Сидя на своем скромном, с темной обивкой троне, в низком, хаотично выстроенном замке в сердце Страны Теней, Смерть покачала своей белой головой, слегка помассировала свои опаловые виски и чуть поджала губы, напоминающие по цвету виноградные гроздья, покрытые седым налетом. Ее хрупкая фигура была одета в кованую кольчугу с черным поясом, украшенную серебряными черепами, до черноты потускневшими от времени. С пояса свисал обнаженный меч.

Она была сравнительно маленькой смертью, всего лишь смертью мира Невона, но у нее хватало своих проблем — двести горящих и мерцающих жизней, которые предстоит загасить в двадцать ударов сердца. И хотя сердце Смерти билось глубоко под землей, словно огромный гулкий колокол, и каждый удар казался маленькой вечностью, но ведь в конце концов и ей приходит конец. Теперь оставалось всего девятнадцать, и Властелин Неминуемого, который рангом куда выше Смерти, должен быть удовлетворен.

Посудите сами, несмотря на то, что мысли Смерти были пронизаны холодом и вечным спокойствием, в них все-таки чувствовалось некоторое брожение — сто шестьдесят душ крестьян и всякого сброда, двадцать кочевников, десять воинов, двое нищих, шлюха, торгаш, священник, аристократ, ремесленник, король и два героя. Вот что следовало из ее книги.

В три удара она отобрала сто девяносто шесть из двухсот и наложила на них проклятие, — где-то почти невидимые, ядовитые создания, наделенные живой плотью и отсиживавшиеся до сих пор в темных сгустках крови, внезапно начинали размножаться и превращались в бесчисленные орды, беспрепятственно проникающие в вены и блокирующие животворные каналы, куда впадали изъеденные долгой эрозией артерии, где-то скользкая вездесущая слизь заведомо просачивалась под ступню скалолаза, гадюка знала, как извернуться и ужалить, а то и паук — где схорониться.

Благодаря своему четкому коду Смерть только один раз чуть было не ошиблась в короле. На какой-то миг в одном из самых глубоких и темных уголков сознания она дрогнула, прикидывая судьбу Ланкмара, сегодняшнего правителя главного города государства Невона. Этот правитель был добрым и мягкотелым ученым, который по-настоящему любил только своих семнадцать кошек, правда, не желая зла и остальным животным Невона, и который делал вещи, непонятные для Смерти — миловал преступников, мирил воюющих братьев и враждующие семьи, посылал баржи и обозы зерна в голодающие районы, спасал маленьких умирающих зверушек, кормил голубей, поощрял развитие медицины и всяческих искусств, был прост в обращении и, как свежая фонтанная струя в жаркий день, распространял вокруг себя атмосферу милого и мудрого спокойствия, удерживающего мечи в ножнах, брови — прямыми, а зубы — не сжатыми. А теперь, в этот великий миг, благодаря подготовленному Смертью, пусть не совсем по своей воле, тайному темному заговору, тонкие запястья великодушного монарха были исцарапаны в невинной игре со своим любимым котом, когти которого поздней ночью завистливый тонконосый племянник царственной особы смазал быстро улетучивающимся ядом редкой тропической змеи.

И все-таки за четырех оставшихся, особенно за двух героев — Смерть брала на себя ответственность — она решила сымпровизировать. У ней совершенно не было времени присмотреть за Лисквиллом, Безумным Герцогом Ул Храспа, наблюдавшим с высокого балкона в свете факелов за тремя северными берсеркерами, которые орудовали зазубренными семитами в смертельной схватке с четырьмя прозрачными и розовокостными вампирами, вооруженными кинжалами и боевыми топорами. Это был своеобразный эксперимент Лисквилла, который он даже не загадывал досмотреть до конца. Эта кровавая бойня, к счастью, давала возможность избавиться от почти десятка воинов, которых Смерть обрекла на уничтожение.

