В тяжелых условиях создания и оформления Советского государства, которое в силу провозглашенной коммунистами социальной программы оказалось во враждебном окружении, В. И. Ленин, как известно, требовал бороться против капиталистических стран не только военным путем, но и путем пропаганды и разложения их изнутри. Анализируя итоги победы над иностранными интервентами в ходе Гражданской войны, он говорил, что это «проявилось в том, что в таком деле, где больше всего играют роль самые грубые и материальные факторы, в военном деле, мы победили Антанту тем, что отняли у нее рабочих и крестьян, одетых в солдатские мундиры». Тем самым не только определялась решающая роль материальных, сугубо военных факторов в ходе войны, но и обращалось внимание на необходимость сочетания их с факторами идеологическими, которые при умелом применении также вносят существенный вклад в достижение победы над врагом. Руководствуясь теоретическими работами идеологов коммунизма и опираясь на опыт большевистской пропаганды среди войск интервентов и белогвардейцев в годы Гражданской войны и иностранной военной интервенции, командиры и политорганы Красной армии широко использовали идеологические средства работы с противником в период Второй мировой войны.

Еще в 1925 году парком по военным и морским делам СССР М. В. Фрунзе указывал, что военное столкновение Советского Союза с любым из буржуазных государств будет носить не только характер национальной войны, но и будет в какой-то мере классовым столкновением, а потому пролетарское государство непременно будет иметь союзников во вражеском лагере. Этот тезис впоследствии подтвердился не в полной мере, но подготовка пропагандистского аппарата РККА строилась именно на подобных положениях. В таких условиях деятельность политорганов имела огромнейшее и во многих случаях решающее значение. Отсюда вытекали и широкие возможности для разработки теории и практики классовой, революционной пропаганды во вражеском лагере, в войсках противника и его тылу.

Опыт ведения пропаганды и агитации в годы Второй мировой войны показал, что важно и необходимо всестороннее изучение не только экономики, политики и истории тех стран, с войсками которых Красной армии пришлось 4 скрестить оружие, но также быта и нравов населения, а особенно — политико-морального состояния вооруженных сил вероятного противника.

Наряду с анализом вопросов содержания, форм и методов пропаганды среди войск и населения вероятных противников, а также с изучением этих противников, проводилась работа но разработке и использованию в боевых действиях технических средств для ведения пропаганды, направленная на оптимизацию процесса доведения идеологической информации до войск противника и снижения их морально-психологической устойчивости.

Опыт, полученный Красной армией в ходе Гражданской войны и военном конфликте на КВЖД в 1929 году, свидетельствовал прежде всего о том, что для успешного развертывания пропаганды среди вражеских войск нужно еще до начала военных действий развернуть соответствующую подготовку, подобрать кадры, освоить необходимую технику, создать специальный аппарат. Тем более что бои на озере Хасан в 1938 году с японскими войсками убедили руководство РККА и НКВД: пропагандистский тезис о пролетарской солидарности трудящихся, ставших солдатами противоборствующих армий, не всегда является определяющим стимулом для прекращения борьбы.

Опыт боев на реке Халхин-Гол и во время советско-финляндской войны показал, что в военных округах следует иметь специальный аппарат в составе политорганов для организации всего дела фронтовой пропаганды среди войск противника. Еще в 1939 году в составе политотдела 1-й армейской группы, действовавшей в районе Халхин-Гола, было создано отделение по работе среди войск противника. Аналогичные отделения были организованы также в составе политотделов армий, действовавших против финских войск в 1939–1940 годах. В июле 1940 года Политуправление Красной армии (ПУРККА) несколько изменило характер своей деятельности и было преобразовано в Главное управление политической пропаганды Красной армии (ГУППКА). Подобная ревизия функций ПУРККА, определившая даже переименование этого органа, была в первую очередь связана с изменением уровня идеологической подготовки командного состава Красной армии, который в большинстве своем состоял в ВКП(б) и был полностью подконтролен коммунистической партии. В условиях быстрого увеличения армии (с 1 сентября 1939 года) и угрозы войны пропагандистская работа стала наиглавнейшей.

Важное значение для формирования нового облика пропагандистских органов имело принятое в июле 1939 года решение создать при политических управлениях ряда военных округов редакции газет на иностранных языках в качестве учебных центров. Работники этих редакций должны были совершенствовать свои знания соответствующего языка, накапливать сведения о экономике и культуре сопредельной страны и ее армии, развивать свое журналистское мастерство и с этой целью готовить и издавать в качестве учебного материала отдельные номера газет. Всего было создано 24 редакции на иностранных языках предполагаемых противников и союзников СССР в будущей войне.

Одновременно с созданием сети редакций учебных газет был организован соответствующий аппарат для руководства ими. Летом 1939 года в составе Политического управления Красной армии, руководившего всей пропагандистской работой в РККА, был выделен специальный инструктор для руководства работой редакций, а затем образована небольшая группа инструкторов-переводчиков. В апреле 1940 года группа была реорганизована в специальное отделение по руководству печатью на иностранных языках. Каждый из старших инструкторов отделения ведал газетами на каком-либо иностранном языке и изучал соответствующие страны и их армии. В августе того же года в составе сформированного на базе Политического управления РККА Главного управления политической пропаганды Красной армии был развернут (на базе отделения. — Примеч. авт.) специальный отдел пропаганды среди войск и населения противника (впоследствии 7-е управление ГлавПУРККА).

В августе 1940 года, вслед за созданием в Главном управлении политической пропаганды Красной армии отдела пропаганды среди войск и населения противника, подобные отделы были организованы в составе управлений политической пропаганды Прибалтийского, Западного и Киевского особых, Ленинградского, Одесского, Закавказского, Среднеазиатского, Забайкальского военных округов и Дальневосточного фронта. В политотделах армий, входивших в состав этих округов, были созданы отделения пропаганды среди войск населения противника, а в штаты политотдела каждой дивизии включена должность старшего инструктора по пропаганде среди войск противника. В июле 1941 года, после начала войны, когда многие командиры, с точки зрения руководства страны, проявили недостаточную храбрость и сознательность, ГУППКА было вновь реорганизовано в Главное политическое управление Рабоче-Крестьянской Красной армии, которое осуществляло руководство по ведению идеологической и пропагандистской борьбы в течение всего военного периода.

Для ведения пропагандистской войны наряду с руководящим аппаратом Красной армии были необходимы грамотные лингвисты.

Большое значение для подготовки квалифицированных переводчиков имели военный факультет при 2-м Московском государственном педагогическом институте иностранных языков (в 1942 году он был преобразован в Военный институт иностранных языков Красной армии) и военный факультет при Московском институте востоковедения, которые готовили специалистов в органы политпропаганды РККА. Работники седьмых отделов изучали советскую и зарубежную литературу, служебную армейскую информацию, материалы ТАСС и различных ведомств, в которых характеризовалось внутреннее положение Германии и сопредельных военным округам стран. Использовались также записи иностранных радиопередач. Накануне войны в ТАСС был собран разоблачительный материал о национал-социалистической партии Германии, который использовался политорганами РККА в пропагандистской работе.

После нападения на СССР армий государств прогерманской коалиции пропагандистское воздействие на противника и на население в его тылу осуществлялось несколькими ведомствами и общественными организациями. Среди них были: ГлавПУРККА, Народный комиссариат внутренних дел (НКВД), исполнительный комитет Коммунистического интернационала (Коминтерн), компартии республик СССР, коммунистические союзы молодежи республик СССР, Всесоюзный радиокомитет. Координировали эту работу Центральный комитет ВКП(б) и находившееся на правах отдела ЦК ВКП(б) Главное политуправление РККА (ГлавПУРККА).

При ГлавПУРККА имелся отдел, который координировал пропаганду на языках государств антисоветской коалиции, а также со «сложных союзников» — на польском и персидском языках. Это подразделение называлось отделом по работе среди войск противника при ГлавПУРККА. Порядковый номер отдела в 1941 году был седьмым, поэтому для сохранения секретности его называли «7-м отделом». Штат этого подразделения в 1941 году состоял из 25 человек. Отдел привлекал для работы до 30 политэмигрантов-иностранцев, которые в течение всей войны постоянно занимались только пропагандистской деятельностью.

Пропаганду на население СССР в тылу противника и на воевавших на стороне Германии бывших граждан СССР вел «отдел по работе среди населения оккупированных областей и по руководству партизанским движением» (8-й отдел) Глав ПУРККА. Он был создан по приказу НКО № 338 от 4 сентября 1941 года и действовал до октября 1942 года. В задачи 8-го отдела входили руководство и координация работы по подготовке и изданию материалов на литовском, латышском, эстонском, молдавском, татарском, украинском, белорусском, русском языках для населения в немецком тылу. В дополнение к этому отдел контролировал работу пяти редакций газет на языках народов СССР (литовском, латышском, молдавском, белорусском, украинском. — Примеч. авт.), которые в декабре 1941 года были образованы при Народном комиссариате обороны (НКО) СССР. С ноября 1942 года пропаганду на языках населения оккупированных районов СССР стал вести отдел агитации и пропаганды (2-й отдел) ГлавПУРККА[1].

Штатные работники аппарата пропаганды на войска противника и на население в его тылу имелись и в политотделах армий. По аналогии с 7-м отделом ГлавПУРККА большинство армейских отделений по работе среди войск противника в несекретной переписке получили кодовое название «7-е отделение». Однако на Ленинградском фронте в 1941–1943 годах эти подразделения в армиях назывались «6-е отделение», а в армиях на некоторых других фронтах — «4-е отделение». Разница в номере отделения объяснялась тем, что по порядку очередности эти отделения в политическом отделе данной армии занимали 6-е или 4-е место[2].

С 1941 года и до конца 1942 года отделение по работе среди войск противника имело штатную численностью 6 человек, а затем число сотрудников 7-х отделений было увеличено до 7 человек. В политотделах стрелковых корпусов, дивизий и авиационных дивизий, отдельных бригад и воздушно-десантных батальонов имелись должности старших инструкторов по работе среди войск противника.

В декабре 1941 года должности старших инструкторов в корпусах были ликвидированы, а в августе 1942 года были ликвидированы 16 должностей инструкторов в воздушно-десантных батальонах. Несколько позднее, осенью 1942 года, в политических отделах армий были сокращены отделения по работе среди населения оккупированных областей (4, 8-е или 10-е отделения на различных фронтах). Вместо них в штате политотдела была оставлена только должность старшего инструктора по работе среди населения оккупированных областей. Летом 1944 года, когда была освобождена территория СССР, система подразделений по работе среди населения оккупированных областей была полностью сокращена. В августе 1944 года изменили штатное расписание ГлавПУРККА. Дополнительно к управлению кадров, управлению агитации и пропаганды было добавлено управление по работе среди войск и населения противника, общий штат которого составил вначале 57 человек (август 1944 года), а впоследствии штат был увеличен до 82 сотрудников (январь 1945 года)[3].

При некоторых управлениях контрразведки (сначала в ведении НКВД, потом контрразведки СМЕРШа Красной армии) фронтов были созданы антифашистские школы (всего 6 школ), готовившие из числа военнопленных помощников пропагандистам действующей армии для ведения пропаганды на врага. Таким образом, общая численность подразделений, проводивших пропаганду на войска противника, военнопленных и население в тылу противника, составляла 2,3–3,5 тысячи человек.

С развертыванием системы органов идеологической войны еще с конца 30-х годов проводилось снабжение отделов политпропаганды техническими средствами пропаганды: специальными типографиями; звуковещательными станциями, звукозаписывающей аппаратурой; средствами распространения пропагандистских материалов (шарами-пилотами и отчасти агитбомбами). Планировалось производство агитснарядов и агитмин. Однако осуществить все эти мероприятия к началу Великой Отечественной войны в полной мере не удалось. Так как в политотделах не было условий для содержания установок, они были включены в штат армейских полков связи. В штат каждой станции был введен диктор-переводчик. В это же время было подготовлено временное наставление по применению звуковещательных станций. В приграничных округах политорганы занялись подбором дикторов-переводчиков и организовали их систематическую учебу.

Тем не менее, несмотря на большой объем работы, в деятельности органов пропаганды были упущения. Многое к началу войны сделать не успели. 7-е отделы были образованы все-таки слишком поздно. На протяжении длительного периода политорганы не имели в своем составе аппарата, специально занимавшегося изучением вероятных противников и разработкой вопросов пропаганды среди его войск и населения. В политорганах Военно-морского флота и ВВС 7-е отделы перед войной так и не были созданы. Не было их и во внутренних военных округах. Между тем в большой и трудной войне с национал-социалистической Германией сил приграничных военных округов, разумеется, было недостаточно. Инструкторы по работе среди войск и населения противника были введены в штат политотделов только стрелковых соединений, что отрицательно сказалось на работе непосредственно на линии фронта.

После разгрома германских войск под Москвой условия для ведения спецпропаганды значительно улучшились. Поэтому ЦК ВКП (б) поставил перед военными советами фронтов и политорганами новую задачу по идеологическому воздействию на противника.

В решении этой проблемы большую роль сыграл созданный Центральным комитетом в июне 1942 года Совет военно-политической пропаганды (СВПП) при Главном политическом управлении Красной армии. В его состав вошли секретари ЦК ВКП(б) А. С. Щербаков, А. А. Жданов, члены ЦК Е. М. Ярославский, Д. З. Мануильский, Л. З. Мехлис, И. В. Рогов и другие. На Совет возлагалась задача обобщать опыт всей партийно-политической работы в войсках и разрабатывать рекомендации по ее совершенствованию.

Одним из важнейших направлений деятельности Совета было руководство политической работой среди войск и населения противника. Следовательно, вопросы идеологической борьбы с противником рассматривались в органическом единстве с проблемами всего комплекса деятельности Военных советов и политических органов Красной армии.

Создание Совета военно-политической пропаганды положило начало новому этапу в развитии и совершенствовании спецпропаганды.

Первое изменение в аппарате спецпропаганды произошло в октябре 1942 года, когда появилась необходимость усилить уровень профессионализма фронтовой и армейской оперативной пропаганды среди вражеских войск. Чтобы решить эту задачу, в состав 7-х отделов политуправлений фронтов были введены редакционно-издательские отделения (РИО), а в 7-е отделения политотделов армий — должности инструкторов-литераторов и приданы походные типографии. Политотделам дивизий разрешалось создавать в помощь инструктору по спецпропаганде актив из бойцов и командиров, знающих язык противника.

В связи с увеличением масштаба работы и для улучшения руководства и помощи политорганам фронтов в Главном политическом управлении Красной армии 7-й отдел был реорганизован в 7-е управление. Управление состояло из инспектуры, отдела по работе среди войск противника, отдела по работе среди населения освобожденных стран и отдела информации и обобщения опыта работы. Под руководством управления работали и редакции центральных военных газет, издававшиеся на иностранных языках.

В Главном политуправлении Военно-морского флота организация спецпропаганды несколько запоздала. Лишь в январе 1942 года в составе политуправлений флотов были созданы отделы, в политотделах флотилий — отделения по работе среди личного состава флотов противника, а в политических отделах крупных военно-морских баз введены старшие инструкторы по работе с войсками противоборствующей стороны.

В целях помощи кадрам аппарата спецпропаганды в повышении политической и деловой квалификации была налажена их учеба. Для этого широко использовался инструктаж молодых работников. Непосредственно на места в армии и дивизии командировались группы высококвалифицированных пропагандистов, регулярно проводилось рецензирование агитдокументов, обобщался и распространялся лучший опыт работы и проводились другие аналогичные мероприятия.

Для подготовки старших инструкторов по спецпропаганде политотделов дивизий Главное политическое управление создало шестимесячные курсы при Военно-политическом училище имени Ф. Энгельса в Ленинграде и при Военном институте иностранных языков Красной армии в Москве. На них обучались офицеры, сержанты и рядовые, в какой-то степени знакомые с иностранными языками. Главная задача курсов — научить курсантов свободно объясняться на немецком языке, дать им необходимый минимум знаний о противнике, передать им опыт работы. Обучение строилось таким образом, что 80 процентов учебного времени отводилось на изучение языка. Учебными пособиями в основном служили трофейные документы и пропагандистские издания для войск и населения противника.

Дополнительно к штатным сотрудникам в составе политических отделов действующей армии с лета 1943 года и вплоть до конца войны использовались подготовленные оперативными чекистскими отделами лагерей НКВД военнопленные-пропагандисты. Их численность в 1943 году составляла 63 человека, а к январю 1945 года превысила 2 тысячи человек. После создания в лагерях демократических союзов военнопленных разных национальностей ЦК ВКП(б) приняло решение разрешить им иметь военную структуру в виде подразделений в Красной армии. По постановлению НКО СССР на каждый фронт из специально подготовленных пленных послали представителя на должность фронтового уполномоченного Национального комитета «Свободная Германия» (НКСГ), армейского представителя НКСГ, дивизионного помощника НКСГ. Эти пленные снабжались по нормам рядовых Красной армии и получали установленное жалование в рублях, а после пересечения границы СССР — в валюте тех стран, где находились войска СССР.

Для работы в действующей армии с июля 1943 года по февраль 1944 года аппарат НКВД наряду с немцами подготовил 21 пропагандиста из числа пленных венгров и 15 — из числа румын. Подготовка военнопленных-пропагандистов для замещения в действующей армии должностей в подразделениях пропаганды на противника осуществлялась НКВД в «спецобъектах» № 40, 41, 42 с несекретным названием «Антифашистская школа» в Оранском, Южском и Красногорском лагерях военнопленных. Каждый из спецобъектов имел штат 250 человек администрации, преподавателей и переменного состава. В школе три месяца обучали пленных по утвержденной ГлавПУРККА программе.

На фронтах наряду с военнопленными-пропагандистами в политотделах использовались и политэмигранты — члены коммунистических партий зарубежных государств. Как правило, из них создавали пропагандистские группы для работы в действующей армии. Например, в сентябре 1942 года в политическом отделе 52-й армии Ленинградского фронта работала группа из трех эмигрантов членов компартии Испании. Они вели пропаганду на военнослужащих испанской 250-й «голубой дивизии» в составе вермахта. В Сталинградской операции несколько пропагандистских групп итальянских коммунистов вели пропаганду на 8-ю итальянскую армию. На 3-м Украинском фронте в 1944 году венгерская пропагандистская группа вела пропаганду на венгерские дивизии, действовавшие против 18-й армии.

Изменения в штате подразделений по работе среди войск и населения противника произошли после того, как в 1944 году Красная армия перешла границу стран Восточной Европы. Тогда в состав фронтовых отделов по работе среди войск противника были введены отделения по работе среди местного населения (штат 5–6 человек). Аналогичные отделения из 5–6 человек были созданы в политотделах армий. По приказу ГлавПУРККА № 328 от 22 августа 1944 года на 2-м Белорусском фронте стали издавать газету для населения Польши. По постановлению ГлавПУРККА от 2 мая 1945 года при политуправлениях фронтов были созданы редакции газет на иностранных языках для населения Германии. Для стран Восточной Европы издавалось 5 газет. Работе этих редакций помогали пленные-пропагандисты и члены компартий зарубежных государств.

Представленная информация дает основания суждениям о том, что пропагандистское воздействие на войска противника, военнопленных и население в тылу противника осуществляла мощная система пропагандистских подразделений общей численностью более 3 тысяч сотрудников. Руководство, координацию и контроль работы выполняли ЦК ВКП(б), ГлавПУРККА, политические управления РККА и НКВД. Для пропагандистской деятельности на иностранных языках привлекались многие члены иностранных коммунистических партий и подготовленные НКВД военнопленные-пропагандисты.

Основными техническими средствами производства печатной пропагандистской продукции в 1939–1945 годах были специальные типографии, предназначенные для издания агитационных материалов на иностранных языках (две типографии были размещены в поездах, остальные же являлись стационарными).

Не менее важным средством ведения и передачи устной пропаганды были различные звуковещательные устройства и станции, среди которых особняком стояла мощная громкоговорящая установка МГУ-39, прошедшая проверку во время Советско-финляндской войны и в январе 1941 года принятая на вооружение РККА.

Однако к началу Великой Отечественной войны достаточного количества средств распространения агитационных материалов так и не было выпущено. В войсках не хватало агитмин и агитснарядов, передвижных типографий для издания листовок. Парк мощных громкоговорящих установок был все же малочислен, их конструкция оказалась громоздкой, с невысокой мобильностью в полевых условиях. К началу войны не было ни одной портативной переносной звуковещательной станции.

Во время Великой Отечественной войны агитматериалы распространялись среди войск и населения противника при помощи авиации, артиллерии и других средств и путей распространения. Более 80 % агитматериалов, предназначенных для войск и населения противника, было распространено авиацией. Для доставки и распространения агитматериалов использовались самолеты всех типов, уходившие на выполнение боевых заданий над территорией, занятой противником: бомбардировщики, штурмовики, истребители, разведывательные и самолеты связи.

Агитматериалы, издаваемые Главным политическим управлением Красной армии, доставлялись на фронты самолетами специальной эскадрильи. На фронтах они распространялись авиацией фронтового и армейского подчинения, а в отдельных случаях, когда осуществлялись полеты в глубокий тыл врага (налеты на Кенигсберг, Берлин, Росток и др.), — авиацией дальнего действия.

Военные советы и политуправления фронтов выделяли специальные самолеты и даже специальные агитэскадрильи (Западный, 2-й Прибалтийский и другие фронты) для распространения листовок и газет в заданных командованием районах. Существовала специально выработанная технология сбрасывания листовок с самолетов: вымпелом или путем применения специальных кассет, при помощи агитбомб или пачками вручную.

Командование Военно-воздушных сил Красной армии установило строгий контроль за распространением агитматериалов. В специальном приказе 7 октября 1942 года командующий ВВС предписал: «Командирам и комиссарам частей и соединений при постановке боевых задач — сбрасывание листовок ставить отдельным заданием, лично указывая при этом районы и пункты сбрасывания, исходя из заявок политуправлений фронтов». Этим же приказом ответственность за своевременность и точность сбрасывания агитматериалов возлагалась на командиров и комиссаров частей. Они систематически обобщали и распространяли среди летчиков опыт сбрасывания листовок, добиваясь максимальной точности попадания разбрасываемых агитматериалов.

Помимо авиации существовали и другие средства распространения. Их можно разделить на три группы:

1) распространение агитматериалов разведывательными и десантными подразделениями, а также танкистами во время глубоких танковых рейдов по тылам противника, через партизанские отряды и гражданское население в тылу врага;

2) применение прицельных артиллерийских средств распространения: агитснарядов, агитмин, агитгранат как заводского, так и полукустарного производства;

3) полукустарные технические средства: катапульта, агитзмей, шары-пилоты, агитпилоты и т. п.

Артиллерийские средства распространения агитматериалов являлись прицельными средствами. Наиболее распространенным из них был 152-мм гаубичный агитснаряд, вмещавший около 1 килограмма листовок. С 1944 года применялся новый агитснаряд 122-миллиметровой гаубицы, разработанной по германскому образцу. Он предназначался для дистанционной стрельбы с целью получения разрывов в воздухе и обеспечения прицельного распространения. Снаряд вмещал 800 граммов полезной нагрузки (в корпусе снаряда помещался контейнер со свернутой в один или несколько расположенных один над другим рулонов литературы со стальной цилиндрической трубой, разрезанной вдоль на две или три части; в привинтной головке над диафрагмой помещался вышибной заряд из дымного пороха; корпус снаряда закрывался вкладным дном, закрепленным шпильками. — Примеч. авт.), дальность его полета составляла 11–15 километров. Агитснаряд рассеивал листовки на площади шириной от 15 до 50 м и длиной от 300 до 600 м. 82-миллиметровая чугунная агитмина образца 1943 года АМ-82 с дистанцией стрельбы 1,5–2 километра вмещала около 200 граммов листовок (200 экземпляров в ¹/₃₂ долю печатного листа).

Начиная с 1942 года в Красной армии применялась агитационная граната обр. 1942 г. ВАГ-42, запускавшаяся из надкалиберной мортирки без прицела. Стрелок производил выстрел под углом 40–45°. Мортирка представляла собой трубку с коленчатым вырезом под пушку и воронкообразным отражателем газов.

Сочетание авиационных, артиллерийских и других средств обеспечивало в основном правильное и своевременное распространение пропагандистских материалов, подготовленных полнторганами и антифашистскими организациями. Следует, однако, отметить, что в первый период войны политорганы фронтового и армейского звена уделяли этому вопросу мало внимания, вследствие чего создавались большие запасы листовок, которые из-за изменения обстановки зачастую теряли свою актуальность.

В устной агитации, как уже отмечалось, применялись мощные громкоговорящие установки (МГУ-39, МГУ-44), окопные громкоговорящие установки (ОГУ), а также простейшие средства для усиления голоса (рупоры, мегафоны).

Мощность установки МГУ-39 составляла 300 ватт, МГУ-44 — 500 ватт, что позволяло вести устные передачи на расстоянии 3–4 километров продолжительностью до 30 минут. МГУ-39 имела ряд приспособлений, которые давали возможность вести передачи через микрофон и ретрансляцию с приемника. При помощи установки можно было самим производить запись пропагандистских и имитационных передач. МГУ использовались во всех видах боя, в любое время года и при любой погоде.

Опыт использования МГУ во время Великой Отечественной войны вскрыл и некоторые недостатки этой станции: большие габариты, трудоемкость работ по сооружению укрытий, ограниченную проходимость, уязвимость от осколков снаряда и даже от пуль, недостаточная дальность слышимости.

Участник войны Н. В. Звонарева, подполковник в отставке, вспоминала: «Тяжелая МГУ часто не проходила по дорогам, пользовались переносной окопной громкоговорящей установкой (ОГУ). Однажды чуть не погибли наши люди. Как-то ночью МГУ поднималась на возвышенность — и вдруг покатилась назад. Мелькнула мысль: сейчас машина, развивая скорость, раздавит людей и сама разобьется вдребезги. Как нашей маленькой группе удалось удержать эту махину, сейчас даже не представляю»[4].

Окопные громкоговорящие установки были основным средством устного вещания политотделов дивизии. Это — переносные громкоговорящие установки, работавшие на аккумуляторах. Их мощность была 70 ватт, дальность действия 1–2 километра. Станция в рабочем состоянии состояла из семи упаковок: аккумуляторные батареи (две) по 6 банок, преобразователь тока — умформер, собственно звукоусилительная станция, две катушки полевого телефонного кабеля по 600 метров и динамик. Имелось два запасных комплекта батарей.

Благодаря этим станциям в войну были проведены сотни тысяч агитационных передач. Но работа на них в условиях стремительного наступления наших войск сильно затруднялась, так как станции перевозились на лошадях и не успевали за передвижением мотопехоты. Все упаковки на передовой переносились бойцами. Кроме того, на одном комплекте батарей можно было работать не более двух часов, и из-за отсутствия запасных батарей станция надолго выключалась для перезарядки аккумуляторов.

Иногда звуковещательные установки монтировались на автотранспорте, боевых машинах и самолетах. Поступали новейшие установки заводского изготовления, они монтировались на машинах с крытым кузовом. В случаях крайней необходимости можно было вести передачи прямо с машины. С такой МГУ можно было работать более успешно. За один выезд на передний край проводилось по 10–15, а то и более передач. Но на машине нельзя было слишком близко подъезжать к передовой, так как шум мотора выдавал агитаторов. Машине, кроме того, нужна была более или менее сносная дорога, которую ночью, без включения фар, было довольно трудно отыскать.

Танки с громкоговорящими установками (было сделано несколько экземпляров на базе машин Т-20 «Комсомолец», Т-26 и Т-34–76. — Примеч. авт.) вводились обычно с подвижными частями в прорыв и включались в преследование противника, в рейды по его тылам. Использование специально оборудованных танков расширяло радиус применения устного вещания, которое проводилось на отступающие и контратакующие войска противника и на резервные гарнизоны, расположенные в десятках километров за линией фронта.

В особых случаях применяли пропагандистскую авиацию.

Сотрудник отделения пропаганды в годы войны Л. Я. Прокша, подполковник в отставке, вспоминал: «Когда на самолете Зорина смонтировали громкоговорящую установку, испытывать ее в полете осенью 1943 года поручили мне. Выглядела установка так: с левой стороны в кабине штурмана — радиопередатчик с ларингофоном (вместо микрофона). Под фюзеляжем вмонтирован большой, как в мирное время устанавливали на городских площадях, репродуктор. Диктор садился в кабину, надевал на шею ларингофон, включал передатчик, проверял его исправность. Перед диктором под стеклом, чтобы не сорвал ветер, лежал короткий текст на немецком языке. Его легко было выучить на память: всего одно-два коротких предложения.

Летчик поднимал самолет в воздух и вел его к переднему краю противника. Набрав высоту, он сбавлял обороты мотора и начинал спуск по спирали. В этот момент диктор включал аппаратуру и начинал вещание. Из репродуктора под фюзеляжем звучали призыв к вражеским солдатам и офицерам переходить на нашу сторону или важная информация, например: „Фельдмаршал Паулюс сдался…“ Все это, конечно, происходило ночью, ибо днем самолет был бы тотчас же сбит»[5].

Самолеты, танки и броневики, оборудованные громкоговорящими установками, безусловно, себя оправдали, но, к сожалению, широкого распространения во время Великой Отечественной войны не получили.

Наиболее благоприятные условия для эффективной устной передачи создавались в ходе наступления и преследования противника. Естественно, что в наступлении основная часть сил и средств устного вещания сосредоточивалась на направлении главного удара, этим достигалось максимальное пропагандистское воздействие на личный состав основной группировки противника.

Пропаганда на врага велась также простейшими техническими средствами при помощи жестяных рупоров и мегафонов. Общее количество таких передач за время войны превысило 700 тысяч. Подобные передачи велись рупористами-солдатами, учившими наизусть 3–5 лозунгов на иностранном языке. Качество подобной пропаганды было невысоким из-за примитивизма лозунгов, грубых ошибок в произношении, сильного акцента дикторов, что вызывало насмешки вражеских солдат.

По воспоминаниям Ф. Н. Шемякина, бывшего пропагандиста, подполковника в отставке, кандидата педагогических наук, техническая простота пропагандистских средств имела под собой основания: «Однажды мы попытались сконструировать более совершенный рупор: сделали высокую изогнутую жестяную трубу, причем ее изгибы были рассчитаны на то, чтобы голос диктора передавался со значительным усилением. Диктор мог стоять или сидеть в окопе.

Провели пробную передачу и выяснили, что при благоприятных погодных условиях голос диктора слышен далеко. И все же труба, сконструированная нами, успеха не имела. Дело в том, что диктор, которым обычно был немного обученный передачам боец, вынужден был переползать с места на место. А такую трубу, как наша, перетаскивать было трудно»[6].

Звукопропаганда оказывала сравнительно небольшое влияние на противника из-за маленького охвата аудитории воздействия. В 1943–1945 годах на одном фронте (200–220 км) вещание звукостанций ежесуточно в ночное время могли услышать военнослужащие 40–50 ротных опорных пунктов противника. Но аудитория воздействия сокращалась из-за того, что ночью большинство солдат спали. Слушали передачи не более 4–5 % солдат этих ротных опорных пунктов, которые ночью были часовыми.

Применение технических средств пропаганды в конкретных войнах и конфликтах 1939–1945 годов имело свои особенности, определяемые различным состоянием экономики и культуры солдат армий, сражавшихся с СССР.

Бои в районе реки Халхин-Гол (11 мая — 16 сентября 1939 года). Это сражение развернулось на границе Монгольской Народной Республики и государства Манчьжоу-Го. Причиной боев стали территориальные претензии манчьжурских властей, поддержанные военным командованием Квантунской армии Японии, размещенной на территории Манчжоу-Го. 57-й особый стрелковый корпус РККА и монгольские части отразили удары японских войск, а 1-я армейская группа Красной армии окончательно разгромила группировку 6А императорских войск.

Опыт операций в районе реки Халхин-Гол показал необходимость размещать печатную базу и редакции газет на иностранных языках ближе к линии фронта для увеличения оперативности пропаганды на войска противника. Анализ пропагандистской деятельности привел к изменению штатов политотдела армии РККА, где на военное время стало предусматриваться штатное отделение по работе среди войск противника и военнопленных в составе начальника отделения и трех переводчиков. Особое значение для развития способов пропаганды на противника в боевых порядках войск оказало решение о создании подразделения для ведения звуковых передач. Приказом наркома обороны СССР № 106 от 20 июня 1939 года «для усиления политработы техническими средствами» в Забайкальский военный округ был откомандирован звуковещательный отряд, штат которого насчитывал 13 человек. В составе технических средств отряда была мощная установка МГУ-1500 на базе четырех грузовых машин ЗиС-5 и ЗиС-6, разработанная в Ленинградском институте радио и передающей аппаратуры (ИРПА) в 1937 году для имитации шумов боя и боевой техники. Станция имела звукозаписывающий аппарат, набор пластинок, звукофильмов, музыки и шумов. Не успев пройти государственные испытания, звукостанция была направлена в район боевых действий, где в условиях боевой обстановки и в неблагоприятном климате использовалась для дезинформации и ведения звукопередач на противника.

Звукоотряд из поселка Мытищи к северо-востоку от Москвы, где находился НИИ, создавший установку, 22 июня 1939 года был отправлен в район боевых действий. После прибытия 17 августа в район Халхин-Гола отряд за короткое время подготовился к работе. По приказу командира армейской группы Г. К. Жукова ночью 19 августа для дезинформации врага звукостанция передавала шум инженерных работ по устройству проволочных заграждений, а 20 августа накануне наступления в 3.00 утра имитировала шум подхода танков к центральной переправе через реку Халхин-Гол. С 20 до 27 августа после прорыва линии фронта, когда уничтожали окруженную японскую группировку, отряд передал 9 обращений под названием «политический час для японцев». В передачах говорилось об окружении, утверждалось, что офицеры обманывают солдат. Тексты передач читал знавший японский язык диктор Г. И. Селянинов. До 1 сентября 1939 года звукоотряд провел в общей сложности 60 передач по текстам 11 программ. РККА получила первый опыт ведения звукопропаганды на линии фронта с помощью МГУ-1500. В результате работы опытной звуковещательной станции МГУ-1500 был выявлен ряд недостатков. Их описал в докладной записке на имя начальника ПУРККА диктор Г. И. Селянинов. Во-первых, плохая компоновка оборудования станции на связанных кабелем машинах приводила к тому, что в случае выхода из строя одной машины вся звукостанция не могла работать. Во-вторых, конструктивные недоработки электрической схемы приводили к тому, что внутри работающей станции температура поднималась до +60 °C. Это делало трудным длительную работу экипажа. Кроме того, диктор не мог читать тексты из будки станции, поскольку в микрофоне возникали сильные посторонние шумы, гудение и треск от работавшей аппаратуры и источников питания. Из-за этого экипаж мог вести передачи через микрофон только при помощи выносного кабеля, а диктор был вынужден читать тексты, располагаясь в 50 метрах от станции в воронке от снаряда. Это было неудобно, так как он зажигал свечу, чтобы видеть текст. При этом сверху на воронку набрасывали две шинели, чтобы ночью свет не демаскировал расположение звукостанции. В-третьих, тяжелый вес колесных машин (по 6–7 тонн каждая) приводил к тому, что техника часто застревала. Большие габариты, высота более 4 метров делали крайне сложной маскировку станций, подвергая их большой опасности при обстрелах. Спасло МГУ-1500 от уничтожения то, что передачи велись короткое время на окруженные японские войска, не имевшие артиллерии. Указанные недостатки были учтены, когда последующие образцы звукостанции стали делать только на базе одной грузовой машины. Однако предложение Г. И. Селянинова сделать новую звукостанцию на базе гусеничной техники было выполнено значительно позднее. Звукостанцию смонтировали на базе легкого бронированного тягача А-20 «Комсомолец».

Освободительный поход в Западную Украину и Западную Белоруссию (17 сентября — 2 октября 1939 года). Эта операция осуществлялась силами Киевского и Белорусского особых военных округов, 17 сентября 1939 года развернутых в Украинский и Белорусский фронты. Ее целью определялась защита жизни и имущества населения Западной Украины и Западной Белоруссии, которые в условиях разгрома Польши могли подвергнуться немецкой оккупации.

Редакции газет на иностранных языках фронтовых армейских групп, развернутых для операций на территории Западной Украины и Белоруссии, были снабжены передвижными типографиями со шрифтами, позволявшими печатать тексты на белорусском и украинском языках. Они издавались десять недель и после приказа НКО СССР о демобилизации призванных из запаса военнослужащих с 25 ноября 1939 года получили статус областных газет. В общей сложности на территории Западной Белоруссии и Западной Украины политорганы фронтового и армейского звена организовали издание 12 газет для местного населения на польском, белорусском и украинском языках.

Фронты кроме издательской техники имели звукостанции на базе автомобилей для ведения передач для населения. В политуправлении каждого фронта было выделено по две звуковещательные станции МГУ-35 и МГУ-36, которые имели по четыре металлических динамика в тыльной части крыши корпуса автобуса и предназначались для озвучивания митингов. Штатные подразделения пропаганды являлись лишь небольшой частью огромной «армии пропагандистов» из призывников украинской и белорусской национальности. Военкоматы Киевской и Житомирской области призвали в части Украинского фронта более 166,2 тысяч человек, которые по рассказам родственников знали о массовых расстрелах пленных и издевательствах польских офицеров над солдатами Красной армии в 1920 году. Результатом пропаганды «классового подхода» военнослужащих РККА к противнику было то, что польские офицеры воспринимались ими как ненавистные враги (апофеозом подобной политики стал расстрел под Катынью нескольких тысяч польских офицеров. — Примеч. авт.), а отношение к солдатам Войска Польского украинской и белорусской национальности было сочувственным и дружеским.

Советско-финляндская война (30 ноября 1939 — 12 марта 1940 года). Причиной войны явился отказ Финляндии удовлетворить территориальные претензии СССР к этой стране, вызванные причинами геостратегического характера. Несмотря на отчаянное сопротивление финской армии и первоначальные военные неудачи советских войск, 7, 8, 9, 13, 14-я и 15-я армии РККА выполнили поставленные перед ними задачи по захвату необходимой для обороны СССР финской территории.

Основным способом распространения газет и листовок в Советско-финляндской войне являлось разбрасывание листовок с самолетов. За время войны авиация распространила более 17 млн печатных материалов. Авиация главного командования (27-я дальнебомбардировочная бригада) доставляла листовки в глубокий тыл Финляндии во время бомбежек городов. Армейская авиация распространяла листовки в оперативном и тактическом тылу финской армии. Воздушные шары для разбрасывания листовок не применялись, так как ветры в этом районе не позволяли запускать шары и листовки в западном направлении. Кроме того, слабая точность такого способа заброски была непригодна в условиях низкой плотности населения в восточных приграничных районах Финляндии.

С помощью бомбардировщиков СБ распространили наибольшее количество листовок. Истребители бросали листовки редко. Так, 59-я легкая авиабригада, на вооружении которой находились истребители И-15, И-153, И-16, распространила только 617 тысяч листовок, 15 тысяч копий договоров и 400 газет. Агитационные бомбы ФАБ для разброски листовок почти не применялись из-за сложности их снаряжения агитационными материалами. Агитбомбами были распространены только 1,1 млн листовок над Хельсинки и Выборгом в первую неделю войны. Обычно летчики бросали пачки листовок из кабины. Если над городами точность разбрасывания листовок не имела значения, то над позициями противника снос листовок из-за ветра или неправильных действий экипажа приводил к потере значительного количества материалов. По оценке политорганов, достигли адресатов не более 1–2 % сброшенных авиацией листовок.

В феврале-марте 1940 года при сбросе листовок на Выборг районы их падения оцеплялись жандармерией, которая не пускала людей до завершения сбора и уничтожения листовок специально созданными командами. Эти факты показали, что правительство Финляндии боялось содержания листовок, разбрасывавшихся авиацией над городами после прорыва укреплений так называемой «линии Маннергейма».

Второе место по количеству распространенных материалов во время войны заняла артиллерия. С помощью агитационных снарядов и агитмин было распространено около 5 млн листовок. За три месяца для этих целей использовали 7419 агитационных снарядов: в 7-й армии — 4630, в 13-й армии — 1083, в 8, 9, 14, 15-й армиях — всего 1706 агитснарядов. Агитмин было применено намного меньше[7].

Наряду с агитснарядами в войне с Финляндией для пропаганды применили звуковещательные станции. В 1935–1939 годах Ленинградский институт радиовещательного приема и акустики (ИРПА) создал несколько экспериментальных станций для дезинформации противника передачей шумов движения танка, полета самолета, строительства инженерных заграждений. В каждой станции имелся комплект шумов, записанных на пленку из целлулоида, аппарат звукозаписи и передачи через микрофон. Для пропаганды во время войны использовали семь звукостанций различных моделей: МГУ-4, МГУ-34, МГУ-35, МГУ-36, МГУ-39, МГУ-1000. Каждая станция была изготовлена в единственном опытном экземпляре. Дополнительно к станциям ИРПА политическое управление фронта приказало изготовить станцию на базе танка. Опыт был осуществлен, когда 20 января звукостанцию смонтировали на легком танке Т-26 в 20-й танковой бригаде 7-й армии, действовавшей в районе Ханалетто. До начала войны на Северо-Западном фронте имелось только две кустарно изготовленные звукостанции. К 30 ноября пять станций сосредоточили в 7А на Карельском перешейке под названием «звуковещательный отряд». В конце декабря 1939 года после создания новой 13-й армии на Карельском перешейке звуковещательную технику распределили по армиям. Две звукостанции получила 13А, две — 8А в Петрозаводске. Одна станция была отправлена в 9А. В 7-й армии вместо отряда осталось только две станции. Звуковещательные станции в ходе войны передавали 25 текстов, одобренных политуправлением фронта. Некоторые из программ записали в Ленинграде на пластинки, поскольку в войсках не было профессиональных дикторов. Наряду с передачами текстов станции использовали по их прямому назначению — для имитации шума движения танков и дезинформации противника. Опыт звуковещания выявил недостатки в конструкции опытных образцов станций, которые часто ломались. Станции на базе автомобиля были громоздкими, что делало их хорошей мишенью для артиллерии. Аппаратура звуковещания не имела запасных частей, поэтому для ремонта станции везли за сотни километров от места работы в Ленинградский ИРПА. Аппаратура станций работала только на хороших дорогах, но на бездорожье ломалась.

Великая Отечественная война (22 июня 1941 — 9 мая 1945 года). Великая Отечественная война являлась составной частью Второй мировой войны, в которой Советский Союз в борьбе с национал-социалистической Германией и ее союзниками (Венгрией, Финляндией, Румынией, Италией) отстаивал свою государственную целостность и национальную независимость. Боевые действия завершились освобождением стран Восточной Европы и уничтожением нацистского государства.

В числе основных форм политической работы среди войск противника, применявшихся в годы Великой Отечественной войны, широкое распространение получило информационно-психологическое воздействие звуковещательными средствами (иначе — устная пропаганда), проводившееся с помощью специальных громкоговорящих установок.

Устная пропаганда в ходе Великой Отечественной войны была исключительно оперативной, обращалась к конкретным взводам и ротам, батальонам, а часто к отдельным солдатам и офицерам войск противника с живым и убедительным словом. Однако неблагоприятная военная обстановка и крайне малое количество технических средств в начале войны ограничивали ее применение. В октябре 1941 года Главное политическое управление Красной армии потребовало от политорганов усилить устную пропаганду среди противостоящих им германских дивизий. 15 декабря 1941 года в специальной директиве оно сообщало об успехах этой работы в армиях Северо-Западного, Ленинградского и Карельского фронтов. Подытоживая результаты, ГлавПУРККА указывало: «Ежедневные короткие устные передачи, построенные на конкретных фактах и обращенные к солдатам определенных подразделений и частей противника, подрывают воинский дух и моральное состояние солдат»[8].

Но реализация подобных указаний в войсках, особенно в первом периоде войны, происходила довольно бестолково.

Вот как вспоминал о своей агитационной деятельности в августе 1942 года писатель Вениамин Власов, в то время обычный старшина 65-й Краснознаменной дивизии Волховского фронта:

«„Агитаторов-громкоговорителей“ — так мы называли себя в шутку — собрали в штабе полка. Был короткий инструктаж. Потом раздали прокламации, в которых говорилось, что рабочие Германии не могут быть врагами нам, советским пролетариям, и поэтому им следует перейти на нашу сторону, где для них будут созданы хорошие условия жизни… Каждому агитатору вручили конусообразную жестяную трубу, с которыми мы завтра должны выйти, скорее всего, выползти на нейтральную полосу, чтобы закопаться как можно поглубже в землю и приступить к чтению обращения к сегодняшним нашим злейшим врагам.

Конечно же, каждый из агитаторов имел десятилетку, и многие могли бегло со смыслом читать на немецком языке.

.. Еще задолго до восхода солнца меня снарядили гранатами, едой, малой лопаткой. Саперы уже успели прорезать лазейку в проволочном заграждении, разминировать тропку, обставив ее вешками, пожелали ни пуха… Ребята из родной роты заверили, что мое местопребывание добротно пристреляно и будет под неусыпным наблюдением.

Обосновался я в мелком кустарнике, на небольшой высотке. Пришлось долго окапываться, маскироваться дерном, ветками.

За напряженной работой не заметил, как давно рассвело кругом. Пришел день. И тут моему взору представились будто на ладони, появляющиеся в окопах и траншеях немцы. Да как много их! Вижу, один забрался на блиндаж, снял нижнюю рубашку и выискивает вшей. „Э, — думаю, — и вас не обошли стороной паразиты…“

Пришло время и приступать к работе. Вынул из кармана гимнастерки листок с заветным текстом, уложил в амбразуру бруствера своего окопа трубу, собрался с духом и срывающимся вначале от волнения голосом начал:

„Геноссе солдатен!..“

Прокричав весь текст, вдруг сам испугался наступившей тишины. Все, казалось, замерло вокруг. Немцы, ошарашенные, должно быть, неслыханной в ту пору дерзостью русских, а наши — от теперь уже долгого ожидания, что будет дальше?

Произошло же то, чего и следовало ожидать. По моей цели обрушился шквальный огонь буквально из всех видов стрелкового оружия.

Затем так же резко, как и началась эта вакханалия, все умолкло. Наступила продолжительная тишина. Лишь изредка стрекотали пулеметы, да и то далеко, на правом фланге.

Где-то во второй половине дня я еще раз прокричал текст прокламации. На той стороне с вниманием выслушали мою небезупречную немецкую тираду, потом посмеялись, постреляли и утихли.

С наступлением вечерних сумерек я оставил свое убежище и пополз восвояси. Стоило ввалиться в траншею, как на мне повисли ребята. Они были безмерно рады моему возвращению.

— Начало сделано, — сказал комиссар батальона Колесников после моего доклада. — Теперь отдохнешь хорошенько, а после продолжишь.

На следующее утро, однако, прошла по окопам радостная весть: фрицы выбросили на своей передней линии по всему участку обороны белые флаги.

Я примчался по ходу сообщения до своего передка и увидел: на некотором расстоянии друг от друга стояли шесты с белыми вымпелами. „Неужели немецкие солдаты решили бросить оружие?“ — мелькнуло в моей ничего не соображающей голове.

— А что, — неподалеку говорил ребятам бывалый сержант, — в финскую войну вот так же маннергеймовцы выбросили белые флажки, а скоро и война кончилась.

Никто не мог понять, что происходит. Комбат Кулаков после хитрой улыбки многозначительно заметил:

— Вот старшина своей чудо-трубой сколько загадок преподнес. Ну, а теперь приказываю: всем по местам, поглубже закопаться. Скоро ждите нового сюрприза, теперь — от немцев.

Не прошло и часа, как с левого фланга вдоль нейтральной полосы зашли два „мессершмитта“ и лихо отбомбили, обстреляли наши передовые позиции.

А что же значили белые флажки? Чтобы не задеть свои передовые части, фрицы обставили свою линию высокими древками с белыми кусками материи. Летчики истребителей-штурмовиков знали о договоренности с пехотой и проутюжили неспокойный участок нашей обороны.

Скоро из политотдела дивизии пришло указание временно прекратить эксперимент с „громкоговорителями“. До конца же войны оставался еще ровно 991 день».

Пропаганда через линию фронта проводилась всеми звеньями политорганов, но главным образом политотделами дивизий и армий через окопные громкоговорящие установки (ОГУ), мощные громкоговорящие установки (МГУ), через мегафоны и рупоры. Главное политическое управление подготовило и направило в войска 24 программы устного вещания общеполитического характера[9].

Свыше 500 МГУ и ОГУ и тысячи мегафонов использовались для этой цели в войсках. За все время войны было проведено более миллиона устных передач для личного состава вооруженных сил национал-социалистической Германии и армий ее сателлитов: Венгрии, Румынии, Словакии, Италии и Финляндии. По неполным данным, только за два года с 1 апреля 1943 года по 1 апреля 1945 года было проведено: через МГУ — 85 833 передачи, через ОГУ — 239 105 передач, через мегафоны и рупоры — 713 731 передача[10].

В помощь фронтовому, армейскому и особенно дивизионному звену политорганов Главное политическое управление изготовило 372 пропагандистские патефонные пластинки общим тиражом 71 881 экземпляр на десяти иностранных языках. 240 названий тиражом 61 тысячу экземпляров приходилось на пластинки, записанные на немецком языке (из них выступлений и обращений военнопленных — 42, текстов листовок — 68, лозунгов — 17, стихотворений — 28, выступлений общественных деятелей — 2, текстов с музыкальным сопровождением — 7, инсценировок — 5, народных и революционных песен — 8).

По нескольку раз в сутки политорганы передавали специальные сообщения и оперативные сводки Совинформбюро об успехах Красной армии на фронтах и призывали солдат и офицеров противника сдаваться в плен.

Устная пропаганда проводилась по специальным программам, составляемым аппаратом спецпропаганды политорганов. Опыт показал, что все многообразие программ можно условно свести к трем главным типам: общеполитические, информационные и оперативные.

Общеполитические и информационные программы устного вещания обычно составлялись политуправлениями фронтов, а оперативные программы — преимущественно политотделами армий и дивизий, которые часто дополняли их новейшими общеполитическими и информационными материалами.

Как правило, общеполитическая программа устного вещания состояла из нескольких, разных по своему жанру, текстов, освещающих одну и ту же проблему. Так, например, программа «Где воюют эсэсовцы?», которую составляло ГлавПУРККА, имела следующие составные элементы:

1. Пластинка с музыкой «Песня солдата» — 1 мин.

2. Текст «Эсэсовцы — ваши враги» — 2 мин.

3. Стихотворение Э. Вайнберга «Покиньте армию убийц!» — 1 мин.

4. Для чего Гитлеру нужны СС (комментарий по поводу секретного приказа ОКВ) — 1 мин.

5. Письма из Германии о недостойном поведении солдат СС в тылу — 3 мин.

6. Выступление пленного или выдержки из писем пленных, разоблачающих гитлеровцев, — 2 мин.

7. Фронтовые известия с данного участка фронта — 2 мин.

Всего: 12 мин.

Данное содержание устной передачи являлось типичным примером общеполитической пропаганды. Тексты материалов 6-го и 7-го пунктов не приводятся, так как они должны быть составлены в политотделе армии или дивизии непосредственно перед передачей; следовательно, данная программа была комбинированной, где общеполитический материал дополнялся информационным и оперативным.

Второй разновидностью передач устного вещания являлись информационные программы, главная пропагандистская идея которых доказывалась искусно подобранными информационными сообщениями, взятыми, как правило, из прессы нейтральных стран. Примером такой передачи может служить программа «Последние известия из Германии», подготовленная политуправлением Ленинградского фронта в 1944 году. Она состояла из нескольких частей:

1. Музыка — 1 мин.

2. Обращение к солдатам противника и объяснение темы передачи — 30 сек.

3. Главные информационные сообщения:

— новый генеральский заговор против Гитлера — 1 мин.;

— эсэсовские генералы вместо вермахта — 1 мин.

— Дополнительные информационные сообщения

— немецкие крупные промышленники против Гитлера — 1 мин.;

— журналист нейтральной страны о фольксштурме — 1 мин.

