Анджело Полвер из «Майфейр констракшн компани» в Чикаго ознакомил меня с тем, как производится работа по контрактам. Лой Мейр взял меня с собой на верх строящегося шестидесятиэтажного здания и проводил вниз, подробно объясняя каждый этап строительства. Я самолично испытала все страхи, связанные с пребыванием на большой высоте. Мое невежество в части большого строительства намного превышает мои знания о нем. Все ошибки в книге, связанные с этим, на деле следует отнести к моему незнанию, а не к моим великолепным учителям.

Рэй Гибсон помог собрать материалы для этой книги. Доктор Роберт Киршнер, медицинский эксперт, устроил мне посещение окружного морга. Не скажу, чтобы приятно, но впечатление было ошеломляющим.

Как и всегда в случае вымышленных приключений, все персонажи книги не имеют никакого отношения к реальным лицам.

Коуртни, Кардху и другие друзья оказывали мне поддержку, когда меня одолевали сомнения и колебания.

Мы обе оказались в ловушке, мама и я. В ее крохотной спальне на втором этаже старого дома в Хьюстоне. Снизу доносился громкий Лай собак. Они все-таки нас настигли. Спасаясь от фашистов, Габриела бежала из своей родной Италии, но ее преследовали всю дорогу до самого Южного Чикаго. Лай собак перешел в душераздирающий вой, заглушивший мамины вопли.

Было три часа ночи. Кто-то настойчиво звонил в дверь. Я села на кровати, дрожа, вся в холодном поту, таким реальным был этот кошмарный сон.

Дверной звонок не умолкал, и я невольно вспомнила свои детские годы, когда после телефонного звонка или звонка в дверь отец срочно отправлялся в полицейский участок. Мама и я не ложились, ждали его возвращения. Она ужасно боялась за него, хотя всячески это скрывала. Но я видела страх в ее темных глазах. Чтобы не выдать своей тревоги, она поила меня сладким детским кофе, смешав чайную ложку кофе с молоком и шоколадом, и без конца рассказывала мне народные итальянские сказки, заставлявшие мое сердце биться сильнее.

Я натянула свитер, шорты и, спотыкаясь, пошла вниз. Звон раздавался на все три этажа, как в колодце.

Внизу, за стеклянной дверью, стояла тетушка Элина и изо всех сил давила на звонок. На плечах ее болталась выцветшая накидка; она прижимала к стене большой полиэтиленовый пакет, из которого выглядывала бледно-фиолетовая ночная сорочка.

Вообще-то я не верю ни в предчувствия, ни в телепатию, но тут я подумала, что недавний сон — обычный ночной кошмар моего детства — вызван мрачными флюидами, исходившими от тетушки и каким-то образом проникшими ко мне в спальню.

Тетушка Элина, младшая сестра отца, считалась в семье большой проблемой. «Она у нас выпивает, знаете ли», — с виноватым видом говаривала моя бабушка Варшавски, когда тетя Элина напивалась до бесчувствия на обеде в День благодарения. А сколько раз часа в два ночи отца будил какой-нибудь полицейский и со смущенным видом докладывал, что тетушку задержали на улице за приставание к мужчинам. Мама в таких случаях скорбно качала головой и говорила: «Ничего не поделаешь, такая уж она уродилась, и не надо ее осуждать». Меня сразу же отсылали спать.

Семь лет назад, после смерти бабушки, Питер, единственный оставшийся в живых брат отца, отдал тете Элине свою часть дома в Норвуд-парке[1] с условием, что больше она ни на что претендовать не будет. Тетушка, не раздумывая, подписала все документы. А через четыре года лишилась дома, — не сказав ни слова ни мне, ни Питеру, она купила акции какой-то «бурно развивающейся» компании. Никому не известная фирма испарилась в одну ночь, не исчезла только тетушка, и ей пришлось предстать перед судом, дом был конфискован за долги и продан с молотка.

После уплаты всех долгов у тетушки остались три тысячи. Вот на них да еще на пенсию она и жила в одной из дешевых гостиниц департамента социального обеспечения, на углу улиц Сермак и Индиана, и когда приходил пенсионный чек, кое-что себе позволяла, даже играла в очко. От многолетних возлияний лицо ее покрылось морщинами и глубокими складками, однако ноги все еще были на удивление хороши.

Увидев меня, она наконец-то сняла палец с кнопки звонка.

— Виктория, детка, ты великолепно выглядишь. — Она поцеловала меня, обдав кислым запахом пива.

— Какого черта, Элина, что тебе нужно?!

Тетка обиженно поджала губы.

— Ищу пристанища, детка. Я в полном отчаянии. Эти полицейские… Они хотели отправить меня в участок. Но я вовремя вспомнила о тебе, и они привезли меня сюда. Там был один… потрясающий молодой человек. А какая улыбка! Я рассказала ему о твоем отце, но он слишком молод… никогда не слышал о нем.

Я стиснула зубы.

— А что с твоей богадельней? Небось выгнали за то, что перетрахала там всех стариков?

— Вики, крошка, что за выражения! Такая очаровательная девушка!

— Заткни пасть, Элина! — бросила я в сердцах, но тут же спохватилась. — Я хотела сказать, прекрати болтать чепуху. Расскажи лучше, как ты оказалась на улице в три часа ночи.

— Но ты же не даешь мне слова вымолвить, детка. Там случился пожар. Наше пристанище, наш чудесный маленький дом сгорел дотла, один пепел остался.

В ее выцветших голубых глазах блеснули слезы и покатились по морщинистым щекам.

— Слава Богу, я еще не спала. Успела собрать кое-что из вещей и спуститься по пожарной лестнице. Другим даже это не удалось. Бедняга Марти Холман оставил там вставную челюсть. — Слезы ее высохли так же внезапно, как и появились. Она захихикала. — Поглядела бы ты на этого старикашку, Вики! Щеки ввалились, глаза выпучены. «Где мои зубы?» — вопит. Умора, да и только.

— Представляю, — сухо сказала я, — какое это было потрясающее зрелище. Послушай, Элина, ты не можешь здесь оставаться. Не пройдет и двух дней, как я убью тебя. А может быть, и раньше.

Ее нижняя губа задрожала, и она заныла, изображая несчастного, обиженного ребенка:

— Вики, детка, не гони меня, не будь так безжалостна к бедной старой Элине. Ты моя плоть и кровь, единственное дитя моего горячо любимого брата. Не можешь же ты вышвырнуть меня, словно старый матрас. Меня, которую пожар выгнал на улицу среди ночи.

Сзади со стуком хлопнула дверь. Банкир, недавно въехавший в квартиру первого этажа, окнами на север, выскочил на лестницу — лицо сонное, но руки на бедрах, челюсть воинственно выпячена. Он был в пижаме, но волосы, как ни странно, аккуратно причесаны.

— Что здесь происходит, черт побери! Вам, мисс, может, не нужно зарабатывать себе на жизнь — я ведь не знаю, чем вы там занимаетесь целыми днями у себя наверху, — а вот я работаю, и мне надо рано вставать. Если уж вам так необходимо делать свои дела среди ночи, не поднимайте хотя бы шум в холле. Имейте уважение к соседям, в конце концов. Короче, если вы сейчас не уберетесь отсюда, я вызову полицию.

Я холодно взглянула на него.

— Там, наверху, я содержу притон. А эта дама поставляет мне товар. Если вы не уберетесь отсюда, полиция, как только явится, вас первого и арестует, как соучастника незаконного бизнеса. Попробуйте доказать им, что это не так.

Элина громко хихикнула, но, спохватившись, приняла благонравный вид.

— Ну-ну, Виктория, зачем ты с ним так? Тебе самой, может, когда-нибудь понадобится помощь парня с такими потрясающими глазами. — Она обернулась к нему. — Не волнуйся, радость моя. Я сейчас войду в квартиру, наступит тишина, и ты сможешь продолжить свой сладкий сон.

За дверью квартиры, выходящей на юг, залаяла собака. Едва сдерживаясь, я втолкнула Элину внутрь, вырвав у нее сумку, когда она пожаловалась, что ей тяжело.

Прищурившись, сосед наблюдал за нами. Когда Элину качнуло и она чуть не налетела на него, на лице его появилось выражение ужаса. Он отшатнулся и быстро пошел к себе, нащупывая ключи. Я подтолкнула Элину вперед. Никакого результата. Мысли ее были заняты соседом.

— А почему ты не попросила его занести наверх мою сумку? — спросила она. — Это был бы прекрасный предлог для знакомства.

Я была на грани истерики. И тут в довершение ко всему открылась дверь южной квартиры и появился заспанный мистер Контрерас в ночном халате пурпурного цвета. Да, это было зрелище. Золотистый ретривер по кличке Пеппи, которого мы с ним выгуливаем по очереди, перестал рваться и сменил злобный, хриплый лай на радостное повизгивание, когда увидел меня.

— А, это ты, куколка, — с облегчением сказал мистер Контрерас. — Принцесса разбудила меня своим лаем. Я уж было перепугался. Подумал, кто-то ломится к нам среди ночи. Знаешь, куколка, ты бы все-таки подумала о соседях. Тем, кому утром идти на работу, тяжело просыпаться вот так, среди ночи.

— Совершенно верно, — заметила я. — Но вопреки общественному мнению я тоже отношусь к числу работающих, и, поверьте, мне совсем не хотелось вставать в три часа ночи.

Тетушка изобразила на лице сердечную улыбку и протянула руку жестом принцессы Дианы, приветствующей солдата.

— Элина Варшавски, — сказала она. — Счастлива познакомиться. А эта малышка — моя племянница. Могу вас уверить — самая хорошенькая и самая добрая из всех племянниц на свете.

Мистер Контрерас пожал протянутую руку, растерянно мигая, словно сова, внезапно ослепленная ярким светом.

— Рад познакомиться, — автоматически произнес он без всякого энтузиазма. — Слушай, куколка, — обратился он ко мне, — по-моему, этой леди — говоришь, она твоя тетушка? — пора спать. Похоже, с ней не все в порядке.

Значит, он тоже почувствовал кислый запах пива, исходивший от Элины.

— Да-да, мистер Контрерас. Это то, что я и хочу сделать. Пойдем, Элина. Пора в постельку.

Мистер Контрерас направился обратно к своим дверям. Пеппи это явно не понравилось — если уж все веселятся, то почему она в стороне?

— Не очень-то вежливо с его стороны, — фыркнула Элина вслед мистеру Контрерасу. — Подумать только, даже не представился!

Она ворчала до самого третьего этажа. Я не обращала на нее никакого внимания, только подтолкнула, когда она остановилась на площадке второго этажа, чтобы отдышаться.

Войдя в квартиру, я отодвинула кофейный столик, разложила диван, постелила постель и показала тетке, где ванная. Все ее охи и ахи по поводу новых вещей в моей квартире я тоже оставила без внимания.

— А теперь слушай меня внимательно, Элина, — сказала я. — Ты останешься только на одну ночь, поняла? И не думай, что я треплюсь.

— Да-да, конечно, детка. Слушай, а что стряслось с маминым пианино? Ты продала его, чтобы купить всю эту роскошь?

— Нет, — коротко ответила я. Не хотелось рассказывать ей, что пианино сгорело во время пожара в моей старой квартире три года назад. — И нечего заговаривать мне зубы, это не поможет. Ты здесь только до утра. Ну, я пошла спать, а ты как хочешь. Но утром чтобы духу твоего здесь не было.

— Знаешь, Вики, ох, извини, Виктория, если будешь так злиться, у тебя испортится цвет лица. Ну, скажи на милость, куда еще мне было идти среди ночи? Ты же моя плоть и кровь.

— Отвяжись, — устало проговорила я. — Надоело.

Я закрыла дверь, даже не пожелав ей спокойной ночи. И не предупредив, чтобы не рылась в кухонных шкафах в поисках спиртного. Бесполезно — если она захочет, все равно найдет. А утром будет без конца извиняться, что опять не сдержала своего обещания.

Я лежала без сна. Присутствие Элины в соседней комнате действовало на нервы. Слышались шаги, приглушенный звук телевизора… Я лежала и проклинала дядю Питера: ему-то что, он теперь в Канзас-Сити. Надо было и мне сбежать куда-нибудь подальше: в Квебек, там, или в Сиэтл — не важно куда, лишь бы подальше от Чикаго.

Только под утро, когда уже начало светать и запели первые птицы, я провалилась в тяжелый сон.

В восемь утра меня снова разбудил звонок в дверь. Я оделась и полусонная побрела в гостиную. Домофон не отвечал. Я выглянула в окно и увидела соседа-банкира. Он с торжествующим видом удалялся в сторону Дайверси. Отомстил…

Элина на диване в гостиной спала как убитая. Не проснулась, даже когда я кричала в домофон. На секунду у меня возникло желание разбудить ее так же, как только что разбудили меня, — пусть и ей будет плохо.

Я смотрела на нее с отвращением. Лицо одутловатое, нос с багровыми прожилками, рот открыт — она лежала на спине и громко храпела. Ночная сорочка давно не стирана; теперь, при свете дня, это бросалось в глаза. Зрелище, прямо скажем, не из приятных. С другой стороны… мало кто выглядит привлекательно во сне. Я уже раскаивалась, что рассматривала ее. Спящий так беззащитен.

Но как только я вернулась в спальню, злость на тетку снова захлестнула меня: она спутала мне все планы. Столько важных дел было намечено на сегодняшний день. И самое скверное — завтра презентация, необходимо закончить схемы, сделать слайды. А вместо этого, похоже, придется весь день провести в поисках жилья для Элины. В довершение ко всему голова гудела и была как чугунная.

Я прошла на кухню, села на пол, сделала несколько дыхательных упражнений, потом потянулась и, кажется, расслабилась. Теперь можно было переходить к бегу. Чтобы еще раз не смотреть на физиономию Элины, я прошла черным ходом к квартире Контрераса и взяла Пеппи на прогулку — она уже ждала за кухонной дверью.

Старик что-то кричал мне вслед, но я притворилась, что не слышу. На обратном пути, однако, избежать встречи не удалось. Он ждал, сидя на ступеньках с газетой в руке. Я попыталась было оставить собаку и проскользнуть мимо, но он схватил меня за руку.

— Постой, постой, голубушка. Ну-ка скажи еще раз, кто эта дама, которую ты привела прошлой ночью?

Мистер Контрерас когда-то работал машинистом, сейчас вышел на пенсию, овдовел. Свою замужнюю дочь, похоже, не очень любит. За те три года, что мы живем в этом доме, он ухитрился взять на себя роль не то моего дядюшки, не то опекуна.

Я выдернула руку.

— Моя тетя, младшая сестра отца. Имейте в виду, у нее нюх на пожилых мужчин с хорошими пенсиями. Так что хорошенько держите свои штаны, если она забежит поболтать.

Такого рода замечания всегда выводят его из себя, уж не знаю почему. Наверняка он слышал на своей работе выражения и похлеще, а может быть, и сам изредка ими пользовался. Но стоит мне произнести нечто подобное, как старик выходит из себя. Даже намека на секс не выносит. Сразу напыжится, побагровеет и приходит в ярость.

— Нечего тут выражаться, — бросил он. — Я просто беспокоюсь о тебе, вот и все. И знаешь что, куколка, не стоит пускать к себе кого попало в любое время суток. А уж если впускаешь, не стой со своими гостями в холле, не буди соседей.

Нет, это уж слишком. Захотелось выдернуть прут из лестничных перил и избить назойливого старика.

— Я ее не приглашала! — заорала я так, что у самой в ушах зазвенело. — Я и не знала, что она сюда заявится! И вовсе не желала видеть ее у себя! И тем более выскакивать среди ночи и будить весь дом!

— Перестань орать, — произнес он с гневом. — Даже если ты ее не приглашала, все равно могла бы подняться с ней к себе в квартиру и поговорить.

Я стала ловить ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, не в силах найти подходящие слова. Меня душила ярость. Да и что говорить? Его не переспоришь. С другой стороны… Я-то знала, почему не пригласила Элину в свою квартиру сразу, почему пререкалась с ней на площадке. В надежде, что она возьмет свой полиэтиленовый пакет с ночной сорочкой, повернется и уйдет… И в то же время в глубине души я была уверена, что не смогу выгнать ее на улицу среди ночи. Так что старик Контрерас на самом деле прав, подумала я. Но легче от этого не стало.

— Ладно, — огрызнулась я. — Больше такое не повторится. И отстаньте от меня наконец, у меня куча дел.

Я потопала наверх. Из гостиной все еще доносился храп Элины. Я прошла на кухню, сварила кофе, налила в чашку, взяла ее с собой в ванную и встала под душ. Я была полна решимости уйти как можно скорее — дела не ждут.

Выйдя из ванной, я пробежала к себе в спальню, натянула джинсы и белую рубашку и снова пошла на кухню — приготовить завтрак.

Элина сидела за кухонным столом в замызганном стеганом халате поверх ночной рубашки. Чашку с кофе она держала обеими руками, которые слегка дрожали.

— У тебя получается очень вкусный кофе, детка, совсем как у твоей мамы, — сказала она с явным желанием польстить.

Я открыла холодильник и стала извлекать то, что там было. Не густо…

— Спасибо, тетушка. К сожалению, не могу остаться поболтать с тобой. Поеду искать тебе пристанище.

— Не надо так суетиться, Вики, ох, извини, Виктория. Это вредно для сердца. И вообще, разреши мне остаться, хоть на несколько дней. Я еще не оправилась от шока. Этот пожар… все это так ужасно… Обещаю, не буду докучать тебе. И потом, я могла бы немного прибраться у тебя. Тебе же некогда, ты работаешь.

— Нет, Элина, ничего не выйдет. Ты здесь не останешься ни на одну ночь, — произнесла я так твердо, как только могла.

Ее лицо сморщилось.

— За что ты меня ненавидишь, детка? Я ведь родная сестра твоего отца. Родные должны держаться вместе, разве не так?

— У меня нет к тебе ненависти, Элина. Я просто не хочу ни с кем жить вместе. А с тобой мы просто несовместимы. Уверена, Тони сказал бы то же самое, будь он сейчас жив.

Тут я вспомнила один очень неприятный эпизод. Однажды, много лет назад, тетушка объявила, что хочет жить самостоятельно, и переехала от бабушки в свою собственную квартиру. Очень скоро, однако, она обнаружила, что одиночество ей в тягость, и в один прекрасный день, в субботу, заявилась к нам — мы жили тогда в Южном Чикаго. Она прожила у нас три дня. А потом… потом мой Отец, хоть и не такой импульсивный и взрывной, как мама, а напротив, очень терпимый и добрый, не выдержал. Однажды он пришел с дежурства и увидел ее, пьяную до бесчувствия. Она спала на кухонном столе. Отец отправил ее в вытрезвитель, а потом, когда ее выпустили, целых шесть месяцев с ней не разговаривал.

Элина, похоже, вспомнила то же самое. Лицо ее еще больше вытянулось, во взгляде появилось что-то жалкое. Но сейчас она выглядела более естественно, чем минуту назад.

Я положила руку ей на плечо.

— Сделать тебе яйцо всмятку?

Она не ответила, только покачала головой, наблюдая, как я намазываю гренок анчоусной пастой. Боясь поддаться жалости, я быстро съела его и убежала.

Было уже половина десятого. Утренний поток транспорта шел на убыль, я сравнительно легко проехала через Белмонт и выехала на главную магистраль. Правда, потом, ближе к Лупу, начался участок, где шли строительные работы, и движение застопорилось. Стал скапливаться транспорт. Проезжая отрезок между Эйзенхауэр и Тридцать первой улицей — на мой взгляд, самая перегруженная в мире восьмирядная полоса, — я увидела, что он буквально запружен машинами — образовалась гигантская пробка. Улочки, ведущие на юг, вообще были перекрыты из-за ремонтных работ, а здесь десятки машин пытались маневрировать между ремонтными заграждениями. Моя малолитражка, пробираясь по дороге, опоясывающей стройку, оказалась зажатой между двумя шеститонками. Справа весь асфальт был снесен, виднелись оголенные крепежные конструкции, похожие на змеиное гнездо: то там, то сям, казалось, поднимается голова, готовая укусить.

Поворота на Лейк-Шор-Драйв я вообще не заметила, пока не оказалась у заграждения, блокировавшего выезд. Из-за шеститонки, сидевшей у меня на хвосте, я даже не могла подать назад. Стиснув зубы, поехала вниз по Тридцать пятой, а потом свернула и боковыми улицами добралась до Сермак.

Убежище Элины, гостиница СРО,[2] располагалось чуть севернее, на пересечении с Индианой. Если у меня и были какие-то сомнения в правдивости теткиного рассказа о пожаре и прочем, то теперь они развеялись в прах. «Копья Индианы» — дешевый приют на день или на месяц — присоединились к другим отжившим свой век зданиям на этой улице. Я припарковалась и пошла взглянуть на черный остов.

Я прошла к северному крылу здания и здесь обнаружила какого-то человека в спортивной куртке и пожарной каске. Копаясь в развалинах, он время от времени щипцами доставал что-то из золы и опускал в полиэтиленовый мешок, затем делал на нем отметку и, перед тем как повторить процедуру, бормотал что-то в карманный диктофон. Меня он заметил только тогда, когда, завидев что-то многообещающее, чуть изменил свой маршрут. Однако, прежде чем подойти, он положил очередной результат раскопок в пакет, пометил его и опять пробормотал что-то в диктофон.

— Что-нибудь потеряли? — спросил он очень доброжелательным тоном, хотя во взгляде его я заметила настороженность.

— Потеряла ночной сон. Один человек… моя родственница… жила здесь; она заявилась ко мне среди ночи.

Он поджал губы, видимо, обдумывая мои слова.

— Но в таком случае… что вы здесь делаете?

Я пожала плечами.

— Сама не знаю. Наверное, хотелось просто убедиться… увидеть собственными глазами. Убедиться, что гостиница в самом деле сгорела, прежде чем приниматься за поиски другого жилья для нее. А вы что здесь делаете? Можно подумать, что вы пытаетесь откопать какие-то ценности.

Он рассмеялся, лицо утратило настороженность.

— Знаете, в какой-то степени вы правы.

— Вы из пожарной охраны?

— Нет, из страховой компании.

Ах да, я так погрязла в выяснении отношений, что даже не поинтересовалась, от чего произошел пожар.

— Это поджог? — спросила я.

— Пока я просто собираю кое-какие образцы. Для нашей лаборатории.

Я улыбнулась ему.

— Правильно делаете, что не доверяете мне. Мало ли кто может бродить тут после этакого пожарища. Я — Виктория Варшавски, частный детектив. Иногда провожу расследования и для страховой компании «Аякс», когда не рыскаю по городу в поисках жилья для тетки.