На какой-то миг Смерть почувствовала некоторое угрызение совести, вспомнив, как хорошо Лисквилл служил ей эти годы. Даже лучшие слуги должны когда-нибудь выйти на пенсию, быть преданы земле, а во всех мирах, о которых Смерть когда-либо слышала, существовала нехватка призванных палачей, страстно преданных, невероятно продуктивных и фантастически услужливых. Когда эта истина дошла до Смерти, она послала туда свою мысль, и стоящий сзади вампир взглянул вверх своими невидящими очами, так что его обрамленные розовым ободком, тусклые глазные впадины остановились на Лисквилле и двух стражниках, стоящих по бокам Безумного Герцога, готовых в любую минуту сомкнуть тяжелые щиты, защищая своего хозяина, и в тот же миг вскинутый над головой короткий топор вампира пролетел сквозь узкую щель между щитами и раздробил Лисквиллу переносицу.

Не успел еще Лисквилл пошатнуться, не успел кто-либо из присутствующих пустить стрелу, чтобы утихомирить убийцу, не успела обнаженная рабыня — девушка, обещанная в награду уцелевшему гладиатору, набрать воздуха для пронзительного крика, а волшебный взор Смерти уже сосредоточился на Харборриксине — городе-цитадели Короля Королей. Но не на внутреннем убранстве громадного Золотого Дворца, хотя Смерть успела заметить его пышность и великолепие, а на грязной мастерской, где очень старый человек смотрел прямо перед собой, сидя на грубых нарах, искренне желая, чтобы холодный свет зари, проникающий сквозь окна и ставни, больше никогда не тревожил паутинки, призрачно мерцавшие над его головой.

Этот старец, которого звали Горекс, был в Харборриксине, а возможно, и во всем Невоне, самым искусным умельцем, работающим с драгоценными и черными металлами, изобретателем хитроумнейших механизмов, но последние тяжкие двенадцать месяцев он не занимался работой, утратив к ней интерес, как впрочем и к другим радостям жизни. Собственно, это произошло с тех пор, как его единственную правнучку Исафем, которая была последней уцелевшей наследницей и одаренной ученицей в его трудном деле, изящную, красивую и едва сформировавшуюся девочку с миндалевидными глазами, колючими, как иголочки, насильно уволокли в гарем Короля Королей. Его очаг стал холодным, инструменты покрылись пылью, а сам он был объят скорбью.

Смерть была настолько удручена тем, что увидела, что добавила только каплю своего горького юмора к черной меланхолии, медленно и с трудом текущей по натруженным венам Горекса, мгновенно и безболезненно скончавшегося, оставшись наедине со своей паутиной.

Так что от аристократа и ремесленника Смерть избавилась двумя щелчками большого и указательного пальцев, оставив напоследок двух героев.

Миновало двенадцать ударов.

Смерть вдруг почувствовала, что хотя бы ради эстетического удовлетворения, герои должны уйти из жизни в стиле хорошей мелодрамы, когда только одному из пятисот разрешается умереть от старости в собственной постели, да и то по иронии судьбы. И необходимость этого была настолько велика, что позволяла, а она верила, что имеет это право, использовать откровенную и неприкрытую магию без всякого налета реализма, как в случае со всеми прочими особями, навеявшими на нее тоску.

Так что следующие два удара сердца она слышала сквозь тихое кипение мыслей, слегка массируя виски кончиками пальцев. В ее мозгу возник образ Фхарда, чрезвычайно доброго и весьма романтичного варвара, чьи мозги варили одинаково хорошо, причем не важно, был ли он пьян или трезв, а потом образ его закадычного друга Серого Мышатника, наверняка одного из самых умных и смышленых воров во всем Невоне, обладавшего просто чудовищным самомнением.

Все же едва ощутимое угрызение совести, испытанное Смертью на этот раз, было куда значительнее того, что тронуло ее в случае с Лисквиллом. Фхард и Мышатник служили ей верой и правдой, причем на разный лад, в отличие от Безумного Герцога, который набил руку на рукопашной, предпочитая исключительно резню и рубку на боевых топорах. Да, огромному бродяге-северянину и маленькому ехидному пройдохе предстоит стать весьма достойными фигурами в последней партии Смерти.

Тем не менее было очевидно, что по окончании игры все пешки до одной придется снять с доски, даже если они дойдут до последней клетки, став королем или королевой. Тут Смерть напомнила себе, что должна непременно умереть сама, поэтому приняла интуитивно творческое решение, быстрое и безжалостное, как стрела, ракета или полет падающей звезды.