5. Концовка — 30 сек.

Всего: 6 мин.

В упомянутой программе почти все сообщения также посвящены одной теме — усилению антигитлеровской оппозиции и карательным мероприятиям немцев после 20 ноября 1944 года. Следует отметить, что политорганам не всегда удавалось добиться такой целеустремленности. Нередко в информационных программах отдельные сообщения были тематически разнородными; это зависело от подбора информационных сообщений и степени квалификации пропагандиста.

Наиболее же распространенным видом устной агитации были так называемые оперативные программы, в основу которых легли факты и события, связанные с боевой и оперативной обстановкой на данном участке фронта. В качестве типичного примера программы устного вещания с преобладанием оперативного материала может служить программа «К солдатам 128-го моторизованного гренадерского полка 23-й танковой дивизии», составленная политотделом армии Черноморской группы войск Закавказского фронта осенью 1942 года. Она включала в себя:

1. Музыка — 30 сек.

2. Обращение к солдатам противника и объявление темы и программы передачи — 30 сек.

3. Безнадежная атака (анализ безуспешного боя, проведенного противником накануне) — 2 мин.

4. Выступление военнопленного обер-ефрейтора Карла Шинко из 5-й роты по этому же вопросу — 2 мин.

5. Рифмованные лозунги на фоне музыки и стихотворение Э. Вайнберга «Я обвиняю!» — 1 мин.

6. Сообщение о боях под Сталинградом — 1 мин.

7. Письмо с родины лейтенанту Клейну из 3-й роты, попавшее в руки наших войск, — 2 мин.

8. Концовка и лозунги, призывающие к выходу из войны — 1 мин.

Всего: 10 мин.

Данная программа насыщена конкретными фактами, хорошо известными солдатам 128-го моторизованного гренадерского полка.

Продолжительность программ устного вещания, как правило, не превышала 10 минут. Опыт показал, что при более продолжительном непрерывном вещании у слушателей обычно притуплялась острота восприятия, вследствие чего внимание и интерес к передаче ослабевали. Кроме того, длительное вещание с одной позиции позволяло противнику более или менее точно установить местонахождение станции и вывести из строя как технику, так и обслуживающих ее людей.

Подразделения Красной армии в районе вещания заблаговременно предупреждались о начале передачи.

Наряду с обычными видами программ устного вещания применялись так называемые тексты-рамки для оперативных передач, которые составлялись наиболее квалифицированными пропагандистами и представляли собой готовые краткие программы, написанные для передачи в ходе боя, с пропусками, куда даже недостаточно владеющий языком противника диктор или старший инструктор мог быстро подставить даты, время, географические названия, фамилии пленных солдат и офицеров, наименования и номера частей противника, а также сведения о его потерях в людях и технике.

Политуправление Северо-Западного фронта издало в июне 1943 года серию подобных текстов-рамок на следующие темы: об успешной атаке наших войск на данном участке фронта, об отбитой атаке противника, об удачном разгроме позиций немецких войск, о бомбежке какого-либо немецкого города, обращение к окруженному гарнизону.

Выпуск подобного рода текстов-рамок получил довольно широкое распространение. С одной сторон, такие тексты обязывали политотделы дивизий вести именно конкретные передачи, а с другой — облегчали работу и экономили время политработникам на местах, которые недостаточно хорошо владели литературным языком противника.

Устное вещание производилось днем и ночью — все зависело от поставленной задачи и боевой обстановки. Наиболее удобным временем для вещания была ночь и, в особенности, предрассветные часы. На то были свои причины: ночью легче развернуть станцию и, кроме того, ночью звук распространялся лучше и на переднем крае было меньше помех. Помимо этого, в эти часы немецкие офицеры находились, как правило, в блиндажах, расположенных в глубине обороны, в 200–300 метрах от передовой. После каждой передачи МГУ переезжала на запасную позицию (смена позиции была обязательна, если противник во время передачи или к концу ее вел огонь по расположению установки).

Иногда звукопередачи велись с линии фронта в ночное время, чтобы скрыть источник звука, избежать уничтожения диктора и звукостанций огнем стрелкового оружия. Диктора, как правило, прятали в укрытие, блиндаж, окоп или в воронку от снаряда. При этом протягивали на дальность до 500 метров кабель с динамиком в сторону от места расположения диктора. С конца 1943 года в нескольких десятках метров от динамика ставилась охрана из 1–2 стрелков, поскольку вражеская разведка нередко срезала динамики работавших станций.

При ведении передач с переднего края ночью дальность отчетливого различения речи (350–500 метров) позволяла слышать станцию ОГУ солдатам в ротном опорном пункте противника. В светлое время суток вещание велось только из-за укрытия при боях в городе, во время проведения митингов в занятых городах или при обращении к жителям в населенных пунктах. Как правило, на линии фронта в полосе боевых действий пехотной дивизии (2,5–4 км) работала одна звукостанция ОГУ. При разгроме окруженного противника все звукостанции фронта сосредоточивались для склонения врага к сдаче в плен, поэтому количество звукостанции в боевых порядках войск резко возрастало. Например, в 1945 году при уничтожении Данцигско-Гдынской группировки противника в дивизиях 2-го Белорусского фронта станции располагались через 600 метров фронта (41 звукостанция на 25 км линии фронта).

В наступлении звукостанции часто передавали обращения, ультиматумы к окруженным подразделениям. Передачи вели не только дикторы, но и пленные, обращавшиеся к своим сослуживцам. Выступление пленного, как правило, велось под контролем офицера и охраной 1–2 автоматчиков. Время передачи ОГУ не превышало двадцати минут, что зависело от емкости аккумулятора. Станции МГУ проводили за ночь несколько 20-минутных передач с получасовым перерывом, чтобы дать остыть нагревшейся аппаратуре.

Количество звукопередач на противника значительно увеличилось в 1944–1945 годах, когда промышленность стала серийно выпускать звукостанции. Каждую ночь в полосе одного фронта (200–220 км) проводилось от 20 до 50 передач. Частота звукопередач возрастала при ликвидации окруженных группировок противника. Так, в Берлинской операции (16 апреля — 2 мая 1945 года) была сделана 9071 передача. Это означает, что за сутки в среднем проводилось 583 передачи.

Опыт подобной концентрации звукостанции был получен еще в первый период войны. На Карельском фронте с сентября 1942 года действовали две «звукобатареи» в составе восьми станций, которые располагались с интервалом 800–900 метров друг от друга и работали попеременно. Это делало невозможным для финнов заглушать передачи огнем из стрелкового оружия.

За время войны было разработано два типа звукостанции на базе автомобилей. Наиболее распространенной в армиях была модель МГУ-42 со звукоизлучателями мощностью 200 ватт. Аппаратура ОГУ устанавливалась на легкие самолеты-разведчики Р-5 и ночные бомбардировщики У-2. На 1 июля 1943 года в РККА насчитывалось 17 самолетных звукостанции (СЗС), пять из которых действовали на Северо-Западном фронте. По две самолетные звукостанции работало на Карельском и Центральном фронтах. Ленинградский и Западный фронты использовали по одной СЗС. Еще одна СЗС находилась в распоряжении Дальневосточного военного округа. С самолета У-2 передачи вели в ночное время. Для этого летчик над своей территорией набирал высоту 2,5 тысяч метров. После этого он выключал мотор, чтобы не дать врагу найти самолет по шуму двигателя, и планировал по спирали в сторону линии фронта. За 3 минуты планирования диктор мог сказать в микрофон несколько фраз. После этого пилот включал мотор и с набором высоты уходил из зоны обстрела в сторону расположения своих войск. Наибольшее количество передач с самолетов было проведено в 1943 году. В последующие годы вещание с самолетов не применялось по трем причинам. Во-первых, главной причиной были высокие затраты на ведение передач с самолета. Противник часто подбивал самолеты, с которых вели передачи дикторы, а исправных самолетов на фронте постоянно не хватало. Во-вторых, передача с самолета для противника стоила дорого из-за затрат на авиационный бензин, которого не хватало для боевых вылетов. В-третьих, вещание с самолета было очень кратким (не более 2–3 минут). Это не позволяло передавать много информации. Затраты на трехминутную передачу командиры считали неоправданно высокими и не соответствующими эффективности пропаганды.

Вот как описывал авиационную агитпередачу участник войны Ф. Н. Шемякин, кандидат педагогических наук, подполковник в отставке: «Не раз самолет попадал под зенитный обстрел. Все полеты прошли благополучно, если не считать повреждений У-2. Нельзя не упомянуть о летчике „звуковки“ Костенко. К сожалению, он погиб в последний день войны.

Как ни странно, но поначалу немцы, по-видимому, не разобрались в том, кто вещает с воздуха: свои или русские. Высказывались разные мнения: одни не допускали, что у „русских варваров“ может быть техника, позволяющая вещать с воздуха; другие утверждали, что это — дело роты пропаганды 2-й танковой немецкой армии, которая преследует какие-то свои цели. Были даже разговоры об „измене в люфтваффе“. Вскоре, однако, немцы разобрались, что к чему, и наши вещания солдаты стали называть „голосом ангела“.

Вещания с воздуха велись наиболее интенсивно осенью и зимой. Июньские короткие и светлые ночи не благоприятствовали вылетам, а в июле, когда вражеский фронт был прорван, они потеряли смысл, так как далеко не всегда летчик мог определить, где наши, а где германские части»[11].

В 1941 году была предпринята попытка создания танковых звукостанций. Институт связи РККА на базе танка Т-34 сделал экспериментальный танк-агитатор. В 1942 году он был направлен в 6-й танковый корпус Западного фронта. Однако в боевых действиях под Ржевом танк сгорел от прямого попадания, не успев пройти испытания по звуковещанию. В дальнейшем танки решили не использовать в качестве базы для звукостанций из-за их высокой стоимости и нехватки на фронтах. Применяемые в июне 1943 года на Ленинградском и Юго-Западном фронтах звукостанции на базе танкеток были несерийными образцами. Их изготовили в единственном экземпляре специалисты этих фронтов.

Так как ведение устного вещания через громкоговорящие установки различных типов нельзя было осуществить на большие расстояния, командиры и политорганы стремились расширить сферу воздействия громкоговорящих установок.

Так, например, в 1941 году политорганы Ленинградского фронта располагали тремя мощными звуковещательными установками МГУ-39, тремя 100-ватными установками на пикапах и 27 ОГУ. Действовали также 7 блиндажных установок с выносными динамиками, а при работе на переднем крае связисты, играющие важную роль в обеспечении работы и совершенствовании звуковещательных средств, производили установку динамиков и рупоров.

В начале же 1942 года с помощью отдела связи фронта на машинах МГУ-39 были установлены (дополнительно) аппараты «Шорифоны» для воспроизведения записанных на пленку высказываний и выступлений военнопленных, а также музыкальных вставок. Наличие этих аппаратов позволило перейти к заблаговременной записи на пленку целой программы.

В дальнейшем совершенствование звуковещательной техники в целях повышения эффективности пропаганды на войска противника было продолжено: в 55-й армии Ленинградского фронта в мае 1942 года была смонтирована звукостанция на танке Т-26. Танковая установка давала возможность ближе, чем на обычной звуковещательной станции, подойти к переднему краю противника. К тому же она обладала высокой проходимостью, что имело немаловажное значение в условиях как Ленинградского, так и других фронтов. Мощность установки была 150 ватт, а питание осуществлялось четырьмя 12-вольтными аккумуляторами. Звукоаппаратура была установлена на башне танка, излучатели — на броне, по одному с каждой стороны башни. В танке был также установлен пленко-прокатный автомат, что позволяло передавать тексты и музыку в записи. Т-26 имел на вооружении 45-миллиметровую пушку и пулемет, а его экипаж состоял из трех человек: воентехника 1-го ранга Е. К. Вихрова, механика-водителя старшины Кутузова и стрелка-радиста сержанта Трыкина. За 7 месяцев 1942 года через танковую установку было проведено более 500 передач. Танковая «крыша» давала возможность ближе, чем на обычной звуковещательной станции, подойти к переднему краю противника. В составе 67-й армии звуковещательный танк работал до марта 1944 года, когда был разбит вражеским снарядом из противотанкового орудия, О судьбе экипажа танка автору ничего не известно[12].

В двух армиях Ленинградского фронта (55-й и 67-й) действовали звукоустановки на самолетах. Каждая из них являлась оригинальной конструкцией, разработанной армейскими инженерами и техниками.

В 67-й армии, где автором проекта был инженер-капитан Г. Лоц, на самолете типа По-2 (У-2) была смонтирована 25-ваттная окопно-ранцевая установка. В ходе испытаний удалось достичь хорошей слышимости в радиусе до 3 километров с высоты 600–700 метров. Затем мощность установки была увеличена до 30 ватт, что позволило вести эффективное вещание с высоты 900 метров.

Вещание со спецсамолета, находившегося в армейской эскадрилье связи, на участке 67-й армии началось 7 апреля 1943 года с аэродрома Колтуши (позже базой стал аэродром Шувалово), и наступление белых ночей ему не мешало. За вылет проводилось 5–6 коротких передач, продолжительностью 40–60 секунд каждая. На высоте 1000 метров пилот выключал мотор и при планирующем полете диктор вел передачу. Тексты передач с самолета носили прежде всего информационный характер, были составлены сжато, в телеграфном стиле. При вылете, как правило, брались с собой и листовки, которые распространялись над передним краем противника.

В итоге самолеты, танки и броневики, оборудованные громкоговорящими установками, безусловно, себя оправдали, но, к сожалению, широкого распространения во время Великой Отечественной войны не получили[13].

На немцев даже пытались воздействовать показом кинофильмов на фоне облаков. Институт связи РККА 19 января 1943 года сделал опытную кинозвукоустановку ЗКУ-ЗД-1. Она предназначалась для показа кинофильмов при помощи проекции изображения на облака. Эта станция с конца января 1943 года проходила испытания в 11-й армии Северо-Западного фронта, где демонстрировала сюжет о колоннах пленных, сдавшихся после окружения под Сталинградом. Однако 30 марта в результате артиллерийского обстрела противника станция была уничтожена, получив 35 осколочных пробоин. По результатам испытаний институт связи принял решение прекратить работы по созданию звукокиноустановок. Причиной было то, что противник легко определял место работы станции по направлению излучения света и прерывал работу системы артиллерийским обстрелом.

Широко использовались в агитации рупоры. Из-за недостатка звукотехнических средств в условиях обороны на многих участках фронта, а также в ходе уличных боев, когда расстояние до противника не превышало 50 метров, рупоры и передачи через них кратких лозунговых текстов получили широкое распространение.

Так, в период окружения германских войск под Сталинградом политуправлением Донского фронта было подготовлено 18 текстов для рупористов, которые передавались днем и ночью. Вот некоторые из них:

Главной особенностью устного вещания на войска противника в период обороны Сталинграда были сложившиеся условия боевой обстановки, когда расстояние от советских позиций до противника во многих случаях не превышало 100–150 метров, а в условиях активной обороны и уличных боев действенность устной агитации во многом зависит от постоянного знания обстановки, тщательного и непрерывного изучения противника.

Большинством звуковещательных программ периода обороны Сталинграда являлись программы, составленные на конкретном материале, полученном в ходе боя. Например, после того, как усиленному немецкому батальону, несмотря на большие жертвы, не удалось захватить один из цехов завода «Красный Октябрь», через ОГУ немедленно была организована передача, обращенная к остаткам батальона. В ней подчеркивалось, что потери батальона настолько велики, что о дальнейших попытках захватить цех немецкому командованию нечего и думать, и что остатки батальона будут уничтожены, если они вовремя не сдадутся в плен.

Всего в течение октября и первой половины ноября 1942 года для войск противника было проведено звукопередач:

— через МГУ — свыше 350;

— через 12 ОГУ — 940;

— через рупоры — 8000[14].

Немаловажно учесть и тот факт, что на протяжении всех лет войны в осуществлении информационно-психологического воздействия (ИПВ) на противника, а также и в подготовке материалов ИПВ участвовали немецкие военнопленные и антифашисты, австрийские и испанские коммунисты, просоветски настроенные финны, норвежцы и итальянцы, выходцы из Эльзаса и т. д.

Уже в первые месяцы они привлекались для выступлений через звуковещательные станции и к составлению программ устного вещания.

Так, после прибытия на Ленинградский фронт 250-й испанской «голубой дивизии» наиболее широко привлекались к ведению пропаганды испанцы-перебежчики; они регулярно выступали через звуковещательные средства, неоднократно проводились коллективные выступления пленных.

В период прорыва блокады Ленинграда в январе 1943 года наши войска пленили 1260 немецких солдат и офицеров[15]. Среди них политорганами были выявлены желающие участвовать в борьбе против Германии. В ходе январских боев южнее Ладожского озера на Ленинградском фронте впервые в широких масштабах на войска противника были использованы военнопленные. Всего в той или иной степени к этой работе было привлечено до 300 немецких солдат и офицеров. Краткие выступления 130 военнопленных были записаны на пластинки, а затем размножены и направлены в политорганы для использования в звукопередачах[16]. К началу лета 1943 года в политорганах Ленинградского фронта повсеместно работали немецкие антифашисты.

После создания Национального комитета «Свободная Германия» (НКСГ) на фронт был направлен уполномоченный комитета, в задачу которого входила организация работы по пропаганде движения НКСГ, — это был один из его учредителей Эрнст Теллер.

Представители НКСГ на Ленинградском фронте вели обширную устную пропаганду через звуковещательные станции. Антифашисты всячески стремились к установлению контактов с солдатами тех частей вермахта, к которым они обращались, и в ряде случаев это удавалось. На Ленинградском фронте некоторые антифашисты ходили даже в расположение немецких позиций и там беседовали с солдатами о НКСГ, о бесперспективности ведущейся Германией войны и советском плене. Особенно активную деятельность антифашисты из НКСГ развернули на завершающем этапе войны, в период боевых действий Ленинградского фронта по освобождению Эстонии и ликвидации Курляндской группировки в Прибалтике.

Наиболее благоприятные условия для эффективного устного вещания создавались в ходе наступления и преследования противника. Естественно, что в наступлении основная часть сил и средств устного вещания сосредотачивалась на направлении главного удара, и этим достигалось максимальное информационно-психологическое воздействие звуковещательными средствами. Основная задача пропаганды состояла в том, чтобы усилить панику в рядах противника, склонить его солдат и офицеров к сдаче в плен как единственному реальному пути для спасения жизни. В этой ситуации устное вещание являлось единственным средством ИПВ на отступавшие войска.

Опыт устной пропаганды в наступательных боевых действиях показал, что наиболее эффективное использование средств ИПВ достигалось в том случае, если они находились в боевых порядках наступательных частей[17]. Но, к сожалению, во время Великой Отечественной войны нередко бывало и так, что технические средства устного вещания отставали от темпа продвижения главных сил на длительное время.

Период контратак и встречный бой характеризовались резкими и быстрыми изменениями обстановки, скоротечностью боевых действий и борьбой за захват и удержание инициативы от начала до конца боя. При этом командиры и политорганы учитывали, что солдаты и офицеры контратакующих частей противника, как правило, имели более высокую боеспособность, чем разбитые в ходе наступления или отступающие части противника. Контратакующие части врага плохо или совсем не знали действительной обстановки. Основная задача устной агитации в этих условиях сводилась к тому, чтобы объяснить неблагоприятно сложившуюся для противника обстановку и доказать солдатам и офицерам контратакующих частей противника, что они не смогут восстановить положение. И в условиях встречного боя устное вещание являлось самым оперативным средством воздействия на противника.

Окружение войск противника создавало особенно широкие возможности для развертывания устной пропаганды, так как факт окружения уже сам по себе сильно подрывал моральный дух противника. Успех этой пропаганды в значительной степени определялся знанием конкретных изменений в настроениях вражеских солдат и офицеров и немедленным реагированием на все эти изменения. Запоздалое же реагирование к успеху не приводило. Так, например, во время пропагандистской работы, обращенной к окруженным войскам в районе населенного пункта Корсунь-Шевченковский (февраль 1944 года), политорганы с большим запозданием узнали о намерении командующего окруженными войсками генерала Штеммермана принять условия капитуляции, предложенные в советском ультиматуме. Если бы эти сведения поступили раньше, пропагандистские усилия наших войск были бы более аргументированными и успешными.

Таким образом, на протяжении всех лет Великой Отечественной войны среди войск противника советскими органами спецпропаганды велась непрерывная политическая работа, широкое распространение в которой получило ИПВ звуковещательными средствами, иначе — устная пропаганда, проводившаяся с помощью громкоговорящих специальных установок, бывшая исключительно оперативной и способная обращаться как к конкретным взводам, ротам и батальонам, так и к отдельным военнослужащим противника. Для этой цели использовались МГУ, ОГУ, мегафоны, рупоры, а также самолеты, танки и броневики, оборудованные громкоговорящими установками.

Опыт устной пропаганды в наступательных боевых действиях показал, что наиболее эффективное использование средств устного вещания достигалось в том случае, если они находились в боевых порядках наступающих частей. Дивизионные средства устной пропаганды (ОГУ, мегафоны и рупоры) использовались политотделами дивизий для ведения передач против узлов сопротивления блокированных или окруженных подразделений и частей противника. (Количество МГУ и ОГУ, выпущенных в годы войны, см. в таблице 1).

Эффект подрывной пропаганды находился в прямой зависимости от успехов советских войск. Чем больше было побед, тем более эффективной была пропаганда на противника. Опыт 1941–1942 годов показал, что политическая пропаганда с попытками дискредитации руководителей Третьего рейха и с призывами к восстанию не оказывала влияния на противника. Наиболее эффективной являлась пропаганда письмами с призывами к сохранению жизни и к сдаче в плен. Пропаганда с использованием пленных и их засылка в тыл противника с задачей агитации за сдачу в плен являлась более результативной в сравнении с пропагандой от имени командования Красной армии. Солдаты врага больше верили военнопленным, воспринимали их как своих. При этом информации не нужно было преодолевать в сознании солдат противника установку на недоверие и ломать стереотип о лживости вражеской пропаганды.

В целом пропагандистское воздействие на немцев в 1941–1942 годах оказалось безрезультатным в связи с высоким боевым духом солдат из-за многочисленных побед. В этот период наибольшего эффекта достигла пропаганда на население оккупированных районов СССР и на румынских военнослужащих.

Эффективность пропаганды на немцев с призывом сдаваться в плен была низкой в феврале-октябре 1942 года по ряду объективных причин. Во-первых, почти весь 1942 год боевые успехи были на стороне вермахта, который в ходе многомесячного наступления захватил Кавказ и вышел к Волге. В условиях, когда в сознании солдат имелась надежда на разгром СССР в 1943 году, они не думали сдаваться в плен. Во-вторых, немцы полагали сдачу в плен равносильной смерти в лагере от голода, холода и болезней. На оккупированных землях они видели тяжелые условия жизни людей, нищету и голод. Поэтому немцы не верили информации листовок о хорошей жизни пленных. Германское командование также полагало, что личный опыт солдат в России явится важнейшим условием их невосприимчивости к вражеской пропаганде. Однако уже в декабре 1942 года в окружении под Сталинградом немцы с интересом читали листовки. Даже красноречие немецких офицеров и их выступления об «ужасах русского плена» не могли остановить солдат от сдачи в плен.

В 1944–1945 годах наивысшего эффекта пропаганды удалось добиться при оказании воздействия на союзников немцев — румын, на окруженные группировки противника, а также при ведении пропаганды в последние месяцы войны на призывавшихся в вермахт резервистов старших возрастов, понимавших, что участь Третьего рейха уже предрешена.

1. Центральный архив МО РФ (ЦАМО), ф. 32, оп. 11306, д. 88.

2. ЦАМО РФ, ф. 4, оп. 25, д. 26.

3. ЦАМО РФ, ф. 32, оп. 515185, д. 47, л. 90.

4. ЦАМО РФ, ф. 32, оп. 142107с, д. 45, л. 244.

5. РГВА, ф. 9, оп. 36, д. 3589.

6. РГВА, ф. 9, оп. 36, д. 4005.

7. Батистов Ю. Голос осажденного Ленинграда // Информационный сборник ГлавПУ СА и ВМФ. 1983. № 1.

8. Бурцев М. И. Идеологическая работа среди войск и населения противника // Всемирно-историческая победа советского народа, 1941–1945 гг. М., Наука, 1971.

9. Бурцев М. И. Политическая работа среди войск и населения противника в годы Великой Отечественной войны (1941–1945). М., Воениздат, 1971.

10. Бурцев М. И. Прозрение. М.: Воениздат, 1981.

11. Опыт работы (Бюллетень ГлавПУРККА). 1946. № 1 (34).

12. Ордена Ленина ЛВО. Исторический очерк. Л., Лениздат, 1968.

13. Особый фронт. / Под ред. М. И. Бурцева. М., Воениздат, 1986.

14. Политическая работа среди войск и населения противника в годы Великой Отечественно войны. М., Воениздат, 1982.

15. Раков Г. И. Политическая работа среди войск противника в период окружения и ликвидации немецко-фашистской группировки под Сталинградом (ноябрь 1942 — февраль 1943 гг.). Дис. канд. ист. наук. М., ВПА, 1956.

16. Репко С. И. Война и пропаганда (XV–XX вв.). М., Воениздат, 1999.

Обстановка на ТВД. Три китайские провинции — Хэйлунцзян, Гирин и Ляонин — составляли обширный район Северо-Восточного Китая, известный под названием Маньчжурии. Здесь проживали десятки миллионов жителей, были богатые залежи угля, железной руды и других полезных ископаемых, так необходимых японской империи для проведения захватнических войн. На севере по рекам Аргунь и Амур и на востоке по Уссури Маньчжурия граничила с Советским Союзом, на западе — с Монгольской Народной Республикой и китайской провинцией Жэхэ, на юге — по реке Ялу — с Кореей, в то время колонией Японии. Самый южный район Маньчжурии — это Ляодунский (Квантунский) полуостров с военно-морской базой Порт-Артур и крупным портом Дальний. Он был «арендован» Японией в 1905 году после Русско-японской войны.

Если изучать крупномасштабную карту Маньчжурии, то можно увидеть железнодорожную магистраль, прорезающую всю ее территорию с северо-запада на восток. Начинаясь у пограничной станции Маньчжурия, магистраль через Цицикар и Харбин проходила к Владивостоку. От Харбина по территории Южной Маньчжурии через Чанчунь и Мукден к Дальнему и Порт-Артуру была проложена другая железнодорожная магистраль. Обе дороги были построены Россией и обошлись ей в сотни миллионов рублей. Китайско-Восточная железная дорога (КВЖД) к началу 30-х годов принадлежала Советскому Союзу и находилась под совместным советско-китайским управлением, Это было коммерческое предприятие, доход от которого распределялся между советским и китайским правительствами. Дорога не должна была использоваться в военных целях. Южно-Маньчжурская железная дорога (ЮМЖД) после Русско-японской войны 1904–1905 годов принадлежала Японии, и ее охрану несли специальные батальоны японских охранных войск. На Ляодунском полуострове были размещены отборные части японской армии, отлично вооруженные и обученные. Это была Квантунская армия.

К началу 30-х годов в Китае продолжала сохраняться довольно сложная политическая обстановка. После поражения революции 1925–1927 годов власть в стране захватили сторонники национальной партии (гоминьдана). Гоминьдановское правительство во главе с Чан Кайши, располагавшееся в Нанкине и представлявшее главным образом интересы крупной буржуазии, вело упорную борьбу против различных милитаристских режимов, контролировавших Северный Китай и другие районы страны. С другой стороны, оно вынуждено было все большее внимание обращать на борьбу против революционного движения, и прежде всего против советских районов, созданных в 1928–1930 годах под руководством Китайской коммунистической партии в Южном и Центральном Китае.

Правителем и командующим вооруженными силами Маньчжурии был Чжан Сюэ-лян, сын диктатора Маньчжурии Чжан Цзо-линя, погибшего 4 июня 1928 года при взрыве поезда, организованном группой офицеров Квантунской армии. Он принимал активное участие в борьбе с нанкинским правительством, хотя в декабре 1928 года и объявил о признании его власти. Под общим командованием Чжан Сюэляна было около 300 тысяч человек, однако эти подразделения были неудачно дислоцированы, и в случае внезапного выступления частей Квантунской армии против Маньчжурии ее правитель не мог противопоставить японским войскам достаточно крупные силы.

С 1928 года подготовкой солдат в армии Чан Кайши руководили германские генералы Ганс фон Сикт (Hans von Seekt), а затем Александр фон Фалькенгаузен (Alexander von Falkenhausen). Несмотря на таких советников, вооруженные силы были откровенно слабыми. Танковые войска китайской армии в 1931 году состояли из 36 танков Renault FT-17/18 и 24 танкеток Carden-Lloyd. На 176 дивизий армии Гоминьдана этих сил было чудовищно мало. К тому же германские инструкторы находились только в 31 китайской дивизии. В целом же вооружены войска Гоминьдана были достаточно плохо, недостаточной была их боевая подготовка. Во всех отношениях они значительно уступали отборным частям Квантунской армии.

В 1931 году угроза японской агрессии нарастала с каждым днем. Однако Чан Кайши все войска сосредоточивал против Красной армии Китая, рассчитывая после ее разгрома полностью подавить коммунистическое, рабочее и крестьянское движение в стране и с помощью западных держав заставить Японию пойти на выгодное для него соглашение. Он предпринял три крупных похода против районов, контролируемых коммунистами, используя при этом до 300 тысяч человек, но не добился успеха. Командование Квантунской армии и Генеральный штаб Японии, учитывая создавшуюся обстановку в Китае, решили, что наступил удобный момент для начала захвата Маньчжурии.

Однако для осуществления планов большой войны нужен был не только мощный военно-морской флот, но и сильная, оснащенная новейшим оружием армия. И это хорошо понимали в столице островной империи. Однако армия Японии в 1931 году была значительно слабее и хуже оснащена современной военной техникой по сравнению с армиями таких ведущих государств мира, как Англия, США, Франция, Германия, Италия. В составе японской армии не было механизированных и танковых частей. Количество технических и инженерных частей и их оснащение не соответствовали тем задачам, которые возлагались на вооруженные силы империи в будущих захватнических войнах.

Поэтому за несколько месяцев до начала агрессии, в июле 1931 года, Высший военный совет Японской империи рассмотрел и утвердил проект реорганизации армии, основной целью которого являлось оснащение войск новейшей военной техникой и расширение производственных мощностей военной промышленности. Реорганизация армии, согласно этому проекту, была рассчитана на 7 лет (1932–1938), но в Токио торопились и реорганизацию начали уже в 1931 году, ведя ее ускоренными темпами. Основное внимание уделялось усилению военно-воздушных сил и противовоздушной обороны, кавалерийских бригад, а также механизации и моторизации армии на основе производства современной техники.

Бронетанковые силы японской армии фактически возникли в 1925 году, когда были организованы две танковые роты, укомплектованные соответственно танками французского и английского производства Renault FT-17 и «Whippet» (Тип 2579). Эти подразделения входили в различные соединения: одна рота была придана 12-й пехотной дивизии, дислоцировавшейся в Куруме, а другая находилась в пехотном училище в Тибе. В 1931 году в Маньчжурию был отправлен взвод в составе 5 танков Renault FT-17 «Когата», усиленный взводом бронированных машин английского производства Тип 87 (Vickers-Crossley М25).

К июлю 1931 года в штабе Квантунской армии была завершена разработка плана оккупации Маньчжурии. План был направлен в Генеральный штаб и в том же месяце утвержден его начальником. После проведения целого ряда совещаний с дипломатами и представителями заинтересованных монополий армейское командование приступило к практическому воплощению этого плана в жизнь.

Нужно отметить, что к Советскому Союзу эти события имели самое непосредственное отношение. С началом агрессии против провинций Маньчжурии заканчивался первый этап планировавшейся японской агрессии против Советского Союза, выразившийся в подготовке к захвату плацдарма на континенте. Интересно отметить, что в приговоре Токийского трибунала, этом итоговом документе тщательной трехлетней работы юристов многих стран, было зафиксировано, что «военные планы японского Генштаба с начала рассматриваемого периода (с 1928 года) предусматривали в качестве первого мероприятия оккупацию Маньчжурии. В японских военных планах захват Маньчжурии рассматривался не только как этап в завоевании Китая, но также как средство обеспечения плацдарма для наступательных военных операций против СССР»[22].

В состав Квантунской армии перед вторжением входили 2-я пехотная дивизия и шесть отдельных батальонов охранных войск ЮМЖД. Пехотные, артиллерийские и кавалерийский полки дивизии были расквартированы в крупнейших городах Южной Маньчжурии. Общая численность армии составляла около 15 тысяч человек. По плану, разработанному штабом Квантунской армии, проведение оккупации возлагалось именно на эти части. Мобилизация дивизий, расположенных на островах, и их переброска на континент не предусматривались. И хотя китайские войска, дислоцировавшиеся в Маньчжурии, обладали огромным численным превосходством, в штабе Квантунской армии не сомневались в победе. На всякий случай в боевую готовность были приведены части 19-й и 20-й пехотных дивизий, расположенных в Корее, а в метрополии были подготовлены к отправке одна дивизия и одна пехотная бригада.

Согласно расчетам, сделанным в Токио, войну нужно было закончить в кратчайший срок, используя раздробленность китайских вооруженных сил в Маньчжурии. Все операции должны были освещаться в прессе только как карательные экспедиции, употреблять слово «война» на страницах газет запрещалось. И японскому народу, и мировому общественному мнению все боевые действия преподносились только как инцидент, имеющий чисто внутренний характер. Подобная трактовка событий должна была устранить повод для вмешательства в войну других государств. Особое значение придавалось тому, чтобы привлечь на свою сторону отдельных китайских генералов с их армиями и натравить их друг на друга. Первым этапом плана предусматривался захват китайских городов, расположенных на трассе ЮМЖД. После этого, если ни Лига Наций, ни США не вмешаются в конфликт, должен был последовать захват остальной территории Маньчжурии.

Япония тщательно готовилась к захвату Маньчжурии, сохраняя свои приготовления в глубокой тайне. И все-таки скрыть все было невозможно.

5 сентября 1931 года корреспондент ТАСС сообщил из Токио, что японские газеты в течение последнего времени поднимают большой шум вокруг убийства во Внутренней Монголии капитана японского Генштаба Накамуры. По их сообщениям, капитан совместно с двумя спутниками занимался исследованием Хинганского хребта и был убит китайскими солдатами. В кругах военного министерства, как сообщали те же японские газеты, открыто говорят о необходимости в ответ на убийство Накамуры оккупировать часть маньчжурской территории.

7 сентября в Москву из Шанхая поступило короткое сообщение корреспондента ТАСС, которое не оставило сомнений в том, как развернутся события в ближайшие дни: «Как сообщают из Маньчжурии, мукденские правительственные круги (правительство Маньчжурии) встревожены увеличением японских гарнизонов в Корее и Маньчжурии на одну дивизию и организацией около Дайрена военно-воздушной базы. Мукденские китайские газеты расценивают эти мероприятия как переход японской политики на путь вооруженного захвата Маньчжурии»[23].

Военные действия в Южной Маньчжурии (19–20 сентября 1931 года). К 17 сентября все части Квантунской армии, расквартированные на Ляодунском полуострове и в городах Южной Маньчжурии, были приведены в полную боевую готовность. В этот же день приказ о приведении в боевую готовность корейской группы войск японской армии получил из Токио генерал-губернатор Кореи Угаки.

Повод для разжигания конфликта был найден с помощью японских диверсантов. Они заложили взрывчатку в вагон одного из поездов на ЮМЖД и взорвали его в ночь на 19 сентября, когда он находился в пути севернее Мукдена (Шеньяна). Состав сошел с рельсов, что для японского командования оказалось достаточным, чтобы отдать приказ о начале военных действий. Дальше события развивались согласно разработанному плану. В 8.20 утра 19 сентября на месте взрыва две роты японских солдат, вышедшие на полотно железной дороги, были обстреляны китайской полицейской охраной. Они ответили огнем и «сбили» охрану с дороги. В 9.00 в Мукдене на казармы китайских войск и на китайский военный аэродром обрушились тяжелые снаряды японских морских орудий. На сонных китайских солдат рушились перекрытия и стены. На аэродроме горели самолеты и ангары. Китайские войска и охранная полиция, а их общая численность составляла около 10 тысяч человек, не выдержали артиллерийского огня и разбежались, а китайские летчики покинули аэродром. И хотя японских солдат было всего лишь около 500, они заняли основные военные объекты Мукдена.

Через полчаса после «разрушения» пути около Мукдена командир японского гарнизона в Чанчуне, втором по величине городе Маньчжурии, «почувствовал» угрозу своим войскам со стороны китайского гарнизона города, мирно спавшего в своих казармах. Он приказал начать выступление японских частей в 3 часа ночи 19 сентября. Однако на этот раз японские расчеты не оправдались. Китайские солдаты по собственной инициативе, не дожидаясь приказов командиров, оказали японским войскам упорное сопротивление и заставили их отступить на исходные позиции. Вскоре под прикрытием артиллерийского огня японские части вновь перешли в наступление, и лишь к середине дня город был ими захвачен. Потери японских войск составили в Чанчуне около 400 человек убитыми и ранеными.

Войска Гоминьдана на территории Маньчжурии в 1931 году численно составляли 115 тысяч человек (12 пехотных и 3 кавалерийские бригады), значительно превосходя японскую группировку. Однако Чан Кайши под нажимом США запретил оказывать сопротивление японцам.

К вечеру 20 сентября все крупные города к северу от Мукдена до реки Сунгари были захвачены японскими войсками. Китайские части в беспорядке отступили на северный берег реки. Операция была проведена молниеносно, и это еще раз указывало на то, что план агрессии был разработан заранее и во всех деталях. После войны, когда стали известны многие документы, выяснилось, что по плану, разработанному в Генштабе Японии, завершением первого этапа боевых действий являлся выход японских войск на рубеж Сунгари. Дальнейшие операции в Северной Маньчжурии планировалось провести позднее, когда будет ясна реакция китайского правительства, а также Англии, Франции, США и Германии по поводу захвата Японией Южной Маньчжурии.

В это время в столице Японии, узнав о начале агрессии, премьер-министр Вакацуки, занимавший более сдержанную позицию во внешней политике страны, почтительно испросив аудиенцию у императора, изложил ему позицию правительства. Премьер-министр предлагал прекратить агрессию и вернуть войска на Ляодунский полуостров. Вразумительного ответа от «сына неба» не последовало, тогда Вакацуки пришлось обратиться к военному министру генералу Минами, которому подчинялись Генштаб и командующий Квантунской армией и который имел право дать приказ о прекращении наступления и отводе войск. Но генерал ответил премьеру, что «отступление не в традициях японских воинов». Приказ об отводе войск может оказать отрицательное моральное воздействие на японских солдат, и поэтому речь может идти только о продолжении наступательных операций в Северной Маньчжурии. Чтобы успокоить премьера, генерал заявил, что «операция в Маньчжурии предпринята не только в целях защиты жизни и интересов японских граждан и их собственности в этом районе, но и в целях создания барьера на пути распространения коммунизма, в целях предотвращения советской угрозы интересам Японии и других великих держав в Китае».

Первые сообщения о событиях в Маньчжурии поступили в Москву из Шанхая, Токио и других городов днем 19 сентября. Сообщения были тревожные: боевые действия частей Квантунской армии начались в непосредственной близости от КВЖД. Все это не могло не беспокоить руководство Народного комиссариата иностранных дел, и в тот же день в 21.00 японский посол Хирота был приглашен к заместителю наркома иностранных дел Л. М. Карахану.

Карахан сообщил послу о занятии японскими войсками Мукдена и боях в Маньчжурии и поинтересовался, имеется ли у него какая-либо информация на этот счет. Никакой серьезной информации у японского дипломата не оказалось. Он лишь сказал, что в единственной телеграмме, полученной посольством, сообщалось, что в Мукдене никакого сражения не было и там «все благополучно». Заместитель наркома ответил послу, что его информация значительно более скудна, чем та, которой уже располагают в Москве. Хирота было заявлено, что событиям в Мукдене советской стороной придается самое серьезное значение, и от имени правительства СССР его попросили дать разъяснения в связи с тревожными событиями в Маньчжурии.

Но никаких разъяснений со стороны японского посольства не последовало. 22 сентября Хирота был приглашен уже к наркому иностранных дел М. М. Литвинову, но и на этой встрече он утверждал, что никакого ответа из Токио якобы до сих пор не получал. И лишь 25 сентября, во время новой встречи с Литвиновым, о которой попросил наркома сам посол, Хирота сообщил, что получил от своего правительства информацию о положении дел в Маньчжурии (и это через 7 дней после начала событий!). Согласно его словам, японское правительство приняло первоначальное решение о нерасширении военных действий и японские войска в настоящее время оттянуты в зону ЮМЖД. Их численность составляет 14 400 человек. Японские части первоначально были двинуты в маньчжурскую провинцию Гирин, но позднее большая часть их была оттянута в Чанчунь, в район ЮМЖД. Японский посол заявил, что в Мукдене и других местах нет военной оккупации, и в них функционирует старое управление. Что касается слухов о посылке Японией войск в Харбин, то такие слухи вздорны. Посол заверил наркома иностранных дел, что у советского правительства не должно быть поводов для беспокойства, так как положение постепенно смягчается.

Эта информация явно не соответствовала действительности, и японского дипломата можно было уличить во лжи. Но поскольку это было официальное заявление, то оно было принято советской стороной к сведению.

Военные действия в Северной Маньчжурии (2 ноября 1931 года — осень 1932 года). 13 октября 1931 года правителю Маньчжурии Чжан Сюэляну командованием Квантунской армии был предъявлен ультиматум, совершенно неприемлемый для китайской стороны. Япония требовала организации в Маньчжурии и Внутренней Монголии «независимого» правительства, перехода всех китайских железных дорог в Маньчжурии под полный контроль концерна ЮМЖД, передачи в полное распоряжение Японии крупнейших городов Маньчжурии, запрещения китайским войскам находиться в Мукдене и Гирине. Японские войска, получив подкрепления из Кореи, стремились продвинуться к северу, ведя наступление вдоль трассы ЮМЖД. После первоначальных успехов штаб Квантунской армии спланировал Цицикарскую операцию. Цицикар был крупным экономическим центром Северной Маньчжурии и находился на стыке важнейших оперативных направлений. Его захват давал японским войскам возможность перерезать трассу КВЖД и продвигаться вдоль железной дороги к советским границам в северо-западном и юго-восточном направлениях.

К концу октября почти вся Южная Маньчжурия была захвачена японскими войсками. К этому времени уже стало ясно, что никакого вмешательства в японо-китайские дела со стороны других стран не предвидится. Японские войска могли действовать безнаказанно. На заседаниях Лиги Наций велись бесконечные дискуссии, навязанные Японией, о ее праве вести карательные операции для обеспечения «безопасности японских граждан», и конца этим дискуссиям не было видно. США, видя, что их экономическим интересам в Китае ничего не угрожает и что острие японской агрессии направлено на север против советских дальневосточных границ, также не вмешивались в маньчжурские события. В Вашингтоне ничего не имели против того, чтобы войска Квантунской армии продвигались на север, подальше от сфер влияния США в Центральном Китае.

Интересно мнение американского посланника в Китае Джонсона. В своем донесении в Вашингтон, датированном 13 января 1932 года, он писал: «Я все больше и больше убеждаюсь, что японские действия в Маньчжурии должны рассматриваться больше в свете русско-японских отношений, чем китайско-японских. Высшие военные власти Японии пришли к заключению, что для них имеется возможность действовать в Маньчжурии и продвинуть японскую границу дальше на запад в подготовке к столкновению с Советской Россией, которое они считают неизбежным». Учитывая международную обстановку, правительство Японии, чтобы развязать себе руки для дальнейшей агрессии на Азиатском континенте, демонстративно вышло из Лиги Наций в марте 1933 года.

Нейтральную позицию заняло и нанкинское правительство Чан Кайши. Чжан Сюэ-лян, рассчитывая вести борьбу с ним за власть, отдал приказ своим войскам отойти в Северный Китай, и они фактически не оказывали сопротивления японским частям. Международная обстановка давала возможность японской военщине расширять агрессию в северном направлении, не опасаясь большой войны, к которой Япония еще не была готова. К этому времени части Квантунской армии были усилены двумя пехотными дивизиями. В южноманьчжурских портах разгружались транспорты с танками, самолетами, орудиями и другой военной техникой.

Для того чтобы начать наступление на Цицикар, нужен был предлог, который выглядел бы солидно в глазах мирового общественного мнения. Поступили просто. Купили за юани или иены, сейчас этого уже не установить, «генерала» Чжан Хай-пяна, обосновавшегося в городе Таоань. Организовав на японские деньги «армию» в 6 тысяч человек, он двинул ее на Цицикар, который обороняли китайские части под командованием генерала Ма. В коротком бою воинство «генерала» Чжан Хай-пяна было разбито и отброшено от города, но во время боев были взорваны три моста на железной дороге Таоань — Цицикар. Дорога принадлежала японцам, и повод для нового наступления был вполне подходящим. Если из-за одного взрыва на железной дороге захватили всю Южную Маньчжурию, то из-за трех взорванных мостов можно было, по мнению японского командования, захватить такой город, как Цицикар. Тем более что части генерала Ма вели оборонительные работы вокруг Цицикара, а это «угрожало безопасности японской армии». Задача по уничтожению китайских частей не ставилась, чтобы иметь в дальнейшем предлог для их преследования и движения японских войск на север.

В состав группировки по захвату Цицикара входило около 10 тысяч солдат и офицеров, легкие и тяжелые орудия, бронемашины, танки, бронепоезда, самолеты. И хотя ее численный состав уступал армии генерала Ма, она значительно превосходила последнюю в боевой технике. Наступление на Цицикар началось 2 ноября и закончилось 19 ноября вступлением японских войск в город. В результате японские передовые отряды вышли на КВЖД, получив возможность продвигаться вдоль этой железнодорожной магистрали на северо-запад и юго-восток к границам Советского Союза.

Следующей целью японской агрессии в Маньчжурии был захват Харбина, которому командование Квантунской армии придавало исключительно важное значение. Этот крупнейший политический и экономический центр Северной Маньчжурии насчитывал в то время около 400 тысяч жителей. Он был расположен на берегу судоходной Сунгари и являлся крупным речным портом и железнодорожным центром на стыке КВЖД и ЮМЖД и Хухайской железной дороги, идущей к Благовещенску.

При разработке плана захвата Харбина японские милитаристы полностью использовали «цицикарский опыт». Осуществить этот план должны были войска той же 2-й пехотной дивизии с приданными ей техническими частями усиления, которые овладели Цицикаром. К 3 февраля 1932 года, переброшенные на автомашинах из Чанчуня, они вышли на исходные позиции южнее Харбина. А утром 4 февраля 74 японских орудия, сосредоточенные на трехкилометровом участке прорыва передовых позиций противника, открыли огонь по китайским войскам. Их поддерживали два бронепоезда, а с воздуха бомбардировку проводили 36 самолетов. Под прикрытием артиллерийского огня 26 танков Renault FT-17 и бронемашин перешли в атаку вместе с японской пехотой. На следующий день начались артиллерийская подготовка, бомбардировка и штурм главной линии обороны Харбина. Днем 5 февраля японские части полностью овладели городом.

После падения Харбина японское командование начало проводить Хинганскую операцию, основная цель которой заключалась в захвате западной ветви КВЖД от Цицикара до пограничной станции Маньчжурия, перевалов через Большой Хинган и выхода к забайкальским границам СССР.

К осени 1932 года почти вся территория трех северо-восточных провинций Китая была захвачена японскими войсками. А еще в начале этого года, 18 февраля, была провозглашена независимость нового государства Маньчжоу-Го, в состав которого вошли провинции Маньчжурии. Под руководством японских советников было создано правительство этого «независимого» государства, во главе которого был поставлен наследник маньчжурского правящего дома — марионеточный император Пу И, вывезенный из Китая японской разведкой. На территории нового государства при помощи японских штыков, террора и насилия удалось достигнуть «умиротворения». Японские монополии начали «освоение» этой огромной территории, где они чувствовали себя полными хозяевами. Основные силы правителя Маньчжурии Чжан Сюэ-ляна отошли, не оказывая серьезного сопротивления, в провинцию Жэхэ, и только в двух районах на северо-западном и юго-восточном участках КВЖД, примыкающих к Забайкалью и Приморью, слабо обученные и плохо вооруженные китайские части продолжали оказывать вооруженное сопротивление продвигавшимся к советским границам отборным частям Квантунской армии.

Одновременно с действиями в Северной Маньчжурии началась японская десантная операция в Центральном Китае в районе Шанхая-Ханчжоу.

С 23 по 28 января 1932 года корабли японской эскадры высадили на берег 2800 японских морских пехотинцев, которые должны были «поддержать японский, шанхайский охранный гарнизон и подавить антияпонские выступления и антияпонскую пропаганду в Шанхае».

Из-за упорного сопротивления 19-й китайской армии японцам не удалось с ходу захватить Шанхай. К середине февраля к этому городу была подтянута 24-я смешанная бригада, а также 9, 11-я и 14-я пехотные дивизии. (100 тысяч солдат, 100 самолетов, 60 кораблей). К 1 марта северная часть Шанхая была захвачена японскими войсками. Однако под нажимом Англии, Франции и США 5 мая 1932 года войска агрессора были выведены из Шанхая[24].

В период активных боевых действий Квантунской армии значительно выросла численность парка бронетанковой техники японских войск. В 1932 году командование Квантунской армии, по достоинству оценившее результаты использования танков в Маньчжурии, перебросило из Японии танковую роту под командованием майора Хосомихо в составе двух взводов танков Renault FT-17 и Renault NC 27, одного взвода японских танков Тип 89А и одного взвода бронированных машин. Эта танковая рота принимала участие в оккупации северо-восточных провинций. И ее деятельность получила высокую оценку. По результатам использования бронетанковых подразделений было принято решение о формировании в 1932 году трех полков средних танков. 1-й танковый полк был сформирован в Куруме (Япония) на базе танковой роты 12-й пехотной дивизии, 2-й танковый полк был сформирован в Нарашино (Япония) с укомплектованием его личным составом танковой роты пехотного училища в Тибе, а 3-й танковый полк сформировали в Маньчжурии в районе Кунгчулинга из танковых подразделений, находящихся на территории Маньчжурии.

В состав 3-го танкового полка согласно штатному расписанию 1930 года было включено около 60 танков: 40 средних танков Тип 89А «Чи-ро» оригинальной японской разработки и 20 танков «Оцу» французского производства (Renault NC 27). Танки «Когата» (Renault FT-17), бронеавтомобили Тип 87 (Vickers-Crossley М25), а также трехосные БА 2592 «Сумида» были переданы и реорганизованы в отдельную бронетанковую роту Квантунской армии.

Кроме армейских бронетанковых соединений в оккупации Китая участвовали бронетанковые соединения японского флота. В 1-й бронетанковый батальон японского флота входили танкетки Тип 88 (Vickers-Crossley М25).

Таким образом, японские бронетанковые войска в Китае стали приобретать реальные очертания.

Бои в Северном Китае (20 февраля — 31 мая 1933 года). В августе 1932 года марионеточным правительством маньчжурского государства во главе с Пу И было объявлено, что китайская провинция Жэхэ является частью государства Маньчжоу-Го и что пребывание там китайских войск следует рассматривать как «нарушение суверенитета» этого государства. Подобные утверждения, конечно же, поддерживались и поощрялись в штабе Квантунской армии. Новый командующий армией генерал Муто, сменивший «героя» оккупации Маньчжурии генерала Хондзио, заявил: «Провинция Жэхэ должна быть подчинена Маньчжоу-Го путем ли соглашения с китайским правительством, путем ли вооруженной силы». Но новый район нужно было завоевать, а свободных сил для этого в 1932 году не было. Все части Квантунской армии были заняты проведением операций против китайских войск в Маньчжурии, и только к 1933 году, когда были разгромлены все антияпонские генеральские «армии», а немногочисленные еще партизанские отряды вытеснены в горные районы Хингана, часть сил Квантунской армии удалось перебросить к границам провинции Жэхэ.