Я достала из сумки визитную карточку и протянула ему. Он вытер бумажной салфеткой вымазанные сажей руки, и мы обменялись рукопожатием.

— Робин Бессинджер, — представился он. — Работаю в компании «Аякс», в отделе поджогов и мошенничеств. Знаете, я никогда о вас не слышал.

Это меня не удивило: в «Аяксе» шестьдесят тысяч служащих, работают по всему миру; никто не может знать всех. Я объяснила, что моя работа была связана с несколькими страховыми или перестраховочными исками, и назвала ему имена, которые он, по всей вероятности, мог знать. Тут он перестал сомневаться и заявил, что следы поджога налицо.

— Я мог бы показать вам место, где поджигатели вылили горючую смесь, но туда нельзя без каски; это в самом здании — опасно.

Я изобразила сожаление, что не могу воспользоваться его любезностью.

— А что, владелец отеля купил недавно дополнительную страховку? — спросила я. — Почему вы вообще заподозрили поджог?

Он покачал головой.

— Не знаю, я еще не видел его страхового полиса. Просто меня попросили заняться этим поскорее, пока не набежала толпа и не растащила все мои улики… Надеюсь, вашей родственнице удалось вынести свои вещи — здесь мало что уцелело.

Черт, а я даже не спросила у Элины, есть ли пострадавшие. Робин сообщил, что в случае, когда есть жертвы, делом занимается Управление по борьбе с преступностью совместно с Управлением по расследованию поджогов и взрывов.

— Кстати, без разрешения или специальных документов здесь нельзя парковаться. Жизнь показывает, что поджигатель нередко возвращается на место преступления — посмотреть, хорошо ли сделано дело. — Он помолчал. — Никто не погиб, хотя по крайней мере больше полудюжины постояльцев отправлены в клинику Майкла Риза с ожогами, у некоторых — проблемы с дыхательными органами, — сказал он. — Обычно поджигатели заранее убеждаются, что никто не пострадает, — известно, если нет смертельных случаев, пожар в таких трущобах, как эта, не привлечет особого внимания полиции. — Он взглянул на часы. — Пора возвращаться на работу. Надеюсь, вы найдете жилье для своей родственницы. Пока.

Я очень на это надеялась. Но очень скоро выяснилось, что оптимизм мой не что иное, как результат моего крайнего невежества в этой области. Я начала поиски с Бюро по экстренному расселению в южном Мичигане. Там была длиннющая очередь. Женщины с детьми всех возрастов, старики, что-то бормочущие себе под нос… Женщины беспокойно прижимали к себе чемоданы или скудные пожитки. В общем, безбрежное человеческое море, выплеснувшееся на улицу в результате какого-то кризиса или несчастья, вроде вчерашнего.

Голые стены, высокие конторки для служащих — все это наводило на мысль о советских концентрационных лагерях. В комнате не было ни единого стула…

Я встала в очередь за женщиной лет двадцати на последних месяцах беременности. На руках у нее был совсем маленький ребенок; другой, постарше, по-видимому только начавший ходить, держался за ее юбку и хныкал. Я предложила помочь — подержать младенца или поиграть с тем, что постарше.

— Спасибо, не надо, — ответила женщина мягким, приятным голосом. — Просто Тодд всю ночь не спал. Мы так и не смогли найти пристанища. Там, куда нас направили, с маленькими детьми не принимают. А денег на проезд у меня не было, и я не могла вернуться сюда, попросить другое направление.

— И что же вы предприняли? — спросила я, пораженная не столько ее несчастьями, сколько покорным, почти безучастным видом.

— Нашли скамейку в парке. Этот-то спал, — кивнула она на младенца, — а вот Тодд никак не мог устроиться.

— У вас нет ни друзей, ни родных? А что же отец ребенка?

— Он пытается найти нам пристанище, — продолжала она все так же безучастно, — но у него сейчас нет работы. Мы жили с мамой, но она попала в больницу, похоже, это надолго, и она больше не сможет платить за квартиру.

Я огляделась. В очереди стояли десятки людей, и почти у всех был такой же измученный, понурый вид, как у моей соседки. Те, что не могли победить систему, теперь ожидали от нее помощи. Да, потребности Элины — и мои тоже — отступают перед нуждами этих людей.

Прежде чем уйти, я спросила, не принести ли им чего-нибудь поесть. Я все равно собиралась зайти позавтракать в «Бергер кинг».

— Здесь не разрешается есть. Может быть, Тодд пойдет с вами, купите ему что-нибудь.

Но Тодд не захотел расставаться с матерью даже ради еды. Он плакал, крепко вцепившись в ее юбку. Я быстро вышла, побежала в кафе, взяла дюжину готовых завтраков с яйцами, сложила все это в целлофановый пакет, так чтобы не было видно, что это пища, вернулась в бюро, сунула пакет женщине и, не глядя ни на кого, выбежала на улицу. Меня била дрожь.

Похоже, что те гостиницы, которые Элина могла себе позволить, в газетах не рекламировались. За свою клетушку в «Копьях Индианы» она платила семьдесят пять долларов в месяц. Газетные же публикации рекламировали отели в Линкольн-парке — от ста долларов в неделю.

Я провела четыре часа в бесплодных поисках. Прочесала Ближний южный Чикаго — от Индианы до Холстеда. В прошлом веке здесь располагались виллы чикагских богачей, которые потом переселились на Северное побережье, и район пришел в упадок. Сейчас здесь были только пустыри, автостоянки да редкие гостиницы СРО. Несколько лет назад кому-то пришла в голову мысль восстановить старые особняки, вернее один квартал, и теперь они стояли пустые среди обветшалых зданий, похожие на приведения или на пришельцев из другого мира.

Кишка надземки Дэн Райан, бегущая над моей головой, заставляла меня чувствовать себя маленькой и беспомощной, пока я ходила от здания к зданию, стучалась во все двери, вопрошая пьяных или равнодушных домовладельцев о жилье для моей тетки. Я смутно припомнила, что читала что-то в газетах о здешних гостиницах СРО в связи со строительством в этом районе Президентских башен;[3] там, кажется, сообщалось, что все СРО по этому случаю снесли. Раньше меня это не трогало, но теперь выяснилось, что для людей с такими скудными средствами, как у Элины, просто не оказалось пристанища. Те гостиницы, что мне удалось обнаружить, были переполнены до предела такими же бедолагами, выброшенными на улицу прошлой ночью, и жертвами ночного пожара, которые явились сюда до рассвета и заняли немногие пустовавшие комнаты. Толстый и краснощекий администратор одной из гостиниц, четвертой по счету на моем пути, так и сказал: «Приди вы утром пораньше, когда у нас еще что-то было…»

В три часа дня я прекратила поиски. Я была в панике. Поехала к себе в офис и стала звонить дяде Питеру — на такое я могла решиться лишь в состоянии крайнего отчаяния.

Питер на девять лет моложе Элины. Он первый из нашей семьи, а может быть даже единственный, не считая моего кузена Бум-Бума, сумел в жизни чего-то добиться. Вернувшись из Кореи, он пошел работать на скотобойни. И быстро сообразил, что деньги зарабатывают переработчики мяса, а не польские эмигранты, разбивающие молотом бедные коровьи головы. Заняв сколько мог денег у друзей и родных, он открыл собственное дело — фабрику по производству сосисок. А дальше — классическая схема американской мечты.

Когда скотобойни переехали в Канзас-Сити, где-то в начале семидесятых, он тоже переселился туда. Теперь у него огромный дом в фешенебельном Мишн-Хиллз, жена летает за тряпками в Париж, дети учатся в дорогих частных школах и развлекаются в летних лагерях, а сам он ездит на «ниссане» последней модели. И отдалился, как только мог, от малоимущих членов семьи.

Мой офис в Палтиней уж точно не из самых шикарных. Здесь, в южной части Лупа, в отличие от процветающего в последние годы запада, и цены ниже, и комфорта поменьше. Подземка сотрясает окна четвертого этажа, беспокоя голубей и грязь, покрывающую стекла.

Мебель у меня самая что ни на есть спартанская — с полицейских аукционов и распродаж. Гравюру Уффицы над каталожным шкафом я в прошлом году сняла — уж слишком она казалась бесцветной и мрачной на фоне мебели оливкового цвета, — а на ее место повесила несколько цветных фотографий с картин Нела Блэйна и Джорджа О’Киффа, и все равно мою контору трудно принять за центр международного бизнеса.

Питер был тут однажды семь лет назад, когда привозил троих своих детей показать Чикаго. Он прямо-таки раздувался от важности — наверное, сравнивал свой уровень жизни с моим.

Чтобы пробиться к нему в послеполуденное время, потребовалась вся моя настойчивость в сочетании с некоторой долей нахальства. Первоначальные опасения, что его нет в городе или что он пребывает в гольф-клубе и потому недоступен, слава Богу, не оправдались. Но у него было множество секретарш и ассистентов, убежденных, что они могут справиться с моей проблемой, не беспокоя великого человека. Самую тяжелую стычку пришлось выдержать с его личной секретаршей, когда мне удалось до нее добраться.

— Сожалею, мисс Варшавски. — Она говорила с канзасской гнусавостью, вежливо, но достаточно твердо. — У меня есть перечень родственников, которым позволено отрывать мистера Варшавски от дел. Вы в этот список не включены.

Я смотрела, как голуби чистят свои перышки.

— Вы можете передать сообщение? Я подожду у телефона. Скажите ему, что его сестра Элина прибывает в Канзас-Сити шестичасовым рейсом; у нее даже есть деньги на такси до его дома.

— Мистер Варшавски знает о ее приезде?

— Нет, не знает. Поэтому я и хочу с ним связаться.

Прошло добрых пять минут — а платить-то за них придется мне, да еще по самому дорогому, дневному, тарифу, — прежде чем в трубке раздался низкий голос Питера. Он сказал примерно следующее: какого черта мне вздумалось посылать к нему Элину, да еще без предупреждения; он не допустит, чтобы дети видели, что она творит; у них нет места для гостей; и вообще, четыре года назад он совершенно ясно дал понять, что не собирается…

С огромным трудом мне наконец удалось пробиться сквозь этот словесный поток.

— Хорошо, хорошо, я все понимаю. Конечно, личность типа Элины никак не вписывается в особняк на Мишн-Хиллз. Там ведь все пьянчужки ходят наманикюренные. Не волнуйся, я понимаю.

Конечно, не лучшее начало для разговора, тем более что я собиралась обратиться к нему за финансовой помощью. После того как он наконец излил свою ярость, я объяснила ситуацию. Известие о том, что Элина на самом деле все еще в Чикаго и никакого нашествия на него не ожидается, к сожалению, нисколько его не смягчило. Он наотрез отказался дать ей денег на новое жилище.

— Ни в коем случае. Нет и еще раз нет. В тот последний раз, когда я давал ей деньги, я все объяснил предельно точно. После того как она профукала дом нашей матери… О чем тут еще говорить? А ведь тогда, если ты помнишь, я нанял ей адвоката; она вполне могла бы вернуть часть денег от продажи дома. Нет, больше я ей не помогаю. Пора бы и тебе принять такое же решение, Вик. Иначе такие, как Элина, выдоят тебя дочиста. Чем быстрее ты это поймешь, тем лучше.

Странное дело — слова его как будто повторяли мои собственные мысли, но слышать их от него было до того неприятно, что я вся сжалась на своем стуле.

— Насколько я помню, Питер, за адвоката она тогда заплатила сама. Даже не попросила у тебя денег, ведь так? Но дело не в этом. В моей квартире она жить не может, у меня всего четыре комнаты. От тебя мне нужна лишь небольшая сумма денег, чтобы снять ей приличное жилье на месяц, пока она найдет то, что будет ей по карману.

Он злобно рассмеялся.

— То же самое говорила твоя мать, помнить? Когда Элина вдруг появилась у вас в Южном Чикаго. Тогда даже Тони не выдержал, Тони, который славился своей терпимостью.

— В отличие от тебя, — сухо проговорила я.

— Знаю, ты хочешь меня оскорбить, но я принимаю эти слова как комплимент. Что оставил тебе Тони после смерти? Этот домишко на Хьюстон да еще остатки своей пенсии.

— И еще имя, которым я горжусь, — бросила я вне себя от гнева. — И если уж на то пошло, без его помощи ты никогда не запустил бы свою «мясорубку». Так что теперь ты просто обязан сделать хоть что-то для Элины, хотя бы взамен. Думаю, и Тони так считает… где бы он сейчас ни был.

Он просто пыхтел от возмущения, там, на другом конце провода.

— С Тони я расплатился, отдал все до копейки. Так что ни тебе, ни ему я даже дерьма не должен.

— Да-да, расплатился до копейки. А как насчет доли от прибыли? Хоть какой-то процент ты бы мог заплатить, не рассыпался бы!

— Нечего, нечего, Вик, этим меня не проймешь. С семейными сантиментами я давно покончил. Не раз спотыкался на этом, знаешь ли.

— Угу, как подержанный автомобиль, — съязвила я и почувствовала, что на том конце все стихло. Черт, бросил трубку. Удовольствие от прекращения разговора не компенсировало проигрыш.

Ну почему, почему из всей семьи моего отца в живых остались лишь Питер и Элина? Почему не случилось иначе? Пусть бы все было наоборот — пусть бы Питер умер, а Тони жил. Только не в том состоянии, что последние несколько лет. Я сглотнула и попыталась отогнать образ отца, такого, каким помнила его в последний год жизни: отекшее багровое лицо, тело, сотрясавшееся от мучительного кашля…

Я взглянула на кучу писем, которые дожидались ответа, на ворох неразобранных бумаг — их следовало рассортировать и убрать в каталожный шкаф. Пора, ох пора заняться всем этим… До начала следующего года остается еще целых десять дней. А если крупно повезет, может быть, удастся заработать и на секретаршу. Ассистентку для работы с бумагами… Мне бы это сейчас совсем не помешало.

Я стала торопливо рыться в бумагах и наконец нашла то, что искала: номера телефонов, необходимые в связи с предстоящей презентацией, которую я устраивала. Я позвонила в компанию «Видимые сокровища» — нужно было покончить с подготовкой материалов — и выяснила, что последний срок, когда я могу привезти им материалы, с тем чтобы получить готовые слайды утром, — восемь часов вечера. Они обещали сделать слайды срочно всего за двойную плату. Когда они назвали сумму, я немного повеселела — не так уж страшно, как я думала.

Я села за старенькую пишущую машинку «Оливетти», еще мамину, и отпечатала документы, думая о том, что уж если я не могу позволить себе секретаршу, то, может быть, стоило бы разориться на настольный компьютер. С другой стороны, печатая на машинке, сохраняешь силу рук, постоянно держишь их, как говорится, в состоянии боевой готовности.

Я закончила печатать уже где-то после шести. Перерыла все ящики в поисках большого конверта; пустого так и не обнаружила и не придумала ничего лучше, как освободить конверт с бумагами по страхованию и запихнуть в него только что отпечатанные документы. Бумаги я вывалила на стол, и он выглядел теперь, как городская свалка после приезда очередного грузовика с мусором. Представляю физиономию Питера, если бы он увидел, что я сделала. Уж конечно, это никак не согласовывалось с его представлениями об Истине, Справедливости и Американском образе жизни.

Ну и ладно. И хватит о нем. Я запихнула документы по страхованию в папку и нашла для них близкий по содержанию раздел — деловые расходы. С чувством глубокого удовлетворения я запихнула их в соответствующий раздел алфавитного ящика и стала разбирать двухнедельную корреспонденцию: кое-что разложила по секциям в каталожные ящики, кое-что выбросила в мусорную корзину, выписала несколько чеков. Уже добравшись до конца кипы, я наткнулась на толстый белый конверт; в левом верхнем углу золотыми буквами было выгравировано: «Женщины округа Кука за открытое правительство». В таких конвертах обычно посылают приглашения на свадьбу.

Я уже собралась было выбросить и его, как вдруг меня осенило. Господи, как же я могла забыть? Совсем недавно, и, видимо, в состоянии легкого помешательства, я согласилась стать спонсором одной политической деятельницы, которая задумала создать свой фонд. Марисса Дункан — так ее звали. Когда-то мы с ней вместе работали в полицейском управлении общественными защитниками. Она была буквально помешана на политике и ради политики не пожалела бы жизни, будь то в офисе или на уличной демонстрации, правда, выбор сферы деятельности оставляла за собой. В те времена, когда мы работали вместе, Марисса активно поддерживала, например, наше движение за создание профсоюза, однако наотрез отказалась связать свое имя с проблемой абортов — видимо, не хотела терять очки.

Несколько лет назад Марисса ушла из полицейского управления и включилась в совершенно безнадежную избирательную кампанию Джейн Бирн, вторую кампанию по выборам мэра. Сейчас она очень неплохо устроилась в какой-то процветающей социологической фирме, которая специализировалась на «продаже» кандидатов для избирательных кампаний. Мне она звонила, лишь когда начинала «двигать» очередную крупную кампанию. Последний раз это было недели четыре назад; я как раз очень успешно завершила одно дело по заказу крупной фирмы и пребывала в состоянии эйфории: еще бы, я ощущала себя профессионалом высокого класса, а в руке был зажат чек на крупную сумму.

— Слушай, есть новость, — с жаром начала Марисса, игнорируя мое прохладное приветствие. — Бутс Мигер собирается создавать фонд для Розалин Фуэнтес. Он будет главным спонсором.

— Да что ты говоришь?! — вежливо удивилась я. — Благодарю за столь важное сообщение. Теперь мне не придется покупать утреннюю газету.

— Меня всегда умиляло твое чувство юмора, Вик, — заметила Марисса. Политические деятели не могут позволить себе сказать прямо, что ты у них в печенках сидишь. — Но это и в самом деле нечто, — с тем же жаром продолжала она. — Ты только подумай, ведь это в первый раз Бутс оказывает публичную поддержку женщине. По этому случаю он устраивает прием у себя в Стримвуде. Там будут все! И кандидат, и члены окружного совета. Может быть, даже Диксон и Ростенковски заглянут на огонек.

— Потрясающе! — воскликнула я. — И сколько стоит билет?

— Для спонсоров — пятьсот.

— Пожалуй, для меня многовато. И потом, ты ведь, кажется, сказала, что ее спонсор — Бутс Мигер. — Я говорила это лишь для того, чтобы досадить ей.

Похоже, я достигла цели — в ее голосе впервые за время разговора прозвучало раздражение.

— Вик, ну ты же знаешь наши правила. Пятьсот, чтобы попасть в список спонсоров, двести пятьдесят — в список покровителей, сто — чтобы войти в переднюю дверь.

— Извини, Марисса, кажется, я немного отстала от жизни. Во всяком случае, я не такая горячая поклонница Бутса, чтобы отдать за это пятьсот долларов.

Бутс — это кличка. Настоящее его имя — Доннел.

А кличку он получил во время кампании семьдесят второго. Тогда реформаторы решили, что им под силу вообще выбросить его из списка окружных кандидатов. Они выставили тогда какого-то безвестного беднягу, чье имя я напрочь забыла, и вели всю кампанию под лозунгом «Дайте Мигеру пинка».[4] Однако, как и следовало ожидать, старая гвардия снова одержала верх — Мигера переизбрали; еще бы — слишком уж у него влиятельные покровители. В Бисмарке в честь переизбрания устроили праздничное собрание, и, когда Мигер появился на сцене, многочисленные поклонники дружно заорали: «Бутс! Бутс!» С тех пор его никто иначе не называет.

— Вик, — на этот раз Марисса говорила очень серьезно, — нам нужно, чтобы было побольше женщин. Иначе это будет выглядеть, будто Роз продалась Мигеру, и фонд не получит необходимой поддержки. А ты к тому же все еще пользуешься хорошей репутацией среди местных женщин… хотя и не работаешь больше в полицейском управлении.

Короче говоря, ее лесть, расточаемые Фуэнтес похвалы и мое чувство вины за то, что я давно и полностью устранилась от политики, сделали меня покровительницей. Тем более что в тот момент на столе у меня лежал и улыбался свеженький чек на две тысячи долларов.

В толстом белом конверте было приглашение на вечеринку, ксерокопия программы и пустой конверт, в который следовало вложить двести пятьдесят долларов. На программке большими буквами школьницы Марисса нацарапала: «Жажду поскорее увидеть тебя».

Я с любопытством просмотрела списки спонсоров и покровителей. Похоже, Бутс сил не пожалел для того, чтобы заполучить в свои ряды известных демократов. А может, это Марисса постаралась. Бог ты мой! Список так и пестрел именами известных судей, сенаторов, директоров крупных корпораций. Мое имя было в самом конце списка покровителей. Господи ты Боже мой, и где же это она раскопала мое второе имя — Ифигения?! Это при том, что я стараюсь держать в большом секрете непонятную даже мне самой прихоть моей матери. Я с трудом поборола желание немедленно позвонить Мариссе и отказать ей в финансовой поддержке.

Так… празднество состоится в это воскресенье. Я взглянула на часы — пятнадцать минут восьмого. Можно еще позвонить Мариссе и успеть в «Видимые сокровища» до восьми.

Несмотря на позднее время, она оказалась в своем офисе. Услышав мой голос, попыталась изобразить радость, но получилось у нее не слишком естественно; Марисса, надо сказать, относится ко мне хорошо, лишь когда надеется что-нибудь от меня получить.

— Ну что, Вик, готова к воскресенью?

— Спрашиваешь! — ответила я с энтузиазмом. — Что надевать, джинсы или вечерний туалет?

Она заметно оттаяла.

— О, это не имеет значения. Будет что-то вроде пикника. Я буду скорее всего в платье, а ты можешь и в джинсах.

— Как насчет Рости? Ты, кажется, говорила, что он придет.

— Нет, его не будет. Зато будет Синди Мэтиссен, глава его чикагского отделения.

— Вот и прекрасно, с ней и поговорю о Президентских башнях.

— Что ты имеешь в виду? — В голосе Мариссы опять зазвучала настороженность.

— Я имею в виду гостиницы СРО, — ответила я очень серьезно. — Ты же знаешь, что их снесли, все до единой. Чтобы освободить территорию для Президентских башен. Уничтожили восемь тысяч комнат. И теперь я не могу найти жилье для своей тетушки. — Я коротко объяснила ей, в чем проблема, и продолжала: — Так что, сама понимаешь, быть горячей поклонницей местных демократов, Бутса или Рости, я просто не могу, пока не раздобуду ей жилье. Но если я поговорю с… как ты сказала ее зовут… Синди? Возможно, она мне поможет.

Шарики в голове Мариссы завертелись с бешеной быстротой — я ощущала это на своем конце провода. Казалось, даже трубка вибрирует.