Бросив мимолетный взгляд на юго-запад, на огромный освещенный утренней зарей город Ланкмар, Смерть успокоилась, обнаружив Фхарда и Мышатника, которые жили в хлипкой комнатушке на чердаке гостиницы, обслуживающей обедневших торговцев и выходцев из крестьян, с окнами на Сенную улицу рядом с Главными Портами, и потом вновь заглянула в замок Лисквилла, где все еще продолжалась бойня. Как всякий талантливый художник, она в своих импровизациях пользовалась только подручными средствами.

Лицо Лисквилла было разворочено. Девочка-рабыня взвизгнула. Самый могучий из берсеркеров, чье огромное лицо исказилось бешеной яростью, которая не погаснет до тех пор, пока не иссякнут силы, ударил с плеча по розовому, покрытому прозрачной кожей черепу убийцы Лисквилла. И в тот же миг — пусть напрасно и даже глупо, но большинство деяний Смерти случается именно так — шальная стрела, пущенная с галереи, едва не пронзила мстителя.

Смерть поколдовала, и берсеркера не стало. Десяток стрел пронзили пустое место, и на этот раз Смерть воспользовалась принципом экономии материала и снова заглянула в Харборриксин, в большую келью, освещенную слабым светом, проникающим сквозь зарешеченное окно, которая была расположена в самом сердце гарема Короля Королей. Как ни странно, там в нише находился маленький горн, несколько молоточков и множество других приспособлений для работ по металлу вместе с небольшим запасом обыкновенных и драгоценных металлов.

В центре кельи, рассматривая себя в полированном серебряном зеркале миндалевидными, колючими глазами, теперь совсем безумными, стояла удивительно хрупкая девушка не более шестнадцати лет от роду, совершенно нагая, если не считать четырех филигранных серебряных украшений. Собственно, она была даже больше чем обнажена, поскольку каждый волосок на ее теле, за исключением ресниц, был заменен удивительной сине-зеленой татуировкой.

Даже теперь, спустя семь лун, Исафем находилась в одиночной камере за нанесение увечий лицам любимых содержанок Короля Королей, близняшек Илмереток во время гаремной свары. Правда, в глубине души Король Королей не очень огорчился этим событием. Скорее изувеченные лица его возлюбленных милашек только усилили их притягательность для его извращенного вкуса. Но в гареме нужно было блюсти дисциплину — отсюда и заключение Исафем, полное лишение волос, строго по одному за раз, и татуировка.

Король Королей был бережлив: в отличие от большинства монархов, он заставлял всех своих жен и наложниц заниматься привычной работой, а не бездельничать, принимать ванны, сплетничать и браниться. Поскольку Исафем к этой работе привыкла и могла принести большую пользу, ее обеспечили кузнечными принадлежностями и металлом.

Но несмотря на ежедневные занятия и изготовление бесчисленных ювелирных украшений, молодой разум Исафем остервенел от двенадцатилунного заточения в гареме, семь из которых она провела в одиночной камере, и от того, что Король Королей все же имел наглость нанести ей визит для удовлетворения своей похоти или для чего-то еще, несмотря на очаровательные металлические побрякушки, которыми она его задаривала. Больше ее не посещал ни один мужчина, за исключением евнухов, наставлявших ее в искусстве любви — в то время, как она была крепко связана, а иначе бросилась бы на их поганые лица, словно дикая кошка, но и так они буквально захлебывались ее плевками — и давали обстоятельные советы насчет ее работы, которые она гордо игнорировала, как и прочие их слащавые речи.

Вместо этого ее творчество, подогреваемое мукой пыток и безумной жаждой свободы, приобретало все новые и новые формы.

Всматриваясь в серебряное зеркало, она внимательно изучала четыре украшения, свисавшие с ее щуплой, но выносливой фигуры. Это были две нагрудные чашечки и два наколенных браслета, состоящие главным образом из тончайшей серебряной филиграни, хорошо сочетавшейся с зелено-голубой татуировкой.

Один раз ее взгляд скользнул по плечам мимо обезображенной головы, покрытой изящной, фантастической тюбетейкой, к серебряной клетке, в которой на жердочке сидел сине-зеленый попугай с холодными, злорадными глазами, похожими на ее собственные, — вечное напоминание об одиночном заключении.