К концу 1931 года численность Квантунской армии достигла 64 900 человек, а к концу 1932 года — 100 тысяч человек. Эта цифра составляла чуть меньше половины численности всей японской сухопутной армии.

Китайские войска, сосредоточенные на границах провинции Жэхэ, представляли на первый взгляд достаточно внушительную силу: 78 пехотных батальонов и 13 кавалерийских полков общей численностью в 125 тысяч человек. Но их боеспособность была очень низкой. Иностранные наблюдатели, находившиеся в частях китайской армии, отмечали, что «без штабной службы, с генералами, стоящими за сотни миль от войск и линии фронта, без транспорта, не имея между собой связи, без зенитной артиллерии, без шанцевого инструмента, с солдатами, прошедшими лишь примитивное плацпарадное обучение, армия представляет собой пеструю разношерстную толпу, а не современную армию». Дальнейшие события подтвердили правильность этой оценки китайских войск.

Основная задача, которую ставило командование Квантунской армии перед пехотными и кавалерийскими частями, действовавшими в Жэхэ, заключалась в том, чтобы разгромить находившиеся в провинции «армии» китайских генералов и уничтожить антияпонские партизанские отряды, действовавшие с территории этой провинции против оккупированных районов Маньчжурии. Захват и присоединение к Маньчжоу-Го Жэхэ позволяли частям Квантунской армии выйти на подступы к Северному Китаю и Чахару и продолжать дальнейшую агрессию, как против Китая, так и против МНР, охватывая границы республики с юго-запада.

Чтобы поразить китайское правительство стремительностью своих действий и вынудить его к большим уступкам в дальнейших переговорах, японское командование решило провести эту операцию в самый кратчайший срок. Для этого все части, принимавшие участие в боях, были моторизованы и оснащены современной военной техникой. В распоряжении ударной японской группировки находилось 150 орудий, 100 танков и бронемашин, 110 самолетов, бронепоезда, 700 автомашин и тысячи повозок. Ее общая численность составляла около 55 тысяч человек. Большую помощь японским войскам оказала и агентура японской разведки, вскрывшая силы и расположение китайских частей и сумевшая подкупить некоторых китайских командиров, что значительно облегчило действия Квантунской армии.

Японские танки и бронемашины вошли в состав смешанной механизированной бригады, которая была организована на территории Квантунской армии в 1933 году в Кунгчулинге. В ее состав вошли 4-й танковый полк легких танков, моторизованный пехотный полк, имевший в своем составе 177 автомобилей, отдельная разведрота легких танков из 17 танкеток Тип 94 «ТК», механизированный артиллерийский дивизион и инженерная рота в составе взвода из 5 огнеметных танков. В состав 4-го танкового полка входили штаб полка из 5 танков, 3 танковые роты в составе 15 танков каждая и резерв из 10 танков. Артиллерийский дивизион состоял из трех батарей 75-мм орудий Тип 90 на гусеничной тяге.

Так как 4-й танковый полк был легкотанковым, его оснастили только танкетками Тип 94 и взводом из 5 средних танков Тип 89 «Чи-ро» (впоследствии с начала 1935 года на вооружение бригады стали поступать новые легкие танки Тип 95 «Ха-го». Таким образом, в 1935 году на вооружении механизированной бригады находились танки трех типов. — Примеч. авт.).

Кавалерийские части поддерживали легкие танки Тип 92, вооруженные 13-мм и 6,5-мм пулеметами.

Кроме танков и бронеавтомобилей японцы использовали для поддержки своих войск трофейные китайские бронепоезда, преимущественно русской дореволюционной постройки.

20 февраля 1933 года японское наступление на провинцию Жэхэ началось. Китайские войска почти не оказывали сопротивления. Некоторые части отходили под натиском превосходящих японских сил, другие переходили на сторону японской армии вместе со своими командирами. Партизанские отряды после налетов японской авиации и первых же встречных боев или отходили на запад, или рассеивались по деревням. К 6 марта столица провинции город Чэндэ и основные административные центры были захвачены японскими войсками. Разрозненные и полностью деморализованные китайские части отошли за Великую китайскую стену и в провинцию Чахар.

После оккупации Жэхэ японские части начали продвигаться в провинцию Хэбэй, которую обороняли части 29-й китайской армии. Не получая поддержки со стороны правительства Чан Кайши, слабо вооруженные, они терпели одно поражение за другим. Уже к концу мая 1933 года передовые японские части подошли к Пекину и Тяньцзиню. Однако силы Квантунской армии тоже были измотаны в непрерывных боях, продолжавшихся несколько месяцев. В этой обстановке правительство Японии согласилось на мирные переговоры с правительством Чан Кайши. 31 мая 1933 года в местечке Тангу, около Тяньцзиня, представители китайского правительства подписали с японским командованием соглашение о перемирии. Китайское правительство признавало японский контроль над северо-восточными провинциями и частью Северного Китая, а около Пекина и Тяньцзиня была образована обширная демилитаризованная зона, в которой размещались только японские войска. Подписанием этого перемирия завершился первый этап японской агрессии на Азиатском континенте.

Планы японского командования. Еще до полной оккупации Северо-Восточного Китая (Маньчжурии) японским Генеральным штабом в конце сентября 1931 года был разработан документ, получивший название «Основные положения оперативного плана войны против России». Среди прочего этот документ предусматривал «выдвижение японских войск к востоку от Большого Хингана и быстрый разгром главных сил Красной армии». После этого предусматривался захват Северной Маньчжурии и советского Приморья.

В мае 1933 года военный министр Садао Араки, выступая перед губернаторами страны, заявил: «Япония должна неизбежно столкнуться с Советским Союзом. Японии необходимо обеспечить себя путем военного захвата территории Приморья, Забайкалья и Сибири».

Японцы «обустраивали» Маньчжурию в военном отношении, как принято говорить капитально. За два года было построено свыше 1000 км железных дорог и проложено 2000 км шоссейных дорог. Большинство из них имели направление к дальневосточным границам СССР или шли вдоль нее. Далеко не все эти пути-дороги имели хозяйственное значение. Особенно это относилось к железнодорожной ветке от корейского порта Унгий (Юки) до приграничного с Маньчжоу-Го города Онсен (Нанье). На маньчжурской территории она соединилась с железнодорожным путем Дуньхуа-Тумынь. Эта была хорошая коммуникационная линия в направлении на Владивосток.

Маньчжурия становилась тем плацдармом на континенте, откуда Япония готовилась совершить «экспроприацию» территории своих соседей. Таковых было три — Республика Китай, Монгольская Народная Республика и Советский Союз. В Токио, разумеется, желали сперва достичь военного успеха над слабейшим из соседей. В Маньчжоу-Го размещалась треть императорской армии — пока еще 130-тысячная Квантунская армия.

В 1934 году в Маньчжурии находилось 3 пехотные дивизии, одна пехотная и 4 охранные бригады, 2 кавалерийские бригады, полк связи, железнодорожный полк, 3 танковых полка, которые впервые начали формироваться в 1932 году, тяжелые артиллерийские полки, а также различные технические части и подразделения жандармерии. Все войска были укомплектованы по штатам военного времени. Кванунская армия имела на вооружении 300 самолетов современных типов, сведенных в три авиаполка, около 200 танков и 100 бронемашин, 20 бронепоездов и несколько десятков тяжелых полевых орудий.

В качестве союзника можно было привлечь и армию императора Пу И. Численность его мало боеспособных и плохо вооруженных войск в 1934 году составляла 70 тысяч человек (26 пехотных и 7 кавалерийских бригад).

Фактическим хозяином в Маньчжурии стало не столько токийское правительство, сколько высшее командование японской императорской армии. Оно управляло «свободным» государством Маньчжоу-Го, императором Пу И и его кабинетом министров.

Маньчжурский театр военных действий обустраивался чрезвычайно быстро. К 1937 году здесь уже было 43 военных аэродрома и около сотни посадочных площадок. Квантунская армия состояла из 6 дивизий и имела свыше 400 танков, около 1200 орудий и до 500 самолетов. Для боевых действий в Китае с 1937 года в составе Квантунской армии стали формироваться отдельные бронетанковые подразделения поддержки пехотных соединений. Кроме двух механизированных бригад (одна из них в Маньчжурии. — Примеч. авт.) и двух отдельных танковых полков в течение 1935–1937 годов были сформированы отдельные танковые роты (21 рота), которые были приданы пехотным дивизиям и кавалерийским бригадам. В составе подобной танковой роты было от 10 до 17 танков Тип 89 «Чи-ро», Тип 94 или Тип 95 «Ха-го». Если рота была оснащена бронеавтомобилями, тогда она имела в своем составе от 12 до 15 бронеавтомобилей Тип 92 и Тип 93 «Сумида». Кавалерийские бригады поддерживали легкие танковые батальоны, имевшиеся в их составе. Каждый такой батальон состоял из двух танковых рот, имевших на вооружении легкий кавалерийский танк Тип 92 различных модификаций.

Все это предназначалось, как было решено на Японских островах, для начала большой войны против Китайской Республики. Последняя переживала далеко не лучшие свои дни: ее армия была слаба, еще слабее выглядела промышленность, а центральному правительству Чан Кайши не подчинялись многие провинции.

Основным родом войск армии Гоминьдана продолжала оставаться пехота. С 1931 по 1937 год китайцами было закуплено всего несколько десятков танков Vickers-Armstrong Е и Pz.Kpfw.I Ausf.А, а также танкеток Carden-Lloyd М 1931, Fiat CV-33 и несколько германских легких бронеавтомобилей.

9 июня 1937 года в столицу Маньчжоу-Го прибыл высокий гость. Принц Хасимото, дядя императрицы Японии, инспектировал японские войска в Корее и Маньчжурии. На банкете, который был дан по случаю приезда принца, присутствовали офицеры штаба Квантунской армии во главе с его начальником генерал-лейтенантом Годзио. Во время банкета начальник штаба ознакомил инспектора с телеграммой, которая была отправлена им в Токио заместителю военного министра и помощнику начальника Генштаба. Штаб Квантунской армии разработал операцию по захвату крупнейших центров Китая и портов восточного побережья и добивался поддержки своих планов в столице империи.

В телеграмме говорилось: «Если рассматривать теперешнюю обстановку в Китае с точки зрения военных приготовлений против СССР, наиболее целесообразной политикой является нанесение прежде всего удара по нанкинскому правительству и устранение угрозы нашему тылу». Как и при планировании и подготовке Маньчжурской операции, главное острие японской агрессии было нацелено против Советского Союза.

Принц связался с Генштабом и военным министерством и предложил потребовать от правительства отправки в Маньчжурию для участия в планируемом наступлении на Пекин, Тяньцзинь, Шанхай и Нанкин нескольких дивизий, оснащенных новейшей техникой и вооружением. Хасимото и Годзио рассчитывали на то, что после захвата Нанкина Чан Кайши, лишившись столицы, пойдет на заключение мира. План операции, разработанный штабом Квантунской армии, был принят Генштабом. Теперь нужен был только предлог для начала новой войны против Китая.

Бои в Центральном Китае. В ночь на 7 июля 1937 года рота японских солдат, принимавшая участие в учениях, попыталась проникнуть на территорию военного городка китайского подразделения. Китайские солдаты охраняли мост в районе местечка Лугоуцяо, в 12 километрах к юго-западу от Пекина. По боевой тревоге был поднят китайский караул, и завязалась его перестрелка с японскими солдатами. Этот местный инцидент явился началом необъявленной войны Японии против Китая, продолжавшейся до сентября 1945 года.

На следующий день, как по команде, крупнейшие японские газеты вышли со статьями об инциденте и оповестили весь мир о том, что части 29-й китайской армии, расположенной в районе Пекина, совершили якобы нападение на японские войска и похитили японского солдата. Сообщалось также, что попытки отбить похищенного солдата не увенчались успехом и при этом будто бы погибли офицер и семь солдат. Это была явная провокация, так как китайские солдаты произвели в ходе перестрелки 7 июля всего лишь семь выстрелов. Никаких жертв с японской стороны не было, да и пропавший японский солдат вскоре был обнаружен. Но повод для начала военных действий был найден.

Через день, 9 июля, в местечко Фынтай в окрестностях Пекина прибыл японский отряд численностью около тысячи человек с 20 орудиями и 16 танками. Он переправился через реку Юндинхэ и начал наступление на китайские части 37-й пехотной дивизии. Наличных японских сил в районе Пекина было мало, и, чтобы выиграть время для их сосредоточения, китайскому правительству были предъявлены заведомо невыполнимые требования. Япония потребовала наказать «виновников инцидента», прекратить антияпонскую пропаганду, возобновить борьбу против китайских коммунистов, которую Чан Кайши в связи с усилением угрозы японской агрессии вынужден был временно прекратить, и отвести части 29-й армии из района Пекина.

В Северном Китае Япония располагала силами численностью около 10 тысяч человек. Части 29-й китайской армии имели около 40 тысяч. Численное превосходство было на их стороне, но техническим превосходством обладали японские части.

Для ведения «молниеносной» войны, а именно на такую войну и рассчитывали в Токио, в Китай нужно было направить подкрепления. Поэтому уже 11 июля премьер-министр Японии принц Коноэ созвал секретное совещание кабинета министров. На нем было принято решение об отправке дополнительного контингента войск в район боевых действий и объявлении призыва уволенных в запас солдат и офицеров, и в первую очередь артиллеристов, танкистов, летчиков. Численность войск, призываемых под императорские знамена из запаса, должна была составить 100 тысяч человек. Из Кореи в Северный Китай перебрасывалась 20-я пехотная дивизия, из Маньчжурии — 1-я и 11-я пехотные бригады. Кроме того, еще 3 пехотные дивизии были приведены в боевую готовность и ждали отправки в Китай.

События в Китае развивались стремительно. 28 июля 1937 года японские войска заняли Пекин, 30 июля был занят Тяньцзинь. После перегруппировки и ввода в действие резервов японские войска в первой половине августа 1937 года начали бои в Центральном Китае. 12 августа японский десант при поддержке авиации и тяжелой морской артиллерии осадил крупнейший промышленный центр и порт страны — Шанхай.

Помощь Китаю со стороны СССР. Китайские части, слабо вооруженные, с малочисленной устаревшей артиллерией, не имевшие современных танков и самолетов, отступали в глубь страны. Японские войска превосходили их по артиллерии в 5 раз, по авиации — в 13 раз, по танкам — в 36 раз. При таком соотношении сил первостепенной задачей для китайской армии являлось ее оснащение современным вооружением и боевой техникой. Но своей военной промышленности Китай не имел. Не было у него и достаточных запасов иностранной валюты, чтобы закупить вооружение в развитых капиталистических странах. Единственная надежда была на помощь Советского Союза.

12 июля 1937 года, через несколько дней после начала японской агрессии в Китае, представители китайского правительства обратились к советскому послу в Китае Д. В. Богомолову с просьбой выяснить у руководителей советского правительства возможность получения кредитов для закупки советского вооружения и военной техники. Переговоры велись конфиденциально, сообщений в газетах о них не было, и все-таки о самом факте переговоров и их содержании стало известно японской разведке. И уже 15 июля шанхайский корреспондент влиятельной японской газеты «Ници-Ници», ссылаясь на осведомленные источники, писал: «Нанкинское правительство прилагает все усилия к достижению соглашения с Советским Союзом по вопросу об оказании помощи Китаю…» Корреспондент отмечал, что «переговоры ведутся с советским полпредом в Китае Богомоловым и через китайского посла в Москве»[25].

Уже через три недели, то есть в начале августа, советский полпред, получив указание из Москвы, заявил от имени правительства СССР, что необходимые кредиты для закупки советского вооружения и боевой техники могут быть предоставлены правительству Китая. Отношения между двумя странами вступали в новую фазу. Этому способствовало и то, что 21 августа 1937 года между Советским Союзом и Китаем был подписан договор о ненападении. Подписание договора произвело ошеломляющее впечатление в Токио. Министерство иностранных дел островной империи в специальном заявлении отмечало, что договор между СССР и Китаем представляет «величайшую угрозу Японии», и не случайно в японских правящих кругах его подписание расценивалось как дипломатическое поражение Японии.

После подписание договора вопросы, связанные с оказанием военной помощи Китаю, решались значительно быстрее. С правительством Китая была достигнута договоренность о посылке в Москву специальной военной делегации для ведения переговоров о закупках советского вооружения и военной техники. Уже 8 сентября 1937 года заместитель начальника Генерального штаба РККА комдив К. А. Мерецков, только недавно вернувшийся из Испании, встречал на Центральном аэродроме самолет, на котором в Москву прибыла китайская военная делегация во главе с генералом Ван Цзе.

На переговорах китайские представители просили предоставить Китаю новейшую военную технику, и в первую очередь танки, самолеты, зенитную и противотанковую артиллерию. Эта просьба была сразу же удовлетворена. Уже 11 сентября было решено предоставить Китаю 82 танка Т-26, 20 зенитных орудий, 50 противотанковых пушек и боеприпасы. Была удовлетворена и просьба китайской делегации о направлении в Китай советских инструкторов для эксплуатации советской боевой техники и обучения офицеров и солдат китайской армии. 16 сентября было принято специальное постановление о поставке военной техники Китаю, а на следующий день решение советского правительства было сообщено китайской делегации.

Весь комплекс мероприятий, связанных с оказанием военной помощи Китаю, был зафиксирован в специальных документах, подписанных представителями Советского Союза и Китая. В них определялось количество вооружения, сроки поставок, маршруты следования военных грузов. Было принято решение не упоминать в печати о военной помощи Китаю, о советских инструкторах и советниках в частях китайской армии.

К 1 октября 1937 года подготовка большой партии вооружения и боевой техники для отправления в Китай была закончена. Зафрахтовали два английских парохода, которые должны были принять в Одессе и Севастополе специальный груз и доставить его, избегая японского контроля, в Гонконг. В дальнейшем кроме Гонконга портами назначения военных поставок были избраны Хайфон во французском Индокитае и Рангун в Бирме. От их причалов советские грузы доставлялись в Китай или на автомашинах, или по железной дороге.

Путь до Китая был долгим. Английские пароходы прибыли в Одессу и Севастополь только в начале ноября. Затем последовал морской переход до Гонконга через Суэцкий канал и Индийский океан, движение грузов по слабо развитой транспортной сети в Южном Китае. И только в марте 1938 года в китайский город Сянтань вместе с инструкторами прибыли танки Т-26. Несколько месяцев ушло на подготовку китайских офицеров, обучение экипажей, формирование подразделений. В августе 1938 года первая в истории китайской армии 200-я механизированная дивизия, созданная на базе советской военной техники, была готова к боевым действиям.

По просьбе китайского правительства советские инструкторы, находившиеся в Китае, были использованы в качестве советников при танковых частях.

В декабре 1937 года представители Китая в Москве обратились к советскому правительству с новой просьбой о поставке военной техники для китайских войск, понесших большие потери за первые шесть месяцев войны. Речь шла о полном оснащении оружием 20 пехотных дивизий. Просьба китайского правительства была удовлетворена. На два английских парохода, зафрахтованных правительством Китая, в Севастополе погрузили 320 орудий, 900 пулеметов, винтовки, патроны, снаряды. В начале апреля 1938 года пароходы благополучно прибыли в Гонконг и встали под разгрузку.

В июле 1938 года было принято новое решение о продаже Китаю в счет предоставленных кредитов крупной партии вооружения, боеприпасов и военной техники. Это было связано с тем, что в первой половине 1938 года китайские войска понесли особенно большие потери. В Севастополе в трюмы английского парохода «Стэнхолл» было погружено 300 орудий, 2 тысячи пулеметов и другое вооружение. 23 ноября 1938 года пароход прибыл в столицу Бирмы Рангун, откуда грузы были переправлены в Китай. Оружие, поступившее из Советского Союза, позволило китайскому командованию вооружить войска Южного фронта, понесшего тяжелые потери в Уханьской оборонительной операции, и остановить продвижение японских войск.

В первой половине 1938 года Советский Союз предоставил Китаю кредиты на льготных условиях на сумму 100 млн долларов. В Китай были направлены 477 самолетов, 82 танка, 725 пушек и гаубиц, 3825 пулеметов, 700 автомашин, большое число боеприпасов. Всего с октября 1937 года по октябрь 1939 года СССР поставил Китайской Республике 985 самолетов, более 1300 артиллерийских орудий, свыше 14 000 пулеметов, а также боеприпасы, различное оборудование и снаряжение.

В 1938 году одновременно с поставками вооружения и боевой техники в Китай по просьбе китайского правительства была направлена группа советских военных советников. Решение об их отправке было принято 17 мая 1938 года. Для оказания помощи командному составу китайской армии в Китай направлялись 60 советских специалистов. Они помогали разрабатывать планы операций, налаживали управление войсками, консультировали китайских генералов и офицеров во время боевых действий. Плодотворно работали в Китае главные военные советники М. И. Дратвин, К. М. Качанов, А. И. Черепанов, В. И. Чуйков, старшие военные советники П. Ф. Батицкий, И. П. Алферов, А. Н. Боголюбов, советники по отдельным родам войск: авиации, танкам, артиллерии, инженерным войскам.

Советские военные советники пользовались в Китае большим авторитетом и влиянием. Первая их группа прибыла туда в конце мая 1938 года, а уже 13 сентября 1938 года китайский посол в Москве Ян Цзе с большой похвалой отозвался об их работе. Он сообщил, что советские советники распределены по военным округам и фронтам, пользуются у командования заслуженным авторитетом и «проявляют огромнейшее рвение в своей работе».

Немалое значение для хода японо-китайской войны в 1937–1939 годах имели поставки в Китай советской авиационной техники. В первых же боях после начала войны китайская армия потеряла около двух третей всех своих боевых самолетов, значительную часть летного состава. К октябрю 1937 года в строю китайских военно-воздушных сил осталось только 130 самолетов. Они не могли оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления японской авиации, которая господствовала в небе Китая. Японские летчики безнаказанно, как на учениях, бомбили все без разбора, в том числе в районах, где не было ни войск, ни военных объектов. Под развалинами гибли мирные жители, старики, женщины, дети.

Поэтому уже 11 сентября 1937 года советское правительство приняло решение о поставке Китаю в счет кредитов 225 самолетов-истребителей И-15 и И-16, бомбардировщиков СБ, 6 тяжелых бомбардировщиков ТБ-3. Для эксплуатации этой боевой техники, а также для обучения солдат и офицеров китайской армии в Китай были отправлены 89 советских авиационных специалистов.

Так как своих опытных летных кадров китайская авиация уже почти не имела, китайская делегация обратилась к советскому правительству с просьбой направить в Китай советских летчиков-добровольцев. Эта просьба китайского правительства была также удовлетворена. Наркомат обороны получил указание укомплектовать лучшими летчиками-добровольцами эскадрилью бомбардировщиков СБ и эскадрилью истребителей И-16 и направить их в Китай.

Для транспортировки в Китай самолетов использовалась воздушная трасса, связывавшая Алма-Ату с небольшим китайским городом Ланьчжоу. Бомбардировщики перегонялись по этой линии протяженностью в несколько тысяч километров, используя промежуточные аэродромы для посадки и заправки горючим. Истребители перевозились в разобранном виде на машинах из Алма-Аты до Хами. Там они собирались, проверялись и своим ходом доставлялись в Ланьчжоу, где находился конечный аэродром трассы.

Все делалось оперативно. Уже к 1 декабря 1937 года на базе в Ланьчжоу китайские представители приняли 86 советских самолетов. В конце 1937 года в Китай помимо двух уже отправленных эскадрилий был отправлен личный состав еще одной эскадрильи бомбардировщиков СБ под командованием Ф. П. Полынина и эскадрильи истребителей И-15 под командованием А. С. Благовещенского.

21 ноября 1937 года в небе над Нанкином в схватке с 20 японскими самолетами участвовало семь советских летчиков-добровольцев, которым удалось сбить два японских самолета. 1 декабря — новый бой советских истребителей с японскими бомбардировщиками, пытавшимися прорваться к Нанкину. Противник потерял в этом бою несколько самолетов. В последующие дни над Нанкином происходили почти ежедневные воздушные схватки. Бомбардировщики СБ, пилотируемые советскими летчиками, совершали налеты на захваченный японской армией Шанхай и японские суда на шанхайском рейде.

Основная тяжесть борьбы в воздухе и защиты китайских городов от японских бомбардировок ложилась на плечи советских летчиков-добровольцев. В феврале 1938 года начались бои за город Ухань, в котором успешно участвовали советские летчики. 18 февраля они сбили 12 японских самолетов. После этого боя японская авиация два месяца не появлялась над городом. Советские летчики, прикрывавшие Ухань, стали почетно называться местным населением Китая «мечом справедливости».

Всего с 8 июля 1937 по 1 мая 1938 года китайская авиация, решающая роль в успехах которой принадлежала советским летчикам-добровольцам, сбила и уничтожила на аэродромах 625 японских самолетов. Японские военно-воздушные силы потеряли убитыми и ранеными более 1200 человек. Были разгромлены такие японские эскадрильи, как «Воздушные самураи», «Четыре короля воздуха», «Ваки кодзу» и «Сасебо», считавшиеся непобедимыми. Такие потери не предусматривались японским Генеральным штабом, рассчитывавшим на «молниеносную» войну и легкую победу.

Родина высоко оценила мужество и доблесть советских летчиков. Четырнадцати из них было присвоено звание Героя Советского Союза. Среди них Ф. П. Полынин, Т. Т. Хрюкин, Г. П. Кравченко, С. В. Слюсарев, С. П. Супрун, А. А. Губенко, который в одном из воздушных боев впервые в истории советской авиации применил воздушный таран. Его подвиг был потом повторен советскими летчиками в небе над Халхин-Голом. Но не всем добровольцам удалось вернуться на родину. В боях за освобождение китайского народа отдали свою жизнь более 200 советских добровольцев, и среди них командиры отряда бомбардировщиков Г. А. Кулишенко и отряда истребителей А. С. Рахманов.

А в охваченный огнем войны Китай поступали новые вооружения, боеприпасы, горючее, медикаменты — все то, в чем нуждались китайские войска, сражавшиеся против японских захватчиков.

Благодаря советской военной помощи, а также поставкам из других стран к середине 1939 года Китай развернул крупные вооруженные силы: 245 пехотных, 16 кавалерийских и одну механизированную дивизию (всего 3 млн человек). Китайская армия имела 800 тысяч винтовок, 50 тысяч пулеметов, 1075 орудий, 213 танков, 150 самолетов[26].

Обстановка на границе. После оккупации японскими войсками Маньчжурии обстановка на дальневосточных границах Советского Союза чрезвычайно осложнилась. Несмотря на неоднократные решительные протесты советского правительства, Япония не только усиленно продолжала военные приготовления, но и систематически организовывала провокации на советских границах.

Постоянно проводились обстрелы пограничных нарядов и населения пограничных сел и деревень, на советскую территорию засылались вооруженные отряды, банды, шпионы, диверсанты и контрабандисты. Только на участке Посьетского погранотряда с 1928 по 1935 год было задержано свыше 18 тысяч нарушителей, изъято на 2 миллиона рублей контрабандных товаров, 122 тысячи рублей золотой валюты и 76 кг золота.

Пограничники одного из отрядов в Приморье с 1925 по 1935 год задержали 10 316 шпионов, диверсантов, бандитов и контрабандистов. При этом только в 1933–1935 годах изъято 3847 винтовок, 1077 револьверов, 2 пулемета, 92 гранаты и 18 140 патронов.

Всего с 1927 по 1935 год пограничные войска Дальнего Востока задержали свыше 125 тысяч нарушителей, в том числе 1200 шпионов. За это же время было ликвидировано 146 банд.

Пограничник-следопыт Н. Ф. Карацупа задержал тогда 280 нарушителей, изъяв контрабандные товары более чем на 600 тысяч рублей, его ученик И. М. Дробанич — 260, а пограничник Е. Серов — 318 нарушителей, при которых были обнаружены контрабандные товары на 500 тысяч рублей.

Ни одного выстрела не было сделано нашими пограничниками по чужой территории.

Однако угроза войны нарастала, поэтому за счет создания резервных застав были усилены пограничные отряды, в пограничные районы переброшены регулярные части Особой Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА), разработана система взаимодействия между погранотрядами и гарнизонами укрепленных районов.

Неоценимую помощь армии в охране государственной границы оказывало население приграничных районов. Во всех колхозах и селах возникли отряды содействия пограничникам. С их помощью только в 1932–1936 годах было задержано 240 нарушителей.

С весны 1935 года японские войска усилили налеты на советскую территорию. Они устраивали засады у границы и обстреливали наши пограничные наряды.

1 мая 1935 года японо-маньчжурский отряд, проникнув на нашу территорию в районе Гродеково-Пограничная, устроил засаду и открыл огонь по советскому пограничному наряду. Пограничники, которыми командовал Александр Краев, вступили в неравный бой и вынудили нарушителей уйти за кордон.

27 июня 1935 года 2 канонерские лодки вторглись в советские внутренние воды (Поярковская протока на Амуре), несмотря на предупредительные сигналы катеров погранохраны СССР.

12 октября 1935 года японский вооруженный отряд (до роты) вновь нарушил советскую границу в Гродековском районе. Пограничники заставы «Волынка» встретили нападение превосходящих сил японцев огнем. Завязалась перестрелка. Бойцы во главе со старшим лейтенантом Г. В. Черных отбивали атаки японцев. Подоспевший на помощь отряд лейтенанта Евграфова в конном строю атаковал японцев с тыла. Враг был разгромлен и выброшен с советской территории.

1936 год также начался рядом провокаций. 29 января 1936 года одна из маньчжурских охранных рот, расположенная недалеко от границы, перебила своих офицеров-японцев, захватила оружие и снаряжение, сожгла казармы и перешла советскую границу с целью сдачи. Охранная рота, сложившая оружие, была интернирована и отправлена в тыл.

30 января 1936 года две роты перешли советскую границу в Гродековском районе и напали на пограничный наряд. Пограничники во главе со своим начальником заставы А. Д. Агеевым, несмотря на значительное превосходство японцев, вступили в бой. Агеев умело рассредоточил небольшую группу пограничников, и в течение короткого времени враг, потеряв 31 человека убитыми, 23 ранеными и 24 обмороженными, поспешно покинул советскую территорию.

23 марта 1936 года у погранзнака № 8 японский отряд из 7 человек перешел советскую границу и на 300 м углубился на нашу территорию. Нарушителей встретили пограничники одной из застав. Японцы, потеряв двух убитыми, поспешно отступили на свою территорию. Но в тот же день около полудня усиленная японская рота под прикрытием пулеметного огня вышла на советскую границу и, взяв под обстрел заставу, заняла оборону на высоте Безымянной. Группа наших пограничников вступила в неравный бой. Обстановка в районе Безымянной накалялась. По приказу командования на помощь погранзаставе из села Ново-Киевского были спешно направлены кавалерийский эскадрон под командованием капитана Бонича и комиссара И. А. Пожарского и усиленный стрелковый взвод под командованием лейтенанта М. В. Краскина.

Пограничники и бойцы лейтенанта Краскина под общим командованием начальника заставы Г. Д. Емельянова перешли в наступление, чтобы выбить противника с высоты Безымянной. Эскадрон капитана Бонича в пешем строю должен был атакой с правого фланга содействовать заставе в выполнении этой задачи. Красноармейцы и пограничники стремительно атаковали и разгромили противника; японские войска понесли большие потери.

На протяжении всего 1936 года продолжались провокации на дальневосточных границах СССР.

25 ноября 1936 года японо-маньчжурский отряд из 50 человек перешел советскую границу в районе погранзнака № 20 и углубился на советскую территорию на 1,7 км. На следующий день японо-маньчжурские войска численностью до батальона нарушили государственную границу СССР в районе озера Хасан, вторглись на советскую территорию на 2,5 км. Пограничные наряды, заняв круговую оборону в старых полуразвалившихся окопах, встретили агрессоров огнем из ручных пулеметов и винтовок.

Поднятый по тревоге учебный взвод 63-го Краснознаменного стрелкового полка им. М. В. Фрунзе под командованием старшего лейтенанта П. Г. Кочеткова был срочно направлен на помощь пограничникам. Взвод поддержки подоспел вовремя. Под ураганным огнем японцев он с ходу развернулся в боевой порядок и занял оборону на сопке. Очередная атака врага была отбита.

В течение 26 ноября японцы неоднократно пытались захватить Павлову сопку. В ночь на 27 ноября они вновь пошли на штурм сопки. Но когда они приблизились к окопам, старший лейтенант Кочетков поднял своих бойцов в контратаку.

Утром 27 ноября прибыло подкрепление из резервных погранзастав. В жестокой, яростной схватке японцы были обращены в бегство.

Несмотря на решительные предупреждения советского правительства, провокации продолжались и весь 1937 год. 26 мая, например, пограничный наряд из 4 человек в районе погранзнака № 18 подвергся вероломному нападению японо-маньчжурского отряда, вторгшегося на территорию СССР и пытавшегося захватить советских пограничников. В июне и начале июля 1937 года японские солдаты неоднократно нарушали водную границу СССР на Амуре, пытаясь захватить принадлежавшие Советскому Союзу острова Большой, Сеннуха, Изюбреный, Виноградный, обстреливали советские катера. Так, 29 июня в районе острова Сыченский на Амуре японский катер обстрелял погранпост, после этого, нарушив речную границу, открыл артиллерийский огонь по нашему пограничному катеру. Были убиты 2 и ранены 3 краснофлотца. 30 июня артиллерийским огнем с маньчжурского катера был потоплен катер № 72 Зейского погранотряда.

Пограничные конфликты проходили также и на реке Уссури. Так, на один из ее островов высадился с двух военных катеров и двух больших лодок отряд японских военнослужащих, которые сразу же там и укрепились. Когда на остров прибыли тревожные группы советских пограничников под командованием лейтенантов Коновалова и Авдеева, младшего политрука Шамрая, то их встретили огнем из винтовок и пулеметов. Жаркий бой на острове посреди реки Уссури длился два часа. Шесть нарушителей были взяты в плен вместе с китайцами-перевозчиками, остальные сумели бежать на противоположный речной берег.

Не менее тревожной была картина и на море. Здесь нарушения выражались прежде всего в незаконном, хищническом лове рыбы в советских прибрежных водах. Если в 1936 году было задержано всего 21 японское судно-нарушитель, то в следующем году их число достигло 77 рыболовецких судов-шхун, советские морские пограничники постоянно докладывали своему командованию о «наглом поведении рыбопромышленников» сопредельной стороны в наших территориальных водах и при их задержаниях.

В 1938 году японская сторона осуществила настоящее вторжение в рыболовную зону своего северного соседа. Туда решительно вошла настоящая армада из полутора тысяч рыбопромысловых судов под охраной двух десятков вооруженных разведывательно-дозорных шхун, около 2 дивизионов миноносцев и нескольких подводных лодок. Мировая история морской пограничной службы такого еще не знала.

Это можно было объяснить только одним: Япония почувствовала свою вызревшую с начала XX столетия военную мощь, советские морские силы на Дальнем Востоке были немногочисленны, в то время как военный флот Страны восходящего солнца готовился к схватке за господство на Тихом океане.

В январе 1937 года японцы захватили советское судно «Терек», потерпевшее аварию во время сильного шторма. Его экипаж был арестован и обвинен в самовольном заходе в японские территориальные воды якобы с разведывательными целями. Моряки «Терека» подвергались допросам и даже пыткам.

20 февраля 1938 года «самовластно» был задержан пароход «Кузнецкстрой», который шел с коммерческим грузом. Такая же участь постигла советские суда «Отважный», «Рефрижератор № 1».

Пиратские действия японцев выражались не только в захвате советских гражданских судов. Они выключили маяк на Камне Опасности в проливе Лаперуза, что было грубейшим нарушением международных мореходных законов. Это привело к гибели парохода «Сучан».

Тревожно было и в воздухе над советско-маньчжурской границей. Воздушная граница не раз нарушалась японскими одиночными самолетами-разведчиками. С 11 по 26 июня 1937 года японская авиация 7 раз нарушала воздушные границы в Приморье, причем самолеты японцев находились над советской территорией от 2 до 12 минут.

26 июня японский разведывательный самолет, нарушив воздушную границу в районе Сосновой пади, пролетел над нашей территорией через Гродеково, Сергеевку, Хорольское, устье реки Сантахеза, озеро Ханка.

11 апреля 1938 года воздушное пространство советского Союза нарушила большая группа японских самолетов, один из которых на свой аэродром не вернулся. В сообщении управления пограничных и внутренних войск НКВД СССР от 13 апреля 1938 года говорилось: «На полетной карте, изъятой у летчика Маэда с подбитого 11 апреля сего года японского самолета, нанесены следующие выходы на нашу территорию… Летчик Маэда показал, что маршруты, выходящие на нашу территорию, якобы нанесены на случай военных действий…»

Показания японского пилота-нарушителя стали «детонатором» (но не единственным) для дальнейших событий на Дальнем Востоке. Уже через несколько дней после банального, в общем-то, пограничного инцидента в повышенную боевую готовность приводились армейские и пограничные войска, Тихоокеанский флот советского Дальнего Востока.

Одновременно с вооруженными провокациями на дальневосточных границах СССР японцы предприняли провокационные действия против сотрудников советского посольства в Японии. 1 августа был совершен налет на советское генеральное консульство в Тяньцзине. 17 и 27 августа японские власти организовали провокации против генерального консульства СССР в Шанхае. Антисоветская истерия в Японии особенно усилилась в период Брюссельской конференции (ноябрь 1937 года), а 21 ноября кумир японских военных кругов генерал Араки открыто выступил с призывом к войне против СССР.

В 1937 году сухопутные войска Японии состояли из 25 дивизий (1–3-я гвардейские, 1–20, 26, 101-я пехотные) расквартированных в метрополии, Маньчжурии (силы, эквивалентные 6 пехотным дивизиям, свыше 400 танков и до 300 самолетов), Корее (силы, эквивалентные 2 пехотным дивизиям) и Центральном Китае.

Военные силы, размещенные на территории собственно Японии, Сахалина и Курил, именовались Объединенной армией. На территории Маньчжурии дислоцировалась Квантунская армия со своим штабом, на территории Кореи — Корейская армия (подчиненная непосредственно командованию в метрополии), на территории Центрального Китая — Экспедиционная армия в Китае.

В апреле 1938 года советский полпред в Токио М. М. Славуцкий сообщил о новом резком увеличении военных расходов в Японии: «…утвержден огромный военный бюджет в 4886 млн иен, из коих армии — 3,5 млрд, флоту — один с лишним млрд и резервный фонд около 550 млн иен». По различным каналам приходили сведения о том, что японские сухопутные войска в Маньчжурии постоянно увеличивались численно.

8 апреля правительство СССР выступило с инициативой рассмотреть ряд накопившихся проблем, прежде всего пограничных, с Японией, по которым стороны не желали идти на взаимные уступки. Однако Токио по-прежнему стремился только к односторонним уступкам с советской стороны.

Обстановка на дальневосточной границе СССР накалялась с каждым днем. Опасность новой мировой войны становилась все более реальной.

Подготовка к агрессии. В Токио рассматривали захват Китая как преддверие большой войны против советского Союза. Показательно в этом отношении выступление начальника 2-го управления японского Генерального штаба генерала Т. Нагаты, в котором было сказано, что для войны против советского Союза «необходимо иметь в тылу 500 млн Китай, который должен стоять за японскими самураями как громадный рабочий батальон, и значительно повысить производственные мощности Японии и Маньчжурии».

К тому времени японский кабинет министров во главе с Коноэ уже одобрил оперативный план «Оцу» для действия на советской дальневосточной границе. Согласно этому плану, первоначально планировалось захватить города Уссурийск, Владивосток и Иман, а затем Хабаровск, Благовещенск и Куйбышевку-Восточную. Надлежало отсечь советскую Особую Дальневосточную армию от войск Забайкальского военного округа. Одновременно намечалось вторжение в Монголию.

В 30-е годы высшее японское командование уже имело выработанный план военного вторжения в Советский Союз по трем направлениям — восточному (приморскому), северному (амурскому) и западному (хинганскому). Генеральный штаб Японии и штаб размещенной в Маньчжурии Квантунской армии имели большие надежды на успешное осуществление этого плана. При этом императорский генералитет уповал на следующие факторы:

— в войне против СССР примут участие не только японские, но и маньчжурские войска;

— сражения в приграничных районах японские войска будут вести по внутренним операционным линиям, а советские — по внешним;

— разгром советских соединений будет осуществляться поодиночке в начальный период войны;

— советские базы ВВС будут быстро уничтожены, что устранит серьезную опасность с этой стороны;

— в кратчайший срок будет перерезана Транссибирская железнодорожная магистраль, которая расположена в непосредственной близости от Маньчжурии;

— по сравнению с прежним периодом появилась возможность составить конкретные планы операций и проводить детальную подготовку к их осуществлению.

К предстоящим боям против вооруженных сил СССР в Японии готовились заранее и обстоятельно. В 1933 году в Токио издается с предисловием тогдашнего военного министра Садао Араки секретная брошюра для пользования только офицерского состава армии. Ее название говорило само за себя — «Красная армия и способы борьбы с ней».

Японская императорская армия готовилась по новым уставам, принятым в 1929 году. В них был учтен опыт Первой мировой войны и последующих военных конфликтов. В армии была принята групповая тактика, хотя она все еще продолжала тяготеть к линейным порядкам и к густым построениям.

Шло быстрое насыщение армии современной боевой техникой и техническими средствами вооруженной борьбы. Применение авиации соответствовало высоте современных требований. Однако танки использовались только для непосредственной поддержки наступающей пехоты, но не для глубокого прорыва в глубь обороны противника. Шла проработка действий моторизованных и мотомеханизированных войск.

В феврале 1935 года одна танковая рота из состава смешанной механизированной бригады с 10 средними танками Тип 89, одним легким танком Тип 95 «Ха-го» и 3 танкетками «Те-ке» получила приказ провести испытания танков на предмет ведения боевых действий в зимних условиях. Танки в сопровождении двух пехотных рот на 60 грузовых машинах, одного артиллерийского дивизиона в составе четырех 75-мм орудий Тип 90 на мехтяге, инженерного взвода на 5 грузовиках, должны были пересечь плоскогорье Хингана. При температуре -25 °C и покрове снега толщиной в 20 см колонне предстояло пройти 250 км. Вскоре после начала марша график движения стал нарушаться из-за сломавшейся техники и замерзших экипажей. Всей колонне удалось пройти только 100 км, и только 2 танка завершили 250-км марш. Это неудачное предприятие способствовало формированию мнения японского командования о невозможности использования бронетанковых сил в зимний период. Поэтому было решено отвести бронетанковое соединение от границ СССР и использовать танки в более теплых центральных районах Китая.

Императорская армия воспитывалась в наступательном духе. Оборона признавалась скорее злом, которого всемерно следовало избегать, — отсюда просматривалось некоторое пренебрежение армейского начальства к вопросам обороны и к ее фортификационному, инженерному обеспечению. Шанхайская операция японской армии, проведенная в марте 1932 года, хорошо высветила этот недостаток в армейской боевой подготовке.

Однако японское военное искусство выигрывало в другом: ведении встречного боя, умении совершать быстрые переходы, способности войск действовать в любых условиях местности, днем и ночью. Японского солдата-пехотинца учили совершать форсированные переходы по 50–60 км в день. Большая ставка делалась на внезапность наступательных действий, умение отрываться от преследующего противника и навязывать ему свою инициативу в ходе боя.

Особой заботой военного министерства Японии были офицерские кадры, состоявшие почти исключительно из самурайского сословия. Старших и младших офицеров обязывали иметь хорошую полевую выучку, и поэтому японский офицер хорошо знал свое дело и был профессионалом.

Унтер-офицерский состав в своем большинстве состоял из сверхсрочнослужащих и был хорошо подготовлен. Каждого армейского унтер-офицера настойчиво готовили к тому, чтобы он был способен заменить в бою своего командира-офицера.

Подготовка солдат выглядела по меркам 30-х годов вполне удовлетворительной. Благодаря своей грамотности и допризывной подготовке, а также дисциплинированности и усердию японский солдат в течение своей двухлетней срочной службы основательно знакомился с военным делом. Командиры стремились воспитать у него высокую физическую выносливость и способность к напряженной боевой деятельности. В армии царил суровый режим, что также являлось важным воспитательным фактором.

В марте 1938 года в Японии принимается закон о всеобщей мобилизации, чтобы с началом будущей и скорой Второй мировой войны страна вступила в нее с полностью отмобилизованными вооруженными силами. В Маньчжурии как грибы росли военные казармы и городки, которые могли принять 1,5 миллиона солдат. Три четверти из них были построены вблизи советских границ.

Особая Краснознаменная Дальневосточная армия. Обстановка на советской границе с Маньчжоу-Го, прежде всего в Приморье, продолжала накаляться. Как показывает анализ документов, в конце 30-х годов на Дальнем Востоке друг другу противостояли две мощные группировки — японских войск и сил Красной армии, каждая из которых включала около 25 процентов всех наличных армейских войск и боевой техники входивших в конфликт сторон.

К 1 января 1937 года войска ОКДВА имели в своем составе 13 стрелковых и одну кавалерийскую дивизию и 2 механизированных бригады.

До июля 1937 года численность советских войск на Дальнем Востоке достигала 83 750 человек, 946 артиллерийских орудий, 890 танков (преимущественно легких) и 766 самолетов. Японских военных сил в соседних Маньчжоу-Го и Корее было гораздо больше, однако в случае конфликта из-за войны в Китае японская сторона могла выделить для боевых действий только 9 дивизий. После создания ОКДВА на ее усиление в течение 1938 года было направлено 105 800 человек рядового и командного состава.

Большие денежные средства были выделены на капитальное военное строительство[27].

Для пополнения Тихоокеанского флота с Балтики в 1937 году были направлены два эскадренных миноносца. Их экипажи за 75 суток совершили беспримерный переход во Владивосток Северным морским путем, проделав его частично среди плавающих льдов.

1 июля 1938 года Особая Краснознаменная Дальневосточная армия (ОКДВА), значительно пополненная личным составом и боевой техникой, была преобразована в Краснознаменный Дальневосточный фронт и Северную группу войск центрального подчинения. Командующим ДВФ был назначен Маршал Советского Союза В. К. Блюхер. Заместителем командующего фронта был назначен комдив М. М. Попов, а заместителем по авиации — комбриг П. В. Рычагов. Начальником штаба фронта стал комкор Г. М. Штерн, членом Военного совета и начальником политуправления — дивизионный комиссар П. И. Мазепов, военкомом штаба фронта — корпусной комиссар Ф. А. Семеновский. Фронт состоял из двух общевойсковых армий — 1-й Приморской и 2-й Отдельной Краснознаменной, которыми командовали комбриг К. П. Подлас и комкор И. С. Конев. Из дальневосточной авиации была создана 2-я Воздушная армия. Шло строительство 120 оборонительных районов на наиболее угрожаемых направлениях[28].

Маршал Советского Союза Василий Константинович Блюхер относился к числу тех полководцев, которых подняла на гребень волны Гражданская война. Человек решительный, самостоятельный в поступках, он не входил в число сталинского окружения и к тому же находился в натянутых отношениях с тогдашним народным комиссаром обороны, тоже маршалом, К. Е. Ворошиловым, который ни талантом, ни славой военачальника не только не блистал, но и не обладал вовсе. Обстановка же на Дальнем Востоке требовала поставить во главе ОКДВА опытного высокопрофессионального военачальника.

Маршал В. К. Блюхер, хорошо знакомый с Дальним Востоком и японской армией по Гражданской войне, предвидел возможность военного конфликта на южном участке государственной границы в Приморском крае. Об этом свидетельствует приказ командующего ОКДВА от 22 апреля 1938 года:

Как показали последующие события, эти меры оказались далеко не лишними.

Противостояние на границе. В мае-июне 1938 года японское руководство стало готовить свой народ и мировое общественное мнение к событиям, которые оно планировало. Настойчиво распространялись всякого рода измышления по поводу «агрессивных намерений» Красной армии на Дальнем Востоке. Реакционные газеты были переполнены сообщениями о якобы имевших место «провокациях» советских войск на маньчжурских и корейских границах.

Пока шла подготовка антисоветской акции, японцы тем временем (с начала 1938 года) в качестве «оборонных» мер начали усиленно концентрировать свои войска на советско-маньчжурской границе. Так, с 1 по 15 июня в район Пограничная (Дуниин) прибыли 2 японские пехотные дивизии. Одновременно перебрасывались войска и на Южный Сахалин. Их располагали вблизи советской границы. В июне-августе 1938 года японское командование перебросило в Маньчжурию и Корею значительные сухопутные, бронетанковые и авиационные соединения.

Но основные силы японцев были сосредоточены на гродековско-барабашском и посьетском направлениях, там где дислоцировалась Корейская армия Японии. Численность этого объединения императорской армии была небольшой (одна пехотная дивизия, 2 пехотные бригады), Корейская армия в отличие от Квантунской армии находилась в непосредственном подчинении императорской Ставки.

Концентрируя вооруженные силы, японское командование не прекращало провокаций. Так, 15 июля на южных склонах высоты Заозерной группа вооруженных солдат 36-й Хунчунской охранной бригады нарушила государственную границу СССР и углубилась на советскую территорию. По нарушителям был открыт огонь, они спешно отступили за кордон.

В тот же день влиятельная японская газета «Асахи» поместила на своих страницах сообщение о «нарушении» советскими войсками границы Маньчжоу-Го. Эта клевета сопровождалась прямыми угрозами в адрес Советского Союза.

15 июля 1938 года японский поверенный в Москве в соответствии с инструкцией своего правительства посетил Народный комиссариат иностранных дел СССР и в ультимативной форме потребовал отвода советских войск с западного берега озера Хасан. Однако японскому дипломату были предъявлены протоколы Хунчунского соглашения России с Китаем 1886 года с приложенной к ним картой. Эти документы официально подтверждали, что район озера Хасан (высоты Заозерная и Безымянная) расположен целиком на советской территории.

Хотя дипломатическая провокация японского руководства потерпела провал, оно не успокоилось. Печать Страны восходящего солнца вновь разразилась бранью. Она пыталась убедить своих читателей в «агрессивности» СССР, в неизбежности войны между Японией и СССР. А между тем японские войска продолжали захватнические акты. 16 июля 1938 года японский отряд демонстративно захватил важную пограничную высоту 460,1.

20 июля японский посол в Москве Сигемицу посетил наркома иностранных дел М. М. Литвинова и заявил, что японское правительство на основании имеющихся у него данных пришло к заключению о принадлежности этого района Маньчжоу-Го. Обвинив советское правительство в нарушении статус-кво, посол в ультимативной форме потребовал «немедленного отвода советских войск в качестве необходимого условия для внесения успокоения».

22 июля правительство СССР направило Японии ноту, в которой отвергалось требование японского правительства об отводе советских войск с высоты, расположенной к западу от озера Хасан. Отметив, что японское требование не подкреплено никакими документами, нота указывала, что Советский Союз никому не угрожает, но и посягательств на свою территорию не допустит. Однако, несмотря на эту ноту, вопрос о начале военных действий у озера Хасан в тот же день обсуждался на совещании пяти японских министров. В принятом решении говорилось: «Осуществлять подготовку так, чтобы обеспечить себя от всяких случайностей, ввести в действие вооруженные силы по императорскому указу после согласования между представителями соответствующих органов». Таким образом, была получена санкция японских правительственных кругов на использование вооруженных сил у озера Хасан.

23 июля 1938 года японские части, расположенные в Корее и Маньчжурии на границе с СССР, стали выселять жителей из приграничных деревень. А на другое утро в районе песчаных островов реки Тумень-Ула появились огневые позиции артиллерии. На железной дороге притаились бронепоезда. На высоте Богомольной, в километре от Заозерной, были устроены огневые позиции для пулеметов и легкой артиллерии. В заливе Петра Великого, у территориальных вод СССР, курсировали японские эсминцы.

25 июля в районе погранзнака № 7 советский пограничный наряд подвергся ружейно-пулеметному обстрелу японцев. На другой день усиленная японская рота захватила пограничную высоту Чертова Гора, пытаясь создать конфликтную ситуацию в момент встречи представителей советских пограничных войск с японскими властями.