— Какую плату может осилить твоя тетушка? — спросила она наконец.

— В «Копьях Индианы» она платила семьдесят пять. В месяц.

— Если я найду ей жилье, обещаешь не поднимать в воскресенье вопрос о Президентских башнях? Никому ни слова. Тема эта несколько щекотливая. Для всех.

В основном для демократов, подумала я. Особенно теперь, когда на повестке дня в парламенте стоят вопросы этики.

Я сделала вид, что нахожусь в нерешительности.

— А ты сможешь раздобыть жилье к завтрашнему вечеру?

— Смогу, раз надо, Вик. — Тут уже она не стала скрывать раздражения.

Вот и прекрасно. У меня оставалось еще двадцать минут до восьми. Две из них я потратила на то, чтобы выписать чек для движения «Женщины округа Кука — за открытое правительство».

Закрывая за собой дверь офиса, я впервые вздохнула с облегчением. Кто сказал, что шантаж — плохая штука? Бывает совсем наоборот.

Наконец-то я прорвалась сквозь пробки к площади Расина. К дому. Было уже около девяти. Целый день я фактически ничего не ела, только перехватила слегка в маленькой забегаловке на Кэнел. И то давно, в два часа. Я мечтала о тишине и покое, о горячей ванне, выпивке и вкусном ужине. На этот случай у меня в холодильнике была припасена телячья котлетка, как раз вот для такого «усталого» вечера дома. Но вместо этого мне предстояло провести еще одну ночь в обществе Элины.

Я подъехала к дому, припарковалась. Света в моих окнах не было. Не исключено, что она уже свалилась где-нибудь на кухне или в гостиной. Или же соблазняет мистера Контрераса. Тут я вспомнила, что не оставила ей ключей и не показала, как запирать дверь.

Я отперла нижний замок — он запирается автоматически когда захлопываешь дверь, и зажгла свет в прихожей. Оттуда была видна гостиная; там было пусто, диван сложен, постель убрана.

Я прошла через столовую — никого; зашла на кухню, зажгла свет… и остановилась как вкопанная. Кухня так и сверкала чистотой. Накопившаяся за три дня посуда вымыта и убрана, клеенка на столе блестит, пол — тоже, газеты аккуратно сложены. На столе листок, вырванный из моего блокнота. На нем неровным почерком Элины написано:

Письмо заканчивалось бессчетными поцелуями и подписью.

Подумать только, с трех часов ночи, с того самого момента, как Элина появилась у моих дверей, я только и мечтала о том, чтобы все это оказалось лишь кошмарным сном, чтобы Элина исчезла так же внезапно, как и появилась. И вот моя мечта сбылась, но радости я не испытывала. Скорее наоборот, ощущала какую-то странную пустоту в груди. Ведь, несмотря на кажущуюся общительность, у Элины практически не было друзей. Разумеется, на любой из улиц Чикаго наверняка нашелся бы какой-нибудь ее бывший любовник… Только вряд ли хоть один из них вспомнил бы ее. Боюсь, и сама Элина всех их забыла. Так что, постучаться ей было некуда.

Кроме того, неприятное ощущение, как я осознала позже, усиливалось последней фразой в записке: «Увидимся в лучшем мире, в лучшие времена». Кстати, это были слова песенки из нашей еще школьной постановки «Тома Сойера». И подразумевался, конечно, мир иной. Я недостаточно хорошо знала Элину, чтобы понять, была ли это просто ничего не значащая красивая фраза или же она собралась броситься с моста Уэкер-Драйв.

Я тщательно осмотрела квартиру. Никаких следов. Полиэтиленовый пакет исчез вместе с фиолетовой ночной сорочкой. Я заглянула в шкаф, где хранилось спиртное, — практически все было на месте, за исключением уменьшившегося дюймов на пять уровня виски в открытой бутылке. Но, судя по тому, как она храпела утром, Элина скорее всего выпила еще перед сном. Жаль, что она не утащила всю бутылку, подумала я; тогда по крайней мере была бы надежда, что она не бросится с моста, во всяком случае до тех пор, пока не выпьет всю бутылку, а потом снова не протрезвеет. С другой стороны, что это я так разволновалась? С чего решила, что тетушка в отчаянии и непременно должна покончить с собой? Вряд ли тот, кто до шестидесяти шести пьянствовал и бездельничал, отважится на столь решительный шаг. Я мало спала и весь день бродила по развалинам Ближнего Южного Чикаго, вот и стала такой чувствительной.

Несколько минут я колебалась, не позвонить ли Лотти Хершель, чтобы обсудить с ней сложившуюся ситуацию. Лотти — моя близкая приятельница, врач, работает в небольшой клинике на Дэймен, перевидела множество алкоголиков. Однако, взглянув на часы, я отказалась от этой мысли: рабочий день Лотти начинается в семь утра; звонить ей в такой поздний час только для того, чтобы облегчить свою совесть? Нет, не стоит.

Я поставила бутылку с виски обратно в шкаф, не стала даже наливать себе, хотя перед этим и собиралась выпить. Перед глазами у меня как предостережение стояло одутловатое лицо спящей Элины, отпившей эти пять дюймов.

Даже горячая ванна не доставила мне ожидаемого удовольствия. На этот раз я представляла себе Элину сидящей на скамейке в парке вместе с тем семейством, с которым я познакомилась утром в Бюро по экстренному расселению.

Я вышла из ванны, насухо вытерлась, достала из морозильника телячью котлетку и положила в микроволновку. Потом оделась и спустилась к дверям мистера Контрераса. Я вспомнила, что, возвращаясь домой, видела в его окнах свет. Я постучала и сразу услышала нетерпеливое повизгивание собаки. Когда он наконец справился с замками, Пеппи выскочила первая и облизала мне лицо. Я спросила старика, не видел ли он сегодня Элину. Конечно, видел — когда он не возится с растениями и не проверяет ставки на скачках, то следит за домом лучше всякого платного охранника. Да, он видел, как она вышла, это было около половины третьего. Нет, он не обратил внимания, как она была одета и была ли она накрашена. Не так он воспитан, чтобы таращиться на людей и влезать в их личные дела. Зато он видел, как она садилась в автобус на Дайверси, в направлении восточной части города — в это время он как раз ходил на угол за молоком.

— Она что, не собиралась уезжать?

Я нетерпеливо пожала плечами:

— Понятия не имею. Знаю только, что идти ей некуда.

Старик сочувственно прищелкнул языком. И приступил к подробнейшим расспросам. Я чувствовала, что терпение мое вот-вот иссякнет. И в этот момент из своих дверей появился второй сосед, банкир, в джинсах от Ральфа Лорена и рубашке для игры в поло.

— Знай я, что вы будете каждый вечер орать на лестнице, ни за что не купил бы здесь квартиру. — Его лицо искажала злобная гримаса.

— А я, если бы знала, какая вы плаксивая жопа, ни за что не позволила бы вам здесь поселиться.

Пеппи глухо зарычала.

— Иди к себе наверх, детка, — поспешно проговорил мистер Контрерас. — Если вспомню что-нибудь еще, обязательно позвоню. — С этими словами он втащил упирающуюся собаку в квартиру и закрыл дверь.

Я слышала, как визжала и царапалась Пеппи, стремясь поучаствовать в схватке.

— И все-таки, чем вы там у себя занимаетесь? — не отставал банкир.

— Не ломай голову, мой сладкий. Для того, чем я занимаюсь, специального разрешения не требуется.

— Короче, если не прекратите шуметь на лестнице, я вызову полицию. — Он с грохотом захлопнул дверь перед моим носом.

Ну вот, подумала я, теперь ему будет о чем посудачить с подружкой… или с мамочкой, или еще с кем-нибудь вечером по телефону.

Вернувшись в квартиру, я стала готовить гарнир к котлетке — грибы с луком в красном вине. После разговора с мистером Контрерасом мне стало полегче. Автобус в направлении восточной части… Похоже, у нее было на уме что-то определенное. Утром, чтобы успокоить свою совесть, поговорю с кем-нибудь из полиции. Может, они согласятся отыскать водителя и узнать у него, не заметил ли он, куда она направилась, выйдя из автобуса.

Только в одиннадцатом часу я наконец села ужинать. Котлетка прожарилась как надо, а винный соус с грибами придавал ей изысканный вкус.

Не успела я съесть и половины котлетки, как зазвонил телефон. Может быть, не брать трубку? А вдруг это как-то связано с Элиной? Если она торговала своей задницей на Кларк-стрит, то тогда это могут быть копы, и они надеются, что я внесу за нее залог.

Звонили действительно из полиции, но не по поводу Элины, а «по личному делу». Мой старый приятель Майкл Фери. Я с ним познакомилась в прошлый Новый год на обеде у старого друга отца Бобби Мэллори. Бобби и отец Майкла выросли вместе в Норвуд-парке. Поэтому с тех самых пор, как Майкл поступил на службу в полицию, Мэллори не спускал с него глаз. Однако не пытался использовать свое влияние для продвижения Майкла по служебной лестнице. Бобби — человек с принципами. Да Майклу протекция и не требовалась. Сейчас, на пятнадцатом году службы, ему предложили перейти в Центральное управление, в отдел по расследованию тяжких преступлений.

Айлин регулярно приглашала нас с Майклом на званые обеды. Она не столько заботилась о поисках претендента на место моего второго супруга, сколько о моих будущих детях. Она перебрала всех лучших представителей чикагской полиции в надежде, что кто-нибудь подойдет мне в качестве папаши для моих будущих деток. Айлин принадлежала к тому поколению, которое считало, что жених с шикарной машиной — это лучше, чем жених с какой-нибудь «хондой». А Майкл ездил на серебряном «корветте» — говорил, что осталось немного денег после отца. Он симпатичный и привлекательный, и мне действительно нравится его «корветг», но общего у нас маловато: Мэллори и любовь к спорту. Встречались мы либо на теннисных кортах, либо на стадионе, и то случайно. Айлин хоть и скрывала свое разочарование, но приглашать нас вместе на обеды перестала.

— Вик! Как хорошо, что я тебя застал, — с восторгом завопил мне в самое ухо Майкл.

— Что-нибудь стряслось? — спросила я, перестав жевать.

— Да нет, просто я только сменился. Вот решил позвонить, узнать, как у тебя дела.

— До чего трогательно! — насмешливо сказала я. — Ты не появлялся… сколько? Месяц, наверное? А теперь, в одиннадцатом часу, решил наконец выяснить, как у меня дела.

Он сконфуженно засмеялся:

— Ты, как всегда, права, Вик. Черт, мне действительно нужно тебя кое о чем спросить, но я хотел сделать это подипломатичнее… как-то неловко сразу переходить к делу, можно все испортить.

— А ты попробуй.

— Понимаешь, какое дело… Ну, в общем, я никогда не думал, что ты интересуешься политикой. Местной, я имею в виду.

— А с чего ты взял? — Я была удивлена.

— Эрни сказал мне, что ты включена в список спонсоров фонда Фуэнтес и собираешься в это воскресенье на пикник к Бутсу.

— Да, новости распространяются с молниеносной быстротой, — произнесла я нарочито небрежно, хотя меня это здорово задело — не терплю, когда следят за каждым моим шагом. — Откуда Эрни об этом знает? Ему-то какое дело?

Эрни Вунш и Рон Грассо — друзья детства Майкла, вместе росли в Норвуд-парке. У отца Эрни фирма, которая является генподрядчиком на строительные работы. Не слишком большая, но все же… Эрни и Рон еще в юности довольно экстравагантно проявили себя на местном политическом поприще, что, по-видимому, им нисколько не повредило. Сейчас они подключились к фирме отца Эрни и, судя по всему, процветают: я все чаще вижу красно-белые полосы с надписью «Вунш и Грассо» на проезжающих мимо грузовиках с цементом. Самой большой их удачей за последнее время стало получение подряда на строительство офисного комплекса Рапелек, недалеко от Золотого берега.

— Ну, Вик, не принимай это в штыки, — миролюбиво сказал Майкл. — Просто Эрни с отцом приглашают на все такие мероприятия — они ведь не последние люди в нашем округе. Ну и существует, конечно, обратная связь… Ты же знаешь, как это делается у нас, в Чикаго.

Да, это я знала.

— Так что не стоит заводиться. Просто они просмотрели программку и увидели твое имя. А они же знают, что мы с тобой… ну, скажем так, друзья. Вот и спросили у меня.

— Ну хорошо, с этим все ясно, — согласилась я. — Просто меня всегда удивляет, когда разные стороны моей жизни вдруг оказываются… на одном крючке.

— Да, мне знакомо это чувство, — примирительно сказал Майкл. — Знаешь, я подумал, а не поехать ли и мне с тобой. Для них там чем больше народу, тем лучше.

Я так долго молчала, что это могло показаться даже невежливым.

— Я подумаю об этом, — вымолвила я наконец. — Хотя… знаешь, ты мог бы мне кое в чем помочь. — Я коротко рассказала ему про Элину. — Я не хочу с ней жить, мне бы только выяснить, где она и что с ней.

— Вик, это не так просто. Ты же чертовски хорошо знаешь, я не могу обратиться в транспортный отдел без весомой причины. Если же сам начну проверять маршрутные листы и разговаривать с водителями, их профсоюз уже через час будет у дверей дядюшки Бобби, вопя о вмешательстве.

— Может быть, мне позвонить Бобби и поговорить сначала с ним?

Бобби Мэллори был не только крестным отцом Майкла, он был еще и протеже моего отца, лучшим его другом во всем полицейском управлении. Ради меня он, конечно, не станет возиться с Элиной, но ради Тони вполне может согласиться.

— Нет, не надо, — поспешно сказал Майкл. — Знаешь, давай лучше сделаем так. Я передам это в полицейские управления Медисон и Ближнего Южного района, попрошу их последить и сразу сообщить мне, если она объявится.

— Но я не хочу, чтобы к ней принимались какие-то меры, — предупредила я его.

— Успокойся, Вик. Благоразумие — это мое второе имя, ты разве не знаешь?

— О да, а я тогда — королева английская.

Он рассмеялся.

— Ну, хорошо, если я возьму на себя Элину, ты согласна ехать к Бутсу вместе со мной?

— Да, пожалуй, — сдалась я. И вдруг почувствовала, что краснею.

— Конечно, следовало бы привлечь тебя за попытку подкупить полицейского. — Это был упрек, но довольно добродушный.

Он обещал позвонить завтра, если что-нибудь услышит об Элине. В воскресенье мы условились встретиться в три часа. Майкл предложил поехать на его машине, так как знал дорогу к поместью Бутса, но я сказала, что предпочитаю ехать за ним на своей. Я вовсе не собиралась торчать на ферме Бутса до полуночи, пока Майкл не наговорится с драгоценными дружками.

Я положила трубку и посмотрела на остатки своего ужина. Котлета стала совсем холодной. Винный соус застыл и превратился в желе. А снова разогревать было лень. Я просто сунула тарелку в холодильник, свалилась на постель и сразу заснула. Во сне я гонялась за Элиной по всему Чикаго, и каждый раз она ускользала от меня на автобусе, который следовал в восточном направлении.

Я окончила юридический колледж. После сдачи экзаменов в адвокатуру пять лет работала в управлении округа. А до этого, еще в колледже, перепробовала разные виды работ. Во время летних каникул служила интерном в гигантских фирмах Лупа. Потом, чтобы заработать на обучение, — телефонным агентом по продаже книг для издательства «Тайм лайф» с пяти до девяти. Веселенькая работенка. Звонишь людям, а они как раз сели обедать, ну и конечно же начинают орать. А то вдруг попадаешь к тем, кого уже нет в живых; одна женщина скончалась за день до моего звонка, и трубку взяла ее рыдающая дочь. Пришлось сразу прервать разговор.

Так что свое собственное дело, конечно, имеет некоторые преимущества. И тем не менее работа частного детектива на самом деле далека от той романтики одинокого бесстрашного рыцаря, какой она может представиться, когда читаешь про Марло или Спенсера.[5] Большую часть времени приходится проводить в утомительной слежке и еще столько же копаться в Центре документации в Далей. Остальное время уходит на поиски клиентов, причем не всегда успешные.

Вот и на этот раз… Я проводила презентацию своих услуг для брокерской страховой компании «Картрайт и Виллер», говорила о риске и возможностях установления подлинности исков; я вся светилась доброжелательностью, источала высокий профессионализм, я очень старалась получить у них контракт. Они задали кучу вопросов. Однако девять человек, собравшихся на презентацию, так и не смогли принять решение сами без одобрения высокого начальства. Лишь пообещали обсудить мой вопрос в понедельник, на заседании руководства.

Я вернулась к себе в офис и спрятала в каталожный шкаф слайды, которые обошлись мне в пятьсот долларов. Со злости я изо всех сил хлопнула дверцей ящика, а телеграммы изорвала. Говорят, Ларри Бова после неудачной игры любит крушить туалеты. В общем, у всех у нас есть свои маленькие слабости. Обычно я не очень расстраиваюсь после подобных неудач, но на этот раз, вероятно, нервы были расстроены из-за Элины.

Успокоившись немного, я включила автоответчик — послушать, кто звонил, пока меня не было. Марисса Дункан. Я сразу же ей перезвонила и услышала от ее секретарши, что Марисса нашла комнату для Элины в одной из гостиниц на Женмор между Уилсон и Лоуренс. Девяносто в месяц. Я была в нерешительности, но отказываться не решилась — Марисса будет очень недовольна, а у нее столько полезных связей, что лучше поддерживать с ней добрые отношения. И к тому же вдруг Элина опять ввалится ночью?

— Она не может вселиться прямо сейчас, — сказала я секретарше, — но я заеду туда на обратном пути и уплачу за месяц вперед.

— Наличными, — бросила секретарша. — И еще — ни детей, ни кошек, ни собак.

— Хорошо. — Я еще раз проверила адрес и повесила трубку.

В первый раз я задумалась о том, как же это Элине удалось избежать детей. И неожиданно поняла, почему Габриела была так гостеприимна, когда Элина появилась у нас в доме тогда, тридцать лет назад. Я бы не дала голову на отсечение, но, по-моему, она была беременна. Габриела нашла кого-то, и ей сделали подпольный аборт. После этого Элина напилась вусмерть.

Я, сгорбившись, сидела за столом, наблюдая драку голубей за место на подоконнике. Потом зажгла настольную лампу и набрала рабочий номер Майкла Фери. Он без всякого энтузиазма сказал, что проверил все морги и несколько больниц — со вчерашнего дня ни одной седовласой пьянчужки к ним не притаскивали.

— Извини, Вик, надо бежать, время поджимает. Увидимся в воскресенье.

В другое время я бы его с удовольствием поддела — мол, время поджимает начинать игру в покер. Но сегодня не было настроения. Я повесила трубку.

Теперь я припомнила, что в той куче корреспонденции, которую я разорвала, было письмо от одного из старых клиентов. Я стала рыться в корзинке, собирать разрозненные клочки бумаги. В конце концов мне удалось восстановить то письмо; это был запрос о составлении небольшой характеристики. Но заниматься этим мне сегодня не хотелось. Подождет до понедельника. Остальные бумаги я скомкала и бросила в корзину.

Теперь мне уже было неловко за свой недавний взрыв злости. По этому поводу я тщательно разобрала те бумаги, что еще оставались на столе, а сам стол тщательно вымыла. Для этого пришлось сходить на седьмой этаж в туалетную комнату за водой. Войдя в раж, я даже помыла подоконник и каталожные ящики. После этого, «с чистыми деяниями и помыслами», вышла из офиса и заперла дверь.

По пути к гаражу я подошла к пункту автоматического размена: нужны были девяносто долларов, чтобы заплатить за гостиницу для Элины. Затем пристроилась к длинному хвосту автомашин, отъезжающих из Лупа. В пятницу, казалось, все норовят пораньше уйти с работы, чтобы как можно больше времени провести в транспорте; это, видимо, знаменует начало уик-энда.

К отелю «Копья Виндзора» на Кенмор я подъехала уже около пяти. Здание было воздвигнуто в дни славы герцога Виндзорского, который, наслаждаясь местным гостеприимством, одаривал отели своим именем, дабы они отражали его величие. Теперь герцог Виндзорский мертв, а отель, к сожалению, все еще жив. Фасад его не мыли со времен Георга VI,[6] не больше внимания уделялось и ремонту — во многих окнах даже не было стекол, их заменяли куски картона.

Внутри сильно пахло тушеной капустой, несмотря на большой плакат, висящий над конторкой: «Готовить еду в номерах строго воспрещается». Рядом с плакатом улыбалось своим избирателям хорошенькое личико Элен Шиллер, члена городского управления.

За конторкой никого не было. В небольшом холле несколько постояльцев смотрели телевизор. Я подошла к ним и спросила, где найти управляющего. Пожилая женщина в домашнем халате с короткими рукавами поднялась со своего места и с подозрением уставилась на меня: люди в деловых костюмах и нейлоне, которые приходят в такие гостиницы, обычно оказываются либо инспекторами, либо адвокатами умершего владельца.

Я улыбнулась своей самой обезоруживающей улыбкой.

— У вас здесь должна быть забронирована комната для Элины Варшавски.

— Да, ну и что? — Женщина говорила с сильным акцентом юга Ирландии.

— Я ее племянница. Она подъедет через пару дней, но я хочу заплатить за месяц вперед.

Женщина несколько раз смерила меня недоверчивым взглядом серых водянистых глаз и наконец решила, что я внушаю доверие. Еще раз повернулась к телевизору, дождалась, пока начнется реклама, извлекла свое тело из обитого винилом кресла и тяжелыми шагами направилась к конторке. Я — за ней. За конторкой стоял огромный, закрытый со всех сторон ящик с одной-единственной щелью в верхней крышке. Она дважды пересчитала мои десятки, с трудом выводя буквы, выписала квитанцию, положила деньги в конверт, запечатала и опустила в прорезь ящика.

— Не знаю, как он открывается, — хмуро проговорила она, — так что не надейтесь, что вашему дружку с пистолетом удастся вернуть эти деньги. Его вскрывают два раза в неделю.

— Нет-нет, что вы… — беспомощно запротестовала я.

— А теперь пойдемте, покажу вам комнату. И скажите своей тетке, пусть возьмет с собой квитанцию.

Пыхтя и отдуваясь, она преодолела три лестничных пролета. Мы оказались в коридоре с голым полом. Пустые стеклянные плафоны над дверями напоминали о том, что «Копья Виндзора» знавали лучшие времена, — сейчас коридор освещали две тусклые лампочки без абажуров. Комната Элины оказалась в конце коридора слева. В окнах целы все стекла, пол чисто выметен, кровать аккуратно застелена. Видимо, владелец этой гостиницы в долгу у Мариссы, подумала я. Или же надеется, что она подтолкнет его по ступенькам местной политической лестницы.