В ее филигранных украшениях чувствовалась какая-то странность — нагрудные чашечки, закрывающие соски, оканчивались короткими стрелами, смотрящими прямо вперед, а наколенники были украшены четырьмя черными вертикальными ромбами, толщиной с человеческий палец.

Эти элементы благопристойности были не очень броски, иглы отливали сине-зеленым светом, сливаясь с ее татуировкой.

Поэтому Исафем разглядывала себя хитрой, одобрительной улыбкой. И поэтому Смерть смотрела на нее с еще большим лукавством и куда большим одобрением, чем любой из евнухов. И именно поэтому она вдруг исчезла из своей кельи во вспышке пламени, и сине-зеленый попугай не успел выразить криком свой испуг, как глаза и уши Смерти оказались в другом месте.

Оставалось только семь ударов сердца.

Теперь уже казалось вполне возможным, что в мире Невона существовали боги, о которых даже Смерть ничего не знала, и которые время от времени вставляли ей палки в колеса. Или вероятность была такая незначительная, что и необходимость. Так или иначе, в то время, в то самое утро, когда северянин Фхард, который обычно дрых до самого обеда, вскочил с первыми лучами серебристого рассвета, выхватил свой любимый Серый Прутик, на ощупь выбрался из своей каморки на крышу, где начал упражняться в искусстве фехтования, грохоча ногами при выпадах и время от времени издавая хриплый воинственный крик, не заботясь об усталых торговцах, пробуждающихся со стонами и проклятиями внизу. Вначале он дрожал от холода, которым тянуло из подозрительно зеленого болота, но вскоре вспотел от упражнений, пронзая и парируя, постепенно увеличивая скорость и проявляя профессионализм.

Утро в Ланкмаре было тихое. Колокола еще не звонили, гулкие гонги не возвещали о кончине кроткого правителя города, и жуткие слухи о семнадцати кошках, пойманных и загнанных в Великую Тюрьму, где они, сидя в одиночных камерах, ждали суда, не успел распространиться.

Так уж получилось, что в тот же день Мышатник тоже проснулся до рассвета, который он обычно просыпал часа на два или на три. Он свернулся на куче подушек за низким столиком, прижав руку к подбородку и закутавшись в серую шерстяную робу. Время от времени он, морщась, посасывал винцо, кисло размышляя о злом и неблагородном народце, с которым он познакомился на протяжении своей беспутной жизни. Мышатник не обращал внимания на кульбиты Фхарда и заткнул уши, чтобы не слышать шумных пируэтов, но чем сильнее он старался заснуть, тем все больше его покидал сон.

С налитыми кровью глазами и пеной у рта напротив Фхарда появился берсеркер, которому, по-видимому, только недавно присвоили звание стражника низшего ранга. Его правая рука была выброшена вперед, вниз и чуть вправо, а сабля немного наклонена. Он немного оторопел от внезапного превращения, но быстро сориентировался, благодаря своей умственной тупости, мгновенно. прицелился в обнаженную шею северянина своей зазубренной симитой, которая сразу сверкнула веером коротких широких кинжалов, испачканных недавно кровью, но в тот же миг, чисто автоматически, Фхард привел в действие свою защиту, сделал высокое карте, отразившее меч берсеркера, так что тот просвистел над головой Фхарда со звуком, напоминавшим звон стального прута, ударившего по железной ограде, — видимо, это зубья симиты встретились с клинком варвара.

А потом вступил в игру рассудок, и, прежде чем берсеркер сумел отвести руку для повторного удара, кончик Серого Прутика совершил быстрый круг по часовой стрелке и чиркнул повыше запястья берсеркера, его оружие вместе с кистью руки отлетело прочь. Обезопасив себя — точнее, обезручив противника, и увидев, в какую ярость его привел, Фхард понял, что следует нанести удар в сердце, что он незамедлительно и сделал.

Мышатник между тем также оторопел от внезапного появления Исафем в центре комнаты. Это скорее напоминало воплощение в жизнь одного из его мрачных эротических снов. Выпучив глаза, он смотрел, как она, улыбаясь, сделала к нему маленький шажок, внимательно посмотрел ей в лицо. Потянувшись к ней, он опустил ее поднятые руки, прижав их к бокам, так что сжались ленты, поддерживающие ее нагрудные чашечки. Миндалевидные глаза девушки вспыхнули зловещим зеленым пламенем.