В конце июля 1938 года Военный совет Краснознаменного Дальневосточного фронта разослал в войска директиву: «Усиленные батальоны 118-го и 119-го стрелковых полков и 121-го кавполка немедленно сосредоточить в районе Заречья (Приморье) и привести войска в полную боевую готовность. Вернуть людей со всех работ в свои подразделения. Иметь во всех частях наготове опознавательные полотнища для связи с авиацией».

Была приведена в боевую готовность система ПВО. Пограничники получили указание: в случае прямого нарушения границы применять оружие, подразделения 1-й Приморской армии ДВФ (в документах 30-х годов она значится как 1-я Отдельная Краснознаменная армия под командованием комкора тов. Штерна. — Примеч. авт.) приготовились к обороне дальневосточных рубежей СССР.

Обострение обстановки. Для нападения на СССР агрессоры избрали Посьетский район в Приморском крае, на стыке границ СССР, Маньчжоу-Го и Кореи. Приграничный участок Посьетского района изобилует низменностями и озерами, одно из озер — Хасан, с прилегающими к нему высотами Заозерной и Безымянной.

Озеро Хасан и окружающие его высоты находятся лишь в 10 км от берегов Тихого океана и в 130 км по прямой от Владивостока. Это самая южная часть Приморья. Высоты открывают великолепный обзор на Посьетский залив и на бухту Тихую. В ясную погоду с них можно наблюдать все советское побережье. Если бы японским налетчикам удалось удержать в своих руках эти высоты, они получили бы возможность держать под обстрелом участок советской территории к югу и западу от залива Посьет.

Здесь местность представляет собой узкую прибрежную полосу, тогда сплошь болотистую и низменную. Движение по ней возможно лишь по нескольким проселочным дорогам и тропам. Над этой болотистой равниной возвышались немногочисленные сопки, господствовавшие над местностью и дававшие хороший обзор. По вершинам двух из них — Заозерной и соседней Безымянной — проходила линия государственной границы. С сопок открывался обзор на Посьетский залив, а их склоны спускались к озеру Хасан. Совсем рядом начиналась советско-корейская граница, которая проходила по реке Туманган.

Особенно привлекательной с военной точки зрения на хасанском участке выглядела сопка Заозерная. Вершина ее представляла почти правильный усеченный конус шириной у основания до 200 метров. Крутизна скатов с восточной, советской, стороны достигала 10–15, а у вершины — 45 градусов. Высота сопки достигала 150 метров. Противоположный, японский, склон высоты достигал местами крутизны до 85 градусов. Высота господствовала над местностью вокруг озера Хасан.

На местности Заозерная выглядела идеальным наблюдательным пунктом с прекрасным обзором на все четыре стороны. В случае военного столкновения она могла стать и хорошей позицией для ведения оборонительного боя. Сопка в условиях войны не требовала сколько-нибудь значительных фортификационных работ, поскольку ее сильно укрепила сама природа.

Характер местности в районе озера Хасан значительно затруднял маневренность частей Краснознаменного Дальневосточного фронта. Сразу же за Заозерной и Безымянной расположено само озеро, вытянутое на 4,5 км с севера на юг, вдоль границы. Таким образом, обе сопки отделены от остальной советской территории сравнительно широкой водной преградой, обойти которую на пути к сопкам можно только в непосредственной близости от границы по двум очень узким коридорам. Это давало японцам большие преимущества. Японцы рассчитывали и на то, что болотистая местность и ограниченное число дорог не позволят советскому командованию широко использовать танки и артиллерию.

3 июля к высоте Заозерная, на которой находился пограничный наряд из двух красноармейцев, выдвинулось около роты японских пехотинцев. По тревожному сигналу с заставы прибыла группа пограничников во главе с лейтенантом Петром Терешкиным (удостоенным позднее за бои на озере Хасан звания Героя Советского Союза). Японцы развернулись в цепь и с винтовками наперевес, как в атаке, двинулись к высоте. Не доходя до вершины Заозерной, где проходила линия границы, метров пятьдесят, японская цепь по приказу офицеров, которые шли с обнаженными саблями в руках, остановилась и залегла.

Японский пехотный отряд находился у Заозерной целые сутки, безуспешно пытаясь вызвать пограничный инцидент. После этого японцы отошли к корейскому селению Хомоку (на территории Маньчжоу-Го), которое находилось всего в 500 метрах от сопки, а также начали близ высоты сооружение различных служебных построек, установили воздушную линию связи.

Приказ (разрешение) на занятие Заозерной пришел в Посьетский пограничный отряд 8 июля. О том, что советская сторона решила занять высоту, японцы узнали из радиоперехвата приказа из Хабаровска. На следующий день советская резервная пограничная застава, немногочисленная по своему составу, скрытно выдвинулась на высоту и на ее вершине началось сооружение окопов и проволочных заграждений.

Через два дня, 11-го числа, она получила усиление. Командующий ОКДВА маршал В. К. Блюхер приказал выдвинуть в район озера Хасан одну роту 119-го стрелкового полка. Армейцы в случае тревоги и серьезного нарушения государственной границы у Заозерной могли быстро прийти на помощь пограничникам. Такая серьезная мера была отнюдь не преждевременной.

Блюхеру было известно, среди прочего, что южный участок государственной границы за 2 месяца до этого был проинспектирован с той стороны командующим Квантунской армией генералом Уэда и военным министром государства Маньчжоу-Го Юй Чжишанем. О результатах инспекционной поездки начальник штаба Квантунской армии сообщил заместителю военного министра Тодзио в Токио. В донесении шла речь о готовности японских войск к военному столкновению на границе с советским Приморьем.

15 июля на сопке Заозерной прозвучал первый выстрел. Вечером того дня на гребне высоты выстрелом из винтовки был убит японский жандарм Сякуни Мацусима. Стрелял в него начальник инженерной службы Посьетского пограничного отряда лейтенант В. М. Виневитин, удостоенный посмертно звания Героя Советского Союза (во время боев японцы понесли немалые потери на заложенных им фугасах). Расследование трагического инцидента было незамедлительно проведено обеими сторонами. Как определило советское расследование, труп японского жандарма-нарушителя лежал на территории Советского Союза, в трех метрах от линии государственной границы. Японская комиссия утверждала прямо противоположное: убийство произошло на территории Маньчжоу-Го и, стало быть, явилось вооруженной провокацией русских военных.

Такова была суть Хасанского конфликта, за которым последовали кровопролитные Хасанские бои. Винтовочный выстрел Виневитина сдетонировал уже готовые к взрыву страсти японской стороны, которая считала, что саперные укрепления (окоп и проволочное заграждение) советских пограничников на вершине Заозерной пересекли государственную границу. В ответ заместитель наркома иностранных дел СССР Стомоняков официально заявил, что ни один советский пограничник и ни на один вершок не заступил на сопредельную землю.

18 июля началось массовое нарушение участка границы Посьетского погранотряда. Нарушителями были безоружные «японцы-почтальоны», каждый из которых имел при себе письмо к советским властям с требованием «очистить» маньчжурскую территорию. По воспоминаниям командира пограничного отряда К. Б. Гребенника, автора книги воспоминаний «Хасанский дневник», японские «почтальоны» буквально «наводнили» его штаб. Только за один день 18 июля на участке заставы «Карантин» было задержано двадцать три подобных нарушителя с письмами советской стороне.

«Почтальоны» задерживались и через короткое время выпроваживались с советской территории в обратном направлении. Но делалось это по международным правилам. Такая передача нескольких «колонн» пограничных «нарушителей» почтальонов японской стороне официально состоялась 26 июля. На свои письма-протесты они не получили даже устного ответа.

19 июля в 11.10 состоялся разговор по прямому проводу заместителя начальника Посьетского пограничного отряда с представителем Военного совета ОКДВА: «В связи с тем, что японское командование Хунчуна заявляет открыто о намерении взять боем высоту Заозерная, прошу из состава роты поддержки, находящейся в Пакшекори, один взвод выбросить на усиление гарнизона высоты Заозерная. Ответ жду у провода. Заместитель начальника отряда майор Алексеев».

В 19.00 пришел ответ (разговор по прямому проводу оперативных дежурных штаба ОКДВА и посьетского пограничного отряда. — Примеч. авт.): «Командующий разрешил взять взвод роты поддержки, подвести скрытно, на провокации не поддаваться».

На следующий день в штаб Посьетского погранотряда пришло сообщение из управления командующего пограничными и внутренними войсками Дальневосточного округа об отмене прежнего решения армейского командующего: «Взвод снимается приказом командующего. Он считает, что первыми должны драться пограничники, которым в случае необходимости будет оказана армией помощь и поддержка…»

20 июля 1938 года японский посол в Москве Мамору Сигэмицу на приеме у народного комиссара иностранных дел М. М. Литвинова от имени своего правительства в ультимативной форме предъявил территориальные претензии к СССР в районе озера Хасан и потребовал отвода советских войск от сопки Заозерной. Мамору Сигэмицу заявил, что «у Японии имеются права и обязанности перед Маньчжоу-Го, по которым она может прибегнуть к силе и заставить советские войска эвакуировать незаконно занятую ими территорию Маньчжоу-Го».

В конце беседы с Литвиновым Сигэмицу заявил, что если сопка Заозерная не будет добровольно передана Маньчжоу-Го, то японская императорская армия применит силу. Эти слова посланника из Токио прозвучали как прямая, ничем не прикрытая угроза одного государства другому, своему соседу.

«Если господин Сигэмицу, — сказал глава советского МИДа М. М. Литвинов, — считает веским аргументом запугивание с позиции силы, перед которым отдельные государства действительно пасуют, то должен напомнить вам, что он не найдет успешного применения в Москве».

22 июля советское правительство направило ноту японскому правительству, в котором прямо и решительно отклонялись ничем не обоснованные требования об отводе войск с высоты Заозерная. И в тот же день кабинет министров японской империи утвердил план ликвидации пограничного инцидента у озера Хасан силами императорской армии. То есть Япония решила испробовать прочность советской дальневосточной границы на юге Приморья и боевые возможности красноармейских войск. Или, говоря военной терминологией, в Токио решили провести в отношении СССР разведку боем.

Маршал В. К. Блюхер имел достоверные данные о сосредоточении на участке Посьетского пограничного отряда больших армейских сил японцев. Об этом свидетельствовало даже простое наблюдение пограничных нарядов за сопредельной стороной. Военный совет Краснознаменного Дальневосточного фронта (КДФ) 24 июля отдал 1-й Приморской армии директиву — немедленно сосредоточить усиленные батальоны 118-го и 119-го стрелковых полков 40-й стрелковой дивизии (командир — полковник В. К. Базаров) и эскадрон 121-го кавалерийского полка в районе населенного пункта Заречье и привести все войска армии (прежде всего 39-го стрелкового корпуса) в полную боевую готовность. Директивой предписывалось вернуть людей со всех хозяйственных и инженерных работ в свои части.

Той же директивой Военного совета Дальневосточного фронта вся система противовоздушной обороны в Приморье была приведена в боевую готовность. Эти меры коснулись и Тихоокеанского флота. Пограничники от своего командования получили указание соблюдать спокойствие и выдержку, не поддаваться на провокации с сопредельной стороны, применять оружие только в случае прямого нарушения государственной границы.

В тот же день, 24-го числа, маршал В. К. Блюхер направил на высоту Заозерную «нелегальную» комиссию для выяснения на месте обстоятельств «пыхнувшего» войной пограничного инцидента. Комиссия установила, что часть советских окопов и проволочных заграждений на сопке — на ее гребне — находится на сопредельной стороне. Блюхер доложил о том в Москву, предлагая «исчерпать» пограничный конфликт признанием ошибки советских пограничников, рывших окоп, и несложными саперными работами.

Командующий Дальневосточным фронтом маршал В. К. Блюхер, со своей стороны, сделал, думается, попытку «усадить» конфликтующие стороны в ранге высокопоставленных дипломатов за стол переговоров, чтобы уладить рядовой пограничный инцидент. Однако об этом ни в Москве, ни в Токио уже и не желали слышать.

Более того, посылка «нелегальной» комиссии в скором времени дорого обошлась ее инициатору. Маршал Советского Союза В. К. Блюхер будет арестован и репрессирован. На его судьбу проливает свет секретный приказ народного комиссара обороны, тоже маршала из первой их пятерки, К. Е. Ворошилова № 0040 от 4 сентября 1938 года. В этом документе говорилось: «…Он (маршал Блюхер) совершенно неожиданно 24 июля подверг сомнению законность действий наших пограничников у озера Хасан. Втайне от члена военного совета т. Мазепова, своего начальника штаба т. Штерна, зам. наркома обороны т. Мехлиса и зам. наркома внутренних дел т. Фриновского, находившихся в это время в Хабаровске, т. Блюхер послал комиссию на высоту Заозерную и без участия начальника погранучастка произвел расследование действий наших пограничников. Созданная таким подозрительным порядком комиссия обнаружила „нарушение“ нашими пограничниками маньчжурской границы на 3 метра и, следовательно, „установила“ нашу „виновность“ в возникновении военного конфликта на озере Хасан. Ввиду этого т. Блюхер шлет телеграмму наркому обороны об этом мнимом нарушении нами маньчжурской границы и требует немедленного ареста начальника погранучастка и других „виновников в провоцировании конфликта“ с японцами. Эта телеграмма была отправлена т. Блюхером также втайне от перечисленных выше товарищей…»[29]

Блюхер не успокоился в своем стремлении «докопаться» до правды назревающего военного конфликта на государственной границе. 27 июля по приказу маршала новая комиссия выехала в район Заозерной для расследования факта нарушения границы советской стороной. Но с полпути комиссию возвратили назад, в город Ворошилов (ныне Уссурийск).

За день до этого, 26 июля, в 23.30, начальник Посьетского пограничного отряда полковник Гребенник доносил по прямому проводу своему начальству: «…Своими силами обеспечить постоянную оборону всех высот отряд не в состоянии, тем более что граница повсюду проходит по хребтам. Переход к обороне высот силами застав нарушит охрану границы, не даст полной гарантии от прорыва границы…»

На следующий день в поселок Посьет прибыл заместитель начальника войск Дальневосточного пограничного округа А. Федотов для расследования фактов нарушения госграницы и убийства на сопке Заозерной японского жандарма, Однако ничто уже не могло остановить начало боевых действии у озера Хасан.

К вечеру 28 июля 1938 года части и подразделения 75-го пехотного полка из первого эшелона 19-й японской пехотной дивизии заняли боевой порядок в районе озера Хасан.

Советским командованием были приняты меры, чтобы предохранить заставы от внезапного нападения японцев: на Заозерной и Безымянной установлены постоянные посты наблюдения, к озеру Хасан переброшена резервная застава С. Я. Христолюбова, усиленная за счет других погранзастав, развернуто 2 дополнительных пункта наблюдения — на Заозерной и Безымянной.

К вечеру 28 июля 1938 года части 59-го Посьетского Краснознаменного погранотряда располагали следующими силами: на Заозерной находились резервная застава, взвод маневренной группы, взвод станковых пулеметов и группа саперов — всего 80 человек. Командовал ими старший лейтенант Е. С. Сидоренко, комиссаром был лейтенант И. И. Забавин. На Безымянной бессменно нес службу пограничный наряд из 11 человек под командованием лейтенанта А. М. Махалина, его помощником был младший командир Т. М. Шляхов, добровольно прибывший в армию.

На высоте с отметкой 68,8 был установлен станковый пулемет для поддержки огнем пограничников на Безымянной, на высоте с отметкой 304,0 занимал оборону усиленный наряд (отделение). Общая численность погранзастав «Пакшекори» и «Подгорная», расположенных в непосредственной близости от озера Хасан, составляла 50 человек. Кроме того, в районе заставы «Пакшекори» расположилась 7-я рота поддержки 119-го стрелкового полка 40-й стрелковой дивизии со взводом танков под командованием лейтенанта Д. Т. Левченко. Два усиленных батальона поддержки этой же дивизии дислоцировались в районе Заречья.

Таким образом, в районе озера Хасан 28 июля 1938 года до трех стрелковых батальонов пограничников и красноармейцев противостояли 12–13 батальонам противника.

Захват сопки Заозерная и высоты Безымянная (28–31 июля 1938 года). Пограничные посты Посьетского погранотряда усиленно вели наблюдение за сопредельной полосой; тревога передавалась всем — было видно, что на той стороне границы к чему-то готовятся. На сопке Заозерной в окопах находилось до роты пограничников. На соседней высоте Безымянной — 11 пограничников во главе с помощником начальника заставы «Подгорная» лейтенантом Алексеем Махалиным, который не уходил с сопки уже несколько суток. Все вооружение пограничного поста на Безымянной состояло из десяти винтовок, ручного пулемета и гранат.

В 15.00 29 июля сквозь рассеивающийся туман пограничники увидели, как прямо на сопку Безымянную движутся 2 японских отряда численностью до пехотной роты. Лейтенант Махалин по полевому телефону доложил о складывающейся обстановке на заставу и на соседнюю высоту Заозерную.

По приказу японского офицера, командовавшего отрядом, по вершине Безымянной ударил крупнокалиберный пулемет. Пограничники ответили винтовочными залпами только тогда, когда атакующая цепь японской пехоты с криками «Банзай!» перешла линию государственной границы и оказалась на советской территории. Удостоверившись в этом, старший пограничного поста лейтенант Махалин отдал команду: «По налетчикам — огонь!»

Одиннадцать героев-пограничников мужественно встретили врага. Александр Савиных пятью выстрелами уложил 5 японцев. Роман Лисняк, раненный в правую руку, наскоро перевязав рану, вел огонь по противнику. Но силы пограничников таяли. Погибли Иван Шмелев и Василий Поздеев. Истекая кровью, пограничники отбивались штыками, прикладами, гранатами. Раненый лейтенант Махалин ни на минуту не переставал руководить боем. Он успел по телефону передать старшему лейтенанту П. Ф. Терешкину, находившемуся в полевом штабе отряда на Заозерной: «Крупный отряд японцев перешел государственную границу… Будем стоять насмерть. Отомстите за нас!»

Начальник пограничной заставой «Подгорная» Посьетского отряда П. Ф. Терешкин предложил поддержать группу Махалина огнем станковых пулеметов. Но начальник политотдела пограничного округа дивизионный комиссар Богданов и начальник Посьетского погранотряда полковник К. Е. Гребенник, присутствовавшие на НП (Заозерная), ему в этом отказали, сославшись на возможные ответные действия японцев в районе высоты Заозерной, а затем уехали в Посьет.

На помощь лейтенанту Махалину было направлено 2 отделения под командой Чернопятко и Батаршина (группа И. В. Ратникова). Видимо, несколько позднее с заставы «Пакшекори» выступили пограничники под командованием Г. Быховцева, рота поддержки 119 сп со взводом танков Т-26 под командованием лейтенанта Д. Т. Левченко. Однако было уже поздно.

Японцы все теснее сжимали кольцо… Оставался единственный выход — прорвать вражеские цепи в рукопашной схватке. Во время прорыва погибли Александр Махалин, Александр Савиных и Давид Емцов. Впоследствии под огнем, забрав своих раненых и убитых, нападавшие отошли на свою территорию. Их не преследовали.

В тот же день, 29 июля, в 19.20 из штаба пограничным и внутренним войскам Дальневосточного округа по прямому проводу ушло следующее донесение: «Полковник Федотов, находящийся на высоте Заозерная, в 18.20 донес, что Безымянная высота занята нами. На высоте обнаружен убитым лейтенант Махалин и найдены 4 раненых красноармейца. 7 человек пока не найдены совсем. Японцы в тумане отошли и расположились примерно в 3400 метрах от линии границы…» О факте вооруженного прорыва государственной границы — нападении японцев на высоту Безымянную — было сразу же доложено в штаб Краснознаменного Дальневосточного фронта. Маршал В. К. Блюхер отдал приказ, в котором говорилось: «Японцев, наступающих на нашу территорию в районе севернее высоты Заозерная, немедленно уничтожить на нашей территории, не переходя границу… Обратить внимание на прочное удержание в наших руках этой горы и немедленно принять меры к установлению артиллерии на огневые позиции с задачей преграждения противнику какого бы то ни было продвижения на нашу территорию»[30].

К вечеру 30 июля в соответствии с приказом представителя командования КДФ полковника Федотова район обороны хасанского участка пограничниками и подразделениями РККА был построен следующим образом: северный скат Заозерной (правый фланг обороны) занимала погранзастава «Подгорная», усиленная пульвзводом и противотанковой батареей 118 сп (командир — начальник погранзаставы П. Ф. Терешкин); в центре и на южном склоне Заозерной (левый фланг) располагалась резервная застава С. Я. Христолюбова и маневренная группа, усиленная взводом станковых пулеметов во главе с С. Е. Сидоренко, севернее левого фланга обороны находилось усиленное отделение во главе с младшим командиром Г. А. Батаршиным, которое прикрывало тыл нашей обороны. На высоте Безымянной окопалась стрелковая рота со взводом танков Т-26 под командованием Д. Т. Левченко и группа пограничников Г. Быховцева. На высоте с отметкой 62,1 занимала оборону рота поддержки 119 сп, усиленная батареей противотанковой артиллерии и взводом танков, и подразделение пограничников лейтенанта Курдюкова.

Каждая из высот представляла из себя самостоятельный опорный пункт. Между высотами Безымянной и Заозерной занимали оборону главные силы 118 сп, имевшие впереди себя боевое охранение из стрелкового и пулеметного взводов и отделения пограничников И. В. Ратникова. На высоте 68,8 сосредоточился стрелковый взвод поддержки 118 сп и пулеметный взвод, а в районе Новоселки — Пакшекори занял позиции стрелковый батальон 119 сп 40 сд.

Вечером 30 июля японская артиллерия обстреляла вершины сопок Заозерная и Безымянная, стараясь разрушить окопы пограничников и проволочные заграждения. С началом следующего дня — около 2.00, под прикрытием ночной темени, японская пехота большими силами (до двух полков пехоты), цепь за цепью, начала атаку этих пограничных высот.

Бой за Заозерную и Безымянную отличался большими потерями у оборонявшихся и нападавших. Нападавших поддерживали своим огнем несколько артиллерийских батарей. Советские пограничники и красноармейцы не раз поднимались из окопов в штыковые контратаки, сбрасывая на склоны сопок вражеских пехотинцев, врывавшихся на их вершины. Обороной непосредственно руководил командир Посьетского пограничного отряда К. Е. Гребенник.

Однако силы сторон были явно не из равных. Оборонявшиеся несли потери от вражеских снарядов. К исходу дня сопки Заозерная и Безымянная оказалась в руках японцев, которые сразу же стали укреплять позиции.

В течение трех суток высоты покрылись паутиной глубоких траншей, перед которыми были установлены проволочные заграждения в 3–4 ряда. Спешно оборудовались пулеметные площадки, блиндажи, окопы, огневые позиции для артиллерии, противотанковое рвы, минировались подступы к сопкам. На высотах были установлены бронированные колпаки пулеметных и артиллерийских гнезд, минометы, наблюдательные пункты. Особенно много пулеметных гнезд было на высоте левее Заозерной, поэтому впоследствии ее назвали Пулеметной Сопкой (Горкой). За камнями притаились японские снайперы. На песчаных речных островах и за рекой Тумень-Ула разместилась тяжелая артиллерия. Противник держал под обстрелом все подступы к высотам.

Оставшиеся в строю защитники высот отступили на противоположный берег озера Хасан. Там они стали закрепляться на полевых позициях. Японцы их не преследовали и свой тактический успех развивать не стали. В планы их командования, по всей видимости, не входило продвижение дальше.

Противник только в районе высоты Заозерной потерял 257 солдат и офицеров. Из 94 пограничников, оборонявших сопки Заозерная и Безымянная, 13 человек были убиты и 70 ранены. Большинство из тех бойцов, которые получили боевые ранения, после перевязки оставались в строю.

Помимо подлинной воинской доблести и готовности сражаться до конца этот первый бой за пограничные высоты продемонстрировал также пример иного рода.

Посланная на помощь сражающимся пограничникам рота 118-го стрелкового полка не только опоздала по времени, но прибыла к месту событий с холостыми патронами и деревянными гранатами. Ее командиры приняли боевую тревогу за обычную учебную и с таким «оружием» вступили в настоящий бой. Патронами для винтовок с армейцами поделились пограничники, хотя у них самих боезапас был уже на исходе.

Бои у озера Хасан (2–4 августа 1938 года). 1 августа 1938 года И. В. Сталин и К. Е. Ворошилов по прямому проводу отдали приказ В. К. Блюхеру в короткий срок уничтожить японцев и их материальную часть. В соответствии с этим В. К. Блюхер приказал комкору Г. М. Штерну атаковать противника 1 августа, не ожидая подхода всех войск, силами 40-й стрелковой дивизии. Однако части дивизии, совершившие тяжелый марш, только к вечеру 1 августа заняли исходное для наступления положение. В результате атака не состоялась. Прибывший на командный пункт 40-й стрелковой дивизии Г. М. Штерн приказал перенести наступление на 2 августа. На подготовку атаки Заозерной и Безымянной командованию дивизии давалась только одна ночь.

Японцы провели первые бои силами своей 19-й пехотной дивизии Корейской армии, одновременно подтянув к участку Посьетского пограничного отряда еще и 15-ю и 20-ю пехотные дивизии, механизированную бригаду, кавалерийский полк, артиллерию — всего до 38 тыс. человек. Кроме того, для возможной огневой поддержки японских сухопутных войск (если боевые действия переместятся к югу, к морскому побережью) к устью пограничной реки Туманган подошел отряд японских кораблей в составе одного крейсера, 14 миноносцев и 15 военных катеров.

Наступление 40-й стрелковой дивизии на японские позиции на советской территории началось на рассвете 2 августа. Главный удар наносился с севера силами 119-го и 120-го стрелковых полков. Второй удар — вспомогательный — наносился с юга силами 118-го стрелкового полка, который поддерживал танковый батальон. Главной целью атаки являлась высота Безымянная.

Стрелковым батальонам приходилось вести наступление по узкой болотистой полосе между озером Хасан и государственной границей. Это создавало большие трудности и влекло за собой лишние, неоправданные потери в людях. Но приказ на бой со всей строгостью требовал от командиров и бойцов: ни в коем случае не нарушать государственной границы Маньчжоу-Го.

Атака Заозерной и Безымянной была подготовлена наспех и велась без артиллерийской поддержки из-за опасения, что снаряды могут упасть по ту сторону государственной границы. К исходу дня 2 августа 119-й стрелковый полк, преодолев вброд и вплавь озеро Хасан, вышел под сильным огнем японцев на северо-восточные скаты сопки Заозерная. Уставшие и промокшие красноармейцы под сильным огнем японцев (огонь вела их артиллерия) были вынуждены залечь и окопаться. Атака полка захлебнулась.

Такой же неудачной оказалась и атака 120-го стрелкового полка, который овладел восточными скатами сопки Безымянной. Не смог выполнить поставленную боевую задачу и 119-й стрелковый полк. Наступавшие понесли большие потери в людях. Участник Хасанских боев командир стрелкового батальона капитан Стеженко вспоминал об атаке 2 августа: «Наш батальон наступал на японцев через южный выступ, имея задачей занять Заозерную. Перед нами лежало пространство в 150 метров, сплошь оплетенное проволокой и находящееся под перекрестным огнем. В таком же положении находились наши части, наступавшие через северный выступ на Безымянную… Мы могли бы значительно быстрее расправиться с зарвавшимся врагом, если бы нарушили границу и овладели окопами, обходя их по маньчжурской территории. Но наши части точно исполнили приказ командования и действовали в пределах нашей территории…»

На поле боя был найден «походный» дневник японского унтер-офицера «части Сато, подразделения Камура». Вот как он описывал бои на озере Хасан:

«1 августа.

Тяжелые снаряды противника беспрерывно рвутся на наших позициях. В 14.00 над нами появились самолеты противника и сбросили бомбы. Налетели тяжелые бомбардировщики, сбросили огромного размера бомбы.

2 августа.

Находясь на высоте Чашкуфу (Заозерная), всю ночь с 1 августа до 2 августа рыли окопы. На высоту начали атаку танки противника. В этот день было что-то ужасное. Беспрерывно рвались бомбы и снаряды. Мы то и дело перебегали, о еде и думать нельзя было. С полудня первого августа в течение полутора суток ничего не ели. Бой продолжался. Удалось поесть только огурцов и запить грязной водой. Сегодня солнечный день, но среди дня не было видно солнца. Настроение подавленное. Чувствую себя отвратительно. Так воевать невыносимо.

4 августа.

Рыли окопы. Во время записи разорвался снаряд. Сильно устал. Болела голова. Спал мало. Артиллерия противника вела ураганный огонь. Огромные снаряды рвутся на наших позициях…» (На этом дневниковая запись обрывается.)

Поспешность наступления 40-й стрелковой дивизии, которая еще не успела полностью подтянуться к государственной границе, диктовалась прежде всего частыми предписаниями свыше. Там не владели обстановкой на поле боя и торопились доложить в Москву, в Кремль, товарищу Сталину о победе на озере Хасан. Вот как оцениваются события 2 августа в «кратком описании Хасанской операции», составленном штабом Дальневосточного военного округа:

На следующий день, 3 августа, 40-я стрелковая дивизия, не добившись успеха, стала выходить из боя. Ее отход на исходные позиции происходил под сильным огнем японцев. Лишь к 15 часам дня батальоны дивизии вышли в назначенные им районы сосредоточения.

В месте расположения отошедшей от высот стрелковой дивизии уже вовсю «действовал» начальник Главного политического управления РККА, он же заместитель наркома обороны Л. Мехлис. Полновластный сталинский эмиссар вмешивался в приказы командующего Дальневосточным фронтом, отдавая собственные распоряжения. А главное — Мехлис на скорую руку творил суд и расправу.

Тот же Мехлис еще 31 июня сообщил в Москву: «…в районе боев нужен настоящий диктатор, которому все было бы подчинено». «Засветившийся» маршал Советского Союза В. К. Блюхер для этой цели уже не подходил: судьба прославленного красного полководца Гражданской войны была предрешена.

Свидетельство тому — все тот же приказ народного комиссара обороны СССР маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова № 0040 от 4 сентября 1938 года: «Даже после получения указания от Правительства о прекращении возни со всякими комиссиями и расследованиями… т. Блюхер не меняет своей пораженческой позиции и по-прежнему саботирует организацию вооруженного отпора японцам. Дело дошло до того, что 1 августа сего года при разговоре по прямому проводу тт. Сталина, Молотова и Ворошилова с т. Блюхером, тов. Сталин вынужден был задать ему вопрос: „Скажите, т. Блюхер, честно, — есть ли у вас желание по-настоящему воевать с японцами? Если нет у вас такого желания, скажите прямо, как подобает коммунисту, а если есть желание — я бы считал, что вам следовало бы выехать на место немедля“»[32].

3 августа нарком обороны Маршал Советского Союза К. Е. Ворошилов принимает решение возложить руководство боевыми действиями в районе озера Хасан на начальника штаба Дальневосточного фронта комкора Г. М. Штерна, назначив его по совместительству командиром 39-го стрелкового корпуса. Таким образом, командующий фронтом маршал В. К. Блюхер фактически был отстранен от непосредственного руководства боевыми действиями на государственной границе.

В состав 39-го стрелкового корпуса к тому времени входили 32, 40, 26, 39-я стрелковые дивизии и 2-я механизированная бригада, а также части корпусного усиления. Одновременно в боевую готовность приводилась вся 1-я общевойсковая армия, оборонявшая Приморье.

Освобождение высот Заозерная и Безымянная (6–11 августа 1938 года). Возможность прекратить военный конфликт у озера Хасан мирными переговорами еще была. В Токио быстро поняли, что победный бой местного значения за две приграничные сопки может вылиться в гораздо более широкую вооруженную конфронтацию. Но главные силы императорской армии находились в то время не в Маньчжоу-Го, а вели военные действия против чанкайшистского Китая. Поэтому было принято решение локализовать пограничный вооруженный конфликт на выгодных для себя условиях.

4 августа японский посол в Москве М. Сигэмицу заявил народному комиссару иностранных дел СССР М. М. Литвинову о готовности правительства Японии приступить к переговорам по урегулированию пограничного конфликта. Посол Сигэмицу знал, что его империя вполне могла с позиции силы раздувать костер большой воины.

Советское правительство выразило готовность к таким переговорам, но при обязательном условии — японские войска должны быть выведены с захваченной пограничной территории. Нарком иностранных дел М. М. Литвинов заявил японскому послу:

Токио, уверенное в своих силах, с такими условиями советской стороны не согласилось. Ее московский посол М. Сигэмицу предлагал вернуться к границе до 11 июля — то есть до появления пресловутых окопов на вершине Заозерной.

Однако такое предложение японской стороны запоздало по одной весомой причине. ТАСС уже передало официальное сообщение о том, что японские войска захватили советскую территорию «на глубину в 4 километра». Однако в действительности такой «глубины захвата» просто не было. По всей советской стране шли многолюдные митинги протеста, участники которых требовали обуздать зарвавшегося агрессора.

5 августа ТАСС распространило ответ народного комиссара иностранных дел М. М. Литвинова японскому послу в Москве: «Советские народы не станут мириться с пребыванием иностранных войск хотя бы на клочке советской земли и не будут останавливаться ни перед какими жертвами, чтобы освободить ее».

Стороны за считаные дни нарастили в месте боев большие силы. На 5 августа оборону на сопках Заозерная и Безымянная держали, имея в ближайшем тылу войска второго эшелона, японские 19-я пехотная дивизия, пехотная бригада, 2 артиллерийских полка и отдельные части усиления, в том числе 3 пулеметных батальона, — общей численностью до 20 тысяч человек. В случае необходимости эти силы могли быть значительно усилены.

Японцам в районе приграничных высот непосредственно противостояли советские 40-я и 32-я (командиры — полковники В. К. Базаров и Н. Э. Берзарин) стрелковые дивизии, 2-я отдельная механизированная бригада (командир — полковник А. П. Панфилов), стрелковый полк 39-й стрелковой дивизии, 121-й кавалерийский и 39-й корпусной артиллерийский полки. Всего в них насчитывалось 32 860 человек. В воздухе наступление советских войск были готовы поддержать 180 бомбардировщиков и 70 истребителей. В состоянии готовности находились корабли, авиация, береговая оборона и части тыла Тихоокеанского флота.

Наступательная операция на высоты Заозерная и Безымянная готовилась по всем правилам военного искусства. Москва в лице Сталина и наркома обороны СССР Ворошилова торопила с ее проведением.

5 августа 1938 года была сформулирована и одобрена новая военная доктрина СССР. Взамен «малой крови и могучего удара» — «победа любой ценой». Хасанские события стали ее первой проверкой на практике.

В тот же день народный комиссар обороны СССР маршал Ворошилов направил Блюхеру и Штерну директиву — выбить японские войска с высоты Заозерной, используя фланги. То есть войскам Дальневосточного фронта разрешалось в предстоящей наступательной операции перейти государственную границу. И, соответственно, вторгнуться на территорию сопредельного государства Маньчжоу-Го.

Генеральное наступление в районе высот Безымянной и Заозерной советское командование назначило на 6 августа (день 9-й годовщины ОКДВА. — Примеч. авт.). Предусматривалось провести артподготовку силами трех артиллерийских полков, а также поддерживать и прикрывать наземные части с воздуха. Осуществление операции требовало, во-первых, тройного превосходства в численности нашей наступающей пехоты и средств подавления; во-вторых, — внезапной и одновременной атаки. Необходимо было определить наименее защищенные участки укрепленной полосы и овладеть ею по возможности обходным маневром, а не в лоб.

Сложность заключалась в том, что в ликвидации японской авантюры фактически участвовали только 2 стрелковые дивизии — 40-я и 32-я и поддерживающие их танки и САУ. За счет 6 полков этих дивизий нужно было выделить также силы для обеспечения обоих открытых флангов.

Боевой приказ командира 40-й стрелковой дивизии полковника В. Базарова, которая сражалась на озере Хасан с первого до последнего дня, был отдан полкам утром 6 августа. Он гласил: «…40-я стрелковая дивизия, атакуя японо-маньчжур… имеет основной задачей уничтожить противника совместно с 32-й стрелковой дивизией в районе Заозерной, овладеть и прочно закрепить за собой высоту Заозерную…»

Перед наступлением 32-я стрелковая дивизия обратилась к 40-й с призывом: «Для лучшего решения задачи вызываем 40-ю стрелковую дивизию на социалистическое соревнование: кто первый поставит советский флаг на сопке Заозерной, загрязненной самурайским сапогом».

На рассвете 6 августа советские штурмовые части заняли исходные позиции. Ночью под проливным дождем была проведена рекогносцировка местности, уточнено расположение японских позиций, отработаны вопросы взаимодействия стрелковых частей, артиллерии, танков и авиации.

Сигналом для наступления соединений 39-го стрелкового корпуса должны были послужить бомбовые удары нашей авиации. Однако из-за низкой облачности и дождя вылет самолетов в первой половине дня задержался. В связи с этим было перенесено и время атаки.

Когда небо стало чистым и туман рассеялся, командование 39-го стрелкового корпуса заняло свои места на наблюдательном пункте, расположенном на высоте 194,0. Тут же находились В. К. Блюхер, начальник Политуправления РККА Л. З. Мехлис и член Военного совета фронта П. И. Мазепов.

Наступление советских войск на неприятельские позиции на Заозерной и Безымянной началось 6 августа в 16.00. Первый удар по ним нанесла советская авиация — 180 бомбардировщиков под прикрытием 70 истребителей. Операцией руководил комбриг П. В. Рычагов. С тяжелых бомбардировщиков ТБ-3 на неприятельские позиции на высотах и за ними было сброшено 1592 авиабомбы общим весом 122 тонны.

Вторую волну самолетов составляли десятки истребителей. С бреющего полета они приступили к обработке вражеских позиций. Советские летчики деморализовали противника, нанесли ему большие потери в живой силе и технике.

После налета авиации по высотам и по местам предполагаемого сосредоточения японских резервов был произведен огневой налет артиллерии. Тысячи снарядов обрушились на высоты, уничтожая огневые позиции японцев, разбивая блиндажи и укрытия, засыпая землей и камнями окопы и ходы сообщения.

Дивизион орудий береговой артиллерии Тихоокеанского флота под командованием лейтенанта Волгушева метким сосредоточенным огнем рассеял и частью уничтожил значительные скопления пехоты на склонах высот Заозерной и Безымянной.

В 17.00, после артиллерийской подготовки, при поддержке танковых батальонов 2-й механизированной бригады, стрелковые подразделения пошли в наступление и завязали бои за высоты. Вперед вырвались танкисты. Крутые каменные склоны затрудняли наступление, а два узких прохода (15–20 м в ширину) между озером и сопками стесняли маневрирование. Атакующих сразу же встретил сильный ружейно-пулеметный огонь. С корейской (поселок Хомоку) территории на небольшом участке завязавшегося боя сосредоточили свой огонь несколько вражеских артиллерийских батарей.

И все же танки упорно двигались вперед. Они шли по узкому, заболоченному перешейку между озером Хасан и рекой Тумень-Ула. Серьезным препятствием на их пути была сопка Безымянная. Отсюда, чтобы прикрыть подступы с фланга, противник вел сосредоточенный огонь из противотанковых орудий и станковых пулеметов. Японцы били по машинам прямой наводкой, но советские танки, используя неровности местности, продолжали двигаться к высоте. Огнем и гусеницами они уничтожали проволочные заграждения, врывались в расположение японцев, опрокидывая на ходу боевую технику, расстреливая пехоту.

Одновременно с танками стремительно продвигались вперед и батальоны 96-го стрелкового полка. В 18.00, в результате штыковой атаки, они заняли северо-восточные скаты Безымянной. Одновременно подразделения 118-го стрелкового полка при поддержке танков обогнули озеро Хасан с запада и атаковали Заозерную. В то же время 119-й стрелковый полк огибал Хасан с севера. Овладев восточными скатами Безымянной, он пошел в наступление на Заозерную. В 22.00 взвод лейтенанта Королева достиг ее подножия, а через полчаса атака полков с флангов завершилась стремительным штыковым ударом, и часть высоты Заозерной была освобождена от захватчиков.

Однако, подтянув резервы, противник перешел в контратаку. Поредевшие части 40-й стрелковой дивизии с трудом отбивали ожесточенный натиск японцев. Создалось критическое положение. Тогда полковой комиссар З. Ф. Иванченко и начальник политотдела батальонный комиссар Н. Полушкин собрали все резервы дивизии и повели их в бой. Японцы отступили.

Ожесточенный бой на ближайших подступах к высотам и на скатах сопок продолжался до глубокой ночи.

* 129 танков было оставлено в резерве командира корпуса, из них впоследствии привлекались к участию в боевых действиях 15 122-мм САУ СУ-5–2, а также группа управления 2 мбр во главе с полковником А. П. Панфиловым на танках БТ (радийные).

1. ЦГАСА, ф. 35083, оп. 1, д. 100, лл. 40, 163.

2. Боевые эпизоды (сборник статей и материалов о событиях у озера Хасан). М., Государственное военное издательство Наркомата обороны СССР, 1939. 191 с.

3. Бои у Хасана (партийно-политическая работа в боевой обстановке). М., Государственное военное издательство Наркомата обороны СССР, 1939. 390 с.

4. Военная помощь СССР в освободительной войне китайского народа. М., 1975. 230 с.

5. Вооруженные силы Японии / История и современность (к 40-летию разгрома милитаристской Японии во Второй мировой войне). М., Наука, главная редакция восточной литературы, 1985. 324 с.

6. Как мы били японских самураев (сборник статей и документов). М., Молодая гвардия, 1938. 165 с.

7. Россия и СССР в войнах XX века / Потери вооруженных сил (статистическое исследование). Под общей редакцией генерал-полковника Кривошеева Г. Ф., М., Олма-Пресс, 2001. 572 с.

8. Горбунов Е. А. 20 августа 1939. М., Молодая гвардия, 1986. 236 с.

9. Мошляк И. Л. Вспомним мы пехоту. М., Воениздат, 1978. 268 с.

10. Шишов А. В. Россия и Япония / История современных конфликтов. М., Вече, 2000. 575 с.

11. Шкадов И. Н. Озеро Хасан / Год 1938. М., Воениздат, 1988. 95 с.

12. Янгузов З. Ш. Особая Краснознаменная Дальневосточная армия на страже мира и безопасности СССР (1929–1938 гг.). Благовещенск, 1970. 240 с.

13. Nakanishi R. Japaneze military uniforms (1930–1945). Dai Nihon Kaidga, 1991. 58 p.

14. Tomczyk A. M. Japanese armor. AJ-Press, 2002. 120 p.

Проба сил на озере Хасан вынудила высшее японское командование признаться самому себе в том, что ранее выработанные стратегические планы наступательной войны против СССР «устарели» по времени. Японцы летом 1938 года смогли убедиться в неожиданно прочной обороне советской границы в Приморье, и поэтому императорский Генеральный штаб решил найти такое место для нового удара, «где бы противник не ожидал наступления».

В Токио не теряли времени даром. В течение осени «хасанского» 1938 года были разработаны два варианта плана наступательной войны против Советского Союза. Сам сверхсекретный план получил кодовое наименование «Хати — го» (план операции № 8).

Вариант «Ко» («А») предусматривал одновременный удар на восточном и северном направлениях. После этого намечались решительные действия против Забайкалья.

По варианту «Оцу» («Б») первоначальный главный удар планировался на западном направлении с целью выхода к южным берегам озера Байкал и перекрытия Транссибирской железнодорожной магистрали. Таким образом, Забайкалье и Дальний Восток «отрезались» по суше от остальных районов СССР и перед японской армией открывались хорошие оперативные возможности для разгрома восточной группировки Красной армии.

Разработанный в строгой секретности план в двух вариантах был направлен в штаб Квантунской армии для изучения. Именно ей предстояло во второй раз попробовать крепость советской границы. После тщательного анализа ее командование пришло к выводу о наибольшей целесообразности сосредоточения основных наступательных усилий на западном направлении. То есть там, где сходились границы трех государств: Маньчжоу-Го, Монголии и СССР. Квантунские штабисты-аналитики считали его наиболее уязвимым для оборонительных действий советских войск.

Доработанный вариант «Оцу» («Б») был одобрен в Генеральном штабе Японии уже в мае 1939 года. Для реализации этого варианта предусматривалось использовать 40 пехотных и 5 механизированных дивизий с привлечением других армейских сил. В целом план «Хати — го» предусматривал достижение полной готовности к нападению на Советский Союз лишь в начале 40-х годов.

План «Хати — го» предусматривал создание на территории Маньчжурии трех фронтов — Западного, Северного и Восточного — и одной воздушной армии. То есть планом предусматривалось проведение широких фронтовых наступательных операций, что отвечало современным требованиям военного искусства.

Каждый фронт имел конкретную задачу. Так, войска Северного фронта (10 пехотных дивизий) должны были начать наступление из района западнее китайского города Хайхэ и оказывать поддержку войскам Западного фронта, наступавшим из района Калган — Баотоу во Внутренней Монголии. Перед Северным фронтом стояла задача нарушения движения по Транссибирской железнодорожной магистрали и разгрома противостоящих ему советских войск. После прикрытия движения по Транссибу войска фронта выдвигались в район Рухлово (Сковородино) и далее к городу Хабаровску.

В состав Восточного фронта тоже выделялось 10 пехотных дивизий. Первоначально он должен был принять оборонительное положение и сдерживать советские войска на территории Приморья. После их разгрома Восточному фронту предписывалось оккупировать основные районы Приморья с городом Владивостоком (туда намечалось высадить морской десант) и развивать наступление вдоль реки Уссури на Хабаровск.

Наиболее мощным, по японским планам, должен был стать Западный фронт, состоящий из 20 пехотных и 5 механизированных дивизий. Главный удар он наносил по району города Нерчинск в Забайкалье, где ему предстояло разгромить советские войска восточнее Читы. Далее фронту предстояло развивать наступление в сторону Улан-Удэ и Рухлово, одновременно оккупируя советское Забайкалье и Монгольскую Народную Республику.

В докладе командования Квантунской армии Генеральному штабу Японии заявлялось, что Советскому Союзу для ведения боевых действий на западном направлении придется «затратить усилий в 10 раз больше, чем японской армии».

В Маньчжурии к началу войны должны были закончить сосредоточение 35 авиационных эскадрилий, сведенных в воздушную армию. Ей предписывалось в самом начале боевых действий уничтожить советскую авиацию в Приморье и оказать наибольшую поддержку с воздуха наступающему Западному фронту.

В период проведения наступательной операции Квантунской армии против СССР намечалось приостановить активные действия японских экспедиционных войск в Китае. Часть их, переброшенная по железной дороге на север, должна была привлекаться для поддержки Западного фронта. Кроме того, японское командование опасалось прорыва советских мобильных (механизированных) войск в Южную Маньчжурию.

Причин, толкавших правящие круги Страны восходящего солнца на новый, гораздо более крупномасштабный военный конфликт, было несколько. Но стремление взять реванш за Хасан было явно не самым главным. Важно было ценой «большой войны» вынудить СССР отказаться от помощи Китаю или по крайней мере значительно ослабить ее. Победа давала Токио хорошую козырную карту в дипломатическом противостоянии Вашингтону и Лондону.

Была и еще одна немаловажная причина — требовалось поднять авторитет Императорской армии, подорванный поражением на озере Хасан и невозможностью завершить войну в Китае. Помощь ему со стороны Москвы все возрастала. К середине февраля 1939 года в Китае находилось 3665 советских советников, инструкторов, военных летчиков и техников. Летом того же года туда прибыло более 400 летчиков-добровольцев и авиатехников (свыше 200 советских летчиков погибло на китайской земле).

Эту последнюю причину японские историки определили следующим образом: «Лишившись уверенности в победе, армия находилась в состоянии сильной раздраженности и нетерпения — как в отношении военных действий против Китая, так и в отношении операций против СССР».

Однако ни плану «Хати — го», ни его второму варианту «Оцу» («Б») не суждено было сбыться. Начавшиеся военные события «в полосе наступления Западного фронта» стали развиваться совсем по другому сценарию, в разработке которого японский императорский Генеральный штаб участия не принимал. Новое столкновение японских и советских войск произошло несколько ранее спланированного и утвержденного в Токио.

Это столкновение вошло в мировую военную историю под названием «Халхин-Голский конфликт» на границе Монголии (МНР) и Маньчжоу-Го, или Китая. Но он больше напоминал локальную, пограничную войну, которая шла с мая по сентябрь 1939 года. Однако конфликт на реке Халхин-Гол в истории войной так и не назвали, хотя было немало войн, в которых были задействованы гораздо меньшие силы.

В зарубежной историографии термин «Халхин-Гол» дается лишь как географическое понятие, а сами четырехмесячные военные события называются локальным «инцидентом у Номонхана (Номон-Хана)», по наименованию одной из возвышенностей на маньчжуро-монгольской границе.

Командование Квантунской армии постаралось «отвлечь» как можно больше внимания советского военного руководства от берегов Халхин-Гола. С этой целью на советско-маньчжурской границе действиями «местного» командования Квантунской армии и маньчжурских войск преднамеренно обострялась обстановка. Нарушения границы следовали одно за другим. Вот лишь некоторый их перечень.

14 февраля 1939 года японские военнослужащие нарушили государственную границу СССР на участке Ханкайского пограничного отряда в Приморье. В результате боевого столкновения был убит японский унтер-офицер Эситами Кимамура.

23 февраля нарядом 53-го (Даурского — в Читинской области) пограничного отряда был ранен при нарушении советской границы на острове № 268 на реке Аргунь и взят в плен унтер-офицер Томигава.

26 февраля в боевом столкновении на советской территории японскими военнослужащими был захвачен раненым пограничник красноармеец Моков, захвачен также труп красноармейца Гузеватого. С этими «трофеями» нарушители смогли беспрепятственно уйти на свою сторону, в Маньчжурию.

5 марта японцы вновь нарушили советскую государственную границу в Приморском крае на участке Гродековского погранотряда. В ходе боевого столкновения были убиты капитан Такисабура Хосисукэ, ефрейтор Оцуба и солдат-маньчжур Ли Люнцзин…

Советская сторона никак не могла быть заинтересована в новом обострении ситуации на своей дальневосточной границе. Показателен факт, что уже после начала военного конфликта на реке Халхин-Гол в ответ на запрос японских дипломатов Л. П. Берия сообщил им, что подлежащие обмену лица и трупы могут быть доставлены в любой пункт сухопутной границы между СССР и Маньчжоу-Го к 20 мая 1939 года или другому сроку, который устраивает противную сторону. Ставилось лишь одно условие — японские власти должны были предупредить советскую сторону о месте и дате такого обмена за 5 суток.

События на берегах реки Халхин-Гол стали как бы более широкомасштабной копией событий на озере Хасан. Причиной маленькой необъявленной войны, в которой с одной стороны участвовали советские войска и армия Монгольской Народной Республики, с другой — войска японской Квантунской армии, стал пограничный конфликт. Связан он был с необоснованными требованиями японских и, естественно, маньчжурских властей об односторонней демаркации государственной границы между двумя странами.

Вопреки официальным картам, на которых ранее была зафиксирована государственная граница (Внешней) Монголии и Китайской империи (МНР и Маньчжоу-Го) восточнее реки Халхин-Гол на 20–25 километров, японские власти стали настаивать на демаркации границы — на признании реки Халхин-Гол пограничной чертой между Монголией и Маньчжоу-Го. Многочисленные документы на сей счет, которые имелись в монгольской столице Улан-Баторе, японо-маньчжурской стороной во внимание не принимались.

Более того, линия государственной границы в районе реки Халхин-Гол на японских картах начиная с 1935 года стала переноситься в глубь Монголии на расстояние до 20 километров. На картах же до 1934 года такого не было вовсе.

На границе начались военные столкновения. 24 января 1935 года японо-маньчжурские войска совершили нападение на монгольскую пограничную заставу в Халхин-Сумэ и затем захватили близлежащую к ней территорию. Это было только началом агрессивных действий Японии, ее Квантунской армии, против МНР.