— Ванная в конце коридора, — продолжала женщина. — Под кроватью — запирающийся ящик для вещей… на случай, если она боится воров. Когда уходит, ключи пусть сдает мне. И никакой готовки в комнате. Проводка очень старая, может случиться пожар.

Я с готовностью выразила согласие, и мы пошли вниз. Не удостоив меня больше ни единым взглядом, «администраторша» снова отвернулась к телевизору — она смотрела «Колесо фортуны».[7]

Оказавшись на улице, я жадными глотками вдохнула воздух. Впервые в жизни мне стало страшно при мысли о старости. До сих пор мне никак не удавалось откладывать в пенсионный фонд больше тысячи в год. На что я буду жить, когда не смогу больше гоняться за клиентами? Представить себя в шестьдесят шесть лет, в такой вот комнатенке, всего с тремя пластмассовыми ящиками для одежды?! Меня прямо-таки передернуло при этой мысли. С тяжелым сердцем забралась я в свой «шеви» и поехала дальше. Прелесть уик-энда была для меня полностью отравлена.

В субботу утром я купила фруктов и йогурта на неделю. Но когда стала покупать все необходимое для предстоящего пикника, то вместо своего любимого оливкового масла — одиннадцать долларов за пинту — впервые купила какую-то дешевую дрянь. Ведь я даже не в состоянии внести нужную сумму денег в пенсионный фонд в третьем квартале. И купила «домашний» пармезан. Габриела конечно же не одобрила бы мои действия. Она вообще не признавала никаких готовых продуктов и никакой готовой еды.

Дома я первым делом внимательно просмотрела все три утренние газеты — на предмет Элины — и ничего не обнаружила: ни неопознанных утопленниц, ни полоумных бродяг на улицах. Я была уверена, что Фери или сам Бобби Мэллори позвонит мне, если Элину арестуют, так что мне ничего больше не оставалось, как присоединиться к моим друзьям в Харбор-Монтроуз и сорвать свое агрессивное настроение на мяче.

И все-таки состояние у меня было подавленное, хотя бросок, который я сделала в седьмой подаче, подбодрил меня: не думала я, что могу бросаться на мяч с пылом двадцатилетней. Но потом, когда мы принялись за жареных цыплят под соусом, я никак не могла включиться в беззаботную болтовню друзей. Уехала раньше всех, когда пикник был еще в самом разгаре, чтобы успеть к десятичасовой сводке новостей.

Никаких сообщений о несчастных случаях, которые хоть как-то могли быть связаны с Элиной. В конце концов я решила, что она где-то болтается с одной из подружек, и отправилась спать, раздираемая раздражением против нее и злостью на себя.

Воскресное утро выдалось ярким и солнечным. А я так надеялась, что гром и молния заставят Бутса отменить его грандиозный пикник. Стоял конец сентября, но такой засухи на Среднем Западе не было пятьдесят лет. А нынешнее воскресенье, похоже, было самым солнечным в году.

Все тротуары в городе и дорожные покрытия расплавились и деформировались. Искры, летящие от поездов, поджигали опорные столбы надземной дороги, поэтому то одна, то другая станция закрывались.

Учитывая состояние городской казны, не верилось, что они откроются при моей жизни.

Я пробежалась с Пеппи до Харбор-Белмонт и обратно и занялась изучением воскресных газет. Труднее всего было с «Сан таймс» — я никак не могла понять расположения в ней публикаций. Прочла совершенно не интересующие меня сведения о том, как лучше украсить квартиру, о предстоящих фестивалях в Висконсине и добралась наконец до сообщений о метрополитене. Когда я кончила изучать «Геральд стар» — об Элине опять ни слова, — пора было принимать душ, одеваться и ехать на мой двухсотпятидесятидолларовый пикник. Что надеть? Марисса наверняка будет в чем-нибудь экзотическом, но вот Розалин Фуэнтес, если только она не слишком изменилась, скорее всего придет в джинсах. Так что не стоит, пожалуй, одеваться шикарнее почетной гостьи. Кроме того, на пикнике обязательно чем-нибудь вымажешь платье… В итоге я остановилась на легких брючках цвета хаки и просторной блузе оливкового цвета. Удобно, и пятен не видно будет.

Майкл подъехал около трех. Бледно-голубая рубашка и ярко-голубой блейзер красиво контрастировали с его черными волосами и темными глазами. Он был в превосходном настроении — всегда любил порезвиться со своими приятелями и был достаточно старомодным демократом, чтобы получать удовольствие от тусовок с местными знаменитостями от этой партии.

Я осыпала его комплиментами.

— Ты уверен, что действительно хочешь появиться у Бутса со мной? Боюсь, что я испорчу тебе весь имидж.

— Ты на меня хорошо действуешь, Варшавски. Поэтому держись сегодня поближе, договорились? — вернул он мне мою же шпильку.

— Обитатели городских трущоб на великосветском загородном приеме, так, что ли? Во всяком случае, я чувствую себя примерно так. — Его возбуждение почему-то вызывало во мне чувство протеста.

— Да ладно тебе, Варшавски. Неужели тебе нравится это существование среди мусора и граффити?[8] Между нами говоря, неужели ты не хотела бы жить на природе, на свежем воздухе, если бы могла себе это позволить?

— Но ты-то так и не уехал из Норвуд-парка.

— Только потому, что тем, кто служит в полиции и защищает вас от мастеров граффити, приходится жить в городе. Да и преступный мир Чикаго куда интереснее, чем в Стримвуде.

— Вот и я так думаю. Поэтому могу жить только здесь. — С этими словами я вытащила из сумки бумажник и засунула его в карман брюк вместе с приглашением на сегодняшнее празднество. Не таскаться же целый день с сумкой в руках.

— Но ты-то часто проводишь расследования и за городом, — возразил Майкл.

— И именно поэтому предпочитаю городские преступления.

Мы вышли из квартиры, я заперла свой двойной замок.

— Там тебя оглоушат по голове и отберут кошелек без всяких затей. А здесь сидят в директорских кабинетах, ругают проклятых ниггеров, заполнивших Чикаго, а сами тем временем накрывают друг друга на миллиончик-другой.

— Я мог бы познакомить тебя с парочкой налетчиков, им как раз нужен профессионал-полицейский. Будешь иметь хорошее, качественное преступление, какие любил совершать твой дед.

— Да ладно, ладно, — рассмеялась я. — Бог с ними, с налетчиками. Ну не лежит у меня душа к этим пригородам, вот и все. Да и позволить я себе этого не могу, не те средства. Интересно было бы знать, откуда Бутс взял столько денег, чтобы перебраться в Стримвуд?

Майкл обхватил ладонями мое лицо и поцеловал.

— Окажи мне услугу, Вик, не спрашивай его об этом сегодня, хорошо?

Я отстранила его и забралась в «шеви».

— Можешь не волноваться. Мама научила меня, как надо вести себя в обществе. Ну пока, увидимся на балу.

Майкл постоял секунду, потом вскочил в «корветт» и сразу дал газ. Несколько раз мигнул фарами и, скрежеща покрышками, рванул в направлении Белмонта.

На автостраде Кеннеди я потеряла Майкла. Конечно, он мог позволить себе восемьдесят в час — к нему дорожная полиция не станет придираться, не то что ко мне. Однако у поворота на Северо-Западную автостраду он подождал меня и потом, пока мы кружили по холмам, что возвышаются на юго-западе Чикаго, я уже не теряла его из поля зрения.

Думаю, без него мне вряд ли удалось бы найти поместье Бутса; во всяком случае, пришлось бы изрядно покружить. Вход в усадьбу — с извилистой улочки без названия — был скрыт за оградой из кустарника, я его и не заметила. Поэтому для меня явилось полной неожиданностью, когда Майкл на скорости в шестьдесят миль резко тормознул и, круто свернув, скрылся в дыре кустарниковой изгороди. Я вынуждена была повторить его кульбит. Ох, мальчишки всегда мальчишки!

Он подождал меня у ворот — примерно в десяти футах от двери, в которую я тоже нырнула. Кустарник, вытянувшийся вдоль подъездной аллеи, скрывал десятифутовую ограду, примыкающую к воротам. А на случай, если бы кто-то попытался прорваться через такую защиту, у ворот стояла парочка помощников шерифа, готовых пристрелить любого незваного гостя.

— Извини, Вик, — с виноватым видом произнес Майкл. — Мне казалось, этот поворот должен быть дальше, примерно через полмили. Я не должен был выкидывать такой опасный трюк.

Один из помощников шерифа потребовал мое приглашение, и Майкл тут же вмешался.

— Оставьте ее, она со мной, — сказал он.

— До сих пор я как-то этого не замечала, — отпарировала я и полезла в карман за приглашением. Но охранник махнул рукой, даже не взглянув на него.

Предположение, что я якобы завишу от Майкла, не улучшило моего настроения. Я снова забралась в «шеви» и, пока Майкл, прохаживаясь вокруг своего «корветта», болтал с мужчинами, так рванула вперед, что гравий брызнул из-под колес. Я еще успела заметить, как Майкл садится в «корветт», но тут поворот дороги вывел меня на неширокое шоссе, с обеих сторон окаймленное деревьями.

В это лето многие посевы погибли от засухи, но Бутса, похоже, это не коснулось. Листва на деревьях была пышной, ярко-зеленая трава — густой. Вдали виднелось кукурузное поле. Конечно, если ты председатель окружного совета, всегда можно позаботиться о том, чтобы на твои владения регулярно подавалась вода.

Дорога сделала еще один поворот, и я оказалась на пикнике. Музыка слышалась еще от самых ворот. Теперь за главным домом я увидела большую эстраду, а на ней музыкантов в голубых блейзерах с соломенными шляпами на головах. С другой стороны дома лениво поднимался дымок, доносился запах жареного мяса. Похоже, Бутс принес одну из своих коров в жертву Розалин и ее делу.

Помощник шерифа, размахивая проблесковой лампой, указал мне место для парковки — огромную площадку к северо-востоку от дома, забитую машинами. Может быть, это было пастбище — что-то подобное я видела, когда ходила в скаутах, тогда мне было одиннадцать. Несмотря на присутствие полицейских — а может быть, именно поэтому, — я тщательно заперла машину.

Майкл нагнал меня, когда я уже подходила к толпе гостей перед домом.

— Черт возьми, Вик, ты почему сегодня такая колючая?

Я обернулась и посмотрела ему прямо в лицо.

— Слушай, Майкл, я заплатила двести пятьдесят долларов за весьма сомнительное удовольствие присутствовать на этом спектакле. Я не твоя подружка, не крошка, которую ты можешь сунуть под мышку, и пронести мимо охранников.

— О чем ты, черт побери? — Он поморщился.

— Ты обращаешься со мной, как с каким-то ничтожеством. Сначала просто не замечаешь меня, а потом заявляешь полицейским, чтобы не проверяли моего приглашения, потому что я, видите ли, с тобой. Мне это не нравится!

Он вскинул вверх руки.

— Вик, ну я же хотел оказать тебе услугу. Хотел, чтобы эти ребята не докучали тебе. Мне и в голову не пришло, что тебя это обидит, иначе б я и пальцем не пошевелил.

Он направился к остальным гостям. Я за ним, злясь на себя ничуть не меньше, чем на него. Допустим, мне не понравился трюк с поворотом, но это не причина, чтобы так заводиться. Может быть, я не могу успокоиться из-за Элины? Или мне просто здесь не нравится? Не исключено также, что у меня плохо с юмором.

В последний раз, когда я видела Бутса на публике, произошел довольно-таки неприятный инцидент. К Бутсу слишком быстро подошел какой-то человек, и один из его телохранителей разбил ему нос. Неизвестный обвинял Бутса в убийстве дочери, поговаривали, что он не в себе. Надо отдать Бутсу должное — он разыскал пострадавшего в больнице и заплатил за его лечение. Но, с другой стороны, для чего он вообще держит телохранителей?

Это лишь один из недавних эпизодов, связанных с его именем. Мигер завязан в десятках дел и предприятий штата, в основном таких, где каждый может молниеносно разбогатеть, если знает, как не платить налоги и выйти сухим из воды. И еще, он пальцем не шевельнет за просто так. Он бы не стал спонсором Розалин, не окажи она ему какой-нибудь существенной услуги.

Мы с Роз никогда не были близкими приятельницами. Когда я еще работала в полицейском управлении, Роз организовала общину в Логан-сквер. Мы с ней провели несколько семинаров по юрисдикции и обществоведению — некоторые азбучные истины для населения — от получения жилья до общения с иммиграционными службами. Роз — яркий, энергичный, искусный политик. И необыкновенно честолюбива. Значит, может и в постель с Бутсом лечь, если это поможет ей расширить сферу влияния за пределы Логан-сквер. Я все это знала и раньше. Так почему же теперь завожусь?

Я направилась сквозь толпу у эстрады к яркому тенту. Навстречу мне шли молодые дамы в таких коротких мини-юбках, что дух захватывало; в руках у них были подносы с закусками. Да, усмехнулась я про себя, костюмчики как раз под стать такой феминистке-активистке, как Роз. Я подошла к бару и взяла себе ром с тоником. Со стаканом в руке я бесцельно слонялась среди толпы. Позади тента с закусками собралась большая группа людей, своими разговорами заглушающих даже звуки оркестра. Немного дальше виднелись холмы, невозделанная земля, а еще дальше — лесок.

Несмотря на то, что здесь не было асфальта и не хватало стульев, большинство женщин были в нейлоновых платьях и в туфлях на высоченных каблуках. Две из них, правда, подготовились получше — достали какое-то одеяло и теперь расселись на нем, вытянув длинные, стройные загорелые ноги и, по-видимому, наслаждаясь сознанием собственной красоты. Я их узнала. Это были Ле Анн и Клара.

— Вик! — радостно закричала Клара. — Иди к нам. Эрни говорил, что ты должна прийти. Посиди с нами. Ле Анн беременна, поэтому мы прячемся от солнца.

Я на минутку остановилась около них. Если Ле Анн беременна, значит, Клара очень скоро последует ее примеру. Эти две были неразлучны с самого детства и теперь, выйдя замуж за Эрни и Рона, жили по соседству в Оук-Брук и постоянно ходили друг к другу в гости: позаимствовать что-нибудь из одежды, выпить чашечку кофе или чтобы дети поиграли вместе. У Клары были светлые вьющиеся волосы, у Ле Анн — прямые и темные, но они казались неразличимыми в своих костюмчиках от Анн Клейн.

— Тебе здесь нравится? — спросила Клара.

— Да, здесь шикарно. Когда тебе рожать?

— Не раньше конца марта. Мы пока никому не говорим, кроме близких друзей.

Я улыбнулась. Это означало половину присутствующих на пикнике, практически всех, кого они звали по имени.

Я познакомилась с ними через Майкла. Ле Анн была замужем за Эрни Вуншем, Клара — за Роном Грассо. Удивительно, как это Майклу удается сохранить такие тесные связи с друзьями детства. Я всех своих давно растеряла, но Майкл… Кроме Эрни и Рона, у него еще семь или восемь друзей детства; раз в месяц они встречаются за покером, каждый октябрь отправляются в Игл-Ривер охотиться на оленей, а канун Нового года проводят вместе, семьями. Это, кстати, одна из причин, почему я так и не сблизилась с Майклом. Но поскольку я несколько раз появлялась вместе с ним, Клара и Ле Анн считают меня своей.

Я вежливо поинтересовалась, как их детишки — по двое у каждой, — и услышала в ответ, что они любят школу, что Ле Анн счастлива, что они живут теперь в Оук-Брук и им не приходится иметь дело с общегородской школой, что им самим в детстве хорошо было в Норвуд-парке, но сейчас все-все по-другому и так далее и тому подобное.

— Эрни и Рон тоже здесь? — спросила я.

— О да. Они пошли принести нам чего-нибудь выпить и пропали. Ты же знаешь, у них-здесь столько знакомых.

Я предложила им свои услуги, но они только рассмеялись и сказали, что подождут. Ле Анн положила руку с ярко накрашенными ногтями на мое колено.

— У тебя такое доброе сердце, Вик. Мы, конечно, не хотим вмешиваться, но всегда считали, что ты будешь для Майкла прекрасной парой. Только что как раз говорили об этом.

— Благодарю за признание. — Я поднялась с земли и пролила на брюки вино.

— Ох, извини, Вик, — огорченно произнесла Ле Анн. — Надеюсь, ты не обиделась? По мнению Эрни, я всегда раньше говорю, а потом думаю. — Она полезла в огромную пляжную сумку и достала пачку бумажных салфеток.

Я промокнула пятно.

— Нет, все нормально. Основная проблема в том, что мы с Майклом болеем за разные команды. И никогда не сойдемся во взглядах.

Они обе расхохотались, и я покинула их под протестующие возгласы «Ты, конечно, шутишь, Вик!».

Протиснувшись сквозь толпу к бару, я взяла новый коктейль. У тента я заметила Эрни и Рона. Они стояли с Майклом и еще двумя незнакомыми мне людьми, приблизив головы друг к другу, чтобы не мешал шум, и разговаривали с таким увлечением, что не заметили, как я подошла. Я похлопала Майкла по руке. От неожиданности он подскочил и выругался, однако, увидев, что это я, по-хозяйски положил руку мне на талию, при этом глаза его настороженно смотрели на собеседников: какое впечатление произвело на них мое появление?

— Привет, Вик! Хорошо проводишь время?

— Грандиозно! Ты, я смотрю, тоже?

Он в нерешительности переводил взгляд с собеседников на меня.

— Мы тут как раз кое-что обсуждаем, надо закончить. Могу я тебя найти минут через десять?

Ах так? Ну что ж, довольно актов примирения. Я была в ярости, но старалась говорить легко и непринужденно.

— Попытайся. — И повернулась, чтобы отойти, но Рон Грассо схватил меня за руку.

— Вик, радость моя! Рад видеть тебя. Не обращай на Фери внимания, он сегодня не с той ноги встал. Майкл, нет ничего важнее красивой женщины и нет ничего опаснее, чем заставлять женщину ждать.

Остальные вежливо засмеялись, но Майкл смотрел на меня серьезно. Должно быть, еще сердится. С другой стороны, он же знает, что такие шутки мне не по вкусу, и, может быть, ищет пути к примирению. Я была готова толковать сомнения в его пользу.

Рон представил мне двоих незнакомцев: Луис Шмидт и Карл Мартинец, оба по строительному делу. Они поддерживают кампанию Розалин.

— Вик — давняя приятельница Розалин. Верно, Вик?

— Да, — кивнула я. — Мы работали вместе в Логан-сквер.

— Вы там были в качестве организатора? — спросил Шмидт.

— Нет, в качестве юриста. Консультировала по вопросам законодательства: получение жилья, эмиграционные проблемы и прочее. Теперь я детектив.

— Детектив? Как наш Фери? — Это все спрашивал Шмидт, невысокий, коренастый мужчина в куртке, рукава которой распирали руки толщиной с канализационные трубы. Остальные с интересом ждали моего ответа.

— Не совсем. Я работаю самостоятельно.

— Вик расследует мошенничества, — вмешался Рон. — У нее блестящий послужной список. Можно сказать, это она держит меня и Эрни в рамках закона.

Все вежливо рассмеялись. Его замечания не требовали комментариев, поэтому я переменила тему:

— Я видела за тентом Ле Анн и Клару. Они все еще ждут, что вы, ребята, принесете им выпить.

Эрни хлопнул себя по лбу.

— Вот до чего доводит пьянство! Пойду позабочусь о девочках, а вы, ребята, подождите меня здесь.

Он взял меня под руку и повел к бару под тентом.

— Купить и тебе что-нибудь, Вик?

— Нет, спасибо, я скоро поеду обратно в город.

Он внимательно посмотрел на меня своими темными глазами. Лицо его было худощавым и обветренным.

— Вик, не принимай Майкла всерьез. У него сейчас куча проблем.

Я кивнула с торжественным видом.

— Я знаю, Эрни. Поэтому мне лучше всего оставить его в покое. Пусть разберется со своими делами.

— Может быть, все-таки побудешь еще? Поедешь после обеда. А пока пошла бы поболтала с девочками.

Так, понятно, он рассчитывает, что я отнесу им выпивку. Я ласково ему улыбнулась.

— Извини, Эрни, не могу. И потом, знаешь, Ле Анн очень ждет, что ты сам появишься, хотя бы на минутку. Они с Кларой сидят там, за тентом.

— Ну хорошо, хорошо.

Он стал пробираться через толпу, а я смотрела вслед. И знала, о чем он сейчас думает: что это Майкл нашел во мне?

Направляясь к месту парковки, я увидела Мариссу. Она стояла у дома Бутса с каким-то пожилым человеком и от души над чем-то смеялась. Его лицо показалось мне смутно знакомым, но вот откуда? Может быть, я узнала жадный взгляд, которым он смотрел на Мариссу?.. Она смеялась, откинув голову, так что декольте ее персикового платья обнажало все, что только можно было обнажить.

Я решила: перед тем как уехать, надо дать ей знать, что я почтила своим присутствием великое празднество и не потревожила ничьи чувствительные уши разговорами о жилищной проблеме.

Я потопала по дорожке к дому.

— Прекрасный прием, Марисса. Спасибо, что пригласила меня.

Она не заметила, как я подошла. Лицо ее мгновенно застыло, но затем снова засияло в улыбке. Собеседник ее при ближайшем рассмотрении оказался еще старше, чем на первый взгляд, — что-нибудь за шестьдесят. Но, надо сказать, носил он их с большим достоинством — благородная седина, мускулистая фигура, красивый загар. По-видимому, кроме достоинства, было еще и немалое богатство, если судить по пиджаку из верблюжьей шерсти и ковбойским сапогам из крокодиловой кожи.

— О, Вик, привет! Очень рада, что тебе удалось к нам выбраться.

Она не смотрела на меня. Лучше бы я к ней не подходила. И лучше вообще не приезжала бы на этот пикник. Все-таки первый мой порыв был самым верным: мне не хотелось видеть никого из этих людей, но и они меня не хотели видеть.

— Ну пока, Марисса, я уезжаю. Еще раз спасибо за приглашение на это чудесное общественное мероприятие. Да, и можешь не волноваться, я ни с кем не обсуждала жилищные проблемы.

Тут она наконец взглянула на меня.

— Как, ты уже уезжаешь, Вик? Останься. Роз наверняка захочет увидеться с тобой после торжественной части. Они там собираются выступать с речами.

Я с трудом выдавила из себя светскую улыбку.

— Думаю, Роз уже устала от рукопожатий. Я позвоню ей как-нибудь в штаб-квартиру.

