дряхлой слабоумной старухой. Я вполне владею своими способностями. Пять дней назад я видела, как Куртис пытался сжечь эти записки. Я даже могу показать вам то место, где под мусорной корзиной прогорел ковер. Почему он хотел уничтожить их, я не представляю. Так же как и почему он пустил кого-то сюда, чтобы украсть записные книжки. Но оба эти случая имели место.

Кровь бросилась мне в лицо. Я встала и сказала, что проверяла версии. Она, по-прежнему сердясь, повела меня осматривать дом. Хотя она восстановила нарушенный порядок среди книг и серебряных безделушек, она не пылесосила и не вытирала пыль. В результате тщательных поисков, достойных Шерлока Холмса, я обнаружила следы засохшей грязи на покрытой ковром лестнице. Я не была уверена, что это уже доказательство, но я без труда могла поверить, что их оставила не мисс Чигуэлл. Ни один из замков не имел признаков взлома.

Я считала, что она не должна оставаться здесь ночью одна: тот, кто пришел сюда однажды таким путем, может вернуться, с ее братом или без него. И если они видели, что я приезжала, они тем более могли вернуться, чтобы потребовать от нее зачем. Сколько бы она ни упрямилась, она не сумела бы противостоять им.

— Никто не выгонит меня из моего дома. Я выросла в этом доме и не оставлю его сейчас. — Она свирепо взглянула на меня.

Я сделала все, что могла, чтобы разубедить ее, но она была непреклонна. Или она была испугана, но не хотела признать это, или знала, почему ее брат так отчаялся, что хотел уничтожить эти записи. Но тогда она не захотела бы отдать мне оригиналы.

Я ощутила раздражение. У меня не было сил, плечи болели, в голове, в том месте, где меня ударили, начало покалывать от прилива крови. Если мисс Чигуэлл не сказала правду, то сегодня вечером у меня не будет времени выяснить это — мне нужно лечь в постель и проспать ночь. Когда я уже уходила, кое-что еще пришло мне на ум:

— У кого остался ваш брат?

Это привело ее в замешательство — она не знала.

— Я удивилась, когда он сказал, что собирается остаться у друзей, потому что у него их не было. Ему позвонили в среду после обеда, около двух часов, после того как он вернулся из госпиталя, а чуть позже заявил, что собирается уехать на несколько дней. Но он ушел, когда я дежурила в больнице, поэтому не имею понятия, кто мог зайти за ним.

Мисс Чигуэлл также не имела представления, кто звонил ее брату. Однако это был мужчина, потому что она сняла трубку одновременно с Куртисом. Услышав, что мужчина назвал ее брата по имени, она сразу же положила трубку. Мне было жаль, что ее честность и нравственность оказались слишком велики, чтобы подслушивать, но нельзя иметь все в этом несовершенном мире.

Было около одиннадцати, когда я наконец уехала. Оглянувшись, я увидела ее мрачный силуэт в дверном проеме. Она подняла руку, прощаясь, и закрыла дверь.

Я не понимала, насколько измучена, пока не села в машину. Боль в плечах вернулась внезапно, и я с трудом добралась до переднего сиденья. Мелкие слезы обиды и жалости к себе выступили на глазах. Тот, кто выходит из игры, никогда не выигрывает, а победители никогда не бросают достигнутого, с горечью процитировала я своего старого баскетбольного тренера. Играть вопреки боли, но не назло ей.

Я опустила окно в машине — больная рука плохо слушалась команд моего мозга. Прежде чем включить передачу и направиться домой, я некоторое время посидела в салоне, наблюдая за домом Чигуэллов и прилегающей улицей, даже немного подремала и наконец уверилась, что упрямая пожилая дама не под надзором и можно уезжать.

Эйзенхауэр практически никогда не бывает свободна: движение по ней продолжается и ночью. Именно ночью через город едут грузовики, спешат машины тех, кто направляется на работу в ночную смену, едут и те, чья деятельность начинается только в темноте. Я присоединилась к потоку многочисленных машин, направлявшихся в Хилл-Сайд. Утомительная лента цветных огней разворачивалась и переливалась перед моими глазами: красные огни легковушек, оранжевые — на бортах грузовиков, ряды уличных фонарей по обеим сторонам шоссе тянулись вдаль насколько хватало глаз, их сияние вызывало у меня чувство одиночества. Маленькая частица в огромной световой Вселенной, пылинка атома, которому предстояло смешаться с грязью Мертвого озера, не оставив следа.

Тоскливое настроение не отпускало меня всю дорогу, пока я медленно ехала вдоль Белмонт, направляясь к себе домой на Расин. Какой-то частью своего мозга я втайне надеялась, что мистер Контрерас и Пеппи еще не ложились и встретят меня, но остальная часть сознания противилась тому, чтобы пожилой человек все время был занят мною. Однако мои тайные надежды, возможно, и спасли мне жизнь.

Я задержалась у входной двери в квартиру мистера Контрераса на первом этаже, опустила на пол записные книжки, чтобы завязать шнурок на кроссовке, но медлила, поджидая, пока мое присутствие разбудит чуткую собаку и у меня появится компания перед сном.

Тишина за дверью означала, что квартира пуста. Пеппи непременно дала бы знать, что почуяла меня, а пожилой человек никогда не оставил бы ее одну снаружи поздним вечером. Я взглянула на лестницу, наивно полагая, что они ждут меня наверху. Неожиданно я подсознательно поняла: что-то не так. Я застыла, пытаясь заставить свой усталый ум соображать. Верхняя площадка была погружена во тьму. Одна лампочка, положим, могла перегореть, но чтобы обе в один вечер — это уж слишком странная случайность. Коридор, однако, был освещен, и это означало, что любого, кто поднимается по ступенькам на третий или четвертый этаж, можно увидеть сверху в пролет лестницы. С самой верхней площадки слабо доносилось какое-то воркование, не похожее на голос мистера Контрераса, беседующего с Пеппи. Одной рукой я подняла кипу записных книжек, другой вытащила оружие и сбросила предохранитель. Затем повернулась лицом к выходу и, пригнувшись, открыла наружную дверь. Я выскользнула в ночь.

Никто не выстрелил в меня. Единственным прохожим на улице был угрюмый молодой человек, который жил в нашем квартале. Он даже не взглянул на меня, когда я торопливо пробежала мимо него, устремляясь на Белмонт. Я не пожелала сесть в свой автомобиль — если кто-то ждет меня еще и снаружи, то он наверняка следит за моим «шеви». Пусть думает, что я все еще мнусь у входа. Если кто-то действительно ждет… исключено, что именно страх и усталость толкнули меня в фантастический мир ночных огней и уличных звуков.

Выйдя на Белмонт, я засунула «смит-и-вессон» за пояс джинсов и взяла такси до дома Лотти. Всего-то миля, не больше, но я была не в состоянии пройти пешком такое расстояние сегодня ночью. Я попросила таксиста подождать, пока не узнаю, появится ли кто-то, чтобы впустить меня в дом. В принятой у нынешних таксистов манере он огрызнулся:

— Вы мне не хозяйка. Я вас подвез, дальше — не моя забота.

— Отлично. — Я спрятала пятерку, которую протянула ему. — Тогда я заплачу вам после того, как узнаю, останусь ли здесь на ночь.

Он стал кричать на меня, но я проигнорировала его недовольство и открыла дверцу. Это разъярило его, и он попытался применить силу: развернувшись на сиденье, он замахнулся на меня. Со всей силой сдерживаемого последние дни отчаяния я хлопнула его по руке стопкой дневников.

— Сука! — зарычал он. — Уходи! Убирайся из моего такси. Мне не нужны твои деньги.

Я соскользнула с заднего сиденья машины и выбралась, а затем искоса следила, пока машина не рванулась с места, резко взвизгнув шинами. Все, что мне было нужно теперь, это чтобы Лотти оказалась дома, а не на срочном вызове, и не спала слишком крепко, чтобы не услышать звонка.

Но боги распорядились, чтобы со мной не случилось несчастья в тот вечер. Через несколько минут, в течение которых мое раздражение нарастало, я услышала ее голос через переговорное устройство.

— Это я — Виктория. Могу я подняться?

Она встретила меня в дверях квартиры, облаченная в ярко-красный халат, похожая на маленького китайского мандарина. Она щурила со сна свои темные глаза.

— Извини, Лотти… прости, что разбудила тебя. Мне пришлось выйти сегодня вечером. Когда я вернулась домой, то мне показалось, что там кто-то поджидает меня.

— Если ты хочешь, чтобы я пошла с тобой и вступила в перестрелку с несколькими грабителями, то я со всей определенностью отвечу «нет», — ехидно сказала Лотти. — Но я рада, что ты все же несколько беспокоишься о своей шкуре, чтобы преследовать их самой.

Я не могла разделить ее веселого настроения:

— Я хочу позвонить в полицию. И не хочу возвращаться на Расин, пока у них есть шанс обследовать местность.

— Очень хорошо, в самом деле, — воскликнула изумленная Лотти. — Начинаю думать, что тебе, может быть, удастся дожить до сорока.

— Премного благодарна, — буркнула я, направляясь к телефону. Не люблю подключать других к решению своих проблем. Но отказаться от помощи только потому, что Лотти источает сарказм, казалось мне безумием.

Бобби Мэллори оказался дома. Как и Лотти, он был настроен поддеть меня по поводу моего обращения за помощью, но стоило только ему получить сведения, как профессионал в нем взял верх. Он задал мне несколько четких вопросов, а затем заверил, что пошлет бригадную машину без полицейских огней до того, как сам выйдет из дома. Прежде чем повесить трубку, он все-таки не удержался и ткнул меня носом:

— А ты оставайся там, где находишься, Вики. Я поверить не могу, что ты предоставишь полиции возможность заниматься их собственным делом, но помни: меньше всего мы хотим, чтобы ты крутилась подле и встревала между нами и парой подонков.

— Хорошо, — сердито сказала я. — Я загляну в утренние газеты, чтобы узнать, чем кончилось дело.

Он повесил трубку. Ближайший час я провела в беспокойстве, меряя шагами гостиную Лотти. Поначалу она пыталась уговорить меня заснуть, потом приготовила мне горячее молоко с бренди, но в конце концов оставила меня в покое.

— Мне нужно поспать, даже если ты не собираешься ложиться, Виктория. Я не стану читать тебе лекцию о необходимости отдыха после тяжелого физического испытания. Если ты и теперь не понимаешь, что должна делать, то у меня нет слов, которые возымели бы действие. Только помни: твое тело — стареющий организм. С течением времени он будет восстанавливаться все более и более медленна, и чем меньше ты будешь помогать ему, тем меньше сможешь рассчитывать на него.

По ее тону и лексике я поняла, что Лотти действительно злится, но я все еще была слишком разбитой, чтобы хоть как-то отреагировать. Она любит меня, она боится, что я подвергну себя такому риску, в результате которого умру или покину ее. Я поняла это, но я просто не могла думать об этом сегодня ночью.

Только когда она сердито захлопнула дверь, я вспомнила про записные книжки Чигуэлла. Не время стучать в дверь ее спальни и просить помочь в расшифровке медицинских сокращений. Я выпила немного молока и прилегла на кушетку, сбросив ботинки, но не смогла расслабиться. Единственное, о чем я могла думать, так это о том, что я убежала от своих проблем, передав их полиции, а теперь смиренно жду, как настоящая старомодная барышня, не способная рисковать.

Это было уже слишком. Немногим за полночь я снова надела кроссовки. Оставив записку для Лотти на кухонном столе, я выбралась из квартиры, бесшумно закрыв за собой дверь. Я пошла на юг, держась главных улиц и надеясь поймать такси. Моя неуемная энергия не поддавалась усталости. Когда я добралась до Белмонт, я остановилась, высматривая такси, но последние полмили прошла быстрым шагом.

Я представляла себе улицу во вспышках голубых и белых огней и одетых в полицейскую форму мужчин, дежурящих вокруг. К тому времени, когда я добралась до дома, от всякой активности полиции не осталось и следа. Я осторожно вошла в вестибюль, пригнулась и, держась стены, поднялась на один марш.

Лампы на верхнем этаже снова горели. Дойдя до первой лестничной площадки, я вжалась спиной в стену, но тут открылась дверь квартиры мистера Контрераса. Вслед за стариком выскочила и Пеппи.

Когда он увидел меня, слезы побежали по его щекам.

— Ох, куколка, благодарю Бога, что с вами ничего не случилось. Здесь были полицейские, они ничего не захотели сказать мне и не позволили узнать, где вы находитесь. Они не сказали мне и то, знают ли они, где вы. Что с вами случилось? Где вы были?

Спустя несколько минут взаимного бессвязного лепетания, мы оба поделились своими историями. Около десяти тридцати кто-то позвонил ему, сказав, что я в офисе и мне плохо. Ему не пришло на ум вызвать помощь или поинтересоваться, кто был этот звонивший. Вместо этого он вывел Пеппи, заставил водителя проезжавшей машины взять их обоих и понесся в деловую часть города. Он никогда не был в моем офисе, поэтому потратил какое-то время на поиски. Увидев, что дверь моя заперта, а свет выключен, он так разволновался, что не стал искать ночного сторожа и сам выломал замок гаечным ключом.

— Извините, куколка, — печально сказал он. — Утром я починю его. Если бы я хоть чуть-чуть соображал, я должен был бы догадаться, что кто-то пытался выманить нас с Пеппи из дома.

Я отрешенно кивала. Кто-то из достаточно близких мне людей прекрасно знал, что мой сосед с нижнего этажа заметил бы, если бы мне устроили ловушку. Рон Каппельман. Кто еще, кроме него, убедился в заботе мистера Контрераса обо мне?

— Полиция обнаружила кого-нибудь? — спросила я.

— Они увезли двух парней в фургоне, но я их не видел. Я даже это не мог сделать для вас. Они пришли за вами вооруженные, а меня убрали с дороги, действуя обманом, на который не купилась бы и шестилетняя девочка. А ведь я не знал, куда вы пошли. Я знал, что вы не могли быть у тети… после всего того, что вы рассказали мне о ней и о своей матери, но я просто не имел никакого представления, где вы вообще могли быть.

Мне пришлось потратить некоторое время, чтобы успокоить его и убедить, что я могу провести ночь в одиночестве. Продолжая повторять слова озабоченности на мой счет и упреков в свой адрес, он наконец заметил, что я уже поднялась по лестнице к своей двери. Кто-то пытался вломиться в мою квартиру, но стальная дверь, которую я успела установить после последнего взлома, выдержала. Они не смогли проникнуть через нее и не сумели справиться с тремя замками. Несмотря на это, я сделала полный обход помещений, сопровождаемая мистером Контрерасом и собакой. Затем он оставил собаку и подождал снаружи, пока не услышал, что последняя задвижка встала на свое место. Только тогда он пошел вниз и спокойно улегся спать.

Я попыталась позвонить Бобби в центральный округ, но он исчез… а может, не хотел отвечать на звонки. Никого из остальных офицеров, которых я знала, не было на месте, и никто, как я понимала, не рассказал бы мне ничего о мужчинах, задержанных у дверей моей квартиры. Я вынуждена была отложить это до утра.

Меня хотят похоронить. Палач, одетый в черный блестящий плащ с капюшоном, швыряет лопатой грязь на мое тело. Только скажите нам, который час, девчушка, говорит он.

Лотти и Макс Левенталь сидят тут же, едят спаржу и пьют коньяк, не реагируя на мои крики о помощи. Я проснулась мокрая, с колотьем в груди, но каждый раз, когда я опять проваливалась в сон, кошмар возвращался.

Когда я наконец проснулась, было позднее утро. Все тело ныло и болело. Голова, будто набитая ватой, гудела, как и бывало всегда после бессонной ночи. На отекших неуклюжих ногах я направилась в ванную, а Пеппи встревоженно наблюдала за мной у двери.

Это, должно быть, Каппельман подготовил мне засаду прошлой ночью. Он был единственным, кто знал, что я покинула свою квартиру, единственным, кто знал о беспокойной заботе, которую мистер Контрерас расточал в мой адрес. Но, как я ни старалась, я не могла додуматься, почему Каппельман пошел на это. Невозможно было представить, что он мог убить Нэнси. Любовные дела, пошедшие наперекосяк, приводят, по крайней мере, одного в день в клинику «Двадцать шесть» или «Калифорния». Но преступление страсти не имело ко мне никакого отношения. Все мои соображения о Гумбольдте или о том, почему Пановски и Ферраро судились с компанией, или о Чигуэлле вроде не были связаны с Роном Каппельманом. Тем не менее он знал что-то, что отчаянно пытался сохранить в тайне, и это касалось документов Юршака по страхованию. Но что его связывает с ними?

Было проще подумать, что это Арт Юршак подстроил прошлой ночью неудавшееся покушение. В конце концов, он мог выманить старика из квартиры, не зная, что меня нет дома, а потом решил остаться в засаде и ждать, пока я не вернусь. Мой ум бесплодно бился над разгадкой. Вода в ванне остыла, но я не пошевелилась, пока не зазвонил телефон. Это был Бобби, более радостный и более встревоженный, чем я могла представить, будучи в своем лихорадочном состоянии.

— Доктор Хершель сказала, что ты покинула ее дом среди ночи. Я думал, что сказал тебе, чтобы ты держалась подальше от своей квартиры, пока мы не дадим тебе добро.

— Я не желаю ждать до второго пришествия Христа. Кого вы взяли в моем доме прошлой ночью?

— Последи за своим языком, когда говоришь со мной, молодая леди, — автоматически отреагировал Бобби. Он считал, что хорошие девушки не должны разговаривать, как видавшие виды сыщики.

Но даже в этом случае он понимал, что причина, по которой я сделала это, отчасти крылась в том, что я хотела досадить ему, и потому возмущению его не было предела. Прежде чем я сумела вставить, что я не младший чин, которому он может отдавать приказы (существуют искушения, которым я тоже не могу противиться), он поспешно заговорил:

— Мы взяли двух парней, околачивавшихся у твоей двери. Они сказали, что просто зашли наверх покурить, но у обоих были отмычки и оружие. Прокурор штата дал нам добро всего на двадцать четыре часа задержания их по поводу хранения незарегистрированного оружия. Мы хотим, чтобы ты подъехала на опознание подозреваемых: может, узнаешь среди этих джентльменов тех, кто участвовал в нападении на тебя в среду.

— Да, полагаю, стоит подъехать, — без энтузиазма ответила я. — Они были в черных плащах с капюшонами, скрывавшими большую часть их лиц. Я не уверена, что узнаю их когда-нибудь.

— Прекрасно. — Бобби проигнорировал отсутствие моего рвения. — Я пошлю за тобой человека в форме, он будет через полчаса, если для тебя это не слишком рано.

— Как и правосудие, я никогда не дремлю, — вежливо ответила я и повесила трубку.

Следующим позвонил Мюррей. Они сверстали утренний выпуск до того, как поступило сообщение о задержании у дверей моей квартиры. Их поставил в известность один из его полицейских репортеров. Босс Мюррея, знавший о наших дружеских отношениях, разбудил его этой новостью. Мюррей с неутомимой энергией выкачал из меня все за несколько минут. Наконец я сердито прервала его:

— Я собираюсь на опознание. Если Арт Юршак или сестра доктора Чигуэлла окажутся там, позвоню тебе. Случившееся напоминает мне кое-что: добрый доктор ушел с парнями, которые любят врываться в дома других людей.

На его возгласе я повесила трубку. Однако, когда я вошла в спальню, чтобы одеться, телефон зазвонил снова. Я решила не подходить — пусть Мюррей добывает свои новости по радио или как-то еще. Пока с отвращением расчесывала волосы, у двери появился мистер Контрерас с завтраком. Мое стремление общаться с ним куда-то подевалось, не в пример прошлой ночи. Я залпом выпила чашку кофе и нелюбезно заявила, что у меня нет времени на еду. Он начал суетиться вокруг меня, но я потеряла терпение и набросилась на него. Обида застыла в его некогда карих глазах. Он забрал собаку и с молчаливым достоинством удалился. Я сразу почувствовала себя виноватой и побежала за ним. Однако он уже вышел из вестибюля, а у меня не было с собой ключей. Я вернулась в квартиру. Пока я собирала сумку, засовывая туда ключи, а «смит-и-вессон» в джинсы, прибыл человек в форме, чтобы отвезти меня на опознание. Я тщательно заперла задвижку — несколько дней назад я не очень беспокоилась об этом — и сбежала по лестнице. Чем скорее начнешь, тем скорее закончишь, или что-то в этом роде, как говорила леди Макбет.

Человек в форме оказался женщиной — патрульный офицер, Мэри Луиза Нили. Она была спокойной и серьезной, держалась прямо как шомпол и хорошо смотрелась в своей новенькой очень облегающей форме. Она называла меня «мадам», что дало мне почувствовать нашу разницу в возрасте, составлявшую примерно лет двенадцать. Она с военной четкостью открыла передо мной дверь и повела меня к стоявшей у тротуара патрульной машине.

Мистер Контрерас вышел вместе с Пеппи. Я хотела сделать некий жест примирения, но присутствие сурового офицера Нили лишало меня всех слов. Я подняла руку, прощаясь, но он сдержанно кивнул и резко окликнул собаку, когда та поспешила ко мне.

Я попыталась вести с женщиной-офицером светскую беседу, задавая ей наводящие вопросы о ее работе, или о погоде, или о прогнозах относительно «Кабс» и «Ястребов» и их игры в прошлом сезоне, но она сразу же осадила меня, не пожелав распространяться на эту тему, и продолжала следить за дорогой, ища привычным пристальным взглядом нарушителей и периодически мурлыча что-то в свой передатчик на лацкане.

Мы покрыли шесть миль до центрального округа на хорошей скорости. Она щеголевато подъехала к полицейской стоянке. Прошло всего пятнадцать минут с того момента, как мы покинули мой дом. Правда, была суббота и движение было небольшим, но ее водительское мастерство произвело на меня неизгладимое впечатление.

Нили прошмыгнула со мной по лабиринту старых зданий, обмениваясь неулыбчивыми приветствиями с коллегами-офицерами, и доставила меня в комнату наблюдателя. Бобби уже был там с сержантом Мак-Гоннигалом и детективом Финчли. Нили так резко отдала честь, что я подумала, она опрокинется назад.

— Благодарю, офицер. — Бобби отпустил ее. — Теперь мы продолжим сами.

Я обнаружила, что ладони мои вспотели, а сердце бьется немного учащенно. Я не хотела видеть мужчин, которые завернули меня в одеяло в среду. Поэтому я и сбежала из своего дома прошлой ночью. Они заставили меня хорошенько побредить. А теперь я должна послужить, как послушная собака под бдительными взглядами полиции?

— Вы узнали имена тех двоих, кого взяли? — спросила я холодно, пытаясь скрыть свою робость при помощи легкой надменности.

— Да, — проворчал Бобби. — Джо Джонс и Фред Смит. Слишком странные, чтобы принимать их всерьез. Конечно, мы запросили насчет отпечатков их пальцев, но такие вещи никогда не получаются быстро. Мы можем завести на них дело, поскольку они слонялись в частных владениях, а также за ношение незарегистрированного оружия. Но тебе известно, так же как и мне, что они окажутся на улице уже в понедельник, если мы не сможем предъявить им доказательства попытки покушения на убийство. Посему именно тебе решать, являются ли они теми, кто отправил тебя в среду в свободное плавание.

Он кивнул Финчли, негру-полицейскому, которого я знала, еще когда он только начинал свою карьеру как патрульный. Тот направился к двери и приказал кому-то в соседней комнате, скрытому от глаз, чтобы начали построение в шеренгу и ввели людей для опознания. Эта процедура не считается самым очевидным разоблачением, как полагают в судебном заседании. В определенных обстоятельствах память играет с вами шутки: вы, например, уверены, что видели высокого черноволосого мужчину в голубых джинсах, а на деле это был полный блондин в деловом костюме. Такое случается. Практически каждая третья из моих успешных защит основывалась на констатации потрясающих примеров ошибочного опознания. Но бывает и другое: в стрессовой ситуации ваш мозг способен приобрести неизгладимые воспоминания: какой-либо характерный жест, родимое пятно и так далее, и когда вы снова видите эту личность, из глубин памяти всплывают вдруг неожиданные детали, помогающие идентификации. Словом, никогда не угадаешь…

Держа руки в карманах, чтобы скрыть дрожь, я прошла с Бобби к окошку для наблюдения. Я видела тех, кто стоял передо мной, а они меня — нет: Мак-Гоннигал выключил освещение по нашу сторону от окна.

— У нас имеются две группы, — прошептал мне на ухо Бобби. — Ты знаешь порядок, поэтому не торопись. Можешь попросить любого из них повернуться кругом или сделать что-то еще.

Вошли шестеро мужчин, явно испытывавших неловкость. На мой взгляд, они все выглядели одинаково — белокожие, крупные, где-то около сорока. Я попыталась представить их в плащах с черными капюшонами, как того палача из моего утреннего кошмара, что пригрезился мне сегодня.

— Попроси их заговорить, — резко сказала я. — Попроси их сказать: «Просто скажи нам время, девчушка» и еще: «Бросай здесь, Трой».

Финчли передал просьбу невидимым офицерам, которые руководили показом. Один за другим мужчины послушно пробормотали нужные реплики. Я продолжала наблюдать за вторым парнем слева. Он едва приметно улыбался, словно знал, что ему никогда не предъявят серьезного обвинения. Его глаза!.. Могла ли я запомнить глаза мужчины, который возник передо мной на краю лагуны?.. Холодный, циничный, подбиравший такие слова, чтобы я растерялась.

Но когда этот человек проговорил положенные фразы, я не узнала его голоса. У него оказался хриплый гнусавый выговор Южной стороны и абсолютно не тот бесстрастный тон, который я запомнила.

Я покачала головой:

— Думаю, что второй парень слева, но я не узнаю голоса и не могу быть абсолютно уверенной.

Бобби кивнул, и Финчли отдал приказ распустить группу.

— Ну?! — потребовала я. — Он один из тех?

Лейтенант с облегчением улыбнулся:

— Я думал, это будет долгое зрелище, но это как раз тот парень, которого мы взяли у вашей квартиры прошлой ночью. Не знаю, достаточно ли веской покажется ваша свидетельская идентификация для прокурора штата, но, возможно, нам удастся выяснить, кто внес за него залог.

Они построили вторую группу — парад чернокожих мужчин. Я видела вблизи только одного из нападавших. Однако, хотя я была уверена, что один из мужчин, стоявших передо мной, был Трой, я не могла опознать его, даже при голосовой проверке.

Мое опознание первого мужчины привело Бобби в веселое расположение духа. Он просто гениально провел меня через оформление протоколов и бумажную работу и вызвал офицера Нили, чтобы доставить меня домой. При расставании он похлопал меня по плечу и пообещал сообщить дату первого судебного заседания.

Мое собственное настроение было не таким радужным. Когда Нили оставила меня одну, я пошла и переобулась в кроссовки. Я была еще не готова к пробежкам, но мне необходима была долгая прогулка, чтобы проветрить мозги перед встречей с Кэролайн.

Прежде всего, однако, мне предстояло наладить отношения кое с кем. Мистер Контрерас встретил меня холодно, пытаясь скрыть свою обиду под личиной сухости и равнодушия. Но хитрость была ему несвойственна. Уже через несколько минут он отбросил чопорность, оттаял и пообещал, что никогда не придет больше ко мне в дом, предварительно не позвонив, а затем пожарил бекон с яйцами и устроил ленч. А потом мы сидели и болтали, и я усмиряла свою нетерпимость, выслушивая бесконечный поток его не относящихся к делу воспоминаний. Во всяком случае, чем дольше он говорил, тем дольше я могла тянуть предстоящий мне куда более трудный разговор. К двум часам я все-таки призналась самой себе, что избегаю Лотти уже достаточно долго, и отправилась на Шеффилд.

Лотти была не настолько покладиста, чтобы поцеловать меня и помириться. Она пришла домой после утреннего дежурства в клинике, чтобы передохнуть и пойти на встречу с Максом. Мы разговаривали на кухне, пока она подшивала крошечными стежками подол черной юбки. Уже то было хорошо, что она не захлопнула передо мной дверь.

— Не знаю, сколько раз я латала тебя за последние десять лет, Виктория. И почти каждый раз при смертельно опасных случаях. Почему ты так мало ценишь себя?

Я уставилась в пол:

— Я не хочу, чтобы кто-то решал мои проблемы за меня.

— Но ты пришла сюда прошлой ночью. Ты вовлекла меня в свои проблемы и исчезла, не сказав ни слова. Это — отнюдь не независимость. Это легкомысленное бессердечие. Ты должна решить, каких отношений ты ждешь от меня. Если я нужна тебе просто как твой врач, человек, который спасает тебя каждый раз, когда ты рискнешь подставить свою голову под пули… что ж, прекрасно… мы ограничимся такими прохладными встречами. Но если ты хочешь, чтобы мы были друзьями, ты не можешь Позволить себе такое беспечное пренебрежение моими чувствами к тебе. Ты в состоянии понять это?

Я обхватила голову обеими руками и устало потерла виски. Наконец я посмотрела на нее:

— Лотти, я в панике. С того дня, когда отец сказал мне, что Габриела умирает и ничего сделать нельзя, я никогда не была так испугана. Я знаю: хуже нет зависеть от кого-то в решении своих проблем. Теперь меня, похоже, слишком напугали, чтобы я могла решать их сама, и я заметалась. Но когда я обращаюсь за помощью, это только приводит меня в неистовство. Извини меня. Но я пока ничего не могу с собой поделать. Может быть, когда пройдет время…

Лотти закончила шить и отложила юбку. Она натянуто улыбнулась:

— Да. Нелегко потерять мать, верно? Можем ли мы прийти к небольшому компромиссу, моя дорогая? Я не требую от тебя того, что ты не можешь сделать, но когда ты находишься в таком состоянии, можешь ты предупреждать меня, чтобы я так не злилась на тебя?

Я несколько раз кивнула — мне сдавило горло, я не могла говорить. Она подошла ко мне и, обняв, прижала к себе:

— Ты — дочь моего сердца, Виктория. Я знаю, что это не то же самое, что иметь Габриелу, но любовь во мне существует.

Я улыбнулась дрожащими губами:

— В своей беспощадности вы очень похожи с ней.

После этого я рассказала ей о записных книжках, которые оставила у нее. Она обещала посмотреть их в воскресенье. И сказать, сможет ли она что-то извлечь из этих записей.

— А теперь я должна одеться, моя дорогая. Почему бы тебе не переночевать у меня? Возможно, нам обеим станет немного лучше.

Вернувшись домой, я забежала к мистеру Контрерасу, чтобы сообщить, что буду у себя, так как скоро должна приехать Кэролайн. Беседа с Лотти помогла восстановлению моего равновесия. Я чувствовала себя настолько успокоенной, что отказалась от намеченной прогулки в пользу домашнего хозяйства.

Недожаренный цыпленок, которого я сунула в холодильник во вторник вечером, протух. Я выбросила его в мусорный бак и вымыла холодильник с содой, чтобы уничтожить запах, и вынесла старые газеты на подъездную дорожку, чтобы их забрала бригада уборщиков. Когда в начале пятого приехала Кэролайн, я заполнила квитанции и подготовила бланки к оплате налогов. При этом ощущала боль во всех своих мышцах.

Кэролайн с неуверенной улыбкой неслышно поднималась по ступенькам. Она прошла за мной в гостиную и, говоря тихо и отрывисто, отклонила мое предложение выпить чего-нибудь освежающего. Я не помнила, чтобы ей когда-нибудь было так не по себе.

— Как Луиза? — спросила я.