31 января японо-маньчжурская пехота на 41 грузовике и кавалерийский отряд в 50 сабель совершили новое вторжение на монгольскую территорию. Нападавшие сперва заняли пограничную заставу в Халхин-Сумэ, потом погранзаставу «Монголрыба». Монгольские пограничники, выполняя инструкцию военного министра МНР, главнокомандующего Монгольской Народно-революционной армией Гэлэгдорижайна Дэмида, не ввязываясь в перестрелку с противником, отошли на 6 километров и остановились в районе Нарийн-Нур (Узкое озеро). В Улан-Баторе считали, что из политических соображений это было сделано правильно.

Переговоры о демаркации государственной границы между Монголией и Маньчжоу-Го (по сути дела, для предотвращения назревавшего пограничного конфликта) начали вестись уже в начале июня 1935 года на железнодорожной станции «Маньчжурия». Однако позиции сторон сразу же разошлись. Делегат Японии Каики в своем заявлении от имени правительства Маньчжоу-Го поставил перед монгольской делегацией следующие требования:

Требования Каики дополнил японский военный атташе в Маньчжурии Какура, который предъявил к монгольской делегации новые требования, но уже от имени штаба Квантунской армии. Он настаивал на допущении своего представителя в назначенный им пункт монгольской территории и на проведении телеграфной линии для связи с ним.

На эти требования правительство Монгольской Народной Республики 13 июля 1935 года дало ответ, в котором подчеркивалось, что «требования правительства Маньчжоу-Го о командировании уполномоченных в подходящие для них пункты для постоянного проживания и установки телеграфных линий для связи с ними правительство МНР отвергает как прямое покушение на суверенитет и независимость МНР»[38].

Переговоры были сорваны в ноябре 1935 года. Правительство Маньчжоу-Го, по указанию Токио и штаба Квантунской армии, заявило: «…в дальнейшем все вопросы мы собираемся решать по своему усмотрению». Такое правительственное заявление одной из сторон за столом переговоров было не чем иным, как прямой угрозой применения силы для «исправления картографической ошибки».

Таким образом, создавались дипломатические предпосылки для халхингольской «картографической» агрессии Императорской армии Японии против бесспорно слабейшего противника, но имеющего военного и политического союзника в лице Советского Союза.

Необъявленная война, начавшаяся первоначально на дипломатическом поприще, уже вскоре обернулась боевыми столкновениями на монгольско-маньчжурской границе. Только в первом квартале 1936 года японо-маньчжурские войска совершили более 10 вооруженных налетов на сопредельную сторону. Это свидетельствовало о том, что в штабе Квантунской армии к такого рода враждебным действиям на границе с Монголией были уже готовы. В марте 1936 года начальник этого штаба генерал Итагаки заявил, что Монголия занимает важное место в японо-маньчжурской внешней политике. Или, говоря иначе, в планах командования Квантунской армии.

Так, 24 марта 1936 года в 15 часов отряд японских и маньчжурских военнослужащих напал на монгольскую пограничную заставу Монгол-Дзагас у озера Буир-Нур. Завязалась перестрелка. К нападавшим прибыло на 4 грузовиках подкрепление, однако монгольские пограничники отбили нападение. На следующий день под вечер японо-маньчжурский отряд численностью около 200 человек повторил нападение. Поскольку силы были неравные, то монгольским пограничникам пришлось отойти на 7 километров в глубь своей территории.

На рассвете 26 марта нарушители границы, обнаружив отход монгольских пограничников, переправились через реку Халхин-Гол и заняли помещение заставы. Однако появление над заставой военных самолетов с монгольскими опознавательными знаками заставило японо-маньчжурский отряд переправиться обратно через реку и уйти на свою территорию.

После двухдневного затишья 29 марта в 12 часов дня большой японо-маньчжурский отряд напал на монгольскую пограничную заставу Адык-Долон, которая находилась в 45 километрах от границы. Объяснялось это тем, что впереди нее тянулся совершенно пустынный незаселенный район. Одновременно нападение было совершено на другую монгольскую пограничную заставу — Булан-Дерсу, расположенную на 50 километров севернее и в 8 километрах от линии государственной границы. Получив подкрепление, монгольские пограничники отразили нападение и заставили противника укрыться на сопредельной территории.

Наиболее сильное нападение состоялось в 9 часов утра 31 марта 1936 года. Японо-маньчжурские войска на 72 грузовиках при поддержке 12 танков, бронемашин и 4 самолетов вновь напали на пограничную заставу Адык-Долон. Монгольским пограничникам пришлось отступить, и противник дошел до высоты 652 и дороги, связывавшей Баин-Тумен и город Тамцак-Булак. На сей раз в бой пришлось вступить регулярным частям армии Монголии, и агрессор был вынужден отступить за Адык-Долон.

В ходе боев 29 и 31 марта на монгольской границе были захвачены пленные. О результатах их допроса и положении на восточной границе МНР начальник Разведывательного управления РККА С. Урицкий сообщал наркому обороны:

В сентябре 12 пленных, в том числе подполковник Ивамото и капитан Юро, были переданы на берегах реки Керулен властям Маньчжоу-Го. Отказался вернуться только ефрейтор Ханьюан Конинену, кореец по национальности. Правительство МНР разрешило военнослужащему Квантунской армии остаться в своей стране. Все задержанные пленные были переданы совершенно здоровыми. Они оставили прощальные письма, в которых благодарили за хорошее к ним отношение.

В обмен делегация Маньчжоу-Го передала 12 монгольских солдат, входивших в состав заставы Булун-Дерсу, которая была окружена японцами и уведена на сопредельную территорию. 4 остальных бойца заставы умерли в плену. Их трупы были переданы делегации МНР с отдачей воинских почестей.

Своеобразной прелюдией этих боев на монгольско-маньчжурской границе стало подписание 12 марта 1936 года в Улан-Баторе между СССР и МНР Протокола о взаимопомощи. В нем правительства двух дружественных государств обязывались в случае нападения на одну из договаривающихся сторон оказать друг другу всяческую, в том числе и военную, помощь. Об этом советская сторона поставила в известность посла Японии в Москве.

После этого бериевский аппарат «почистил» руководство Монгольской Народной Республики, освободив его от людей «нерешительных», не способных твердо отстаивать государственную границу от японского милитаризма. В конце июля 1937 года в СССР был арестован как «враг народа» премьер-министр МНР Пэлжидийн Гэндэн, который был расстрелян 26 ноября того же года.

Верховным судом СССР 15 декабря 1956 года П. Гэндэн был посмертно реабилитирован.

В том же 1937 году не стало военного министра МНР, главнокомандующего ее армией, Гэлэгжорижайна Дэмида, который за два года до этого приказал монгольским пограничникам не ввязываться в бой с нападавшими японо-маньчжурами. Он ушел из жизни 22 августа на станции Тайга в Кемеровской области, куда по приглашению Маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова прибыл, чтобы принять участие в качестве наблюдателя на армейских учениях. Официальной причиной его смерти стало пищевое отравление.

Однако этим бериевские «чистки» среди командного состава армии МНР, и прежде всего в Улан-Баторском гарнизоне, не ограничились. В феврале 1937 года народный комиссар внутренних дел Союза ССР Л. П. Берия сообщал наркому обороны маршалу К. Е. Ворошилову о проведенных массовых арестах среди начальствующего состава монгольской армии по инициативе министра военных и внутренних дел маршала МНР Чойбалсана и полномочного представителя Советского Союза в этой стране Скрипко.

Среди арестованных оказались заместитель военного министра командарм Дамба, начальник запасов штаба армии МНР Намсарай, заместитель начальника политуправления Амор Сайхан, начальник военно-воздушных сил Шагдыр Сурун, начальник его штаба Мунко, командир 1-й дивизии Тохтохо, командир бронебригады Лxacрун… и секретарь Чойбалсана Баир Сайхан. Все они были объявлены участниками контрреволюционного заговора в руководстве монгольской армии. На очереди стоял арест некоторых членов правительства…

На территории Монголии в соответствии с Протоколом о взаимопомощи от 12 марта 1936 года с сентября 1937 года находились части Красной армии. Это была крупная подвижная группировка войск: 30 тысяч человек рядового и командного состава, тысячи ручных и станковых пулеметов, сотни орудий, 280 бронемашин и 265 танков. Подвижность группировки обеспечивали 5 тысяч автомашин всех типов. На аэродромах и посадочных площадках было сосредоточено 107 самолетов различных типов.

В монгольской столице Улан-Баторе был сформирован штаб корпуса советских войск, получившего наименование 57-го особого. Перед началом конфликта дислокация советских частей на территории МНР была следующей.

В Сайн-Шанда, расположенном на старинном тракте Калган — Улан-Батор, были расквартированы полки 36-й мотострелковой дивизии, в Ундурхане дислоцировались 9-я мотоброневая (согласно штату имевшая 80 бронеавтомобилей БА-6, БА-10) и 11-я танковая (до 278 танков Т-37А, БТ-5, БТ-7 и ОТ-26) бригады, в Баин-Тумене — 8-я, в Дзамин-Удэ — 7-я мотоброневая бригады (по 80 бронеавтомобилей в каждой). Каждая мотоброневая бригада имела в своем составе один бронеавтомобильный, один разведывательный батальоны, 2 стрелково-пулеметных батальона и артиллерийский дивизион. Танковый батальон 36-й мотострелковой дивизии согласно штату состоял из 3 рот, управления и подразделений обеспечения. Линейная танковая рота состояла из 3 взводов по 5 танков в каждом. Всего в батальоне насчитывалось 50 танков Т-26. Южную границу Тамцак-Булакского выступа в районе Югодзырь прикрывала 6-я кавалерийская бригада РККА. Расстояние от этих пунктов до Халхин-Гола измерялось сотнями километров, которые нужно было в случае необходимости пройти по безводной пустынной степи без дорог и ориентиров.

На характер боевых действий оказывали большое влияние особенности местности, на которой развернулись боевые столкновения между советско-монгольскими войсками и японцами.

Бои наземных войск проходили на территории, ограниченной с востока государственной границей Монгольской Народной Республики с Маньчжурией, с запада — рекой Халхин-Гол. Глубина этого пространства достигала 20 км, ширина по фронту — 60–70 км.

Местность к востоку от реки Халхин-Гол покрыта песчаными буграми, барханами и изрезана котловинами, лощинами, ямами до 40 м глубиной. Высота барханов достигала 40–50 м. Многочисленные песчаные бугры и ямы чрезвычайно затрудняли ориентирование и способствовали скрытному расположению огневых точек. Действия танков и бронемашин на отдельных участках были весьма затруднительны, а транспортных колесных машин — почти невозможны.

Приток Халхин-Гола — река Хайластын-Гол — делила весь этот район на два участка: северный и южный.

Река Хайластын-Гол имела ширину 3–4 м и глубину до 2 м. Долина ее достигала в ширину 1500 м и была сильно заболочена. Скаты долины песчаные, крутизна их 15–30°, а в отдельных местах 45°. Эта речка неизбежно разделяла действующие здесь войска на две группировки и чрезвычайно затрудняла маневр, в особенности танков и артиллерии.

Река Халхин-Гол протекала вдоль всего района параллельно фронту. Ширина реки достигала 120–130 м, глубина 2 м, а местами и глубже. Скорость течения 0,8 м/сек. Долина реки представляла собой глубокую впадину шириной 1–3 км, на некоторых участках сильно заболоченную.

Северо-восточные берега долины имели крутизну 25–30°; крутизна западных берегов достигала местами 75°.

Местность к западу от реки Халхин-Гол — плоская песчаная равнина, лишенная естественных масок и укрытий.

Восточный берег Халхин-Гола доминировал над западным, и поэтому японские войска не без основания пытались овладеть им.

К району боевых действий со стороны Маньчжурии подходили 2 железные дороги. Одна (бывшая КВЖД) проходила в 125 км от указанного района, другая, вновь строившаяся, вела из Солуни на Ганьчжур. Ближайшая станция второй железной дороги — Хандагай — находилась в 60 км от района боев.

Кроме того, к границе Монгольской Народной Республики из Хайлара подходили две грунтовые дороги, которыми противник также пользовался для переброски войск и устройства тыла.

Район, избранный японскими захватчиками для нападения, был крайне неблагоприятен для советско-монгольских войск. Он отстоял от ближайшей советской железнодорожной станции Борзя на 750 км и не имел ни жилищ, ни сколько-нибудь удовлетворительных источников воды. Открытая, плоская и пустынная местность к западу от Халхин-Гола затрудняла ориентирование войск при передвижениях и к тому же была открыта для наблюдения с песчаных бугров восточного берега реки.

Войска Монгольской Народно-революционной армии плохо знали местность. Они не имели даже карт. Японцы же успели произвести съемки и имели неплохие карты масштаба 1:100 000.

Таким образом, развертывая боевые действия на восточной границе самого удаленного участка территории Монгольской Народной Республики, японское командование рассчитывало и на естественные условия театра военных действий, которые были весьма благоприятны для них и неблагоприятны для советско-монгольских войск[40].

С 11 мая к востоку от реки Халхин-Гол начались стычки разведывательного характера, продолжавшиеся до 26 мая.

11 мая на монгольский пограничный пост на спорном участке совершил налет отряд японо-маньчжурской (баргутской) кавалерии численностью до 300 человек, поддержанный 5–7 бронемашинами. Нападение было совершено при поддержке авиации. В результате нападавшие сбили у Номон-Хан-Бурд-Обо пограничную заставу в 20 конных бойцов-цириков и вышли к восточному берегу реки Халхин-Гол.

Подобное нападение на монгольскую пограничную заставу западнее Дунгур-Обо повторилось 14 мая. Только на сей раз со стороны японцев начала действовать авиация, которая совершенно беспрепятственно сбросила на расположение заставы 52 бомбы.

С этого дня развернулись активные боевые действия японской авиации, проводившей разведывательные полеты и бомбометание. Монгольские пограничные заставы и посты подвергались пулеметному обстрелу с воздуха. Командование Квантунской армии стремилось заранее подготовить своих летчиков к действиям в районе военного конфликта, ознакомить их с местностью. Во главе японской авиации стоял опытный ас Моримото, успешно действовавший в китайском небе. Под его командованием наносились многократные удары по военным аэродромам на монгольской территории.

После такой разведки сил Монгольской Народно-революционной армии в восточной части страны японцы совершили настоящее вторжение на сопредельную территорию, у которого была своя предыстория. Еще в марте 1939 года японский Генеральный штаб направил в штаб Квантунской армии своих офицеров Тэрада и Хаттори из оперативного управления для планирования предстоящей операции (речь шла о районе реки Халхин-Гол).

В апреле командующий Квантунской армией генерал К. Уэда отдал приказ № 1488 о действиях войск в пограничной зоне — так называемые «Принципы разрешения пограничных конфликтов между Маньчжоу-Го и СССР». Выполнение его неизбежно вело к сознательному нарушению японскими и маньчжурскими военнослужащими (речь, естественно, шла не об отдельных лицах) советской и монгольской границ. Более того, подобные действия поощрялись.

Согласно этому приказу, командиры воинских частей и даже их подразделений Квантунской армии должны были сами (!) «в случаях, если граница не ясна» (четвертый параграф «Принципов») определять в местах своей дислокации, где проходит государственная граница. При этом командирам всех степеней давалось право атаковать любого противника, который якобы нарушил границу Маньчжоу-Го. Одновременно в приказе генерала К. Уэды командирам приграничных частей было рекомендовано «избегать ненужных конфликтов».

Появление приказа № 1488 сразу же вызвало всплеск нарушений границ Советского Союза и МНР японскими военнослужащими, которые при соприкосновении с пограничниками сопредельной стороны на «законном» основании пускали в ход оружие. Теперь многие нарушения советской границы выливались в вооруженные схватки. В приграничной полосе стали звучать не только винтовочные выстрелы, но и пулеметные очереди, и взрывы ручных гранат. Подобные действия японским вышестоящим командованием не только не пресекались, по даже поощрялись.

Командование Квантунской армии заранее продумало и обустроило театр предстоящих боевых действий на восточных границах Монголии. Строились новые казарменные и складские помещения. Спешно достраивалась железная дорога из Солуни на Халун-Аршан и далее на Ганьчжур. Новая железная дорога велась через Большой Хинган, а затем шла параллельно монгольско-маньчжурской границе. Эти пути позволяли осуществлять быструю переброску войск к границам МНР и советского Забайкалья.

После нападений с земли и с воздуха на монгольские пограничные заставы японский генерал-лейтенант Мититаро Камацубара, командир 23-й пехотной дивизии, 21 мая отдал подчиненным частям приказ «уничтожить войска Внешней Монголии в районе Номонхана», то есть в районе реки Халхин-Гол. Выполнение этого приказа японские войска начали в ночь на 28 мая. Речь шла уже не о рядовом нападении на монгольскую пограничную заставу.

В апреле на участке государственной границы в районе реки Халхин-Гол было относительно спокойно. В мае здесь произошло несколько стычек; среди монгольских пограничников имелись убитые. 14 мая 2 кавалерийских эскадрона японо-маньчжур вышли к берегу Халхин-Гола, оттеснив пограничников. На следующий день 5 японских бомбардировщиков нанесли удар по 7-й погранзаставе, разрушив ее постройки. Три цирика (монгольские солдаты. — Примеч. авт.) были убиты, а 25 человек получили ранения.

Получив приказание командования из Улан-Батора, части 6-й кавалерийской дивизии (2 полка, сводный кавалерийский дивизион, артиллерийский дивизион) выступили к горе Хамар-Даба. Вместе с монгольскими конниками к границе ушел и взвод разведки советских войск.

О последних событиях на монгольской государственной границе у реки Халхин-Гол было доложено и в Москву. 19 мая посла Японии господина Того пригласили на прием к народному комиссару иностранных дел В. М. Молотову, который от имени советского правительства сделал официальное заявление:

Посол Того сообщил в Токио о состоявшемся в здании на Кузнецком Мосту приеме и о всей серьезности дипломатической ситуации. Однако японское правительство не воспротивилось действиям командования Квантунской армии.

Советско-монгольские войска к этому времени для прикрытия границы выдвинули 6-ю кавалерийскую дивизию Монгольской Народно-революционной армии в составе 15, 17-го кавалерийских полков и сводного кавалерийского эскадрона, а также стрелково-пулеметный батальон 11-й танковой бригады, усиленный ротой бронемашин, саперной ротой и 76-мм батареей на механической тяге.

Части и подразделения, выделенные из 11-й танковой бригады, объединились под общим командованием командира стрелково-пулеметного батальона Быкова, по фамилии которого и назывался весь отряд.

По приказу командира 57-го особого корпуса командир сводного отряда старший лейтенант Быков выслал на восточный берег Халхин-Гола взвод разведки, который был 22 мая обстрелян японцами. Тогда монгольские части 6-й кавалерийской дивизии и советский сводный отряд, переправившись через реку, к 28 мая заняли оборонительную позицию в 10 километрах от государственной границы Монголии на ее Тамцак-Булакском выступе.

К 27 мая у государственной границы Монгольской Народной Республики в районе Номон-Хан-Бурд-Обо японцы сосредоточили уже значительную группу из состава 23-й пехотной дивизии и баргутской конницы под общим командованием командира 64-го пехотного полка 23-й пехотной дивизии Ямагато.

В группу входили: часть 64-го пехотного полка, разведывательный отряд 23-й дивизии под командованием подполковника Адзума, моторизованная рота под командованием капитана Ковано, 8-й кавалерийский полк и подразделения 1-го и 7-го кавалерийских полков баргутской конницы.

Советско-монгольские части расположились по обе стороны реки Хайластын-Гол: на правом фланге — 3-я рота стрелково-пулеметного батальона 11-й танковой бригады; в центре, в 8–9 км юго-западнее, западнее и северо-западнее Номон-Хан-Бурд-Обо, — сводный кавалерийский эскадрон, 17-й и 15-й полки 6-й кавалерийской дивизии; на левом фланге, в 8–9 км северо-западнее Номон-Хан-Бурд-Обо, — 2-я рота стрелково-пулеметного батальона 11-й танковой бригады. Части были вытянуты по фронту на 16–20 км.

1-я рота пулеметно-стрелкового батальона, саперная рота, 76-мм батарея, а также артиллерийский дивизион 6-й кавалерийской дивизии Монгольской Народно-революционной армии находились на западном берегу Халхин-Гола, около переправы.

Получив дополнительные сведения о сосредоточении японских войск на сопредельной стороне, штаб 57-го особого корпуса принял меры по усилению прикрытия государственной границы МНР в районе Тамцак-Булакского выступа. По тревоге была поднята 9-я мотоброневая бригада, которая походным маршем прибыла в город Тамцак-Булак. Ее передовые подразделения подошли в район боев к исходу дня 29 мая. Бригада прошла 700 километров пути по степи за 13 дней, что для броневой техники того времени было хорошим показателем. 17 мая из Улан-Батора вышла колонна машин 149-го стрелкового полка 36-й мотострелковой дивизии. Мотострелки проделали путь в 1060 километров за 11 дней.

Противник превосходил наши части по количеству штыков в 2,5 раза, в саблях — в 3,5 раза, по количеству орудий ПТО почти в 2 раза и по пулеметам в 1,3 раза; советско-монгольские войска имели превосходство над противником по орудиям полкового и дивизионного типа в 1,5 раза, по бронемашинам — в 5–6 раз.

На суше весь июнь боевых столкновений не происходило. Зато в небе шла настоящая воздушная война. Японская авиация, сосредоточенная на аэродромах близ города Хайлара, стремилась завоевать господство в воздухе.

57-й особый корпус имел в своем составе 100-ю авиационную бригаду, состоявшую из 70-го истребительного и 150-го бомбардировочного полков (38 истребителей И-15, И-16; 29 бомбардировщиков СБ). Но силы авиабригады несколько уступали противнику и численно, и по опытности летчиков.

Японская 2-я авиадивизия в начале конфликта располагалась на аэродромах в Хайларе и имела 25–30 истребителей Тип 96/Тип 97 и 40 бомбардировщиков: тяжелых — I-100 (Fiat BR-20), Тип 97; средних — Тип 96; легких — Тип 94, Тип 97.

Первое боевое столкновение в небе над Монголией произошло 22 мая над горой Хамар-Даба, когда пятерка советских истребителей столкнулась с пятеркой японских самолетов. Стороны потеряли в воздушном бою по одному самолету.

С разрастанием конфликта советскому командованию становится ясно, что для воздушного прикрытия наземных войск сил 100-й авиационной бригады явно недостаточно. В тот же день, 22 мая, на полевые аэродромы в районе Баин-Тумена перебрасывается из Забайкальского военного округа 22-й истребительный полк в составе 63 истребителей И-15 и И-16. Через несколько дней в Монголию прибыл 38-й бомбардировочный полк в составе 59 бомбардировщиков СБ.

Начинается настоящая воздушная война, имевшая целью захватить полное господство в монгольском небе. 27 мая советские летчики опять встретились с противником. Над горой Хамар-Даба 6 советских истребителей вступили в бой с 9 японскими самолетами, потеряв при этом сбитыми 2 самолета.

В тот же день у командования 57-го особого корпуса состоялся нелицеприятный разговор по прямому проводу с наркомом обороны маршалом К. Е. Ворошиловым, который высказал большое неудовлетворение Москвы потерями советской авиации.

На следующий день, когда начались бои на земле и японцев активно поддерживала их авиация, на перехват самолетов противника было приказано поднять в воздух 20 советских истребителей. Но из-за неисправностей удалось взлететь только трем. Все они были сбиты японцами.

Через два часа после этого боя 9 советских истребителей взлетели с аэродрома Тамцак-Булака, чтобы прикрыть переправу через Халхин-Гол. Здесь их встретили 18 японских самолетов. В завязавшемся ожесточенном воздушном бою 7 советских истребителей были сбиты и 2 повреждены. 5 летчиков погибли, остальным удалось благополучно приземлиться с парашютами.

За два дня воздушных боев потери советской авиации, в составе которой не оказалось летчиков с боевым опытом, исчислялись в 15 истребителей и 11 пилотов. Японская авиация потеряла всего одну машину. Такие потери оказались неожиданными и для неприятельского, и для советского командования. В Москве всерьез озаботились положением в монгольском небе.

28 мая командир 57-го особого стрелкового корпуса комкор Н. Ф. Фекленко в боевом донесении о ходе боев в районе реки Халхин-Гол доносил начальнику Генерального штаба РККА Б. М. Шапошникову следующее:

Меры были приняты самые радикальные. 29 мая из Москвы спецрейсом в Монголию вылетели три пассажирских самолета типа «Дуглас». На их борту находилось 48 опытнейших советских летчиков, прошедших боевую школу в небе Испании и Китая. Среди них было 22 Героя Советского Союза. Возглавлял группу отечественных асов заместитель командующего Военно-Воздушными Силами РККА комкор Я. В. Смушкевич. Через несколько дней «Дугласы» приземлились на аэродроме Тамцак-Булака.

Одновременно увеличивалась численность советской авиации в Монголии. На полевых аэродромах в районе Тамцак-Булака и Халхин-Гола расположилось уже 150 истребителей и 116 бомбардировщиков. Противная сторона имела в районе конфликта 125 истребителей и 140 бомбардировщиков. Теперь воздушные силы сторон стали примерно равными, хотя их наращивание продолжалось.

По приказу наркома обороны общее руководство авиацией в районе реки Халхин-Гол (72, 22-й и 56-й истребительно-авиационные полки, 150, 38-й и 56-й смешанные бомбардировочные полки) стало осуществляться штабом авиационной группы во главе с комкором Я. В. Смушкевичем.

В двадцатых числах июня в небе над Халхин-Голом начались упорные бои, в которых с каждой стороны участвовали уже по несколько десятков самолетов. 22 июня 105 советских истребителей столкнулись со 120 японскими.

Противнику пришлось удалиться в Маньчжоу-Го, потеряв 31 машину. Потери советской авиации в том гигантском воздушном бою составили 14 самолетов, погибли 11 летчиков, в том числе командир 22-го истребительного полка забайкальцев майор Н. Г. Глазыкин.

Воздушный бой 22 июня над Халхин-Голом получил громкую известность на Японских островах. Самолетную армаду Страны восходящего солнца возглавлял известный японский ас Такео Фукуда, чье имя не сходило со страниц мировой прессы во время войны в Китае. Однако в первые минуты воздушного боя в Монголии его сбил летчик-испытатель ВВС Виктор Рахов.

Такео сумел выброситься с парашютом из горящего самолета и приземлиться на монгольской территории. Японский летчик на земле пытался застрелиться, но был взят в плен. Оказавшись в плену, Фукуда Такео попросил показать ему летчика, который так мастерски вел самолет и сбил его. Когда подошел Рахов, японец отвесил ему большой поклон, приветствуя победителя. Впоследствии старший лейтенант В. Г. Рахов стал одним из самых известных асов боев на Халхин-Голе, сбив 8 японских самолетов лично и еще 6 — в группе. За воздушные победы ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Ожесточенные воздушные бои произошли 24 и 26 июня. Соотношение сил было равным — примерно по 50–60 самолетов с каждой стороны. Итогом этих двух воздушных боев стала утрата японцами 25 своих истребителей, которые были сбиты и от которых на монгольской земле остались только обломки.

Командование Квантунской армии, естественно, не могло примириться с кардинально изменившейся ситуацией в воздухе. Генерал-лейтенант Мориги, командовавший императорской авиацией в районе Халхин-Гола, подписал приказ, который гласил:

Однако случилось непредвиденное. Среди обломков одного из сбитых в небе Монголии японских самолетов был найден портфель со штабными документами, в числе которых оказалась и копия приказа генерал-лейтенанта Мориги. Советское командование приняло соответствующие меры по повышению боевой готовности своей авиации на монгольских «прифронтовых» аэродромах. Но этих мер, как показали дальнейшие события, оказалось недостаточно.

Удар по местам базирования советской авиации оказался хорошо продуманным. Ранним утром 27 июня над аэродромами 22-го истребительного полка забайкальцев в окрестностях Тамцак-Булака появилось 23 японских бомбардировщика, которых прикрывало 80 истребителей. Служба воздушного наблюдения и оповещения аэродромов «не сработала», и советские истребители смогли взлететь уже в ходе вражеского налета. Во время воздушного боя они потеряли 3 машины, тогда как противник лишился 5 самолетов.

Однако соседний 70-й истребительный полк понес значительные потери. Телефонные провода от постов воздушного наблюдения к аэродромам полка оказались перерезанными японскими диверсантами. Поэтому, когда над аэродромами появилось около 70 неприятельских истребителей, советские самолеты понесли серьезные потери — 16 машин. Они сбивались, как правило, при попытке взлететь с земли и вступить в бой, не набрав необходимой высоты. Здесь японская авиация потерь не имела.

Налет на наземные позиции советской авиации оказался последним успехом японских воздушных сил в небе Монголии. Когда 28 июня 15 вражеских бомбардировщиков решили повторить под прикрытием истребителей налет на советские аэродромы со стороны озера Буир-Нур, то получили отпор. Вовремя поднявшаяся в воздух советская авиация не позволила японцам даже приблизиться к своим аэродромам, хотя у противника многие пилоты за время войны в Китае получили право называться асами.

Всего в воздушных боях с 22 по 28 июня японские авиационные силы потеряли 90 самолетов. Потери советской авиации оказались гораздо меньшими — 38 машин. Японской авиации пришлось очистить монгольское небо.

Необъявленная воздушная война в небе Монголии стала поводом для Москвы сделать первое официальное сообщение о военных событиях на Халхин-Голе. 26 июня 1939 года по советскому радио прозвучали слова: «ТАСС уполномочен заявить…» Новости с берегов Халхин-Гола появились на страницах советских газет.

Японская сторона не делала большого секрета из того, что на границах Внешней Монголии и Маньчжоу-Го уже многие месяцы идут боевые столкновения войск Квантунской армии с советскими и монгольскими частями. Так, в прессе Японии стали регулярно появляться сводки о воздушных боях.

По поводу явно преувеличенных японской стороной своих успехов в воздушной войне американская газета «Нью-Йорк Геральд Трибьюн» писала: «Японцы, очевидно, выпив слишком много местной водки, приняли дроф на озере Буир-Нур за советские бомбардировщики».

Ожесточенные бои в воздухе с участием сотен самолетов с обеих сторон, понесенные потери, исчисляемые многими десятками крылатых машин, стали своеобразной прелюдией к главным событиям на реке Халхин-Гол. Они не замедлили начаться на суше.

События на монголо-маньчжурской границе приобретали явно опасный характер. Командир 57-го особого корпуса комкор Н. Ф. Фекленко не отвечал своей должности по причине незнания особенностей боевых действий в условиях степной, пустынной местности. Тогда-то и было решено усилить группировку советских войск в районе пограничного конфликта на Халхин-Голе и направить туда хорошо подготовленного, решительного командира, способного на месте разобраться в сложившейся обстановке. Этот вопрос подняли нарком обороны маршал К. Е. Ворошилов и начальник Генерального штаба РККА Б. М. Шапошников.

Выбор пал на заместителя командующего Белорусским особым военным округом по кавалерии комдива Георгия Константиновича Жукова, будущего самого прославленного советского полководца в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. Такое предложение сделал начальник оперативного отделения Генерального штаба М. В. Захаров, будущий Маршал Советского Союза, который хорошо знал Жукова как незаурядную личность. И. В. Сталин одобрил такое назначение.

Жуков к тому времени уже зарекомендовал себя как весьма способный, смелый, творческий и нестандартно мыслящий военачальник. Участник Первой мировой (в которой он стал дважды георгиевским кавалером) и Гражданской войн успел к тому времени покомандовать 3-м и 6-м кавалерийскими корпусами. В Белорусском особом военном округе он отвечал за боевую подготовку кавалерийских дивизий и отдельных танковых бригад, то есть тех родов войск, которые действовали в районе конфликта на реке Халхин-Гол.

Вскоре после прибытия Г. К. Жукова в район военного конфликта ему было приказано вступить в непосредственное командование сосредоточенными там советскими войсками. Он убедился в том, что командование 57-м отдельным корпусом всей полнотой оперативной обстановки не владеет. Разобравшись на месте с военной обстановкой, Жуков доложил в Москву свои соображения. Он предложил следующий план боевых действий: ведение активной обороны на плацдарме за Халхин-Голом и подготовка сильного контрудара по противостоящей группировке японской Квантунской армии.

Через день из Москвы пришел ответ: руководство Наркомата обороны и Генеральный штаб РККА соглашались с предложениями комдива Г. К. Жукова. Комкор Н. Ф. Фекленко отзывался в Москву, а Жуков назначался на его место. По Транссибирской железнодорожной магистрали началась переброска советских войск к Улан-Удэ. Оттуда войска входили на территорию Монголии походным порядком.

Было создано объединенное советско-монгольское командование. Монгольскую Народно-революционную армию в нем представлял маршал Монгольской Народной Республики Хорлогийн Чойбалсан.

В качестве командующего фронтовой группой, которой было поручено координировать действия советских войск на Дальнем Востоке и частей Монгольской Народно-революционной армии, из Читы в район реки Халхин-Гол прибыл командарм Г. М. Штерн, один из героев Хасанских событий. Его боевое сотрудничество, как старшего по званию, с Жуковым оказалось на редкость плодотворным.

Комкор Г. К. Жуков (он был назначен специальным приказом наркома обороны К. Е. Ворошиловым командиром 57-го особого корпуса вместо Н. Ф. Фекленко) блестяще справился с поставленной задачей. Исходя из того, что противник будет стремиться использовать имеющиеся у него преимущества и попытается уничтожить советско-монгольские войска на восточном берегу Халхин-Гола, Жуков счел целесообразным перейти к активной обороне. Он решил, прочно удерживая позиции на восточном берегу Широкой, но мелководной степной реки, подготовить сильный контрудар по противостоящим японским войскам. Но для этого требовалось предварительно усилить группировку советских войск в районе пограничного конфликта.

«Главные трудности были связаны с вопросами материально-технического обеспечения войск, — писал в своих мемуарах „Воспоминания и размышления“ маршал Г. К. Жуков. — Нам приходилось подвозить все, что нужно для боя и жизни войск, за 650–700 километров… В преодолении этих трудностей нам хорошо помог Военный совет Забайкальского военного округа и генерал-полковник Штерн со своим аппаратом».

Меры, принятые комкором Г. К. Жуковым, оказались исключительно своевременными. Японцы, со своей стороны, сумели за это же время подтянуть к восточным границам Монголии значительные подкрепления. Все это время их авиация не прекращала своих налетов на сопредельную сторону.

Вместе с Жуковым в Монголию прибыла группа военачальников, в том числе и комбриг М. А. Богданов, который стал начальником корпусного штаба. Непосредственным помощником Жукова по командованию монгольской кавалерией стал корпусной комиссар Ж. Лхагвасурэн.

К началу июля японцы подтянули к району боевых действий следующие войска: всю 23-ю пехотную дивизию в составе 64, 71, 72-го пехотных полков и 23-го кавалерийского полка, 7-ю пехотную дивизию в составе 26-го и части 28-го пехотного полка, 3-й и 4-й танковые полки, Хинганскую кавалерийскую дивизию (4, 5-й и 12-й кавалерийские полки), остатки 1-го и 7-го кавалерийских полков и весь 8-й кавалерийский полк баргутской конницы, 1-й отдельный и 7-й тяжелый артиллерийские полки, до двух дивизионов зенитной артиллерии, несколько батарей малокалиберной и горной артиллерии и свыше 250 самолетов.

Японские танковые полки были объединены в составе механизированной бригады под общим командованием генерал-лейтенанта Ясуоки. 3-м полком средних танков командовал полковник Йошимару, а 4-м полком легких танков командовал полковник Тамада.

3-й танковый полк насчитывал 376 человек личного состава и имел следующую материальную часть: 26 средних танков Тип 89 «Отсу», организованных в 2 линейные роты, 4 новейших средних танка Тип 97 «Чи-ха», 7 легких пулеметных танкеток Тип 94 «ТК» и 4 легких танка Тип 97 «Ке-те».

4-й танковый полк насчитывал 565 офицеров и рядовых (из них 128 человек приходилось на подразделения инженерного обеспечения) и имел в своем составе следующие типы танков: 35 легких Тип 95 «Ха-го», организованных в 3 линейные и одну резервную роты, 8 устаревших средних танков Тип 89 «Ко» и 3 легкие танкетки Тип 94 «ТК».

Советско-монгольские части к этому времени занимали оборону на восточном берегу Халхин-Гола, в 5–6 км восточнее реки.

Здесь были расположены следующие части: южнее реки Хайластын-Гол — стрелково-пулеметный батальон 11-й танковой бригады, севернее — 149-й стрелковый полк (без одного батальона) и 9-я мотоброневая бригада. Левый фланг по западному берегу Халхин-Гола прикрывала 6-я кавалерийская дивизия Монгольской Народно-революционной армии, а на правом фланге в районе горы Хере-Ула сосредоточивалась 8-я кавалерийская дивизия Монгольской Народно-революционной армии.

Активные действия японской авиации за период с 22 по 27 июня указывали на то, что японцы намереваются повторить наступление в более крупном масштабе. Поэтому наше командование решило: прочно удерживая плацдарм на восточном берегу Халхин-Гола, подготовить сильный контрудар из глубины. С этой целью в ночь на 2 июля из Тамцак-Булака в район озер, 25–30 км западнее горы Хамар-Даба, был переброшен подвижной резерв в составе 11-й танковой бригады, 7-й мотоброневой бригады и 24-го мотострелкового полка.

Противник превосходил нас в пехоте и артиллерии в 2 раза, в коннице и противотанковых орудиях — в 4 раза. Наши войска имели превосходство в танках и бронемашинах более чем в 3 раза.

В основе плана июльской операции японского командования лежала идея майского наступления, то есть стремление окружить и уничтожить советско-монгольские войска, действовавшие на восточном берегу Халхин-Гола. Главный удар, так же как и в мае, противник намерен был нанести своим правым флангом.

Организационно японская группировка состояла из двух ударных войсковых групп под командованием генералов Ясуоки и Кобаяси.

Общее руководство японской группировкой осуществлял бывший военный атташе Японии в Москве в 1927 году генерал-лейтенант Камацубара. Он считался большим специалистом по неприятельской Красной армии. В помощники ему были присланы командующие авиацией и артиллерией Квантунской армии. Камацубара был настолько уверен в успехе предстоящей наступательной операции, что в приказе специально оговорил, что его штаб будет двигаться в составе главных сил на гору Баин-Цаган.

К этому времени штабом Квантунской армии был разработан план новой пограничной операции под наименованием «Второй период номонханского инцидента». Он по своему содержанию был идентичен неудачной майской операции: создание сильной ударной группировки на правом фланге в целях окружения и уничтожения войск противника на восточном берегу реки Халхин-Гол. Однако на сей раз задача ставилась гораздо шире.

Под командованием генерал-лейтенанта Камацубары находилась группировка японских войск численностью в 38 тысяч человек. Штаб располагался в Джанджин-Сумэ. Приказ Камацубары № 105 от 15 часов 30 июня 1939 года гласил:

Для осуществления этого плана ударная группа в составе 71, 72-го и 26-го пехотных полков с приданной артиллерией под общим командованием генерал-майора Кобаяси должна была сосредоточиться в районе к югу от озера Яньху и в ночь на 3 июля перейти в наступление в направлении горы Баин-Цаган. Переправившись через Халхин-Гол у горы Баин-Цаган, группа Кобаяси имела целью нанести удар с северо-востока на юг, чтобы отрезать пути отхода советско-монгольским частям на запад.

26-й пехотный полк, посаженный на автомашины, получил задачу действовать на заходящем фланге ударной группы и не допускать подхода наших резервов, а в случае отхода советско-монгольских войск преследовать их. Переправу и продвижение ударной группы должен был обеспечить 23-й инженерный полк.

Второй группе в составе 64-го пехотного полка, части 28-го пехотного полка, 3-го и 4-го танковых полков, Хинганской кавалерийской дивизии под общим командованием генерал-лейтенанта Ясуоки надлежало:

а) в течение 1 и 2 июля обеспечить фланговый марш и сосредоточение к переправам ударной группы;

б) 3 июля перейти в решительное наступление, охватывая фланги советско-монгольской группировки на восточном берегу Халхин-Гола.

В резерв были выделены один батальон 64-го пехотного полка, 23-й кавалерийский полк и батарея.

Согласно разработанному плану, 2 июля японцы перешли в наступление. За день до начала наступательной операции японская авиация прекратила свои полеты. Но это не ввело в заблуждение советские войска на переднем крае, а, наоборот, насторожило их. Под вечер, когда спала дневная жара, японская артиллерия открыла сильный огонь по позициям противника. Имея целью обеспечить сосредоточение и переправу ударной группы генерал-майора Кобаяси, пехотные и танковые части правого фланга группы генерал-лейтенанта Ясуоки начали наступление первыми. Уже вечером 2 июля противник ввел в действие до 80 танков. В завязавшемся бою японцам удалось сбить боевое охранение 149-го стрелкового полка и 9-й мотоброневой бригады и к исходу 2 июля оттеснить на юго-запад левый фланг советско-монгольских частей. При этом части противника вклинились в наш боевой порядок, а танки проникли до наших артиллерийских позиций. Метким огнем прямой наводкой советские артиллеристы отбили танковую атаку японцев. Противник потерял до 30 машин. Из числа экипажей этих машин советские воины захватили в плен 11 японских танкистов, а остальных уничтожили.

3 июля в 2 часа ударная группа Кобаяси, подойдя скрытно к Халхин-Голу, начала переправу. Закончив ее между 7 и 8 часами, японцы стали быстро продвигаться к горе Баин-Цаган.

Между тем командование советско-монгольских войск, не имея еще сведений о начавшейся у Баин-Цаган переправе японцев, но уже получив данные о переходе в наступление пехоты и танков противника против 149-го стрелкового полка и 9-й мотоброневой бригады, отдало приказ:

— 6-й кавалерийской дивизии Монгольской Народно-революционной армии перейти к «Развалинам» и выдвинуть 15-й кавалерийский полк на восточный берег Халхин-Гола для обеспечения левого фланга 9-й мотоброневой бригады;

— 11-й танковой бригаде выйти в район 6 км юго-западнее «Развалин» и быть готовой нанести фланговый удар с севера по наступающему противнику;

— 7-й мотоброневой бригаде выйти к отметке 752 (12 км северо-западнее горы Хамар-Даба) в целях сковывания противника с фронта.

24-й мотострелковый полк получил задачу выйти в район озера Хуху-Усу-Нур для нанесения удара с запада.

Таким образом, резерв советско-монгольских войск, сосредоточиваемый для нанесения флангового удара по наступающей группе генерал-лейтенанта Ясуоки, фактически выходил навстречу ударной группе Кобаяси.

Около 5 часов 3 июля 15-й кавалерийский полк подошел к переправам, чтобы переправиться на восточный берег Халхин-Гола, но наткнулся на японцев и вступил с ними в бой. Под давлением превосходящих сил противника он вынужден был отойти на северо-запад.

Переправившись через реку, противник в 8 часов 3 июля занял гору Баин-Цаган и стал продвигаться на юг по западному берегу Халхин-Гола.

Японцы сразу же начали укреплять берег фортификационными сооружениями и сосредоточивать здесь свои главные силы. Саперы строили блиндажи, а пехотинцы рыли одиночные круглые окопы. По крутым склонам на вершину горы втаскивались противотанковые и дивизионные пушки.

Около 9 часов передовые части японцев были атакованы 2-м танковым батальоном, следовавшим в авангарде 11-й танковой бригады, которая двигалась в назначенный ей район.

Положение для оборонявшихся складывалось критическое, но на выручку поспешил заблаговременно созданный Г. К. Жуковым подвижный резерв. Не давая противнику времени на организацию дальнейших наступательных действий, Жуков со всей решительностью, не дожидаясь подхода стрелкового полка сопровождения (мотопехоты), бросил в бой прямо с марша находившуюся в резерве 11-ю танковую бригаду комбрига М. П. Яковлева, которую поддержал монгольский бронедевизион, оснащенный бронеавтомобилями БА-6 с 45-мм пушками.

Принимая такое рискованное волевое решение, Жуков разошелся во мнениях с командармом Г. М. Штерном. Тот, исходя из положений боевого устава РККА, считал, что танки на укрепленные полевые позиции неприятеля без поддержки пехоты посылать нельзя, и требовал дождаться подхода стрелкового полка сопровождения. Однако Жуков настоял на своем, и впоследствии Штерн признал, что в той ситуации принятое решение оказалось единственно возможным.

Получив первый удар и узнав о встречном движении сильной бронетанковой группы советско-монгольских войск, противник решил закрепиться в районе горы Баин-Цаган, используя против наших танков и бронемашин свою противотанковую артиллерию.

Когда командованию советско-монгольских войск стало известно о переправе японцев в районе Баин-Цаган, оно решило немедленно атаковать противника, окружить его и уничтожить. Для этого 2-му батальону 11-й танковой бригады и бронедивизиону 8-й кавалерийской дивизии (18 бронеавтомобилей БА-6) приказывалось активными действиями связать противника с фронта и не допустить его продвижения на юг, главным силам 11-й танковой бригады нанести удар с севера, 24-му мотострелковому полку — с северо-запада, 7-й мотоброневой бригаде, подходившей позднее, — с юга.

Стремительный удар танкистов, поддержанный огнем всей имеющейся артиллерии, поставленной на прямую наводку, и ударами советской авиации, ошеломил противника. Завязались жаркие воздушные схватки. В отдельные моменты в небе над горой Баин-Цаган находилось до 300 самолетов воюющих сторон. Японцы, не успевшие после переправы через Халхин-Гол развернуться в организованные боевые порядки, не смогли противостоять дерзкой атаке танковой бригады. Вскоре танкистов поддержали подошедшие батальоны 24-го мотострелкового полка и 7-й мотоброневой бригады, имевшей в своем составе 154 БА-6, БА-10, ФАИ.

Выполняя приказ командования, главные силы 11-й танковой бригады совместно с бронедивизионом 8-й кавалерийской дивизии Монгольской Народно-революционной армии около 11 часов 3 июля развернулись и с хода атаковали японцев: 1-й батальон 11-й танковой бригады, охватывая гору Баин-Цаган с северо-запада, атаковал противника во фланг и в тыл, а 3-й батальон этой бригады и бронедивизион 6-й кавалерийской дивизии (18 БА-6) атаковали с запада, зажав таким образом неприятеля в стальное танковое полукольцо.

Маршал Советского Союза Г. К. Жуков в своих «Воспоминаниях и размышлениях» писал о том бое:

Японский солдат Накамура так описал в своем походном дневнике бой 3 июля у подножия горы Баин-Цаган:

Противник оказался окруженным в районе горы Баин-Цаган с северо-запада, запада и юга. С востока протекала река.

Сумев быстро укрепиться на горе Баин-Цаган и организовав противотанковую оборону, японцы оказывали упорное сопротивление. Бой длился весь день 3 июля.

В конце дня, около 19 часов, наши войска предприняли одновременную атаку с трех сторон. Однако противнику удалось отразить ее. Бой продолжался и ночью.

Начавшиеся трехдневные бои за обладание горой Баин-Цаган оказались бескомпромиссными. С обеих сторон в них участвовало до 400 танков и бронемашин, более 800 артиллерийских орудий, сотни самолетов. Особенно отличились 149-й и 24-й стрелковые полки под командованием майора И. М. Ремизова (ему посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза) и И. И. Федюнинского. Японцы постоянно атаковали, стремясь вернуть себе инициативу в боях, но комкор Г. К. Жуков и начальник штаба 57-го отдельного корпуса комдив М. А. Богданов быстро реагировали на малейшее изменение обстановки на берегах Халхин-Гола.

Поскольку наступавшие японские войска имели заметное численное превосходство, к ночи 3 июля советские войска отошли к Халхин-Голу, сократив свой плацдарм к востоку от ее берега. Однако ударная группировка японцев под командованием генерал-лейтенанта Ясуоки со своей задачей не справилась.

4 июля враг сам пытался перейти в контратаку. В то же время его авиация большими группами стремилась нанести удар с воздуха, чтобы деморализовать советско-монгольские войска. Но наши летчики преградили путь вражеской авиации и в развернувшемся воздушном бою обратили ее в бегство. Встреченная ураганным огнем артиллерии контратака противника захлебнулась.

Вечером 4 июля наши части предприняли третью общую атаку по всему фронту. Ожесточенный бой затянулся на всю ночь. Напрягая последние усилия, японцы стремились во что бы то ни стало удержать в своих руках гору Баин-Цаган.

К вечеру 4 июля японские войска удерживали только вершину Баин-Цаган — узкую полоску местности в 5 километров длиной и 2 километра шириной. На этом участке были сосредоточены все силы японцев, которые переправились на западный берег Халхин-Гола. Бои на Баин-Цаган не утихали весь вечер и всю ночь.

К 3 часам 5 июля сопротивление врага было наконец сломлено. Не выдержав натиска советско-монгольских частей, в особенности наших танков, противник в беспорядке устремился на восточный берег Халхин-Гола. Единственный понтонный мост, наведенный японцами для переправы, был ими же преждевременно взорван.

Охваченные паникой японские солдаты и офицеры бросались прямо в воду и тонули на глазах наших танкистов.

Только болотистые берега и глубокое русло Халхин-Гола помешали нашим танкам и бронемашинам переправиться на восточный берег реки. Остатки японцев на западном берегу были уничтожены в рукопашной схватке. В районе горы Баин-Цаган противник потерял тысячи солдат и офицеров, а также огромное количество вооружения и боевой техники. Наши летчики сбили за время боев в районе Баин-Цаган 45 японских самолетов.

Таким образом, японцы, стремясь глубоким маневром в обход окружить и уничтожить советско-монгольские части, сами попали в окружение, которое закончилось разгромом их главной группировки. Боевые действия советско-монгольских войск в районе Баин-Цаган являются блестящим примером активной обороны наших войск, завершившейся решительным поражением ударной группировки врага. Основную роль в разгроме противника сыграли танки и бронемашины. Опыт боев показал, что эти быстро подвижные средства, сочетая в себе маневренность и ударную силу, могут быть с не меньшим эффектом использованы не только в наступлении, но и в обороне. Необходимыми условиям для этого являются правильная постановка боевых задач, соответствующая боевым свойствам этого оружия, умелое управление бронетанковыми соединениями со стороны общевойсковых и танковых начальников, четкая и правильная организация взаимодействия с другими родами войск.

В результате неординарных боевых решений военачальника Г. К. Жукова японские войска у горы Баин-Цаган оказались наголову разгромленными и к утру 5 июля их сопротивление оказалось сломленным. На горных склонах погибло более 10 тысяч неприятельских солдат и офицеров. Остатки японских войск в беспорядке и панике бежали на противоположный берег реки. Они потеряли почти все свои танки и большую часть артиллерии.

Трехдневные бои на берегах Халхин-Гола японские войска вели под командованием «специалиста по Красной армии» генерал-лейтенанта Мититаро Камацубары. Как уже упоминалось, в свое время он был военным атташе посольства Страны восходящего солнца в Москве. Его «отъезд» с поля боя под Баин-Цаган описывает в своем армейском дневнике старший унтер-офицер его штаба Отани:

Японское командование не сумело использовать свои танки для маневра. Оно направило их в группу, которая выполняла, по существу, задачу сковывания наших войск на восточном берегу Халхин-Гола, и тем самым лишило свою ударную группировку необходимых быстроподвижных и ударпых средств.

Как позже отмечал Г. К. Жуков, после сражения за высоту Баин-Цаган японские войска «…больше не рискнули переправляться на западный берег реки Халхин-Гол». Все последующие действия пограничного конфликта проходили на восточном речном берегу.

В Генеральном штабе РККА был сделан обстоятельный (на основе боевых донесений с мест событий) разбор боев с 5 по 9 июля. В телеграмме Ворошилова и Шапошникова командующему группировкой среди прочего подчеркивалось:

После поражения в районе горы Баин-Цаган японцы, пополнив и перегруппировав свои силы, готовились к новым наступательным действиям. Однако они не отваживались более на глубокий маневр в обход, связанный с форсированием реки.