Человек в верблюжьем пиджаке посмотрел на часы:

— Выступления уже начались. Думаю, это займет не больше пятнадцати минут, и мне обязательно нужно там появиться. Бутс обещал долго не болтать. Пойдемте послушаем. — Он протянул ухоженную руку и сверкнул белозубой улыбкой: — Ральф Макдональд.

Я назвала себя и с большим почтением пожала протянутую руку — не часто доводится прикасаться к человеку, который стоит несколько миллиардов долларов. Теперь-то я поняла, откуда мне знакомо это лицо: из газет и с экранов — я его видела десятки раз на дню. То он финансирует какой-нибудь грандиозный проект, то вручает кому-нибудь чек на невероятную сумму. Только я почему-то считала, что он республиканец. И не замедлила это высказать. Марисса взглянула на меня с осуждением, но Макдональд только рассмеялся.

— Мы с Бутсом знаете какие давние друзья… Да он бы мне не простил, если бы я голосовал за республиканцев… И сейчас не простит, если я не послушаю, как он там лапшу вешает на уши. Марисса, — он подставил ей левый локоть, — Вик, — и подставил мне правую руку.

Ну что же… Кто знает, а вдруг он слышал о каких-нибудь моих победах? Чем черт не шутит, может, он проникнется ко мне уважением и закажет расследование на пару миллионов долларов. К тому же Марисса будет в ярости — ради одного этого можно еще немного поболтаться здесь. Я взяла его под руку, и мы направились к площадке.

Жаровня была установлена в стороне от тента с закусками, за домом. Там вокруг приятно пахнущего дымка собралось изрядное количество народу — я не видела сквозь толпу бедную корову, но не сомневалась, что она уже готова.

Небольшой помост — вернее, обрубок толстого дерева с прибитыми к нему досками — неровной подковой окружали люди. В центре помоста величественно возвышался Бутс, левой рукой обнимая за плечи Роз, — высокий, на излете среднего возраста, с львиной гривой серебряных волос, костистым лицом, широкими плечами, как обычно обтянутыми оленьей кожей, и глубоким, сердечным смехом. Сейчас его голова была откинута назад, и он заливался раскатистым хохотом. Это была его «фирменная» поза, запечатленная на всех предвыборных плакатах. Даже такой скептик, как я, нашла его смех заразительным, хотя шутки и не поняла.

В толпе, окружавшей помост, были мужчины и женщины всех возрастов и рас. Когда Бутс отсмеялся, Роз выкрикнула что-то по-испански, ей доброжелательно похлопали. Как я и ожидала, на ней были выцветшие джинсы. Правда, ради праздника она надела кипенно-белую рубашку с мексиканским галстучком. Она выглядела в точности так, как тогда, в Логан-сквер, — чистая бронзовая кожа, сверкающие глаза… А может быть, я ошибаюсь, может быть, Роз достаточно умна, чтобы и ладить с записными демократами, и блюсти собственные интересы.

Она соскочила с подмостков и тут же исчезла из виду — они с Бутсом пошли пожимать руки будущим избирателям. Марисса направилась за ними, оттащив от меня Макдональда. Я усмехнулась про себя — впервые Марисса приревновала ко мне. И кого? Миллиардера, который мне вовсе не интересен. Во всяком случае, не слишком интересен…

Неподалеку в толпе я заметила двух подрядчиков-мексиканцев, которые перед тем разговаривали с Майклом и его ребятами. Они внимательно за мной наблюдали; заметив, что я смотрю на них, они осторожно мне улыбнулись. Я помахала им рукой и подумала, что теперь-то уж точно пора возвращаться домой. Однако в этот самый момент около меня вдруг материализовались Розалин с Бутсом. Увидев меня, она даже всплеснула руками.

— Вик! Как чудесно! Я была просто счастлива, услышав, что ты придешь. — Она с жаром обняла меня и представила Бутсу: — Вик Варшавски. Когда-то она работала на тебя, Бутс, в государственной адвокатуре. А теперь, я слышала, ты работаешь самостоятельно, в качестве расследователя, да, Вик?

Я почувствовала себя блудной дочерью, которую счастливые родители демонстрируют соседям. Пришлось что-то пробормотать в ответ.

— А чем именно вы занимаетесь, Вик? — спросил Бутс, изливая на меня свою знаменитую доброжелательность.

— В основном финансовыми расследованиями. Я частный детектив.

Бутс рассмеялся своим самым «фирменным» смехом и крепко пожал мне руку.

— Очень жаль, что наш округ потерял вас, Вик. Да, плохо мы еще работаем с людьми. Надеюсь, ваши собственные расследования идут успешно?

— Благодарю вас, сэр, — ответила я чопорно. — Я желаю Роз и вам успешной избирательной кампании.

В этот момент Бутс заметил Ральфа Макдональда. На его лице появилось выражение искреннего удовольствия.

— Мак, старина! Ах ты, такой-сякой! Не объявись ты, мы потребовали бы с тебя двойной взнос. — Он потянулся прямо через меня, чтобы похлопать его по плечу. — Ага, я вижу, ты уже нашел Мариссу. Всегда отыщешь самый лакомый кусочек.

На лице Мариссы застыло выражение, какое бывает у женщины, когда ей скажут неудачный комплимент. Она инстинктивно попыталась стянуть руками вырез платья. На какой-то момент мне даже стало ее жалко.

Я ускользнула от них и тут вдруг увидела Розалин, которая разговаривала со Шмидтом и Мартинецом; к моему величайшему изумлению, они указывали пальцами прямо на меня. Розалин заметила, что я смотрю на них, и одарила меня ослепительной улыбкой; сверкнул стальной зуб — память о нищем детстве. Она очень серьезно ответила что-то подрядчикам и жестом пригласила меня подойти. Тяжело вздохнув, я стала пробираться к ней.

— Вик Варшавски! А мы как раз говорили о тебе. Ты ведь знакома с «малышом» Луисом? Он мой двоюродный брат. Мамина сестра вышла замуж за немца, там в Мехико… и потом всю жизнь жалела. Ну представляешь, эти старые любовные истории? — Она весело рассмеялась. — А знаешь, нам может понадобиться твоя помощь, Варшавски.

— Мой голос тебе обеспечен, Роз, ты это знаешь.

— Я говорю не об этом, — но закончить она не успела: подошел Бутс с Макдональдом. Последний лучезарно мне улыбнулся и увел ее в дом. — Подожди меня на крыльце, я через часок вернусь! — хрипло крикнула она через плечо и исчезла.

Я смотрела ей вслед вне себя от ярости. У меня мужская профессия, видимо, из-за этого все считают меня крутой бабой. Но если бы я действительно была крутая, мне давно уже следовало бы двигаться в сторону Чикаго. Вместо этого… вместо этого… я вдруг неизвестно почему почувствовала на себе ответственность… Лотти Хершель говаривала, что чувство ответственности развито у меня с детства — я была единственным ребенком в семье, мне пришлось ухаживать за родителями во время их болезни. Ну просто не могу отказать, когда кто-то говорит, что нуждается в моей помощи. Наверное, Лотти права. В эту минуту, во всяком случае, воспоминание о родителях в сочетании с запахом жареного мяса вызвало у меня тошноту. На мгновение я почувствовала некое свое сродство с убитым животным. Я тоже окружена враждебной толпой, как та корова, которую кормили только для того, чтобы потом зарезать и съесть. Нет, не полезет в меня это мясо. Когда распорядитель объявил, что он приступает к разделке туши, я, сгорбившись, ушла.

Я пошла вокруг дома. Где-то должно быть крыльцо, на котором мне следует ждать Роз. То, что сейчас считалось задним ходом, сто или больше лет назад замысливалось как парадный подъезд. Сбитые ступени вели к веранде с колоннами и двойным дверям из матового стекла. Крыльцо выходило на клумбу и небольшой декоративный прудик. Приятное, тихое местечко, звуки музыки и шум толпы были слышны и здесь, но гости сюда не забредали. Я подошла к пруду. Заходящее солнце окрасило воду в золотисто-синий цвет. Подплыла стайка золотых рыбок, выпрашивая крошки.

Я с пониманием взглянула на них.

— Все в этой стране протягивают руку, а чем вы хуже, ребятки? Но сегодня мне нечего вам подкинуть.

Я почувствовала, что кто-то подошел сзади. Майкл. Он обнял меня за плечи. Я отстранилась.

— Майкл, что с тобой сегодня? Неужели ты обиделся, что я решила ехать на своей машине? Поэтому, что ли, натянул мне нос там, у ворот, и потом еще раз в присутствии своих ребят? Ты что, считаешь, меня можно, если заблагорассудится, приласкать, а если не нужна, отодвинуть в сторонку?

— Извини, Вик, — просто сказал он. — Я и не думал тебя обижать. В тот момент Эрни и Рон как раз представили меня тем двоим, Шмидту и Мартинецу. Они оба по строительному делу, только что получили хорошие заказы, а тут какие-то хулиганы разворотили их строительные площадки. Им нужен был квалифицированный совет. Когда ты подошла, мы как раз обсуждали их дела. Я видел, что ты злишься, но не знал, как быть, — не прерывать же разговор с ними? Ну что, ты все еще сердишься?

Я пожала плечами.

— Все дело в том, Майкл, что ты принадлежишь к тому кругу, где девушки сидят на одеяле и ждут, пока мужчины прервут деловой разговор и принесут им чего-нибудь выпить. Я очень хорошо отношусь к Ле Анн и Кларе, но они никогда не были моими близкими друзьями: мне чужд их образ мыслей, их образ жизни — вообще все. И твои особые отношения с Эрни и Роном — тоже часть этой жизни. Боюсь, что мы с тобой никогда не сможем поладить.

Несколько минут он молчал.

— Может быть, ты и права. У нас в семье было именно так. Мама вела дом, встречалась с подругами; отец играл в кегли. Я никогда не видел, чтобы они хоть что-то делали вместе. Даже в церковь с детьми она ходила одна, а он воскресным утром обычно отсыпался. Теперь я вижу, что ошибся — ты никогда так не сможешь. — Даже в тусклом свете сумерек было видно, что он расстроен.

Сам Майкл, конечно, думал, что он отличается от своих приятелей. Ему, наверное, казалось, что, если приложить усилия, из наших отношений что-нибудь получится. Но я, в свои тридцать семь, понимала, что себя не переделаешь, и не собиралась тратить силы на сомнительные предприятия.

Прежде чем я нашла, что ему ответить, появилась Роз. Честно говоря, я этого не ожидала — при таком количестве претендентов на ее время встреча со мной вполне могла бы выпасть из ее памяти. С Розалин были Шмидт и Мартинец.

— Вик! Спасибо, что дождалась меня. — Она совсем охрипла от бесконечных речей, однако в голосе чувствовалась все та же свойственная ей энергия. — Давай посидим поговорим, не возражаешь?

Я согласилась, но без всякого энтузиазма. Представила Майкла Розалин. Она машинально пожала его руку и повела меня через двор. Лужайка была тщательно ухожена; мы шагали в темноте в заданном ею темпе. На крыльцо падал свет из опаловых дверей. Я видела, как Розалин шла легкой, ритмичной походкой, видела очертания ее фигуры, когда она устраивалась на крыльце, но лицо ее было в тени.

Я прислонилась к колонне и стала ждать, чтобы она заговорила первая. На лужайке маячили силуэты Майкла и тех двоих. Оркестр с другой стороны дома наяривал с удвоенной силой, слышался громкий смех.

— Если я одержу победу на выборах, то смогу наконец-то реально помочь своему народу, — произнесла Роз.

— Ты и сейчас немало делаешь.

— Знаешь, Вик, давай без трепотни… Зачем пустые похвалы? Я ставлю перед собой высокие задачи. Заполучить поддержку Бутса было нелегко, но это необходимо. Надеюсь, ты понимаешь.

Она не могла видеть моего кивка, поэтому я одобрительно хмыкнула. Да, это я понимала.

— Выборы для меня всего лишь первый шаг, — продолжала Роз. — Я рассчитываю попасть в конгресс, а лет через восемь — двенадцать, если демократы победят на выборах, занять пост в кабинете министров.

Я снова хмыкнула. Амбиции Роз были мне в общем-то известны. Способностей и энергии ей тоже не занимать. Чем черт не шутит, может быть, через двенадцать лет страна созреет и для вице-президента женщины с испанской кровью. Хотя, должно быть, она родом из Мехико, поэтому и не метит выше кабинета министров.

— Я всегда высоко ценила твое мнение, Вик. — Теперь она говорила едва слышно, похоже, совсем охрипла.

— Спасибо за такие слова, Роз.

— Кое-кто, мой двоюродный брат например, считает, что ты можешь мне навредить, но я сказала ему, что ты никогда ничего подобного не сделаешь.

Я не могла понять, что она имеет в виду.

— Почему я должна вредить тебе, Роз?

Когда она наконец заговорила, меня не покидало ощущение, что она тщательно подбирает слова.

— Может быть, потому, что я работаю с Бутсом… Ты ведь всегда принимала в штыки все, что от него исходило.

— Не все, — возразила я. — Лишь то, что мне было известно. Но при чем тут твой двоюродный брат? Мы с ним только сегодня познакомились.

— Он слышал о тебе. Ты много сделала, и в городе об этом знают. — Она говорила тусклым, невыразительным голосом.

— Мне тоже не нужны пустые похвалы, Роз. Не могу понять, что я сказала или сделала такого, что могло бы произвести впечатление, будто я стою у тебя на пути. Черт! Я даже выложила двести пятьдесят долларов в поддержку твоей кампании. Для подрядчика это, может, и пустячок, но для меня — сумма! Что он тут вообразил, твой двоюродный брат?

Она положила руку на мою руку.

— Большое спасибо за то, что пришла сюда ради меня. Я знаю, чего тебе это стоило — деньги и вообще. — Она усмехнулась. — Мне тоже пришлось кое-что вытерпеть из-за этой вечеринки: косые взгляды, сплетни… Я знаю, о чем они думают: Бутс получает в свое пользование испанскую задницу, а взамен дает ей счастливый билет.

— Ну хорошо, так все-таки что же тревожит Шмидта? Что я подниму скандал? Разве я из Общества благонравия? Знаешь, Роз, я всерьез оскорблена. Как ты могла такое сказать? Даже подумать?

Она схватила меня своими мозолистыми пальцами.

— Нет-нет, Вик, пожалуйста, не воспринимай это так. Луис — мой младший брат, он всегда тревожится обо мне. А тут… кто-то сказал ему, что ты настроена против Бутса. И он забеспокоился. Я обещала ему поговорить с тобой, вот и все, гринго.[9] У Бутса, конечно, есть свои недостатки, я их прекрасно вижу. Но я могу его использовать.

Я не знала, правду она говорит или нет. Может быть, она и спит с Бутсом — она на многое может пойти ради своей общины. Меня выворачивало при одной мысли об этом, но, в конце концов, что мне за дело.? В любом случае продолжать разговор не имело смысла — ее истинных мотивов я все равно не узнаю.

— Мне, конечно, не очень нравится, что ты связываешь свою карьеру с Бутсом, но, может быть, ты и права. Пусть сделает за тебя всю грязную работу. Мне не пристало быть слишком разборчивой — я-то работаю сама на себя. А после той кампании против абортов, которую Бутс организовал в округе Кука, он в большом долгу перед женщинами этого города, это уж точно.

Роз хрипло рассмеялась.

— Я знала, что могу рассчитывать на тебя, Вик. — Она обернулась. — Эй, Луис, пойдем выпьем чего-нибудь. И продолжим рукопожатия.

Луис подошел вместе с Майклом. Карл Мартинец куда-то исчез.

— Все улажено? — спросил он, и это прозвучало не как праздный вопрос.

— Да, все прекрасно. Ты слишком переживаешь, весь в мать.

Мы встали. Роз обняла меня.

— Может быть, я тебе еще позвоню, Варшавски. Вдруг на что-нибудь понадобишься: рассылать письма или, в случае чего, держать меня за руку.

— Конечно, Роз, все что угодно.

Она исчезла вместе с Луисом. Майкл Фери взял Меня за руку.

— Вик, давай встретимся у тебя дома и все обговорим. Я не хотел бы порывать с тобой окончательно, не простившись по-дружески.

Я стояла неподвижно и смотрела вслед Роз. Ее уже не было видно, а я все пыталась понять… вычислить, в чем же тут дело, черт возьми. Я была так занята этими мыслями, что согласилась с Майклом, даже не вникнув в смысл его слов.

Я уехала от Бутса раньше Майкла.

После того как Майкл проводил меня до машины, на него наткнулись Рон с Эрни. Отъезжая, я видела, как он болтал с ними. Однако, прекрасно зная город и используя вежливое внимание копов, он все-таки опередил меня. На авеню Расин я увидела его серебристый «корветт» и остановилась. Уже совсем стемнело. Он вышел из машины и подошел ко мне.

— Да, Вик, это уж точно не самый удачный для нас день. Представляешь, по дороге получил вызов по радиотелефону. Мне завтра с утра дежурить, но дядюшке Бобби на это наплевать, вызывает прямо сейчас: тройное убийство. Позвоню тебе завтра, хорошо?

Я попыталась изобразить сожаление, на самом же деле была просто счастлива, что смогу в этот вечер остаться одна, полежать в ванне, помолчать. Я едва дождалась, когда он уйдет, и зашагала к парадному входу.

Лучше бы я этого не делала, лучше бы вообще не подходила к своей квартире. В один момент все мечты о спокойном, тихом вечере дома в одиночестве пошли прахом. На площадке первого этажа сидела Элина, у ног ее лежал знакомый полиэтиленовый пакет. Рядом с ней сидела молодая чернокожая женщина, вызывающе одетая, что подчеркивало нищенское одеяния Элины и ее истасканное лицо. В тот момент, когда я их увидела… В общем, все мои тревоги по поводу тетки испарились в один миг, в груди будто что-то заклинило, не давая дышать, и на какой-то момент у меня появилось отчаянное желание повернуться и бежать обратно, к Бутсу в Стримвуд.

Поздно. Элина вскочила на ноги и развела руки в широком бессмысленном жесте:

— Виктория, крошка! Твой чудесный сосед впустил нас, разрешил подождать. Ну, этот старичок. Настоящий джентльмен. Таких сейчас не найдешь. Сказал, что ты в городе, вот мы и решили дождаться тебя, вместо того чтобы еще раз приходить.

— Привет, Элина, — вяло вымолвила я. — А я нашла тебе комнату. На Кенмор.

— О, Вики… Виктория! Я знала, что ты меня не оставишь. Семья есть семья, я всегда говорила. А это Сериз, познакомься. Дочь моей подружки из «Копьев Индианы». Сериз, это Виктория, моя племянница, лучшая из всех племянниц на свете. Если кто тебе и сможет помочь, так это она.

Сериз протянула тонкую руку с наманикюренными ногтями.

— Рада с вами познакомиться, — произнесла она едва слышно.

— Я не смогу ее приютить, Элина, — сказала я так твердо, как только могла. — И никакие уговоры не помогут. Моя квартира не приют для потерпевших бедствие на пожаре.

Элина демонстративно поджала губы.

— Да что ты, дорогуша! Я об этом и не думала. Сериз нужны услуги сыщика, как раз такого, как ты. Я сразу подумала о тебе, как только услышала ее историю.

Я готова была заорать, завизжать, удариться головой о стенку — все что угодно, только бы не наброситься на мою тетушку. Но прежде чем я успела хоть что-нибудь сказать, открылась дверь соседней квартиры и на пороге показался сосед-банкир.

— А, это опять вы. Так я и знал. Ну уж на этот раз я вызову полицию. Видел я и вашего сутенера в серебристом «корветте». А это кто? Клиенты-наркоманы?

— Интересно, чем вы занимаетесь целый день там, у себя в банке? — взорвалась я. — Шпионите за служащими? Кто сколько времени провел за чашкой кофе? Вас там, наверное, терпеть не могут: еще бы, все время подгладываете, вынюхиваете, лезете в чужие дела.

— Это как раз не чужое, а мое дело, чем вы тут занимаетесь под моей дверью… по ночам.

— Ну-ну, дорогуша, — вмешалась тетка. — Она детектив. Профессиональный сыщик. Мы пришли к ней проконсультироваться. И не надо так злиться, а то морщины появятся раньше времени. Мужчина тоже должен следить за собой. У вас такие потрясающие глаза.

— Помолчи, Элина. Ваши проблемы мы можем обсудить и дома. Пошли. Возьми и ее с собой.

Элина была явно разочарована: она только-только начала налаживать мои отношения с соседями. Но в конце концов решила, что собственные дела важнее. Я оглянулась на банкира, раздумывая, не сказать ли ему что-нибудь примирительное. Все-таки вражда с соседями в шестиквартирном доме — не лучший способ существования.

— Если вызовете полицию, не забудьте сообщить им номер того «корветта». Его владелец работает в Центральном управлении в отделе по расследованию тяжких преступлений. Им будет интересно узнать, что его считают моим сутенером. — И я назвала ему номер.

Он уставился на меня темными сердитыми глазами, явно не понимая, блефую я или говорю серьезно, но, услышав номер машины, похоже, растерялся и скрылся в своей квартире. В этот момент из-за другой двери послышалось нетерпеливое повизгивание Пеппи: ей очень хотелось знать, что у нас тут происходит. Не хватало мне сейчас только встречи с мистером Контрерасом. Я потащила Элину наверх, перемахивая через две ступеньки.

— Хотите чего-нибудь выпить? Кофе? Содовой? — спросила я, когда мы вошли в квартиру.

— Мне бы пива, — сказала Сериз.

— Жаль, но пива у меня нет. Кофе, молоко, сок. Есть еще сельтерская и кока.

Сериз выбрала коку, а Элина попросила сварить ей «тот замечательный кофе, который готовила моя мама». Я подала им остатки вчерашнего салата, который брала на пикник, поджарила булочки. Похоже, обе изрядно проголодались и ели молча, не произнося ни слова.

— Так в чем проблема? — спросила я, когда они закончили. — Зачем вам сыщик?

Сериз взглянула на Элину.

— Это касается ее ребенка, — сказала та.

На вид Сериз было не больше двадцати, несмотря на экстравагантный наряд, делавший ее старше.

— Ну-ну?.. — поторопила я.

— Мы опасаемся, что он погиб при пожаре, — проговорила Элина.

— Погиб при пожаре? — тупо повторила я.

— Что ты разинула рот, словно рыба? Забыла, что ли? При пожаре в «Копьях Индианы», — резко ответила тетка.

— Ты сказала, вы опасаетесь… Вы что же, не знаете наверняка?