Она отчаянно махнула рукой:

— Похоже, положение стабилизировалось на данный момент. Но при почечной недостаточности обычно бывает подавленность. Оказывается, при диализе нет лечения, происходит только очистка организма, поэтому она всегда кошмарно себя чувствует.

— Ты говорила ей о том, что тебе звонили, будто бы Джой Пановски твой отец?

Она покачала головой:

— Я ей ничего не сказала. Ни слова о твоих поисках отца или… в общем, ни о чем, но мне пришлось сказать ей, что умерла Нэнси, — она могла бы узнать об этом по телевизору или услышать от своей сестры. Но она не может переносить ничего подобного.

Она нервно теребила бахрому подушки, лежавшей на кушетке, а потом вдруг выпалила:

— Лучше бы я никогда не просила тебя искать моего отца. Я не знаю, с чего это мне в голову взбрело, что, если ты найдешь его, это каким-то образом изменит мою жизнь. — Она коротко хохотнула. — Да что я несу? Сами поиски уже изменили мою жизнь.

— Мы можем поговорить об этом? — спокойно спросила я. — Кто-то позвонил тебе две недели назад и сказал, чтобы ты отказалась от моих услуг, да? Тогда-то ты и позвонила мне и несла неправдоподобную чепуху о том, что не хочешь, чтобы я разыскивала твоего отца.

Голова Кэролайн опустилась так низко, что я могла видеть только ее затылок в беспорядочных медных кудряшках. Я терпеливо ждала. Она не приехала бы в Лейквью, если бы не приняла решение рассказать мне правду. Теперь ей просто требовалось какое-то время, чтобы набраться смелости для последнего шага.

— Это все закладная, — наконец прошептала она, глядя в пол. — Мы арендовали год за годом. Потом, когда я начала работать, мы наконец смогли кое-что сэкономить и внести первый взнос. Мне позвонили. Мужчина. Не знаю, кто он был. Он сказал… он сказал… что рассмотрел наш заем. Он считает… он сказал мне, что они ликвидируют его, если я не заставлю тебя прекратить поиски моего отца… не остановлю тебя, чтобы ты не задавала всех этих вопросов о Ферраро и Пановски.

Наконец она подняла на меня глаза, ее веснушки резко выделялись на очень бледном лице. Она умоляюще протянула ко мне руки, и я встала с кресла, чтобы обнять ее. На несколько минут она прильнула ко мне, вся дрожа, словно была все еще маленькой Кэролайн, а я — ее взрослой защитницей от любой опасности.

— Ты звонила в банк? — спросила я немного спустя. — Они что-нибудь знают об этом?

— Я боялась, если они услышат мои вопросы, они так и сделают… ты понимаешь?

Ее голос звучал глухо, доходя из-под моей руки.

— Какой банк?

Она выпрямилась и взглянула на меня с испугом:

— Не смей говорить с ними об этом, Вик! Ты не должна!

— Может, я знаю кого-то, кто там работает, или кого-то из управления, — спокойно пояснила я. — Если я пойму, что не смогу задать несколько осторожных вопросов, обещаю не вмешиваться, чтобы не навредить. Хорошо? Как бы там ни было, держу пари, что это «Айрон-уоркерс энд Лоан», поскольку туда обращаются все местные.

Ее большие глаза обеспокоенно изучали выражение моего липа.

— Да, Вик. Но ты должна мне обещать, именно обещать, что не предпримешь ничего, чтобы рисковать нашей закладной. Если случится что-то подобное, это убьет маму. Ты же сама знаешь, что это так.

Я торжественно кивнула и дала слово. Думаю, она не преувеличивала эффект воздействия любых значительных волнений на Луизу. Пока я размышляла о бурной реакции Кэролайн на возможные угрозы в адрес ее матери, мне в голову пришла одна, еще одна мысль.

— Когда убили Нэнси, ты сказала полиции, что я знаю, почему ее убили. Зачем ты сделала это? Не потому ли, что ты действительно хотела, чтобы я не спускала глаз с тебя и Луизы?

Она покраснела.

— Да. Но это не принесло мне ничего хорошего. — Ее голос был едва слышным.

— Ты имеешь в виду, что они все же сделали это? Лишили тебя закладной?

— Хуже. Они… они каким-то образом выяснили, что я встречалась с тобой по поводу убийства. Они снова позвонили мне. По крайней мере, это был тот же самый мужчина. И он сказал, что, если я не хочу, чтобы маму лишили медицинского пособия, мне лучше сделать так, чтобы ты убралась из Южного Чикаго. Поэтому тогда я была на самом деле напугана. Я попробовала сделать так, чтобы нам с мамой было хорошо, и, когда этот мужчина позвонил снова, я сказала ему… что я не сумела остановить тебя, что ты действуешь сама по себе.

— Поэтому они решили остановить меня сами. — Во рту у меня пересохло, и мой голос прозвучал хрипло.

Она посмотрела на меня глазами, полными ужаса:

— Можешь ли ты простить меня, Вик? Когда я увидела новости, я поняла, что случилось с тобой, это доконало меня. Но если бы я опять вынуждена была сделать это, я поступила бы так же. Я не смогла бы допустить, чтобы они повредили маме. Особенно после того, что она вынесла из-за меня… после всех ее нынешних страданий…

Я встала и со злостью шагнула к окну:

— Тебе не приходило в голову, что, если бы ты рассказала мне обо всем этом, я сумела бы что-то сделать? Защитить ее и тебя. Вместо этого ты дурачила меня так, что я чуть не погибла?

— Я не думала, что ты сумела бы, — просто ответила Кэролайн. — Когда я просила тебя найти моего отца, я все еще представляла, что ты моя старшая сестра, что ты сможешь разрешить все мои проблемы. Потом я увидела, что ты не настолько сильна, как я себе представляла. Именно из-за того, что мама так больна, мне необходимо было, чтобы хоть кто-то позаботился обо мне, и я подумала, что этим человеком по-прежнему являешься ты.

Ее признание охладило мой гнев, и я, натянуто улыбнувшись, вернулась к кушетке.

— Я думаю, что ты наконец повзрослела, Кэролайн. Истина в том, что не существует больших людей, чтобы устранить все неприятности вокруг нас. Но даже если я уже не ребенок, который может скандалить, чтобы добиться своего, то я и не абсолютно недееспособна. Я полагаю, что можно уничтожить часть мусора, который собирается вокруг нас.

Она выдавила дрожащую улыбку.

— Хорошо, Вик. Я подумала, чем я смогу помочь тебе.

Я вышла в столовую и достала из бара бутылку «Бороло». Кэролайн редко пила, но крепкое вино помогло ей восстановить равновесие. Мы поболтали немного, но уже не о наших бедах, а на общие темы: действительно ли Кэролайн хотела получить квалификацию юриста, если бы перестала играть со мной в жмурки.

После двух бокалов вина обе почувствовали, что способны вернуться к обсуждению насущных проблем. Я рассказала ей о Пановски и Ферраро и противоречивых версиях их иска в адрес компании «Гумбольдт кэмикел».

— Я не знаю, какое отношение это имеет к смерти Нэнси. Или к нападению на меня. Но именно тогда, когда я узнала об этом и начала расспрашивать об этих людях, кто-то мне пригрозил.

Она выслушала подробный рассказ о моих соображениях насчет доктора Чигуэлла и его сестры, но не сумела объяснить ничего про анализы крови, которые проводил Чигуэлл у служащих «Ксерксеса».

— Я впервые слышу об этом. Ты же знаешь людей типа мамы. Если они каждый год посылали ее на диспансеризацию, то она делала это не задумываясь. Большинство заданий, которые их заставляли выполнять на работе, ничего не означали для нее, а сдача анализов была еще одной обязанностью. Я не могу поверить, что это как-то связано со смертью Нэнси.

— Хорошо. Давай попытаемся рассуждать по-другому. Почему «Ксерксес» получал свои страховки через Арта? Юршак и теперь все еще их доверенное лицо по страхованию жизни и здоровья? Почему для Нэнси это было настолько важно, что она ходила кругами вокруг этого?

Кэролайн пожала плечами:

— Арт держит цепко в своих руках множество здешних предпринимателей. Ему могли доверить их страхование в обмен на налоговые льготы или еще что-то в этом роде. Конечно, когда избрали Вашингтона, Арт был уже не настолько у дел, но он все еще может сделать многое для компании, если они делают что-то для него.

Я вытащила из-под кипы нот отчет Юршака для «Маринерз рест» и протянула его Кэролайн. Она нахмурилась, изучая его несколько минут.

— Я ничего не знаю о страховке, — наконец ответила она. — Все, что я могу сказать, так это то, что пособия маме до сих пор первоклассные. Я не слышала ни о чем подобном в других компаниях.

Ее слова дали толчок моей памяти. Кто-то что-то говорил мне о «Ксерксесе» и страховании за последние несколько недель. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, что это было и когда, но не смогла сообразить.

— Все это что-то значило для Нэнси, — нетерпеливо сказала я. — Но что? Она собирала данные о состоянии здоровья и уровня смертности в любой из этих компаний? Возможно, она каким-то образом проверила точность этого отчета.

Может быть, этот отчет ничего и не значил. Но тогда почему Нэнси занималась им?

— Да. Она следила за статистикой здоровья, поскольку была директором «Службы здоровья и охраны окружающей среды».

— Так давай пойдем в ПВЮЧ и посмотрим ее документы.

Я поднялась и начала искать свои башмаки.

Кэролайн покачала головой:

— Документы Нэнси изъяты. Полиция конфисковала все, что было у нее в столе, но кто-то унес документы по здоровью до того, как за ними пришли полицейские. Мы просто предположили, что она взяла их к себе домой.

Моя ярость стремительно вернулась, приправленная разочарованием. Я была уверена, что мы наконец получим ясность в деле.

— Почему, черт возьми, ты не сказала об этом полиции две недели назад? Или мне?! Не понимаю тебя, Кэролайн! Кто бы ни убил ее, он и взял эти бумаги. Мы могли бы разыскивать только людей, связанных с этими компаниями, вместо того чтобы топтаться вокруг версий о мстительных любовниках и всей этой чепухи!

Она мгновенно пришла в раздражение:

— Я говорила тебе в тот раз, что ее убили из-за работы! Ты пребывала в своем обычном долбаном состоянии высокомерного превосходства и не обратила на мои слова никакого внимания.

— Ты сказала, что это было из-за завода по переработке, к которому это не имеет никакого отношения. Но что бы там ни было, почему ты не сказала, что исчезли ее документы?

Мы вели себя как пара шестилеток, в угрозах и оскорблениях давая выход нашей ярости, скопившейся за прошедшие недели. Я не знаю, как бы мы сумели выбраться из-под этой лавины все возраставших оскорблений, если бы нас не прервал раздавшийся дверной звонок. Оставив Кэролайн в гостиной, я метнулась ко входу.

Там стоял мистер Контрерас.

— Я не собирался помешать вам, дорогая, — извиняющимся тоном проговорил он, — но какой-то молодой парень звонит снизу уже несколько минут, а вы обе так заняты, что я подумал, возможно, вы не слышите звонка.

За мистером Контрерасом маячил молодой Арт. Его правильное утонченное лицо раскраснелось, а золотисто-каштановые волосы растрепались. Он кусал губы, сжимал и разжимал кулаки в таком смятении, что его красота куда-то испарилась. Фамильное сходство, которое я внезапно усмотрела в его обезумевшем лице, настолько поразило меня, что пересилило удивление, вызванное его появлением.

Наконец я сказала, слабея:

— Что вы делаете здесь? Где вы были? Вас направила ваша мать?

Он прочистил горло, пытаясь говорить, но, похоже, был не в состоянии выдавить ни слова.

Мистер Контрерас, памятуя о своем обещании не стоять у меня над душой, тем не менее выпалил свои обычные бесстрастные угрозы в адрес моих гостей мужского пола. Однако, возможно, он разглядел Арта и понял, что не стоит беспокоиться.

Когда старик ушел, Арт наконец сказал:

— Мне нужно поговорить с вами. Это… дела пошли хуже, чем я думал. — Его голос перешел в жалобный шепот.

Кэролайн вышла к дверям из гостиной, чтобы выяснить, что там за переполох. Я обернулась к ней и насколько могла спокойно сказала:

— Это молодой Арт Юршак, Кэролайн. Я не знаю, встречались ли вы когда-нибудь. Он сын члена городского управления. У него есть нечто конфиденциальное, о чем он хотел бы поговорить со мной. Можешь ли ты позвонить кому-нибудь из своих приятелей в ПВЮЧ и выяснить, знает ли кто-то из них что-нибудь о том отчете, которым занималась Нэнси.

Я боялась, что она начнет спорить со мной, но ей передалось мое ошеломленное состояние. Она поинтересовалась, не буду ли я возражать, если она покинет меня и молодого Арта. Я заверила ее, что все в порядке, она пошла назад в гостиную, чтобы взять пальто.

Выходя, она ненадолго задержалась в дверях, пробормотав слабым голосом:

— Я не имела в виду ничего такого, о чем говорила тогда. Я пришла сюда, чтобы восстановить хорошие отношения с тобой, а не орать по любому поводу.

Я нежно погладила ее по плечу:

— Все нормально, гремучая ты моя смесь. Все в прошлом. Я сама наговорила тебе много безумных вещей. Давай забудем это.

Кэролайн поспешно обняла меня и вышла.

Я провела Арта в гостиную и налила ему бокал «Бороло». Он проглотил вино залпом. Вероятно, вода лучше подошла бы в данных обстоятельствах.

— Где вы скрывались? Вы понимаете, что каждый патрульный полицейский в Чикаго имеет при себе вашу фотографию? Ваша мать сходит с ума!

Это был не тот вопрос, который я хотела задать ему, но я не могла сообразить, как сформулировать нужные фразы.

Губы его вытянулись, напоминая карикатуру на его обычно прекрасную улыбку.

— Я был у Нэнси. Я понял, что никто не станет искать меня там.

— Гм-м. — Я покачала головой. — Вы исчезли в ночь на воскресенье, а мы были у Нэнси и миссис Клегхорн во вторник.

— В воскресенье я провел ночь в своей машине. Потом я сообразил, что никто не заинтересуется домом Нэнси. Я… понял, что все может обернуться вполне сносно. Это было нечто из области кошмаров, но я знал, что буду в безопасности там после того, как они обыскали его.

— Кто они?

— Люди, которые убили Нэнси.

— И кто же они? — У меня было ощущение, что я допрашиваю кувшин патоки.

— Не знаю, — пробормотал он, отвернувшись.

— Но вы можете предположить, — пытала его я. — Расскажите мне о страховании, которым ведает ваш отец по поручению «Ксерксеса». Что могло интересовать Нэнси в этих бумагах?

— Как вы добыли их? — прошептал он. — Я позвонил сегодня утром матери. Я знал, что она будет беспокоиться, а она сказала, что приходили вы. Мой… мой отец… большой Арт нашел карточку, которую вы оставили, и небеса разверзлись, сказала она. Он кричал, что… что, если он доберется до меня, он уж постарается, чтобы я не посмел больше затевать что-либо за его спиной. Вот почему я пришел сюда. Я хотел узнать, что знаете вы. И не сможете ли вы помочь мне?

Я с раздражением смотрела на него:

— Последние две недели я пыталась заставить вас рассказать мне о некоторых вещах, а вы вели себя так, как будто английский — ваш второй язык и вы не слишком бегло им владеете.

Его лицо исказилось гримасой страдания.

— Я знаю. Но когда умерла Нэнси, я был слишком напуган. Боялся, что мой отец причастен к этому.

— Почему же вы не сбежали тогда? Почему ждали, пока я не заговорю с вами?

Он покраснел еще более густо:

— Я думал, что, может быть, никто не узнает… не узнает о том, что это взаимосвязано. Но если вы узнали об этом, то об этом узнает и еще кто-то другой.

— Полиция, вы имеете в виду? Или большой Арт?

Он молчал, и я сказала, собрав все свое терпение:

— Хорошо. Почему вы пришли сюда сегодня?

— Я позвонил матери утром. Я знал, что мой отец должен быть на заседании, значит, я мог рассчитывать, что его не будет дома. Выдвижение кандидатов, вы понимаете? — Он горестно улыбнулся. — В связи со смертью Вашингтона они собрались все вместе этим утром, чтобы спланировать тактику на период выборов. Отец — Арт — мог пропустить заседание Совета, но он не пожелал бы остаться в стороне. Короче, мать рассказала мне о вас. О том, как вы приходили, а потом, как вы чуть не погибли, так же… так же, как Нэнси. Я не мог вечно оставаться в доме Нэнси. Там нечего было есть, например, и к тому же я боялся включать свет по вечерам, чтобы кто-то не увидел и не пришел проверить. А если они решатся… преследовать тех, кто знал о Нэнси и страховании, я понял, что мне следует поискать помощи, иначе я погибну.

Я с трудом сдерживала нетерпение. Похоже, будет далеко за полдень, пока я выведаю всю информацию от него. Вопросы, которые вертелись у меня на языке — о его семье, — жгли мне горло. Но придется выждать, прежде чем я смогу выпытать у него всю историю.

Первое, что я хотела бы выяснить, это его отношения с Нэнси. Поскольку он позволил себе забраться в ее дом, он не смог бы долго продержаться, отрицая, что они были любовниками.

И наконец история эта выплыла, сентиментальная, печальная и глупая.

Они с Нэнси встретились год назад, работая над общественным проектом. Она представляла ПВЮЧ, а он — администрацию городского управления. Она пленила его сразу же — ему всегда нравились женщины старше его, имевшие такую же внешность, как у нее, и отличавшиеся добротой, и он тут же пожелал добиться ее. Но она держала его на расстоянии, изобретая то один предлог, то другой, лишь бы не встречаться с ним. Наконец несколько месяцев назад они начали назначать свидания и быстро продвинулись к настоящей любовной связи. Он был безумно счастлив. А она — мила и сердечна, и так далее… и так далее…

— Так почему же никто не догадывался об этом, если вы оба были так счастливы? — спросила я.

Я едва могла понять их. Когда его не терзали страдания, его невероятная красота вызывала желание прикоснуться к нему. Возможно, этого было достаточно для Нэнси, а возможно, она думала, что его эстетизм компенсирует его незрелость. Она была достаточно хладнокровной, чтобы пожелать общаться с ним только потому, что это обеспечит ей доступ к офису члена городского управления. Но я все же так не думаю.

Он неуклюже заерзал в кресле.

— Мой отец всегда резко выступал против ПВЮЧ, я знал, он не потерпел бы, если бы я встречался с кем-то, кто там работал. Ему казалось, что они пытаются перехватить у него опеку, вы понимаете? Они вечно критиковали их за такие вещи, как разрушенные тротуары в Южном Чикаго, безработица и прочее. В этом не было его вины, вы понимаете, но когда на выборах победил Вашингтон, они не видели ни пенни, отчисляемого на благо белых, не в пример чернокожим.

Я открыла рот, чтобы возразить против такого взгляда на вещи, но закрыла его снова. Закат Южного Чикаго начался при последнем великом мэре Дейли и старательно не замечался при таких, как Билендик и Бирни. И Арт-старший был членом городского управления все это время. Но готовые сорваться с моего языка возражения могли бы положить начало войне, в результате которой я не сумела бы сделать ничего хорошего.

— Поэтому вы не хотели, чтобы он знал. И Нэнси не хотела, чтобы ее друзья знали о вас. По той же причине?

Он снова смутился:

— Я не думаю так. Я думаю… она ведь была старше меня, вы понимаете. На десять лет. Ладно, почти на одиннадцать. Но я полагаю, она боялась, что люди будут смеяться над ней, если узнают, что она встречается с кем-то слишком молодым.

— Хорошо. Посему это было большой тайной. А потом, три недели назад, она пришла к вам, чтобы узнать, не Арт ли отклонил на слушании проект завода. Что случилось потом?

Он, волнуясь, потянулся за бутылкой вина и вылил остатки «Бороло» в свой бокал. Отпив большую часть, он начал излагать всю историю — в час по чайной ложке. Он знал, что Арт против перерабатывающего завода. Его отец немало потрудился, чтобы создать новую промышленность в Южном Чикаго, и он боялся, что этот завод оттолкнет сразу несколько предприятий, ибо они не захотят работать в обществе, с которым придется преодолевать излишние трудности или иметь слишком много хлопот, отправляя свои отходы в барабаны для переработки, вместо того чтобы просто сбрасывать всю дрянь в лагуну.

Он рассказал об этом Нэнси и она настояла на изучении любых документов по проекту. Не исключено, что она, так же как и я, поняла: не стоит возражать Арту, который сформулировал причины для того, чтобы отклонить проект.

Молодой Арт не хотел идти ей навстречу, но она жестко стояла на своем. Однажды поздно вечером они оба тайно вернулись в страховой офис, и она обыскала рабочий стол Арта. Это было отвратительно невыносимо — самая отвратительная ночь, которую он когда-либо проводил, — он боялся, что отец или секретарь отца застанут их врасплох или один из охранников заметит свет и обнаружит их.

— Я понимаю. Первый раз, когда вы взламываете запоры и проникаете куда-то, всегда самый трудный. Но почему Нэнси заинтересовал именно этот документ по страхованию, а не бумаги по переработке?

Он покачал головой:

— Я не знаю. Она искала что-нибудь, содержащее перечень названий всех тех компаний, которых мог коснуться проект завода. А потом она увидела и эти бумаги и сказала, что не знала, что мы, то есть агентство моего отца, ведаем страхованием «Ксерксеса». Она прочитала их и сказала, что тут пахнет жареным и лучше бы скопировать эти материалы. Поэтому она вышла в приемную, чтобы воспользоваться машиной. И тут вошел большой Арт.

— Ваш отец видел ее! — выпалила я.

Он печально кивнул:

— С ним был Стив Дрезберг. Нэнси убежала, но она рассыпала оригиналы по полу. Поэтому они поняли, что она перепечатывала их.

— А что делали вы?

Его лицо превратилось в маленький комок жалкой плоти, и мне стало жаль его.

— Они так и не узнали, что я был там. Я спрятался в своем кабинете и выключил свет.

Я не знала, что сказать. Значит, он мог бросить Нэнси на произвол судьбы! И он знал, что Дрезберг был там с его отцом. И в то же время логические механизмы в моем мозгу сработали: решить — было ли дело в бумагах по страхованию или в самом факте того, что Нэнси видела Арта вместе с Дрезбергом? Но совершенно ясно, что он держал эту связь в тайне.

— Вы что, не понимаете? — наконец выкрикнула я, и мой голос прозвучал как стон. — Если бы вы рассказали мне о вашем отце и Дрезберге на прошлой неделе, мы могли бы немного продвинуться в расследовании смерти Нэнси. Неужели вас нисколько не заботит, найдем ли мы ее убийц?

Он уставился на меня своими голубыми глазами, полными горя:

— А если бы это был ваш отец, то хотели бы вы знать — на самом деле знать, способен ли он на подобную вещь? Он и без того считает меня никчемным. Что бы он подумал, если бы я сдал его полицейским? Он сказал бы, что я на стороне ПВЮЧ и фракция Вашингтона против него.

Я тряхнула головой, пытаясь прочистить свои мозги, но, кажется, это не помогло. Я попробовала возразить, но, как только я начинала формулировать фразу, она рассыпалась, превращаясь в бессвязный лепет. Наконец я тихо спросила, чего он хочет от меня.

— Мне нужна помощь, — прошептал он.

— Вы не маленький мальчик. Я не знаю, смогут ли вам помочь хотя бы психоаналитики с Мичиган-авеню. Я же, будь я проклята, уверена, что не смогу.

— Я понимаю, что я не очень стойкий. Не такой, как вы или Нэнси. Но я совсем не идиот. Мне не нужно, чтобы вы делали из меня шута. И все же я не могу справиться с этим сам. Мне нужна помощь, и я подумал… поскольку вы были ее подругой, вы можете… — Его голос упал.

— Спасти вас? — с сарказмом закончила я. — Хорошо, я помогу. В обмен на то, что вы дадите мне кое-какую информацию о вашей семье.

Он взглянул на меня безумными глазами:

— Моя семья? Зачем вам это нужно?

— Просто скажите мне. Это не касается вас. Какая девичья фамилия была у вашей матери?

— Фамилия моей матери в девичестве? — глупо повторил он. — Клудка. Почему вы спрашиваете об этом?

— Не Джиак? Вы никогда не слышали такой фамилии?

— Джиак? Конечно, я знаю эту фамилию. Сестра моего отца вышла замуж за парня по имени Эд Джиак. Но они уехали в Канаду до того, как я родился. Я никогда не встречался с ними. Я никогда даже не услышал бы о сестре отца, если бы не увидел эту фамилию на письме, когда поступил в агентство. Когда я спросил отца, он рассказал мне об этом. Он сказал, что они никогда не ладили и она прекратила всякие отношения. Почему вы хотите знать о них?

Я не ответила. Я почувствовала такое отвращение, что уронила голову на колени. Когда Арт вошел, с раскрасневшимся лицом и растрепанными золотисто-каштановыми волосами, стоявшими нимбом вокруг его головы, его сходство с Кэролайн было настолько сильным, что их обоих вполне можно было принять за двойняшек. Он унаследовал свои золотисто-рыжие волосы от отца, а Кэролайн — от Луизы. Ну конечно. Как просто и как ужасно! Все те же гены. Одна и та же семья. Я просто не хотела допустить эту мысль, увидев их друг против друга. Вместо этого я пыталась понять, какое отношение жена Арта имеет к Кэролайн.

Беседа с Эдом и Мартой Джиак три недели тому назад всплыла в моей памяти во всех подробностях. Я вспомнила и рассказ Кони. О том, как ее дядя любил приходить и Луиза танцевала для него. Миссис Джиак знала. Как она выразилась? «Мужчине трудно контролировать себя». Но она считала, что во всем была виновата Луиза — она-де поощряла его.

Мое горло так сильно сжалось, что я подумала, что задохнусь. Обвинять ее! Обвинять свою пятнадцатилетнюю дочь, когда это ее собственный брат сделал ее дочь беременной? Моим единственным желанием было выбежать на улицу, добраться до Восточной стороны и бить Джиаков рукояткой пистолета до тех пор, пока они не признаются.

Я поднялась на ноги, но комната поплыла передо мной. Я снова села, пытаясь успокоиться, осознав, что молодой Арт испуганно проговорил что-то, сидя в кресле напротив меня.

— Я рассказал всё, о чем вы просили. Теперь вы должны помочь мне.

— Да, верно. Я помогу вам. Пойдемте со мной.

Он запротестовал, желая знать, что я собираюсь делать, но я резко оборвала его:

— Просто пойдемте со мной. У меня сейчас нет больше времени…

Мой тон подействовал на него больше, чем мои слова. Он безропотно ждал, пока я возьму свое пальто. Я сунула в карман джинсов автомобильные права и деньги. Мне не хотелось возиться с кошельком. Когда он увидел, что я взяла свой «смит-и-вессон» и проверила обойму, он попытался задать еще один вопрос: не собираюсь ли я прикончить его отца?

— Как раз наоборот, — грубо ответила я. — Приятели вашего отца охотились за мной всю неделю.

Он снова вспыхнул, испытав стыд, и замолчал.

Я повела его вниз к мистеру Контрерасу:

— Это Арт Юршак. Его папа может иметь какое-то отношение к смерти Нэнси, и в данный момент он не испытывает слишком большого расположения к своему ребенку. Не можете ли вы подержать его у себя, пока я не найду для него другое убежище? Может быть, Мюррей захочет взять его.

Пожилой человек с важностью расправил плечи:

— Разумеется, куколка. Я никому не скажу ни слова, и вы можете рассчитывать, что ее высочество сделает то же самое. Нет необходимости просить этого Райерсона, чтобы он позаботился о парне. Я совершенно счастлив и могу держать его у себя столько, сколько вам понадобится.

Я едва заметно улыбнулась:

— Пробыв с ним пару часов, вы можете изменить свое мнение — с ним не так уж весело. Только не говорите о нем никому. Этот адвокат — Рон Каппельман — может прийти сюда. Скажите ему, что вы не знаете, где я и когда вернусь. И ни слова о нашем госте.

— Куда вы направляетесь, куколка?

Я сжала губы в ответ на его любопытство, но потом вспомнила о нашем примирении. Кивком пригласив его в коридор, я могла говорить с ним так, чтобы не услышал Арт. Мистер Контрерас появился быстро, сопровождаемый собакой, и, выслушав меня, важно кивнул, чтобы показать, что запомнил имя и адрес.

— Я буду здесь, когда вы вернетесь. Я не позволю никому выманить меня из дома сегодня вечером. Но если вы не вернетесь в полночь, я позвоню и дам знать лейтенанту Мэллори, куколка.

Собака бросилась за мной к двери, но, издав вздох покорности судьбе, остановилась, когда мистер Контрерас позвал ее. Она понимала, что я в ботинках, а не в кроссовках, — она просто надеялась…

Позвонив у двери, я услышала торопливые шаги миссис Джиак. Она открыла мне и остановилась в изумлении, вытирая руки о передник.

— Виктория! — ужаснулась она. — Что ты здесь делаешь так поздно вечером? Я просила тебя больше не приходить. Мистер Джиак будет взбешен, если узнает, что ты здесь.

Гнусавый баритон Эда Джиака донесся из коридора. Он поинтересовался, кто пришел.

— Это… просто один из соседских детей, Эд, — отозвалась она с замиранием сердца. Обращаясь ко мне, она торопливо вполголоса проговорила: — Теперь быстро уходи, пока он тебя не увидел.

Я покачала головой:

— Я войду, миссис Джиак. Нам всем троим предстоит поговорить о человеке, который сделал Луизу беременной.

Глаза на ее напряженном лице расширились. Она попыталась схватить меня за руку, но я была слишком разгневана, чтобы испытывать к ней какое-нибудь сострадание. Я отвела ее руку и, презрев жалобный крик, протиснулась мимо нее в дверь, а затем в коридор. Я не сняла ботинок — не для того, чтобы усилить ее страдания намеренным оскорблением, а потому, что рассчитывала тут же сбежать, если потребуется.

Эд Джиак сидел за столом в безупречно чистой кухне перед маленьким черно-белым телевизором, держа кружку пива в руке. Он не сразу обернулся, полагая, что это его жена, но когда он увидел меня, его смуглое удлиненное лицо стало багровым.

— Вам нечего делать в этом доме, молодая леди.

— Хотела бы я согласиться с вами, — сказала я, схватив за спинку кресло и поставив его перед ним. — Мне противно находиться здесь, и я не задержусь. Я только хочу поговорить о брате миссис Джиак.

— У нее нет брата, — резко сказал он.

— Не притворяйтесь, что Арт Юршак не ее брат. Я не думаю, что понадобится слишком много хлопот, чтобы узнать девичью фамилию миссис Джиак. Мне стоит только дождаться понедельника, когда я смогу пойти в Сити-Холл и проверить записи регистрации вашего брака, но надеюсь, что это скажет сама Марта Джиак. К тому же я могу получить копии свидетельства о рождении и ее, и Арта. Это, вероятно, поможет делу.

Багровое лицо Эда приобрело коричневый оттенок. Он развернулся к своей супруге:

— Ах ты проклятая болтливая сука! Кому ты рассказала о наших личных делах?

— Никому, Эд! Правда! Я не сказала никому ни слова. Ни разу за все эти годы. Даже отцу Степанеку, когда я умоляла тебя…

Он оборвал ее взмахом руки:

— Кто рассказал тебе, Виктория? Кто распространяет сплетни о моей семье?

— Сплетни предполагают фальшивый слух, — с достоинством ответила я. — Все, что вы сказали с того момента, когда я пришла в этот дом, подтверждает, что это правда.