Поставив перед собой ограниченную задачу — лишить советско-монгольские войска выгодного плацдарма на восточном берегу реки Халхин-Гол, противник пытался фронтальными атаками отбросить наши части на западный берег. В ночь на 7 июля на участке 149-го стрелкового полка японцы предприняли первую атаку. Удар противника оказался неожиданным, и подразделения полка были потеснены к Халхин-Голу. С наступлением рассвета японцы прочно закрепились в районе одной из высот, расположенной в 3–4 км от реки. В бою 8 июля здесь погиб отважный командир 149-го стрелкового полка майор Ремизов. За мужество и геройство, проявленные в боях с японскими захватчиками, советское правительство присвоило посмертно майору Ремизову звание Героя Советского Союза, а высота, на которой находился его командный пункт, была названа его именем.

Ночные атаки японцев на разных участках расположения наших войск повторялись до 11 июля, но все они были отбиты, и враг сколько-нибудь существенных успехов не добился.

11 июля японцы предприняли наступление уже всеми своими силами, направляя главный удар на высоту Ремизова.

Имея значительное численное превосходство над нашими частями, противник захватил эту высоту, но его дальнейшее продвижение было остановлено героическим сопротивлением советско-монгольских войск. Только одна рота японцев, имея целью прорваться к переправе через Халхин-Гол, вклинилась в нашу оборону и пыталась закрепиться на одном из песчаных барханов. Совместной атакой пехоты и танков 11-й танковой бригады эта группа была уничтожена. В этом бою геройской смертью погиб командир 11-й танковой бригады Герой Советского Союза комбриг Яковлев, лично возглавивший атаку пехоты и танков.

13 июля наступило затишье, которое продолжалось до 23 июля. В это время японцы готовили новое, более крупное наступление. Заранее, узнав об этой подготовке, наше командование приняло меры для отражения вражеского наступления. Еще 12 июля оно усилило новыми частями советско-монгольские войска, находившиеся на восточном берегу Халхин-Гола. Туда были подтянуты 24-й мотострелковый полк полковника Федюнинского и 5-я стрелково-пулеметная бригада.

Рано утром 23 июля японцы начали сильную артиллерийскую подготовку, обстреливая передний край нашей обороны и районы артиллерийских позиций. Наша артиллерия молчала, не выдавая своей группировки. В 9 часов на южном участке противник перешел в атаку, стремясь сбить наши части и прорваться к переправе. В это же время на северном участке японцы все еще продолжали артиллерийскую подготовку и начали здесь атаку на 1,5 часа позднее. Отсутствие одновременности атаки на всем фронте дало возможность нашей артиллерии искусным огневым маневром отбить наступление японцев сначала на южном участке, а затем и на северном.

23–24 июля противник еще несколько раз пытался то на северном, то на южном участках атаковать позиции советско-монгольских войск, но каждый раз мощным артиллерийским огнем он отбрасывался с большими для него потерями. В то же время наша авиация встречала за 20–30 км от линии фронта резервы японцев, подбрасываемые на автомашинах, и сильными штурмовыми ударами рассеивала их, не давая возможности ввести их в бой. После нескольких бесплодных атак, закончившихся большими потерями, японцы 25 июля прекратили наступательные действия и перешли к обороне. Значительной силы в этот период достигли воздушные бои. Чтобы завоевать господство в воздухе, японское командование перебросило к Халхин-Голу своих лучших летчиков из Китая, но не добилось успеха. Советские летчики наносили врагу сокрушительные удары. Только за период с 23 июля по 4 августа было сбито 116 самолетов и 1 аэростат-корректировщик противника.

В июле советско-монгольские войска уступали по своей численности японским, в особенности в пехоте, поэтому им приходилось вести бои в весьма тяжелых условиях. Между отдельными частями и подразделениями имелись промежутки в 1–2 км, которые прикрывались лишь слабыми заслонами. В эти промежутки японцы направляли свои удары во время частых ночных атак. Чтобы парировать удары противника, приходилось быстро перебрасывать отдельные подразделения с одного участка на другой, иногда на значительное расстояние, и с хода бросать их в бой.

Несмотря на все трудности, наши части справились со своей задачей. Они не пустили японцев к Халхин-Голу и удержали плацдарм на восточном берегу реки, обеспечив тем самым выгодный рубеж развертывания для последующего решающего наступления советско-монгольских войск.

Пролог необъявленной войны на Халхин-Голе сложился в пользу союзных советско-монгольских войск. В ходе июльских боев им удалось удержать свои позиции в восточной части Монголии. Однако японские войска продолжали оставаться на территории этого государства и готовились к новым операциям. Таким образом, очаг военной напряженности на Халхин-Голе продолжал сохраняться. Чтобы ликвидировать пограничный конфликт и восстановить государственную границу Монголии, требовались кардинальные меры.

В процессе июльских боев советско-монгольская группировка (ее структура, состав и органы управления) динамично реорганизовывалась.

Действовавший в районе Халхин-Гола 57-й особый корпус был развернут в 1-ю армейскую (фронтовую) группу, а Г. К. Жуков назначается ее командующим. В соответствии с постановлением Главного военного совета РККА был учрежден Военный совет армейской группы в составе командующего комкора Г. К. Жукова, дивизионного комиссара М. С. Никишева и начальника штаба комбрига М. А. Богданова.

В восточную часть Монголии прибыли новые советские войска, в том числе 82-я стрелковая дивизия. Сформированная в спешке на Урале, она оказалась совершенно неподготовленной к ведению боевых действий. Многие ее солдаты никогда не держали в руках оружия. Красноармейцев пришлось в короткий срок обучать стрелять из винтовок, окапываться, бросать гранаты, ходить в атаку, действовать штыком.

В донесении от 16 июля 1939 года начальнику Политуправления РККА о морально-политическом состоянии личного состава 82-й стрелковой дивизии говорилось следующее:

Эта телеграмма свидетельствовала о том, какими мерами, вплоть до расстрелов перед строем, наводился порядок в тех воинских частях, которые отступали перед японцами.

Армейская группировка советских войск в Монголии получила необходимое усиление. Из Московского военного округа прибыла 37-я танковая бригада, имевшая на вооружении танки БТ-7. На территории Забайкальского военного округа была проведена частичная мобилизация и сформированы 114-я и 93-я стрелковые дивизии…

Из Москвы в 1-ю армейскую группу прибыла помощь иного рода. По линии НКВД товарищу И. В. Сталину было доложено, что в Монголии «предательство» и что комдив Жуков «преднамеренно» бросил в бой танковую бригаду без разведки и пехотного сопровождения. Для расследования всего этого в Монголию была послана следственная комиссия во главе с заместителем наркома обороны командармом 1-го ранга Г. И. Куликом.

Прибыв на место боев, Кулик стал вмешиваться в оперативные дела 1-й армейской группы и приказы ее командующего Г. К. Жукова. Это привело к тому, что 15 июля нарком обороны СССР объявил в телеграмме своему заместителю выговор и отозвал его в Москву. В телеграмме говорилось:

Затем на Халхин-Гол отправляется печально известный своими репрессивными «разгонами» на Хасане начальник Главного политического управления РККА комиссар 1-го ранга Мехлис. Он имел персональное поручение главного творца сталинских репрессий небезызвестного Л. П. Берии «проверить этого человека», то есть комдива Жукова.

А тем временем обстановка в районе Халхин-Гола вновь обострилась. Оправившись от шокового состояния, японцы вновь начали активные действия. Желая вознаградить себя за неудачу, они ночью 8 июля повели наступление крупными силами на восточном берегу Халхин-Гола против позиции советского 149-го стрелкового полка и батальона стрелково-пулеметной бригады. Полковое командование находилось после одержанной убедительной победы на горе Баин-Цаган в состоянии «успокоенности и отсутствия бдительности».

Ночная атака была настолько неожиданной и сильной, что 149-му стрелковому полку, хорошо зарекомендовавшему себя в предшествующих боях, пришлось несколько отойти назад. До реки оставалось 3–4 километра. Но при этом ночном отступлении оказались брошенными одна артиллерийская батарея, взвод противотанковых орудий и несколько пулеметов. Нервозность оборонявшихся в ходе ночного боя оказалась настолько сильной, что отдельные стрелковые роты в темноте открывали огонь друг по другу.

В течение нескольких дней японцы с наступлением темноты проводили свои внезапные атаки. 11 июля они предприняли наступление на высоту, которая носила имя погибшего майора Ремизова (командира 149-го полка), и овладели ею. Контратаку танков и пехоты возглавил командир 11-й танковой бригады комбриг М. П. Яковлев, который погиб в том бою от пули вражеского снайпера. Японцы были выбиты с высоты и отброшены на исходные позиции. Советское командование отвело свои войска на западный берег реки, но по приказу из Москвы снова перебросило 2 стрелковых полка на восточный берег. Линия обороны здесь была полностью восстановлена.

С 13 по 23 июля в боевых действиях наступило временное затишье — стороны собирались с силами. Японцы прекратили свои ночные атаки и перешли к обороне. Десятидневное затишье на Халхин-Голе позволило противоборствующим сторонам заметно усилиться.

Комкор Г. К. Жуков принимал самые срочные меры для укрепления плацдарма на восточном берегу Халхин-Гола. Его требовалось удержать во что бы то ни стало для проведения задуманной наступательной операции. Туда был подтянут 24-й мотострелковый полк И. И. Федюнинского и 5-я стрелково-пулеметная бригада. Возводились полевые укрепления, велась разведка противника. Его наступление большими силами не заставило себя долго ждать.

С 23 июля японцы, проведя артиллерийскую подготовку, повели бой за правобережный плацдарм советско-монгольских войск. Однако пробиться к берегу Халхин-Гола атакующим за 2 дня боев так и не удалось и им пришлось с большими потерями отойти на исходные позиции. Оборонявшимся удалось сохранить за собой выгодный рубеж для готовящегося наступления.

Одновременно проходили упорные воздушные бои. С 21 по 26 июля японская авиация потеряла 67 самолетов, советская — 20 машин. Такое соотношение стало возможно во многом благодаря изучению тактики ведения боя вражеских асов, возросшему мастерству и взаимовыручке советских летчиков-истребителей.

Во время боев на Халхин-Голе советским войскам пришлось столкнуться не только с регулярными японскими войсками из состава Квантунской армии. Противная сторона производила массовый заброс на сопредельную сторону групп и одиночек диверсантов и лазутчиков. Все они прошли специальный курс обучения. Степная граница огромной протяженности со стороны МНР охранялась немногочисленными конными пограничными дозорами и особой сложности для перехода на любую сторону не представляла.

Для того чтобы надежно прикрыть восточную границу Монголии, из Забайкальского военного округа был переброшен сводный батальон советских пограничников под командованием майора А. Булыги, начальника штаба Кяхтинского пограничного отряда. Только за вторую половину июля бойцы батальона задержали 160 подозрительных лиц, из которых несколько десятков были уличены в шпионских намерениях. Пограничникам Булыги была поручена и охрана переправ через реку Халхин-Гол…

В штабе армейской группы усиленно шла разработка наступательной операции. Вносились предложения о переносе боевых действий на маньчжурскую территорию. Такие предложения высказывались и в Генеральном штабе РККА. Однако И. В. Сталин категорически отверг такие предложения. Маршал Советского Союза М. В. Захаров вспоминал одно из сталинских высказываний по этому поводу:

После неудачных попыток разгромить советско-монгольские части в мае и июле японское командование решило временно прекратить наступательные действия и закрепиться на линии песчаных бугров и сопок, в 5–6 км к востоку от Халхин-Гола. Но, создавая прочную систему обороны, японцы в то же время готовились к новым активным боевым действиям, по-прежнему преследуя цель полностью овладеть восточным берегом реки. Перед советско-монгольским командованием встала задача подготовить и провести решительную наступательную операцию в целях полного уничтожения японских захватчиков, нарушивших государственную границу Монгольской Народной Республики.

Как показали предыдущие бои, наличных на фронте сил и средств было недостаточно, чтобы провести такую операцию, поэтому из глубины страны были подведены свежие соединения и части: 82-я и 57-я стрелковые дивизии, один полк 152-й стрелковой дивизии, 6-я танковая бригада (до 150 танков БТ-7), 126-й артиллерийский полк, 85-й зенитно-артиллерийский полк, части связи, отдельные танковые роты, 212-я авиадесантная бригада и другие средства усиления.

Все эти войска требовалось сосредоточить, обеспечив переброску их от конечной выгрузочной станции Борзя к району боевых действий. Нужно было также основательно подготовить их к ведению боевых действий в особых условиях и ознакомить с тактикой японской армии.

Для сосредоточения новых частей широко применялись комбинированные марши. Использовался автотранспорт, с помощью которого было перевезено до 18 тысяч человек, для чего потребовалось 720 машин.

В боевой подготовке главное внимание обращалось на изучение приемов ближнего боя, штыковых атак, владение ручными гранатами, на действия в ночных условиях, маскировку и самоокапывание. Все занятия проводились совместно с танками и артиллерией.

Из всех войск, как уже упоминалось ранее, сосредоточенных у Халхин-Гола, 19 июля 1939 года была создана 1-я армейская группа с Военным советом во главе. Командование группой возглавил комкор Г. К. Жуков. Военный совет разработал специальный план подготовки операции.

План предусматривал следующие вопросы: сосредоточение и перегруппировку войск, переправу частей через Халхин-Гол и занятие исходного положения, действия войск при выходе на исходное положение, организацию взаимодействия, подготовку военно-воздушных сил.

Под руководством Г. К. Жукова был разработан не только план предстоящей наступательной операции, но и детальный план оперативно-тактического обмана противника. Все передвижения войск в прифронтовой полосе производились только в темное время суток. Это позволило свести эффективность авиационной разведки противника к минимуму. Категорически запрещалось вводить войска в исходные для наступления районы. Командный состав, проводивший рекогносцировки на местности, должен был выезжать в красноармейской форме и только на грузовых автомашинах.

Зная, что японцы активно ведут радиоразведку и подслушивают телефонные переговоры, в целях дезинформации противника была разработана целая программа радио- и телефонных сообщений. Переговоры велись только о строительстве оборонительных сооружений и подготовке осенне-зимней кампании. Радиообман строился главным образом на коде, легко поддающемся расшифровке.

Особое место в плане и в подготовительных мероприятиях занимал вопрос дезинформации противника с целью создать у него впечатление о переходе наших частей к обороне. Для этого войскам рассылалась «Памятка бойцу в обороне». Передавались ложные сводки о построенных оборонительных сооружениях и запросы на инженерное имущество. Все передвижения войск производились только ночью. Шум танков, сосредоточиваемых на выжидательных позициях, заглушался шумом ночных бомбардировщиков и ружейно-пулеметной стрельбой. Чтобы создать у японцев впечатление об укреплении нашими частями центрального участка, радиостанции работали только в центре фронта. Прибывшая на фронт мощная звуковещательная станция производила имитацию забивки кольев, создавая полное впечатление ведения больших оборонительных работ. Чтобы приучить японцев к шуму танков, за 10–12 дней до наступления вдоль фронта постоянно курсировало несколько машин со снятыми глушителями. Японское командование действительно было введено в заблуждение относительно наших замыслов.

Данные о системе оборонительных сооружений противника и его группировке уточнялись воздушной разведкой и ночными поисками.

Огромную работу пришлось проделать по материальному обеспечению операции. К началу наступления нужно было подвезти по грунтовой дороге на расстояние 780 км большое количество боеприпасов, горючего, продовольствия, топлива и других грузов, всего весом около 36 тысяч тонн. Для этого требовалось около 5 тысяч автомашин, а в наличии было только 2600 автомашин, на которых, кроме того, должны были еще перебрасываться прибывавшие пополнения. Все же к началу операции удалось создать следующие запасы: по боеприпасам общего назначения — 6 боекомплектов, по танковым — 9, по горючему — до 5 заправок.

Большое внимание в подготовительных мероприятиях уделялось организации связи и управления. При штабе 1-й армейской группы была создана делегатская служба в составе двенадцати офицеров связи с подвижными средствами. Связь командующего группой с командными пунктами командиров соединений обеспечивалась двойным проводом.

Большую подготовительную работу проделала советская авиация. Кроме увеличения числа боевых машин значительно была расширена аэродромная сеть, что дало возможность приблизить истребительную авиацию к фронту и обеспечить аэродромный маневр. Была создана специальная разведывательная эскадрилья из истребителей, которая непосредственно подчинялась командующему группой и располагалась вблизи от его командного пункта. В зону боевых действий было переброшено 17 самолетов — штурмовиков Р-5Ш. Авиационные командиры личными выездами изучали расположение своих войск.

Систематические дневные и ночные полеты нашей авиации также дезориентировали противника, так как японцы, привыкнув к ним, как к обычному явлению, не связывали их с наступательными действиями наших войск.

Вся подготовка была организована так, что в план предстоящего наступления был посвящен весьма ограниченный крут работников штаба. Командиры соединений были введены в курс дела лишь за 3–4 дня до начала операции. Всему личному составу войск было объявлено о наступлении только вечером накануне начала операции.

Большая политическая работа, проведенная среди войск, обеспечивала их высокий наступательный порыв. Все солдаты и офицеры были воодушевлены единым стремлением «проучить японских самураев, посягнувших на территорию дружественного нам монгольского народа».

К началу наступления советско-монгольских войск японцы имели в районе боевых действий 7-ю и 23-ю пехотные дивизии, полностью укомплектованные по штатам военного времени, смешанную пехотную бригаду маньчжур, 8-й пограничный гарнизон, 3 тяжелых артиллерийских полка, 3 полка баргутской конницы. Кроме того, из Маньчжурии подходила 14-я пехотная бригада. Для усиления противотанковой обороны японцы перебросили к Халхин-Голу все противотанковые батареи 1-й пехотной дивизии, а также привезли часть тяжелой артиллерии из крепости Порт-Артур. Они значительно усилили и авиацию, сосредоточив в августе в районе боевых действий до 450 самолетов, переброшенных из Китая и Японии.

Противник занимал укрепленный рубеж на песчаных буграх и сопках к западу от государственной границы Монгольской Народной Республики. Передний край его обороны проходил по южной кромке «Больших Песков», по южным и юго-западным скатам высоты «Зеленая», шел по западному скату сопки «Песчаная» (4 км восточнее Дунгур-Обо), далее пересекал реку Хайластын-Гол в 4–6 км от ее устья и продолжался на север, проходя по западным скатам высоты Фуи («Палец»). Правый фланг упирался в государственную границу в районе озера Одон-Нур.

Главный рубеж обороны занимали следующие части. К югу от Хайластын-Гола — сводный левофланговый отряд, 71-й и 28-й пехотные полки, севернее реки — 72, 64-й и 26-й пехотные полки. Высоту Фуи оборонял разведотряд 23-й пехотной дивизии под командованием Йоки и 2-я рота 26-го пехотного полка. В ближайшем резерве находились 25-й и 27-й пехотные полки. Кроме того, японцы располагали резервами, которые концентрировались севернее озера Яньху, в районе Номон-Хан-Бурд-Обо, Джин-Джин-Суме, Депден-Суме. Фланги оборонительного расположения прикрывались баргутской конницей.

Оборона японцев состояла из узлов сопротивления и опорных пунктов, созданных на сопках, барханах и соединенных ходами сообщения. Окопы имели полный профиль; блиндажи были с перекрытиями, способными выдержать разрывы 152-мм снарядов. Для машин и лошадей были вырыты глубокие укрытия. Особенно сильно противник укрепил сопку «Песчаная», высоты «Зеленая», Ремизова и Фуи («Палец»). Вся система сооружений была приспособлена к местности и в сочетании с хорошо продуманной организацией огня представляла довольно прочную оборонительную полосу.

Командовать всей группировкой японо-маньчжурских войск продолжал печально известный командир 23-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Камацубара.

Советско-монгольские войска после частной операции, предпринятой 7–8 августа в целях улучшения тактического положения, занимали плацдармы на восточном берегу реки Халхин-Гол, в 3–5 км восточнее нее.

До 18 августа здесь находились 8-я кавалерийская дивизия Монгольской Народно-революционной армии, 82-я стрелковая дивизия (без одного полка), 5-я стрелково-пулеметная бригада, два полка 36-й мотострелковой дивизии и 6-я кавалерийская дивизия Монгольской Народно-революционной армии. Все остальные войска оставались на западном берегу. Они начали переправу только в ночь на 19 августа, то есть за сутки до начала общего наступления. Переправа, а затем и развертывание войск на восточном берегу благодаря хорошо проведенной подготовке прошли без перебоев и не были обнаружены противником. Несколько задержалась только 6-я танковая бригада полковника М. И. Павелкина. Она должна была переправиться по заранее разведанному броду, но вследствие поднявшегося из-за дождей уровня воды 6-ю танковую бригаду пришлось направить на переправу 57-й стрелковой дивизии, хотя эта переправа и не была рассчитана для танков.

К рассвету 20 августа все наши части, за исключением 6-й танковой бригады, уже были на восточном берегу реки Халхин-Гол и располагались следующим образом:

— 8-я кавалерийская дивизия вышла к границе западнее высот Эрис-Улыйн-Обо и Хулат-Улыйн-Обо;

— 8-я мотоброневая бригада сосредоточилась в районе южнее «Больших Песков»;

— 57-я стрелковая дивизия (80, 127-й и 293-й полки) заняла фронт южнее «Малых Песков» и высоты «Зеленая»;

— 82-я стрелковая дивизия (603-й и 602-й полки) находилась юго-западнее сопки «Песчаная» в районе между Нурен-Обо и Дунгур-Обо, примыкая правым флангом к 57-й стрелковой дивизии, а левым упираясь в реку Хайластын-Гол;

— 5-я стрелково-пулеметная бригада занимала участок на северном берегу Хайластын-Гола, северо-восточнее устья реки;

— 36-я мотострелковая дивизия (149-й и 24-й полки) развернулась западнее высоты Ремизова, в 2–3 км восточнее Халхин-Гола;

— 7-я мотоброневая бригада и 601-й полк 82-й стрелковой дивизии сосредоточились в 8 км северо-восточнее «Развалин», на восточном берегу Халхин-Гола;

— 6-я кавалерийская дивизия Монгольской Народно-революционной армии прикрывала левый фланг.

Расположение наших войск занимало по фронту 74 км.

7-я мотоброневая бригада, 601-й стрелковый полк и 6-я кавалерийская дивизия смотрели фронтом на восток, тогда как фронт 8-й мотоброневой бригады и 57-й стрелковой дивизии, располагавшихся на правом фланге, был обращен на север.

6-я танковая бригада, следуя на южный участок, находилась еще на переправе.

В резерве командующего 1-й армейской группой, в районе юго-западнее горы Хамар-Даба, были сосредоточены: 9-я мотоброневая бригада, 4-й батальон 6-й танковой бригады, 212-я авиадесантная бригада.

За время боев на Халхин-Голе японские войска потеряли около 61 тысячи человек убитыми, ранеными и пленными, в том числе 45 тысяч — в июле и августе. Их потери только убитыми составили около 25 тысяч человек (по другим источникам — 17 045 человек). Это не менее 73 % от общего числа участвовавших в боевых действиях войск. В ходе воздушных боев было сбито 660 японских самолетов. Императорская 6-я особая армия утратила почти всю свою боевую технику.

Потери советско-монгольских войск составили свыше 18 500 человек (совокупно убитыми, ранеными, пропавшими без вести и попавшими в плен, больными). В боях на Халхин-Голе погибло и умерло от ран на этапах санитарной эвакуации 6831 человек рядовых бойцов и командиров (из них 1063 командира-офицера). Из числа погибших умерли в госпиталях 647 человек, получивших тяжелые ранения. 28,5 % всех боевых ранений пришлось на руки. Советская авиация потеряла в воздухе и на земле 207 самолетов.

За мужество и героизм в боях на Халхин-Голе 70 командирам и бойцам Красной армии было присвоено звание Героя Советского Союза. 21 человеку это звание было присвоено посмертно. Среди Героев 33 человека были танкистами и 23 — летчиками.

Всего было награждено свыше 17 тысяч красноармейцев и командиров 1-й армейской группы: орденами — почти 5 тысяч человек. Более 9 тысяч удостоились медали «За отвагу» и около 3 тысяч — медали «За боевые заслуги».

Орденоносными стали 24 соединения, части и подразделения. Среди них — 36-я мотострелковая дивизия, 100-я скоростная бомбардировочная авиационная бригада, 7-я мотоброневая бригада, 24-й стрелковый полк, 175-й артиллерийский полк, 22, 56-й и 70-й истребительные авиационные полки, отдельная специальная танковая рота огнеметных танков и другие.

Героизм и отвагу проявили монгольские воины: более 400 человек были награждены орденами и медалями, 6-я и 8-я кавалерийские дивизии были награждены монгольским орденом Красного Знамени. 6-я кавдивизия, как наиболее отличившаяся в боях, стала носить имя Сухэ-Батора.

Пленных в сражении на Халхин-Голе оказалось крайне мало. Стороны после окончания боевых действий провели два обмена военнопленными. Первый — 27 сентября 1939 года, когда советской стороной было освобождено 88 военнопленных. Второй — 27 апреля 1940 года, когда Японии вернули 116 человек. Обмен производился по принципу «один за один» — такое указание дал народный комиссар обороны СССР маршал Ворошилов.

Приемом пленных с Халхин-Гола и дальнейшей «заботой» о них занимался народный комиссар внутренних дел Л. П. Берия. В справке НКВД СССР, датированной 3 марта 1940 года, о японских военнопленных, захваченных в период боев на монгольской территории, говорилось:

Такой лагерь был подготовлен в городе Нижнеудинске на 2000 человек.

В связи с тем что военнопленных оказалось только немногим более 100 человек и развертывать для их содержания специальный лагерь было признано нецелесообразным, военнопленные на основании шифротелеграммы народного комиссара внутренних дел Союза тов. Берия от 30 октября 1939 года № 801 были водворены в отдельный корпус Читинской тюрьмы.

Бои в районе реки Халхин-Гол показали, что противопульная броня легких танков Т-26, БТ-5 и БТ-7, а также пушечных бронеавтомобилей БА-6 и БА-10 пробивается 37-мм снарядами японских противотанковых орудий. Отсюда был сделан вывод о необходимости разработки модели танка с противоснарядной броней, защищающей от огня противотанковых орудий калибра 37–47 мм.

Действия авиации противника, применение им крупнокалиберных пулеметов, шестовых мин, ручных гранат и бутылок с зажигательной жидкостью, противотанковых мин не дали существенного эффекта в борьбе с советскими легкими танками (всеми этими средствами было выведено из строя только несколько танков).

Лучшие динамические качества показали танки БТ-5, и особенно БТ-7. Для действий в пустынной местности они оказались более подходящими, чем другие танки. Танки Т-26, несмотря на недостаточную мощность их моторов, все же удовлетворительно маневрировали по песчаным барханам.

Во время боев в мае 1939 года было установлено, что броня малых плавающих танков Т-37А толщиной в 9 мм пробивается бронебойными пулями японских винтовок и крупнокалиберных пулеметов. Выяснилось также низкая проходимость Т-37А на песчаных грунтах. В связи с этим в дальнейших боевых действиях на реке Халхин-Гол эти малые плавающие танки не участвовали и использовались только для связи.

Высокие боевые качества показали огнеметные танки ОТ-26 и ОТ-130 (Т-130), наводившие ужас на японскую пехоту и эффективно уничтожавшие ее как на открытой местности, так и в укрытии. Однако оказалось, что эти танки обладали недостаточной дальностью огнеметання (45–50 м).

Опыт боевых действий показал практическую невозможность использования тяжелых пушечных бронеавтомобилей БА-6 и БА-10 на переднем крае и в глубине обороны противника ввиду их низкой проходимости из-за недостаточной мощности двигателя и других недостатков. Поэтому после конфликта на реке Халхин-Гол новых бронеавтомобильных соединений не создавалось.

Основные потери советские танковые части несли от огня вражеской артиллерии и, в частности, от 37-мм противотанковых пушек и 70-мм батальонных гаубиц Тип 92. Тем не менее в ходе боев все подбитые и аварийные танки эвакуировались линейными танками на сборные пункты аварийных машин танковых батальонов, где производился их ремонт, в основном агрегатным способом. Для эвакуации подбитых машин каждой роте выделялись два танка, которые, двигаясь за их боевыми порядками, вели бой, а когда представлялся удобный момент, производили эвакуацию поврежденных машин. Только в одной 6-й танковой бригаде за период с 21 по 30 августа было восстановлено 49 подбитых танков. За доблесть и мужество, проявленные личным составом в боях на Халхин-Голе, 6-я танковая бригада была награждена орденом Боевого Красного Знамени.

Потери советско-монгольских войск в танках резко сократились в августе 1939 года в ходе общего контрнаступления за счет применения нового тактического приема: на флангах атакующих танковых подразделений скачками передвигались 2 и более батареи орудий полевой артиллерии (76,2-мм пушки на мехтяге), одна из которых вела огонь, другая в это время производила выдвижение. Батареи вели огонь прямой наводкой по противотанковым орудиям противника. В ходе боев выявились и недостатки в подготовке личного состава, в управлении подразделениями и частями в бою. Командный и рядовой состав недостаточно хорошо знал перископический прицел и почти им не пользовался. Кроме того, башенные стрелки слабо знали устройство танковой пушки и не могли быстро устранять мелкие неисправности. Крупные недочеты были допущены в организации взаимодействия между танками и пехотой. Времени на организацию взаимодействия между частями и соединениями часто не отводилось, и нередко танкистам приходилось уяснять задачи уже в ходе боя.

Управление в бою в звене «рота-взвод» в большинстве случаев часто терялось и осуществлялось личным примером. Командиры батальонов и бригад управляли либо с командного пункта, либо из танка при помощи офицеров связи на танках. Радио явно недооценивалось командирами и мало использовалось для управления частями. К тому же и технические качества танковых радиостанций были низкими. Имевшиеся на командирских танках поручневые антенны часто повреждались осколками, и, кроме того, антенны демаскировали командирские машины. В процессе боевых действий на линейные танки стали устанавливать ложные антенны. Были выявлены также недочеты при проведении маршей на большие расстояния, особенно в организации службы регулирования[53].

В целом опыт эксплуатации техники и ряд тактических вопросов, успешно реализованных в боях с японскими войсками, имели большое значение для развития теории и практики боевого применения советских танковых войск.

Главный итог боев на Халхин-Голе, по мнению многих исследователей, состоит в том, что сокрушительное поражение японских войск во многом повлияло на решение правящих кругов Страны восходящего солнца не сотрудничать с гитлеровской Германией в ее нападении на Советский Союз в июне 1941 года. Такова была цена разгрома на монгольской границе 6-й особой японской армии и цвета авиации Квантунской армии. События на реке Халхин-Гол стали наглядным уроком для официального Токио и императорского генералитета, вышедшего из сословия самураев.

В Стране восходящего солнца из столкновения с советской армией на монгольской границе быстро сделали надлежащие и самые серьезные выводы, но не меняющие милитаристской устремленности Японии перед самым началом Второй мировой войны. Уже 4 сентября 1939 года влиятельнейшая японская газета «Асахи» вышла с передовой статьей, посвященной анализу конфликта на Халхин-Голе, в которой редакционные аналитики писали следующее:

1. Боевые действия авиации в Монгольской Народной Республике. М., 1940.

2. Бои у Халхин-Гола. М., 1940.

3. Бронетанковые и механизированные войска Советской армии. М., 1958.

4. Воронов Н. Н. На службе военной. М., 1963.

5. Ворожейкин А. В. Истребители. М., 1961.

6. Воротников М. Ф. Записки адъютанта. Новосибирск, 1970.

7. Герои Халхин-Гола. Пермь, 1966.

8. Действия 1-й армгруппы в Халхингольской операции (май-сентябрь 1939 г.). М., 1940.

9. Другов П. И. Из опыта действий АБТВ на реке Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939. Хабаровск, 1940.

10. Дубинский А. М. Освободительная миссия Советского Союза на Дальнем Востоке. М., 1966.

11. Желанов В. Н. Советская артиллерия в боях и операциях против японских войск в районе Халхин-Гола. М., 1953.

12. Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., 1978, т. 1.

13. Инженерные войска в боях за Советскую Родину. М., 1970.

14. Новиков М. В. Победа на Халхин-Голе. М., 1971.

15. Плотников Г. К. Монгольская Народная армия. М., 1971.

16. Побратимы Халхин-Гола, 1939–1969. М., 1969.

17. Побратимы Халхин-Гола. М., 1979.

18. Попов А. А. Операция на реке Халхин-Гол. Май-сентябрь 1939 г. М., 1943.

19. Прочко И. С. Артиллерия в боях за Родину. М., 1957.

20. Румянцев Н. М. Герой Халхин-Гола. Саратов, 1964.

21. Сиполс В. Я. Дипломатическая борьба накануне Второй мировой войны. М., 1979.

22. Соколов Б. Д. Войска связи Советской армии в боях у реки Халхин-Гол. — В кн.: Труды Военной академии связи им. С. М. Буденного. Л., 1958, с. 65.

23. Смирнов В. От Мадрида до Халхин-Гола: Записки летчика, 2-е изд. Куйбышев, 1976.

24. Шишкин С. Н. Разгром японо-маньчжурских войск у р. Халхин-Гол в 1939 г.: Краткий оперативно-тактический очерк. М., 1945.

25. Шишкин С. Н. Боевые действия Красной армии у реки Халхин-Гол в 1939 г. М., 1946.

26. Шишкин С. Н. Халхин-Гол. 2-е изд. М., 1954.

27. Шишов А. В. Россия и Япония (история военных конфликтов). М., 2000.

28. Яковлев Н. 3 сентября 1945 г. М., 1971.

29. Alvin D. Соох. Nomonhan. Japan against Russia, 1939. — Stanford University Press, Stanford, California, 1985.

Первоначально Квантунская армия не намеревалась использовать танковые войска в районе Номонхана. С 4 по 7 июня 1939 года, за несколько недель до операции по форсированию реки Халхин-Гол, в Хсинкине проводились плановые учения на картах. Здесь присутствовали все начальники Квантунской армии: от командующего генерала Уэды (Ueda) до начальников и офицеров штабов дивизий из Восточной Маньчжурии, а также группа офицеров Генерального штаба армии из Токио, состоящая из 7 человек. Маневры, проводившиеся в соответствии с текущими оперативными планами, главным образом имели отношение к Восточному фронту в Китае. Оставшиеся районы, помимо авиации, влияющей на всю Маньчжурию, лишь просто упоминались. Военные игры, касающиеся фронта в районе Номонхана, не проводились. В действительности командование Квантунской армии убедило группу офицеров из Генерального штаба в том, что Номонханский инцидент закончился и у Квантунской армии нет никаких новых замыслов. Успокоенные этой информацией офицеры после окончания учений на картах отправились на различные инспекционные задания. 9 июня 1939 года генерал-майор Ган Хашимото (Hashimoto Gan) и майор Ютака Имаока (Imaoka Yutaka) посетили штаб механизированной бригады под командованием генерал-лейтенанта Масаоми Ясуоки (Yasuoka Masaomi) в Кунгчулинге на юге Маньчжурии.

Два танковых полка бригады Ясуоки — 3-й (средний) танковый полк под командованием полковника Киётаки Йошимару (Yoshimaru Kiyotake) и 4-й (легкий) танковый полк под командованием полковника Йошио Тамада (Tamada Yoshio) — включали почти всю бронетехнику Квантунской армии. К августу планировалось увеличить вдвое танковые силы в Маньчжурии путем организации двух новых полков (9-го и 10-го) со средними танками Тип 97. Но в начале июня никто и не подозревал, что бригада Ясуоки готовилась для боевых действий в районе Номонхана. В докладе Ясуока объяснил группе офицеров Генерального штаба, что его задачей является разработка совместно с пехотой плана прорыва и преодоления мощных укрепленных позиций противника на восточной границе Маньчжурии на случай войны с Советским Союзом. Эта операция проводилась в целях обучения, а не боевых действий, хотя теоретически одна механизированная бригада Квантунской армии должна была быть способной вести боевые действия на любом фронте.

На вооружении 3-го танкового полка под командованием Йошимару, насчитывавшего 376 офицеров и солдат, состояло: 26 средних танков Тип 89 «Оцу», организованных в 2 линейные роты; 4 средних танка Тип 97 «Чи-ха»; 7 танкеток Тип 94 «ТК» и 4 танкетки Тип 97 «Ке-те». 4-й танковый полк под командованием Тамады, насчитывавший 565 офицеров и солдат (128 из которых были в инженерной роте), включал: 3 линейных роты и роту резерва, на вооружении которых состояло 35 легких танков Тип 95 «Ха-го»; линейную роту средних танков Тип 89 «Ко» из 8 машин и 3 танкетки Тип 94 «ТК».

Новый средний танк, поступивший в бригаду, представлял собой одновременно лучший и худший образец японского танка. Небольшие по размеру средние танки Тип 97 «Чи-ха» были новейшими и, наверно, самыми лучшими из своего класса. Впоследствии они стали самыми известными японскими танками. Во время событий в районе Номонхана танки Тип 97 являлись экспериментальными и поставлялись главным образом на китайский фронт. В отличие от них 2 варианта среднего танка Тип 89 «Оцу» и «Ко» были устаревшими образцами бронетанковой техники Императорской армии. Это были первые японские основные боевые танки, которые проявили себя еще во время инцидента в Маньчжурии в начале 30-х годов. Так как у «Оцу» был 6-цилиндровый дизельный двигатель (разработанный после 1934 года для использования на танках), он был несколько тяжелее и имел запас хода на 20 % больше, чем «Ко» с бензиновым двигателем жидкостного охлаждения. Экипаж всех трех типов средних танков состоял из 4 человек, главным вооружением была короткоствольная 57-мм пушка. У танка Тип 97 был 7,7-мм пулемет, в то время как у танков Тип 89 — 6,5-мм пулемет. Мощный дизельный двигатель В-12 и подвеска позволяли танку «Чи-ха» иметь более толстую броню. Скорость и запас хода по сравнению с устаревшими танками Тип 89 возросли (толщина брони — 20–25 мм против 15–17 мм; запас хода — 210 км против 140–170 км; скорость — 38 км/ч против 25 км/ч).

Легкий танк Тип 95 «Ха-го» имел такой же 6-цилиндровый дизельный двигатель с воздушным охлаждением и мощностью 120 л.с., как и у усовершенствованного среднего танка «Оцу», но его масса составляла чуть более половины массы танков Тип 89 (6,7–7,4 т против 12,1–13 т); были тоньше броня и слабее вооружение (броня — 8–12 мм; не очень мощная 37-мм пушка и один 7,7-мм пулемет); максимальная скорость — 40–45 км/ч и запас хода — 250 км. Это был новейший образец, поступавший на вооружение Императорской армии, а его скорость и маневренность ставили танк в один ряд с колесной техникой. Экипаж состоял из 3 человек.

В бригаду также поступили 2 модели танкеток — Тип 94 «ТК» и новая модель Тип 97 «Ке-те». Обе модели предназначались для буксировки техники и подвоза боеприпасов на фронт и отлично подходили для разведки, охранения и связи. Они не были предназначены для ведения наступательных действий, поскольку их огневую мощь составлял единственный 7,7-мм пулемет (в модели танка Тип 97 пулемет мог быть заменен 37-мм пушкой). Экипаж состоял из 2 человек, максимальная скорость — 40 км/ч. Масса модели танкетки Тип 94 с бензиновым двигателем — 3,2–3,5 т, броня — 8–12 мм, максимальный запас хода — 200 км. Масса модели танка Тип 97 — 4,25 т, броня 8–16 мм, максимальный запас хода — 250 км.

На учениях все командиры частей подчеркнули необходимость «усиления артиллерийско-технических подразделений и наращивания танкового вооружения», с чем Имаока и согласился. Из 9 частей, в которых он и Хашимото провели инспекцию, все находились на одном уровне: в процессе создания. У танковых полков не было возможности замены материальной части и личного состава. Имаока, специалист по тылу, пришел к выводу, что офицерам штабов по оперативным вопросам при планировании боевых операций необходимо понять разницу между реальной мощью частей и планируемой на бумаге (гипотетической). Танковые полки Ясуоки производили лишь «внешнее» впечатление. По мнению Тамады, его полк с точки зрения военной мощи был еще очень слабым.

Высшее командное звено Кунгчулингской танковой бригады составляли офицеры пехотного профиля. Ясуока, родом из Кагошимы, генерал-лейтенант с 1938 года, закончил в 1906 году 18-й военно-академический класс и Армейский военный колледж. Во время событий в районе Номонхана ему было 53 года. В 1936 году он стал начальником Танковой школы, в 1938 году командовал 1-й отдельной смешанной бригадой в Кунгчулинге, а затем, после расформирования предыдущих подразделений, — 1-й танковой бригадой. Майор Каменосуке Ногучи (Noguchi Kamenosuke), постоянно работавший с генералом, внешне напоминал феодального лорда, окруженного аурой высокомерия. Майор Юмеки Масуда (Masuda Umeki), старший помощник Ясуоки, характеризовал его как мягкого, но волевого, настоящего командира, заботившегося о своих войсках. Он был высокий и крепкий с редкими серыми волосами и небольшой лысиной. Ясуока носил очки, а курил и пил «чертовски много». Ногучи особенно впечатляло то, что Ясуока всегда был заранее готов к боевым действиям и операциям. Например, находясь в Кунгчулинге, он всегда «делал домашнее задание» и, таким образом, никогда не приходил в замешательство на фронте. Генерал самостоятельно составлял приказы в своем командном автомобиле и мог диктовать их без записей. Масуда считал, что с генералом легко работать, в отличие от его предшественника генерал-лейтенанта Кодзи Сакаи (Sakai Koji), умного, но придирчивого человека, который надоел даже собственному помощнику, пока им не был назначен «толстокожий» Масуда.

Йошимару, которому в 1939 году было почти 47 лет, закончил в 1914 году 26-й военно-академический класс. В 1936 году в звании подполковника он был отправлен во 2-й танковый полк; следующий год он провел на службе в Китае. В конце января 1939 года Йошимару стал командиром 3-го танкового полка в Кунгчулинге, в марте получил звание полковника. Как вспоминает Масуда, усатый Йошимару был прекрасным командиром, который любил своих людей, был спокоен и мягок, обладал хорошим чувством юмора. Ногучи и старший лейтенант Тачио Ирие (Irie Tachio), один из командиров взводов, называют Йошимару «бедным самураем» из Саги в Кюшу. Другой командир взвода, старший лейтенант Ивао Такешита (Takeshita Iwao), говорил о нем как об отличном командире, которому можно было доверять и который поддерживал дух атакующих солдат. Будучи строгим и суровым во время учений, Йошимару был внимательным к подчиненным и просто приятным человеком. Под руководством полковника в полку сложился смелый и сплоченный коллектив.

Во время событий в районе Номонхана полковник Тамада был старше Йошимару на год. Он закончил на класс выше в Военной академии и учился в Армейском военном колледже. В декабре 1933 года Тамада в звании майора был отправлен на подготовку в танковый полк, а в апреле 1934 года был включен в состав 4-го танкового полка отдельной смешанной бригады. В 1936 году он в звании подполковника стал преподавателем в Танковой школе. После присвоения звания полковника Тамада стал командиром 4-го танкового полка. Невысокий и коренастый, он не пил и не курил. О себе он говорил: «Я родом из Тохоку [север Японии], медлителен и невозмутим. В действительности я не был предназначен для танковых войск. И поскольку я был новичком среди танкистов, мои идеи, касающиеся бронированной техники, не были высоко оценены». Но его подчиненным казалось, что он доволен своей работой. Его считали осмотрительным, довольно упрямым, очень серьезным, точным, интеллектуальным, доскональным в своих мыслях и приказах, внимательным и добрым к другим людям. Строгая подготовка Тамады приносила свои результаты при ведении боевых действий.

Кюичиро Огата (Ogata Kyuichiro) был в Номонханской кампании в качестве полкового помощника Тамады в звании майора. Выпускнику 32-го военно-академического класса в 1939 году было почти 40 лет. Он был хорошо знаком с Тамадой, поскольку неоднократно служил вместе с ним, включая первый учебный период в танковом полку Нарашино продолжительностью 90 дней с декабря 1933 года по март 1934 года и их первое включение в списки Квантунской армии весной 1934 года. Послужив в качестве самого старшего капитана в 3-й роте 4-го танкового полка, Огата прошел курс подготовки, который проводил полковник Тошио Мураи (Murai Toshio). Назначенный заместителем командира полка после того, как на должность вступил Тамада, Огата всегда находил случай пообщаться и поспорить с полковником, главным образом по вопросам подготовки. Поскольку оба офицера не были «специалистами», Огата критически осмысливал рекомендации и жалобы младших офицеров и докладывал о них Тамаде. Огата считал себя смышленым и открытым — полной противоположностью полковника. Тем не менее они подходили друг другу и хорошо работали вместе, сочетаясь, по словам Огаты, как семейная пара. Последний постоянно общался с полковником и, несомненно, оказывал на него большое влияние. Огата получил боевой опыт, когда отряд Сакаи (названный в честь генерал-майора Кодзи Сакаи) был отправлен в Северный Китай с июля по декабрь 1937 года. Назначенный в танковую часть без опыта работы с бронетехникой заместителем пехотного полковника на Китайском фронте Огата фактически управлял танковым полком, достижения которого, по мнению Огаты, были недостаточны. Поэтому его опыт мог повлиять на результат боев в Номонхане.

С разрастанием приграничного инцидента к середине июня 1939 года и прибытием 23-й дивизии вместо 7-й при проведении наступления на реке Халхин-Гол штаб Квантунской армии решил использовать бронетехнику. 16 или 17 июня один из представителей штаба Квантунской армии высказал майору Каменосуке Ногучи, специалисту по танкам, свою первую неоформленную идею. Он хотел выделить 2 танковых полка в Кунгчулинге для поддержки пехотной дивизии, пересечь верхний Халхин-Гол на западе от Хандагая, сделать рывок на север — к соединению с Хайластыном и, ударив по противнику с тыла, во взаимодействии с пехотой, наступающей с востока, взять его в клещи.

Ногучи поставил вопрос об осуществимости возможности взаимодействия пехоты и бронетехники, после чего начался небольшой спор. Ногучи напомнил собеседнику о том, что пехота также должна быть задействована в операции, поскольку одна танковая бригада не настолько сильна, чтобы выполнить поставленную задачу самостоятельно, но обычная немоторизованная пехота не обладала той скоростью, которая позволила бы ей взаимодействовать с танками. В результате будет потеря в скорости, так как бронетехника не может оставить открытой пехоту и будет вынуждена двигаться с ее скоростью. Поэтому было предложено создать отряд, который наряду с легкими и средними танками будет включать моторизированную пехоту, инженерные подразделения, части полевой и зенитной артиллерии, размещенные главным образом вокруг Кунгчулинга. Группа Ясуоки, по словам Ногучи, «была рождена за одну ночь». Вечером 19 июня и утром 20 июня 1939 года штаб Квантунской армии в течение 10 часов издал соответствующие приказы о приведении в боевую готовность и сосредоточении подразделений. К тому моменту уже было решено, что группа Ясуоки заменит 7-ю дивизию для наступления на левом берегу реки Халхин-Гол. Штабной офицер Квантунской армии отправился в Хайлар, чтобы доставить приказ Камацубары (Komatsubara) о приведении в боевую готовность, а за ним последовал другой офицер с приказом на сосредоточение.

19 июня 1939 года майор Ногучи узнал, что он должен отправиться к Ясуоке для установления штабной связи. На самолете он был доставлен из Хсинкина в Кунгчулинг, куда он прибыл до наступления ночи. В официальной резиденции Ясуоки он рассказал генералу замысел штаба Квантунской армии, заключавшийся в распределении штатных и приданных средств танковой бригады между Аршаанем и Хандагаем и подготовке операций в Номонханском секторе во взаимодействии с 23-й дивизией с целью отрезать противнику «пути отхода» на левом берегу. По выражению лица генерала казалось, что Ясуока не имеет ни малейшего представления об идее Квантунской армии сформировать группу. Отсутствовали все штабные генералы, поэтому потребовалось время, для того чтобы все организовать.

Группе Ясуоки, основу которой составляли 2 танковых полка, были специально приданы 1-й отдельный полк полевой артиллерии под командованием полковника Кан Мияо (Miyao Kan), батарея зенитных орудий, рота тягачей из полка тяжелой артиллерии (все из артиллерийских подразделений Квантунской армии), 24-й инженерный полк под командованием полковника Шичиро Кавамура (Kawamura Shichiro), взвод радиосвязи из полка связи и 3-й моторизированный транспортный полк, состоящий из 3 рот (всего 120 машин). Из 7-й дивизии в Цицикаре должны были быть отправлены медицинский полк и усиленный батальон 28-го пехотного полка для прикрытия сосредоточения главных сил группы Ясуоки. Они были отданы под его командование по прибытии в Аршаань.

«Моторизированным резервом» 23-й дивизии должен был быть испытанный в боях выделенный временно из 7-й дивизии пехотный полк под командованием Суми, снабженный грузовиками моторизированной транспортной роты и усиленный 2 батареями противотанковых орудий и 2 батареями полковых орудий. Самоуверенный генерал Камацубара (с которым Суми познакомился во время поездки в отдел советской разведки Генерального штаба) сказал, что после того как полк Суми примерно 23 июня на поезде прибудет в Хайлар, он должен будет соединиться с группой Ясуоки около озера Дорот (45 км южнее Чянчуньмяо), сесть на грузовики и находиться в готовности пересечь Халхин-Гол под прикрытием Ясуоки. Как понял Суми, батальон другого полка 7-й дивизии — 2-й батальон 28-го пехотного полка под командованием майора Томизи Кадзикава (Kajikava Tomiji) — должен был перейти под его командование. Детали еще не были разработаны, была лишь основная идея. Подобное услышал Суми и от энергичного начальника штаба Камацубары полковника Оучи (Ouchi), другого офицера, говорящего на русском языке, которого он знал еще с начальной школы и военного колледжа. Как и Камацубара, Оучи сказал, что наступление находится на стадии планирования и ситуация может немедленно измениться. Суми должен был «пропустить это мимо ушей», отказаться от всех ненужных полковых лошадей и забрать себе штабную машину. «В любом случае, — усмехался Оучи, — я устрою так, что ты получишь орден Золотого Коршуна!»

Тем временем, намного южнее, генерал Ясуока был занят транспортировкой своего отряда поездом на фронт по одноколейной железной дороге. Командир танкового взвода старший лейтенант Такешита считал, что дорога очень плохая; он помнил, как его поезд, нагруженный бронетехникой, скользил при подъеме. Между тем Ногучи был удивлен, с какой быстротой были погружены части на железнодорожные платформы. 20 июня в 9.00 утра войска отправились из Кунгчулинга, получив приказ лишь предыдущим вечером. Улыбка же его была грустной — все идет гладко до самого сражения!

Однако на уровне командиров взводов старший лейтенант Ирие из 3-го танкового полка отмечал бесчисленные проблемы, большие и маленькие: «Мобилизация была провалом. Мы не уделили внимания деталям и проверке (нашего оборудования). Не хватало касок и противогазов. У нас не было времени для личных вопросов. Во время передвижения началась дизентерия. Нужно было больше времени уделить на изучение тактики обеих сторон и подготовку к условиям ведения боевых действий».

На транспортировку отряда в Аршаань ушло 2 дня. 22 июня 1939 года Ясуока начал выгружать 2 танковых полка. Части проверяли свои машины на предмет механических повреждений и дефектов, потому что ничто не должно было быть упущено. Особое внимание было уделено состоянию артиллерийских орудий и боеприпасов, с хорошими результатами были проведены артиллерийские тренировки. В связи с отсутствием холостых снарядов пришлось использовать дорогие боевые. Уровень выучки стрельбы из пистолетов, по словам Ирие, был неудовлетворительным.