Мышатника спасло только то, что он всю жизнь ненавидел, когда на него было направлено что-нибудь острое, даже острые иголочки или игрушечные острые пики на прелестных нагрудных чашечках, за которыми скрывались несомненно такие же прелестные груди. Он отклонился в сторону как раз в тот момент, когда одновременно зазвенели маленькие, но мощные пружины, выпуская отравленные стрелы, которые сошлись вместе и впились с двойным щелчком в стену, перед которой он только что стоял.

Он мгновенно вскочил на ноги и бросился на девушку. Теперь рассудок или интуиция подсказали ему, зачем она потянулась к двум черным ромбам, венчавшим наколенники. Схватив ее, он умудрился дотянуться до них первым, выхватить пару стилетов и отбросить их на мягкую постель Фхарда.

Потом, обвив ее ноги своими, чтобы она не смогла ударить коленом в пах, и удерживая кусающуюся и плюющуюся головку согнутой левой рукой за ухо — после тщетных попыток схватить за волосы, — наконец совладав правой рукой с ее вооруженными острыми когтями цепкими пальцами, он продолжил свои бесцельные попытки овладеть ею. Наконец, перестав сопротивляться, она затихла, ее груди оказались маленькими, но вдвойне очаровательными.

Фхард, вернувшись с крыши и тяжело дыша, вытаращил глаза от изумления. Откуда, черт побери, Мышатник умудрился добыть такой лакомый кусочек? Ну ладно, это не его дело… С вежливым «простите, не хочу вам мешать» он захлопнул за собой дверь и занялся избавлением честных людей от трупа берсеркера. Он легко взвалил его на плечи и сбросил с четвертого этажа на огромную кучу мусора, которая перегораживала почти всю Призрачную Аллею. Потом Фхард подобрал зазубренную симиту, вырвал ее из сжимавшей ее ладони и швырнул руку вслед за трупом.

Затем, нахмурившись, осмотрел окровавленное оружие, которое намеревался оставить себе в качестве сувенира, и задумался: «Чья же это кровь?»

Избавиться от Исафем оказалось довольно трудно, — здесь нельзя было просто умыть руки. Спасибо за то, что она почти совсем избавилась от своего безумия и, частично, от мужененавистничества, научилась бегло говорить по-ланкмарски и в конце концов полностью удовлетворилась, получив маленькую кузницу в Медницком ряду за Серебряной улицей, где она создавала прекрасные украшения и продавала из-под прилавка всяческие безделушки, вроде очаровательных колючек с отравленными шипами, известными на весь Невон.

Тем временем Смерть, для которой время двигалось совсем не так, как для людей, поняла, что для полной квоты ей остается два удара. Та чрезвычайно слабая дрожь от волнения, которое она испытывала при виде двух любимых героев, разрушивших ее гениальную импровизацию, и допуская, что здесь вмешались неизвестные и превосходящие даже ее силы, сменилась жестокой ненавистью из-за сознания того, что не осталось больше времени на изощренные выдумки и что ей придется взяться за дело — что она в глубине души ненавидела.

Стоит ли ей отсюда пытаться уничтожить Фхарда и Серого Мышатника? Нет, конечно, они бы как-нибудь ее перехитрили, что при любом правосудии, если оно существует, дало бы им отсрочку. Кроме того, это породило бы только обиду и негодование. Да и, несмотря на свои манеры и злобу, на свое постоянное неизбежное лукавство, Смерть была по натуре настоящим спортсменом.

Со слабым усталым вздохом Смерть перенеслась в Королевскую Гауптвахту, в Великий Золотой Дворец Харборриксина, где двумя быстрыми, едва уловимыми ударами лишила жизни двух благородных и невинных героев, едва виденных ею раньше, но отмеченных ее безбрежной и непогрешимой памятью, двух братьев, присягнувших на вечное безбрачие и никогда не нашедших покоя. И вот теперь они ушли от всех превратностей судьбы, а Смерть возвратилась в свой скромный замок в Стране Теней, чтобы печально восседать на своем низком троне, ожидая новой миссии.

Прозвучал двадцатый удар.