— Что еще за правда? — потребовал он, с усилием сдерживаясь. — Что девичья фамилия моей жены — Юршак? Ну и что это доказывает?

— Как раз то, что ее брат Арт сделал вашу дочь Луизу беременной. Вы говорили мне, что он был не слишком сдержанным, Марта. У него были подобные истории с маленькими девочками?

Она стояла и нервно теребила руками передник.

— Он… он пообещал, что никогда не сделает этого снова.

— Проклятье, не говори ей ничего! — заорал Джиак, вскочив с кресла.

Оттолкнув мое кресло, он подлетел к миссис Джиак и ударил ее.

Я тоже вскочила на ноги и прежде, чем поняла, что я делаю, ударила его кулаком в лицо. Он был на тридцать лет старше меня, но все еще очень силен. Только благодаря тому, что я застала его врасплох, мне удалось ударить его со всей силой. Он отшатнулся к холодильнику, на мгновение замер, тряся головой и пытаясь опомниться от удара. Затем дикая ярость захлестнула его, и он двинулся на меня.

Я была наготове. Как только он бросился в атаку, я толкнула кресло ему под ноги. Он наскочил на него и по инерции налетел на стол вместе с креслом. Не удержавшись на ногах, он рухнул, ударившись о столешницу с такой силой, что телевизор и кружка с пивом полетели на пол. Посыпались осколки, и под ногами образовалась лужа, полная стекла. Он лежал, растянувшись под столом, придавленный креслом.

Марта Джиак издала вопль ужаса, но я не могла понять, что больше потрясло ее: то ли вид мужа, то ли испачканный пол. Я стояла над Эдом, тяжело дыша от ярости, с оружием в руках, готовая разрядить в него всю обойму, если он начнет подниматься. Его лицо было безжизненным — никто из его женщин никогда не давал ему отпор.

Неожиданно миссис Джиак вскрикнула, и я обернулась. Она не могла говорить, только тыкала куда-то пальцем. Тут я увидела маленькие всполохи из-за телевизора. Что-то попало в него, возможно, банка с растворителем, которую держали наготове для удаления масляных пятен, угрожавших безупречности кухни. Я сунула оружие за пояс джинсов и выхватила посудное полотенце из кармана ее передника. Осторожно обойдя лужу пива, я проползла под столом и выдернула вилку из розетки.

— Пищевая сода, — приказала я миссис Джиак.

Требование принести нечто, служившее для банальных целей ее домашнего хозяйства, помогло ей обрести некоторое равновесие. Я видела, как она, автоматически переставляя ноги, двинулась к буфету. Она нагнулась и подала мне пачку соды, протянув руку над телом своего мужа. Я высыпала содержимое на голубые огоньки, мерцавшие в телевизоре, и проследила, чтобы они погасли.

Мистер Джиак медленно выбирался из-под кресла и груды разбитого стекла. На мгновение он остановился, глядя на пол, а затем на свои промокшие брюки. Потом, ничего не говоря, вышел из кухни. Я слышала его тяжелые шаги по коридору. Марта Джиак и я прислушались, когда хлопнет входная дверь.

Марту била дрожь. Я усадила ее в одно из пластиковых кресел и согрела воды в чайнике. Она молча смотрела на меня, пока я шарила в ее буфетах, разыскивая чай. Обнаружив «Липтон», плотно набитый в жестяную коробку, я заварила чай, налила чашку, добавив сахару и молока и хорошенько все размешав. Она покорно выпила все, давясь обжигающими глотками.

— Как вы считаете, теперь вы можете рассказать мне о Луизе? — спросила я, когда она осушила вторую чашку.

— Как ты узнала про это?

Ее глаза были лишены жизни, а голос рвался и дрожал.

— Сегодня после обеда меня навестил сын вашего брата. Каждый раз, когда я видела его, мне казалось, что мы уже знакомы, но я относила это к его сходству с портретами или изображением Арта на плакатах, а может, по телевизору. Но сегодня у меня была Кэролайн. Мы с ней горячо спорили, когда вошел молодой Арт, со вспыхнувшим лицом, возбужденный и растрепанный, и я неожиданно увидела, как сильно он похож на Кэролайн. Они могли бы сойти за двойняшек. Вы понимаете… просто я никогда прежде не сводила их вместе, потому что мне в голову не приходило это. Конечно, он так необыкновенно красив, а она всегда так всклокочена, что пока они оба не появились передо мной в одно и то же время, нельзя было обнаружить их поразительное сходство.

Она слушала мои объяснения, а лицо ее было искажено болью. На нем застыло напряженное выражение, как будто я читала ей лекцию на латыни, а она пыталась заставить меня поверить, что следит за моей мыслью. Она не произнесла ни слова, и я слегка подстегнула ее:

— Почему вы выгнали Луизу из дома, когда она забеременела?

Она посмотрела мне прямо в глаза с какой-то смесью страха и отвращения во взгляде:

— Оставить ее дома? Чтобы знали во всем мире об этом позоре?

— Это был не ее позор, но Арта — вашего брата. Как вы можете даже сравнивать эти две вещи?

— Она не попала бы… не попала бы в беду, если бы не поощряла его. Она видела, как ему нравилось, когда она танцует и целует его. Он… он имел слабость… Она должна была поберечься.

Мое отвращение было таким острым, что я едва удержалась, чтобы не кинуться на нее и не швырнуть ее головой в осколки под столом.

— Если вы знали, что он имеет слабость к маленьким девочкам, почему, черт возьми, вы подпустили его близко к вашей дочери?

— Он… он сказал, что не сделает этого снова. После того, как однажды я увидела его… играющим с Кони, когда ей было пять лет, я сказала, что расскажу об этом Эду, если он еще посмеет. Он боялся Эда. Но Луиза — это было для него слишком. Она была такой извращенной, она заманила его против его собственной воли. Когда мы узнали, что она ждет ребенка, она рассказала нам, как это случилось. И Арт объяснил, что она завлекла его против его воли.

— Поэтому вы вышвырнули ее на улицу. Если бы не Габриела, кто знает, что было бы с ней? Вы оба — пара ублюдков со своей ханжеской добродетелью.

Она выслушала мои оскорбления не дрогнув. Она не могла понять, почему я так взбешена. Ведь ее поступок, поступок матери, был совершенно логичен. Однако она видела, как я врезала ее мужу. Она не собиралась рисковать, взбесив меня еще больше.

— Арт тогда уже был женат? — спросила я.

— Нет. Мы говорили ему, что он должен найти жену и создать семью, иначе нам придется рассказать отцу Степанеку… рассказать священнику о Луизе. Мы пообещали, что ничего не скажем, если она уедет, а он создаст семью.

Я не знала, что сказать. Единственное, о чем я могла думать, так это о Луизе в ее шестнадцать, беременной, выброшенной на произвол судьбы, и о тех безупречных дамах из «Братства Святого Венцеслава», которые устраивали демарши перед ее крыльцом. И о Габриеле, спешившей, как рыцарь на белом коне, на выручку Луизе. В моей памяти всплыли и все их извечные оскорбления в адрес Габриелы — они считали ее еврейкой.

— Как вы можете называть себя христианами? Моя мать была в тысячу раз большей христианкой, чем вы. Она никогда не занималась ханжеской болтовней, она жила благочестиво. Но вы и Эд, вы позволили вашему брату соблазнить своего ребенка и затем называли ее порочной. Если бы на Небесах и вправду был Бог, он уничтожил бы вас за вашу дерзость, когда вы идете к его алтарю, бормоча о вашей праведности. Если там есть Бог, то моя единственная молитва о том, чтобы я никогда не оказалась к вам ближе чем на милю.

Я, шатаясь, поднялась на ноги. Мои глаза жгли слезы ярости. Марта вжалась в кресло.

— Я не ударю вас, — сказала я. — Что пользы было бы в этом для каждого из нас?

Я не успела еще выйти в прихожую, а она уже стояла на четвереньках, собирая разбитое стекло.

Пошатываясь, я шла к машине, ощущая какую-то тяжесть в желудке, сухость в горле и горечь во рту. Все, о чем я мечтала, это добраться до Лотти, не заезжая домой или в магазин ни за зубной щеткой, ни за сменой нижнего белья. Я стремилась к одному — немного разума и здравомыслия.

Я, словно расслабленная, ехала, положившись на везение. Сигнал клаксона на Семьдесят пятой улице мгновенно отрезвил меня. Далее я уже с осторожностью прокладывала свой путь через Джексон-парк, но чуть не столкнулась с велосипедистом, на бешеной скорости переезжавшим шоссе Номер 59. Но даже после этого происшествия стрелка на моем спидометре держалась на семидесяти.

Макс сидел в гостиной с Лотти. Они попивали бренди, когда я появилась. Я судорожно улыбнулась. С видимым усилием я вспомнила, что они сегодня ходили на концерт, и поинтересовалась, получили ли они удовольствие от музыки.

— Великолепно. Квинтет Целлини. Мы познакомились с ними в Лондоне, когда они только начинали после войны. — Макс напомнил Лотти про вечер в Уигмор-Холле, когда отключили свет, а они стояли и держали лампы-вспышки над нотами, чтобы их друзья смогли продолжить концерт.

Лотти рассмеялась и добавила к его воспоминаниям свои собственные о том, как она неожиданно выключила лампу.

— Вик! Я не разглядела твоего лица, когда ты вошла. В чем дело?

Я приказала своим губам изобразить улыбку.

— Ничего опасного для жизни. Просто странная беседа, о которой я как-нибудь расскажу тебе.

— Я должен идти, моя дорогая, — сказал Макс, поднимаясь. — Я слишком задержался, наслаждаясь твоим чудесным коньяком.

Лотти проводила его до двери и вернулась ко мне.

— В чем дело, любимая? — Слово «любимая» она произнесла по-немецки. — Ты выглядишь как смерть.

Я снова попыталась улыбнуться. Вместо этого я, к своему ужасу, обнаружила, что всхлипываю.

— Лотти, как мне казалось, я видела все отвратительные вещи, на которые способны люди в этом городе: мужчин, убивающих друг друга за бутылку вина; женщин, плеснувших щелок в лица своих любовников. Не знаю, почему то, что я сегодня узнала, так сильно расстроило меня.

— Вот! — Лотти поднесла бренди к моему рту. — Выпей и приди в себя. Попробуй рассказать мне, что случилось.

Я проглотила его. Он смыл привкус желчи. Лотти держала мою руку, а я выложила ей всю историю… как я обнаружила сходство между молодым Артом и Кэролайн и как подумала, что с его матерью, наверное, должен быть связан отец Кэролайн. Оставалось узнать, имел ли его отец отношение к бабушке Кэролайн.

— Эта часть расследования была не такой ужасной. — Я сделала еще глоток бренди. — То есть я хочу сказать, что это, конечно, ужасно. Но от чего я просто заболела, так это их отвратительное показное благочестие и упорство, с которым они настаивали, что виновата Луиза. Ты понимаешь, как они растили ее? Как строго следили за двумя сестрами? Ни свиданий, ни мальчиков, ни разговоров о сексе. А потом появился брат ее матери. Он приставал к одной девочке, а они позволили ему остаться, чтобы он мог приставать к другой. В результате они наказали ее.

Мой голос перешел в крик. Похоже, я была не в состоянии контролировать свой голос:

— Этого не может быть, Лотти! Этого не должно быть. Я должна набраться сил и остановить все это, чтобы подлость не продолжалась, но у меня пока нет никаких сил.

Лотти обняла меня и молча согревала в своих объятиях. Спустя некоторое время мои всхлипывания иссякли, но я продолжала тыкаться головой в ее плечо.

— Ты не можешь вылечить мир, любимая. Я знаю, что ты способна понять это. Ты можешь одновременно заниматься только одним человеком, и то в очень ограниченный период времени. Тогда для отдельных личностей, которым помогаешь, можно добиться большего эффекта. Только мегаломаньяки, Гитлер и ему подобные, полагают, что они в ответе за жизнь каждого. Ты находишься в нормальном мире, Виктория, в мире несовершенств.

Она отвела меня на кухню и накормила оставшимся от ужина цыпленком, которого пожарила для Макса. Она продолжала подливать мне бренди до тех пор, пока я не начала клевать носом. Тогда она отвела меня в свободную комнату и помогла раздеться.

— Мистер Контрерас… — промямлила я заплетающимся языком. — Я забыла сказать ему, что ночую здесь. Не можешь ли ты позвонить ему вместо меня? Иначе он отправит Бобби Мэллори на осушение озера и расчистку дна.

— Конечно, моя дорогая. Я сделаю это, как только увижу, что ты заснула. Просто расслабься, отдыхай и ни о чем не беспокойся.

Когда я проснулась в воскресенье утром, я испытала головокружение — результат слишком большого количества выпитого бренди и пролитых слез. Но меня посетил первый настоящий сон с тех пор, как на меня напали. Боль в плечах уменьшилась, я больше не ощущала ее при каждом движении.

Лотти принесла «Нью-Йорк таймс», тарелку хрустящих булочек и джем. Мы провели неторопливое утро, углубившись в прессу и наслаждаясь кофе. В полдень, когда я попыталась было рассказывать об Арте Юршаке — о том, как пройти мимо его вездесущих телохранителей и поговорить с ним, — Лотти заставила меня замолчать:

— Сегодня станет для тебя днем отдыха, Виктория. Мы поедем за город, подышим свежим воздухом, полностью отключимся от всех забот. Отложим все, что можно, на завтра.

Я уступила с такой вежливой покладистостью, на которую только была способна. Лотти оказалась права. Мы поехали на озеро Мичиган и провели день, гуляя среди дюн, позволив холодному ветру с озера играть в наших волосах. Мы посетили маленькие винные погребки, купили бутылку вишнево-клюквенного вина в качестве сувенира для Макса, который в этот день черпал свое удовольствие в дежурстве. Когда мы наконец вернулись домой, было около десяти вечера, и я чувствовала себя просветленной во всех отношениях.

Отдохнуть денек было хорошей идеей. Понедельник грозил превратиться в длинный, бесполезный день. Когда я проснулась, Лотти уже ушла: в восемь тридцать она делала обход в «Бет Изрейэль», начав работу до открытия клиники. Она оставила мне записку: она посмотрела записные книжки доктора Чигуэлла, после того как я ушла спать, но не была уверена в вариантах интерпретации показателей крови, которые он фиксировал. Она отдала их своей знакомой, специализировавшейся по нефрологии.

Я позвонила мистеру Контрерасу. Он доложил о спокойно проведенной ночи, но сказал, что Арт не спал. Старик одолжил ему бритву и смену нижнего белья, но не был уверен, что сможет удержать мальчика в квартире и далее.

— Если он хочет уйти, отпустите его, — сказала я. — Он как раз тот, кто просил защиты, но на самом деле меня не слишком беспокоит, если он не желает принять ее.

Я сказала ему, что заеду собрать небольшой чемоданчик, ибо собираюсь остаться у Лотти, пока не смогу убедиться в своей безопасности и не бояться полночных убийц. Он с грустью согласился. Он предпочел бы, чтобы я отправила к Лотти молодого Арта, а сама осталась бы с ним и Пеппи.

Задержавшись у себя в квартире, чтобы принять душ и сменить одежду, я все же спустилась вниз, решив побыть несколько минут с Пеппи и мистером Контрерасом. Напряжение нескольких последних недель уже сказалось на внешности молодого Арта, на лице его появились глубокие морщины. Хотя, возможно, он постарел оттого, что провел тридцать шесть часов с мистером Контрерасом.

— Вы… вы сделали что-нибудь? — Его неуверенный голос понизился до панического шепота.

— Я ничего не могу сделать, пока не поговорю с вашим отцом. Вы можете посодействовать, чтобы это произошло. Я не знаю, сумею ли проскользнуть мимо его телохранителей и встретиться с ним наедине.

Мои слова встревожили его: он не хотел, чтобы большой Арт узнал, что он приходил ко мне, это воистину взбесило бы его. Я рассудила и склонилась к тому, что это невозможно. Наконец, впав в раздражение, я направилась к двери.

— Мне просто придется позвонить вашей матери и сообщить, что мне известно, где вы находитесь. Уверена, она будет рада организовать мне встречу с вашим отцом в обмен на сведения о том, где находится ее драгоценный ребенок, здоровый и невредимый.

— Будьте вы прокляты, Варшавски, — пропищал он. — Понимаете ли вы, что я не хочу, чтобы вы говорили с ней.

Мистер Контрерас обиделся на то, что меня проклинает молодой мужчина, и приготовился вмешаться. Я подняла руку и жестом охладила его пыл:

— Тогда помогите мне встретиться с вашим отцом.

Наконец, метая громы и молнии, он согласился позвонить отцу и сказать, что ему самому необходимо поговорить с ним наедине, а затем назначить встречу у Букингемского фонтана.

Я велела Арту, чтобы он оставался в квартире до двух дня, а я позвоню в одиннадцать, чтобы уточнить время. Выходя, я услышала, как мистер Контрерас бранит его за то, что он так грубо разговаривал со мной. Я отправилась на юг, в душе посмеиваясь над тем, что произошло, но на сегодня это было пока единственное, что могло повеселить меня.

Мои родители держали деньги в банке «Айронуоркерс энд Лоан». И моя мать открыла там первый сберегательный счет на мое имя, когда мне было десять лет. Именно поэтому я сумела накопить, откладывая случайные двадцатипятицентовики, на детские наушники для обучения в колледже, которые она давно мне обещала. В моей памяти здание банка осталось в виде раззолоченного дворца внушительных размеров.

Когда я приблизилась к грязному каменному зданию на углу Девяносто третьей и Коммерческой, оно показалось мне помельчавшим с годами, причем настолько, что я перечитала название у входа, пытаясь увериться, что пришла правильно. Сводчатые потолки, которые некогда внушали страх маленькой девочке, теперь казались просто грязными. Вместо того чтобы, встав на мысочки, дотянуться и заглянуть в кабину кассира, я неожиданно оказалась вровень с прыщавым лицом молодой женщины за стойкой.

Она ничего не знала о годовом отчете банка и равнодушно направила меня к служащему, сидевшему у нее за спиной. Бойкая история, которую я приготовила, чтобы объяснить, зачем он мне нужен, не пригодилась. Принявший меня мужчина среднего возраста сообщил, что только рад обнаружить, что кого-то интересуют уменьшающиеся сбережения и заем. Он подробно рассказал мне о незыблемых этических ценностях общества, где люди делают все, чтобы в порядке содержать свои маленькие дома, и о том, как банк по собственной инициативе пересматривает условия займа со своими долгосрочными клиентами, если их застигают врасплох трудные времена.

— У нас нет такого годового отчета, к которому вы привыкли обращаться для оценки, поскольку мы — частная организация, — заключил он. — Но вы можете посмотреть наши ведомости и счета на конец года, если хотите.

— Вообще-то меня интересуют фамилии членов вашего правления, — сказала я.

— Ну разумеется…

Он порылся в выдвижном ящике и достал кипу бумаг:

— Вы уверены, что не хотите взглянуть на отчеты? Если вы помышляете о вложении, смогу заверить вас, что наши условия очень выгодные, а положение надежное, несмотря на закрытие и ликвидацию предприятий в регионе.

Если бы у меня были несколько тысяч из сбережений, я просто почувствовала бы себя обязанной поместить их в банк, чтобы покончить со всеми затруднениями. Но пока я пробормотала нечто уклончивое и взяла у него список директоров. Он состоял из тринадцати имен, но я знала только одно из них: Густав Гумбольдт.

О да, с гордостью заявил мой консультант, мистер Гумбольдт согласился стать директором в сороковых, когда впервые начал заниматься здесь бизнесом. Даже теперь, когда его компания стала одной из самых больших в мире и он является директором дюжины наиболее удачливых из пятисот компаний, он все еще остается членом правления «Айронуоркерс».

— За последние пятнадцать лет мистер Гумбольдт пропустил только восемь заседаний, — закончил он.

Я промурлыкала что-то невнятное, что могло быть принято за непомерное благоговение перед колоссальной преданностью персоны.

Картина становилась для меня довольно ясной. На заводе «Ксерксес» существовала некая проблема со страхованием рабочей силы, которая вынуждала Гумбольдта не афишировать ее. Я не могла понять, как это связано с судебным процессом или смертью Ферраро и Пановски. Но, возможно, Чигуэлл знал, что означали статистические данные, которые мне достались… возможно, его медицинские записи прольют на это свет. Этот аспект не слишком беспокоил меня. Меня тревожила и занимала личная игра Гумбольдта. Мне надоело кружить подле него. Настало время открыто выступить. Я освободилась от умевшего обещать человека из «Айронуоркерс» и направилась в Луп.

Я была не намерена тратить время, подыскивая дешевую парковку, и остановилась рядом с Гумбольдт-Билдинг на Медисон. Задержавшись в машине, я расчесала волосы перед зеркалом заднего вида и устремилась в логово зверя.

В Гумбольдт-Билдинг разместились административные офисы. Как и во всех производственных корпорациях, основные дела делались на заводах, разбросанных по всему земному шару, поэтому я не удивилась, что многочисленные главные управления и конторы теснились в здании, занимая при этом двадцать пять этажей. Это было функциональное сооружение, без искусственных деревьев, скульптур и украшений. Пол был покрыт сугубо утилитарным кафелем, который обычно можно видеть во всех небоскребах, построенных до того времени, когда Хельмут Джон и ему подобные начали отделывать помещения мрамором, превращая их в бальные залы и портики.

Старинная черная доска информации, висевшая в вестибюле, не содержала имени Густава Гумбольдта, но он сам говорил мне, что кабинеты по общим вопросам размещаются на двадцать втором этаже. Я вызвала один из отделанных бронзой лифтов и медленно поплыла наверх.

Холл, в котором я оказалась, выйдя из лифта, был прост, но атмосфера неуловимо изменилась. Нижняя часть стен по обеим сторонам была отделана темным деревом. На полу лежал светло-зеленый ковер, а над панелями — гравюры в рамках с изображением алхимиков, колдующих над ретортами и колбами в окружении чучел летучих мышей и сушеных жаб.

Я пошла по зеленому ворсу к открытой двери справа. Зеленое напольное покрытие простиралось за дверью. Там находилась приемная огромных размеров. Темное дерево перешло в полированные панели. За столом сидела элегантная женщина. Ее темные волосы были стянуты в узел на затылке, обнажая крупные жемчужины в ушах безупречной формы. Она оторвалась от печатной машинки и встретила меня натренированной улыбкой.

— Я здесь, чтобы увидеть Густава Гумбольдта, — произнесла я, стараясь выглядеть внушительно.

— Я понимаю. Не можете ли вы назвать свое имя?

Я подала ей карточку, и она повернулась к телефонам. Справившись обо мне, она улыбнулась, словно извиняясь:

— Оказывается, вас нет в календаре условных встреч, мисс Варшавски. Мистер Гумбольдт ожидает вас?

— Да. Он оставлял для меня сообщения по всему городу. Просто до этого я не имела возможности прийти к нему.

Она опять повернулась к телефонам. На этот раз, закончив переговоры, она попросила меня присесть. Я опустилась в глубокое кресло и пробежала внимательным взглядом копию ежегодного отчета, лежавшего на столике рядом. Операции «Гумбольдт Брезил» продемонстрировали головокружительный рост за истекший год и составили до шестидесяти процентов прибылей. Капитальные вложения в проект реки Амазонки в размере пятисот миллионов долларов теперь приносили изрядные дивиденды. Я не могла удержаться от любопытства и узнать, какой капитал следовало вложить, чтобы Амазонка превратилась в то же самое, что и река Кэлумет.

Я приступила к изучению анализа прибылей по производственной линии, испытав на миг удовлетворение собственника, добившегося успехов в производстве ксерсина, но тут элегантная секретарша обратилась ко мне:

— Мистер Редуик примет вас.

Я последовала за ней до третьей комнаты, располагавшейся в маленьком холле позади ее стола. Она постучала и открыла передо мной дверь, а сама вернулась на свое рабочее место.

Мистер Редуик, поднявшись из-за стола, протянул мне руку. Высокий, хорошо одетый мужчина примерно моего возраста с маленькими серыми глазками. Пока мы пожимали руки и произносили общепринятые приветствия, он без улыбки изучал меня, потом жестом показал на небольшую софу у стены:

— Как я понимаю, вы полагаете, что мистер Гумбольдт желает видеть вас.

— Я знаю, что мистер Гумбольдт желает меня видеть, — поправила я его. — Вы не стали бы говорить со мной, если бы это было не так.

— Почему вы думаете, что он хочет видеть вас? — Он свел обе руки вместе, сложив кончики пальцев.

— Он оставил пару сообщений для меня. Одно в офисе страхования Арта Юршака, другое в «Айронуоркерс» в Южном Чикаго. Оба сообщения безотлагательные. Вот поэтому я явилась сюда.

— Почему вы не говорите мне, что он сообщил? Зная это, я смогу судить, стоит ли ему лично говорить с вами, или я сумею вести это дело сам.

Я улыбнулась:

— Если вы пользуетесь доверием мистера Гумбольдта, то вам известно, что он сообщил, если нет, в таком случае он предпочтет, чтобы вы не выясняли это у меня.

Взгляд его маленьких глазок стал жестким.

— Вы можете быть уверены в том, что я в доверии у мистера Гумбольдта. Я его исполнительный помощник.

Я зевнула и, встав, принялась изучать гравюру, висевшую напротив софы. На мой непросвещенный взгляд, это был подлинник Наста.

— Если вы не желаете говорить со мной, вам придется уйти, — резко произнес Редуик.

Я не обернулась:

— Почему бы вам просто не справиться у большого дяди? Дайте ему узнать, что я здесь и испытываю нетерпение.

— Он знает, что вы здесь, и просил меня встретиться с вами.

— Как трудно, когда влиятельные люди так упорно не соглашаются с вами, — печально сказала я и покинула комнату.

Я поспешила по коридору, заглядывая в каждую дверь, удивляя тем самым бесконечный сонм прилежных помощников. Одна из дверей вела в огромное помещение. Секретарша, по-моему, это была мисс Холлингсворт, с удивлением взирала на мое появление. Прежде чем она сумела возразить, я вошла во внутренние апартаменты. Редуик следовал за мной по пятам, пытаясь схватить меня за руку.

За махогоновой дверью среди коллекции антикварной мебели для офисов восседал Густав Гумбольдт с нераскрытой папкой бумаг на коленях. Он взглянул поверх моей головы туда, где за моей спиной уже топтался его исполнительный помощник.

— Редуик, мне кажется, я ясно сказал, чтобы эта женщина не беспокоила меня. Вы начинаете думать, что мои решения больше не имеют силы?

Самообладание Редуика улетучилось. Он попытался объяснить, что произошло.

— На самом деле, он сделал все, на что был способен, — с жаром воскликнула я. — Но я знаю, что в глубине души вы будете сожалеть, если не поговорите со мной. Видите ли, я только что побывала в «Айронуоркерс энд Лоан», поэтому знаю, что вы — та самая персона, которая оказывала давление на Кэролайн Джиак, чтобы вывести меня из игры. К тому же остается открытым вопрос страхования жизни и здоровья, которым ведает по вашему поручению Арт Юршак. Я не считаю приличным иметь доверенным лицом человека, который водит дружбу с парнями типа Стива Дрезберга, и специальный уполномоченный по страхованию в штате, вероятно, согласится со мной.

Я ступала по тонкому льду, так как не была уверена, что понимаю смысл их отчета. Очевидно, он многое означал для Нэнси, но я могла только предполагать почему. Я начала витиевато излагать свои подозрения, намекая на дело Джоя Пановски и Стива Ферраро, но Гумбольдт отказывался заглотить наживку. Он шагнул к своему столу и поднял трубку.

— Почему вы солгали мне относительно того судебного процесса? — продолжала я без особой уверенности, видя, что он поднял трубку. — Я знаю, что только ваша самоуверенность обеспечивает вам бесспорные успехи в деле такого масштаба, но, должно быть, вы действительно близоруки, если решили, что я приняла ваши необоснованные утверждения на веру. Слишком много произошло в Южном Чикаго, чтобы я не испытывала подозрений на тот счет…

Меня прервали вошедшие в кабинет трое телохранителей. Мне не могло не польстить, что Гумбольдт считает необходимым вызвать такое количество мужчин, чтобы выдворить меня из здания. Но бравировать я была не в состоянии, а посему мне пришлось покинуть помещение без дальнейших скандалов.

Они выдворили меня из комнаты, приложив усилия, которых не требовалось в действительности, но я успела повернуть голову и проронить через плечо:

— Вам следует иметь более крепких помощников, Густав. Парни, которые сбросили меня в Мертвое озеро, находятся в заключении, и теперь это только вопрос времени, ибо они с радостью признают себя виновными в меньшем преступлении, рассказав полиции, кто их нанял.

Он не ответил мне. Когда Редуик закрывал дверь за мной, я услышала, как Гумбольдт сказал:

— Кто-то должен заткнуть пасть этой надоедливой суке.

Увы, похоже, я крупно поплатилась за соблазн отведать его замечательный коньяк.

Был уже двенадцатый час, когда его громилы перестали сопровождать меня на выходе из этого гадюшника, и пришло время связаться с молодым Артом. Я была неподалеку от своего офиса, но мне хотелось освежиться после посещения Гумбольдт-Билдинг. Я заплатила свои кровные восемь долларов за привилегию быть припаркованной возле его логова в течение часа и оставила свою машину в подземном гараже.

Я совсем забыла про вторжение мистера Контрераса в мой офис в пятницу вечером. Он основательно поработал над дверью. Сначала он выбил отверстие в стекле, чтобы добраться до замка и открыть изнутри. Когда он обнаружил, что там запираемая ключом глухая задвижка, он методично вырубил все дерево вокруг нее и вытащил болт из петли. Увидев размеры содеянного, я заскрежетала зубами, но не упомянула об этом, когда позвонила ему. Было проще договориться с кем-нибудь о починке, чем выдержать поток его раскаяний, и уж точно гораздо легче прибегнуть к посторонней помощи, чем наблюдать за мучениями мистера Контрераса в надежде восстановить задвижку.

Арт подошел к телефону взволнованный. Он говорил со своим отцом, но потребовал от меня заверения, что я сознаю, насколько я ему обязана. С ним, то есть с отцом, очень трудно договариваться, сказал молодой Арт. Это просто пытка, как он выразился. Ох да, он заставил его согласиться прийти к фонтану, хотя тот сказал, что не сумеет сделать это раньше двух тридцати. Его пришлось долго уговаривать — отец невероятно давил на сына, чтобы выяснить, где мальчик скрывается. Словом, если бы я имела хоть малейшее представление о том, как трудно противостоять большому Арту, я, возможно, отнеслась бы к его сыну с большим уважением.

— И еще, не можете ли вы подыскать для меня место получше, чем это? Этот пожилой человек не может оставить меня одного. Он обращается со мной как с ребенком.

Я отвечала более спокойно, чем когда уходила:

— Если вы все еще желаете пойти в какое-то другое место, то у меня нет никаких возражений. Я подумаю, смогу ли я организовать для вас что-нибудь у Мюррея Райерсона из «Геральд стар». Я поговорю с ним после обеда. Конечно, в обмен он захочет какую-нибудь историю…

Я повесила трубку под его пронзительный выкрик: я-де должна обещать, что его имя не попадет в газеты, но я и без того воздержалась бы от упоминания его имени, когда позвонила Мюррею.

— Ты понимаешь, Варшавски, ты — то же самое, что геморрой в заднице, — начал Райерсон вместо приветствия. — Ты даже не проверяешь свою службу ответа. Я оставил около десяти сообщений в течение уик-энда. Что ты сделала с дамой Чигуэлл? Загипнотизировала, что ли? Она не хочет разговаривать с прессой и уверяет, что ты можешь ответить на все вопросы, которые мы задаем ей относительно ее брата.