24 июня 1939 года боевая группа Ясуоки отправилась из Аршааня и сосредоточилась в 65 км вблизи от Хандагая, готовясь к продвижению к реке Халхин-Гол. Как говорил один из участников операции, рации в танках были неисправны, а штатная структура не соответствовала поставленным задачам. Что касается разведки, то с весны 1936 года Квантунская армия собрала информацию о местности и общих чертах территории между Чянчуньмяо и Хандагаем, которая оказалась впоследствии полезной в оперативном и тыловом отношении. Штаб бригады Ясуоки и командиры подразделений продумывали продвижение, высылали вперед группы по ремонту дорог, устанавливали отметки и назначали команды контроля движения. Но в Хандагае Ногучи вскоре заметил, что колонны войск прибывали без грузовиков, и был этим встревожен. Из-за прошедших дождей грузовики застревали в болотах, так как в степи не было ни мощеных, ни улучшенных земляных дорог. Называемые дорогами «караванные пути» в долине Халхин-Гола после продвижения войск стали еще грязнее и болотистее.

С помощью толстых досок и щитов танкисты и пехотинцы кое-как протащили гусеничную технику, но грунтовые дороги были безнадежно испорчены, так как танки разворотили все пути, и колесная техника не могла двигаться. Полоса длиной в несколько километров напоминала реку из грязи. Некоторые транспортные части иногда проходили за целый день один километр. Майор Мацуичи Нюмура (Nyumura Matsuichi) говорил, что грязь доходила до лодыжек людей и ведущих мостов грузовиков. Для буксирования колесной техники приходилось использовать танки. Машины часто застревали и ломались. Эта проблема еще больше усложнялась, когда маршрут проходил по холмистой местности.

Офицер из роты обеспечения 3-го полка на новеньком шестиколесном дизельном грузовике вез танковые снаряды, мины и пулеметы. Ночью 23 июня он отправился из Аршааня и утром попал в болото. Несколько десятков грузовиков завязли в грязи и постепенно погружались в нее, пытаясь выбраться. Солдаты присоединили веревки и канаты и пытались вытащить боевые машины. К 25 июня из 17 ротных машин только 9 прибыли в Хандагай. Всему батальону потребовалось 2 дня — с 13.40 23 июня по 25 июня — для того, чтобы добраться до Хандагая.

Ясуока напомнил Ногучи, что танки без топлива все равно что «мертвые крепости». Майор извинился и объяснил, что все дерево было порублено инженерными подразделениями на доски для дорог. До сих пор невозможно было предугадать, когда подъедут грузовики. В тот момент фермерский трактор вытаскивал одну за другой машины из грязи. Ясуока заметил, что существует постоянная потребность в инженерных войсках и их нужно было посадить на машины в первую очередь.

Сначала боевая группа Ясуоки не была обеспокоена тем, что пехота могла оторваться на марше, пока танки ждут топливо. Ведь танки могли продвигаться с большей скоростью и после того как они были заправлены. Но согласно первоначальному замыслу, предполагалось нанести удар в тыл противника после того, как части переправятся через реку; теперь же едва хватало топлива и не было достаточно материалов для наведения моста через реку. Как оказалось, японские танки не могли двигаться по неустойчивому понтонному мосту, временно возведенному императорскими войсками через реку Халхин-Гол. Как же рассчитывал отряд Ясуоки, у которого не было средств для наведения моста, переправиться на левый берег? Теоретически танки могли форсировать реку глубиной один метр, но при этом были необходимы точные сведения о реке, и это зависело от твердости грунта ее дна. При детальном рассмотрении намеченной переправы через реку Халхин-Гол она (река) оказалась слишком широкой и глубокой. Обескураживающие доклады разведки только укрепляли общее мнение, что форсирование реки двумя танковыми полками невозможно. Требовалось иное решение. В худшем случае, думал Ногучи, японцы могли использовать некоторое количество танков в качестве «быков» для импровизированного моста. Была также фантастическая идея использовать мосты противника. Советские войска переправили технику на правый берег, так почему бы не использовать их мосты, число которых могло быть от двух до пяти, чтобы переправить японские танки на другой берег? Если же противник взорвал пролеты, то инженерные подразделения, направленные Ясуокой, их восстановят.

Отсутствие реального способа переправиться через реку и пересечь болотистую местность лишь усугублялось нехваткой топлива для танковых частей при ведении продолжительных боевых действий; сложилась ситуация, с которой еще не сталкивался штабной офицер Ногучи. Средние танки при движении буквально пожирали драгоценное топливо. Однако транспортные части Императорской армии стремились ускорить продвижение личного состава за счет топлива, продовольствия и боеприпасов, следуя лозунгу «Все войска на линию фронта!». Ногучи чувствовал, что необходимость в топливе для танков впоследствии будет важнее, чем «вытаскивание» войск или наведение понтонов. Грузовики из-за нехватки топлива не могли перебраться на другой берег реки, но танки должны были достичь реки и, возможно, переправиться через нее. Больше всего Ногучи опасался того, что при доставке топлива только на 1–2 заправки танки не смогут выполнить задачу. Поэтому он самое большое внимание уделил поставкам топлива со складов в Аршаане, куда поезда прибывали без задержек, в Хандагай. В Аршаане он также обсуждал в течение нескольких дней ряд организационных проблем с капитаном Шохеи Като (Kato Shohel), штабным офицером Квантунской армии и своим старым приятелем.

Хотя Ногучи сам был офицером Квантунской армии, он не мог обвинять кого-либо в нерасторопности, поскольку был назначен в группу Ясуоки и являлся заинтересованным лицом; но Като, возможно, мог, так же как и офицеры связи, контролирующие 23-ю дивизию. Тыловая служба Квантунской армии отправила запрос маньчжурскому правительству на предмет ремонта худшего участка дороги. Несколько сотен работников прибыли для решения этой задачи под руководством гражданского инженерного отдела, но результаты оказались плачевными.

Полковник Тамада, «надавив» на Ногучи по поводу топливной проблемы, сообщил, что 26 июня погиб старший лейтенант Хангоро Шинода (Shinoda Hangoro). 4-й танковый полк вел разведку возможных путей переправы реки Халхин-Гол, чтобы соединиться с 23-й дивизией в районе высоты Комацу, но из-за нехватки топлива патрули взяли монгольских пони из Хинганской дивизии кавалерии маньчжурской армии. Лейтенант Шинода и несколько новобранцев, выехавшие вперед на разведку на расстояние 3–4 км, были настигнуты бронеавтомобилями и моторизированной пехотой противника. Двум или трем маньчжурским кавалеристам, сопровождавшим лейтенанта, напуганным противником, удалось вернуться; они доложили о перестрелке и о том, что Шинода был ранен и упал без сознания. Для расследования обстоятельств была отправлена 3-я танковая рота капитана Соичи Тамаки (Tamaki Soichi). Но несмотря на интенсивные поиски, Тамаки не обнаружил следов лейтенанта и его людей. Однако в окрестностях были видны следы гусениц и несколько отдельных солдат: возможно, всадники из Внешней Монголии вели наблюдение.

Считалось, что, находясь в сознании, Шинода мог совершить самоубийство, чтобы избежать позора попасть в плен. То, что противник захватил разведчиков живыми или мертвыми, подтвердил полковник Тамада, узнавший, что пропавший японский сержант был обменян после окончания кампании. Командир взвода, на два года младше Шиноды, полагал, что лейтенанта (которого он называл отличным молодым офицером) могли подобрать еще не пришедшим в сознание. Позже, осмыслив, что репатриированного японского офицера ожидает только самоубийство или казнь, Шинода мог навсегда остаться в СССР, что и сделало значительное число военнослужащих Императорской армии. Тамада, чувствуя свою беспомощность, назвал эпизод бессмысленным и нелепым: «Представляете, офицер-танкист убит на лошади!» Ногучи разделял тревогу полковника. Он попытался успокоить командиров передовых частей, связываясь с транспортными войсками, которые днем и ночью прилагали нечеловеческие усилия для того, чтобы подвезти необходимые запасы.

Пока силы Ясуоки находились в районе Аршааня, до личного состава отряда дошли слухи о том, что генералом недовольны в Квантунской армии за «пустую трату времени жаркой весной [в Аршаане]». Ногучи опровергал ложные слухи, но несколько старших офицеров, таких как майор Масуда (офицер-инструктор Ясуоки) и подполковник Хидетеру Таказава (Takazawa Hideteru) (старший штабной офицер) предложили безумный план для использования момента: танки выдвинутся максимально вперед, пока позволят запасы топлива «ради спасения чести отряда». Затем экипажи снимут пулеметы с танков и будут использовать их вручную. Так будут приложены все усилия, чтобы выполнить задачи, поставленные перед отрядом Ясуоки. Ногучи заявил, что идея ведения боевых действий танковой бригадой в пешем порядке была безответственной и бесполезной.

Этот период новых споров проходил как раз перед авиационными налетами японских ВВС 27 июня 1939 года на авиабазу противника в Тамсаге на территории Внешней Монголии. Квантунская армия горела желанием начать наземную наступательную операцию, после того как ВВС захватили господство в воздухе. Доклады от Камацубары свидетельствовали о том, что противник сосредоточил значительные наземные силы в районе Номонхана, а 24 июня танковые силы Кобаяси были обстреляны артиллерией противника около Чянчуньмяо. Исходя из того, что контрудар был необходим, Квантунская армия 25 июня издала новый приказ на проведение операции. Кроме того что на Камацубару было возложено вести наступление на левом берегу, штаб армии освободил отряд Ясуоки и Хинганскую дивизию маньчжурской армии от непосредственного подчинения и присоединил их к 23-й дивизии. Камацубара должен был уничтожить силы Внешней Монголии в районе Номонхана после сосредоточения главных сил 23-й дивизии.

26-й полк полковника Суми (моторизированный резерв Камацубары), который дошел до озера Дорот, как было приказано, ждал встречи с Ясуокой и грузовиками для комбинированного удара через реку Халхин-Гол. Когда Суми достиг озера Дорот, он не получил дальнейших приказов, не было у него и грузовиков. Он и его подчиненные питались съедобными корнями и растениями и ловили рыбу в озере. Вечером 27 июня Камацубара и Оучи догнали на машине Суми. Как вспоминал Суми, ему сказали, что план по форсированию реки вновь изменился. Поскольку японские танки не могли переправиться через Халхин-Гол в выбранном месте, то механизированные силы Ясуоки будут использоваться на правом берегу под командованием Камацубары. 3 батальона усиленного 26-го полка обеспечат моторизированную ударную мощь на левом берегу. На следующее утро они должны будут отправиться в Чянчуньмяо, где будут получены грузовики.

Хотя воспоминания Суми основаны на его субъективном мнении, группа Ясуоки не знала о том, что теперь их задачей была фронтальная атака на правом берегу вместо прорыва на левом. По указанию «приступить», поступившему из 23-й дивизии, вечером 29 июня Ясуока дал распоряжение войскам на следующее утро выдвинуться в район Халхин-Гола: Тамаде — с 9.00, Йошимаре с 11.00. Для того чтобы обеспечить мобильность 2-го батальона 28-го полка майора Кадзикавы — приданного 4-му танковому полку и усиленного 1-й танковой ротой, получившего задачу немедленно начать разведку местности, — Тамада приказал роте обеспечения выделить 12 грузовиков Кадзикаве, а полк Йошимару должен был предоставить еще 6. Кадзикава должен был отправляться в 6.00 утра. Инженерным подразделениям также нужны были грузовики для проведения дорожно-ремонтных работ, поэтому Ясуока выделил им 10 машин из отдельного артиллерийского полка и 2 — из зенитной батареи. Кавалерийские части и подразделения маньчжурской армии из Хинганской дивизии должны были прикрывать правый фланг. Тамада приказал частям взять паек на обед и на ужин. Капитан на грузовике был назначен для выполнения задачи по контролю за движением и инженерными работами.

Ногучи все еще был уверен относительно точного расположения объектов атаки отряда, что вызывало повторяющиеся вопросы офицеров-танкистов в течение всего этого периода. Хотя грузовики начали прибывать в Хандагай, была получена только половина необходимого количества топлива, а материалы для возведения мостов еще не прибыли. Тем не менее 29 июня в 23.00 штабом отряда на основании разведывательных данных об отходе противника, полученных из 23-й дивизии, был издан еще более срочный приказ. Инженерные подразделения должны были немедленно начать ремонт дороги, так как время выдвижения полка Тамады было продлено до 1.30 30 июня, а полка Йошимару — до 3.30. Выбрав кратчайший путь, пехотный батальон Кадзикавы должен был отправиться в 4.30 (в действительности он отправился в 6.30). Дозор во главе с офицером должен был срочно начать разведку предполагаемых путей отхода противника и мест переправы на реке Халхин-Гол. 2-я танковая рота капитана Рёйчи Китамура (Kitamura Ryoichi) должна была двигаться впереди полка Тамады на расстоянии 2 км от главных сил и отмечать маршрут продвижения. За исключением работы одной радиостанции в штабе полка должно было соблюдаться радиомолчание.

Нехватка топлива не позволила провести внезапную атаку всеми танковыми силами бригады Ясуоки. 4-я рота капитана Санджи Ин (In Sanji) из полка Тамады, имеющая на вооружении средние танки, находилась в Хандагае. Так же, из-за отсутствия грузовиков, была вынуждена поступить рота обеспечения капитана Тамоцу Камияма (Kamiyama Tamotsu), имевшая большие запасы материалов, включая боеприпасы для танковых орудий, выделенных пехоте Кадзикавы. Камияма сумел догнать 4-й полк лишь тогда, когда батальон Кадзикавы вернул грузовики.

Ранее уже упоминалось об отрывочных данных о противнике, собранных японской разведкой, и о том, что советские войска постепенно отходили с правого берега реки с ночи 28 июня. Штаб Квантунской армии с самого начала основывался на ложном представлении о том, что противник постарается оторваться прежде, чем будет вынужден остановиться и вести боевые действия.

Майор Мацуичи Нюмура (Nyumura Matsuichi), командир разведывательного отряда, приданного группе Ясуоки, лучше других объяснил последовательность событий, которые привели к тому, что японская танковая группировка «понеслась» в наступление. Консул СССР наверняка имел двойного агента на территории Маньчжурии. По этому каналу разведка перехватила телеграмму, отправленную якобы комбригом Яковлевым, командиром 11-й танковой бригады, командиру 57-го корпуса Жукову. Суть сообщения было в том, что «из-за постоянных дождей дороги размокли и наши танки застревают один за другим, поэтому необходимо повернуть назад для ремонта техники».

Специалисты-разведчики в Харбине позже уверяли Нюмуру, что они знали о том, что содержание телеграммы было ложной, неподтвержденной информацией; по их словам, они отправили ее в 23-ю дивизию только «на рассмотрение». В дивизии же информацию восприняли буквально и пришли к выводу, что противник должен был немедленно отступить. Несомненно, вину за этот случай возложили на офицера разведывательного отдела дивизии Сузуки, но даже Нюмура поверил подробному докладу об отходе противника. Кроме того, дождь шел и в районе Аршаань — Хандагай. Там, где находился Нюмура и был расположен отряд Ясуоки, также стало очень грязно. Позже японцы узнали о том, что песчаная местность реки Халхин-Гол вовсе не была грязной и что, когда идет дождь и вода попадает на дюны, песок становится твердым как бетон, как прибрежная полоса прилива. В действительности Яковлев стремительно шел к Халхин-Голу, но японцы верили в обратное. Как считал Нюмура, историки могут сказать, что наступление танками планировалось, но он был очевидцем и чувствовал, что японцы находились в неподобающей спешке, чтобы застигнуть противника врасплох. На его совести также лежит ответственность за серьезную ошибку; он, как разведчик, должен был посоветовать действовать осторожнее, но он тоже поверил в правдивость информации. Послание Яковлева было для Нюмуры отличным примером «инспирированной информации» русских. Он понял, что советская разведка не просто сеет ложную информацию, но снабжает ее правдоподобными сведениями до последнего момента, она соответствует действительности и поэтому воспринимается как достоверная при ее перехвате. Использование Советским Союзом агентов, в частности тех, которые действовали в Харбине, вызывало серьезные трудности.

Так как части Ясуоки двигались в целом по «расписанию», дух офицеров и солдат передовых частей был приподнят, поскольку они не знали ничего об истинном положении дел. Но командир отряда и штаб переживали тревожное ожидание, так как знали, что «корпус Камацубары для японской экспедиции выполнял роль ягненка, приносимого в жертву, а силы Ясуоки использовались в этой роли для корпуса Камацубары». Легкие танки 4-го полка продвигались вперед к назначенному месту на реке (напротив высоты Комацу), которое обнаружили разведывательные части. Ногучи видел самолеты противника, время от времени пролетающие параллельно отряду, несомненно, для ведения разведки.

Продвижение японской группировки характеризовалось игнорированием особенностей местности и направления пути и усложнялось из-за сильных туманов и темноты безлунных ночей. Испорченная дождевыми канавами и болотами дорога была не приспособлена к движению, несмотря на усилия инженерных подразделений, и ситуация только накалялась по мере продвижения танков. Солдаты танковых частей трудились вместе с саперами, пытаясь сделать путь проходимым или по возможности объезжая труднопроходимые участки местности. В стороне от полос мягкой земли и низменности почва была в общем песчаной; танкам приходилось время от времени останавливаться, чтобы охладить двигатели, перегретые от продолжительной эксплуатации. Грузовики также продвигались с большим трудом.

К 9.00 30 июня передовой отряд Тамады — рота Китамуры — достиг точки 7 км северо-западнее Хандагайского ущелья, образовав «дыру» между ним и главными силами. Тамада попытался перегруппировать свои части и подтянуть колонны, которые растянулись из-за отвратительных дорог, а также провести разведку местности в глубину. В это время Ногучи из своей машины прокричал Тамаде, что его силы, назначенные в передовые, должны были принять под командование усиленный пехотный батальон Кадзикавы.

Тамада занимался сосредоточением разбросанных частей и приведением в порядок материальной части после напряженного движения по бездорожью, когда в 10.35 прибыл лейтенант из передовой роты. В 8.50 капитан Китамура обнаружил 8 или 9 танков БТ, 3 бронированных машины и 2 скорострельных орудия противника, а спустя полчаса начал обстреливать их легкими танками 2-й роты. Хотя у Тамады в распоряжении штаба полка тогда находилось только два взвода легких танков, ремонтный взвод и батарея полевой артиллерии, он решил броситься на помощь Китамуре, чтобы не допустить изоляции 2-й роты и потери возвышенности на юге озера Дорот, которая представляла собой благоприятную для ведения боя местность. По пути Тамада «взял на время» у батальона Кадзикавы противотанковую батарею. В 12.30, перегрев двигатели из-за движения по склонам, полковник догнал роту Китамуры и узнал, что она отбросила 8 или 9 танков БТ, поддерживаемых противотанковыми орудиями, 3 бронированных машины и кавалеристов противника и охраняла возвышенность (по терминологии Императорской армии, высота 893), а также вела разведку местности с видом на реку Халхин-Гол.

Усиленный средствами 1-й танковой роты и маньчжурского кавалерийского эскадрона Китамура в 1.20 на расстоянии 3 км обнаружил бронеавтомобиль противника, двигающийся на восток для ведения разведки. Тамада, который также наблюдал за противником, одобрил просьбу капитана попытаться захватить боевую машину. Китамура вышел в тыл бронемашине и начал сближаться с ней. Оказалось, что у противника был грузовик с 10 солдатами и скорострельным орудием. Это подразделение даже не попыталось уйти, когда японцы отрезали пути отхода, а развернулось и в 1.50 укрылось в узком углублении в дюнах. Отряд спешился, а лейтенант готовил противотанковое орудие для стрельбы на расстоянии прямого выстрела — около 30 м.

Китамура попал в засаду. Противник одним выстрелом из скорострельного орудия поразил и сжег легкий танк Тип 95, убив капитана и смертельно ранив одного из членов личного состава экипажа. Ногучи вспоминал, что Китамура был всегда доволен отличным двигателем своего танка и постоянно опережал свою часть. В этот раз, к несчастью, он проследовал слишком быстро и заехал один слишком далеко, вследствие чего был отрезан и уничтожен. Оставшаяся часть танковой роты японцев окружила силы противника и уничтожила орудийный расчет, закончив бой к 14.40. Были захвачены противотанковое орудие, 200 снарядов в кузове грузовика и один военнослужащий — тяжело раненный русский сержант, единственный оставшийся в живых. Солдаты из 4-го танкового полка пришли к Ясуоке извиниться за потерю командира. В качестве отмщения они принесли 10 пилоток и вещевых мешков убитых солдат Красной армии.

Тамада вспоминал, что противотанковое орудие противника было превосходным, а бронебойные снаряды намного эффективнее японских. Как сказал один из офицеров Императорской армии, начальная скорость полета снаряда пушки японского танка равнялась 400 м/с и за полетом снаряда можно было наблюдать. Что же касается советского противотанкового орудия, то «мы видели вспышку, затем пробоину в танке, их точность была потрясающей». Впоследствии Ногучи применял захваченное орудие для обороны штаба. Существенным было то, замечал Тамада, что противник придавал орудия танковым частям на танках БТ. В результате столкновения полковник понял, что советское вооружение хорошее, противник обладал быстрой реакцией, упорством, высоким состоянием боевого духа. Как было отмечено в полковом дневнике, «необходимо было быть осторожным в отношении тактики сближения». Другими словами, степень подготовленности противника была выше, чем ожидалось.

Нюмура лично охарактеризовал советского пленного как «отличного солдата, такого же, как и японский». Сначала он отказался отвечать и молчал. В конце концов он заговорил, хотя понять его было очень трудно. В Улан-Баторе советские войска разместили специальный корпус. В частности, отряд, уничтоженный Тамадой, относился к батальону броневых машин Быкова, из которого и был взвод сержанта. Но с самого Быкова (который прибыл на фронт из Борзи) было снята ответственность за провал на первой стадии Номонханской кампании. В Ундурхане находилась часть 11-й танковой бригады с 80 танками-амфибиями Т-37А и двумя батареями полевой артиллерии, имеющими на вооружении восемь 76-мм орудий. Противотанковые орудия калибром 45-мм использовали 2 вида снарядов: бронебойные, оснащенные взрывателем мгновенного действия, и обычные, с короткой задержкой. Советские минометы, имевшие упор в форме «черепашьего панциря», были двух видов — для оборонительного и наступательного боев, первый из которых сначала применялся в районе Номонхана. Красной армии преподавалось то, что танки японцев были нескоростными и имели недостаточную огневую мощь, и поэтому их не стоит бояться.

Нюмура и его личный состав из отряда разведки обыскали тела советских солдат и собрали документы, удостоверяющие их личность. Офицер Красной армии, лейтенант артиллерии, был симпатичным, вспоминал Нюмура, которому было жалко видеть такого молодого офицера убитым.

В планшете лейтенанта были найдены полевой дневник и карта. Теперь стало ясно, что часть Быкова из Забайкальского округа прибыла на фронт двумя или тремя неделями раньше, участвовала в перестрелках и вела разведку каждый день. Угрозу для японцев представляло то, что советские войска ставили отметки планового артиллерийского огня на предполагаемых маршрутах продвижения японцев.

Это были первые реальные данные об 11-й танковой бригаде, Нюмура теперь стал понимать, что правый берег удерживался советскими войсками, а не войсками Внешней Монголии. До того момента считалось, что основу сил противника составляла монгольская армия при поддержки советской. Очевидно, план сражения был отменен, поскольку степень участия русских не была известна. Нюмура доложил по радио о результатах в 23-ю дивизию, в Харбин и в штаб Квантунской армии. Но информация была получена слишком поздно, чтобы повлиять на наступление Ясуоки, бригада которого продвигалась вперед.

В 14.50 с восточной возвышенности Халхин-Гола полк Тамады обнаружил 8 машин противника (возможно, танков) в сопровождении орудий, двигающихся в их направлении на левом берегу реки. 3-я танковая рота Тамады и пехотный батальон Кадзикавы прочесали правый берег и не обнаружили противника. Отряд противника на левом берегу не предпринимал наступательных действий, и поскольку он находился за пределами расстояния прямого выстрела, силы Тамады не открывали огонь.

После 15.00 Ногучи догнал полк Тамады и беседовал с полковником, когда японский самолет со штабным офицером Квантунской армии на борту прилетел с севера. Он сделал круг и сбросил связной тубус, в котором были основные инструкции группе Ясуоки, поступившие из 23-й дивизии. Согласно предварительным указаниям, после которых должны были последовать более детальные инструкции, Ясуока должен был поменять направление движения от Халхин-Гола и направиться на север в сторону Чянчуньмяо для обеспечения поддержки 23-й дивизии в предстоящем форсировании реки. В приложении на картах были указаны скрытые запасы топлива, находящиеся южнее озера Дорот. Там колонны должны были дозаправиться и следовать к месту назначения.

Тамада и Ногучи успокоились, потому что танковым войскам больше не пришлось бы со скудными запасами топлива форсировать реку или тащить пулеметы. Топливо поставлялось самолетами, и Ногучи предположил, что его друг капитан Като убедил штабных офицеров Квантунской армии в 23-й дивизии организовать поставки по воздуху. Что касается причин неожиданного изменения наступательных планов и выдвижения в сторону Чянчуньмяо, Ногучи под влиянием мнения высших штабов решил, что посылать бронетанковый отряд вдоль Халхин-гола из Хандагая слишком далеко. Тогда он считал, что после зачистки правого берега отряд мог быть способен преследовать противника до другого берега.

Официальный приказ 23-й дивизии вышел 30 июня в 15.00, в нем указывались задачи сил Кобаяси на левом берегу, полка Суми, составлявшего моторизированный резерв у Чянчуньмяо, и бронетанкового отряда. Ясуока должен был следовать за Кобаяси и Камацубарой до высоты Фуи и нанести удар южнее по направлению слияния рек. Маньчжурская кавалерия должна была атаковать высоту Норо (север Хайластына), для того чтобы отрезать противнику пути отхода в этом направлении.

Хотя группа Ясуоки сосредоточила только часть гусеничной техники, стало необходимым немедленно продвигаться вперед, так чтобы вовремя форсировать реку и вести вместе с главными силами 23-й дивизии наступление, назначенное на 2–3 июля. Так были реализованы размышления Ясуоки, которые соответствовали планам Квантунской армии и Камацубары: «Наступила возможность разгромить противника, поскольку он уже утратил желание сражаться. Наш отряд должен нанести удар по советским войскам на севере реки Хайластын в сочетании с атакой главных сил дивизии на западном берегу Халхин-Гола, намеченной на 3 июля. Начало операции планируется на утро, если же будут признаки отхода противника, мы начнем наступление раньше назначенного времени».

Возможно, из-за того, что батальон Кадзикавы задержался, Камацубара выделил Ясуоке 1-й и 2-й батальоны 64-го пехотного полка Ямагато, оставив 3-й батальон в качестве дивизионного резерва. Полк Ямагато прибыл в Чянчуньмяо уже вечером 28 июня. Комацубара намеревался направить группировку Ясуока — Кадзикава, но в действительности сражались 2 батальона Ямагато, заменяя батальон Кадзикавы.

В 17.00 30 июня цель назначения передовой части Тамады была отмечена и всем подразделениям Ясуока приказал направляться в район сосредоточения южнее озера Дорот с целью быть в готовности выдвинуться к Чянчуньмяо. Но Тамада решил вообще отменить выдвижение, за исключением артиллерийских частей, которые выступили на закате, отчасти из-за необходимости скрыть намерения японцев, а также из-за потери контакта с приданным батальоном Кадзикавы. Большинство проблем Кадзикавы было вызвано постоянными изменениями положения его пехотной части. В Аршаане, куда он прибыл 21 июня, батальон получил грузовики для действий с бронетехникой Ясуоки. Когда грузовики застряли в болотах в районе Аршааня, большей части людей Кадзикавы пришлось больше 60 км пробираться до Хандагая пешком. Там Ясуока приказал своему отряду выделить несколько грузовиков для пехоты. Но поскольку батальон находился под прямым подчинением Ясуоки с 27 июня, даже после передачи его передовой части Тамаде это не оказало помощи для выдвижения танкового полка. Направляясь к Чянчуньмяо, механизированные части требовали немедленно вернуть грузовики. Личному составу Кадзикавы пришлось совершить еще один марш. Это один из многих случаев слабого взаимодействия при движении по пересеченной местности между японскими танками и пехотой.

Солнце село 30 июня в 20.10. Спустя некоторое время Тамада начал сосредоточение своего полка, и около 21.00 его силы начали двигаться к озеру Дорот в условиях дождя, темноты и грязи. Для того чтобы пройти 23 км, отряду потребовалось более 6 часов, а при движении по хорошей местности для этого нужен лишь час. В 3.30 японские подразделения в конце концов завершили сосредоточение в районе озера. Тамада жаловался, что движение должно оперативней координироваться из группы Ясуоки, который отправлял солдат для проведения разведки маршрута, выдвижения и разметки дороги.

Утром 1 июля 4-я рота капитана Ина (единственная, состоящая только из средних танков) и основная часть роты снабжения капитана Камиямы прибыли из Хандагая на место сосредоточения у озера Дорот. Вслед за силами Тамады прибыл и 3-й полк средних танков Йошимару. Начав марш к озеру Дорот в 1.00 на сутки раньше, пехотный батальон Кадзикавы прибыл через 14 часов в 11.00. Ясуока приказал своей группе отправиться в Чянчуньмяо в 13.00 с конечной целью разгромить противника на правом берегу Халхин-Гола. Тамада должен был обеспечить дозорную роту, выделить один взвод для обеспечения работ и вести главные силы отряда вместе с остатками своего полка. Затем Ясуока вылетел в Чянчуньмяо для координации операции с Камацубарой.

В 11.30 1 июля Тамада приказал своим силам снова приготовиться к движению. Под руководством Ногучи отряд по плану вышел в 13.00, время от времени наблюдая самолеты-разведчики противника. 1 июля к 17.10 войска достигли места на озере, расположенного в 8 км южнее Чянчуньмяо, где они соединились с 23-й дивизией. Ясуока, вернувшийся из штаба дивизии, издал новый оперативный приказ 2 июля в 12.30. 23-я дивизия и 64-й пехотный полк выдвинулись к фронту, поэтому танковая бригада должна была в 4.00 выслать передовой отряд, на этот раз выделенный 3-м танковым полком Йошимару и батареей из 1-го отдельного полка полевой артиллерии полковника Мияо (Міуао). За ним на расстоянии километра должны подойти силы первого эшелона: штаб отряда, 4-й танковый полк, оставшиеся силы артиллерийского полка, медицинские подразделения и подразделения связи и снабжения водой, которые должны проверять каждый водоем по пути. Все роты снабжения и ремонта должны были следовать за главными силами. Второй эшелон под командованием майора Кадзикавы, включающий его пехотный батальон, взвод легких танков, зенитную батарею, эвакороту, отдельную инженерную роту и медицинское подразделение, должен был выдвинуться 2 июля после длительной остановки по прибытии в Чянчуньмяо. Вероятно, из-за эпизода с Китамурой, к приказу Тамады было добавлено предписание каждой из танковых рот заблаговременно выделить взвод для подавления противотанковых орудий противника.

Совершив марш за 14 часов и отдохнув около 8 часов, пехотный батальон Кадзикавы покинул озеро Дорот в 19.10 1 июля. Те, кто был на грузовиках, прибыли в Чянчуньмяо 2 июля в 2.00, совершившие марш пешим порядком прибыли в 7.40. Выделенный второму эшелону Ясуокой Кадзикава получил приказ догнать бронетанковую бригаду как можно быстрее. Батальон опять вышел из Чянчуньмяо 2 июля в 1.00, частью — на грузовиках, частью — в пешем порядке. 64-й полк Ямагато, заменивший уставший батальон Кадзикавы, начал марш к Чянчуньмяо днем раньше: 1 июля в 4.30.

2 июля в 4.00 бригада Ясуоки покинула Чянчуньмяо. В 7.00 передовые подразделения Тамады, находясь в 20 км западнее Чянчуньмяо, услышали артиллерийские выстрелы на большом расстоянии в юго-западном направлении. Части выдвинулись вперед, готовые сражаться. Мокрая земля не оказывала влияния на проходимость танков, но для грузовиков это была «старая» проблема. Располагаясь восточнее озера Хозуй, в 14.00 Ясуока заметил, что 64-й полк Ямагато с полудня ведет боевые действия и отряд должен быстро выдвигаться ему на помощь. Сигналом к выдвижению был поднятый японский флаг. Полк Тамады маневрировал. Время было потеряно из-за трудности определения места сбора и дорожных препятствий. К 3.15 первые подразделения достигли восточного побережья озера Манзут и готовились быстро перейти в наступление, выслав дозоры и войска охранения. Артиллерийские снаряды противника, летевшие с возвышенности на левом берегу реки Халхин-Гол, попадали на площадь впереди места сбора.

Японские самолеты-разведчики время от времени приземлялись около КП Ясуоки и предоставляли информацию из 23-й дивизии. В 16.00 Ясуоке было приказано атаковать позиции у слияния рек на рассвете 3 июля. Генерал занимался разработкой приказа на наступление, когда самолет привез информацию о том, что противник отступает группами по 2–3 машины. Около 17.00 генерал вызвал полковника Йошимару, Тамаду и Ямагато на свой КП и довел до их сведения новый план атаки противника. До того как главные силы дивизии переправятся через реку в течение предстоящей ночи, а утром зачистят левый берег и продвинутся к месту слияния, группировка Ясуоки (с приданными ей пехотным полком Ямагато и батальоном полевой артиллерии) должна была быстро пройти вперед, уничтожить и захватить противника на правом берегу выше Хайластына. Ямагато при поддержке полка средних танков Йошимару должен был атаковать советские позиции вдоль дюн и прижать противника к мосту в месте слияния рек. Действуя на левом фланге второго эшелона, 4-й полк Тамады (без пехоты) должен был поддерживать с тыла 3-й полк и нанести удар в районе моста с внешнего фланга. Полевая артиллерия должна была подавить орудия противника на обоих берегах и поддерживать действия танков и пехоты Ямагато. Время «Ч» было назначено на 18.00. Другими словами, Ясуока в большой спешке по своей инициативе хотел начать наступление вечером 2 июля, а не утром 3 июля, для того чтобы дезориентировать противника и способствовать выполнению основной операции 23-й дивизии по форсированию реки.

Ногучи впоследствии вспоминал, как устал полковник Ямагато от длительного марша своего полка к фронту и как он использовал саблю вместо трости. Ясуока продержал полковника на КП столько, сколько это было возможно, чтобы он получил легковой автомобиль и догнал свою часть. Между тем Ямагато не обратил внимания на то, что его пехота имеет слишком мало информации о противнике, танки которого вели «подвижную оборону» в определенных районах на правом берегу. Болотистая или песчаная местность была бы трудна для японских танков, но на самом деле это была обширная равнина с небольшими лужами. Один из разведпатрулей Тамады доложил, что в целом местность проходима. Ямагато, Йошимару и Тамада скоординировали намеченные рубежи развертывания и маршруты выдвижения. Они выпили яблочного вина и пожелали друг другу удачи. Тамада вернулся в свою часть и обратился с призывом к 4-му полку, заметив, что они должны использовать благоприятную возможность вступить в бой. Однако он сказал, что знаком с оперативными задачами только в общих чертах.

Важно отметить, что в последних инструкциях 23-й дивизии в полдень 2 июля говорилось о подчинении отряду Ясуоки не только 64-го пехотного полка Ямагато, но и полевой артиллерии — 2-го батальона полевой артиллерии майора Шина Морикава (Morikawa Shin) и части 13-го полка полевой артиллерии полковника Такахиды Айсе (Ise Takahide) из 23-й дивизии, включающей 2 батареи (всего восемь 75-мм полевых орудий и одна из четырех 120-мм гаубиц). Полк Айсе был выделен для огневой поддержки наступления главных сил на левом берегу, а Ясуока должен был прикрывать 1-й отдельный полк полевой артиллерии Мияо, состоящий из двух батарей на механической тяге и имеющий в тот момент на вооружении восемь 75-мм полевых орудия Тип 90. Хотя у Ясуоки теперь было много орудий, все они использовались еще со времен Русско-японской войны. 75-мм орудия Морикавы (Morikawa) не были даже модернизированы, дальность действительного огня составляла лишь 6800 м, а такие же устаревшие гаубицы стреляли не далее 5000 м. Длинноствольные орудия полка Мияо, оснащенные отличительным дульным тормозом, были новые (1930 года) и обладали дальностью выстрела 14 000 м.

Уверенные в отходе противника и стремящиеся ускорить проведение операции по форсированию реки, а также нейтрализовать артиллерию противника на верхнем левом берегу, Камацубара и его советники из штаба Квантунской армии в последнюю минуту приняли неудачное решение поменять прекрасную часть Мияо на старые батареи на конной тяге Айсе. Ногучи вспоминал, что смысл решения состоял в том, чтобы заменить 8 орудий Мияо целым полком полевой артиллерии. В действительности только один батальон из полка Айсе реально мог вести боевые действия 2 июля, а заменить орудия на механической тяге было невозможно. Подтянуть силы Мияо (95 гусеничных и колесных машин) было очень сложно, по словам Ногучи, но тогда все мобильные орудия Тип 90 были доставлены на высоту Фуи для поддержки наступления дивизии на левом берегу. В тот момент, когда группа Ясуоки собиралась нанести удар по противнику на правом берегу, группировка была ослаблена тем, что из ее состава были выведены артиллерия на механической тяге и моторизированная пехота.

Как и ранее, японское командование имело скудную информацию о количестве советско-монгольских войск. Тамада помнил лишь грубые отметки позиций противника на карте масштаба 1:100 000. По воспоминаниям Ногучи, карты были скопированы с разведывательных фотографий, и информация на них была двух-трехдневной давности и не соответствовала действительности. Согласно этим разведывательным данным, не меньше двух дивизий противника было развернуто с 20 июня к югу от Номонхана и на обоих берегах Халхин-Гола. Воздушная разведка доложила о большом количестве машин противника, но было неясно, танков или грузовиков. Также было трудно проанализировать концентрацию советских войск. Таким образом, у японцев не было представления о количестве и мощи противника, расположившегося впереди. Было известно, что на правом берегу советские войска соорудили 3 рубежа обороны. Но помимо разведывательных данных нужна была информация от первоисточника, особенно когда дюны затрудняли обзор. Поэтому были предприняты серьезные меры, чтобы захватить пленных, — хотя бы одного, вспоминал Ногучи. Но все было безрезультатно. Например, пехотный батальон Кадзикавы получил приказ напасть ночью 28 июня на сотню солдат Внешней Монголии в направлении Халхин-Гола на западе от Хандагая с целью захватить пленных и получить информацию. Усиленная японская пехотная рота наступала в течение 7 часов, но не обнаружила войск противника. Утром 30 июня Кадзикава еще раз отправил пехотный взвод, поддержанный тяжелыми пулеметами и легкими танками, чтобы захватить пленных, но безуспешно. Вечером 2 июля часть Кадзикавы должна была сосредоточиться в районе озера Манзут, но с развертыванием операции контакт с ней был потерян.

Ногучи не верил, что противник отходил, в действительности у него складывалось впечатление, что позиции советских войск на правом берегу усилены. Тем не менее высшее командование хотело, чтобы танковые силы Ясуоки поспешили. Приказы японского командования часто не соответствовали действительности, они постоянно диктовали: «Атаковать, атаковать, атаковать… Халхин-Гол, форсировать Халхин-Гол… до Тамсага» и т. д. Тем не менее приказы остаются приказами, хотя в этом случае все считали их напыщенными и туманными. Беспорядочное продвижение вперед создавало особые проблемы. Японские части сами по себе были хорошо подготовлены, но в боевой группе Ясуоки они не знали друг друга, никогда не вели совместных боевых действий и не тренировались вместе до того, как 10 дней назад был создан сводный отряд. Для того чтобы как можно скорее выработать сплоченность и согласованность, Ясуока приказал танкам двигаться в необычной линии боевых колонн, хотя противник был все еще далеко.

У каждого японского танка было свое имя, как у кораблей. Танки во взводе Такешиты (Takeshita) 1-й роты 3-го танкового полка носили имена гор, танк лейтенанта Такешиты назывался «Асо». Имя танка другого командира взвода, лейтенанта Тасуо Кога (KogaTasuo), было «Хаябуса» («Сокол»), его вторая машина называлась «Хирю» («Летящий дракон»), третья — «Фубуки» («Снежная буря»), т. е. «все, что летает в небе». Танки других взводов носили имена рек, цветов и т. д. Имена были написаны белым цветом хироганой (один из видов иероглифов. — Примеч. авт.). Флаг, на котором был изображен символ восходящего солнца — красный круг, полноцветное Хиномару, украшал обе стороны башни и был хорошо виден в бинокль, но был слишком мал, чтобы стать целью. Дополнительно каждая рота номеровала свои танки двумя арабскими цифрами.

Несмотря на проблемы, стоявшие перед бригадой Ясуоки при подготовке к атаке, моральный дух личного состава был высок. Майор Огата шутил с сержантами и солдатами 4-го полка. «Труп пехотинца, — говорил он, улыбаясь, — обычно помещается в очень дешевый деревянный ящик белого цвета. Но если мы, танкисты, умрем здесь, наши замечательные гробы будут стоить 100 000 йен каждый. Наши судьбы — лучше судьбы простых пехотинцев!» Все захлопали и загоготали в ответ на черный юмор Огаты.

В 4-м полку лейтенант Сейичи разделил «последний ужин» из консервированных мандарин и пива со своим взводом. Все выглядели бодрыми и крепкими, а когда лейтенант Сейичи всматривался в лица танкистов, он был полон решимости не потерять ни одного из них. Между тем капрал роты собрал новобранцев и шутил с ними: «Возможно, это последний раз, когда вы можете полюбоваться моей бородкой, так что внимательнее смотрите!»

Так же, как Ясуока «подталкивал» время наступления движением танков вперед еще до форсирования реки дивизией, Тамада тоже не мог дождаться начала. Негативные факты стали обратной стороной скорости. В хронике 4-го танкового полка 2 июля было записано: «… до места слияния рек по прямой линии было 20 км. К тому же местность и положение противника были неизвестны, приближался вечер. Мы боялись упустить шанс, попусту затягивая всё. В 18.10 2 июля Тамада по своей инициативе повел свою часть впереди группы Ясуоки». Легкие танки, более подвижные, чем средние танки подразделения Тамады, возглавили линию колонн в ромбовидном порядке. Приближалось время первого и последнего участия японских танков в Номонханском сражении.

Еще перед тем, как группировка Ясуоки начала наступление вечером 2 июля, 64-й пехотный полк полковника Ямагато и батальон полевой артиллерии Морикавы были измотаны противником. В 10.00 2-й батальон полка Ямагато, которым командовал подполковник Митсуру, начал боевые действия на высоте 739, расположенной в 4 км южнее озера Манзут. Сначала все складывалось удачно для японцев, и противник был отброшен назад. «Это напоминало преследование, — вспоминал один сержант. — Хотя оно продолжалось 2–3 часа, так хорошо в этом сражении я больше себя не чувствовал». Но как только пехота достигла возвышенности, советская артиллерия, расположенная вокруг высот Хара на левом берегу Халхин-Гола, начала наносить мощные удары по японским войскам. Число задействованных 152-мм гаубиц противника, казалось, не превышало и батареи из четырех единиц, но вспышки орудий можно было увидеть на расстоянии 5–6 км, а разрывающиеся снаряды, напоминающие молнию и издающие звук циркулярной пилы, поднимали облака песка и густого дыма. Потери снизились благодаря амортизирующему действию песчаной почвы, хотя прямые попадания были смертоносны. Японские пехотинцы были преисполнены ужаса перед «неописуемым» заградительным огнем противника, который велся около двух часов. Потрясенные офицеры и солдаты, которые принимали участие еще в Нанкинской операции, говорили, что эффективность артиллерийского огня русских оставила позади все, с чем они столкнулись в Китае.

Во время продвижения вперед стрелки-пехотинцы рассеялись, чтобы избежать губительного артиллерийского обстрела. Они пытались с минимальными потерями пройти заградительный огонь. К тому времени начала сказываться общая усталость. Капрал, участвовавший в этой операции, объяснил: «Мы просто были измотаны, потратив силы во время трудного марша к Чянчуньмяо и фронту. Все было настолько плохо, что мы делали отчаянные усилия, чтобы лишь держаться, не говоря уже о том, чтобы избегать ударов артиллерии и самолетов. На этих волнообразных гребнях мы могли присоединиться к ангелам, если бы вышли немного дальше. Когда у вас нет сил, ваше тело вам уже не повинуется».

2-я пулеметная рота капитана Тадааки Учиды (Uchida Tadaaki) использовала 33 лошади для доставки тяжелого оружия и боеприпасов на фронт. Когда начались боевые действия, солдаты разгрузили лошадей и привязали их в тылу на расстоянии 2 км для избежания потерь от артиллерийского огня. Вместе с лошадьми войска оставили свои вещевые мешки, пайки и палатки. Но огонь советской артиллерии на большую дистанцию пришелся на лошадей и уничтожил их вместе с имуществом солдат.

Отсутствие поддержки пехоты стало серьезной проблемой для 3-го танкового полка полковника Йошимару. Предполагалось, что Ямагато и Йошимару будут атаковать во взаимодействии, и генерал-лейтенант Ясуока с самого начала попытался объединить танки со стрелками-пехотинцами. Тем не менее, когда вечером 2 июля началось общее наступление, не было никаких признаков появления пехоты 64-го полка. Справедливо опасаясь, что боевые машины, действуя впереди пехоты, могут быть отрезаны, Ясуока заставил Ямагато двигаться быстрее. Йошимару также связался с Ямагато относительно намеченной координации их частей. В 7.40, под проливным дождем, японский самолет сбросил для штаба тубус с информацией о том, что противник якобы отступает на запад и переправляется через реку. Это было напоминанием Ясуоке о немедленном преследовании противника. Ямагато опять заставили продвигаться к линии фронта. Его уставшие солдаты в 20.00 пошли вперед.

Танковый офицер Ногучи был хорошо осведомлен о том, что 64-й пехотный полк измотан и страдал от жажды. Ногучи и его коллеги, отправленные Ясуокой ночью 2 июля для налаживания связи с Ямагато, сначала шли пешком, а их танки двигались за ними. Ногучи помнил указание солдатам придерживаться правильных интервалов и постоянно находиться под прикрытием. Атмосфера в 64-м полку ему показалась очень мрачной. Ямагато хорошо знал особенности местности, так как в конце мая вел здесь боевые действия; в самом деле, полковник не мог забыть свой неудачный опыт, когда чуть меньше месяца назад здесь был уничтожен Адзума. Несомненно, для того чтобы избежать упоминания того эпизода, что могло быть воспринято пессимистично в условиях новой операции, Ямагато не сказал ни слова в присутствии Ногучи.

Полковник, как и его командиры, был уверен, что противник отступает. Свою задачу (одобренную Ясуокой) он представлял следующим образом. 64-й полк должен провести атаку в ночь со 2 на 3 июля против предполагаемого пехотного батальона противника, защищающего сектор высоты 731 в 6 км к северо-востоку от слияния. Затем Ямагато должен был прорваться к реке Халхин-Гол и каким-нибудь образом переправиться через нее по мосту противника.

Замысел Ямагато, хотя и нереальный, имел отношение к задаче, поставленной Ясуокой 2 июля капитану Ретсо Ябуучи (Yabuuchi Retsuo), командиру 1-й роты 24-го инженерного полка Кавамура: захватить мост русских. Поскольку это выполнить было невозможно, Ябуучи должен был хотя бы взорвать «быки», для того чтобы отрезать противнику пути отхода на правый берег. Саперы-подрывники притащили полдюжины 10-килограммовых упаковок взрывчатки на своих плечах и присоединились для переправы к роте из 200 человек. Это подразделение было первым из боевой группы Ясуоки, которое должно было совершить так называемое преследование вечером 2 июля, действуя как «специальный наступательный отряд».

Направляясь на юго-запад в условиях наступающей темноты и ливня, рота Ябуучи натолкнулась на глубокую полосу колючей проволоки длиной от 4 до 10 м. Предположив, что такие оборонительные препятствия предшествуют главным позициям противника, Ябуучи остановил свое подразделение. В этот момент советские пулеметы, число которых было не установлено, открыли огонь. Патроны, каждый десятый из которых был трассирующим, пролетали над головами японцев. Хотя люди Ябуучи не понесли потерь, они слышали зловещий грохот танков, за которым следовал огонь танковых пушек. Оторванный от группы Ясуоки Ябуучи посчитал ситуацию безнадежной, поэтому он постепенно отвел роту назад и приказал солдатам окапываться и ждать рассвета. Для японских саперов было тягостно ясно видеть впереди цель и не иметь возможности прорваться к мосту. Ябуучи несколько раз отправлял посыльных связаться с главными силами, но они не возвращались до полудня 3 июля. Естественно, командир инженерного полка Кавамура беспокоился о судьбе 1-й роты, с которой он до 9.00 3 июля не имел никаких контактов. Поэтому полковник попросил 3-й танковый полк пробиться к отсутствующему подразделению.

Когда большая часть полка Ямагато, отставшая от танков, осталась на ночь в районе высоты 731, спустя 12 часов после начала боевых действий 2 июля, у солдат 2-й пулеметной роты было лишь несколько галет в сумках и никакого убежища от проливного ливня. Солдаты нарвали травы, устлали ею дно своих «лисьих нор» и заснули в этих ужасных условиях, прикрыв лица своими касками.

Что касается японской полевой артиллерии, Ясуока был поражен тем, что около 19.20 майор Морикава снял с передовых позиций артиллерию контрбатарейной борьбы. В действительности 2-й артиллерийский дивизион был отброшен с исходных позиций. Передислоцированная из района высоты Фуи колонна Морикавы, достигнув около 14.00 высоты 739, попала под обстрел противника из 152-мм орудий с левого берега. Японские артиллеристы лежали в углублениях, не имея возможности двигаться. Как их сослуживцы из пехоты, старые офицеры и солдаты артиллерии говорили о разнице по сравнению с их опытом в Китае. Один наблюдатель, лейтенант, назвал заградительный огонь русских «ужасающим». К 20.00 командир батальона, все более беспокоясь о том, что его орудия будут уничтожены огнем противника, решил передислоцировать свое подразделение в тыл. Однако заградительный огонь советских гаубиц был настолько мощный, что Морикава был вынужден отложить любое движение до наступления темноты. Орудия и лошади японцев, расположенные отдельно, были укрыты в углублениях, а наблюдательные группы и батареи окопались в дюнах. Попытки 1-й роты капитана Сензо Соношиты (Sonoshita Zenzo) из 64-го пехотного полка Ямагато спасти артиллерийский батальон Морикавы в полночь провалились, так как пехотинцы потерялись. Артиллеристы пролежали всю ночь, не разбивая палаток, несмотря на проливной дождь.

Проблемы Ясуоки с артиллерией на конной тяге Морикавы, танками Йошимару, пехотой Ямагато и Кадзикавы, саперами Ябуучи показывали фундаментальные недостатки в доктрине, подготовке и практике использования боевых механизированных подразделений. Концепции боя для разных родов войск заметно отличались. Что касается танкистов, они всегда считали себя передовой частью пехоты, проводя неожиданные атаки и врываясь на позиции противника. Такой подход хорошо оправдывал себя на театре военных действий в Китае, где у противника не было танков и танкисты были всемогущими «героями сражений», убежденные, что они «звезды», которые выигрывают битвы, что ни один противник не может противостоять им и что пехота, традиционно считающаяся «королевой боя», должна завидовать им. Для операций в Северном Китае был сформирован механизированный корпус (отряд Сакаи — по имени командира. — Примеч. авт.), состоящий из моторизированной пехоты. Поскольку считалось, что это был неудачный эксперимент, корпус был расформирован. Ко времени Номонханского инцидента пехота снова действовала в пешем порядке. Однако на равнинах Хулун-Вуир были бы достигнуты лучшие результаты, когда танки вели боевые действия во взаимодействии с моторизированной пехотой. Ногучи, в свою очередь, не хватало отряда Сакаи или ему подобного в Номонханской кампании.