Я обращалась к Сериз, но она только покачала головой и снова взглянула на Элину. Тетка быстро заговорила, отчаянно жестикулируя и поджимая губы в наиболее драматических местах.

— Это же гостиница СРО, Вики, то есть в номере никого посторонних, ни щенка, ни попугая… ни даже таракана, понимаешь, о чем я? А тут ребенок! Очаровательная малышка, год и два месяца, только-только начала ходить. А у Сериз своя жизнь, ей надо искать работу, и вообще… Куда девать ребенка, пока она занимается своими делами? Ну, скажи.

Я молчала.

— Так вот, она оставляет его у матери. А мать у нее такая же, как была твоя мать, как Габриела. Все сделает, только бы помочь дочери, ничего не пожалеет. Ну вот. Ее мать, она моя подруга. Ну, разопьем бывало бутылочку пива вместе. Нет, вообще-то мы не пьем, ни я, ни Церлина. — Она вызывающе посмотрела на меня; я промолчала. — Так вот, и в ту ночь, в среду, ребенок был у Церлины. Сериз вообще не было в городе. А теперь, представляешь, Церлина исчезла, мы не можем ее найти, а Сериз так и не знает, жив ее малыш или погиб там, на пожаре.

Она даже руками всплеснула, чтобы усилить эффект от сказанного, и выжидательно посмотрела на меня. Я же подумала вот о чем: сегодня воскресенье, пожар был в среду, где была Сериз все эти дни, почему объявилась только сегодня?

— Вот я и сказала ей, что ты наверняка поможешь, — поторопила меня Элина.

— Каким образом?

— Ну, Вики… Виктория! Ей же надо найти бедного малыша. Официально обратиться в полицию она не может, потому что тогда у ее мамочки могут быть неприятности — тайно держала ребенка в СРО; она вообще может оказаться без жилья. Только ты можешь помочь.

— А почему она столько времени не объявлялась? Почему не искала ребенка?

— Меня не было в городе. — Это произнесла Сериз, в первый раз за все время разговора. — Я уезжала с Отисом, он отец ребенка, в Делл. Я хочу, чтобы мы поженились и зажили своим домом вместе с Кэттерин, а он не хочет. Зато он предложил мне уехать на несколько дней, устроить каникулы.

Я представила себе ее жизнь с этим самым Отисом и потерла лоб.

— И вы только сегодня вернулись?

Ее как будто прорвало.

— Я сразу пошла туда, в гостиницу. Люди все время болтают, будто я не люблю Кэттерин, то и дело бросаю ее на маму. Но мне же надо устроить свою жизнь. Я даже работу не смогу найти, если придется самой присматривать за ребенком. Но я, как только вернулась, первым делом пошла туда. Можете спросить Отиса — он меня там высадил. А потом я пыталась найти маму и случайно встретила Элину. Но и она не знает, где мама. Может, в какой-нибудь больнице.

— А не могли пожарные найти ребенка? — предположила я. — Вы им не звонили?

— Я не могу этого сделать. Боюсь, у меня отнимут девочку, скажут, я плохая мать. — Она разрыдалась. Длинные красные сережки закачались в такт всхлипываниям.

— Ну-ну, успокойся, дорогая, — заговорила Элина. — Теперь ты понимаешь, Вики, что нам нужно? Нам нужно выяснить, что с ребенком, но так, чтобы ни у Сериз, ни у матери не было неприятностей.

Мало вероятно, подумала я, что ребенок уцелел. Хотя ни в одной газете не упоминалось о том, что при пожаре нашли ребенка.

— Искренне вам сочувствую, — обратилась я к Сериз. — Но, по-моему, вам просто необходимо обратиться в полицию. Вы мать и имеете полное право спросить об этом.

Она только смотрела на меня и безутешно рыдала. Я пыталась ей объяснить, что полиции нет дела ни до ее матери, ни до гостиничных правил… Все было бесполезно, ни та, ни другая ничего не хотели слышать. Мне вспомнилась женщина с детьми, которую я видела в Бюро по экстренному расселению. Столько горя, столько безысходности… Так много бездомных людей, так мало свободных комнат. Поневоле будешь чувствовать себя в зависимости от каприза любого полицейского.

— Ладно, — согласилась я. — Завтра позвоню кое-куда.

Элина сняла руку с плеча Сериз и подошла ко мне — я сидела в кресле.

— Спасибо, девочка! Я знала, на тебя можно рассчитывать. Ты истинная дочь своей мамы и не бросишь человека в беде.

Я взглянула на часы — почти десять. Если даже и рискнуть отправить Элину в «Копья Виндзора» в этот поздний час, куда девать Сериз? Стиснув зубы, я достала для нее ночную рубашку, а потом заперлась в своей спальне.

Ночью мне снились пожары и плачущие младенцы. Несколько раз я просыпалась с ощущением удушья, словно от дыма. Встала рано, с чугунной головой. Часы показывали шесть. Элина и Сериз еще спали. Сериз уткнулась носом в подушку, Элина лежала на спине и громко храпела. Но будить их мне не хотелось, пусть лучше спят. Я не могла добраться ни до книг, ни до телевизора и чувствовала себя пленницей в собственной квартире. Тихонько прикрыла дверь, надела джинсы. Идти к мистеру Контрерасу было еще рано, хотя прогулка с Пеппи или даже спортивный бег были бы для меня сейчас лучшим лекарством; однако мне и думать об этом не хотелось.

Я прошлась пешком до закусочной «Белмонт» — она открыта круглые сутки, — выбрала то, где больше всего холестерина: блины с маслом и большую порцию бекона. Просидев там дольше обычного, я прочла в трех выпусках газет историю о поисках нового стадиона для «Биэре», а также изучила все о последнем скандале среди окружения мэра — в другое время я не стала бы этого читать — и примерно в восемь потащилась к себе домой.

На авеню Расин уже кипела утренняя жизнь. Люди шли на работу. Как раз когда я подошла к дому, из подъезда вышел сосед-банкир. Волосы у него были гладко причесаны и напомажены.

— Привет, — сказала я весело. — Прихожу в себя после ночной смены. Желаю удачного дня.

Он притворился, будто не слышит. Вот и старайся после этого быть вежливой с соседями.

Когда я открыла кухонную дверь, из гостиной до меня долетел громкий храп Элины. Подобно герцогу Веллингтонскому,[10] она может спать где угодно и когда угодно. Потом я уловила свой любимый запах, запах сигаретного дыма. Сериз сидела за кухонным столом и курила, мрачно уставившись в пространство.

— Доброе утро, — произнесла я как можно любезнее. — Сериз, я понимаю, вы расстроены из-за ребенка, и все же прошу вас здесь не курить.

Она посмотрела на меня с неприязнью, но загасила сигарету в блюдце, куда сбрасывала пепел. Я взяла блюдце, подошла к мойке и попыталась отскрести присохший пепел. Сериз последовала было за мной, потом снова тяжело плюхнулась на стул. От завтрака она отказалась, сказав, что хочет только кофе. Я поставила кипятить воду, вытащила из морозильника бобы.

— На каком этаже жила твоя мать?

Она тупо смотрела на меня, потирая голые руки.

— В «Копьях Индианы» на каком этаже она жила? Возможно, это понадобится, чтобы разыскать Кэттерин.

— На пятом, — ответила она после длительного молчания. — Комната пятьсот двадцать два. Лифт почти никогда не работал, и ей было очень тяжело подниматься, но ничего другого она не могла найти.

— Так. Когда ты оставила ей ребенка?

Она опять долго не отвечала, но на этот раз, похоже, что-то высчитывала в уме.

— Мы отвезли ее в среду, — проговорила она наконец, — перед тем как уехать. — Она снова зябко потерла руки. — У вас тут холодно. Позвольте мне закурить.

Я холода не ощущала, но, видимо, потому, что была одета. Она же сидела все в той же огромной футболке, которую я выдала ей вчера вместо ночной сорочки. Я пошла в спальню за курткой. Она надела ее, но все равно продолжала растирать руки.

Я положила бобы в кастрюльку и залила кипятком.

— В среду? В котором часу?

— Вы хотите сказать, будто я видела пожар и все-таки оставила ребенка?

Она говорила враждебным тоном и, казалось, все время была начеку.

Я вылила в бобы еще немного кипятку и постаралась вникнуть в ситуацию. Ребенок почти наверняка погиб. Она до смерти боится полиции и вообще всех государственных учреждений. Я же, по ее понятиям, с ними в дружбе, к тому же не разрешила ей курить. Все это если и не прибавляло симпатии к ней, то, по крайней мере, позволяло подавить собственное раздражение.

— Кто-то поджег гостиницу, — осторожно начала я. — Искалечил твою мать, а возможно, и твоего ребенка. Если ты была там незадолго до пожара, то могла его видеть. Возможно, поджигатель — или поджигательница — в это время уже был там, около гостиницы. Ты могла бы его описать, чем помогла бы расследованию.

Она отчаянно затрясла головой:

— Никого я не видела! Мы приехали туда в три часа дня. Отдали Кэттерин маме и поехали в Висконсин. Ясно?

— Ясно, — сказала я. — А почему тебе так не нравятся мои вопросы?

Чтобы унять бившую ее дрожь, она схватила обеими руками чашку с горячим кофе.

— А потому, что вы меня в чем-то подозреваете. Как будто я виновата в том, что случилось с ребенком.

— Да нет, Сериз. — Я попыталась улыбнуться. — Очень жаль, если это так прозвучало. Просто я сыщик, задавать вопросы — моя профессия. Этим я зарабатываю на жизнь.

Она уткнулась лицом в чашку и молчала. Я сдалась. Пошла к себе в спальню. Постель не убрана. На полу валяется спортивный костюм, в котором я обычно бегаю по утрам. Я засунула его в стенной шкаф и натянула на кровать покрывало. Нет, комната моя не годилась в качестве иллюстрации для журнала «Уютный дом», но это было все, на что я сегодня оказалась способна.

Я вытянулась на кровати и попыталась вспомнить имя того агента из страховой компании, с которым познакомилась в четверг на пепелище. Что-то птичье. Меня удивило тогда, какие яркие, любопытные у него глаза — совсем как у птицы. Робин![11] Да, точно, Робин. Фамилию я не вспомнила, но это уже не важно. Найду по имени.

Я поставила телефон на живот, набрала номер компании «Аякс» и попросила соединить меня с отделом поджогов и мошенничеств. Ответил жизнерадостный девичий голосок, и я попросила позвать Робина.

— Одну секунду, — ответила девушка, — он как раз здесь. — И вслед за тем я услышала:

— Говорит Робин Бессинджер.

Бессинджер… ну конечно…

— Робин, это Ви. Ай. Варшавски, мы с вами познакомились на прошлой неделе у отеля «Копья Индианы»; вы там копались в руинах.

— Ви. Ай. Варшавски? Частный детектив?

— Да-да. — Я села и вернула телефон на тумбочку. — Вы тогда сказали, что, если бы кто-нибудь погиб на пожаре, полиция начала бы расследование по делу об убийстве. Как я понимаю, никто не погиб?

— Ну… насколько мне известно… — Я вспомнила, как он был осторожен и в тот раз. — А что, у вас есть другие сведения?

— Там оставался ребенок. Он был в номере с бабушкой на пятом этаже. — Он хотел меня прервать, но я торопливо сказала: — Да-да, знаю, это нарушение правил. Так вот, теперь он пропал. Бабушка тоже исчезла, так что я не знаю, нашли ребенка или нет.

— Ребенок? Боже правый! Нет, я ничего не слышал о ребенке. Сейчас я позвоню в полицию, а потом перезвоню вам. Это что, ребенок вашей родственницы?

— Нет, моя родственница — подруга той самой бабушки, у которой оставался ребенок. А мать девочки только сейчас вернулась в город и не может их найти; вот такая история.

— Ладно. — Он замялся на мгновение. — Я наведу справки и перезвоню через несколько минут.

Я сказала ему свой номер телефона и повесила трубку. Еще раз с отвращением осмотрела комнату, в которой фактически только спала. Большую часть ее занимала кровать, поистине королевских размеров. В стенном шкафу, тоже гигантских размеров, я устроила туалетный столик, чтобы можно было свободно расхаживать по комнате. И все же провести в ней большую часть дня мне не улыбалось. Однако — что поделаешь? — присутствие храпящей внизу Элины приковывало меня к этим стенам.

Я несколько раз прошлась от изголовья кровати до двери, всякий раз ударяясь щиколоткой о кровать. Петь я не могла: слишком рано, к тому же стесняло присутствие Сериз. В конце концов я принялась делать упражнения для брюшного пресса. Я успела сорок раз поднять и опустить ноги, прежде чем зазвонил телефон. Робин.

— Я звонил в полицию, в отдел пожаров. — Голос его звучал приглушенно. — Никаких сведений о детях нет. Вы уверены, что девочка была там?

— Более или менее. Хотя поклясться, конечно, не могу, никого из этих людей я не знаю.

— Они собираются послать туда бригаду, прочесать руины. Может быть, найдут… останки. Хотят, чтобы и вы туда подъехали. Они с вами свяжутся. Вы будете на месте?

Я пообещала быть в пределах досягаемости или, в крайнем случае, узнавать по автоответчику, кто мне звонил. Медленно вешая телефонную трубку, я размышляла, что же сказать Сериз. Я открыла дверь, и в этот момент появилась Элина.

— Вики… Виктория, бедняжке Сериз нехорошо. Иди помоги мне.

Бедняжка Сериз забрызгала блевотиной весь мой стол на кухне.

Я принялась за уборку, а Элина вытирала ей лицо влажным полотенцем. Похоже, она наслаждалась этой сценой.

— Знаешь, это все шок, — приговаривала она. — Бедняжка так переживает за ребенка.

Я внимательно посмотрела на Сериз. Да нет, здесь не только шок.

— Ее надо показать врачу, — коротко сказала я. — Давай помоги мне ее одеть и свести к машине.

— Не надо врача, — хрипло проговорила Сериз. — Не пойду я ни к какому врачу.

— Пойдешь, — отрезала я. — Ты мне всю кухню заблевала. И я не собираюсь весь день ухаживать за тобой. Здесь тебе не общество женщин-одиночек.

— Нет! — завизжала Сериз. — Не пойду! Не надо врача!

— Может, и правда не надо, Вики, — драматическим шепотом произнесла Элина. — Видишь, она не хочет.

— Вижу, — отрезала я. — Одевай ее, а я подержу ей руки. И сделай одолжение, не называй меня Вики. Ты знаешь, я этого терпеть не могу.

— Знаю, голубка, знаю, — засуетилась Элина, — только забываю.

Трудно было поверить в такую забывчивость. Ведь Габриела постоянно напоминала, что меня назвали не в честь Виктора Эммануила.[12] Однако я не стала заострять на этом внимание — были проблемы поважнее.

Мы стали одевать Сериз, и я могла только порадоваться тому, что не стала нянькой у психически больных. Она отбивалась, брыкалась, визжала. Я была на пределе, хотя стараюсь держаться в хорошей форме. Она даже умудрилась до крови расцарапать мне левую руку своим длинным ногтем. Наконец мне удалось вцепиться в нее.

Элина оказалась на редкость плохой помощницей. Я чуть не сорвалась на крик, когда она наизнанку натянула на нее панталоны и только после пятнадцатиминутных трудов ухитрилась просунуть ее в юбку.

— Надень ей хотя бы туфли, — сказала я, запыхавшись, — а футболка пусть остается. И возьми ключи на столике в гостиной. Отопри вот эти замки.

Я долго билась, объясняя ей, какой ключ от какого замка. И чем больше я говорила, тем бестолковее становилась Элина. Каким-то чудом ей удалось все-таки справиться с замками меньше чем за час. За это время Сериз утихла; теперь она лежала на кухонном столе и негромко всхлипывала. Я взяла у Элины ключи, и мы вместе повели Сериз к двери.

— Захвати свою сумку, — сказала я Элине. — Как только доктор осмотрит Сериз, я отвезу тебя в гостиницу.

Теперь Элина попыталась сопротивляться, но чувство вины у меня прошло. Удерживая Сериз у стены, я повторила свое требование. Наконец тетка ринулась обратно в квартиру. Ее не было так долго, что я засомневалась: уж не попалась ли ей под руку бутылка виски? В конце концов она появилась, и все стало ясно. Душ принимала! Седые волосы намокли и висели слипшимися прядями, зато она была при полном макияже и даже довольно аккуратно накрашена, в первый раз за все время. В руке все тот же полиэтиленовый пакет, из которого свисает все та же фиолетовая ночная сорочка. Сорочка волочилась по полу, но Элина не обращала на это внимания.

Клиника Лотти Хершель находится примерно в трех милях от моего дома, на углу улиц Дэймен и Ирвинг-парк. В машине Сериз снова вырвало — измазала все заднее сиденье, — потом ее стала бить дрожь. Элина, наблюдая за ней с переднего сиденья, вся извертелась, подробно описывая мне ее состояние. Я готова была ее убить.

Подъехали к клинике. В маленькой приемной, раскрашенной в цвета африканского вельда, было, как всегда, полно детей всех возрастов. За порядком следила миссис Колтрейн, при этом она спокойно стучала на машинке и отвечала на телефонные звонки. Должно быть, Лотти нашла ее по какому-нибудь каталогу, предлагающему услуги старомодных бабушек — у миссис Колтрейн девять внуков и тугой пучок седых волос.

Увидев меня, она так и засияла.

— Мисс Варшавски! Как я рада вас видеть! Хотите поговорить с доктором Хершель?

— Да, и прямо сейчас. Там у меня в машине молодая женщина, ее рвет, похоже, шок. Спросите, пожалуйста, доктора Хершель, можно ли привести ее сюда.

Забыла сказать, миссис Колтрейн наотрез отказывается называть нас по имени, меня и Лотти; мы к этому уже привыкли и не сопротивляемся. Она передала мою просьбу через Кэрол Альварадо; через несколько минут Кэрол вернулась и помогла мне привести Сериз.

Сериз едва передвигала ноги, ее бил озноб, кожа была какого-то неживого, мучнистого цвета. Без нашей помощи она бы не устояла на ногах.

Когда мы проходили через приемную, вокруг поднялся ропот: люди ждали здесь часами, и им это не понравилось. Кэрол уложила Сериз на стол и накрыла одеялом. Через несколько минут появилась Лотти.

— Ну, Вик, что ты мне на этот раз припасла? — спросила она и, не дожидаясь ответа, подошла к Сериз.

Я рассказала ей все, что знала, и про то, как Сериз вдруг стало холодно, и про то, как ее вырвало.

— Не знаю, что это — беременность, или наркотики, или то и другое вместе, — закончила я.

Лотти хмыкнула и приподняла Сериз веки.

— Она пробудет здесь какое-то время. Зайди попозже, через несколько часов. — И повернулась к Кэрол с каким-то указанием.

Это означало, что после осмотра ответственность за Сериз опять ляжет на меня. Не то чтобы я надеялась, что Лотти ею займется, но все же…

Я сникла и поплелась к машине. А там… Господи, какая же там стояла вонь! Я уже успела забыть, что Сериз вырвало в машине. Пришлось вернуться в клинику, вооружиться мокрыми тряпками и отмывать сиденье. Миссис Колтрейн дала мне немного дезинфицирующей жидкости. Все время, пока я мыла, Элина изводила меня вопросами о Сериз.

— Не знаю, — устало отвечала я. — Не знаю, что с ней. Не знаю, отпустят ли ее, или оставят в клинике. Ничего не знаю. Я вернусь сюда в полдень и, если что-нибудь узнаю, сообщу тебе. — Я включила зажигание.

Элина коснулась моей руки дрожащими пальцами.

— Мы приятельницы с ее матерью, Вики… Виктория. Церлина, ее мать, вела бы себя точно так же, если бы, например, ты попала в беду. Понимаешь?

Я погладила ее по руке.

— Конечно, понимаю, Элина. У тебя доброе сердце. Это делает тебе честь.

Некоторое время мы ехали молча. Потом я спросила:

— Как фамилия Церлины?

— Фамилия Церлины? Зачем она тебе, радость моя?

— Я хочу разыскать ее. Если она в больнице, мне придется как-то спрашивать про нее в приемном покое.

— Но, киска, вряд ли она захочет тебя видеть, если сильно пострадала при пожаре.

Я начала терять терпение, но старалась говорить спокойно:

— Захочет ли она меня видеть? Если вы с Сериз хотите, чтобы я нашла этого ребенка, ей, черт возьми, придется увидеться со мной. И тебе следовало бы помочь мне.

— Виктория! Как ты выражаешься! Грубостью наших проблем не решишь.

— И ходя вокруг да около — тоже! — возмутилась я. — Или ты скажешь мне фамилию Церлины, или я вам больше не помощник.

— Вот сейчас ты похожа на свою бабушку, когда я у нее жила в те последние месяцы. Она точно так же сердилась.

Не говоря ни слова, я свернула на улицу Кенмор и остановилась перед гостиницей «Копья Виндзора». Бедная бабушка! Будь у нее характер посильнее, она бы поддала Элине под зад еще до ее тридцатилетия. А вместо этого ей пришлось терпеть тетку до самой своей смерти.

— Твоя семья всегда тебя недооценивала, — сказала я, выключив мотор. — Ну что, скажешь ты мне фамилию Церлины или будешь ходить вокруг да около?

Элина искоса взглянула на меня.

— А что, радость моя, это и есть мой дом? Ты просто ангел, потратила на меня столько сил и времени. Нет-нет, не надо, не помогай, я сама это донесу. Ты молодая, тебе силы еще понадобятся.

Не произнося больше ни слова, я отобрала у нее полиэтиленовый пакет и повела в вестибюль гостиницы. Она порхала по вестибюлю и заговаривала с жильцами, а я рылась в сумке, разыскивая квитанцию. Консьержка, которая по моему звонку поднялась из подвала, хотя и помнила меня в лицо, непременно требовала квитанцию, прежде чем впустить Элину в номер. В какой-то момент я испугалась: уж не оставила ли ее в кармане юбки, но оказалось, что она лежит между страницами еженедельника.

Я хотела проводить ее до самой комнаты и вытянуть из нее фамилию Церлины, но консьержка была на страже — посетителей здесь не пускали в номера. Элина быстро послала мне воздушный поцелуй и исчезла, пообещав дать о себе знать в самое ближайшее время.

— Надеюсь, ты скажешь мне, как дела у Сериз, да, киска?

— Каким образом, Элина? — спросила я, лучезарно улыбаясь. — Послать тебе сигнал воздушной почтой?

— Ну… ты, например, можешь оставить для меня записку у консьержки. Не правда ли, дорогая, она может это сделать? — обратилась она к консьержке. Та нехотя разрешила с условием, что это не будет часто повторяться.