— Это указание я получила от мисс Чигуэлл по почте, — ответила я, удивленная и обрадованная. — Загляни-ка все-таки в справочнику и пособия для сыщиков и получишь несколько хороших советов, как сделаться невидимым или проникать в мысли другого человека и так далее. У меня просто никогда не было шанса попробовать это прежде.

— Верно, хитрая задница, — сдался он. — Ты готова наконец открыть все это жителям Чикаго?

— Ты сказал, что не нуждаешься во мне и что получишь всю информацию от своих людей на «Ксерксесе». Однако я хочу поговорить с тобой кое о чем, неизмеримо более волнующем, а именно о своей жизни. Или о ее возможном конце.

— Это старо. Мы уже закрыли эту тему на прошлой неделе. На этот раз ты должна будешь раскрыть все карты, чтобы заставить нас волноваться.

— Хорошо, будь по-твоему. Твое желание может исполниться. Есть несколько крупных хищников, которые охотятся за мной.

Я следила за стайкой голубей, дравшихся за место на подоконнике. Выносливые грязные городские птицы, несомненно, лучшее украшение для моего офиса, чем подлинники Наста и Домвера.

— Почему ты снова говоришь мне об этом? — подозрительно потребовал он.

По железной дороге Уобош прогрохотал поезд. Голуби моментально вспорхнули — из-за вибрации здание сотряслось, — но спустя минуту снова вернулись на подоконник.

— На случай, если я не переживу эту ночь, мне нужен тот, кто пойдет по моему следу, чтобы узнать, где меня взяли. Я бы хотела, чтобы этой личностью был ты, так как ты скорее способен вообразить злых демонов, чем полицейские, но беда в том, что мне необходимо поговорить с тобой до часу тридцати.

— А что случится в час тридцать?

— Я пойду одна вниз по Мейн-стрит, прихватив свой шестизарядный кольт.

После нескольких очередных попыток с его стороны узнать, на самом ли деле его помощь так безотлагательна, я заявила, что кладу трубку, и Мюррей согласился встретиться со мной в полдень у редакции за сандвичем.

Прежде чем я покинула офис, я разобрала почту, выбросила все, кроме счета от одного из клиентов, для которого провела финансовые расследования, а затем вызвала приятеля, чтобы заменил дверь моего кабинета. Он сказал, что сделает ее в среду после обеда.

Так как было уже около двенадцати, я направилась на север к Ривер. Воздух сгустился до легкой измороси. Несмотря на ужасные предупреждения Лотти, мои плечи чувствовали себя вполне пристойно. Еще пара дней и, если я выдержу схватку с Густавом Гумбольдтом, я снова смогу начать бегать.

«Геральд стар» размещалась напротив «Санди таймс» с южной стороны Чикаго-ривер. Большинство этих мест уже становятся суматошными, поскольку заполняются претенциозными маленькими ресторанчиками, но у Карла по-прежнему подавали газетчикам непритязательный сандвич. Там было полно киосков, и несколько столиков втиснули в грязное каменное здание на Уоркер, в том месте, где эта улица проходит под эстакадой через реку.

Мюррей примчался через несколько минут после меня — при тусклом освещении в кафе дождевые капли сверкали в его рыжих волосах. Люси Мойнихен, дочь Карла, которая заняла место отца после его смерти, была влюблена в Мюррея. Она провела нас сквозь толпу посетителей и устроила за столиком в глубине зала, задержавшись подле на несколько минут, чтобы перекинуться с Мюрреем парой фраз. У них были общие воспоминания — он проиграл ей на прошлой неделе баскетбольное пари.

Жуя гамбургер, я поведала ему о многом из того, что проделала за последние три недели. При всей своей эксцентричности и самонадеянности Мюррей — внимательный слушатель, который впитывал информацию буквально всеми порами. Говорят, что человек запоминает только тридцать процентов из того, что ему рассказывают, но я бы не отнесла это насчет Мюррея.

Когда я закончила свой рассказ, он сказал:

— Хорошо. Ты влипла. У тебя есть друг детства, который желает, чтобы ты нашла того, кто убил твою подругу, есть молодой Юршак и эта странная химическая компания. И может быть, еще Мусорный король. Будь осторожна, если к делу причастен Стив Дрезберг. Этот мальчик играет наверняка. Я могу узнать, связан ли он с Юршаком, но какое отношение имеет ко всему этому Гумбольдт?

— Хотела бы я знать. Юршак ведет его страхование, что не является таким уж большим преступлением, коли он просто делает на этом денежные махинации, но я не в состоянии узнать, что Гумбольдт делает для Юршака. — Ускользающее воспоминание, которое я пыталась вызвать в своем уме в субботу, всплыло и Опять исчезло.

— Что? — подозрительно потребовал Мюррей.

— Ничего. Мне показалось, что я что-то вспомнила, но я совершенно не могу ухватить это. Но я хочу знать, почему Гумбольдт лжет о Джое Пановски и Стиве Ферраро. Это должно быть что-то действительно важное, потому что, когда я пришла в его офис сегодня полюбопытствовать об этом, меня выдворили какие-то ненормальные обезьяны из его охраны.

— Возможно, ему просто не хочется, чтобы ты вертелась возле него, — нарочно предположил Мюррей. — Бывают времена, когда мне тоже хочется иметь охраняющих меня обезьян, чтобы избавиться от тебя.

Я шутливо стукнула его кулаком, но он перехватил мою руку и на мгновение задержал в своих:

— Давай, Варшавски. Здесь пока еще нет истории. Просто измышления, которые я не могу опубликовать. Почему мы сегодня обедаем вместе?

Я вытащила руку из его цепких пальцев:

— Я веду определенное расследование. Когда я получу какие-то результаты, я, может быть, получу некое представление, почему Гумбольдт лжет, но непосредственно сейчас я иду на встречу с Артом Юршаком-старшим. Я получила главную дубинку, чтобы воздействовать на него, поэтому надеюсь, что он выложит мне все, что знает. Именно в этом и заключается то, чего я хочу от тебя. Если я каким-либо образом исчезну, поговори с Лотти, Кэролайн Джиак и молодым Юршаком. Эти трое могут дать тебе ключ.

— Насколько серьезно ты расцениваешь тот факт, что находишься в опасности?

Я наблюдала, как Мюррей осушил очередную пивную кружку и попросил третью. Он весит двести сорок или двести пятьдесят — и может поглощать все это. Я остановилась на кофе: мне хотелось, чтобы моя голова была ясной на период встречи с Юршаком.

— Серьезнее, чем мне хотелось бы. Кто-то оставил меня помирать в болоте пять дней назад. В пятницу двое из тех же в капюшонах поджидали меня у дверей моей квартиры. А сегодня Густав Гумбольдт сказал нечто странное, словно Питер О’Тул, пытавшийся заставить своих ребят одолеть Бекет. Так что это вполне реально.

Конечно, Мюррею не терпелось узнать о дубинке, которую я собиралась занести над Юршаком, но я твердо решила, что не позволю ему сделать это достоянием публики. Мы спорили до часа пятнадцати, потом я встала, положила пятерку на стол и вышла. Мюррей кричал мне вслед, но я надеялась попасть на автобус прежде, чем он выскочит из кафе и догонит меня.

Сто сорок седьмой автобус уже закрыл двери, когда я сошла с последней ступеньки. Исключительно человеколюбивый водитель открыл их, когда увидел, что я бегу по тротуару, и я успела вскочить на подножку. Арт назначил встречу на два тридцать вместо двух, и я успевала, но мне хотелось удостовериться, что он не появится раньше с неким вооруженным эскортом. Я совсем не знала молодого Арта и не могла доверять ему: он мог и солгать мне о том, что сумел одурачить отца. Или, может, и сам большой Арт не доверяет своему ребенку и не принял во внимание его россказни. На всякий случай я хотела опередить их и обнаружить ловушку.

Я поднялась до Джексон-стрит и прошла три квартала к востоку, дойдя до фонтана. Летом Букингемский фонтан является достопримечательностью прибрежной полосы. В это время года его скрывает зелень деревьев и окружают толпы туристов. Зимой, посреди ковра из опавшей листвы, спящий — воду отключают, — он представляет хорошее местечко для беседы. Немного людей посетило его в тот день, и все, кто там находился, были доступны взору.

Под пасмурным зимним небом Грант-парк обезлюдел. Пустые пакеты из-под картофельных чипсов и битые бутылки из-под виски валялись в опавшей листве, являясь единственными признаками человеческого присутствия. Я отошла к розарию, что был разбит с южной стороны фонтана, присела на постамент одной из статуй, стоявших вокруг. Засунув «смит-и-вессон» в карман куртки, я держала большой палец на предохранителе.

Легкая прохлада стояла в воздухе после полудня. Несмотря на относительно теплый воздух, я ощутила холод от сидения в сырости. Я не надела перчаток, чтобы держать оружие в готовности, но к тому времени, когда появился Юршак, мои пальцы так закоченели, что я сомневалась, смогу ли стрелять.

Около трех пятнадцати на Лейк-Шор-Драйв остановился лимузин, из которого высадился член городского управления со своим напарником. Лимузин двинулся вверх к Монро, где развернулся, и проехал, чтобы остановиться поблизости от фонтана. Когда я удостоверилась, что никто не появился, чтобы держать меня под прицелом, я встала со своего сиденья и вернулась в парк.

Юршак осматривался вокруг, ища своего сына. Он не обратил на меня никакого внимания, пока вдруг не понял, что говорить с ним собираюсь я.

— Арт не смог прибыть, мистер Юршак, он прислал меня. Я — Варшавски. Думаю, вы слышали мое имя от вашей жены. Или от Густава Гумбольдта.

Юршак был одет в черное кашемировое пальто, застегнутое до подбородка. В его лице, оттененном черными волосами, я увидела несомненное сходство с Кэролайн: те же высокие округлые скулы, короткий нос, удлиненная верхняя губа. Даже его фиалковые глаза были такими же, только немного поблекшими с возрастом, но отличались чистой голубизной, которую не часто увидишь. Он казался больше похожим на нее, чем на молодого Арта.

— Что вы сделали с моим сыном? Где вы его держите? — требовательно начал он охрипшим голосом.

— Он пришел ко мне в субботу, опасаясь за свою жизнь… утверждал, будто вы сказали его матери, что он для вас умер, коли позволил мне заполучить отчет, который вы сделали по «Ксерксесу» для «Маринерз рест». Он сейчас в безопасности. Я хочу поговорить с вами не о вашем сыне, а о вашей дочери. Возможно, вы пожелаете сказать вашему спутнику, чтобы он отошел в сторону, пока мы поговорим.

— О чем вы говорите? Арт — мой единственный ребенок! Я требую, чтобы вы отвезли меня к нему немедленно, или я вызову полицию, причем быстрее, чем вы сумеете моргнуть.

Его губы сжались в линию, изобличая упрямство и разгневанность, которую я тысячу раз наблюдала на лице Кэролайн.

Арт был влиятелен в Чикаго еще до того времени, когда я поступила в колледж. Даже без его клики, контролирующей городской совет, нашлось бы достаточно полицейских, обязанных благосклонности Юршака. Любой из них был бы счастлив арестовать меня, если бы он того захотел.

— Вернитесь в памяти на четверть века назад, — тихо сказала я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос не прервался. — Дочери вашей сестры… солнечный полдень… ваша племянница танцует для вас, пока муж сестры на работе. Вы не могли забыть, что вы значили в жизни этих двух девочек.

Выражение его лица, такого же подвижного, как у Кэролайн, сменилось от ярости к страху. От ветра его щеки покраснели, но под этой краснотой проступала посеревшая кожа.

— Прогуляйся, Мени, — сказал он коренастому мужчине, стоявшему рядом с ним. — Иди в машину. Я вернусь через пару минут.

— Если она угрожает вам, Арт, я должен остаться.

Юршак покачал головой:

— Всего лишь кое-какие старые семейные проблемы. Я решил, что это имеет отношение к бизнесу, когда попросил вас с ребятами сопровождать меня. Ступай вперед, сядь в машину, один из нас должен находиться в тепле.

Коренастый мужчина пристально посмотрел на меня. Он, вероятно, решил, что выпуклость в моем кармане создают перчатки или записная книжка, и повернул к лимузину.

— Ладно, Варшавски, чего вы хотите? — прошипел Юршак.

— Целый букет ответов. В обмен на эти ответы я не допущу, чтобы тот факт, что вы соблазнили дочь родственников, которая является вашей племянницей, попал в газеты.

— Вы ничего не можете доказать.

Он не сдавался, но и не пытался уйти.

— Оставим это, — раздраженно сказала я. — Эд и Марта рассказали мне всю историю прошлым вечером. И ваша дочь так похожа на вас, что доказать это будет очень легко. Мюррей Райерсон из «Геральд стар» сделает это в две минуты, если я попрошу его, или хотя бы Эди Гибсон из «Триб».

Я направилась к одной из металлических скамеек, примостившихся в конце аллеи у фонтана.

— Мы должны о многом поговорить. Поэтому вам тоже стоит устроиться поудобней.

Я перехватила его взгляд, направленный на лимузин.

— Даже не помышляйте об этом! У меня оружие, я умею им пользоваться, и если ваши мальчики прикончат меня, Мюррей Райерсон знает, что я пошла на встречу с вами. Садитесь и давайте разберемся со всем этим.

Он пошел за мной, опустив голову, его руки в карманах дрожали.

— Я ничего не признаю. Я думаю, что вы погорячились, но если пресса вонзит зубы в историю, подобную этой, они уничтожат меня одними только косвенными намеками.

Я изобразила подобие очаровательной улыбки:

— Все, что вы должны были бы сделать, это заявить, что я шантажирую вас. Конечно, я предъявила бы фото Кэролайн, а они взяли бы интервью у ее матери и так далее, но вы можете еще сделать попытку. Теперь давайте посмотрим…

У нас так много семейных дел, что коли говорить о них, то даже не знаю, с чего начать. С закладной Луизы Джиак, или с меня, погибающей в трясине Мертвого озера, или с Нэнси Клегхорн?

Я говорила, как бы раздумывая, но продолжала наблюдать за ним краешком глаза. Он, как мне показалось, впал в раздражение при упоминании имени Нэнси, а не Луизы.

— Я знаю! Тот отчет, который вы подготовили для «Маринерз рест» по «Ксерксесу»… Вы играли первую скрипку по вопросам страховки, не так ли? Что они делают — платят вам по большему тарифу, чем положено, чтобы вы могли прикарманить разницу? И какое это будет иметь значение, если кто-то разоблачит вас? Это не погубит вашу репутацию в глазах общественности. Вас обвиняли и в худшем, однако переизбрали снова.

Неожиданно воспоминание, которое ускользало от меня после того, как я поговорила с Кэролайн в субботу, всплыло на поверхность: миссис Пановски стоит в дверях и говорит о своих финансовых бедах и о том, что Джой не оставил никакой страховки. Может быть, он не подписывал контракт. Но «Ксерксесу» было выгодно, подумала я, не обеспечивать страхование жизни. Правда, возможно, дело было в том, что он уже не работал в компании, когда умер, и ему не должны были бы платить. Как бы там ни было, это требовало выяснения.

— Когда умер Джой Пановски, почему его семье не выделили никакой страховки?

— Я не понимаю, о чем, черт возьми, вы говорите.

— Джой Пановски. Он работал на «Ксерксесе». Вы их доверенное лицо по страхованию, поэтому должны знать, почему служащий не получает посмертную страховку.

Неожиданно мне показалось, что его как будто скрутило изнутри. Я бешено соображала, пытаясь развить преимущество натиска постановкой острых вопросов. Но у него был большой опыт в борьбе с критикой. Он мог заявить, что реально у меня на него ничего нет. Он снова обрел равновесие, чтобы держаться бодро и упрямо все отрицать.

— Хорошо. Оставим это. Я могу достаточно быстро все выяснить, если поговорю с курьером или с другими служащими. Давайте вернемся к Нэнси Клегхорн. Она видела вас вместе с Дрезбергом в вашем офисе, и вы знаете, так же как и я, что специальный уполномоченный по страхованию не позволит вам держать лицензию, если вы якшаетесь с шайкой воров.

— Да хватит вам, Варшавски! Я не знал, кто такая ваша Клегхорн, пока не прочитал в газетах, что она покончила с собой. Я имею право разговаривать с Дрезбергом время от времени — он делает много для моего района, а я член городского управления. Я не могу позволить себе быть утонченной дамой, затыкающей нос при запахе гнили. Специальный уполномоченный не станет и раздумывать над этим, не говоря уже о том, чтобы разбираться.

— Поэтому вас не волнует, что станет известно, что вы с Дрезбергом встречались в вашем офисе?

— Докажите это.

Я сказала, зевая:

— А как, вы думаете, я услышала об этом? Конечно, был свидетель. Тот, кто еще жив.

Даже это не потрясло его, и мне не удалось ничего выпытать у него. Когда беседа закончилась, я чувствовала себя не только расстроенной, но и слишком неопытной для недобросовестной сделки. Арт имел куда больше опыта, чем я. Я прямо чувствовала, как говорю, скрипя зубами: «Ну погоди, Блэк Джек, я доберусь до тебя в конце концов!»

Но вместо этого я сказала, что буду с ним в контакте.

Я пошла от него в сторону шоссе. Перебежав через дорогу перед проходившим транспортом, я понаблюдала за ним с противоположной стороны. Он долго стоял, смотря в никуда, затем покачал головой и направился к лимузину.

Я развернула свой автомобиль и поехала к Лотти. Все, чего я добилась от встречи с Юршаком, так это информация, что он занимался махинациями, ведя страхование для «Ксерксеса». А также кое-что еще, очень важное, что отразилось в выражении его лица. Но я так и не поняла, что это было. Мне нужно немедленно выяснить это, прежде чем все те, кто зол на меня, сойдутся сразу все вместе и отправят меня на вечный покой. Безотлагательность предстоящего скрутила мой желудок и заморозила мозги.

На главных улицах деловой части города движение уменьшилось — час пик прошел. В ушах у меня звенела угроза, произнесенная Гумбольдтом этим утром. Я осторожно вела машину в февральском сумеречном свете, пытаясь убедиться, что никто не сел мне на хвост. Я проехала по всему шоссе до Монтроуз и выехала в парк, умышленно резко свернув дважды, убедившись, что за мной не гонятся. Тогда я поехала обратно, к дому Лотти.

Меня не удивило, что я добралась раньше, чем она. Чтобы обслуживать еще и работающих матерей, Лотти вечерами по большей части не закрывала клинику до шести. Я сбегала за продуктами — в благодарность за ее гостеприимство. Я решила приготовить обед и снова затеяла возню с цыпленком, чесноком и оливками, как тогда ночью перед тем, как на меня напали. Я надеялась, что, заняв часть своего ума готовкой, сумею заставить его остаток прорасти идеями. На этот раз я полностью подготовила блюдо и поставила его на слабый огонь — пусть булькает.

Обнаружив, что уже почти семь тридцать, а Лотти еще не вернулась, я начала беспокоиться и подумала, а не позвонить ли мне в клинику или Максу. Неотложные дела могли задержать ее в клинике или в госпитале самое большое на час. Но она могла также стать легкой добычей для тех, кто собирался отомстить мне.

В восемь тридцать, безрезультатно позвонив в клинику и госпиталь, я отправилась на поиски. Ее автомобиль остановился перед домом, как раз когда я запирала входную дверь.

— Лотти! Я уже начала беспокоиться, — воскликнула я, устремляясь ей навстречу.

Она последовала за мной в дом медленной походкой, совсем не похожей на ее обычный проворный шаг.

— Неужели, моя дорогая? — устало спросила она. — Мне следовало помнить, как ты нервничала последние несколько дней. Не похоже на тебя, чтобы ты так терзалась из-за каких-то нескольких часов.

Она была права: это еще один признак того, что я вышла за пределы здравого смысла, занимаясь расследованием. Она неспешно вошла в квартиру, осторожными движениями сняла пальто и методично убрала его в стоявший в коридоре резной ореховый гардероб. Я провела ее в гостиную и усадила в кресло. Она согласилась выпить немного бренди — единственный напиток, который она пила, и то только тогда, когда бывала в сильном напряжении.

— Благодарю, моя дорогая. Это поможет лучше всего. — Она сбросила ботинки, а я нашла ее тапочки, стоявшие около кровати, и принесла ей. — Я провела последние два часа с доктором Кристоферсен. Она нефролог, я говорила тебе. Я показывала ей записи твоей химической компании.

Она прикончила бренди и покачала головой, когда я предложила ей еще порцию.

— Я кое-что предположила, когда заглянула в записи, но хотела, чтобы разъяснения сделал специалист.

Она открыла маленький портфельчик и вынула несколько страниц фотокопий.

— Я оставила записные книжки в сейфе у Макса в «Бет Изрейэль». Они слишком… слишком страшные, чтобы разгуливать с ними по городским улицам, где кто-то может наложить на них лапу. Это результаты, полученные Энн — доктором Кристоферсен. Она говорит, что сможет сделать полный анализ, если потребуется.

Я взяла у нее из рук страницы и увидела ровный мелкий почерк. Она ссылалась на анализы крови, приведенные на страницах записных книжек Чигуэлла, используя для примера данные по Луизе Джиак и Стиву Ферраро. Химический состав крови ни о чем мне не говорил, но выводы в конце страницы были доступны моему пониманию.

Далее в отчете содержались подробные выводы по Стиву Ферраро, умершему от анемии в 1983 году. А затем шло подробное описание токсических свойств ксерсина и доказано, что изменения в составе крови напрямую связаны с его воздействием.

Я прочитала документ дважды, прежде чем отложила его, и испуганно взглянула на Лотти.

— Доктор Кристоферсен проделала большую работу, обзвонила докторов Луизы Джиак и Стива Ферраро, прежде чем сделала все эти выводы. Она была шокирована… совершенно шокирована тем, что узнала. Я назвала ей имена двух пациентов, которых, как я знала, стоит проверить, и она закончила работу после обеда. По крайней мере, в случае с твоей подругой и мистером Ферраро кажется особенно очевидным, что они понятия не имели, что случилось с ними.

Я кивнула:

— Все это крайне отвратительно. Луиза начала ощущать неясные симптомы, но воспринимала их как климакс — в тридцать четыре? — но ведь она никогда не имела никаких сексуальных познаний, чтобы рассуждать об этом. Возможно, что так оно и было. Как бы то ни было, она не хотела болтать об этом на заводе. Большинство из рабочих, так же как и она, исходили из представлений, что все, что касается функций собственного тела, является постыдным и никогда не подлежит обсуждению.

— Но, Виктория! — воскликнула Лотти. — Какой во всем этом смысл? Кто, кроме сумасшедшего, способен так холодно и с каким-то умыслом хранить эти записи и не сказать ни слова никому из вовлеченных в это людей.

Я потерла лоб рукой, рана в том месте, куда меня стукнули, зажила, но я была настолько потрясена, что кровь монотонно пульсировала в голове, словно колотили барабаны в джунглях моего мозга.

— Я не знаю. — Я заразилась беспомощностью Лотти. — Я могу понять, почему они не хотят, чтобы это вскрылось теперь.

Лотти нетерпеливо покачала головой:

— А я — нет. Объясни, Виктория!

— Компенсации. Пановски и Ферраро возбудили иск по компенсационным выплатам, которые, как они были уверены, принадлежат им по праву. Они пытались открыть дело, заявив, что их заболевание явилось результатом воздействия ксерсина. Гумбольдт успешно защитил себя. Как говорит адвокат, который вел их дело, компания имела два весомых оправдания: первое, что оба парня курили и сильно пили, поэтому никто не мог доказать, что их организмы отравлены ксерсином; и второе, похожее на уловку, а именно, что их протест имел место до того, как стало известно о токсичности ксерсина. Именно поэтому…

Мой голос вдруг пресекся. Закавыка с отчетом Юршака для «Маринерз рест» стала поразительно ясна мне. Он помогал Гумбольдту скрывать высокие показатели смертности и заболеваемости на «Ксерксесе», чтобы получить выгодные расценки от держателя страхования. Я могла представить еще пару различных способов, к которым они могли бы прибегнуть в этих целях, но наиболее вероятным казалось то, что они добились выгодного соглашения с «Маринерз рест», чем предлагали своим служащим. Служащим было сказано, чтобы они не рассчитывали на необходимые проверки или на определенные сроки госпитализации. Потом, когда приходили счета, они проходили через доверенное лицо, и он подписывал их и отсылал в страховую компанию. Я обдумала это под разными углами зрения, но эта версия была убедительной. Я встала и пошла на кухню за телефоном.

— Итак, что это, Вик?! — нетерпеливо окликнула меня Лотти. — Что ты делаешь?

Для начала я вытащила цыпленка: я забыла про обед, который, к счастью, оставила на малом огне. Оливки представляли собой обгоревшие комочки, а цыпленок, похоже, пришкварился ко дну сковороды. Определенно не самый удачный рецепт в моем репертуаре. Я попыталась соскрести смесь в мусорный бак.

— Да брось ты это, — раздраженно сказала Лотти. — Просто положи посуду в раковину и расскажи мне все остальное. Компания оспорила дело потому, что они якобы не могут отвечать за болезни тех, кто работал у них до 1975 года, когда была установлена токсичность ксерсина. Так?

— Да, за исключением того, что я не знала ни об этом открытии, ни о том, что 1975, год был критическим. И держу пари, что они заявили, будто понизили концентрацию ксерсина по всем показателям продукции и что отправили свои отчеты в Вашингтон. Те самые отчеты, что Юршак подготовил для Гумбольдта. Но анализ, сделанный ПВЮЧ на заводе, показал более высокие уровни. Мне нужно позвонить Кэролайн Джиак и выяснить…

— Но, Вик, — сказала Лотти, рассеянно отскребая цыпленка со сковороды, — ты все еще не объясняешь, почему они не хотят сказать своим рабочим, что те подвергаются воздействию вредных веществ. Если допустимый уровень не был установлен до семьдесят пятого, то какая разница, что там творилось до этого?

— Страхование, — коротко ответила я, пытаясь найти в телефонной книге номер Луизы. Ее в списке не было. Ворча, я вернулась в комнату, чтобы покопаться в адресной книге, лежавшей в моем чемодане.

Я вернулась на кухню и стала звонить.

— Единственный, кто мог сказать нам определенно, это доктор Чигуэлл, но он сейчас отсутствует. Я не уверена, что смогла бы заставить его говорить, даже если и нашла бы его. Гумбольдта он боится намного больше, чем меня.

Кэролайн ответила на пятом звонке:

— Вик, привет! Я только что уложила маму в постель. Ты можешь немного подождать? Или я перезвоню.

Я сказала ей, что подожду.

— Но ты знаешь, — добавила я Лотти, — теперь эти записи означают банкротство. Не для всей компании, а для деятельности «Ксерксеса». Хороший адвокат хватается за подобный материал, общается со служащими или их семьями, действительно едет в город. Они получат все свои решения по Менвиллу, воспользовавшись прецедентом.

Не удивительно, что Гумбольдт был в отчаянии и решил лично встретиться со мной. Его маленькой империи угрожали полукровки, метисы и мулаты. Фредерик Манхейм был прав: им должно было казаться невероятным, что следователь, начавший выяснение с Пановски и Ферраро, не откопает доказательства по поводу изменений состава крови.

Почему Чигуэлл пытался покончить с собой? Его терзали угрызения совести? Или кто-то угрожал ему судьбой более страшной, чем смерть, если бы он рассказал что-то мне или Мюррею? Люди, которых он подослал в пятницу, могли убить его теперь, если бы решили, что он собирается донести на них.

Я не думала, что мне удастся когда-нибудь выяснить то, что произошло. И я не видела ниточки, которая связывает смерть Нэнси с сильными мира сего. Единственная надежда на то, что те два головореза, которые сидят у Бобби под стражей, признаются, ухитрившись смягчить вину, указав на Гумбольдта. Но я не возлагала на это больших надежд. Даже если бы они и сказали, такие люди, как Гумбольдт, знают слишком много способов выйти сухими из воды, отрицая прямую причастность ко всему этому. Прямо как Генри Второй.

Меня била дрожь. Когда Кэролайн снова взяла трубку, я поинтересовалась, была ли у Луизы книжка, в которой оговорили страховое пособие от «Ксерксеса».

— Ради Бога, Вик, я не знаю, — нетерпеливо ответила она. — Какое это имеет значение?

— Большое, — коротко ответила я. — Это может объяснить, почему убили Нэнси, а также кучу других неприятных мелочей.

Кэролайн вздохнула. Она пообещала, что спросит у Луизы, и положила трубку.

Нэнси должна была бы знать об истинном положении вещей на «Ксерксесе», она ведь контролировала эту область в качестве директора Комиссии по окружающей среде и здоровью в ПВЮЧ. Когда она обнаружила письмо, адресованное «Маринерз рест», и нашла таблицу расценок для компании, то сразу же поняла, что Юршак у них первая скрипка. Но кто мог забрать документы из ее офиса в ПВЮЧ? Однако, возможно, она держала их при себе, готовясь к схватке с Юршаком, а он узнал, что их нашли и часть из них пропала. Но другие-то материалы она оставила в своей машине, а он не искал там.

Перезвонив, Кэролайн сообщила мне, что Луиза думает, будто приносила какие-то листки домой, и ей нужно поискать в своих бумагах. Не подожду ли я, пока она взглянет. Я попросила ее просто найти и оставить их до поры, чтобы я забрала их утром. Она начала засыпать меня вопросами. Не выдержав натиска, я сказала:

— Передай привет Луизе! — Затем я устало повесила трубку под ее негодующие крики.

Мы с Лотти пошли в «Дортмундер» поужинать. Ощущая, что слишком наелись грязи, узнав о чудовищном преступлении, разоблаченном благодаря записным книжкам Чигуэлла, а потому не испытывая приступов аппетита или желания разговаривать.

Когда мы вернулись домой, я связалась с мистером Контрерасом. Молодой Арт сбежал. Старик запер парадную дверь и черный ход, когда повел Пеппи на вечернюю прогулку, но Арт открыл окно и выпрыгнул. Мистер Контрерас был несчастен — он понимал, как разочаровал меня в тот единственный раз, когда я очень нуждалась в его помощи.

— Не беспокойтесь об этом, — искренне сказала я. — Вы не могли следить за ним двадцать четыре часа в сутки. Он пришел к нам за защитой… если она ему не нужна, в конце концов, это его шея. Мы с вами не можем тратить наши жизни, рыская кругом в поисках ножниц, если он сам хочет, чтобы его голова застряла в щели.

Это несколько утешило старика. Однако он все продолжал оправдываться, пока не сумел сменить тему. Ах, как одинока Пеппи, когда меня нет.

— Да, я скучаю по вам обоим! — ответила я. — Даже по вашему стоянию над моей душой, когда мне хочется побыть одной.

Он, довольный, засмеялся на это и повесил трубку, будучи намного счастливей, чем я. Хотя я действительно не осуждала его за побег молодого Арта, я не была уверена, сколько он знает из того, что пыталась выяснить я. Мне не доставляла удовольствия мысль о возвращении Арта к отцу.

В службе ответов мне сообщили, что до меня пытался добраться Мюррей. Я дозвонилась ему и сказала, что еще ничего не прояснилось. Он, конечно, не поверил мне, но у него не было никакого способа уличить меня в неправде.