В боях 1939 года стало очевидно, что русские уделяют большое внимание тактике взаимодействия танков пехоты и артиллерии (часто выделяя 10 человек на одну машину поддержки) и что они рассматривают танк как мобильную бронированную артиллерию. Японское командование, на словах подчеркивая важность мобильности механизированных средств, реально почти не проводило совместных учений с другими родами войск, особенно на открытой местности. Как считал лейтенант Такешита из 3-го танкового полка, «склонность» танковых войск действовать без поддержки пехоты обычно вызывала острую критику в танковых школах и на совместных маневрах. Это была «отвратительная тенденция», которая в высшей степени проявилась в Номонханской кампании.

Многие японские пехотинцы и артиллеристы никогда не видели своих танков в бою на различных участках в районе Номонхана. Лейтенант 13-го полка полевой артиллерии вспоминал, как к их батарее на танке подъехал сержант-танкист, буквально умоляя дать на время артиллериста, чтобы заменить своего убитого. Командир батареи был обязан отказать в такой просьбе, расстроенный танкист уехал, оставив расстроенными и артиллеристов. Это был единственный случай, когда они встретили японский танк. Солдат 64-го полка вспоминал, как приятно было видеть перед наступлением 2 июля свой танк с национальным флагом, но он больше не видел других танков в последующих совместных боевых действиях. Естественно, пехота не всегда могла успевать за танками, а танкисты жаловались, что пехота не поддерживает их. «Но, по правде говоря, — рассказывал один солдат, — я чувствовал разочарование в том, что не было взаимодействующих с нами танков». Пехота не требовала, чтобы взаимодействие с танками было удовлетворительным. Тем не менее солдатам было очень жаль видеть свой горящий танк. «Каждый раз, когда мы проходили мимо танков, — говорил командир пулеметной роты полка Ямагато, — мы минутой молчания благодарили их за их жертву, скорбя по погибшим, соединив руки в почтении».

Продвигаясь вперед в дождь под темными облаками, вечером 2 июля японские танковые войска, как до этого пехота и артиллерия, попали под артиллерийский огонь с левого берега Халхин-Гола. Около 20.00 на большом расстоянии к северо-западу от предполагаемого расположения 3-го танкового полка Йошимару различил густой дым и огонь, но посыльные не могли пройти туда. Хотя в штабе боевой группы Ясуоки тоже видели горящие машины, но и там не могли определить, чьи машины горели — свои или противника. Йошимару фактически двигался согласно плану со скоростью 15 км/ч, пересекая углубления и отлогие скаты на равнине, до тех пор, пока его часть не попала под огонь тяжелой артиллерии: 107-мм пушек и 152-мм гаубиц, расположенных на левом берегу Халхин-Гола. Местность покрылась дымом, создавалось впечатление, что несколько танков подбито, но на самом деле ни одна из машин не была повреждена. Айри провел пробную стрельбу, но поскольку она была преждевременной, его отругал командир роты.

Один раз, пройдя зону заградительного огня, японские танки направились к передовым постам противника, вероятно, занятым моторизированной пехотой. Как сказал один японский артиллерист, «мы прошли их с удовольствием». Через 700–800 м были обнаружены советские огневые позиции, состоящие из бронеавтомобилей, танков и противотанковых орудий, интенсивный огонь которых создавал угрозу продвигающимся танкам японцев, более опасную, чем при стрельбе тяжелой артиллерии на большие дистанции снарядами с бризантным ВВ. Когда оборона была прорвана, русские бросили несколько танков и бронемашин, оставив их разбросанными на равнине. Некоторые подразделения отъехали на грузовиках, другие, оставленные позади, ждали наступления ночи. Было видно, как несколько скорострельных орудий противника и пехотинцев ушли на фланги под прикрытие.

К 20.00 3-й танковый полк достиг возвышенности, упиравшейся в пересечение дорог. Это был участок труднопроходимой местности, где, вероятно, советские войска сосредоточили свои противотанковые орудия. Хотя танковым частям Императорской армии в целом удалось сохранить свой боевой порядок, танк 1-й роты прекратил вести огонь и был выведен из строя. Крупнокалиберный советский пулемет, ведущий огонь с фланга, пробил башню танка, пытавшегося догнать свои подразделения. Командный отсек танка нагрелся до такой степени, что казалось, будто бы он горел. Но фактически броня не была пробита и экипаж не понес потерь.

В то время как полк Йошимару пытался продвинуться к пересечению дорог, советские войска сосредоточили орудия, пехоту и бронированную технику в узком районе возле реки и проводили контратаки с трех направлений. Японские войска более или менее успешно вели боевые действия, но связь между танками была неэффективной ввиду интенсивных радиопередач противника. С течением времени огонь артиллерии советских войск стал более действенным. Советские танковые подразделения неуклонно продвигались через Халхин-Гол с левого берега. Несколько советских бронемашин горели, но японцы также начали нести потери. Некоторые танки Йошимару вынуждены были ввязываться в бой при буксировке вышедших из строя своих машин.

Вскоре после 21.00, «осознав отрицательную сторону остановки на долгое время» без поддержки артиллерии или пехоты, Йошимару принял решение отвести и снова собрать полк на некоторое время ближе к тылу. Темная ночь была только на руку. По команде «За командиром» штаб и резервный взвод Йошимару переместились на высоту 731, выслали команды для осуществления связи и ожидали разбросанные роты, что не так-то легко было сделать. Все подразделения старались собраться в течение оставшейся части ночи. До этого момента Йошимару был не способен осуществлять эффективный контроль.

Командир 1-й роты капитан Масаджиро Миятаке (Miyatake Masajiro) был в состоянии эйфории, когда ввязался в бой, буксируя захваченную бронемашину и одно из трех или четырех также захваченных 45-мм орудий. Но все же трое командиров взводов капитана Миятаке погибли в бою. Часть потерь была понесена, когда около 20.00 командир роты потерял связь с командиром 2-го взвода лейтенантом Сабуро Шимизу (Shimizu Saburo) и отправил на поиски его взвода танкетку Кога. Японские рации все еще были заглушены советскими передатчиками. Местность также была неопределенна. Можно было видеть, как советские солдаты передвигаются по своим позициям и капитан Миятаке, дурачась, кричал им: «Привет! Привет!» Более грозный артиллерийский огонь был слышен в вероятном направлении расположения части Шимизу. Именно поэтому Миятаке отправил Когу с задачей уничтожить оставшиеся противотанковые орудия противника.

Около расположения зенитных установок советских войск взвод Коги обнаружил странную проволоку зеленого цвета — печально известное заграждение из проволоки «фортепьяно», которое сыграет свою роль в контексте ужасных событий 3 июня. Однако танкетке Коги все же удалось пересечь проволочное заграждение и продвинуться вперед, но она исчезла в темноте, освещенная только разрядами орудий противника. Другой командир танкетки, Ицу Вакабаяши (Wakabayashi Itsuo), также отдал приказ своему водителю пересечь проволочное заграждение, но водитель осознанно обошел его и несколько отклонился в правую сторону. Вакабаяши особенно не был обеспокоен мощным артиллерийским огнем, который, как предполагалось, не мог пробить японскую броню. Танки противника — вот что его волновало больше всего. На расстоянии 300 м четыре неизвестных танка-истребителя внезапно атаковали его с левого фланга. Вакабаяши разорвал японский флаг и попытался снять все, что могло бы напоминать о принадлежности к 4-му полку Тамады. Все сомнения о принадлежности атакующих танков отпали, как только они усилили огонь.

Вакабаяши решил спрятаться за откосом, когда в его танкетку с тыла попал снаряд. К счастью для экипажа, этот снаряд не разорвался. Сдетонировал только взрыватель, в то время как снаряд «приземлился» за ящиком с боеприпасами. Танкетка Вакабаяши продолжала двигаться, но огонь вспыхнул среди трех дымовых шашек, находившихся внутри. В результате пожара начали взрываться боеприпасы для пулемета. Хотя электробатарея танкетки была повреждена, топливный бак оставался целым. Японскую технику спас тот факт, что загоревшиеся шашки выделяли облака дыма, в результате чего противник подумал, что уничтожил цель, и прекратил вести огонь. Используя огнетушитель, Вакабаяши попытался потушить огонь и выбросить шашки из танка. От дыма задыхался водитель, который открыл передний выходной люк и, держа ногу на педали газа, продолжал управлять танкеткой, периодически высовывая голову из машины. В конечном счете экипажу удалось прорваться через дымовую завесу.

Справа Вакабаяши заметил два японских средних танка, двигавшихся тихо и медленно, несмотря на то что рядом располагались подразделения советских войск. Это были вышедшие из строя танки пропавшего взвода лейтенанта Шимизу. Вакабаяши продолжал двигаться вперед, пока его танкетка не свалилась в траншею, а ее мотор не остановился. К счастью для него самого и его членов экипажа, траншея принадлежала одной из частей 64-го пехотного полка. Растерянному и ошеломленному Вакабаяши оказали медицинскую помощь, осмотрев ожоги на обеих руках и раны на ногах, полученные в результате беспорядочной стрельбы пулемета. Было около 22.00.

Другая танкетка горела, лежа на левом боку. Командир взвода Кога уничтожил свою машину. Танкетка лейтенанта после встречи с первым рядом заграждений и пересечения всех позиций расположения орудий советских войск запуталась в третьем ряду проволоки, которая сцепила колеса машины и сделала ее неподвижной под артиллерийским огнем. Когда Вакабаяши захотел вынести труп своего командира взвода, он обнаружил, что тело лейтенанта сгорело вместе с его очками. Говорили, что Кога, верный традициям японских офицеров танковых войск, покончил жизнь самоубийством. Верхняя часть тела его механика-водителя сильно обуглилась. Вакабаяши попытался манипулировать рычагами управления танкетки, но они были поломаны и не работали.

Один из танковых экипажей 1-й роты продолжал двигаться ночью в дождь с открытыми люками, когда они увидели командира взвода Ирие и несколько бегущих солдат. Но вскоре их внимание переключилось на три или четыре танка 2-й роты. Были сделаны попытки установить месторасположение первоначального пункта выдвижения полка, но, вероятно, из-за молнии, компасы оказались бесполезными. Поскольку никто не мог положиться исключительно на интуицию механиков-водителей танков, некоторые члены экипажа слезли с машин, повязали на спины куски белой ткани, достали свои пистолеты и старались следовать перед танками пешком. В конце концов оказалось, что войска просто прошли один большой круг в темноте при сильной непогоде. Командиры танков приняли решение остаться там, где они располагались, выставить часовых и ждать до рассвета.

Командир 2-й роты и два его командира взводов были убиты этой ночью. Танк майора Мориносуке Киномото (Kinomoto Morinosuke) глубоко проник в систему обороны и преодолевал возвышенность, когда майор был убит в результате артиллерийского обстрела. Остальные танки 2-й роты так и не смогли поддержать Киномото стремительным броском. Действуя позади него, командир взвода Ирие думал, что вся часть уже почти достигла необходимых рубежей, когда в 21.30 он увидел своего собственного пулеметчика, убитого приблизительно в то же самое время, когда был убит Киномото. Рикошет от танкового снаряда, выпущенного с фланга на правом берегу, пробил тонкую броню танка Ирие и раздробил бедро водителю. Ведущий вал танка был разбит, двигатель работал, но машина не двигалась. С мыслью о возобновлении командования своим взводом с другого броневого средства Ирие слез с машины и подождал, пока подойдут два других его танка, не догадываясь о том, что оба они завязли в песке и уже никогда не вступят в бой.

Устав Императорской армии запрещал оставлять танк под огнем, даже если машина была полностью выведена из строя. Как часто повторял командир взвода из 3-го полка Кога, члены экипажа должны разделить судьбу своего танка, сохраняя последний патрон для того, чтобы совершить самоубийство. Оценив собственный опыт, Ирие назвал данное утверждение неверным, как в действительности оно и было в его случае. Неподвижный танк, застрявший в грязи, был многократно поражен и горел в результате огня противника. Экипажу было запрещено принимать самостоятельное решение в данной ситуации. Поэтому был убит сержант-пулеметчик Ирие, а раненый водитель был захвачен в плен (позже возвращен на родину), хотя детали этого события были еще неизвестны в то время. Ирие мучительно страдал от потерь, полученных в результате бессмысленных и жестких военных традиций.

Думая об этом, Ирие отправился искать остальной личный состав своего полка. После того как наступила полная темнота, он поменял свою машину на резервный танк, который прибыл для доставки приказания на сбор. В конечном счете танк неожиданно наткнулся на сержанта и двоих солдат, проходящих мимо. Это был экипаж другой машины подразделения Ирие, застрявшей в грязи. Солдаты несли пулемет, снятый с их танка, и вели боевые действия как пехотное подразделение, опять же в соответствии с требованиями устава (когда боевое транспортное средство завязло в болоте, но не было под огнем). Объединившись с этим экипажем, Ирие брел в северном направлении всю ночь через позиции противника, где иногда можно было слышать разговоры советских солдат. Японцы пытались точно следовать по следам гусениц танков, но только заблудились. Бесцельно блуждая, они окончательно промокли под проливным дождем. Пройдя почти весь день без воды, солдаты были благодарны дождю. Солдаты легли на землю и жадно пили грязную воду. Они собирали дождевую воду в свои каски, пропитывали ею носовые платки и сосали ткань. На рассвете 3 июля группа наткнулась на 64-й полк, который находился в бездействии. Ирие пошел к командному пункту Ямагаты, задал несколько вопросов о сложившейся тупиковой ситуации и снова двинулся на поиски своего танкового полка. Как оказалось позже, по случаю гибели майора Киномото командир 1-го взвода старший лейтенант Мориаки Сакамото (Sakamoto Моriaki) сделал попытку повторно собрать роту, согласно указанию Йошимару. Однако он столкнулся со многими трудностями из-за танков, которые были выведены из строя или уничтожены. К тому же взвод находился под непрерывным артиллерийским огнем русских. Во время ночных боев японских танковых соединений 2 июля никто из старших командиров не имел связи друг с другом.

Ясуока отправил 2 танковых дозора, состоящих из двух офицеров-наблюдателей в каждом танке, с целью попытаться установить контакт с Йошимару и Тамадой. Разведгруппа, получившая задачу найти 3-й полк, безрезультатно вернулась на следующее утро, а другая, с задачей обнаружить Тамаду, потерялась и исчезла. Только 4 июля этой группе, оказавшейся под перекрестным огнем, помогли выбраться пехотные подразделения.

Майор Ногучи поддерживал связь с основными силами из 64-го пехотного полка до полуночи, а затем Ясуока отправил за ним мотоцикл с коляской. Ногучи направился обратно в штаб соединения. Он двигался бок о бок вместе с десятками пехотинцев. Это позволило майору сохранить присутствие духа, так как он опасался, что приближение к другому флангу может привести к столкновению с противником, хотя полк Ямагаты располагался на расстоянии немного больше тысячи метров от командного пункта Ясуоки. Около 20.00 офицер управления 4-го танкового полка майор Огата сел на легкий танк для установления связи со штабом Ясуоки, но заблудился на полпути. Во мраке ночи, не зная местности и точного расположения командного пункта соединения, Огата решил, что будет лучше остаться со своим полком, поэтому он вернулся обратно к Тамаде. На фронте Йошимару были слышны звуки отдаленного боя, хотя танковый полк должен был действовать той ночью без поддержки пехотных подразделений или артиллерии.

4-й танковый полк Тамады, продвигаясь вечером в быстром темпе к рубежу атаки, столкнулся с трудностями при сохранении курса через район непрерывных дюн. Масштаб карт был слишком мал, а на магнитные компасы отрицательно воздействовала сталь танковой брони. Ввиду обычного недостатка ориентиров на полупустынной равнине подразделения выбрали для наступления низменности, чтобы избежать заградительного огня советских войск с правого фланга. Лейтенант Суноучи вспоминал свое первое боевое крещение, как он дрожал от волнения, хотя снаряды гаубиц противника рвались между его 4-й резервной ротой и ротой поддержки в тылу позиций. Ближайший снаряд ударил в двух метрах за его танком. И Суноучи случайно потерял из виду другие два танка взвода, которые заволокло дымом. Вдохновленный поведением своего командира роты, Суноучи начал периодически выглядывать из башни танка. «Мне было не страшно, — говорил он. — Казалось, все происходящее не отличается от обычных маневров».

Под артобстрелом противника с правого фланга 4-й полк неосознанно отклонился на юго-восток, вместо того чтобы продвигаться в южном направлении, как предусматривалось в первоначальном приказе по бригаде, согласно которому Тамада должен был оказать помощь Йошимару и двигаться с левого фланга на соединение сил. Полк Тамады пересек высоту 752 и к 19.30 прибыл на место юго-западнее от пруда Юзуру, о чем они тогда и сами не знали. Облака были расположены низко, пошел дождь и огонь артиллерии противника с высоты Хара на левом берегу также прекратился. По этому случаю командир 1-й роты капитан Мацумото доложил о мощной системе противотанкового огня, позициях караула и больших пунктах боеприпасов вдоль дюн к юго-западу. Пока основная часть полка сконцентрировалась вокруг штабов, танки Мацумото расположились против позиций противника.

После проведения рекогносцировки местности Тамада принял решение обойти дюны и вести наступление через равнину в юго-восточном направлении. В 20.00 полк опять перешел в наступление, сжигая по пути все заросли камышей, которые могли скрывать в себе противотанковые орудия. В первой фазе наступления японские танки вступили в бой с противотанковыми орудиями, передвигавшимися вдоль линии перекрестного огня в южном направлении, а бронемашины действовали в долине в восточном направлении. Суноучи находил «по-настоящему приятным» вести огонь против советских войск, пока снаряд противника не окатил его землей и не нарушил «покой его мыслей».

К 21.00 силы Тамады продвинулись на 2 км в северо-восточном направлении от озера Ирингин, ведя бои с противником и рассчитывая получить в качестве трофеев 5 или 6 противотанковых орудий. Красная армия использовала все выгодные стороны местности для перегруппировки и возобновления обстрела полка Тамады, применяя тяжелую артиллерию с северного направления. Тамада думал, что 100 снарядов, вероятно, отстрелянные вслепую из 122-м гаубиц, обрушились на его подразделение. Это было чудом, что ни один танк не пострадал, хотя были жертвы во время наступления подразделений поддержки, находившихся в тылу. Постоянные изменения в дислокации танков под огнем были необходимы.

Со времени гибели капитана Китамуры 30 июня исполняющий обязанности командира 2-й роты старший лейтенант Юшихиса Ито (Ito Yoshihisa) убедил Тамаду возобновить боевые действия. Японские танки стояли в небольших ямах-капонирах, однако полковник ожидал, что они в конце концов будут замечены противником в любом случае, находятся они в движении или нет, поэтому Тамада предпочел остановиться. Предостерегая всех от излишнего шума, он уже в сумерках продолжал смотреть в бинокль, выглядывая из башни. Обобщив всю имеющуюся информацию, Тамада обнаружил, что 2 или даже 3 советских батареи располагались на возвышенности на расстоянии 3 км в юго-западном направлении; передовые наблюдательные пункты русских были расположены по правую сторону от них. В 2 км на юг на участке перекрестного огня на обратной стороне склона горы находились позиции противника с неустановленным количеством личного состава. По левую сторону от соединения Тамады действовали бронемашины, грузовики, пехота и противотанковые орудия противника.

В тот момент Тамада анализировал ситуацию. Как только полк выдвинулся на фронт в районе Кунгчулинга, Тамада долго обдумывал, как его сорока легким танкам лучше всего вступить в бой с противником, обладающим огромным количеством броневой техники и артиллерии. «Моя никчемная голова, — говорил он, — абсолютно не работала». Все, что ему удалось придумать, это попытаться атаковать русских с фланга. Во время «вечерних боев» 2 июля полковник собирался отойти вправо, в направлении расположения подразделения Йошимару, но сейчас Тамада чувствовал, что он может попасть в ловушку и наткнуться на перекрестный огонь, в случае если он предпримет такую попытку. Сразу же после 21.00, когда он обнаружил медленно уходящие грузовики и отступающую советскую пехоту, Тамада решил, что они, как и ожидалось, стали отходить. Он немедленно захотел преследовать их и, если возможно, ввязаться в бой. Поскольку артиллерия противника располагалась между японскими подразделениями и перекрестком дорог, первое, что намеревался сделать Тамада, это уничтожить позиции артиллерии. Инструкции штаба для наступления были неопределенными, часто в них говорилось о необходимости «найти хорошую возможность», поэтому он понял, что у него есть запас времени, для того чтобы провести внезапную ночную атаку всеми имеющимися танками в полку.

В боевом журнале 4-го танкового полка ничего не сказано о разногласиях среди его офицеров. Но, по словам самого Тамады и майора Огаты, полковник советовался со своими командирами рот, однако они все были против его идеи ночного наступления. Тамада признавал, что данное поведение офицеров было «естественным, так как в соответствии с руководством по эксплуатации наших танков было запрещено проведение танковым полком ночного наступления». Боевые действия с использованием танков ночью были разрешены только во взаимодействии с пехотными подразделениями с участием не более танкового взвода. Как вспоминал полковник, он не собирался проводить ночную атаку до возникновения особых обстоятельств. Однако у командиров рот была хорошая причина воспротивиться его идее. Огата отмечал, что практически ничего не было известно о местоположении противника, — только то, что силы советских войск были расположены «примерно в том направлении», и что его артиллерия находилась «где-то там», по той простой причине, что артиллерийские снаряды летели «откуда-то оттуда». Командир взвода Томиока добавлял, что в полку никогда не было ночных учений с использованием танков, а Масуда подчеркивал, что ночные операции по применению танков являются обычно очень рискованными, вызывая опасность для них попасть в яму или просто перевернуться. Предполагалось, что ночью танки будут продвигаться по отвоеванной днем территории и охраняться резервными пехотными подразделениями.

Единственным офицером, поддержавшим Тамаду, был Огата, который отказался от бесполезной идеи добраться до штаба бригады и с кем полковник советовался еще до проведения собрания с командирами рот. Огата доказывал, что полк имел задачу, поставленную Ясуокой. Провал наступления нарушил бы его непосредственные инструкции. Что же еще оставалось сделать полку, чтобы их выполнить? Что касается тактических соображений, то Огата не думал, что найти направление движения будет так трудно, так как полк проводил разведку местности обычно на широкой и ровной территории настолько часто, насколько это было возможно. У адъютанта была последняя личная причина защиты проведения ночной операции: как старший офицер полка, Огата осознавал лучше чем кто-либо, как плохо вела боевые действия эта часть в районе Таурана и в северных районах Китая. Бездействие ночью 2 июля, несомненно, наложило бы неизгладимое пятно на военные традиции полка, с чем бы непременно согласились ветераны части. Очень важно то, что Огата считал возможной ночную атаку, хотя некоторые потери были бы неизбежны. Однако если бы операция прошла неудачно, адъютант совершил бы самоубийство; вероятно, командир полка сделал бы то же самое.

В соответствии с записями в боевом журнале 4-го полка Тамада отдал свой приказ на начало ночной операции ровно в 21.00, что оставляло небольшой запас времени для начала боя и наступления на высоту 757, а также совещания с командирами рот. В действительности, Огата вспоминал, что обсуждение с подчиненными офицерами продолжалось около часа, после чего Тамада сам поразмышлял в течение значительного количества времени и опять вызвал адъютанта спросить его точку зрения. Несмотря на то что полковник и его адъютант говорили одно и то же, Тамада не объяснил причины своего поступка в подробностях, вместо этого делая упор на важность выполнения задачи. Именно поэтому он потребовал от всех командиров рот «полной солидарности, единства и отчаянного решения». Вероятно, он также испытывал скрытое чувство ответственности, вызванное тем фактом, что 4-й полк двигался на восток в то время, когда Йошимару вел интенсивные бои с противником.

Возможно, ближе к 22.00 Тамада сообщил всем своим офицерам, стоящим на должностях командиров рот и выше, некоторые дополнительные и очень эмоциональные инструкции:

Через некоторое время после доведения плана действий Тамада разъяснил детали предстоящей операции. Ничего не было известно ни о реальном местоположении противника, ни о соседних подразделениях своих войск. Наступательную операцию планировалось провести после наступления темноты, точное время было определено позже. Средние танки 4-й роты капитана Ина, двигавшегося впереди полка и развернувшего свои танки в ряд, представляли из себя «режущее лезвие атаки». Штаб полка двигался сразу за ними, окруженный 1-й ротой Мацумото слева и 3-й ротой Тамаки справа. Все подразделения выдвигались в походных колоннах. 2-я рота Ито составляла полковой резерв и двигалась рассредоточенной по фронту. Расстояние между подразделениями составляло около 30 м, между танками — 6 м. Тамада не знал, как лучше атаковать позиции противника, двигаясь общей группой или, включив фары и ведя огонь, всецело положиться на решения командиров отдельных рот.

Однако, несмотря на это, полковник принял решение и отдал приказ на проведение операции. Жалоб и возмущений не поступило, хотя атмосфера была не из лучших. Если в ней и присутствовал оттенок «трагедии», то только в чувстве умереть со славою, в чувстве, которое пронизывало весь танковый корпус японской армии и которое звало «Наступать, наступать, наступать!» Хотя все возможные приготовления к атаке были сделаны, их оказалось недостаточно. Поэтому среди военнослужащих царил не пессимизм, а просто неопределенность в исходе боя, нехватка обыкновенной уверенности в неизбежной победе.

Солдаты чувствовали, что «сейчас они зависят только от воли судьбы».

К 22.30 на район расположения 4-го полка опустилась ночь и черные облака заволокли все небо. В 4-й роте Ин собрал своих командиров взводов, предложил им сигареты и подробно довел указания: на каждом танке должен быть установлен японский флаг, каждое подразделение должно вести наступление в строгом боевом порядке, сосредоточивая все свое внимание на командире роты. Командир взвода Суноучи вспоминал, как он выстраивал в одну линию свои танки на пункте развертывания и обращал внимание командиров танков на надежное их взаимодействие. Лейтенант был возбужден от того, что победа в ночной операции наконец-то могла быть у них в руках, — «такого еще не было в военной истории мира». Немного ранее, в 23.00, командир полка отдал всем подразделениям приказ начать наступление. Средний танк Тип 89 Ина выдвинулся вперед на второй передаче и минимальной скорости около 5 км/ч. Капитан приказал экипажу не вести огонь, противник должен был открыть огонь первым. Танки наступали, и был слышен только лязг гусениц.

Невооруженным глазом было видно, что погода полностью благоприятствовала ночному наступлению: низкие облака закрыли луну, видимость была 10–20 м. Температура 18° и неровная местность были идеальными для проведения операции. Всех волновал вопрос о сохранении направления атаки, а также поговаривали об общей ответственности за данное мероприятие. Огата, который гордился своим «шестым чувством» и который уже изучил всю информацию о местности, полученную от подразделений разведки, добровольно вызвался помогать управлять полком и вскарабкался на башню танка Ина. Полк выдвигался в смешанных колоннах в юго-восточном направлении, поэтому Огата изредка останавливал его для приведения в порядок, выравнивая все последующие танки по машине Ина. Командир взвода Томиока запретил личному составу выходить из своих танков и продолжал наблюдать, используя свой полевой бинокль шестикратного увеличения. По словам Огаты установить надежную связь между подразделениями было «трудно, но возможно». С одной стороны Суноучи поднял японский флаг, пытаясь ускорить подход своего отставшего третьего танка. Когда данное мероприятие не принесло пользы, лейтенант выпрыгнул из танка и закричал на своего ленивого механика-водителя, чтобы ускорить движение.

Поскольку танки были сильно скучены для проведения ночной операции, использование радиосвязи могло привести только к беспорядку; следовательно, наиболее часто применялись визуальное наблюдение и команды в устной форме. Секундные вспышки молнии благоприятствовали ориентации, наблюдению за местностью и расположением позиций противника. Около полуночи Огата заметил следы на равнине, которые, в соответствии с показаниями компаса, вели на юго-восток. Данная находка (позже подтвержденная) поддерживала уверенность Огаты в полной правильности его действий, поэтому полк направлялся строго в юго-восточном направлении.

Первые внезапно появившиеся подразделения противника находились в углублениях, обнесенных подобием частокола. Тамада приказал их уничтожить, и эту задачу удалось выполнить довольно легко. Осознавая, что основные обороняющиеся подразделения противника могут находиться очень близко, полковник дал указание командиру 4-й роты, который спрашивал, нужно ли штурмовать советские войска, четко следовать его приказам и решительно вступить в бой. Когда водитель во взводе Суноучи заметил несколько солдат, двигавшихся по правому флангу, и запросил разрешение на их уничтожение, лейтенант инстинктивно приказал сделать это в то время, как он сам вел огонь из своего собственного пистолета по всему, что только напоминало солдат Красной армии.

После того как полк возобновил ночное наступление, начался страшный шторм с громом и молнией, четко освещавший позиции советских войск. Большинство японских командиров танков вели бой с открытыми люками, наблюдая из башен своих машин, поскольку смотровые щели были слишком узкими для хорошего наблюдения, особенно ночью. Однако когда проливной дождь обрушился на танки, командирам стало трудно работать в таких метеоусловиях. Суноучи надел свои защитные очки, позволяющие ему вести наблюдение, но не свободно дышать. Тогда командиру взвода пришла умная мысль надеть противогаз, хорошо помогавший в сильный ливень. Молния не поразила ни один из танков, но гром прогремел настолько близко, что Томиока решил, что им удалось что-то уничтожить.

Тамада утверждал, что благодаря разрывам молнии каким-то «чудесным» образом удалось обнаружить советские обороняющиеся подразделения до того, как столкнуться с ними. Несмотря на то что Огата полагал использование слова «чудо» неуместным в данной ситуации, он понимал, почему командир полка применил его в своей речи. Многие японские военно-исторические издания сравнивают данное ночное наступление со знаменитой внезапной атакой Нобунаги Ода (Oda Nobunaga) в районе Окехазамы в XVI веке. Атака была успешно проведена в сильный шторм.

Видимо, усыпленные ночной прохладой, советские обороняющиеся подразделения находились в бездействии, пока раскаты молнии внезапно не раскрыли японские танки, располагавшиеся совсем близко. Вслед за этим советские войска открыли огонь из пулеметов, противотанковых орудий и артиллерии. В условиях непосредственного соприкосновения с противником артиллерия была практически бесполезна. Хотя артиллерийские орудия были установлены на минимальный угол прицеливания, снаряды пролетали намного выше японских танков.

Около 12.20 Тамада отдал своему полку приказ на наступление. С точки зрения японского командования, медлить больше не было смысла. Шторм был в разгаре, и молнии постоянно освещали позиции противника. Лейтенанту Суноучи набирающие скорость наступающие танки казались «дикими разъяренными быками». Автоматически снимая противогаз, глубоко дыша и крича, командир взвода одним глазом смотрел на противника, другим — на командира роты. Он приказал своим артиллеристам и пулеметчикам вести огонь в горизонтальной плоскости, пока он заряжал пистолет и молился за победу своих войск. Тамада и большинство личного состава роты средних танков капитана Ина рванулись вперед на 1000 м через позиции пехоты противника. В своем легком танке, экипаж которого состоял из трех человек, полковник сам вел огонь из пушки, пока офицер связи полка старший лейтенант Хидео Накадзима (Nakajima Hideo) руководил водителем танка, рассчитывал дальность стрельбы и вел огонь из пулемета. Экипаж был слишком занят в то время, чтобы распознать свои танки, поэтому один из них, горящий поблизости, настигла роковая судьба.

Пока Ин и штаб полка продвигались вперед, 3-я рота Тамаки наступала по правому флангу на огневые позиции артиллерии. Один из взводов Ина под командованием старшего лейтенанта Такуро Ширагата (Shiragata Takuro) потерялся и переменил направление движения к левому флангу Тамаки. Несмотря на мощный огонь, японские танки даже не замедлили свой ход. Взвод Томиоки не открывал огонь из имеющихся пушек и пулеметов, пока орудия, боеприпасы и личный состав противника были на видимости 100 м на незначительном возвышении. И опять раскаты молнии сыграли важную роль. Хотя взвод поддержки и прикрывал капитана Тамаку, находившегося в отрыве от остальных подразделений, танки Томиоки не имели возможности наблюдать за действиями командира и должны были принимать решения в бою самостоятельно.

Выдвигаясь впереди, танки Томиоки применяли тактику «спирали». Они вели огонь по каждой позиции противника, с грохотом наезжали на артиллерийские орудия и взрывали боеприпасы. Промокнув под дождем, Томиока все же оставил люки танков «открытыми», его водитель тоже открыл свой люк для лучшего наблюдения за обстановкой. Лейтенант, крича, отдавал приказы своему взводу на уничтожение пушек, а затем пулеметов. Батареи советских войск были обложены мешками с песком, а количество личного состава составляло примерно 3 солдата на каждом участке. Узлы коммуникаций были узкими — около полуметра в глубину — и были хороши только для передвижения ползком. В траншеях были специально оборудованы 2 места для пушек, в каждом из которых могло находиться 4–5 военнослужащих, ведущих наблюдение и выполнявших обязанности по подаче боеприпасов. Вообще, на каждом месте первоначально находилось по 50–60 солдат, расположенных по фронту на 700 м и в глубину на 500 м. К 2 часам ночи все 12 единиц артиллерийских орудий противника были уничтожены.

Томиоку привлекли две особенности ведения обороны противником. Первая особенность состояла в том, что советские войска не сделали ни одной попытки провести против танков короткие контратаки. В тех же обстоятельствах японцы бы без колебаний использовали противотанковые отряды смертников. Вторая особенность заключалась в необычном плане расположения огневых позиций артиллерии. Везде впереди орудий советские войска откопали небольшие углубления, через которые корректировщики в бинокль могли просматривать цели и докладывать о них по радиосвязи. Через данные углубления можно было рассмотреть лица японских солдат, которые, в свою очередь, отрывали ямы, чьи стенки, в отличие от советских окопов, имели вертикальные края, так что в них можно было устанавливать ящики. Поэтому японцы вместо мешков с песком насыпали туда землю; естественно, данные «восточные парапеты» привлекали не только внимание противника, но и огонь его орудий. Однако Томиока заметил, что советские войска избавились от всей выкопанной земли, используя большое количество техники. Таким образом, неожиданно возникли представляющие опасность укрепления в позициях советских войск.

На левом фланге 4-го полка, проходя мимо роты средних танков Ина, выдвигались легкие танки командира 1-й роты Мацумоты, вероятно, предназначенные для выполнения задачи по стремительному преследованию противника. В полковом дневнике очень кратко говорится о разгроме подразделениями Мацумоты пехоты противника и о глубоком проникновении на позиции расположения советских войск в юго-западном направлении. На картах представлена четкая и хорошо организованная наступательная операция, однако Тамада впоследствии не исключал, что подразделения Мацумоты продвинулись левее и столкнулись со слабым сопротивлением небольшого количества пехоты противника. Командир взвода Кацушиге Кувабара (Kuwabara Katsushige) потерял ориентировку и вступил в бой слева от 3-й роты Тамаки.

2-я рота лейтенанта Ито, как резервное подразделение полка, вступила в бой на правом фланге между Ином и Тамаки, где ее помощь была наиболее необходима. Противотанковый или артиллерийский снаряд попал в отсек с боеприпасами, находящийся позади водителя танка. Произошел взрыв, в результате которого боевой отсек вспыхнул желтым пламенем. Лицо и конечности Ито сильно обгорели. Лицо и руки пулеметчика также обгорели, к тому же он был ранен осколками снаряда. Пламя огня опалило спину водителя, также раненного осколками. Двигатель танка остановился, а запустить его уже было невозможно. После бесполезных попыток потушить огонь Ито решил эвакуироваться. Он с неимоверными усилиями попытался вылезти из башни танка, но от боли потерял сознание и упал на землю. Механику-водителю удалось выползти из кресла, а пулеметчик, страдая от боли, привел в сознание случайно упавшего на него Ито. Танк Ито, из-за вспышек пламени видимый как своими войсками, так и войсками противника, привлекал к себе внимание и огонь советских войск.

С жаждой долга возобновить командование своей ротой лейтенант, прихрамывая, медленно шел со своими солдатами, 3 из которых поддерживали друг друга, в поисках своих войск. Командир 2-го взвода лейтенант Масакичи Ниикура (Шинкура) (Niikura (Shinkura) Masakichi) подобрал Ито и его водителя, прошедших около 150 м, пулеметчика же, не помещавшегося в танк Ниикуры, подобрала другая машина. Ниикура продолжал вести бой, уничтожая бронированную технику и прорывая оборону противника. Ведя бой отдельно от своей роты, в районе атаки ему удалось соединиться с основными силами капитана Ина. Ито, потерявший в бою зрение и не способный командовать своей ротой, лежал внутри танка Ниикуры. В течение всего этого периода штаб полка оставался в неведении о судьбе вышедшего из строя японского танка.

После того как 4-й полк прорвал оборону советских войск, пошел сильный ливень. Когда все внезапно затихло, полковник Тамада, который был до этого очень занят, руководя боем в роли командира танка, понял, что он и личный состав его штаба остались одни. Без молнии, освещавшей поле боя, он не имел ни малейшего представления о приблизительном местонахождении его рот. Личный состав штаба вылез из своих машин и приступил к обсуждению сложившейся обстановки. Очевидно, что нужно было немедленно принимать меры по сбору полка, личный состав которого находился в темноте в радиусе 1000 м. Командир 4-й роты капитан Ин, двигавшийся позади танков Тамады и Огаты, подняв флаг, подал знак командиру взвода Суноучи. Тот с саблей в руках спрыгнул с башни своего среднего танка и побежал в сторону полковника. Приказ Тамады на сбор был подтвержден указанием Огаты на перегруппировку личного состава вокруг танка командира полка. Суноучи побежал обратно к своему взводу, чтобы сказать солдатам о том, что один из его сержантов был только что убит, предположительно противотанковым снарядом.

На первой стадии после сбора полка Тамада осуществлял контроль только четырех танков: своего, Огаты, Ина и Суноучи. Результаты атаки были под вопросом. Полковник был подавлен. Он заявил, что «поскольку проведение ночной атаки было полностью моей собственной идеей, в результате которой я потерял целый полк, вся ответственность за случившееся ложится только на меня». Огата вспоминал слова Тамады, которые тот произнес в унылом тоне: «Огата, что ты сейчас скажешь обо всем этом?» Заместитель Тамады знал, что имел в виду его командир. В гражданской войне 1877 года великий повстанческий лидер Такамори Сайго (Saigo Takamori) был смертельно ранен в живот, и, произнеся эти же знаменитые слова, попросил друга отрубить ему голову. Очевидно, Сайго сильно повлиял на Тамаду. Огата также был настоящим представителем рода самураев. Однако закаленный боем заместитель знал, что существовали и смягчающие обстоятельства. Точнее, данная ночная операция была первым опытом такого рода для Тамады. Полковник, казалось, рассматривал сложившуюся ситуацию как наихудшее положение. Данную оценку Огата не разделял, так как подразделения 4-й роты располагались не так уж далеко, а командир взвода 2-й роты Ниикура был уже там.

Заместитель решил развеять страх Тамады. Полковник рассказывал: «Когда я сказал Огате, что должен взять ответственность на себя, он ответил: „Пожалуйста, подожди еще немного. Я попытаюсь определить местоположение и собрать полк“». Первое, что сделал Огата, это отправил танк вместе с лейтенантом Ниикурой для установления контакта с остальными подразделениями. За ним последовали работники штаба. Позже Суноучи пошел пешком посмотреть, в каком направлении двигалась 1-я рота, так как был слышен шум гусениц танков. Заместитель, полный страха от того, что, оставшись вместе с Тамадой, он должен будет помогать ему покончить с собой, сказал, что хочет на время отойти вперед. Огата шел пешком с двумя сержантами — работниками штаба, несущими огромный японский флаг на бамбуковом шесте. Хотя флаг имел большое белое поле, заместитель понял, что таким образом он увеличил его видимость на дальность не менее чем 30 м. Однако его основное намерение не заключалось в том, чтобы собрать разбросанные танки: «Я сделал это только ради своего командира, потому что хотел сделать что-нибудь, чтобы успокоить его, хотя знал, что использовать флаг для сбора разбросанных танков было не совсем эффективно». Пока сержанты шли с Огатой, они кричали в темноту: «Ой! Ой!» Чтобы не позволить противнику уничтожить цель, осветительные патроны не использовались.

Через 20–30 минут танк Ниикуры вернулся, объехав территорию по кругу. Лейтенант осторожно выглянул из открытого люка башни. Вероятно, до того как Огата сумел поднять свой флаг, Ниикура открыл огонь из пулемета. Закричав на лейтенанта и требуя остановиться, заместитель Тамады и его люди смогли спастись от стрельбы и остановить Ниикуру. От лейтенанта Огаты он получил информацию, которая уже была ему известна: «Положение действительно сложное, а танки разбросаны по всей территории!» Заместитель вернулся в штаб с сержантами и Ниикурой, принявшим решение успокоить полковника, используя аналитическую информацию: «Несмотря на то что детали нам неизвестны, наши силы успешно ведут боевые действия. Предлагаю объединить с нами 4-ю роту и другие известные нам подразделения». Дела пошли на поправку, как и ожидал Огата. Вопрос о самоубийстве больше не возникал.

Имея в распоряжении 4-ю роту Ина под артиллерийским огнем, который велся только с огневых позиций противника, расположенных далеко в тылу советских войск, Огата посоветовал, чтобы основные силы Тамады осторожно выдвигались в левом направлении и попытались сконцентрироваться в районе предполагаемого расположения 1-й роты Мацумото. Снаряды пролетали на высоте 50 м от танков и не представляли опасности для японцев. Но если бы противник скорректировал дальность огня, то подразделения полка были бы не способны вести оборону. Полковник согласился и вскоре из района, где предположительно должна была действовать 1-я рота, послышался шум. Прошло несколько минут, и Суноучи узнал танки подразделения Мацумото, который пытался собрать свой личный состав и технику после прорыва на юг. Таким образом, Тамада смог еще раз включить в состав своего полка 1-ю роту.

С северного направления появились неопознанные танки с включенными фарами. Предчувствуя контратаку советских войск, Тамада и его личный состав приготовились к удару. К счастью для японцев, танки оказались основной частью 3-й роты Тамаки, в число которой входили и отставшие военнослужащие 1-й и 2-й рот, сбившихся в бою направо от основных сил и двигавшихся по кругу все это время. Все подробности подобного развертывания сил были абсолютно новыми для растерянных работников штаба, который с начала боя потерял управление подразделениями. Когда Огата узнал, что Тамаки вернулся, он был «больше чем рад»; было очевидно, что к этому моменту собралась более чем половина подразделений полка. Что касается Тамаки, то он доложил, что его рота уничтожила подразделения полевой артиллерии советских войск, и спросил Тамаду, нужно ли захватить огневые позиции артиллерии противника. Поскольку полковника все еще волновала возможная контратака советских войск и так как ему был нужен каждый экипаж танка для удержания позиций, предложение Тамаки было отвергнуто.

Японские танки все еще находились в глубине обороны советских войск и по ним велся артиллерийский огонь. Огата говорил, что хотя интенсивность огня не была такой большой, как отмечалось в боевом журнале, все же опасность оставалась. Поэтому заместитель Тамады посоветовал начать отход. Между 1.30 и 2.00 подразделения под руководством Огаты отодвинулись на тысячу метров к северо-востоку. По мнению Огаты, именно здесь личный состав полка узнал, что вышедший из строя горящий японский танк находился в составе роты Ито.

Вскоре после мыслей о самоубийстве Тамада снова обрел уверенность в себе и начал говорить о проведении новой наступательной операции на оставшиеся подразделения противника. Огата же ответил, что в связи со сложившимися обстоятельствами сделать это будет очень сложно. В полку, собравшем большую часть своих танков, ходили слухи о решении вывода войск ко второму сборному пункту. Рассвет, который должен был наступить через пару часов, непременно раскрыл бы замысел японцев и вызвал заградительный огонь противника с западного направления. Вместо дальнейшего продвижения японским силам следовало отойти и перегруппироваться на исходном пункте переброски. В этом убедили Тамаду и приступили к выдвижению в линию колонн.

К 3 часам ночи небо прояснилось и полку удалось продвинуться на 3 км в северо-восточном направлении. Третья остановка располагалась в 4 или 4,5 км от рубежа атаки. Лейтенант Суноучи на основе пройденного времени при выдвижении точно заметил несоответствие данных: район сбора казался ближе к пруду Юзуру, чем требовалось. Огата тем не менее был доволен районом остановки, местность прикрывала танки и противника нигде не было видно. С подходом 2-й роты, чье прибытие сразу не было замечено, сосредоточение 4-го полка по существу было завершено.

Однако командир полка переживал, что пропали два его офицера. Майор Киёоми Миязаки (Miyazaki Kiyomi), занимавшийся боевой подготовкой в полку, уехал на мотоцикле (позже было установлено, что мотоцикл Миязаки сломался, майор и водитель его починили, попытались догнать остальных, но потерялись и наконец отстали от полка). Судьба второго пропавшего — лейтенанта Ито — была установлена до рассвета, когда 4-я рота заметила тусклый свет и услышала далекий лязг гусениц. Экипажи роты Ина сели в свои танки и приготовились вступить в бой с возможными силами противника. Сержант, удалившийся в целях разведки, внезапно наткнулся на средний танк лейтенанта Ниикуры, который вез сильно обгоревшего Ито. Тот слез с машины, извинился перед полковником за сгоревший танк и доложил о ранении водителя. Тамада отреагировал по-отечески, похвалив Ито и его экипаж за отличную работу. Полковнику своевременно не было доложено о том, что танк Ито остался на поле боя. Поэтому проводились тщательные поиски. Например, одной из причин того, что 2-я рота ночью выдвигалась за полком слишком медленно, была попытка найти Ито и его танк. Личный состав полка уже находился во «втором пункте» сбора, а 2-й роты не было. Командир взвода старший лейтенант Тсунейчи Каджия (Kajiya Tsuneichi) подумывал о том, чтобы повернуть и опять атаковать всеми имеющимися танками роты в южном направлении. Это было очень опасно, но Каджия отправился только на двух танках, двигаясь по маршруту на запад, осторожно проникая на территорию, избегая разрозненных сил противника и огня сторожевого охранения. Тогда не удалось обнаружить ни одного следа танка Ито. Так как вспышки молнии прекратились, офицеры группы поиска не были уверены, что они прочесывают именно тот район, где был выведен из строя танк Ито. Но в 4 часа утра лейтенант Ниикура приехал, чтобы доложить Каджия, что он только что отвез Ито в штаб полка. Каджия и сопровождающий его танк присоединились к полку на третьей остановке.

Только после боя 6 июля Тамада смог изучить обстоятельства, в результате которых был потерян танк Ито. Танк исчез, но появился позже на советской фотографии, на которой были изображены шесть ликующих и карабкающихся на танк солдат Красной армии. Как считалось, проблема для японцев состояла в том, что экипажи танков в танковом корпусе японской армии должны были разделить судьбу их машины. Как вспоминал Тамада: «Кто-то приехал из Японии и, очевидно, встретился с генералом Ясуокой. Говорили, что я, как командир полка должен был взять на себя всю ответственность за этот прискорбный случай. Однако меня защитили и пришли к разумному решению: такие случаи, как этот, могут иногда возникать при ведении близкого боя». Поэтому Тамаде было не обязательно совершать самоубийство или каким-то другим образом быть наказанным, хотя данный вопрос его сильно беспокоил. Тем не менее полковник настаивал на том, чтобы Ито, исполняющий обязанности командира роты, не брал на себя ответственность, — заявление, которое расходилось с мнением даже командира взвода Коги. Тамада также рассказывал, что Ито, эвакуированный в госпиталь, не был наказан. Однако командир взвода 3-й роты говорил, что поведение Ито было недостойно выпускника военной академии и что лейтенант был за это наказан. Факт того, что советские пропагандисты торжествовали по случаю захвата японского легкого танка, особенно терзал офицеров как в полку Тамады, так и в полку Йошимару.

Между 4.30 и 5.00 часами утра 3 июля 4-й танковый полк наконец достиг на юго-западе пруда Юзуру, который был по ошибке принят за озеро Ирингин. Другими словами, полк продвигался в северном направлении к третьему пункту сбора, вместо того чтобы идти на запад, — типовая ошибка в определении направления, постоянно доставлявшая неприятности частям. Истощенные маршем без сна в течение дня, многие члены экипажей дремали в своих танках. В районе пруда Юзуру 4-й полк столкнулся с ротой 64-го пехотного полка и разведывательным подразделением маньчжурской армии из состава сил северного гарнизона.

Пока танковые роты перегруппировывались и пополнялись боеприпасами при содействии подразделений поддержки, Тамада отправил майора Огату найти командный пункт Ясуоки, изучить сложившуюся обстановку предшествующей ночи и задач бригады, доложить о ночной атаке 4-го полка и узнать о его текущих задачах, как только будут закончены все необходимые приготовления. Тем временем была получена информация о том, что тыловой эшелон Тамады, основная часть штаба полка, с 22.00 находится на западе от пруда Юзуру и что на рассвете сбившийся с пути советский грузовик с 12 солдатами натолкнулся на японские войска. Личный состав под командованием офицера связи полка лейтенанта Сотаро Таширо (Tashiro Sotaro) подорвал грузовик, захватил в плен одного военнослужащего, а остальных увез в штаб полка. По захваченным катушкам телефонной проволоки и телефонам стало ясно, что заблудившиеся советские солдаты входили в состав отряда связи.

Тамада оценил потери своего полка как небольшие: 1 солдат убит и 1 офицер и 8 солдат ранено (при общей численности личного состава в четырех линейных ротах 13 офицеров и 302 солдата). Ни рота Мацумоты, ни штаб полка не понесли потери. В отдельности от незначительного количества стрелкового вооружения (в основном пистолеты) полк израсходовал около 16 000 патронов для пулеметов, 1100 37-мм снарядов для легких танков и 129 57-мм снарядов для средних танков. 4-я рота Ина и рота обеспечения полка израсходовали приблизительно 3000 л каждая, штаб полка — 1100 л, 3 роты легких танков в общем — 7000 л топлива. Полный расход топлива полком к моменту прибытия в последний лагерь после 4.30 утра 3 июля составил 14 600 л.

4-й полк уничтожил во время ночной операции (установлено позже лейтенантом Таширо и другими разведчиками) 4 батареи 122-мм гаубиц, 107-мм пушек, 76,2-мм полевых орудий; 10 бронемашин, 2 бронетранспортера, 7 противотанковых орудий, 150 человек личного состава, 5 пехотных минометов, большое количество установленных на машинах пулеметов и 20 грузовиков противника. Японцы свято верили, что советская мотострелковая бригада являлась основой подвижного полка Быкова. Юго-восточные позиции противника на высоте 755, по которым вел огонь 4-й полк, должны были составлять часть обороны войск противника на северном берегу реки.

Доклад об использовании японских бронетанковых войск 2–3 июля 1939 года, составленный на основе воспоминаний участников событий, имеет свое продолжение. Днем 3 июля советской артиллерией и авиацией был разгромлен 3-й танковый полк Йошимару. 2 танка (21 Тип 89 «Оцу» и 1 Тип 97 «Чи-ха»), 7 танкеток и бронеавтомобилей были уничтожены. Погиб и сам командир. Таким образом, бригада Ясуоки потеряла в эти дни не менее 40 танков.

Доклад также свидетельствует о неразберихе и неорганизованности японских бронетанковых частей, тактические воззрения командиров которых находились в зачаточном состоянии. Именно поэтому, а также вследствие малочисленности танковых войск Квантунской армии по сравнению с бронетанковыми силами РККА, японцы более не рискнули применять свои танки против советских войск.

* Приводится по материалам книги: Alvin D. Соох. Nomonhan. Japan against Russia, 1939. — Stanford University Press, Stanford, California, 1985.

^{Боевые действия в районе реки Халхин-Гол. 28–29 мая 1939 года}

^{Ход боевых действий в районе горы Баин-Цаган 2–5 июля 1939 года}

^{Решение командующего 1 й армейской группой на проведение наступательной операции в августе 1939 года}