Когда они скрылись за очередным лестничным пролетом, я услышала чириканье Элины. Она расписывала консьержке, какая хорошая и заботливая у нее племянница. Лучше просто не бывает. Я стиснула зубы.

Платный телефон для гостиничных жителей стоял в вестибюле, рядом с телевизором. Однако я передумала — не хотелось прерывать передачу «Цена что надо». Вышла на улицу и стала искать автомат, но, пройдя два квартала и ничего не обнаружив, решила поехать домой: так будет быстрее и надежнее.

На двери квартиры банкира появилась наконец табличка с его именем. Посмотрим. Винсент Боттоне. Итальянец! Я почувствовала себя незаслуженно оскорбленной — ведь я наполовину итальянка, почему же он так груб со мной? Я взглянула на свою собственную табличку — Варшавски. Откуда ему знать — фамилия ни о чем не говорит. Попытаюсь-ка заговорить с ним на итальянском, может, смягчится.

Я вошла в свою квартиру и включила автоответчик. Робин Бессинджер оставил сообщение, просил позвонить. Я набрала номер. Секретарша сказала, что он на совещании, но просил позвать его, если я буду звонить. Она предложила мне подождать у телефона. Прижав одной рукой трубку, я стала другой собирать постель с дивана. Я почти справилась с этим и уже укладывала матрас на место, когда в трубке раздался голос Робина:

— Мисс Варшавски? Говорит Робин Бессинджер.

— Вик, — поправила я его.

— О, Вик. А я-то удивлялся, что значат эти инициалы. Значит, так: наши лабораторные анализы не показали никаких следов младенца в руинах. С другой стороны, если он попал в сильное пламя, то мог просто сгореть дотла. Поэтому они решили взять на анализ золу. Результаты будут готовы через несколько дней. Роланд Монтгомери, из отдела поджогов и взрывов, хочет встретиться с тобой, выяснить, откуда у тебя сведения о ребенке.

Я не знала наверняка, была ли маленькая Кэттерин в «Копьях Индианы» во время пожара. В данный момент я даже не была уверена в том, что у Сериз вообще есть ребенок или мать. Но сказать это Робину я не могла.

— Где Монтгомери собирается с мной встретиться? — спросила я.

— В три часа у него в офисе, сможешь? Центр, Одиннадцатая улица. И если не возражаешь, я бы тоже хотел присутствовать. Смерть может изменить выплаты по страховке. Там будет и Доминик Ассуево из отдела взрывов и пожаров.

— Да, конечно, пожалуйста, — ответила я.

Монтгомери я не знала, но Ассуево встречала пару лет назад в связи с расследованием пожара, который случился в моей прежней квартире. Он считает себя другом Бобби Мэллори и, не знаю почему, относится ко мне с подозрением. Прежде чем положить трубку, я спросила Робина, не знает ли он фамилию Церлины. Он ответил, что у них пока нет списков потерпевших, но обещал выяснить у Доминика во время нашей встречи.

Я сложила диван и понесла простыни в стиральную машину, стоявшую в подвале. Особой чистоплотностью я не отличаюсь, но сейчас мне хотелось смыть все следы пребывания Сериз, и Элины тоже. Если я выстираю ее постель, то, получив ее от Лотти, больше не впущу в квартиру, это уж точно. Но что, черт побери, мне с ней делать? Стоп! Как же я раньше об этом не подумала — она ведь могла сказать Лотти свою фамилию! Если же нет, можно будет попросить Кэрол позвонить в клинику Майкла Риза и попытаться выяснить у них. Прежде чем встречаться с полицейскими, я хотела поговорить с Церлиной.

Но, приехав в клинику к Лотти, я узнала, что одно звено в этой цепи выпало — Сериз исчезла. Лотти дала ей успокоительное, и она проспала примерно час, а когда Кэрол в очередной раз заглянула в комнату, Сериз там уже не было — она исчезла. Кэрол встревожилась, а Лотти просто кипела от ярости. Миссис Колтрейн видела, как Сериз выходила, но ей и в голову не пришло остановить нашу пациентку — она полагала, что я за нее заплачу.

Ах да, о деньгах-то я и забыла. Надо было заплатить по счету и еще дать какую-то сумму в фонд для неимущих пациентов. Всего сто долларов. Лотти, которой я разбила весь день да еще испортила настроение, рассердилась и не стала делать мне никакой скидки. Я достала из сумки чековую книжку, выписала чек.

— Надо было отвезти ее в стационар, — бросила я устало, вручая чек миссис Колтрейн, — но все произошло так неожиданно… Я просто побоялась, что она умрет у меня на руках. В следующий раз, если случится нечто подобное, я не стану тебя беспокоить.

Мои слова немного охладили гнев Лотти. Она не хотела, чтобы ее считали бездушной. Или недостаточно внимательной к пациентам.

— Ее шок был результатом действия героина в сочетании с беременностью, — сказала Лотти. — Она наркоманка, ей надо лечиться. Немедленно.

— Не поручусь, что она согласится. Попытаюсь найти ее мать.

Я рассказала ей, в чем проблема. Кэрол сразу же пошла звонить в клинику Майкла Риза; она чувствовала себя виноватой в том, что упустила Сериз. Беременную, да еще под действием наркотиков.

— Это не ваша вина, — попыталась я ее успокоить, когда она вернулась, — вам все равно не удалось бы ее удержать. Раз она пошла по пути саморазрушения, тут уж ничего не поделаешь… Вам ли этого не знать.

— Да, Вик, вы правы. Но я чувствую себя виноватой и перед вами. Мы подвели вас. И Лотти, по-моему, злится на себя, а не на вас. Она старается работать на самом высоком уровне, вы же знаете. И если не удается кому-нибудь помочь, воспринимает это как личную неудачу. И надо же, чтобы такое случилось именно с вашей знакомой!

— Да, пожалуй… — рассеянно проговорила я.

На самом деле я была до смерти рада, что дело повернулось именно так. Что Сериз исчезла и мне больше не нужно о ней беспокоиться. Это было чудесное избавление.

— Хорошо еще, что удалось узнать для вас фамилию ее матери, — продолжала Кэрол. — Запишите: Рамсей. Она сейчас в клинике Майкла Риза. Главное здание, комната четыреста двадцать два. Я сказала старшей сестре, что вы из Службы социальной защиты, так что вас пропустят к ней без проблем.

Я искренне поблагодарила Кэрол, усмехнувшись про себя ее маленькой хитрости. Служба социальной защиты! А что, очень похоже на то, чем я занимаюсь последнее время, с тех самых пор, как Элина объявилась у меня на прошлой неделе. Может быть, пора перейти к республиканцам и брать пример с Нэнси Рейган? В следующий раз, если какая-нибудь алкоголичка или наркоманка, даже беременная, постучит в мою дверь, я твердо скажу «нет».

Я снова забралась в свой «шеви» и взялась за руль. Была еще только середина дня, но я чувствовала такую усталость, как будто неделю взбиралась на Эверест. В машине все еще ощущался запах блевотины, хотя я потратила добрых полчаса на ее отмывание. Но через несколько секунд поняла, что пахнет от моей одежды. Я же тут ползала на коленях, пока мыла и чистила. Включив зажигание, я помчалась на бешеной скорости, почти не обращая внимания на светофоры. Больше всего мне сейчас хотелось попасть домой, сорвать с себя одежду и соскрести всю грязь.

Я поставила «шеви» под невероятным углом к тротуару и помчалась по лестнице через две ступеньки. Едва закрыв за собой дверь, тут же начала сдирать с себя одежду. Скинула все в кучу на пол и прямиком понеслась в ванную. Я стояла под горячим душем больше получаса, дважды вымыла голову, а кожу протерла, наверное, до дыр, пока наконец не почувствовала, что отмылась. Оставалось только надеяться, что я очистила себя и свою жизнь от всех алкоголиков и наркоманов.

Одевалась я очень медленно, так же медленно и тщательно накладывала косметику, а волосы даже уложила гелем. Вдруг захотелось выглядеть элегантно, и потому я надела золотисто-желтое платье из хлопка, с большими черными пуговицами, черные туфли и даже сбегала в холл за черной сумкой, под цвет.

Изгаженная одежда все еще валялась на полу. Я потащила ее в подвал к стиральной машине. Постельное белье, которое я заложила туда утром, уже можно было перекладывать в сушку, но нет, решила я, на’ сегодня хватит. Я заложила джинсы и рубашку туда же, в машину, и снова включила ее на полный цикл.

Часы показывали чуть больше часа. Встреча с Домиником Ассуево назначена на три, но до этого я еще хотела повидаться с Церлиной, хотя мой энтузиазм по отношению к семейке Рамсей здорово поубавился. Значит, поесть не успею. Ну что же… Я села в машину, вырулила на Лейк-Шор-Драйв и влилась в поток машин, следующих на юг.

Клиника Майкла Риза выходит на набережную озера и занимает около одной-двух миль по Двадцать седьмой улице. И мне пришлось изрядно покружить, прежде чем кто-то потеснился на метр, так что будь я проклята, если заплачу за парковку.

В стеклянной будке у ворот клиники сидел охранник. Он даже не поинтересовался, кто я такая и к кому иду. Так что история о «социальной защите» не пригодилась.

В коридорах стоял специфический больничный запах — смесь лекарств, антисептиков и человеческого пота, — который заставил меня вздрогнуть: я столько времени провела в клиниках, когда болели родители. Мама умерла от рака, мне тогда едва исполнилось пятнадцать. Отец — десятью годами позже от эмфиземы легких: слишком много курил. Иногда я все еще злюсь на него за это. Вот как сейчас…

Церлина Рамсей лежала в четырехместной палате. По стенам были развешаны телевизоры, которые показывали различные мыльные оперы. Две женщины взглянули на меня с безразличным видом и вновь устремили глаза на экраны. Две другие даже не обернулись. Какая же из них Церлина? Никто из них даже отдаленно не напоминает Сериз. На одной из кроватей висела табличка, запрещавшая курить, так как больной подают кислород. Лежавшая на этой кровати женщина, маленькая толстушка, левая рука которой была покрыта марлей и чьи пышные формы выпирали из тесной больничной рубашки, показалась мне наиболее подходящей кандидатурой. После пожара Церлина наверняка должна страдать от удушья, так что кислород скорее всего мог понадобиться именно ей.

Я подошла к кровати. Она оторвалась от телевизора и с подозрением взглянула на меня.

— Миссис Рамсей? — спросила я. Она не ответила. — Меня зовут Ви. Ай. Варшавски. Вы, насколько мне известно, знакомы с Элиной, моей тетушкой.

Черные глаза все так же недоверчиво смотрели на меня.

— Вы в этом уверены? — спросила она, откашлявшись, хриплым голосом.

— Так она мне сказала. Вы жили вместе в «Копьях Индианы», иногда вместе распивали бутылочку пива.

— Ну и что из этого?

Я стиснула зубы и ринулась вперед:

— Вчера вечером она и Сериз приходили ко мне.

— Сериз? А она откуда взялась, с какой планеты?

Я огляделась. Ну конечно, живой театр интереснее телевизионного — женщины даже не пытались скрыть своего любопытства.

— Скажите, не могли бы вы выйти в холл с этой штукой? — Я показала на кислородный аппарат. — Мне не хочется, чтобы нас слышали.

— А я вообще не собираюсь вас слушать. Эти двое наверняка выудили у вас деньги, а мне нечем за них платить. Мне даже ночевать негде.

— Нет, разговор пойдет не о деньгах.

Она все еще смотрела недоверчиво, однако стала медленно подниматься с постели. Странно, она не выглядела толстой, скорее массивной. Как монумент. Я хотела поддержать ее, но она оттолкнула мою руку, ворча поднялась, сунула ноги в шлепанцы. Кислородный аппарат был на колесиках. Толкая его перед собой, она, как приливная волна, плыла к дверям — няни и медсестры расступались перед ней. В холле она, немного задохнувшись, тяжело опустилась на стул. Эти стулья… Они были обиты клеенкой, и мыли их последний раз, наверное, еще при жизни Майкла Риза. Я опасливо уселась на самый краешек.

— Значит, Элина — ваша тетка? Не скажу, что вы очень на нее похожи.

— Рада это слышать. Она старше меня на тридцать лет и три тысячи бутылок. — Церлина хрипло рассмеялась. — Вы тоже не очень похожи на Сериз.

— Ну, это из-за тех же тридцати лет, о которых вы говорите. В ее возрасте я выглядела совсем неплохо. Да и сейчас смотрюсь получше, чем она будет выглядеть в моем возрасте… при таких-то темпах. Что они вам наговорили с этой вашей теткой?

— Ее ребенок, — выпалила я. — Кэттерин.

Она уставилась на меня, открыв рот. Ну вот, сейчас скажет, что у Сериз нет и никогда не было детей.

— Да, — произнесла она наконец, — самое время вспомнить сейчас о ребенке.

— Скажите, Кэттерин была с вами в ту ночь, когда горела гостиница? — Я старалась выбирать окольные пути.

— Ну как же! В среду она притащила мне малышку и оставила ее. Но вы же знаете, какие правила в СРО. И Сериз их знает. Только никогда ни о чем не думает!

Несколько минут Церлина сидела молча, уставившись в пустоту. Аппарат ритмично попискивал, как будто в такт ее мыслям. Она посмотрела мне прямо в лицо.

— Ладно, расскажу все, как было, — решилась она наконец. — Не знаю, можно ли вам доверять, но вы не похожи на свою тетку. Та готова на все, лишь бы выудить деньги на бутылку.

Я почувствовала себя несколько неуютно. Одно дело — считать, что твоя тетка выкидывает всякие шутки с пожилыми пенсионерами, и совсем другое — знать, что она шантажирует людей из-за бутылки.

— Хотя иногда я и сама не прочь выпить рюмочку-другую. И потом, с Элиной не соскучишься, порой с ней забываешь даже о собственных бедах. — Она погрустнела; видимо, даже сейчас эти самые беды не давали о себе забыть. — Так вот. В прошлом году Сериз родила ребенка. Не дай Бог, что было… Она же наркоманка. Принимала героин даже во время беременности. Я ей говорила, чем это кончится. Она даже сделала вид, будто лечится. Это было как раз, когда ее арестовали за воровство. Они воровали вместе с дружком. Но она была беременна, к тому же попалась в первый раз, так что ее отпустили. При условии, что начнет лечиться.

Она взглянула на меня враждебно, как бы ожидая моего осуждения за то, что у нее такая дочь. Но я смотрела сочувственно.

— Ну вот, потом родился ребенок. Господи, что творилось! Сначала ребенок был в больнице, потом его забрала Мэйзи, другая бабушка. Я не могла, моих сбережений едва хватает на жизнь. Пенсии не получаю, всю жизнь убирала квартиры, пока не забарахлило сердце. Но я помогала Мэйзи, как могла. Со временем девочка стала спать по ночам и даже научилась смеяться.

— Значит, Сериз никогда не заботилась о дочери?

— Нет-нет, она начала о ней заботиться, когда в ее жизни появился Отис. Это было в июне. А потом вдруг, в ту самую среду, она приходит ко мне и заявляет, что не может круглые сутки сидеть с ребенком. Я сказала, что раньше надо было думать, когда ноги раздвигала. Но она все равно оставила у меня Кэттерин, сказала, что уедет на несколько дней с Отисом. Ну что, иду звонить, но не могу найти номера его сестры, поэтому звоню Мэйзи, она присылает своего парня забрать Кэттерин. Вы думаете, Сериз беспокоится о девочке? Как бы не так. Да она ни разу не удосужилась навестить меня в больнице!

Мне показалось, что к концу повествования сердечный аппарат застучал чаще. Нет, от меня она не узнает ничего, что увеличило бы груз ее проблем. Ни к чему говорить, что ее дочь снова беременна. Она спросила, зачем Сериз приходила ко мне. И громко хмыкнула, услышав мой ответ.

— Может, она и вправду беспокоится, что малышка сгорела. Может, потому и ко мне не приходит, стыдно в глаза смотреть. Но мой вам совет: если эти двое приходили к вам вместе, проверьте-ка лучше, на месте ли кошелек, и пересчитайте деньги.

Мне стало не по себе: я ведь даже не заглянула в бумажник, прежде чем положить его в черную сумку. С другой стороны, Сериз было так плохо, что вряд ли она смогла бы рыться по чужим сумкам.

Перед уходом я спросила Церлину, сколько ее здесь продержат. Она улыбнулась хитроватой и вместе с тем смущенной улыбкой.

— Когда меня сюда привезли, я была без сознания от удушья. Потом обнаружили неполадки с сердцем, высокое давление, много жира в крови — забыла, как это называется. В общем, всего хватает. Кроме денег. Так что, знаете, хочу потянуть до тех пор, пока не найду новое жилье.

Не самое большое преступление, я знавала и похуже.

— Понимаю, — сказала я и поднялась, собираясь уходить. — Очень рада, что с ребенком все в порядке. Сериз исчезла сегодня, примерно в полдень, я не собираюсь охотиться за ней, но, если ее увижу, скажу, что ребенок у Мэйзи.

Она что-то проворчала и медленно поднялась.

— Ага, а я позвоню Мэйзи, скажу, чтобы не отдавала девочку Сериз. — Она еще раз взглянула на меня. — Как, вы сказали, вас зовут? Вик? Не переживайте, Вик. И держитесь от Элины на расстоянии трех тысяч бутылок. Понимаете меня?

— Постараюсь.

В вестибюле я проверила бумажник. Все исчезло — деньги, кредитная карточка… Осталось лишь удостоверение частного сыщика, она не заметила его за обложкой. Они сперли даже мои водительские права. Я стиснула зубы. Это могла сделать Сериз, пока я пряталась в спальне сегодня утром. Но скорее всего — Элина, когда я боролась на кухне с Сериз. Мне свело плечи от бессильной ярости.

Из автомата в вестибюле я позвонила в свой банк и сообщила о пропаже кредитной карточки. Хорошо, что почти все номера телефонов держала в голове. А еще я припомнила, что обычно оставляю двадцатку в закрытом отделении сумки, на всякий случай. Да вот она, на месте… Эти двадцать долларов я потратила на цветы для Церлины — все, что сейчас могла себе позволить.

Перед тем как покинуть больницу, я попыталась дозвониться в «Аякс» Робину Бессинджеру в надежде отменить встречу с сотрудниками отдела взрывов и поджогов. Теперь в ней не было необходимости, я ведь уже знала, что ребенка унесли из гостиницы до пожара. Но, к сожалению, я опоздала, он уже уехал в полицейское управление. Пришлось и мне туда ехать.

Раньше в Центральное полицейское управление города можно было попасть в любое время дня и ночи, а главное, можно было легко припарковать машину. Но сейчас эту часть города буквально охватила мания строительства, и пришлось потратить не меньше получаса, чтобы найти место для парковки. В результате я опоздала на десять минут, что не улучшило моего настроения.

Роланд Монтгомери восседал в офисе размером с мою кровать. Большую часть этого пространства занимал обычный металлический стол, заваленный бумагами, но Монтгомери умудрился втиснуть туда еще и стулья для меня, Бессинджера, Доминика Ассуево и одного из своих подчиненных. Повсюду громоздились бумаги — на подоконнике, на каталожных ящиках. Надо бы ему напомнить о правилах противопожарной безопасности.

Монтгомери, высокий, худощавый, с ввалившимися щеками, неприязненно взглянул на меня, проигнорировал мою протянутую руку, указал на пустой стул в углу и спросил, знакома ли я с Домиником Ассуево. Доминик в отличие от него был похож на быка: толстая шея, широкие плечи и узкие бедра, седеющие волосы коротко подстрижены, как у мальчишек времен моего детства. Он приветствовал меня с демонстративной вежливостью, но глаза оставались холодными.

— Никак не можете держаться подальше от огня, а, мисс Варшавски?

— Рада снова с вами встретиться, командир. Привет, Робин. Я звонила тебе в офис, но ты уже уехал. — Я стала пробираться к своему месту.

Робин сидел в противоположном углу. Сегодня он показался мне несколько старше, чем тогда, в первый раз. А, вот в чем дело — тогда пожарная каска скрывала седеющие волосы. Он улыбнулся и помахал рукой. Я втиснулась на свое место и протянула руку сотруднику в форме, сидевшему рядом.

— Мы, по-видимому, незнакомы. Ви. Ай. Варшавски.

Он что-то пробормотал в ответ. Имени его я не разобрала.

— Итак, мисс Варшавски, вы думаете, что в гостинице во время пожара был ребенок? — спросил Монтгомери, вытаскивая из стопки одну из папок. Уверена, что это был механический жест, — он наверняка не представлял, какая папка к какому пожару относится.

— Да, я так думала утром, когда разговаривала с мистером Бессинджером. Но сейчас кое-что изменилось. Я разговаривала с бабушкой ребенка — она в больнице, — и та сказала, что отправила ребенка к другой бабушке еще до пожара.

Монтгомери вскинул брови и воззрился на меня с нескрываемым презрением.

— То есть вы хотите сказать, что мы сейчас зря теряем время?

— Боюсь, что так, лейтенант, — сконфуженно ответила я.

— Значит, в «Копьях Индианы» во время пожара не было детей? — Он перегнулся ко мне через стол.

— За это я не могу поручиться. Я узнала об одном ребенке, Кэттерин Рамсей. Ее увезли из гостиницы еще до пожара. Хотя там могли быть и другие дети. Вам лучше поговорить с мистером Ассуево.

Молодой человек рядом со мной принялся что-то строчить в своем блокноте, но Монтгомери знаком велел ему остановиться.

— У вас репутация остроумной женщины, — с какой-то натугой произнес Монтгомери, — хотя лично мне ваш юмор никогда не нравился. Это что, очередная ваша шутка?

— Ну, я думаю, Бобби Мэллори сильно преувеличил мои комедийные таланты, — холодно ответила я. Мне показалось, что он провоцирует меня на скандал. Ну уж нет, на провокацию я не поддамся.

— В следующий раз, когда вам захочется пошутить, мисс Варшавски, звоните не мне, а мистеру Мэллори. Если такое повторится, я позвоню лейтенанту и попрошу его хорошенько вас проучить.

Руки у меня чесались врезать ему как следует, а вот достойного ответа я не могла придумать. Итак, встреча на этом закончилась.

Я медленно встала, оправила платье, сдула несуществующие соринки, послала очаровательную улыбку капитану и помахала Робину.

Всю дорогу, пока я спускалась по лестнице, с лица моего не сходила лучезарная улыбка, и, только очутившись в вестибюле, я дала волю гневу. Что, черт возьми, происходит с Монтгомери? Какая муха его укусила? Или все это влияние лейтенанта Бобби Мэллори? Тот думает обо мне одно, а говорит другое — по-видимому, сказал этому пожарному начальнику, будто я у всех в печенках сижу. Как старый друг отца, Бобби мог себе такое позволить.