По ночам мой мозг пребывал в таком оцепенелом и одновременно лихорадочном состоянии, словно меня накачали наркотиками, обрабатывая интенсивно и в течение длительного времени. Трагедия жизни Луизы напоминала о себе в моих снах, где появлялась и Габриела. Она всякий раз резко отчитывала меня на своем итальянском, укоряя за то, что перестала заботиться о наших соседях. Сегодня мне опять приснился этот сон. Я проснулась в пять, заснуть больше так и не смогла, а потому поднялась и вышла на кухню Лотти. Меряя шагами эту кухоньку, я жалела, что рядом нет собаки, что я не в состоянии размяться и пробежаться по воздуху. Еще я думала о том, каким способом заставить Густава Гумбольдта выслушать меня. Лотти присоединилась ко мне, выйдя на кухню около шести. Ее утомленное лицо тоже говорило о бессонной ночи. Она положила свою сильную руку мне на плечо, мягко сжала его и молча пошла варить кофе.

Когда Лотти ушла, спеша к утреннему обходу в «Бет Изрейэль», я направилась на Южную сторону, чтобы не откладывая встретиться с Луизой. Как всегда, она обрадовалась, увидев меня, но выглядела более усталой, чем в прежние мои приезды. Я начала расспрашивать ее, насколько могла мягко и не напрямую, о том, как началась ее болезнь, когда она впервые почувствовала себя плохо.

— Ты помнишь эти анализы крови, которые у вас обычно брали регулярно… старый Чигуэлл… как там его — Чиггер?

Она вдруг засмеялась:

— О, моя дорогая! Я видела, где старый кровопийца пытался покончить с собой. Это передавали по всем телевизионным каналам на прошлой неделе. Он всегда был слабым, незаметным мужчиной и боялся даже собственной тени. Меня не удивляет, что он не был женат. Не найдется женщины, которая захотела бы жить бок о бок с таким жалким ничтожеством, которое и за себя-то не может постоять.

— Что он говорил, когда брал у вас кровь?

— Что это одно из наших преимуществ, как они называли, — ведь фактически каждый год проводились подобные проверки крови и всего остального. Я над этим не задумывалась. Не встречала я таких, которые раздумывали бы над этими вещами. Все было согласовано с профсоюзным начальством, а значит, это было не нашего ума дело. Нас сгоняли в лабораторию раз в год да еще оплачивали нам наши простои, оформляя это как утреннюю смену.

— Они никогда не давали вам на руки никаких результатов? И не пересылали их врачам, к которым вы потом обращались бы?

— Какое там, девочка! — Луиза махнула рукой и закашлялась. — Если бы нам и дали эти результаты, мы никогда не поняли бы, что они значат. Доктор Чигуэлл однажды показал мне какую-то таблицу, и… скажу тебе, эти значки походили на арабские крючочки, для меня это то же самое, что арабская грамота, понимаешь, все эти извивающиеся линии, которые они заносили в мою карту, и… так далее. Это я о том, что значили для меня эти медицинские проверки.

Я заставила себя смеяться вместе с ней и еще немного посидела у ее постели, болтая о разных глупостях. Она, однако, быстро утомилась и заснула на середине фразы. Я сидела подле, пока она спала, и меня терзали упреки Габриелы, являвшейся в моих снах. Какая ужасная жизнь! Вырасти в этой губящей душу семье, быть изнасилованной собственным дядей, отравленной своим работодателем, а потом умирать медленной и мучительной смертью. И тем не менее она не считала себя несчастной. Когда ее выгнали из дома, она была напугана, но не озлоблена. Кэролайн она растила с радостью и даже находила удовольствие в своей свободе, избавившись от опеки родителей. А посему моя жалость к ней была не только неуместной, но и высокомерной.

Наблюдая, как вздымается и опадает чахлая грудь Луизы, слыша ее затрудненное дыхание, я думала над тем, что скажу Кэролайн о ее отце. Не сказать будет сродни пренебрежению к ее личности: я обрету над ней некую власть, на что я не имела права. А если сказать, что казалось мне чересчур жестоким. Заслуживала ли она такого нелегкого знания?

Эти мысли все вертелись в моем мозгу, когда в полдень примчалась Кэролайн, чтобы приготовить перекус для Луизы: чуть-чуть легкой питательной еды и абсолютно без соли. Кэролайн была рада повидаться со мной, но она спешила, вырвавшись в перерыв между двумя заседаниями.

— Ты нашла листки? Я оставила их под кофейником. Я хочу, чтобы ты сказала мне, что тебя так взволновало. Если это касается мамы, я должна знать это прямо сейчас.

— Если бы я точно знала, в каком плане это касается ее, то сказала бы тебе тут же. Но в данный момент я продираюсь через густые заросли.

Я нашла листки и принялась изучать их, пока Кэролайн кормила Луизу. Бумаги эти еще больше сбили меня с толку; все виды услуг, которые регулярно предоставлялись Луизе, а именно: амбулаторное обслуживание, диализ, кислородные маски на дому — не были внесены в список, хотя Луиза получала помощь регулярно. Когда Кэролайн вошла ко мне на кухню, я поинтересовалась, кто оплачивает все это, выразив сомнение, что им вряд ли удастся наскрести столько денег и оплатить задним числом.

— На «Ксерксесе» на самом деле были добры к маме. Они оплачивают все эти счета без разговоров. Если ты не можешь сказать мне, что происходит с мамой, я ухожу. Мне надо в офис. И может быть, я смогу найти кого-нибудь, кто растолкует мне. Возможно, я найму собственного следователя. — И она показала мне язык.

— Попробуй, сестренка. Все частные следователи в городе уже проинформированы, что общение с тобой очень рискованно.

Она посмеялась и ушла. Я оставалась до тех пор, пока Луиза не доела свой скромный ленч и не заснула опять. Приглушив звук у телевизора, я на цыпочках вышла из дома и спрятала запасной ключ под карнизом над задним крыльцом.

Хотела бы я понять смысл проводившихся годами всех этих проверок, причем еще до того, как кто-то окажется заинтересован в возбуждении дела против компании. Скорей всего это связано с махинациями по страхованию, но я не могла уловить прямой связи. Я никого не знала на «Ксерксесе» из тех, кто мог бы дать мне разъяснение. Мисс Чигуэлл могла бы, но мое общение с ней было не слишком тесным и не вполне дружеским. Хотя она сделала для меня все, что могла, поэтому я снова проделала долгий путь до Хинсдейла.

Мисс Чигуэлл находилась в гараже и красила свою шлюпку. Она приветствовала меня в своей обычной отрывистой, резкой манере, но поскольку она пригласила меня на чай, я поняла, что она рада вновь увидеть меня.

Она не имела представления о том, почему на «Ксерксесе» начали делать анализы крови.

— Я только помню, что Куртис волновался на этот счет, поскольку они обязаны были посылать результаты всех этих проверок в какую-то лабораторию, а все отчеты по ним хранили отдельно, присвоив каждому служащему свой номер, и так далее… Именно поэтому он имел собственные записи, по которым расписывал все данные по именам, не утруждая себя запоминанием схемы и нумерации.

Я просидела в обитом ситцем кресле больше часа, съела при этом гору булочек, а она обсуждала со мной, что сделала бы, если бы не смогла найти своего брата.

— Я всегда мечтала поехать во Флоренцию, — призналась она. — Но теперь я слишком стара, как я полагаю. Я никогда не могла убедить Куртиса выехать за пределы страны. Он вечно боялся, что заразится какой-нибудь ужасной болезнью, отравившись водой или едой. Он боялся, что иностранцы обманут его.

— Я тоже всегда хотела побывать во Флоренции. Моя мать родом из маленького городка на юго-востоке страны. Меня оправдывает лишь то, что я никогда не имею на руках достаточной суммы, чтобы заплатить за авиабилет. — Я подалась вперед и убеждающим тоном добавила: — Вы посвятили своему брату большую часть жизни и не обязаны провести ее остаток, ожидая у окна с зажженной свечой. Если бы мне было семьдесят девять, плюс хорошее здоровье и деньги, я уже была бы в аэропорту с чемоданом и паспортом, готовая улететь первым же ночным рейсом.

— Вероятно, вы могли бы, — согласилась она. — Вы храбрая девушка.

Через некоторое время я покинула ее и направилась в Чикаго. Плечи мои снова болели. Беседа с мисс Чигуэлл заняла немало времени. Я могла бы поговорить с ней по телефону, если бы не испытывала удовольствия от встречи с ней, но моя бесплодная поездка в конце длинной недели совсем измучила меня. Может, пора предоставить полиции все, что имею? Я попыталась представить, что я рассказываю Бобби свою историю.

— Понимаете, они делали анализы крови своим служащим, а теперь боятся, что кто-то найдет их и возбудит против них судебное дело за сокрытие того факта, что ксерсин токсичен, да еще настолько…

А Бобби снисходительно улыбается и говорит:

— Я знаю, что ты расположена к старой даме, но, возможно, все эти годы она была недовольна своим братом. Я бы не рассматривал эти записи как нечто очень значительное. Как ты вообще узнала, что это его записные книжки? У нее тоже есть кое-какая медицинская практика. Она могла подделать их, лишь бы досадить ему. Потом он исчезает, и она пытается придать их огласке. Черт возьми…

Да нет, Бобби не захочет пользоваться скверными выражениями, говоря со мной…

— Черт возьми, Вики, может, они слишком сильно поссорились и она стукнула его по голове, а потом запаниковала и сбросила его тело в Солт-Крик. Потом она звонит тебе и сообщает, что он исчез. А ты, как порядочная леди, поверишь в эту историю, причем именно так, как ей надо.

Кто может утверждать, что дело было не так? В любом случае я была совершенно уверена, что Бобби посмотрел бы на это именно так, прежде чем предпринять шаги в отношении такой важной в Чикаго персоны, как Густав Гумбольдт. Я могла бы все рассказать Мюррею, кроме нежелания Бобби пойти по следу Гумбольдта. Мюррей камня на камне не оставил бы от этих людей, возбудив общественность. Но я просто не хотела давать ему факты, которые могли бы вывести его на Луизу.

Я заехала к себе домой, чтобы утешить мистера Контрераса относительно пропажи молодого Арта, а также повидать собаку. Было слишком темно, чтобы я решилась выйти с ней, хотя на ней определенно сказалась нехватка активной жизни, недостаток нагрузки. Впрочем, темень за окном была не главной причиной. Предстояло сначала избавиться от посягательств Гумбольдта — только тогда я смогу спокойно бегать с собакой по утрам.

В поездке я все время проверяла, нет ли за мной хвоста. Слава Богу, никто не следил. До некоторой степени это меня не обрадовало. Возможно, мои приятели поджидают, когда выпустят Троя и Уолли, чтобы выполнить очередное поручение. А может, решили, что обычное нападение не пройдет, и подыскивают какой-нибудь более изощренный и эффектный способ — например, бомба в моем автомобиле или в квартире у Лотти. На всякий случай я припарковалась на некотором расстоянии от ее дома и доехала затем на автобусе.

Я приготовила на обед омлет, причем более удачно, чем это было с цыпленком, ибо на сей раз моя стряпня не подгорела. Однако был ли у него какой-нибудь вкус, я сказать не могу. Я поведала Лотти о своих дилеммах, о том, как выйти на Юршака и Гумбольдта, и сообщить ли Кэролайн, что я нашла ее отца.

Она поджала губы.

— Я не могу советовать тебе относительно Гумбольдта. Тебе придется выработать план. Но насчет отца Кэролайн я должна сказать тебе, по своему опыту, что знать — всегда лучше. Ты считаешь, что это ужасное знание. Да, так оно и есть. Но она не слабая. И ты не смеешь решать за нее, что ей можно, а чего не следует знать. Хотя бы потому, что она может узнать это каким-либо более ужасным способом и от кого-то еще. И потом, она может вообразить что-то куда более ужасное, чем есть на самом деле. Поэтому на твоем месте я сказала бы ей.

Сказанное ею явилось лучшей формулировкой моих собственных мыслей. Я кивнула:

— Спасибо, Лотти.

Мы провели остаток вечера в молчании. Лотти просматривала утренние газеты, маленькие призмочки света отражались в ее очках. Я не делала ничего. Я чувствовала, будто мой мозг упакован в кожаную оболочку — защитное покрытие, не позволяющее новым мыслям вторгаться и мучить меня. То было следствие пережитых страхов. Я подцепила на крючок крупную рыбу, но боялась вытащить гарпун и немедленно атаковать ее. Я с трудом переносила сознание того, что он способен запугать меня, но сознание данной возможности парализовало во мне всякие мыслительные процессы.

Телефон вывел меня из мрачной задумчивости. Один из членов обслуживающего на дому персонала, сотрудник «Бет Изрейэль», не был уверен, что предпринять с роженицей — пациенткой Лотти. Поначалу она давала ему советы, но потом решила, что ей лучше самой принять роды, и уехала.

Вечером в бакалее я купила бутылку виски. Спустя примерно полчаса после того, как ушла Лотги, я налила себе порцию и попыталась ощутить интерес к телевизионным шоу, наблюдая за ужимками Джона Уэйна. Когда около десяти снова зазвонил телефон, я выключила телевизор, будучи уверенной, что звонивший один из подопечных Лотти.

— Квартира доктора Хершель.

— Я разыскиваю женщину по имени Варшавски.

Прозвучал мужской голос, холодный и равнодушный. Последний раз я слышала его, когда мне сказали, что не родилась еще та, которая способна переплыть болото.

— Если я увижу ее, буду рада передать ей сообщение, — ответила я с такой невозмутимостью, на какую только была способна.

— Вы можете спросить, знает ли она Луизу Джиак? — продолжал голос.

— А если она знает? — Мой голос дрожал, несмотря на все усилия. Я не могла контролировать себя.

— Луизе Джиак осталось жить не так уж много. Она может умереть дома в постели. Или сгинуть где-нибудь в лагунах за заводом «Ксерксес». Ваша подруга Варшавски может сделать выбор. Луиза сейчас совершенно спокойна. Все, что вы должны сделать, — это сказать своей подруге Варшавски, чтобы она подъехала и взглянула на нее. Если она сделает это, то миссис Джиак проснется завтра в своей постели, не узнав, что покидала ее. Но если какой-нибудь полицейский увяжется за Варшавски, им придется искать водолазов, которым нравится погружаться в ксерсин, прежде чем этой Джиак смогут устроить похороны по христианскому обряду.

Разговор оборвался.

Я потратила несколько минут на бесполезное самобичевание.

Я была слишком озабочена собой, своей надежной близостью к Лотти и не подумала, что Луиза может оказаться в опасности. Несмотря на то, что я говорила Юршаку, только я знала ее тайну. Если мы обе сгнием, не останется никого, чтобы рассказать об этом, и Юршак улизнет.

Я заставила себя размышлять: что пользы проклинать себя, это не только потерянное время, но и прямой путь сойти с ума. Первой моей мыслью было немедленно отправиться на «Ксерксес». Можно рассчитывать, что за долгую поездку я сумею выработать замечательную стратегию. Я набила вторую обойму и сунула револьвер в карман куртки, а затем нацарапала Лотти записку. Я удивилась, увидев свой почерк. Буквы были такими крупными и неразборчивыми, как всегда.

Уже запирая дверь, я вспомнила одну хитрость, при помощи которой избавились от мистера Контрераса, выманив его из нашего дома несколько ночей назад. Мне не хотелось попасть в ловушку. Я вернулась в квартиру, чтобы удостовериться, что Луиза на самом деле пропала из своего дома на Хьюстон. Никто не подошел к телефону. После нескольких судорожных звонков — первый я сделала миссис Клегхорн, чтобы узнать имена и номера кое-кого из ПВЮЧ, — я выяснила, что Кэролайн вернулась в офис после перерыва около четырех и теперь совещалась с адвокатами коллегии где-то в деловой части города. Мне также сообщили, что заседание, вероятно, продлится до позднего вечера.

Женщина, с которой я разговаривала, знала номер телефона тех, кто ныне проживал в старом доме моих родителей. Они оказались семейной четой по фамилии Сантьяго. Кэролайн дала их номер всем, с кем работала, на случай какой-нибудь крайней необходимости. Когда я позвонила миссис Сантьяго, она любезно сообщила мне, что Луизу увезли в карете «Скорой помощи» около восьми тридцати. Я машинально поблагодарила ее и повесила трубку.

Прошло почти полчаса с тех пор, как я позвонила по последнему номеру. Пора было трогаться в путь. Я хотела подыскать себе компанию, но было бы бессмысленным тащить с собой мистера Контрераса — и для него, и для Луизы. Я перебрала в уме всех друзей, полицейских, Мюррея, но никого из них я не могла попросить разделить со мной такую крайнюю опасность.

Уходя от Лотти, я внимательно осмотрела коридор. Кто-то знал, что я здесь отсиживаюсь, раз они позвонили мне сюда. Они могли пойти более легким путем — просто застрелить меня, когда я буду спускаться по лестнице. Медленно ступая, я кралась вниз, прижимаясь спиной к стене. Вместо того чтобы выйти через парадную дверь, я пошла в подвал, осторожно прошла по темному переходу, стараясь не звякнуть, нащупала один из ключей Лотти, который отпирал двойной замок на двери из подвала. Затем спустилась по аллее до Ирвинг-парк.

Едва я добралась до магистрали, появился автобус. Я сунула руку в карман, чтобы достать свой жетон из-под запасной обоймы, и, пошарив, наконец сумела вытащить его, не явив всему миру свои оружейные запасы. Я стоя проехала восемь кварталов по Ирвинг-парк, не видя вокруг ни пассажиров, ни вечернего города. У Айленд я спрыгнула и добралась до своей машины.

Гудящий мотор автобуса каким-то чудесным образом успокоил меня, сняв напряжение, и я начала соображать.

Если за Луизой прибыла карета «Скорой помощи», то чтобы женщина была совершенно спокойна, они должны были найти доктора. Таким доктором мог быть только один-единственный человек, способный участвовать в этой постыдной операции. А значит, существовал тот, кто мог понять мои трудности, благодаря чему моя просьба разделить со мной риск не являлась бы преступлением. Итак, во второй раз за этот день я выехала с Эйзенхауэр в направлении Хинсдейла.

Клочья тумана поднимались от дренажных канав, тянувшихся по обеим сторонам платной дороги, и наплывали на шоссе. Другие автомобили, словно красные пучки света, вылетали навстречу из-за белой завесы и обретали размытые очертания только в непосредственной близости. Я держала стрелку спидометра на отметке восемьдесят, даже когда перед нами на дорогу опустилась сплошная пелена тумана. Моя машина гудела, двигатель шумно вибрировал, не давая нам беседовать. Время от времени я высовывала руку в окно, чтобы проверить веревки. Они несколько ослабли, но шлюпка оставалась на крыше.

Мы выехали на Сто двадцать седьмую улицу, огибавшую «Ксерксес» с востока, и оказались примерно в восьми милях от завода. Автострады, соединяющей западную и восточную части Чикаго, в этом месте не было. Она лежала где-то южнее.

Было близко к полуночи. Страх и нетерпение настолько сковали меня, что я едва могла дышать. Все мои помыслы сосредоточились на машине, ибо я маневрировала среди транспортных средств, следя за светофорами да еще косясь на проходившие патрульные автомобили. Ведь я держала скорость под пятьдесят на участке дороги, где разрешалось не больше тридцати пяти. Спустя четырнадцать минут после Того, как мы покинули платную дорогу, мы повернули на север, на маленькое шоссе, которое бежало на юг к Стоуни-Айленд.

Теперь мы находились на территории промышленной зоны, являвшейся частной собственностью, но я не могла выключить фары — дорога была в выбоинах и усыпана стеклом. Я приняла решение двигаться вдоль заброшенных заводских строений в надежде, что там, завидев нас, не предупредят ночного сторожа. Вряд ли там есть и собаки. Мы выехали на площадку и остановились перед большой пришвартованной баржей… Я посмотрела на мисс Чигуэлл — она решительно кивнула.

Выйдя из машины, мы старались ступать бесшумно, но работать быстро. Мисс Чигуэлл держала сильную лампу-вспышку с направленным лучом, а я перерезала веревки. Поверх кузова мы заранее накинули шерстяное одеяло, чтобы я могла столкнуть шлюпку без особого шума. Из другого одеяла, положенного теперь на землю, мы сделали приспособление, чтобы дотащить шлюпку до баржи. Мисс Чигуэлл следовала за мной, держа вспышку и неся весла.

Баржа была привязана в нескольких местах к стальным скобам, вогнанным в стену. Мы перевернули шлюпку на бок, и мисс Чигуэлл проворно спустилась по трапу на баржу. Я быстро сбежала за ней. С баржи нам удалось столкнуть шлюпку.

Мы взяли по веслу. Несмотря на возраст, у мисс Чигуэлл был сильный ровный гребок. Я приноровилась к ней, не позволяя себе думать о начавшихся пульсирующих болях в моих заживших плечах. Она решила грести обеими руками, поэтому я держала вспышку, чтобы мы, продвигаясь слева от дамбы, не наткнулись на другие баржи, стоявшие на воде. Мы ориентировались по наименованиям на стапелях. Дамба была залита цементом давным-давно, а названия компаний были написаны большими буквами рядом со стальными перекладинами, которые вели к погрузочным бухтам.

Ночь была тихой. За исключением мягких шлепков наших весел по воде, ничто не нарушало тишину. Но густой туман, насыщенный миазмами реки, стоял над нами, застилая извивы промышленного лабиринта, по которому мы плыли. Время от времени световые пятна от нашей лампы разрывали туман, выхватывая из мрака то гигантскую стальную трубу, то баржу, то балку. Мы были единственными людьми на реке, этакие Ева и ее мать в гротескно пародируемом раю. Мы плыли на север мимо погрузочной площадки «Глоу райт», сталелитейных и изготавливающих проволоку компаний, штамповочных заводиков и цехов по изготовлению инструментов, лавируя между тяжелыми баржами, пришвартованными к заводским причалам. Наконец короткая резкая вспышка лампы высветила двойное «икс» и огромную корону, черневшие в тумане.

Мы убрали весла. Я взглянула на часы: двенадцать минут, чтобы преодолеть примерно полмили. Казалось, что наш путь займет намного больше времени. Я попыталась ухватиться за стальную перекладину, чтобы мы подплыли ближе, осторожно подтянув шлюпку. Мисс Чигуэлл ловкими натренированными движениями привязала фалинь. Мое сердце билось так сильно, что я задыхалась, а она казалась совершенно спокойной.

Мы натянули темные шапочки пониже на лбы и пожали друг другу руки. Ее судорожное пожатие открыло мне, какие эмоции скрывает ее бесстрастное лицо. Я взглянула на часы еще раз, и она спокойно кивнула.

Вынув оружие и спустив предохранитель, я вскарабкалась по трапу. Моя правая рука сжимала револьвер, палец лежал на спусковом крючке. На верхней ступеньке я остановилась и осторожно высунула голову в темной шапочке, помня о том, чтобы только мои глаза возвышались над дамбой. Если я закричу, мисс Чигуэлл предстояло плыть как можно быстрей назад к машине и поднимать тревогу.

Я оказалась на задней стороне той бетонной платформы, где тоже была привязана баржа, когда я в последний раз посетила это место. Нынешней ночью стальные двери, закрывавшие погрузочную бухту, были сдвинуты вместе и заперты на висячий замок. Два пятна света по углам здания разбивали туманный мрак. Насколько я могла судить, никто не ожидал подхода с реки.

Я высунула руку с оружием, положила ее на гребень дамбы и, держа перед собой «смит-и-вессон», подтянулась, а затем перекатилась и упала на землю. Лежа я сосчитала до шести. Следившая за мной мисс Чигуэлл проделала то же самое и, досчитав до шести, начала карабкаться на дамбу. Я едва могла различить в темноте, когда ее голова показалась над краем дамбы. Значит, любой, кто находился от нее дальше, чем я, не заметил бы ничего. Она подождала, сосчитав до двенадцати, как было уговорено, а потом присоединилась ко мне.

Стальные двери оставались в тени, отбрасываемой выступом крыши. Мы двинулись вдоль них, стараясь не задеть, — прикосновение рук или оружия к стали породило бы долгий вибрирующий звук, который прозвучал бы в тишине ночи подобно грому оркестра.

Световые пятна слепили глаза. Вне островков света туман походил на плотный занавес. Пользуясь им как укрытием, мы медленно двинулись в обход к северному концу территории завода, где за глинистой насыпью раскинулась лагуна. Мисс Чигуэлл двигалась абсолютно бесшумно — сказывался опыт безмолвия и выдержки, отличающий женщин, живущих двойной жизнью.

Свернув за угол, мы попали в полосу более плотного тумана. Запахи словно сгустились в воздухе, смрад стал еще тяжелее. В лагунах не было ни огонька. Мы ощущали чье-то присутствие справа от нас, но не отваживались воспользоваться вспышкой. Мисс Чигуэлл ступала рядом со мной, держась за мой шарф, и я чувствовала ее крадущуюся походку. Спустя вечность, измеренную нашими осторожными шагами, медленным переползанием через колеи и канавы, лавированием среди груд металлического лома, мы достигли переднего края территории завода.

Здесь пелена тумана казалась тоньше. Мы притаились за стальными баками и осмотрелись вокруг. Свет горел только у ведущих во двор ворот. После долгого ожидания, всматриваясь, я сумела заметить мужчину, стоявшего у входа. Дежурный охранник или сторож… Машина «Скорой помощи» стояла посреди двора. Хотела бы я знать, там ли еще Луиза…

— Собирается она появиться или нет? — Голос, неожиданно раздавшийся слева, так сильно напугал меня, что я чуть не налетела на стальной бак.

Придя в себя, но продолжая дрожать, я попыталась контролировать дыхание. Мисс Чигуэлл держалась рядом, более бесстрастная, чем когда-либо.

— Прошло чуть больше двух часов. Мы дадим ей еще час. Потом придется решать, что делать с Луизой Джиак. — Второй голос принадлежал моему анонимному телефонному абоненту.

— Она должна сгинуть в лагуне. Мы не можем позволить себе оставлять никаких следов.

Теперь, когда мое сердце унялось и более спокойный ритм биения уже не оглушал меня, я узнала голос первого говорящего — Арт Юршак! Это он предложил утопить Луизу в лагуне, ведомый преувеличенно сильным чувством к своей племяннице.

— Ты не сумеешь, — ответил второй мужчина, произнося слова все так же равнодушно и холодно. — Женщина все равно скоро умрет. Мы просто попросим доктора сделать ей маленький укол и отвезем назад в ее собственную постель. Ее дочь обнаружит, что она умерла ночью.

При упоминании о докторе настала очередь содрогнуться мисс Чигуэлл.

— Оставь эту мысль, — злясь, сказал Арт. — Как ты собираешься вернуть ее в дом, чтобы дочь не заметила? Так или иначе, она узнает, что ее мать увозили. Соседи, вероятно, уже рассказали ей, как это было. Лучше просто избавиться от нее здесь и организовать ловушку для Варшавски где-нибудь в другом месте. Было бы хорошо, если бы они обе исчезли.

— Я сделаю это для тебя, — ответил ровный спокойный голос. — Я избавлю тебя от них обеих и от дочери тоже, если ты захочешь. Но мне будет нелегко сделать это, если ты будешь так отчаиваться, что их убрали. Это было бы неэтично. — Он произнес последние слова без тени иронии.

— Будь ты проклят, я позабочусь об этом сам! — проворчал взбешенный Арт.

— Прекрасно! — раздражаясь, ответил холодный голос. — Любой способ хорош. Ты рассказываешь мне все, что они знают, и я разделаюсь с ними, или ты убиваешь их собственноручно и я принимаю этот вариант. Мне совершенно все равно.

— Лучше пойду посмотрю, как справляется доктор.

Его шаги удалились, оставив гулкое эхо. Он вошел внутрь. Итак, Луизы в машине «Скорой помощи» нет. Вероятно, один из сообщников мужчины с ровным голосом ждет внутри вместо Луизы: они нарочно оставили машину в середине двора, чтобы я направилась прямо туда.

Как пробраться мимо этого с равнодушным голосом, если он стоит у входа? Если я отправлю к нему мисс Чигуэлл в порядке отвлекающего маневра, она погибнет. Я сомневалась, сумеем ли мы взломать дверь или боковое окно.

Неожиданно сам незнакомец решил нашу проблему за нас. Он прогулялся до середины двора и, остановившись, постучал в заднюю часть фургона. Дверцы распахнулись, и приоткрылась внушительных размеров щель. Он стоял, разговаривая с кем-то, кто находился в машине.

Я тронула мисс Чигуэлл за плечо. Она поднялась вслед за мной, и мы бочком медленно прокрались в тени вдоль стены. Мы видели, как дверцы «скорой помощи» снова закрылись и мужчина опять побрел к воротам. Как только он оказался у кабины фургона, я низко пригнулась и рванула за угол ко входу на завод. Шаги мисс Чигуэлл неслышно сопровождали меня. Фургон скрывал нас, подобравшихся к боковому служебному входу, и мы вскоре оказались внутри, не услышав никакого окрика.

Мы стояли на бетонном пороге перед заводской дверью. Скользящий стальной занавес, отделявший производственную зону от главного входа, был заперт, но обычная дверь рядом стояла приоткрытой. Мы поспешно метнулись в проем, мягко прикрыв ее за собой, и оказались в здании завода.

Мы крались на цыпочках, хотя шум вокруг поглощал любые издаваемые нами звуки. Трубы с шипением выпускали столбы пара, содержимое котлов зловеще бурлило. В помещении горели тусклые зеленые лампочки безопасности. Фриц Ланг изобрел это помещение. Мы вот-вот доберемся до конца, нам навстречу выйдут режиссер и смеющиеся актеры. На меня упала капля сконденсировавшегося пара, и я вздрогнула, представив, что меня отравили ксерсином.

Я взглянула на мисс Чигуэлл, которая смотрела прямо перед собой, не обращая внимания на капли, падавшие с потолка, и усердно избегая глазами непристойной надписи, нацарапанной на огромном плакате «Не курить». Внезапно вскрикнув, она подалась назад. Я проследила за ее взглядом и увидела дальний угол помещения. Там на койке-каталке лежала Луиза, по одну сторону от нее стоял доктор Чигуэлл, по другую — Арт Юршак. Они уставились на нас, разинув рты.

Доктор Чигуэлл первым обрел дар речи:

— Клио! Что ты здесь делаешь?

Она решительно шагнула вперед. Я удержала ее за руку, чтобы она не вступила в зону досягаемости Юршака.

— Я пришла искать тебя, Куртис. — Ее голос прозвучал резко и внушительно, сопровождаемый шипением труб. — Ты позволил очень злым людям втянуть себя во все это. Полагаю, ты провел прошлую неделю с ними. Не знаю, что сказала бы мама, увидев тебя, если была бы жива, но думаю, что пришла пора тебе возвратиться домой. Мы поможем Варшавски положить эту несчастную больную женщину в «скорую помощь», а потом вернемся с тобой в Хинсдейл.

Я нацелила револьвер на Арта. Его круглое лицо покрыла испарина, но он, храбрясь, заявил:

— Вы не сможете выстрелить. У Чигуэлла наготове игла, чтобы ввести Луизе лекарство. Если вы выстрелите в меня, ей наверняка смерть, конец!

— Я сражена, Арт, сражена вашими родственными чувствами. Вы впервые увидели свою племянницу спустя примерно двадцать семь лет. Ваша реакция вызвала бы слезы у любого, кто увидел бы вас сейчас.

Арт с отчаянием махнул рукой. Он попытался прокричать что-то, но чувство вины за давно забытый акт кровосмешения, страх разоблачений в глазах других и ярость при виде меня, живой, захлестнули его, и он не сумел произнести что-либо внятное.

— Эта женщина — его племянница? — потребовал ответа мистер Чигуэлл.

— Да, это так, — громко сказала я. — И она даже куда ближе вам, не так ли, Арт?

— Куртис, я не допущу, чтобы ты убил эту несчастную молодую женщину. И если она племянница твоего друга, то абсолютно немыслимо, чтобы ты так поступил. Это было бы безнравственно и совершенно недостойно тебя как продолжателя дела своего отца.

Чигуэлл удрученно посмотрел на свою сестру. Он как-то весь сжался, кутаясь в пальто, руки его повисли, безвольно вытянувшись по бокам. Если бы в тот момент я выстрелила, он ничего не сделал бы Луизе.

Я изо всех сил держала себя в руках, чтобы не кинуться на Арта. И тут увидела, как злоба сменила выражение горя на его лице: он следил за кем-то, появившимся сзади нас.

Не оглядываясь, я схватила мисс Чигуэлл и спряталась с ней за ближайший котел, а выглянув, увидела мужчину в черном пальто, медленно подходившего туда, где мы только что стояли. Я знала его в лицо — видела по телевидению или в газетах, а может, в суде, когда выступала общественным защитником. Но просто не могла вспомнить, кто это.

— Ты упустил момент, Дрезберг, — набросился на него Юршак. — Прежде всего, почему ты пропустил сюда эту суку Варшавски?

Конечно, Стив Дрезберг! Мусорный король. Величественный убийца мелких насекомых, жужжащих вокруг его мусорной империи.

Он заговорил холодным ровным голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки:

— Она, должно быть, пролезла под оградой и вошла, когда мы разговаривали с ребятами. Я поручу им позаботиться о ее машине, когда мы покончим с ней здесь.

— Нас еще не отпели, Дрезберг, — заявила я из своего укрытия. — Слишком большие удачи вскружили тебе голову, и ты стал неосторожен. Тебе не следовало пытаться убить меня тем же способом, что и Нэнси. Ты становишься слабым, Дрезберг. Теперь ты проиграл.

Мои насмешки не задели его. В конце концов, он был дока. Он вытащил левую руку из кармана пальто и навел свой револьвер на Луизу:

— Выходи, девочка, или твоя больная подруга умрет на несколько месяцев раньше. — Он даже не взглянул на меня, считая, что я слишком ничтожна, чтобы заслужить его пристальное внимание.

— Я выслушала тебя и Арта, — отозвалась я. — Вы оба уверены, что она уже почти мертва. Но сначала попытайся взять меня живой, потому что если выстрелишь в нее, то превратишься в мертвое мясо.

Он развернулся так быстро, что я не успела упасть до того, как он выстрелил. Пуля прошла мимо цели — в помещении раздался гул, как в пещере. Мисс Чигуэлл, бледная, но не растерявшаяся, притаилась, лежа на полу рядом со мной. По собственной инициативе она достала ключи из кармана своей куртки и поползла влево, скрытая от посторонних глаз котлом. Я скользнула вправо. Когда я кивнула, она выскочила из-за котла и со всей силой швырнула связку ключей в лицо Дрезбергу.

На мгновение он зажмурился. Краешком глаза я увидела, как мисс Чигуэлл упала, но не могла подойти к ней, оказавшись за спиной Дрезберга. Я выстрелила. Первая пуля пролетела мимо, но когда он обернулся ко мне, я дважды выстрелила ему в грудь. Даже падая, он еще два раза успел выстрелить в меня.

Я подбежала к нему и бросилась, чтобы вырвать у него из рук оружие, но его пальцы цепко сжимали револьвер. Юршак двинулся ко мне, надеясь перехватить оружие Дрезберга, но хотя ярость, захлестнувшая меня, сдавила горло, а глаза застилала туманная пелена, все же я успела выстрелить Юршаку в грудь. Он дико вскрикнул и упал прямо передо мной.

Во время перестрелки Чигуэлл продолжал стоять рядом с каталкой, все еще с опущенными по бокам руками. Я подошла к нему и Ударила по лицу — просто хотела вывести его из ступора. Но ярость настолько переполняла меня, что неожиданно для себя я обнаружила, что бью его снова и снова и не могу остановиться и все кричу, что он предал клятву Гиппократа, ничтожный червяк. Лупя его, я могла бы повалить его на пол, и он присоединился бы к лежащим Юршаку и Дрезбергу, но сквозь ярость я внезапно ощутила, как кто-то рванул и потянул к себе мою руку.

Мисс Чигуэлл подошла ко мне, пошатываясь, за ней по грязному бетону тянулась ниточка крови.

— Он и есть таков, мисс Варшавски. Все, что вы говорили тут, и даже больше. Но пусть он останется живым. Он старый человек и, похоже, уже не сумеет измениться за оставшуюся жизнь.

Я Покачала головой. Я была вымотана и больна. Меня доконали зловоние в заводских корпусах, подлость трех мужчин и своя собственная разрушительная ярость. Горло мне сдавило, и я бросилась за котел, чтобы вытолкнуть из себя все, что накопилось во мне. Вытирая лицо, я повернулась к мисс Чигуэлл. Пуля слегка задела ей предплечье, оставив кровавую бороздку у обожженной плоти, но рана оказалась неглубокой. Я почувствовала некоторое облегчение.

— Мы должны найти комнату, где были бы в безопасности, и позвонить в полицию. Там, во дворе, по крайней мере трое, и нам с вами не справиться сегодня ночью с остальными головорезами. Мы должны поторопиться, прежде чем они хватятся Дрезберга и придут сюда выяснить, в чем дело. Вы способны выдержать еще немного?

Она кивнула и, подмигнув, помогла мне убедить брата показать нам путь к его прежнему кабинету. Я толкала перед собой коляску Луизы. Она была жива, ее дыхание чуть слышно и сопровождалось короткими поверхностными хрипами.

Когда мы оказались по другую сторону запертой двери, я ввезла Луизу в крошечную смотровую рядом с приемным кабинетом. Собрав остаток сил, подтолкнула тяжелый металлический стол к двери, затем опустилась на пол и подтянула к себе телефон:

— Бобби? Это я. Извините за беспокойство, но мне нужна ваша помощь. Серьезная помощь, и как можно быстрее.

Я объяснила, что случилось, стараясь говорить коротко и ясно. Потребовалось еще несколько попыток, чтобы заставить его наконец понять, но даже и тогда он поверил не до конца.

— Бобби! — Мой голос дрогнул. — Вы должны приехать. У меня тут старая женщина с пулевым ранением и Луиза Джиак — ей вкатили какой-то ужасный наркотик; а еще здесь три головореза, которые ломятся снаружи. Вы мне нужны!

Сострадание взяло верх. Он согласился приехать на завод и отдал распоряжение собрать отряд полицейских. Мне больше не потребовалось убеждать его.

Я посидела с минуту, обхватив голову руками. Я хотела только одного — лечь на пол и расплакаться. Вместо этого я заставила себя подняться и сменить полупустую обойму.

Чигуэлл увел свою сестру в смотровую, чтобы обработать ей рану. Я пошла туда взглянуть на Луизу. Когда я стояла над ней, ее дрожащие веки вдруг приподнялись.

— Габриела? — скрипучим голосом выговорила она. — Габриела, мне следовало помнить, что ты не оставишь меня в беде.

Она держала меня за руку до тех пор, пока вновь не погрузилась в сон. Когда ее хватка ослабла, я повернулась к Чигуэллу и сурово потребовала от него:

— Что вы ввели ей?

— Только… только снотворное, — сказал он, нервно облизнув губы. — Только морфий. Она будет долго спать, до следующего дня, вот и все.

Мисс Чигуэлл бросила на него взгляд, полный обжигающего презрения. Казалось, она была слишком измучена, чтобы выразить свои чувства словами. Я установила для нее складную койку, но она продолжала сидеть. Она принадлежала к тому поколению, кто считал неприличным лежать в обществе кого бы то ни было. Она выпрямилась, сидя в кресле, но веки ее опустились, и глаза на бледном лице погасли.

Усталость вкупе с напряженным ожиданием приводили меня в бешенство. Я оглядела свою баррикаду, опять пошла в смотровую, чтобы, прислушаться к хриплому дыханию Луизы, а затем обратно в приемную, чтобы взглянуть на мисс Чигуэлл. Наконец я вернулась к доктору и, приложив свои лихорадочные усилия, попробовала выпытать у него историю произошедшего. В результате услышала недолгий, но весьма неприглядный рассказ. Он так много лет занимался анализами крови на «Ксерксесе», что ухитрился забыть одну мелкую, незначительную деталь: он не ставил людей в известность, что они заболевали. Когда же появилась я с расспросами о Пановски и Ферраро, он испугался. А когда пришли репортеры Мюррея, он и вовсе пришел в ужас. Что, если правда всплывет? Ему грозило не только судебная ответственность за преступную небрежность, но и ужасное унижение в глазах Клио: она никогда не позволила бы ему забыть, что он жил не по жизненным принципам их отца. Это его замечание было единственным, вызвавшим мимолетное сочувствие: беспощадная этика его сестры, должно быть, была невыносима и превращала в ад жизнь бок о бок с ней. Когда его попытка самоубийства окончилась неудачей, он просто не знал, что делать. А потом позвонил Юршак. Чигуэлл знал его со времени своей работы в Южном Чикаго. Юршак пообещал, что если Чигуэлл окажет им услугу — предоставить несложную медицинскую помощь, — то они устроят так, что любые улики против него будут сокрыты.

У него не было выбора, как он тихо пояснил мне, но не своей сестре. Когда он узнал, что им требуется всего лишь, чтобы он ввел Луизе Джиак сильное седативное и присмотрел за ней несколько часов на заводе, он почел за счастье подчиниться. Я не спросила его, что он чувствовал, когда ему предстояло сделать следующий шаг и ввести ей смертельную инъекцию.

— Но зачем?.. — потребовала я ответа. — Во-первых, зачем было записывать все результаты, если вы не собирались давать их служащим?

— Мне приказал Гумбольдт, — пробормотал он, глядя на свои руки.

— Можно было бы предположить это! — не выдержала я. — Но зачем, ради Бога, он говорил вам, зачем все это?

— Это… ах… это, наверное, связано со страхованием, — пробормотал он почти шепотом.

— Говори громче, Куртис. Ты не имеешь права молчать, пока я все не узнаю, поэтому рассказывай скорее, и покончим с этим.

Он искоса взглянул на сестру, но она в полном изнеможении сидела бледная и спокойная.

— Страхование, — подсказала я.

— Мы убеждались, а Гумбольдт знал, что у нас слишком много жалоб на здоровье, слишком много людей простаивали в рабочее время. Поначалу наше страхование здоровья шло по нарастающей, но потом от нас отказалась «Аякс», и мы вынуждены были найти другую компанию. Они изучили ситуацию и сказали, что наши требования слишком высоки.

У меня отвисла челюсть.

— Поэтому вы уговорили Юршака действовать в качестве вашего доверенного лица и фальсифицировать данные, чтобы можно было доказать, что вы подлежите страхованию другим держателем?

— Это был всего лишь способ оттянуть время до тех пор, пока мы не сможем понять, в чем проблема, и устранить ее. Вот тогда-то мы и начали делать анализы крови.

— Что полагалось рабочим компании?

— Ничего. Ни один из больных не удостоился компенсации.

— Потому что их признавали непригодными? — От напряжения у меня ломило виски, а его рассказ все еще не прояснял ситуации. — Но они продолжали работать. Вы же доказывали, что они болели, согласно всем этим данным анализа крови?

— Не совсем, молодая леди. — На мгновение проступила его напыщенная гордость. — Эти данные не выявили причинной связи. Это практически позволяло нам планировать медицинские расходы и вероятную текучесть кадров.

Я была слишком потрясена, чтобы говорить. Слова слетали с его языка так бойко; очевидно, они произносились им сотни раз на заседаниях разных комиссий и перед правлением директоров. Стоило только прикинуть, какова стоимость рабочей силы, если известно, что из такого-то числа служащих столько-то процентов со временем заболеют. Эти утомительные расчеты производились вручную, задолго до появления компьютеров. Потом кто-то подал идею: «Задать жесткие данные — и мы будем знать наверняка».

Чудовищное преступление, замысленное по ранее разработанной схеме, ожесточило меня до неистовства, а отрывистое хриплое дыхание Луизы словно подлило масла в мою пылавшую ярость. Мне хотелось пристрелить Чигуэлла прямо там, где он сидел, а затем помчаться на Золотое побережье и застрелить Гумбольдта. Он подонок. Циничный, бесчеловечный убийца. Гнев волной захлестнул меня, и я заплакала.

— Поэтому ни один из них не получил пособия для приличной жизни или какого-нибудь лечения? И все это только ради того, чтобы сэкономить несколько жалких дурацких долларов для ваших парней?!

— Почему же? Некоторые получали, — пробормотал Чигуэлл. — Причем достаточно приличное пособие, чтобы сдерживать злые языки. Например, эта женщина получала. Юршак сказал, что он знал ее семью, поэтому обязан был проследить за этим.

Я и впрямь могла бы совершить преступление, но мое внимание привлекло какое-то движение мисс Чигуэлл. Мрачное выражение на ее лице оставалось неизменным, но она, очевидно, слушала нас, несмотря на кажущуюся отрешенность. Она попыталась протянуть ко мне руку, но силы ее еще не восстановились, и рука не повиновалась ей. Однако мисс Чигуэлл внезапно проговорила с угрозой в голосе:

— То, что ты объясняешь, слишком отвратительно, чтобы обсуждать, Куртис. Мы завтра поговорим о наших отношениях. Мы не сможем больше продолжать жить вместе после всего этого.

Он снова как-то съежился и ушел в себя, не сказав ей ни слова. Вероятно, он не мог думать ни о чем, кроме последствий сегодняшней ночи и о реально нависшей угрозе ареста и тюрьме. А возможно, и другие ужасные мысли усилили бледность вокруг его рта, выделявшегося на фоне посеревшей кожи. Хотя, впрочем, вряд ли. Не думаю, чтобы он имел достаточное воображение и мог представить, что он на самом деле творил, будучи врачом на «Ксерксесе». Скорее всего он испытал потрясение, сраженный холодностью своей сестры, которая прежде всегда защищала его. Это могло стать для него истинным наказанием и, возможно, причиняло немалую боль.

Измученная, я вернулась в смотровую, чтобы взглянуть на Луизу. Ее поверхностное дыхание оставалось прежним. Она что-то бормотала во сне — похоже, о Кэролайн, — но я не могла разобрать что именно.

Потом послышались выстрелы. Я посмотрела на часы: тридцать восемь минут прошло с тех пор, как я позвонила Бобби. Это, должно быть, полиция. Должно быть. Я напрягла свои усталые мышцы, пытаясь отодвинуть стол от двери. Велев своим подопечным оставаться на местах, выключила свет и, крадучись, отправилась в заводское помещение. Прошли еще пять минут и наконец коридор заполнился мальчиками в голубом. Я вышла из-за котла, за которым пряталась, чтобы вступить с ними в разговор.

Понадобилось некоторое время, чтобы систематизировать факты. Я объяснила, кто я, почему член городского управления лежит в луже собственной крови рядом со Стивом Дрезбергом на заводском полу, что здесь делают Луиза Джиак и Чигуэллы, ну и так далее — словом, вся эта положенная ерунда.

Когда в три часа появился сам Бобби Мэллори, мы начали продвигаться быстрее. Он выслушивал мои тревожные сетования насчет Луизы около тридцати секунд, а потом послал одного из подчиненных, чтобы тот срочно вызвал из департамента «скорую» и чтобы они забрали ее и доставили в «Помощь христианам». Другая «скорая помощь» уже увезла Дрезберга и Юршака в окружной госпиталь. Оба были еще живы, но их будущее продолжало оставаться неопределенным.

В этой неразберихе я улучила минуту и позвонила Лотти, изложив сухие факты о том, что случилось. Я заверила ее, что цела и невредима, и просила не ждать меня, но в глубине души умоляла ее об ожидании.

Прибыла полиция штата. Они предоставили автомобиль, чтобы отвезти Чигуэллов домой. Поначалу хотели отправить мисс Чигуэлл в госпиталь, но она была непреклонна и настояла на возвращении в собственный дом.

Пред тем как появился Мэллори, я сообщила всем, что Юршак заманил Чигуэлла на завод выдумкой о том, что обнаружил полумертвую служащую в помещении. Мисс Чигуэлл не позволила своего брату идти одному поздно ночью, и они попали под перекрестный огонь. Бобби пристально посмотрел на меня, но наконец согласился с моей версией, а коль скоро он обрел некоторую ясность, то и не собирался ничего делать с доктором и его сестрой.

Бобби оставил меня, и я устало опустилась прямо на заводской пол, Привалившись к какому-то столбу и слушая, как он совещается с командиром пятого округа. Голубые блики от форменных курток и отблеск оружейного металла вызвали у меня головокружение. Я закрыла глаза, но не могла выдержать шума производства и удушающего запаха ксерсина. Какой у меня теперь уровень креатина в крови после сегодняшней ночи? Я представила свои почки — кроваво-красные, с черными дырами, из которых сочится ксерсин. Кто-то не слишком бережно потряс меня за плечо. Я открыла глаза. Надо мной стоял сержант Мак-Гоннигал. Его правильное лицо выражало необычный интерес.

— Позвольте вывести вас на воздух. Вам нужно немного освежиться, Виктория.

Он помог мне встать на ноги, и я поплелась за ним к погрузочной бухте. Полиция уже вскрыла стальные двери. Мы направились к реке. Туман поредел, и маленькие желтые точечки звезд проступили в грязных небесах. Воздух здесь был все еще едкий, насыщенный запахом химикатов, но холод сделал свое дело. Я всматривалась в толщу воды, колыхавшуюся внизу, черную и блестящую в лунном свете.

— У вас была слишком опасная ночь.

В голосе Мак-Гоннигала звучала только прямая заинтересованность. Я старалась не помнить, что его обучили на семинаре в Спрингфилде, как надо разговаривать с трудным свидетелем вроде меня. Мне хотелось думать, что он на самом деле взволнован, зная о тех ужасах, через которые я прошла. В конце концов, мы были знакомы друг с другом шесть или семь лет.

— Несколько утомительная, — согласилась я.

— Не хотите ли рассказать мне об этом или желаете подождать лейтенанта?

Что ж, это оставалось его амплуа, полученным на семинаре. Мои плечи поникли.

— Если я все расскажу вам, не придется ли мне потом повторять это Мэллори? Это не та история, которую мне хотелось бы пересказывать более одного раза.

— Вы же знаете полицейских, Варшавски. Мы никогда не удовлетворяемся одним разом. Но если вы расскажете мне в общих чертах прямо сегодня, я гарантирую, что позабочусь, чтобы вас отправили домой, пока осталось еще немного времени для сна.

Возможно, к его профессиональной настойчивости примешивался и какой-то личный интерес. Но недостаточный, чтобы заставить меня сказать всю правду и только правду. Я не собиралась рассказывать о медицинских записях доктора Чигуэлла. И уж точно — сообщать об отношениях Юршака с Луизой.

— Почему вы не позвонили нам? — нетерпеливо спросил Мак-Гоннигал.

— Я не была уверена, что вы справитесь с бесшумным вторжением. Они держали ее здесь, в помещений завода, и просто убили бы, если бы поняли, что окружены. Я хотела прокрасться сюда сама.

— И как вам удалось справиться с этим? У них был выставлен наблюдатель на повороте дороги и еще один парень у ворот. Не будете же вы уверять, что распылили некий аэрозоль в воздухе, чтобы лишить их бдительности и проскользнуть мимо них?

Я покачала головой и кивнула на шлюпку, качавшуюся на воде внизу. Освещенное верхним прожектором лицо Мак-Гоннигала выражало недоверие.

— Вы поднялись по реке в этом суденышке? Да прекратите, Варшавски! Выкладывайте-ка всю правду!

— Это правда, — упрямо ответила я. — Хотите верьте, хотите нет. Со мной была мисс Чигуэлл — это ее шлюпка.

— Мне кажется, вы утверждали, что брат и сестра Чигуэллы пришли сюда вместе.

Я кивнула:

— Я знала, что, если расскажу правду, вы будете держать их с братом здесь всю ночь, а они слишком стары для этого. Кроме того, она получила ранение в руку. Даже если ее только слегка задело, она должна быть в постели еще час назад.

Мак-Гоннигал хлопнул рукой по ящику:

— Вы не вызываете симпатии, Варшавски. Даже полиция способна проявить заботу в отношении пары таких стариков, как Чигуэллы. Не могли бы вы отбросить к чертям свои умонастроения и позволить нам хоть на пять минут выполнить нашу работу? Вас могли убить, а миссис Джиак и ваших более пожилых друзей втянуть в переделку.

— К вашему сведению, — холодно сказала я, — мой отец был патрульным полицейским, и я никогда в жизни не относилась к полиции как к дуракам и свиньям. Как бы там ни было, никто не убит, даже те два куска дерьма, которые заслуживали этого. Вы хотите услышать остальную часть моей истории или настроены подняться на кафедру и еще немного попроповедовать?

Мгновение он сидел подавленный:

— Полагаю, что могу понять, почему Бобби Мэллори взвинчивается с полуоборота при виде вас. Я похвастался, что докажу лейтенанту: более молодой офицер с чувствительным подходом способен поладить с таким свидетелем, как вы, и я выясню все необходимое за пять минут. Выкладывайте конец вашей истории, коли я не могу критиковать ваши методы.

Я закончила свой рассказ. Я сказала, что не знаю, каким образом Чигуэлл связан с Юршаком и Дрезбергом, но они заставили его прийти сюда сегодня ночью и наблюдать за Луизой. А мисс Чигуэлл беспокоилась за брата, поэтому, когда появилась я со своим идиотским предложением подняться по Кэлумет и проникнуть на завод с тыла, она ухватилась за этот шанс.

— Я знаю, что ей семьдесят девять, но гребной спорт был ее хобби, когда она была еще ребенком. Она уверена в себе и великолепно работает веслами. Мы добрались сюда и улучили счастливое мгновение: Юршак скрылся в помещении завода, а Дрезберг пошел проверить людей в машине «Скорой помощи». Кто там был? Да те, кто стрелял в ваших парней, когда вы появились.

— Нет, там был дежурный, — пояснил Мак-Гоннигал. — Он пытался предотвратить вторжение. Кто-то дал ему в живот.

Неожиданно я вспомнила, что Кэролайн Джиак не знает, где ее мать. Я объяснила проблему Мак-Гоннигалу.

— Она, вероятно, добралась уже до мэра. Я хотела бы позвонить ей, если бы мы вернулись в один из офисов.

Он покачал головой:

— Полагаю, вы достаточно набегались за этот вечер. Я отправлю к ней домой человека в форме, и она сможет получить сопровождение в госпиталь, если захочет. А вас отправлю домой.

Я обдумала это. Я охотно не встречалась бы с Кэролайн в такую напряженную ночь.

— Не можем ли мы добраться до моего автомобиля? Он стоит ниже, на Стоуни, примерно в полумиле отсюда.

Он достал свою переносную рацию и вызвал офицера в форме — мою сопровождающую Мэри Луизу Нили. Она изящно отдала честь, но, я заметила, с любопытством ела меня глазами, ибо, в конце концов, ей было присуще все человеческое.

— Нили, я хочу, чтобы вы отвезли меня и мисс Варшавски вниз по дороге, где мы пересядем в ее машину, а затем поедем на Хьюстон по адресу, который она даст.

Он объяснил ситуацию с Кэролайн и Луизой.

Офицер Нили с энтузиазмом кивнула: это был шанс проявить себя в ходе особого задания, чтобы отличиться среди многих. Несмотря на то, что она была просто дежурным водителем, это давало ей шанс произвести впечатление на вышестоящего сотрудника мужского пола. Она поплелась за нами, когда Мак-Гоннигал пошел доложить Бобби, что мы намерены предпринять.

Бобби неохотно согласился — он не собирался одергивать своего сержанта в моем присутствии и перед офицером в форме.

— Но ты расскажешь мне все завтра; нравится тебе это или нет. Ты слышишь?

— Да, Бобби. Слышу. Только подождите до обеда. Я буду более контактной, если немного посплю.

— Хорошо, принцесса. Ты работаешь частным образом, когда тебе хочется, и оставляешь полицейским разгребать мусор. Ты дашь мне знать, когда я должен быть готов, чтобы выслушать тебя?

Голова моя снова закружилась. Я перешагнула тот предел переутомления, за которым у меня могли начаться галлюцинации, если бы не соблюдала осторожность. Поэтому последовала за Мак-Гоннигалом и Нили, не попытавшись ответить Бобби.

Когда офицер Нили высадила нас у моей машины, я молча выудила из кармана ключи и отдала их Мак-Гоннигалу. Мы пересели, и он развернул автомобиль на изрезанном колеями дворе, а я откинулась на пассажирском сиденье, установив его почти горизонтально.

Была уверена, что тут же засну, но образы этой ночи продолжали будоражить мой ум. Не тихое путешествие вверх по реке Кэлумет — оно уже слилось с сюрреалистическим миром полузабытых снов, — а Луиза, лежащая на каталке в недрах завода, и холодное безразличие Дрезберга, и ожидание полиции в кабинете Чигуэлла. Тогда я не испугалась, но теперь всплывавшие из памяти картины вызывали у меня дрожь. Я попыталась вдавить ладони в сиденье, чтобы унять эту дрожь.

— Это последствия шока, — раздался в темноте бесстрастный голос Мак-Гоннигала. — Не стыдитесь этого.

Я вернула сиденье в вертикальное положение.

— Безобразие! — сказала я. — Причины, по которым Юршак собирался сделать это, — ужасны, и Дрезберг вовсе не человек. Он бесчувственная смертоносная машина. Если бы только они оказались парой подонков, набросившихся на меня в аллее, я бы не чувствовала сейчас того, что испытываю.

Мак-Гоннигал протянул руку и нашел мою левую. Он успокаивающе сжал ее, но ничего не сказал. Через минуту его пальцы затекли, он убрал руку и сосредоточился, поворачивая на автостраду Кэлумет.

— Хороший следователь воспользовался бы вашим утомлением и заставил вас объяснить, какие такие ужасные причины были у Юршака.

Я взяла себя в руки, стараясь беречь жизненные силы. Никогда не говори не подумав — кардинальное правило для моих клиентов тех дней, когда я была общественным защитником: сначала полицейские мучают вас, потом проявляют к вам некоторую симпатию, а потом заставляют вас признаться.

Мак-Гоннигал пытался разогнать мой «шеви» до восьмидесяти, но когда дошел до семидесяти, двигатель начал вибрировать.

— Я ожидал, что у вас наготове какая-то тайная история, — продолжал он, — и действительно было бы полицейской жестокостью заставлять вас продолжать рассказ, когда вы так измучены.

После этих его слов искушение рассказать ему все, что мне известно, стало почти непреодолимым. Я заставила себя наблюдать за пейзажем, открывавшимся из каньонов по обеим сторонам автострады, лишь бы избавиться от видения: рассеянный взгляд Луизы, спутавшей меня с Габриелой.

Мак-Гоннигал не заговаривал снова до тех пор, пока мы не миновали выезд из Лупа, и только потом спросил адрес Луизы.

— Вы не хотели бы вернуться со мной на Джефферсон-парк? — неожиданно спросил он. — Выпить бренди, расслабиться?

— Желаете выведать все мои секреты в постели после второй рюмки? Нет. Не огорчайтесь — предполагалось, что это шутка. Вы просто не сумели бы разговаривать в темноте.

Это прозвучало вызывающе, но меня ждала Лотти, она беспокоилась, и я не могла оставить ее в неведении. Я постаралась объяснить это Мак-Гоннигалу:

— Она — одна из тех, кому я никогда не лгу. Она… не то что моя совесть, а просто человек, который помогает мне увидеть, кто я есть на самом деле.

Он не отвечал до тех пор, пока не выехал с Кеннеди на Ирвинг-парк.

— Да, понимаю. Мой дедушка был такой же. Я пытался представить себя в вашей ситуации, когда он не ложился спать из-за меня. Я тоже обязан был вернуться.

Этому не учили ни на каких семинарах в Спрингфилде. Я спросила его о дедушке. Он умер пять лет назад.

— За неделю до того, как меня повысили по службе. Я был как помешанный, чуть не ушел в отставку — почему они не повысили меня, когда он был еще жив и мог бы порадоваться этому. Но потом я услышал его слова: «Как ты думаешь, Джонни, Бог правит Вселенной, помня о каждом из нас?» — Он рассмеялся себе под нос. — Вы понимаете, Варшавски, я никогда не говорил этого ни одному человеку.

Он остановился перед домом Лотти.

— Как вы доберетесь домой? — спросила я.

— Хм… вызову бригадный автомобиль. Они будут рады получить предлог, чтобы покинуть дежурство в ходе волнений в Аптауне и ради шанса подвезти меня.

Он передал мне ключи. В свете люминесцентных ламп я могла видеть, что его брови вопросительно поднялись. Я подалась к сиденью водителя, обняла сержанта и поцеловала. От него пахло кожей и потом — человеческие запахи, которые заставили меня прильнуть к нему. Мы посидели так несколько минут, но пепельница упиралась мне в бок, и я отодвинулась.

— Благодарю за поездку, сержант.

— Мне было приятно, Варшавски. Мы служим и оберегаем, вы же понимаете…

Я пригласила его подняться и вызвать бригадный автомобиль от Лотти, но он сказал, что сделает это с улицы, ибо ему необходим свежий ночной воздух. Он понаблюдал, как я отпираю замки на входной двери, потом помахал мне и ушел.

Лотти была в гостиной, все еще в черной юбке и свитере, — в том виде, как вернулась из госпиталя семь часов назад. Она листала страницы «Гардиан», проявляя лишь видимость интереса к экономическим бедам шотландцев. Увидев меня, она мгновенно отложила газету.

Зарывшись головой в ее объятия, я почувствовала себя как дома и обрадовалась, что решила вернуться сюда, вместо того чтобы идти с Мак-Гоннигалом. Когда она помогла мне умыться и напоила горячим молоком, я рассказал ей ночную историю про необычную поездку по реке, про свои страхи и неукротимое мужество мисс Чигуэлл. Она очень расстроилась, что Чигуэлл предал клятву медиков. Лотти знала, что существуют безнравственные врачи, но никогда не могла слушать об этом.

— Хуже всего было, когда Луиза проснулась и подумала, что я Габриела, — сказала я, когда Лотти вела меня в свободную комнату. — Я не хочу возвращаться опять в Южный Чикаго, чтобы разгребать беды за Джиаками, как это делала некогда моя мать.

Опытными руками медика Лотти сняла с меня одежду.

— Несколько поздно беспокоиться об этом, моя дорогая. Именно этим ты и занималась последний месяц.

Я скривилась: возможно, было бы лучше, если бы я пошла с сержантом.

Лотти укрыла меня. Я заснула еще до того, как она выключила свет, и тут же погрузилась в сны о безумной лодочной прогулке, карабканье по утесам, пока тебя, пикируя, атакуют стервятники, о встрече с Лотти, поджидавшей на вершине, чтобы заявить: «Несколько поздно беспокоиться об этом, не так ли, Вик?»

Проснувшись в полдень, я не почувствовала себя отдохнувшей. Мне хотелось лежать так бесконечно и уплывать во сне, пока Лотти не вернется домой и не позаботится обо мне. Последние несколько недель лишили меня всяких способностей находить удовольствие в том, что делается ради жизни. Да и есть ли в самом деле причины, чтобы продолжать ее?

Если бы я унаследовала от своей матери умение мечтать, я относилась бы к поколению Джералдин Фаррар, разделявшей свои сокровенные моменты с Джеймсом Левайном на концертной сцене. Попыталась представить, на что бы это было похоже, если бы я оказалась талантливой, уверенной и здоровой. Если бы кто-то вроде Густава Гумбольдта устроил за мной слежку, у меня был бы свой пресс-агент, который быстренько состряпал бы несколько заметок для «Таймс» и поставил в известность полицейского инспектора, который, как предполагалось, должен быть моим любовником, чтобы сбить его с ног.

А когда бы я уставала, какая-то другая личность шла бы, пошатываясь, на распухших ногах, в ванную, чтобы подставить свою голову под струю холодной воды. Она осуществляла бы за меня телефонные звонки, выполняла бы мои поручения, терпела бы отвратительные лишения ради меня. И если бы у меня появилось время, я любезно поблагодарила бы ее…

Но так как подобный самоотверженный двойник отсутствовал, я запросила свою службу ответа. Один раз звонил мистер Контрерас. Мюррей Райерсон оставил семь сообщений, одно выразительнее другого. Я не хотела говорить с ним. Никогда. Но со временем он мог понадобиться мне, и я решила тут же покончить с этим. Я застала его на совещании в городском управлении, где он и выпустил весь свой пар.

— Я уже имел с тобой дело, Варшавски. Ты не можешь рассчитывать на помощь прессы, не раскрыв определенных вещей со своей стороны. Борьба в Южном Чикаго стара как мир: У электронщиков это уже было. Я выручу тебя, если ты пообещаешь, что дашь мне эксклюзив.

— Заруби себе на носу, — грубо ответила я, — на этот раз ты не выяснил для меня ничего. Ты перехватил у меня инициативу, а вернул мне ноль. Я привела тебя к финишу, а теперь ты кипятком писаешь. Единственная причина, по которой я вообще звоню тебе, так это стремление сохранить связи на будущее, ибо, поверь, я не слишком заинтересована в разговоре с тобой в данный момент.

Мюррей начал орать, но его чутье истинного газетчика победило. Он притормозил и стал задавать вопросы. Я подумала было, не описать ли ему полуночное путешествие по туманной, едко смердящей Кэлумет или свое страшное состояние души, наступившее после разговора с Куртисом Чигуэллом. Но я не хотела оправдываться перед Мюрреем Райерсоном. Вместо этого я сообщила ему все, что рассказала полиции, дополнив это ярким описанием схватки у котлов с растворителем. Он хотел отправить фотографа на «Ксерксес» и чтобы я показала, где стояла, а потом Долго негодовал по поводу моего отказа.

— Ты — долбаный вампир, Райерсон, — сказала я. — Ты принадлежишь к тому типу ребят, которые спрашивают у жертв катастрофы, что они чувствовали, когда увидели, что их мужья и дети погибли. Я не собираюсь снова тащиться на завод, даже если бы мне дали за это Нобелевскую премию. Чем скорее я забуду это место, тем счастливее буду.

— Хорошо, святая Виктория, иди накорми голодных и обогрей больных. — Он хлопнул трубку.

Все еще ощущая тяжесть в голове, я пошла на кухню и приготовила кофе. Рядом с кофейником Лотти оставила записку, написанную ее тонким четким почерком: она выключила телефон до того, как ушла, но звонили Мюррей и Мэллори. О Мюррее я уже знала, а у Бобби хватило милосердия не гоняться за мной, оставив одно сообщение. Я подозревала, что тут вмешался Мак-Гоннигал, и была ему благодарна.

Я пошарила в холодильнике, но не заинтересовалась никакой диетической пищей Лотти. В конце концов я уселась за кухонный стол, попивая кофе. Сидя на кухне, я позвонила Фредерику Манхейму:

— Мистер Манхейм, это Варшавски, детектив, которая приходила к вам несколько недель назад по поводу Джоя Пановски и Стива Ферраро.

— Я помню вас, мисс Варшавски. Помню все, что связано с этими мужчинами. Был весьма огорчен, прочитав о нападении на вас на прошлой неделе. Это как-то связано с «Ксерксесом»?

Я откинулась в кресле, пытаясь найти удобное положение, чтобы облегчить участь моих больных мышц.

— По странному стечению обстоятельств — да. Что вы думаете о получении кучи материалов, намекающих, что «Гумбольдт, кэмикел» знала о токсичном влиянии ксерсина задолго до тысяча девятьсот пятьдесят пятого года?

Долгое время он молчал, потом осторожно сказал:

— Это не ваша идея так шутить, мисс Варшавски? Я знаю вас недостаточно хорошо, чтобы понять, что вам тут кажется смешным.

— Поверьте, никогда не была менее расположена смеяться, чем сейчас. Я столкнулась с таким проявлением цинизма, что каждый раз, когда думаю об этом, буквально исхожу яростью. Моя давняя соседка по Южному Чикаго сейчас умирает. Ей сорок четыре года, но она выглядит как пережившая страшную войну старуха. И что я действительно хочу знать, мистер Манхейм, так это готовы ли вы организовать и вести расследование во имя сотен бывших служащих «Ксерксеса». Возможно, также и нынешних. Вы должны серьезно подумать об этом. Это займет у вас десять месяцев жизни. Вы не сможете заниматься этим в одиночестве у себя в кабинете. Вам придется нанять специалистов, подключить различные ассоциации и юридический персонал среднего уровня. Вы неизбежно столкнетесь с ярыми охотниками, которые захотят обезвредить вас, ибо почувствуют грядущую расплату за сокрытие фактов.

— В вашем изложении это звучит заманчиво, — успокоенный, засмеялся он. — Я говорил вам об угрозе, которую услышал, когда готовился к апелляции. Не думаю, что у меня есть особый выбор. Я имею в виду, что не знаю, как смогу ужиться со своей совестью, если, получив теперь шанс выиграть это дело, я пройду мимо, чтобы только не лишиться своей спокойной практики. Когда я получу от вас эту кипу бумаг?

— Сегодня вечером, если сможете приехать на Северную сторону. В семь тридцать. Хорошо?

Я дала ему адрес Лотти.

Когда он повесил трубку, я позвонила Максу в госпиталь. После нескольких минут обсуждения моих рискованных приключений, о которых уже сообщили вкратце утренние газеты, он согласился скопировать документы Чигуэлла. Когда я сказала, что подъеду к нему в конце дня, он вежливо запротестовал: ему доставит удовольствие привезти их к Лотти ради меня.

После всего этого я уже не могла откладывать разговора по душам с Бобби. Я застала его по телефону в центральном округе и договорилась встретиться с ним в час. У меня было время отмокнуть в ванне, чтобы расправить свои больные плечи, и позвонить мистеру Контрерасу, заверив его, что я жива, в относительном порядке и вернусь домой утром. Он пустился в долгие взволнованные объяснения, что почувствовал, когда увидел утренние новости. Я мягко перебила его:

— У меня встреча с полицией. Непременно надо связаться с ними сегодня, но завтра мы с вами устроим поздний завтрак и все нагоним…

— Звучит хорошо, куколка. Французские тосты или оладьи?

— Французские тосты.

Я не могла удержаться от смеха. В Главное полицейское управление я заявилась в относительно веселом настроении, способная выдержать натиск Бобби.

Его гордость была уязвлена тем, что я поймала Мусорного короля. Дрезберг водил полицию за нос в течение многих лет. Мэллори был бы обижен, если бы какой-нибудь частный детектив укокошил Дрезберга по всем правилам. Но то, что этим следователем оказалась я, настолько вывело его из равновесия, что он продержал меня в деловой части города до четырех.

Он допрашивал меня сам, а офицер Нили вела записи. Потом пригласил людей из отдела по борьбе с организованной преступностью в сопровождении сотрудников из подразделения специального назначения и завершил дело беседой с двумя агентами ФБР. К тому времени моя усталость достигла полного апогея.

Я засыпала между вопросами и с трудом вспоминала, что раскрыла, а что решила оставить при себе. На третий раз агенты ФБР были вынуждены растолкать меня, чтобы я проснулась, и приняли решение, что провели время достаточно хорошо, убедив затем Бобби отправить меня домой.

— Да, полагаю, что мы получили все, что рассчитывали получить, — сказал он.

Дождавшись, когда Нили покинула кабинет, Бобби раздраженно спросил:

— Что ты сделала с Мак-Гоннигалом прошлой ночью, Вики? Он предельно ясно дал понять, что не собирается присутствовать, пока я не поговорю с тобой.

— Ничего, — ответила я, поднимая брови. — Он просто озверел или не может выносить моего присутствия.

Бобби разозлился:

— Если ты попытаешься выставить какие-то обвинения против Джона Мак-Гоннигала, который является одним из лучших…

— Цирцея, — поспешно отрезала я. — Она превращала мужчин в свиней. Полагаю, ты подумал о чем-то в этом роде.

Глаза Бобби сузились, но он лишь сказал:

— Иди домой, Вики. У меня нет сил воспринимать сейчас твой юмор.

Я была уже у двери, когда он выпустил свое последнее едкое замечание:

— Насколько близко ты знакома с Роном Каппельманом?

Он спросил это как бы между прочим, но я мгновенно вспомнила об осторожности. Я обернулась, чтобы взглянуть ему в глаза и все еще держа руку на дверной ручке.

— Я разговаривала с ним три или четыре раза. Мы не любовники, если это то, о чем ты спрашиваешь.

Серые глаза Бобби в упор изучали меня.

— Ты знаешь, что Юршак сделал ему несколько одолжений, когда он подписал согласие работать адвокатом в ПВЮЧ?

Я почувствовала, как внутри у меня что-то опустилось.

— Каких одолжений?

— Ну, например, открыл ему путь для полного обновления деятельности. Что-то в этом роде.

— А что взамен?

— Информация. Ничего неэтичного. Он не стал бы компрометировать своего клиента. Просто сообщал члену городского управления, что им следует предпринять. Или что собирается сделать одна хорошенькая женщина… какой-нибудь частный следователь вроде тебя.

— Понятно. — Мне потребовалось усилие, чтобы выговорить это ровным голосом. — Как вы узнали все это?

— Юршак многое рассказал этим утром. Нет ничего сильнее страха смерти, когда хочешь заставить кого-то говорить. Конечно, суд выяснит это — ведь информация получена под давлением. Но думай, кому и что говоришь, Вики. Ты изящная девушка… изящная молодая леди. Я даже согласен, что тобою проделана хорошая работа. Но полагаешься ты только на себя. И просто не можешь делать работу, за которую платят полицейским.

Я была слишком измучена и расстроена, чтобы спорить. И настолько плохо чувствовала себя, что даже думать не хотелось, что Бобби не прав. Мои плечи поникли. Я с трудом дотащилась по длинным коридорам до парковки и поехала к Лотти.

Когда я добралась до Лотти, Макс был уже там. Я так упала духом после разговора с Бобби, что предпочла бы избежать встречи с Манхеймом. На что способен человек, в конце концов? До того как он появился, я лишь успела объяснить Лотти, кто такой Фредерик Манхейм и почему я пригласила его. Его круглое лицо с торжественным выражением раскраснелось от волнения, но, вежливо обменявшись рукопожатиями с Максом и Лотти, он предложил бутылку вина. Это был «Гранд ларош» семьдесят восьмого года. Макс поднял брови, отдав тем самым должное подношению, посему я предположила, что это бутылка хорошего вина.

Пока мы разговаривали на кухне, моя поколебленная было уверенность в себе начала воскресать. В конце концов, я ведь все время не забывала о Роне Каппельмане. Это не мое упущение. Бобби просто жаждал посадить меня на вертел, мстя за то, что я остановила Стива Дрезберга, когда он сам и тысячи его подчиненных были не способны поймать его.

Пока Макс с благоговением открывал вино, выжидая, когда оно выдохнется, я взбивала омлеты. За едой, разместившись у кухонного стола Лотти, мы говорили на общие темы: вино было слишком первоклассным, чтобы осквернять принятие его рассуждениями о ксерсине.

Однако потом мы перешли в гостиную. Я изложила историю, вводя в курс дела Макса и Манхейма. Лежа на кушетке, я сообщила, что узнала от Чигуэлла, как они делали анализы крови, когда заметили, как повысился уровень заболеваемости еще в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году.

— Вы убедились бы в этом, если бы говорили с «Аякс». Они вели страхование жизни и здоровья на «Ксерксесе». Я знаю, что заводские обратились к «Маринерз рест» в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, чтобы доказать, какие они безупречные. Но хорошо бы выяснить, почему в «Аяксе» забыли о пятидесятых. Вам, возможно, тайно подсунули какую-то ложную информацию о том, почему они решили проверять кровь.

Манхейм, слушавший меня лежа на полу, уперевшись локтями в ковер, был, естественно, очень заинтересован тем, что находится в записных книжках Чигуэлла. Лотти набросала для него кое-какие выборочные данные на листочке, но предупредила, что он должен привлечь для консультации специалистов.

— Я всего лишь гинеколог, понимаете. Поэтому говорю вам только то, что узнала от доктора Кристоферсен. Вам понадобится много людей — специалистов по крови, хороших урологов. И, кроме всего прочего, вам понадобится бригада врачей из профессионального здравоохранения.

Манхейм рассудительно кивал, слушая эти советы. Его розовые щеки херувима постепенно становились все более красными, пока он заполнял какие-то юридические бумаги. Время от времени он задавал мне вопросы о заводе и служащих.

Наконец Лотти положила конец обсуждению — ей надо было рано вставать, а я была для нее своеобразной пациенткой и, по ее мнению, уже не годилась еще для одной ночной встречи и так далее. Манхейм неохотно поднялся.

— Я не собираюсь ничего предпринимать в спешке, — предупредил он. — Хочу дважды проверить данные, найти лабораторию, которая проводила для них работу с кровью, и все такое прочее. И намерен проконсультироваться со специалистом по законам об охране окружающей среды.

Я подняла обе руки:

— Теперь это ваше детище. Делайте с ним что хотите. Вам просто следует не упускать из виду, что Густав Гумбольдт не намерен отдыхать задрав ноги, пока вы собираете факты. Насколько мне известно, он уже нашел способ прижать лабораторию. Вы же не хотите упустить последний шанс?

Манхейм немного подумал и помимо воли ухмыльнулся:

— Я потерял достаточно времени, отсидев задницу в Беверли. И не могу отказаться от этого, пока вы согласны хоть иногда оказывать мне моральную поддержку.

— Да, конечно. Почему бы и нет? — согласилась я насколько могла бодро. — Мне не нужны щупальца из Южного Чикаго, тянувшиеся к моему горлу.

Когда Манхейм ушел, я отправилась спать, а Макс остался в гостиной с бутылкой бренди. Лотти пришла спустя минуту, после того как я почистила зубы, чтобы сказать, что, пока я была в полиции, звонила Кэролайн.

— Она хотела, чтобы ты позвонила ей. Но так как она злилась и была довольно груба, я подумала: пусть подождет в наказание.

Я усмехнулась:

— Это моя Кэролайн. Она сообщила что-нибудь о Луизе?

— Я так поняла, что после тяжелого испытания с ней ничего особенного не случилось. Спи спокойно, моя дорогая.

Когда я встала утром, ее уже не было. Я бесцельно слонялась по кухне, попивая кофе. Затем начала делать тосты, но вспомнила о своем обещании позавтракать с мистером Контрерасом. Я медленно собрала приготовленную с вечера сумку. Чем дольше я оставалась у Лотти, тем меньше мне хотелось следить за собой. Пора было уходить, пока меня не одолела непобедимая душевная вялость.

Из уважения к утонченной душе Лотти я сняла постельное белье с кровати для гостей и завязала его в узел вместе с полотенцами, которыми пользовалась. Затем написала записку, пояснив, что увожу все домой, чтобы выстирать. Насколько могла, я устранила и все другие признаки моего присутствия в этом доме и направилась на Расин.

Удовольствие мистера Контрераса при виде меня можно было сравнить разве только с радостью его псины. Пеппи подпрыгнула, норовя лизнуть меня в лицо, ее золотистый хвост так и мелькал, ударяя о дверь. Мой сосед взял у меня узел с бельем:

— Это вещи Лотти? Я их постираю, куколка. После завтрака вы пожелаете расслабиться, посмотреть почту, сделать что-то еще. Итак, дело закрыто? Или застопорилось из-за этих двух негодяев в госпитале? Хотел бы я знать, что заставило вас побеспокоиться об этих парнях, куколка. Если бы не они, я не волновался бы так сильно за вас. Не удивительно, что вы нанесли первый удар.

Я обняла его:

— Да, теперь все это выглядит замечательно, когда битва близка к завершению. Но застрелить кого-то при таких обстоятельствах — это просто удача. Целиться было некогда. Я могла бы оказаться в реанимации вместо Дрезберга, если бы удача досталась им.

— Близка к завершению? — В его выцветших глазах загорелся интерес. — Вы хотите сказать, что у этих парней есть еще кто-то, кто охотится за вами?

— Немного иначе. Существует старая белая акула, рыскающая рядом в воде. Юршак и Дрезберг были ее союзниками. Кто знает, что еще она припрятала в своем логове? — Я попыталась говорить беспечно. — Как бы там ни было, я вернулась сюда ради французских тостов. Есть ли они у вас?

— Конечно, куколка, конечно. Все готово и только ждет вас. Мы сейчас включим тостер.

Он стряхнул с рук невидимые крошки и потянул меня на кухню. Откуда-то из своих закромов он выкопал белую льняную скатерть, расчистил стол в столовой от журналов и старого хлама, вечно громоздившегося там, и накрыл стол скатертью. Посередине поставил вазу с красными гвоздиками. Я была тронута.

Он с гордостью расправил плечи, слушая мои похвалы.

— Это все вещи Клары. Они никогда ничего не значили для меня, но когда она умерла, я не мог заставить себя отдать их Рут. Клара берегла их, словно какие-нибудь сокровища, и я совершенно не мог видеть, что Рут не ценит их должным образом.

Он вышел на кухню и вернулся с бокалом свежего апельсинового сока.

— Теперь садитесь сюда, куколка, и через две секунды я подам вам завтрак.

Он поджарил высокую горку бекона и французских тостов. Я съела сколько могла и вознаградила его за все рассказом о моем путешествии по Кэлумет. Он разрывался между восхищением и ревностью, ибо я не пригласила его пойти со мной на дело.

Я вежливо подавила эту его мысль в зародыше.

— Не думаю, что это было бы честно по отношению к Пеппи, — пояснила я. — Если бы нас обоих убили или ранили, кто бы ухаживал за ней?

Он неохотно признал это, хотя и с легким подозрением относительно моей искренности, и опять попросил меня рассказать, как я стреляла в Дрезберга. Наконец около полудня я почувствовала, что сижу у него уже достаточно долго, и вернулась к себе наверх. Старик сложил мою почту у дверей квартиры: письма в одну пачку, газеты — в другую. Я быстро пробежала письма — ни одного личного. Ни одного! Только счета и требования. В раздражении я выбросила большую часть из них, включая счета за домашний телефон. Газеты подождут — я посмотрю их позже и узнаю, как они защищают «Ксерксес».

Мои комнаты выглядели странно, как, впрочем, любые места, которые не посещаются некоторое время людьми. Они казались какими-то чужими, будто я знакома с их описанием, но никогда не видела их прежде. Я беспрестанно двигалась по квартире, пытаясь перестроиться на свое собственное существование и стараясь не думать о том, что Гумбольдт может предпринять следующую попытку. Однако я мало что успела сделать по дому. В два, когда зазвонил дверной звонок, я прямо вздрогнула. Это не может так продолжаться, Виктория, убеждала я себя. И смело ринулась к переговорному устройству, включив его.

Раздался тоненький голосок Кэролайн. Если что-то и было необходимо для восстановления моей уверенности в себе, так это маленький скандальчик с ней. Я приготовилась к сражению и впустила ее.

Я слышала медленные тяжелые шаги, не похожие на ее обычный галоп. Когда она преодолела последний поворот лестницы и попала в поле моего зрения, я увидела, что она скверно выглядит. Сердце мое сжалось. Луиза! Эскапада во вторник оказалась чрезмерной для ее слабого организма.

— Привет, Кэролайн! Заходи.

Она стояла в дверях:

— Ты ненавидишь меня, Вик?

Мои брови поднялись от удивления.

— Почему ты спрашиваешь об этом? Я думала, ты появилась, чтобы орать на меня за то, что я подвергла Луизу такому жуткому обращению две ночи назад.

— Это не твоя вина, а моя. Если бы я сказала тебе, что собираюсь… Тебя чуть не убили из-за меня. Дважды. Но я могла только кричать на тебя, словно избалованный ребенок, когда ты объясняла мне, кто я такая.

Я обняла ее и втащила в квартиру. Меньше всего я хотела, чтобы мистер Контрерас услышал нас и поднялся сюда. Кэролайн привалилась ко мне плечом и позволила подвести к кушетке.

— Как Луиза?

— Она уже дома. — Кэролайн как-то сгорбилась. — Она действительно сегодня выглядит лучше. И не помнит ничего из того, что произошло, но именно из-за этого спала лучше, чем обычно.

Машинально взяв экземпляр «Форчун», Кэролайн принялась листать его.

— Полиция появилась сразу после того, как я добралась до дома и обнаружила, что она пропала. Я была на грандиозном банкете в центре города. Ты понимаешь, я выдержала схватку за завод по переработке с адвокатами местного отделения Общества по экологии и охране окружающей среды. Подумала, что маме стало плохо и соседи или тетя Кони отвезли ее в госпиталь. Потом, когда ко мне пришли полицейские, будто обезумела.

Я кивнула:

— Лотти сказала мне, что ты звонила вчера в гневе. У меня просто не было сил, чтобы связаться с тобой.

Впервые она посмотрела на меня прямо:

— Я не винила тебя. Я пережила сумасшествие и продолжала выплевывать кровь. Пока ехала в «Помощь христианам», все время думала о тебе. Но когда попала туда, то помнила уже только одно: ты и твоя мать, оберегавшие меня все эти годы. Потом вспомнила о том, через что ты прошла ради нас с ней за эти три последние недели. И я почувствовала ужасный стыд. Этого никогда не случилось бы, не вынуди я тебя разыскивать моего отца, хотя ты не хотела делать этого.

Я сжала ее руку:

— Вероятно, я была очень сердита и проклинала тебя куда сильнее, чем ты меня. Я вовсе не святая. Если бы я уехала тогда, когда ты попросила, то меня никогда не затащили бы в это болото, а Луизу никогда не похитили бы.

— Но я не думала, что полиция когда-нибудь выяснит правду, — возразила Кэролайн. — Они никогда бы не нашли убийц Нэнси, а Юршак и Дрезберг продолжали бы господствовать в Южном Чикаго. Я не должна была быть таким цыпленком, мне следовало с самого начала рассказать тебе об их угрозах Луизе, тогда ты не действовала бы вслепую.

Я знала и должна сказать ей, что выяснила, кто сделал Луизу беременной, но, похоже, не могла найти подходящих слов. Может, это была своего рода трусость. Пока я готовилась к этому заявлению, Кэролайн как бы между прочим сказала:

— Я купила маме сигареты. Вспомнила, как ты говорила в первый вечер, когда приходила, что они не повредят ей, наоборот, подбодрят. Я сумела понять, что лишать ее единственного, что может принести ей хоть какое-то удовольствие, — это насилие над ней.

Ее последние слова напомнили мне реплику Лотти. Я вздохнула:

— Кэролайн, хочу сообщить тебе одну вещь: я нашла того, кто был твоим отцом.

Ее голубые глаза потемнели.

— Не Джой Пановски, нет?

Я покачала головой:

— Боюсь, что нет. Нелегко сказать это, наверное, нелегко и услышать, но с моей стороны это было бы нечестно не сказать тебе. Я встала бы на пагубный путь, решись я распоряжаться твоей жизнью.

Она торжественно взглянула на меня:

— Вперед, Вик! Я… я думаю, что теперь я уже более взрослая, чем была. И способна выдержать эту… новость.

Я взяла ее за обе руки и внятно проговорила:

— Это Арт Юршак. Он был твоим…

— Арт Юршак! — воскликнула она. — Я не верю тебе! Мама никогда не встречалась с ним! Ты выдумала это, скажи?

Я покачала головой:

— Хотела бы! Арт… он… ах… твоя бабушка Марта Джиак — его сестра. Он обычно проводил много времени с Кони и Луизой, когда они были маленькими, и Джиаки предпочли не замечать, что он злоупотребляет их гостеприимством. Твои дедушка и бабушка боятся всякого секса, а твой дедушка — особенно. Он даже боится женщин, поэтому они придумали отвратительную, но утешительную для себя версию, будто Луиза сама виновата, что забеременела. Однако после случившегося они прекратили видеться с Артом, а Луизу наказали. Они весьма скверная пара, эти Эд и Марта Джиаки.

Веснушки Кэролайн выступили яркими пятнышками на фоне побледневшего лица.

— Арт Юршак. Он мой отец? Я ему… дочь?

— Он всего лишь дал тебе некоторые хромосомы, дитя, но ты никоим образом не родня ему. Ты сама по себе, ты независимая личность. Понимаешь, ты не его. И не Джиаков даже. Ты наделена силой воли, честностью и, что куда больше, обладаешь чувством собственного достоинства. Никакие из этих качеств не имеют отношения к Арту Юршаку.

— Я — Арт Юршак. — Она издала истерический смешок. — Все эти годы я думала, что маму сделал беременной твой отец. Считала, что именно поэтому твоя мать так много делала для нас. Думала, что я на самом деле твоя сестра. Теперь узнала, что у меня совсем никого нет.

Она вскочила и выбежала за дверь. Я помчалась за ней и схватила за руку, но она вырвалась и резко толкнула открытую дверь.

— Кэролайн! — Я неслась за ней по лестнице. — Это ничего не меняет! Ты всегда будешь моей сестрой, Кэролайн…

Я стояла на тротуаре в домашней футболке с длинными рукавами, беспомощно наблюдая, как она, лихорадочно взвинченная, ринулась по улице к Белмонт.

Я думала, что последний раз мне было так же плохо в тот день, после похорон моей матери, когда ее смерть неожиданно стала для меня реальностью. Я пыталась дозвониться до Кэролайн и в ПВЮЧ, и домой. Луиза и секретарша обещали передать, что я звонила, но, где бы ни находилась Кэролайн, она не хотела говорить со мной. Тысячу раз или около того я решалась позвонить Мак-Гоннигалу и попросить полицию последить за ней… Но что они могли поделать с одной из обезумевших горожанок?

Около четырех я забрала Пеппи у мистера Контрераса, и мы отправились к озеру. Я вышла не для пробежки, хотя ей определенно не хватало разминки. Я не нуждалась в ее бессловесной любви и преданности и в открытом пространстве неба и воды, чтобы успокоить свою душу. Не приходилось сомневаться, что Гумбольдт не сдастся, хотя и остался один. Но прежде он имел какую-то поддержку от людей Дрезберга, поэтому я держала руку на «смит-и-вессон», лежавшем в кармане куртки.

Левой рукой я бросала палки собаке. Она не ленилась, как бы далеко они ни отлетали, а приносила их, демонстрируя свою хорошую форму. Растратив некоторое количество своей избыточной энергии, Пеппи унялась, и мы долго сидели, глядя на воду, а я все еще держала правую руку на рукоятке револьвера.

Какой-то частью своего мозга я понимала, что должна придумать способ и перехватить инициативу у Гумбольдта, ибо не могу ходить всю оставшуюся жизнь, держа руку в кармане. Я могла пойти к Рону Каппельману и затеять с ним перепалку, чтобы выяснить, как много он разузнал для Юршака о моем расследовании. Возможно, он даже знал, как добраться до Гумбольдта.

Но все планы казались настолько несбыточными, что веки мои отяжелели, а мозг затуманился, утомленный размышлениями. Даже мысль о том, чтобы встать и пойти к машине, требовала больших сил, чем у меня оставалось. Я могла просидеть так, глядя на волны, до весны, если бы Пеппи не проголодалась и не начала толкать меня под руку носом.

— Ты ни при чем, — успокоила я ее. — Золотистые охотничьи собаки не виноваты в выходках своих соседей. Они не обязаны заботиться о них до самой смерти.

Пеппи радостно согласилась со мной, высунув язык. Что бы я ни говорила, все было прекрасно, пока сопровождалось действиями. Мы пошли обратно к автомобилю… или я пошла, а Пеппи, ликуя, пританцовывала вокруг меня, описывая круги и не будучи уверена, что я не заблужусь и не впаду в ступор.

Как только мы вернулись домой, появился мистер Контрерас, неся чистое белье и полотенца Лотти. Я поблагодарила его, но тут же заявила, что хочу побыть одна.

— Я также хотел бы оставить собаку на некоторое время, хорошо?

— Да, конечно, куколка, конечно. Как скажете. Ей не хватает ваших пробежек, это определенно, поэтому, вероятно, она будет рада остаться с вами, чтобы убедиться, что вы не забыли ее.

Вернувшись домой, я снова позвонила Кэролайн, но или было еще рано, или она все еще не хотела говорить со мной. Удрученная, я села за пианино и подобрала арию «Чио-Чио-сан». Это была любимая ария Габриелы, и сегодня она, как никогда, соответствовала моему печальному меланхоличному настроению. Я наиграла ее, а потом пропела, почувствовав, как слезы скорби жгут мои веки.

Когда зазвонил телефон, я сильно вздрогнула, хотя была уверена, что это звонит Кэролайн, пожелавшая наконец поговорить со мной.

— Мисс Варшавски? — зазвучал дребезжащий голос дворецкого Гумбольдта.

— Да, Антон? — Мой голос был спокойным, но прилив адреналина согнал с меня меланхолию, как солнечный луч — туман.

— С вами хотел бы поговорить мистер Гумбольдт. Пожалуйста, подождите.

В его голосе послышалось какое-то холодное неодобрение. Возможно, он решил, что Гумбольдт хотел сделать меня хозяйкой своего дома, и опасался, ибо я принадлежала к слишком низкому сословию, чтобы меня пускали на Роэноук.

Прошла минута или около того. Я пожелала, чтобы Пеппи подошла к телефону и выступила в качестве моей секретарши, но ей это было неинтересно. Наконец густой баритон завибрировал в телефонной трубке:

— Мисс Варшавски, я был бы очень благодарен, если бы вы нанесли мне визит сегодня вечером. У меня есть некто, с кем вам было бы обидно не встретиться.

— Давайте прикинем, — ответила я. — Дрезберг и Юршак находятся в госпитале. Трой под арестом. Рон Каппельман совсем не интересен мне. Кто же остается?

Он дружески расхохотался, желая показать, что непредвиденные осложнения в понедельник превратились теперь просто в неприятные воспоминания.

— Вы, как всегда, прямолинейны, мисс Варшавски. Уверяю вас, вы не станете мишенью, если нанесете мне визит вежливости.

— Ножи? Подкожная инъекция? Цистерны с химикатами?..

Он снова засмеялся:

— Позвольте только заметить, что вы будете сожалеть, если не встретитесь с моим гостем. Я пошлю за вами автомобиль в шесть.

— Вы очень добры, — ответила я церемонно, — но я предпочитаю приехать сама. И захвачу с собой друга.

Мое сердце бешено колотилось, когда я повесила трубку. Дикая догадка сверкнула в моем уме. У него в заложниках Кэролайн или Лотти. Я не могла связаться с Кэролайн, но позвонила Лотти в клинику. Когда она подошла к телефону, удивленная моей неугасающей привязанностью, я объяснила ей, куда собираюсь.

— Если ты не услышишь обо мне в семь, позвони в полицию. — Я дала ей номера Бобби — домашний и в полицию.

— Ты собираешься туда не одна? — обеспокоенно спросила Лотти.

— Нет-нет. Я беру друга.

— Вик! Надеюсь, не этого надоедливого старика? От него больше беспокойства, чем помощи.

Я засмеялась:

— Нет, в общем, я согласна С тобой. Я возьму кого-нибудь надежного и спокойного.

Только после того как я обещала позвонить ей сразу же, как покину дом на Роэноук, она согласилась, чтобы я поехала без полицейского эскорта. Когда она повесила трубку, я обернулась к Пеппи:

— Пойдем, дитя. Нанесем визит в логово богатства и власти.

Собака выразила свою заинтересованность, как всегда перед любой предстоящей экспедицией. Она следила за мной, навострив уши, пока я в последний раз проверяла свой «смит-и-вессон», а затем понеслась вниз по лестнице впереди меня. Мы ухитрились выбраться наружу без напутствий мистера Контрераса. Должно быть, он был на кухне и готовил ужин.

Я осторожно осмотрелась вокруг, чтобы удостовериться, что нигде не ждет западня и никто не притаился в засаде. Пеппи прыгнула на заднее сиденье «шеви», и мы направились на юг.

Швейцар на Роэноук встретил меня с той же приветливой учтивостью, что и в первый мой визит. Очевидно, Антон не сообщил ему, что я представляю угрозу для общества. А может, воспоминание о моих пятидолларовых чаевых перевесило все грязные измышления, шедшие с тринадцатого этажа.

— Собака сопровождает вас, мадам?

Я улыбнулась:

— Мистер Гумбольдт ждет ее.

— Очень хорошо, мадам.

Он подвел нас к лифту и поручил Фреду.

Я с уверенной грацией двинулась к маленькому сиденью в глубине кабины. Пеппи мгновенно заняла место у моих ног, довольно живописно свесив язык и тяжело дыша. Она не привыкла к лифтам, но ступила по неустойчивому полу с невозмутимостью чемпиона. Когда мы вышли, она обнюхала мраморный пол вестибюля и насторожилась, поглядывая на меня и Антона, распахнувшего перед нами резную деревянную дверь.

Он холодно взглянул на Пеппи:

— Мы предпочитаем не пускать сюда собак, так как их поведение непредсказуемо и его сложно контролировать. Я попрошу Маркуса подержать ее в вестибюле, пока вы не пожелаете уйти.

Я усмехнулась:

— Неуправляемые привычки и экстравагантные поступки, похоже, совершенно в стиле вашего босса. Я не войду без нее, поэтому решайте, так ли уж сильно мистер Гумбольдт хочет видеть меня.

— Очень хорошо, мадам. — Тон его стал ледяным. — Не последуете ли вы за мной?

Гумбольдт в библиотеке перед камином пил из бокала резного стекла виски с содовой, насколько я могла видеть. Мои внутренности перевернулись, пока я наблюдала за ним, и гнев обуял меня. Я задрожала.

Гумбольдт строго посмотрел на Антона, завидев собаку, занявшую место у моей левой пятки, но дворецкий невозмутимо проговорил, что я отказалась встретиться с ним без нее. Гумбольдт немедленно перестроился, любезно поинтересовался, какая у нее кличка, и похвалил ее экстерьер. Однако Пеппи почувствовала его нерасположенность и не проявила дружелюбия. Я нарочно обошла с ней комнату, приглашая обнюхать все углы. Даже приподняла тяжелые парчовые шторы, откуда открывался вид на озеро: там не было места, чтобы спрятаться снайперу.

— Я ожидала пулеметной очереди, — сказала я, опуская штору. — Не уверяйте меня, что моя жизнь отныне будет протекать монотонно.

Гумбольдт издал густой короткий смешок:

— Вас ничто не волнует, мисс Варшавски? В таком случае вы и в самом деле самая замечательная молодая женщина.

Я села в кресло лицом к Гумбольдту. Пеппи встала у моих ног и, опустив хвост, с интересом посматривала то на него, то на меня. Я погладила ее по голове, и она, не расслабляясь, села на задние лапы.

— Ваш тайный гость еще не прибыл?

— Мой гость задерживается. — Он хихикнул. — Полагаю, мы могли бы немного поболтать для начала. Нет необходимости форсировать появление моего гостя. Виски?

Я покачала головой:

— Ваши знатные погреба наводят меня на мысли о постоянном увеличении ваших доходов. Я не могу позволить себе привыкнуть к этому.

— Но вы могли бы, мисс Варшавски. Вы могли бы, понимаете, если бы прекратили носиться с этим огромным грузом на плечах.

Я откинулась в кресле и скрестила ноги:

— А вот это просто недостойно вас. Я ожидала более триумфального или, по крайней мере, более утонченного подхода.

— Хорошо, хорошо, мисс Варшавски. Вы слишком опрометчивы, чтобы остро реагировать на все в течение такого длительного времени.

— Да, полагаю, что меня ждет автокатастрофа где-нибудь на дороге. Но вы можете предупредить меня прямо сейчас, здесь, должна ли я избегать ваших мелкокалиберных пуль всю оставшуюся жизнь.

Он не позволил себе рассердиться.

— Недавно, мисс Варшавски, вы уделили огромное внимание моим делам. Я верну вам сторицей и уделю внимание вашим.

— Держу пари, что мои поиски были намного более волнующими, чем ваши. — Я держала ладонь на голове Пеппи.

— Возможно, у нас разные представления о том, что может показаться более волнующим. Например, мне было очень интересно узнать, что вы должны пятьдесят тысяч долларов за свою квартиру и что вам нелегко оплатить ваши закладные.

— О Боже, Густав! Не собираетесь ли вы приняться за старое? «Я помогу вам найти банк, чтобы мы могли выкупить… ваши закладные и так далее…» Это очень скучно.

Он продолжал так, будто я не перебивала его:

— Ваши родители умерли, понимаю. Но у вас есть хорошая подруга, которая стала для вас близкой, как мать. По-моему, это доктор Шарлотта Хершель, не правда ли?

Я так сильно сжала пальцы, лежавшие на голове у Пеппи, что бедняга взвизгнула.

— Если что-нибудь случится с доктором Хершель… что-нибудь, начиная… от спустившейся шины и кончая тривиальным разбитым носом, вы будете мертвы в течение ближайших двадцати четырех часов. Это неумолимое пророчество.

Он издал бодрый смешок:

— Вы так энергичны, мисс Варшавски, что воображаете, будто каждый способен быть столь же энергичен, как вы. Нет, меня больше волнует медицинская практика доктора Хершель. Сможет ли она сохранить свою лицензию?

Он ждал моей реакции, но мне удалось взять себя в руки и остаться спокойной. Я лишь схватила «Нью-Йорк таймс» с маленького, стоявшего между нами столика и пролистала его до спортивного раздела.

— Вы не любопытны, мисс Варшавски? — наконец поинтересовался он.

— Не особенно. Я имею в виду, что существует много бросающих в дрожь вещей, которые вы могли бы устроить и не расходовать лишнюю энергию, занимаясь конкретно каждым, с кем вы столкнулись на этот раз.

Он со стуком поставил бокал с виски на столик и подался вперед. Пеппи зарычала. Я опять положила руку на ее голову, как бы сдерживая.

Трудно представить, что золотистая охотничья собака способна наброситься на кого-то, но если вы не любите собак, то можете и не знать этого.

Он не отводил глаз от Пеппи:

— Итак, вы готовы пожертвовать своим домом и карьерой доктора Хершель ради своей упрямой гордости?

— Что вы хотите, чтобы я сделала? — спросила я раздражаясь. — Лечь на пол, брыкаться и визжать? Готова поверить, что вы преуспели на пути к власти и в делании денег, а также всего остального куда больше, чем я. Хотите ткнуть меня носом в это, несмотря на то что я ваш гость? Только не ждите от меня, чтобы я действительно испугалась этого.

— Не спешите с выводами, мисс Варшавски, — жалобно произнес он. — Вы не останетесь без выбора. Вы просто не желаете услышать, каков этот выбор.

— Хорошо, — весело улыбнулась я. — Скажите мне об этом.

— Пусть ваша собака сначала ляжет.

Я сделала Пеппи знак рукой, и она послушно опустилась на пол, но задние лапы ее были напряжены — в любую минуту она готова была к прыжку.

— Я только перебираю возможности. Вы не должны так быстро реагировать на первую же. Это только один сценарий, понимаете? Ваша закладная и лицензия доктора Хершель. Существуют и другие. Вы могли бы оказаться способной выплатить этот долг, и у вас осталось бы еще достаточное количество денег на более подходящий автомобиль, чем этот старый «шеви». Я ведь размышлял надо всем этим. Что вы предпочли бы водить, если бы имели возможность поменять машину?

— Черт возьми, я не знаю, мистер Гумбольдт. Я об этом не задумывалась. Возможно, мне подошел бы «бьюик».

Он вздохнул, словно огорченный отец:

— Вы должны выслушать меня серьезно, молодая леди… или очень скоро вы обнаружите, что у вас нет выбора.

— Хорошо, хорошо, — ответила я. — Я бы хотела ездить на «феррари»… Итак, вы обещаете мне собственный дом, спортивный автомобиль и охранную лицензию доктора Хершель. Чего бы вам хотелось от меня в благодарность за такую щедрость?

Он победно улыбнулся, потому что, вероятно, подумал, что прав: на каждого можно надавить или каждого купить.

— Доктор Чигуэлл. Старательный, прилежный человек, но, увы, не обладает огромным дарованием. К несчастью, наличие доктора на промышленном предприятии не обеспечивает кому-либо доступа к врачам уровня доктора Хершель.

Я отложила газету и перестала гладить собаку, чтобы показать, что я вся внимание.

— Он годами хранил некоторые записи, касающиеся наших служащих на «Ксерксесе». Без моего ведома, разумеется. Я не могу уследить за всеми деталями в масштабах империи Гумбольдта.

— Вы и Рональд Рейган, — промурлыкала я сочувственно.

Он бросил на меня подозрительный взгляд, но я сохраняла на своем лице выражение живейшего интереса.

— Я только недавно узнал об этих записях. Информация в них содержится бесполезная, потому что в целом она неточна. Но в плохих руках эти записи могут выглядеть более опасными для «Ксерксеса». Мне трудно будет доказать, что все данные, которые он собирал, были неправильными.

— Особенно за двадцатилетний период, — уточнила я. — Но если бы вы получили эти записи, вы отдали бы мне мою закладную? И перестали бы угрожать доктору Хершель?

— Это была бы своего рода премия для вас, вместо того чтобы ожидать всех тех ужасов, с которыми вы встретитесь благодаря помощи некоторых моих слишком усердных друзей.

Он полез в карман пиджака и вынул листок бумаги, чтобы показать его мне. Небрежно взглянув на цифру, я швырнула листок на столик. Моя невозмутимость требовала усилий: документ подтверждал мое преимущественное участие в долях прибыли «Гумбольдт кэмикел». Я снова взяла «Таймс» и углубилась в краткие фондовые сводки.

— Вчера они поднялись на сто один и три восьмых. Премия в двести тысяч долларов без всяких усилий с моей стороны. Я потрясена.

Откинувшись в кресле, я прямо посмотрела на него.

— Сложность в том, что можно было бы удвоить эту цифру, просто застрелив вас. Если бы деньги были так важны для меня. Однако это не так. И забудьте о записных книжках, ибо они уже побывали в руках у адвоката и у группы медицинских специалистов. Вы погибли. Я не знаю, во сколько вам обойдется судебный процесс, но, вероятно, полбиллиона — не слишком далекая от реальности сумма.

— Вы скорее оставите вашу подругу без практики, женщину, которая стала вам как мать. И все это ради нескольких человек, которых вы никогда в глаза не видели и которые никак не стоят вашего внимания.

— Если вы собирали сведения обо мне, то вам известно, что Луиза Джиак — не случайная моя знакомая, — набросилась я. — Категорически пренебрегаю тем, что вы замышляете против доктора Хершель, честной репутации которой нет равных.

Он улыбнулся, и его лицо стало очень похоже на акулье.

— Послушайте, мисс Варшавски. Вы должны научиться не быть такой опрометчивой. Я не делал бы никаких угроз, не чувствуя возможности их исполнить.

Он нажал на кнопку звонка, вделанного в облицовку камина. Антон появился мгновенно. Должно быть, он ошивался где-то в коридоре, рядом.

— Приведи другого гостя, Антон.

Дворецкий кивнул и вышел. Через несколько мгновений он вернулся с женщиной лет двадцати пяти. Ее каштановые волосы были уложены вокруг головы тугими маленькими спиралями. Но прическа слишком сильно оголяла покрытую пятнами шею. Очевидно, она тщательно готовилась к своему приходу сюда. Я предположила, что гофрированное ацетатное платье было ее лучшим нарядом, а высокие самшитовые каблуки ее туфель были заранее покрашены подходящей краской. Под толстым слоем грима, скрывавшего ее прыщи, она выглядела воинственной и одновременно немного испуганной.

— Это миссис Портис, мисс Варшавски. Ее дочь была пациенткой доктора Хершель. Это верно, миссис Портис?

Та энергично кивнула:

— Моя Менди! Доктору Хершель лучше бы сперва знать, чем проделывать такое с маленькой девочкой. Менди кричала, когда вышла из смотровой комнаты. Мне потребовалось много дней, чтобы успокоить ее и выяснить, что там происходило. Но когда я выяснила…

— Вы пошли к прокурору штата и подали подробный отчет, — закончила я спокойно, несмотря на то что от ярости мои щеки горели.

— Она, естественно, была слишком расстроена, чтобы знать, что предпринять, — сказал мистер Гумбольдт сладким голосом, от которого мне захотелось пристрелить его.

— Очень трудно обвинить в чем-либо семейного врача, особенно такого, который крепко стоит на ногах, как, скажем, доктор Хершель. Вот почему я испытываю благодарность к этой женщине, которая предоставляет мне возможность помочь ей в ее бедах.

Я недоверчиво уставилась на него:

— Вы всерьез полагаете, что можете вызвать в суд человека с репутацией доктора Хершель, имея свидетелем особу вроде этой женщины? Да опытный адвокат растерзает ее на куски! Вы не только маньяк, Гумбольдт, вы еще и глупец.

— Будьте осторожны с тем, кого вы называете глупцом, молодая леди. Опытный адвокат способен сломать любого. Никто не настроит присяжных враждебно более искусно, чем адвокат. И кроме того, как отнесется общественность к практике доктора Хершель? Не говоря уже о государственной лицензии? Особенно если миссис Портис объединится с другими, такими же обеспокоенными матерями, дочерям которых угрожала доктор Хершель. В конце концов, доктор Хершель почти шестьдесят, и она никогда не была замужем. Так что присяжные будут склонны подозревать определенные сексуальные предпочтения с ее стороны.

Вена на моей шее пульсировала так сильно, что я едва могла дышать, не то что думать. Собака тихо скулила у моих ног. Я заставила себя погладить ее. Это помогло мне унять сердцебиение. Я встала и направилась к телефону. Пеппи следовала за мной по пятам.

Лотти все еще была в клинике.

— Вик! Ты в порядке? Сейчас около семи.

— Физически я в порядке, доктор Хершель. Но морально я несколько расстроена. Я должна объяснить тебе кое-что и узнать твою реакцию. У тебя была пациентка по имени миссис Портис?

Лотти, видимо, удивилась, но не стала задавать вопросов. Она попросила немного подождать, а потом, вернувшись к телефону, сказала:

— Женщина, которая приходила ко мне однажды два года назад. Ее дочери Аманде было восемь лет в то время, и я отказалась осмотреть ее. Я предположила психологические проблемы, и это вызвало вспышку гнева у матери.

— Так вот, Гумбольдт разыскал ее в какой-то сточной канаве и заставил согласиться заявить, что ты оскорбила ее дочь. В сексуальном плане, понимаешь?.. Если мы не вернем ему записные книжки Чигуэлла.

С минуту Лотти молчала.

— Другими словами, моя лицензия за записные книжки, — наконец сказала она. — И ты считаешь, что должна была позвонить мне, чтобы получить мой ответ?

— Я не чувствовала себя вправе решать за тебя такие вещи. Он также предлагает мне двести тысяч в фондовых долях — просто чтобы ты знала размер взятки. И мою закладную.

— Он там с тобой? Я поговорю с ним сама. Но ты должна знать: я скажу ему, что не затем наблюдала, как моих родителей убивали фашисты, чтобы потом кланяться этим зверям в старости.

Я повернулась к Гумбольдту:

— Доктор Хершель хочет поговорить с вами.

Он встал со своего кресла. Почти единственным признаком его возраста было усилие, которое он сделал, чтобы подняться. Я стояла рядом с ним, пока он говорил с Лотти. Мое дыхание вырывалось, словно шумное пыхтение. Я могла слышать на расстоянии ее выразительное контральто. Она читала ему лекцию, как отстающему студенту. Но я не могла разобрать слов.

— Вы делаете ошибку, доктор, самую серьезную ошибку, — твердо возразил Гумбольдт. — Нет-нет, я не желаю, чтобы меня продолжали оскорблять по моему собственному телефону. — Он повесил трубку и взглянул на меня. — Вы будете очень сожалеть. Обе! Я не думаю, что вы недооцениваете, как велика моя власть в этом городе, молодая леди.

Кровь в вене все еще продолжала пульсировать.

— Существует так много вещей, которых вы не учитываете, Густав, что я твердо знаю, откуда начать. Вы погибли. Вас не будет в этом городе. «Геральд стар» займется вашими контактами со Стивом Дрезбергом, и, поверьте, они разберутся. Вы полагаете, что упрятали их на пятьдесят этажей в глубину, но Мюррей Райерсон — опытный археолог и горит желанием прямо сейчас приступить к раскопкам. И кроме того, ваша компания пропала. Ваша маленькая химическая империя просто недостаточно велика, чтобы сдержать удары, когда посыплются иски за ксерсин. На это может уйти шесть месяцев или два года, но вы просто помните: иски на полбиллиона. Это начнется, как охота на крыс, и мы докажем наличие злостных намерений с вашей стороны, Гумбольдт. Эта компания, которую вы построили, напоминает тыкву, выросшую за ночь, но и высохшую за ночь. Вы — мертвое мясо, Гумбольдт, и вы настолько безумны, что даже не способны насмердить.

— Ты ошибаешься, маленькая польская сука! Я покажу тебе, как ты не права!

Он швырнул свой бокал с виски через комнату, и тот врезался в один из книжных шкафов.

— Я разобью тебя так же легко, как этот бокал. Гордон Ферт никогда не наймет тебя снова. Ты потеряешь свою лицензию. Ты никогда не получишь ни одного клиента. Я скоро увижу тебя на Вест-Медисон с другими пьяницами и безработными и вдоволь посмеюсь над тобой. Я буду хохотать во все горло.

— Вам это предстоит, — беспощадно подтвердила я. — Уверена, что ваши внуки будут развлекаться этим спектаклем. На самом деле держу пари, они захотят услышать в подробностях, как вы травили людей, чтобы максимально поднять свой проклятый жизненный уровень.

— Мои внуки! — зарычал он. — Если ты посмеешь подойти к ним близко, ни ты, ни твои друзья никогда не узнают, что такое ночной покой в этом городе!

Он орал. Его угрозы сыпались не только на голову Лотти, но и на других моих друзей, имена которых раскопали его сыщики. Шерсть на загривке у Пеппи поднялась дыбом, и собака угрожающе рычала. Держа одну руку на ее ошейнике, другой я нажала на кнопку звонка в облицовке камина. Когда вошел Антон, я кивнула на разбитый бокал:

— Может быть, вы хотите убрать это? И также думаю, что миссис Портис было бы удобнее, если бы вы проводили ее вниз к Маркусу и вызвали такси. Пойдем, Пеппи!

Мы поспешили выйти. На всем пути к вестибюлю я слышала рев маньяка, раздававшийся нам в спину.

Несколько следующих дней мы с Лотти провели, беседуя с моим адвокатом. Не знаю, из-за чего — то ли благодаря усилиям Картера Фримэна, а может быть, Антона, а может, из-за сцены, разыгравшейся в доме на Роэноук, — миссис Портис утратила интерес к делу и не выставила обвинений против Лотти. Мы пережили трудное время из-за моей закладной: в течение нескольких недель дело выглядело так, будто мне предстоит подыскивать новое место. Но Фримэн ухитрился как-то уладить и это. Я всегда подозревала, что он сам поручился за меня, но он только поднимал бровь, притворяясь несведущим, и переводил разговор на другое, когда я пыталась расспрашивать его об этом.

Спустя некоторое время моя жизнь вернулась в нормальное русло. Я бегала по утрам с Пеппи, общалась с друзьями, болела за чикагские спортивные команды, точнее, за «Черных Ястребов», выступавших в этом сезоне. Я также вернулась к своей обычной сфере деятельности, расследуя промышленное мошенничество, занимаясь сбором информации и сведений второго плана относительно кандидатов на видные финансовые должности, и так далее.

Работала напряженно, чтобы не допускать мыслей о Гумбольдте и Южном Чикаго. При обычном ходе вещей никогда не позволила бы упустить концы и расслабиться на последней стадии прохождения дела, но теперь просто не могла больше жить проблемами моих земляков. Поэтому я решила оставить Рона Каппельмана в покое, словно вопрос без ответа. Если обвинение, высказанное Бобби, было верным и Рон действительно снабжал Юршака сведениями о моем местонахождении, то я имею полное право пойти на Пульман и посмотреть ему в лицо. Однако у меня просто не оставалось душевных сил, чтобы заниматься этим дальше. Пусть во всем разбирается прокурор штата, когда Юршак и Дрезберг явятся на судебное заседание.

Сержант Мак-Гоннигал символизировал другую оборванную нить, которой не предстояло когда-либо восстановиться. Я видела его с Бобби пару раз, когда проходила через бесконечные дознания и допросы. Он вел себя очень холодно, пока не понял, что я не собираюсь доносить на него за нарушение полицейского этикета той поздней ночью. Спустя какое-то время я поняла, что была права, не решившись провести время с полицейским, хотя и настойчивым, но мы никогда не возвращались к этому.

К маю дочерние компании «Гумбольдт кэмикел» уже откатились на последнее место, а сама корпорация была отброшена в конец пятидесятых. Фредерик Манхейм много консультировался с опытными юристами и медиками, которые теперь нашептывали о возможных ужасах, что ожидают виновных, и слухи разносил ветер, летевший на Уоллстрит. Манхейм пару раз приходил ко мне за советом, но я была измучена своими опасениями в отношении Гумбольдта.

Я пообещала Манхейму, что дам показания на любом судебном разбирательстве, рассказав о своей роли в изучении этого дела, но пусть он не рассчитывает на какую-то иную поддержку с моей стороны. Поэтому я не знала, что предпринимает Гумбольдт, чтобы ринуться в контратаку. Из газет узнала через несколько дней после нашего последнего столкновения с ним, что он в Пассаванат и находится в депрессивном состоянии, но поскольку «Геральд стар» поместила его фотографию, когда он делал первый бросок, играя за «Ястребов» в день открытия чемпионата, я решила, что он справился с этим.

Примерно в это же время я получила открытку из Флоренции.

Я пробежала глазами короткое сообщение, написанное паутинообразным почерком мисс Чигуэлл. Вернувшись домой спустя несколько недель, она позвонила мне:

— Я только хотела сообщить вам, что больше не живу с Куртисом. Я выкупила у него его долю недвижимости. А он живет в уединенном доме в Кларедон-Хиллз.

— Как вам нравится жить одной?

— Очень. Я жалею, что не сделала этого шестьдесят лет назад, но тогда у меня не нашлось мужества. Я хотела поделиться с вами, потому что вы — одна из тех, кто сделал это возможным, показав мне, что женщина может жить независимой жизнью. Вот и все.

Она повесила трубку, не дослушав моих бессвязных возражений. Я улыбнулась: вот она, эта ее резкость, — во всем. Хотела бы я быть столь же стойкой лет через сорок.

Теперь меня беспокоила только Кэролайн Джиак. Я так и не смогла вызвать ее на разговор. Она снова появилась через день, но не захотела позвонить, а когда я приехала на Хьюстон-стрит, она захлопнула передо мной дверь, не позволив даже увидеться с Луизой. Я продолжала думать, что совершила ужасную ошибку, и не только тогда, когда рассказала ей о Юршаке, но еще и когда продолжила эти чертовы поиски ее отца, хотя она и пыталась остановить меня.

Лотти строго покачала головой, когда я пожаловалась ей на это:

— Ты — не Бог, Виктория. И не можешь выбирать, что лучше для той или иной человеческой жизни. Если ты собираешься проводить часы, слезно жалея себя, то, пожалуйста, делай это где-нибудь в другом месте, не устраивай мне спектакль. Или приобрети другую специальность. Твои чертовы поиски, как ты их называешь, возникают от фундаментальной ясности видения. Если ты больше не обладаешь таким зрением, то вряд ли годишься для своей работы.

Ее слова не рассеяли моих сомнений, но на сей раз отступило на второй план даже мое беспокойство о Кэролайн. Когда она позвонила в начале июня сообщить, что Луиза умерла, я сумела выслушать даже ее резкий тон с относительным хладнокровием.

Я пришла на похороны в «Святой Венцлав», а не домой на Хьюстон. Если бы появились родители Луизы и начали изображать благочестивую печаль или возводить коварную хулу на божественное провидение, мне было бы трудно отвечать за себя и удержаться от желания придушить их.

Кэролайн не сделала попытки поговорить со мной и на отпевании. К тому времени, когда я вернулась домой, моя слезная жалость к себе сменилась старым как мир знакомым чувством — раздражением на ее ребячество. Поэтому когда месяц спустя я неожиданно столкнулась с ней у себя на пороге, то встретила ее отнюдь не с распростертыми объятиями.

— Я здесь с трех, — начала она без предисловия. — Я боялась, что ты уехала из города.

— Извини, что не оставила свое расписание твоему секретарю, — ехидно ответила я, — но ведь я, конечно, не предвидела удовольствия, которое меня ожидает.

— Не надо так, Вик, — попросила она. — Я знаю, что заслужила это, была негодяйкой последние четыре месяца. Но мне необходимо извиниться, или объясниться, или…

— Ладно, что бы там ни было, я не хочу, чтобы ты бесилась, когда вспоминаешь обо мне.

Я открыла дверь в вестибюль.

— Понимаешь, Кэролайн, ты все время напоминаешь мне Люси и Чарли Браун. Помнишь, как она каждый раз обещала, что на этот раз не сделает пас в сторону, как только мяч достанется ей, и тем не менее она всегда делала это. У меня такое ощущение, что я еще не раз окажусь в заднице.

Она покраснела.

— Вик, пожалуйста!.. Знаю, что заслужила все, что ты хочешь мне сказать, но я пришла просить прощения. Не усложняй моей задачи.

Это убедило меня в том, что я должна промолчать, но это не усыпило мою бдительность. Я провела ее в квартиру, предложила кока-колу, пока готовила ром с тоником, и пригласила ее выйти на маленький балкончик, который служил мне террасой. Мистер Контрерас помахал нам, оторвавшись от своих томатов, но остался внизу, а собака поднялась к нам составить компанию.

Почесав у Пеппи за ухом и выпив содовой, Кэролайн сделала глубокий вдох и сказала:

— Вик, прости, что я убежала от тебя прошлой зимой… и избегала тебя потом. Только когда умерла Луиза, я смогла посмотреть на все с твоей точки зрения и понять, что ты никогда не шутила надо мной.

— Шутила над тобой? — Я была удивлена безмерно.

Она опять начала канючить:

— Я считаю… ты понимаешь, что у тебя был удивительный отец. Я очень любила твоего отца и хотела, чтобы он был и моим отцом. Обычно, ложась в постель, я воображала, как весело было бы у нас, если бы мы все вместе… как семья: он, и я, и мама, и Габриела. И ты настоящая сестра, и тебе не противно ухаживать за мамой.

Теперь настала моя очередь смутиться. Я пыталась проворчать что-то, но в конце концов сказала:

— Ни один одиннадцатилетний не желает быть обремененным и ухаживать за малым ребенком. Если бы ты на самом деле была моей сестрой, я бы раздражалась куда больше. Но я не смеялась над тобой только потому, что у тебя другой отец. Это никогда не приходило мне в голову.

— Теперь-то я знаю это, — сказала она. — Просто мне понадобилось много времени, чтобы понять это. Я испытывала такое чувство унижения при мысли о том, что им был Арт Юршак… ну, что он проделал это с мамой, понимаешь? Потом, когда она умерла, я неожиданно поняла, что это похоже на нее. И благодаря этому я поняла, что она была замечательной женщиной, потому что была такой хорошей матерью. Она была полна жизни и действительно любила жизнь и… все остальное. И ей было так легко разгневаться и быть жестокой и взвалить всю эту вину на меня.

Она серьезно взглянула на меня.

— На прошлой неделе я пошла… пошла увидеться с молодым Артом, моим братом, как я понимаю. Он был очень вежлив со мной, несмотря на то что, как я заметила, это просто наказание для него. Я имею в виду, разговаривать со мной… Для него это было ужасно — внезапно повзрослеть. Арт не был ему отцом. Он женился, только чтобы угодить Джиакам, лишь бы они не навредили его политической карьере. После того как у него родился сын, он переехал в отдельную спальню. Он никогда не хотел иметь ничего общего со своим собственным сыном. Поэтому, в своем безумии, могу поверить, что мне было лучше от него вдали. Ты понимаешь, только с мамой! Даже если… даже если бы он не был ее дядей, было бы гораздо хуже жить с ним вместе, чем вырасти без отца.

В горле у меня стоял ком.

— Я занималась самобичеванием все эти последние четыре месяца, полагая, что сделала колоссальную ошибку. И, ведомая гордыней, продолжала дело, после того как ты просила меня прекратить поиски. И потом, когда я рассказала тебе о нем…

— Нет, — возразила она, — я рада, что знаю. Лучше выяснить все наверняка, чем воображать нечто, пусть даже то, что я выдумала, намного лучше того, чем все оказалось в действительности. Кроме того, если бы Тони Варшавски действительно был моим отцом, он выглядел бы как очень большой распутник, когда переселил нас с мамой в соседний дом рядом, с тобой и Габриелой.

Она засмеялась, а я взяла ее за руку. Немного погодя она нерешительно проговорила:

— Я… это мое следующее сообщение мне трудно сделать после всех оскорблений, которые я бросала тебе, напоминая, что ты уехала из Южного Чикаго. Но я тоже уезжаю. Я действительно покидаю Чикаго. Я всегда хотела жить в деревне, в настоящей деревне, поэтому собираюсь в Монтану, чтобы изучать лесоводство. Я никогда не признавалась в этом никому, ибо думала, что если бы не занималась, как ты, активной социальной борьбой, то ты презирала бы меня.

Я издала какой-то нечленораздельный возглас, отчего Пеппи вздрогнула.

— Нет, правда, Вик! Но когда я как следует поразмыслила над этим, то увидела, что ты никогда не хотела, чтобы я была похожа на тебя. Это было только частью моего воображения. Я все думала, что если бы я делала те же вещи, что и ты, ты бы полюбила меня и признала бы частью твоей семьи.

— Вовсе нет, дитя мое! Я хочу, чтобы ты делала то, что хорошо для тебя, а не то, что правильно для меня.

Она кивнула:

— Итак, я выбросила глупые мысли из головы. И уезжаю через две недели. Я вынудила родителей мамы купить наш дом на Хьюстон, и это даст мне определенную сумму, чтобы уехать. Но я хотела сказать тебе еще одно — и, надеюсь, ты пойдешь меня: ты всегда будешь моей сестрой, потому что… ну, в общем, я надеюсь, ты поняла это.

Я опустилась на колени возле ее кресла и обняла ее:

— Пока смерть не разлучит нас, дитя!

Здесь живет синьор Ферраро? (ит.)

Синьор Ферраро (ит.).

Матерь Божья (ит.).

Любимая (ит.).