Но как бы там ни было, это не извиняет Монтгомери. Он даже не спросил, почему я обратилась к Робину. А Робин тоже хорош! Сидел и молчал… С каменным лицом я двинулась к южному выходу.

— Ты выглядишь так, будто тебя ужалила змея. Уже и с друзьями здороваться не хочешь? — Это был Майкл Фери. От злости я, видимо, ничего не замечала вокруг.

— О, привет, Майкл! Это я, должно быть, от недосыпа.

— А что ты здесь делаешь? Оказываешь посильную помощь чикагской полиции? — Его темно-голубые глаза весело смотрели на меня.

Я заставила себя улыбнуться.

— Что-то в этом роде. Встречалась с Роландом Монтгомери по поводу пожара в «Копьях Индианы».

— А, это там, где жила твоя тетка? Знаешь, Вик, держись подальше от всех этих пожаров и поджогов. Дело темное. Грязная работа.

— Согласна, но кто-то должен ее делать, эту грязную работу. Монтгомери не желает, так, может, я этим займусь?

— А что, Монти не занимается расследованием? — Майкл поднял брови.

— Похоже, его это не слишком интересует.

— В таком случае… если я посоветую тебе не лезть в эти дела, ты ведь не послушаешь?

Я слегка поклонилась.

— Ты умеешь читать чужие мысли.

Он издал короткий смешок, однако не смог скрыть раздражения.

— Ладно, в таком случае не буду ничего советовать. И все-таки имей в виду, если Монтгомери не берется за этот случай, значит, у него есть серьезные причины.

— Какие, например? Ну хорошо, оставим это. Чтобы тебя успокоить, так уж и быть, скажу: никто не просил меня расследовать дело о поджоге. Но чем больше мне советуют не соваться куда-нибудь, тем больше мне хочется туда сунуться. Просто любопытно.

Он нетерпеливо пожал плечами.

— Ладно, Вик, делай как знаешь. Мне надо бежать. — И зашагал по вестибюлю, приветливо кивая налево и направо.

Я недоуменно покачала головой и вышла. На площади меня нагнал Бессинджер.

— Подожди минутку, Вик. Скажи, что там произошло между тобой и Монтгомери?

Я резко обернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Нет, это ты скажи, почему все время молчал, почему не объяснил Монтгомери, как получилось, что нам пришлось его побеспокоить.

Он вскинул вверх руки.

— Постой, постой, Вик. При подобных разбирательствах я, как правило, не вмешиваюсь. Но сегодня все-таки поговорил с ним, уже после твоего ухода. Поэтому и задержался. Убей Бог, не могу понять, почему он так рассвирепел. Людей, конечно, не хватает, но он воспринял это как личное оскорбление. В чем дело, не знаешь?

— Возможно, они просто разозлились, потому что Ассуево пришлось искать в золе несуществующие останки. Больше я ничего не могу предположить. Я вообще не собиралась к ним обращаться, если ты помнишь. А к тебе обратилась, только чтобы выяснить, не знаешь ли ты чего. А уж потом долго разыскивала фамилию матери ребенка и ее матери, то есть бабушки.

— Ты не знала ее фамилии? — удивился он.

— Да нет же, я никогда раньше не видела эту женщину, мать ребенка, пока она не появилась в моей квартире вчера поздно ночью. Она оставила ребенка у своей матери, Церлины Рамсей, в «Копьях Индианы». И ни за что не хотела называть ее фамилии — боялась неприятностей.

Мы стояли у края тротуара, мимо нас то и дело сновали патрульные, направляясь ко входу. Посторонившись, чтобы пропустить мужчину, вылезшего из подъехавшего лимузина, я едва не сшибла с ног какую-то женщину, и она тут же начала орать. Я хотела было ответить тем же, но потом решила, что на сегодня ругани с меня хватит.

Робин посмотрел на часы.

— Возвращаться на работу мне уже не нужно. Может, найдем хорошее местечко и посидим немного? А то, боюсь, как бы ты еще на кого-нибудь не налетела. Тогда Монти нас арестует.

Я вдруг почувствовала страшную усталость. С шести утра на ногах, да еще вся эта возня с Сериз. К тому же все на меня кидаются, такие, казалось бы, разные люди, как Лотти и Монтгомери. Светлое уютное местечко, бокал виски — для меня это будет все равно как лекарство.

Робин приехал из «Аякса» на такси, поэтому мы уселись в мою машину и направились в «Голден глоу» — я давно знаю и люблю этот бар. Уже чувствовалось начало часа пик. Машину я оставила недалеко от площади Конгресса, и примерно три квартала мы прошли пешком. В баре еще было пусто — только хозяйка Сэл Бартеле да еще двое мужчин, потягивающих пиво за стойкой из красного дерева. Сэл величественно кивнула, когда я повела Робина за маленький круглый столик в углу. Дождавшись, пока мы устроимся и Робин поохает над красивыми шелковыми абажурами, она подошла взять заказ. Робин попросил пива.

— А тебе, как обычно, Вик? — спросила Сэл.

Мое «как обычно» — это виски с содовой. Я вдруг вспомнила багровое лицо Элины, украденную кредитную карточку и наказ Церлини держаться от Элины на расстоянии трех тысяч бутылок. Какого черта, в самом деле! Если бы я пускалась пьянствовать всякий раз, когда жизнь достает меня, я бы уже спилась. А так… если мне хочется виски, выпью виски. И все!

— Да, как обычно, — сказала я почти с вызовом, что не ускользнуло от Сэл.

— Ты в этом уверена, девочка? — спросила она с легкой издевкой и отошла к стойке.

У Сэл прекрасная деловая хватка. «Голден глоу» — лишь одно из ее заведений, и она вполне могла бы передоверить бар другому, нанять управляющего. Однако это ее первое предприятие, и она питает к нему особую любовь.

Робин глотнул из стакана, его глаза расширились от удовольствия.

— Как я раньше не знал это местечко? Проезжал здесь, наверное, раз сто, по дороге в страховую компанию. — Он с видимым наслаждением отхлебнул еще пива.

Пиво у Сэл действительно отличное. Его варят специально по ее заказу в небольшой пивоварне на другом конце города. Я-то сама небольшой любитель пива, но все мои друзья просто в восторге.

Мы с Робином немного поговорили о Сэл и ее заведении, а потом вернулись к «Копьям Индианы».

— Тебе удалось выяснить, не собирался ли владелец продавать гостиницу? — спросила я.

— Пока нет. Но мы этим занимаемся. Надо узнать, в каком состоянии его финансовые дела. И в каком состоянии сейчас гостиница.

— А что говорит Монтгомери?

Он нахмурился и, прежде чем ответить, сделал еще глоток.

— Да, в общем, ничего. Во всяком случае, тратить время на расследование поджога он не собирается.

— А ты это не одобряешь? — Я отпила воды и проглотила остатки виски. Благодатное тепло разлилось по телу, впервые за весь день я расслабилась.

— Видишь ли, мы никогда не выплачиваем страховку, если есть вероятность поджога, то есть если мы не уверены на сто процентов, что владелец не поджег здание сознательно.

Он протянул пустой стакан, Сэл снова его наполнила. Она виски и для меня принесла, но я покачала головой — не иначе как вспомнила Элину.

— И все же я не могу понять Монтгомери, — снова начал Робин. — Мне и раньше приходилось иметь с ним дело, не очень-то приятный человек. Но я ни разу не видел, чтобы он вел себя так безобразно, как сегодня с тобой.

— Может, все дело в моем обаянии? Некоторые мужчины именно так на меня реагируют. — Я подумала, что не стоит объяснять постороннему мою теорию насчет Мэллори и Монтгомери.

Робин не поддержал мой шутливый тон.

— Нет, здесь что-то связанное с пожаром, — сказал он. — Почему они так поспешно закрыли дело? Знаешь, он сказал, что дело закрыто и что они его пересмотрели только из-за тебя. А теперь хотят заняться более срочными делами.

— Я, собственно, никогда не работала с отделом поджогов, но, думаю, они не слишком отличаются от остальных. Знаешь, как бывает — мало людей, много работы… Ну не хочет он расследовать поджог этого старого мавзолея, да еще в одном из самых неблагоустроенных районов города, что тут особенного? Конечно, пожарники и полиция должны защищать каждого, но они люди, а потому быстрее всего откликаются на голоса тех, от кого могут схлопотать оплеуху.

— Может быть, ты и права. Но у страховых компаний аллергия на пожары. Не исключено, что Монтгомери хочет сосредоточить усилия на Золотом Побережье, но мы не так разборчивы и не можем пока забросить «Копья Индианы».

Да, подумала я, пока его босс надеется сберечь свои денежки. Но вслух ничего не сказала. Мы поговорили немного о прелестях собственного жилья. Робин только что купил двухквартирный домик в Олбани-парк.[13] Нижний этаж сдал, а верхний благоустраивал в свободное время. Клеить обои и наводить блеск — для меня это не лучший способ занять свой досуг, тем не менее в других я это приветствую.

Выпив третий стакан пива, Робин решил, что пора обедать. Мы остановились на морском ресторанчике «Пополи». Ну а после этого, само собой разумеется, он повез меня к себе в Олбани-парк посмотреть, как он отделывает квартиру. Я успела отправиться домой, пока дело не зашло слишком далеко, — боюсь СПИДа, к тому же, прежде чем на что-либо отважиться, хочется все-таки знать человека чуть-чуть получше. Однако настроение у меня было гораздо лучше, чем двадцать часов назад.

Проснулась я на следующее утро поздно. Обычно я не люблю долго валяться в постели: проснусь — и сразу встаю. Но сегодня блаженствовала буквально как кошка: мой дом снова стал моей крепостью, только моей. Тишину нарушали лишь доносившиеся из-за окна приглушенные звуки — приговоренные к работе от девяти до пяти давно ушли или уехали, — и я была предоставлена самой себе… Какое счастье!

Понежившись еще немного в постели, я встала, сделала несколько упражнений и пошла на кухню варить кофе. Там настроение мое немного омрачилось. Запах хлорки, смешанный с запахом рвоты, грязные тряпки у раковины — все напоминало о пребывании Сериз. Отнесу-ка я их постирать.

Но стоило мне спуститься в подвал к стиральной машине, как от моей эйфории не осталось и следа. Кто-то вывалил все мое белье из машины, мокрое, прямо на пол. Да еще положил сверху записку: «Стиральная машина не только ваша». Мистер Контрерас никогда бы до такого не додумался; соседи со второго этажа, корейцы, едва говорили по-английски, вряд ли стали бы писать записки; еще одна соседка, с третьего этажа, — тихая, спокойная женщина, норвежка, вообще редко появлялась. Оставался только банкир, старина Винсент Боттоне.

Я запихнула все обратно в машину, положила туда еще тряпки, налила двойную порцию мыла, добавила хлорки, поручив «Вестингхаус» сделать за меня грязную работу. Потом вернулась к себе, надела спортивный костюм и спустилась на первый этаж к мистеру Контрерасу за собакой. Пеппи уже несколько дней не выгуливали как следует. Увидев меня, она стала рваться и визжать так, что мистеру Контрерасу не удалось задать свои вопросы о моей тетке и Сериз. А они, видно, так и вертелись у него на языке. Но мы с Пеппи благополучно улизнули.

Легкой трусцой я направилась к Белмонт, а оттуда к пристани. Пока бежала, мысли все время возвращались к банкиру, Винсенту Боттоне. Я придумывала, как бы достойно ответить на его террористический акт в прачечной. Да, конечно, не следовало оставлять белье на целый день, но это вовсе не значит, что можно вывалить мокрые вещи на грязный пол, да еще написать такую записку. Лучше всего, размечталась я, было бы залезть к нему в квартиру, пока его нет, утащить кейс с самыми ценными бумагами, и чтобы Пеппи их дочиста сжевала. Но тогда он, чего доброго, отравит собаку!

В общем, когда мы с Пеппи вернулись домой, настроение у меня не улучшилось. Я отвела собаку к мистеру Контрерасу и быстро ушла, сославшись на то, что очень много работы. Стала подниматься наверх, но тут вспомнила про стирку и снова спустилась в подвал. Ожидая, когда кончится моечный цикл, чтобы переложить, вещи в сушку, я строила планы на сегодняшний день. Прежде всего необходимо восстановить водительские права, а это означает поездку в Элстон в автобусе. Господи, мне и вчера вечером нельзя было ездить в машине без прав. Потом… Что потом? Может, добраться до Элины и предъявить ей обвинение? Но она ни за что не признается, да и при одной мысли об этом меня стошнило. Встречаться с Сериз тоже не хотелось, если бы даже я знала, где она. Значит… значит, надо активнее искать клиентов.

Я приказывала себе подняться наверх, переодеться и отправиться в Луп, но что-то вертелось у меня в мозгу. Мерный гул стиральной машины успокаивал, все второстепенные вопросы, отступившие было перед не терпящими отлагательства проблемами Сериз и Элины, вновь всколыхнулись в моей голове. Розалин! Зачем она так настойчиво добивалась разговора со мной там, у Бутса? Притом, что ей нужно было встретиться и поговорить с тысячами людей, среди которых многие с хорошими баксами. Неужели действительно ей так важно убедиться, что я ее сторонница?

Хотела бы я в это верить, но не могла. Она же знала, что я раскошелилась ради нее на двести пятьдесят долларов — совсем немало для того, кто не был с ней особенно близок. Далее, несмотря на всю ее и Мариссы трепотню, моя общественная поддержка не очень-то ей нужна. Я уже давно перестала быть активной. Мое имя знают лучше в финансовых кругах, чем в среде окружных политиков. Тем более что моя прежняя служба в полиции скорее оттолкнет от нее потенциальных избирателей.

У меня в голове засела мысль: Роз думает, я знаю нечто, что может ей навредить. Она что-то скрывает, и ее брат боится, как бы я не узнала об этом. Она подошла ко мне и затеяла этот разговор на крыльце после того, как он указал на меня. Тогда-то она и решила разнюхать, в чем дело.

— Ну и ладно, Вик, — сказала я вслух. — Это тебя не касается. Ну, есть у нее тайна. А у кого их нет? Занимайся лучше своими делами.

Я стала перетаскивать белье из машины в сушку. Со стуком захлопнула дверцу, повернула болты. Дело в том, что она сама направила мои мысли в эту сторону. И если они с Мариссой решили использовать меня в своих целях… я отбросила эту мысль и направилась к лестнице. На полпути вспомнила, что не включила сушку, и вернулась обратно.

Пора было ехать. Я решила надеть свои самые лучшие новые джинсы — ведь предстояла встреча с серьезными людьми, которые выдают водительские удостоверения, надо выглядеть прилично.

Поверх джинсов — розовый блузон, это чтобы хорошо получиться на фотографии. Всю долгую дорогу до Элстона и потом, стоя в очереди — служащие передвигались со скоростью умирающих, — я пыталась вычислить, что там могло быть у Роз. Первое, что пришло в голову, — отправиться в Центр документации в Далей, узнать, не возбуждено ли против нее судебное дело. Если бы такое случилось, это обязательно проскользнуло бы в печать: первое, что делают прилежные репортеры, это проверяют «послужной список» общественного лица.

Когда подошла моя очередь, я даже вздрогнула от неожиданности. Заполнила все документы, предъявила все удостоверения, подождала еще немного, пообещала отдать почки и глазные яблоки на пользу науки, если какой-нибудь придурок собьет меня, и, наконец, пошла фотографироваться. Все мои ухищрения оказались напрасны, на фотографии я выглядела, как больная, только что сбежавшая из психушки. Потерять, что ли, и эти права? Может быть, в следующий раз лучше получится?

Трясясь в автобусе, я снова стала размышлять о Роз. Благодаря злосчастной фотографии у меня созрел план. Вельма Райтер… фотограф. Я познакомилась с ней, когда она работала для газеты «Геральд стар»: довольно долго делала фотографии для публикаций, в которых упоминалась и я, так что мы знали друг друга, хотя бы по виду. Незадолго до ухода она сделала фотообзор для специального выпуска газеты, который назывался «Пятьдесят выдающихся женщин Чикаго». Я там значилась, в этом списке, и Роз тоже.

Вельма оказалась дома, но, по-видимому, ожидала другого звонка, потому что сразу подняла трубку.

— Ви. Ай. Варшавски, — медленно повторила она. — Да-да… Так чем могу быть полезна?

— Видишь ли, я только что сфотографировалась на водительское удостоверение. Но снимок не мешало бы подправить.

— Вообще-то я занимаюсь только подделкой паспортов, — сухо парировала Вельма. — А ты что сейчас делаешь?

— В общем, ничего особенного. Знаешь, в воскресенье я виделась с Роз Фуэнтес. Бутс Мигер устраивал прием специально для нее.

— Да, знаю, она меня приглашала, но я готовлю выставку. Даже к телефону не подхожу, сейчас думала, что это звонит мой агент.

Я рассыпалась в поздравлениях, записала название галереи и дату открытия и извинилась, что прерываю ее работу.

— А ты поддерживаешь отношения с Роз? — спросила я.

— Да, кое-что делаю для избирательной кампании. — В голосе ее звучало раздражение. — Послушай, Вик, мне на самом деле очень некогда.

— Я не побеспокоила бы тебя, если бы могла еще к кому-нибудь обратиться. Просто Роз меня немного встревожила. Похоже, она влипла в историю.

— С чего ты взяла?

Я рассказала ей о случившемся на пикнике и о своих подозрениях.

— Знаешь, Варшавски, ты слишком часто суешь нос в чужие дела. Это не только мое мнение. Поищи лучше настоящих преступников, а Роз оставь в покое. С ней все в порядке.

Не сказав больше ни слова, я положила трубку. Лицо у меня пылало. Неужели я и правда лезу не в свои дела?

— Не нужно ей было обхаживать меня и спрашивать, не наврежу ли я ей, — пробормотала я обиженно.

Понурившись, я вышла на улицу. Поехала в банк — заплатить за новую кредитную карточку и чековую книжку, потом в магазин — за едой. А около четырех выбралась наконец в Центр документации посмотреть кое-какую информацию по заказу своего клиента. О Роз я старалась больше не думать — слова Вельмы все еще звучали в ушах, отдаваясь болью.

В половине пятого библиотека архива закрылась, и я отправилась к себе в офис взглянуть, не пришли ли с пятницы новые счета. По дороге зашла в кондитерскую, купила большое шоколадное пирожное и чашку горького кофе.

В офисе, съев пирожное, я прежде всего сверилась с автоответчиком. Звонили Майкл Фери и Робин Бессинджер. И один из менеджеров «Картрайт и Виллер», брокерская компания, в которой я проводила презентацию в прошлую пятницу.

Я тяжело опустилась на стул. Это же потенциальные клиенты! И по всей видимости, хорошие клиенты. А я совершенно о них забыла! Хотя потратила два дня и пятьсот долларов на презентацию!

Может, это уже первые признаки старческого склероза? Говорят, что в первую очередь разрушается кратковременная память. Как бы ни доставали меня вчера Сериз и Роланд Монтгомери, забыть о таком важном звонке просто недопустимо. Я торопливо раскрыла свой карманный еженедельник. Да, вот она запись: «Позвонить в компанию „Картрайт и Виллер“», а рядом номер телефона и имя сотрудника.

Я набрала этот номер, но лишь для того, чтобы услышать плохие новости: они решили не прибегать к моим услугам. Все ясно, так всегда бывает, когда решение откладывают. Окажись я на месте, когда мне звонили, или позвони им раньше… В одном Бельма, безусловно, права: я слишком много занимаюсь чужими делами и мало — своими. Возможно, я даже теряю профессионализм?

Я позвонила Фери и Бессинджеру, хотя говорить мне ни с кем Не хотелось. Но нужно же как-то остановить это самокопание? Майкл, оказывается, решил извиниться за вчерашнюю резкость и пригласить меня на финал к «Сокс», которые, подобно «Кабс»,[14] медленно опускались «за горизонт».

— Я вовсе не собирался тебя критиковать, — сказал он, — просто тебя не переделаешь, как я понял.

— Все в порядке, — произнесла я со всей возможной доброжелательностью. — Я тоже была не на высоте. Лейтенант Монтгомери выбил меня из колеи.

Поговорив еще немного о предстоящей встрече и дав мне несколько советов о том, как вести себя с Монти, он поинтересовался Элиной. А у меня вылетело из головы, что я просила его разыскать тетку. Опять! Нет, положительно я никуда не гожусь.

— Ах, черт! Извини, Майкл, совсем забыла тебе сказать. Она объявилась у меня в воскресенье вечером, целая и невредимая. Со своей совершенно ужасной протеже.

— Сочувствую, — с готовностью проговорил Фери. — А кто эта протеже? Тоже из «Копьев Индианы»?

— Дочь… — Я коротко рассказала ему историю Сериз. — Теперь она тоже испарилась, беременная, накачанная наркотиками и все такое. Можешь себе представить.

— Да… Может быть, попросить моих ребят поискать ее? Скажи-ка мне ее имя и как она выглядит.

— Гм…

Меньше всего мне сейчас хотелось, чтобы Сериз нашлась и, не дай Бог, снова оказалась перед моей дверью. С другой стороны, во имя того ребенка, которого она носит, кто-то же должен заняться ее лечением? Так почему бы не сделать это полиции? Будь что будет, я дала Майклу сведения о Сериз.

— Что касается «Сокс», — сказала я, — боюсь, на этой неделе не смогу: знаешь, я совсем забросила свои дела. Позвоню в понедельник или во вторник, хорошо?

— Ладно, договорились, — ответил он и повесил трубку.

Хороший он парень, что ни говори, подумала я. Беспокоится о беременной наркоманке, которую никогда не видел. Айлин Мэллори, конечно, права — именно из таких и получаются прекрасные отцы семейства. Беда только в том, что я не ищу отца семейства. По крайней мере, для своих нерожденных детей.

Затем я позвонила Робину. Они только что получили результаты лабораторных исследований образцов пепла от «Копьев Индианы». Его предположения подтвердились: для поджога использовался парафин.

Я с большим трудом заставила себя сосредоточиться на его словах.

— А парафин трудно купить?

— Да нет, он продается на каждом углу, его даже можно закупить в больших количествах, так что вряд ли нам удастся таким образом выйти на след поджигателя. Интереснее другое — устройство, с помощью которого они регулировали время начала пожара. Мы нашли его в помещении для ночного сторожа.

— Значит, он в этом наверняка замешан.

— Да, но владелец говорит, что у него всего один сторож, он обычно сидит за конторкой; однако сторожа мы пока не нашли, а охранника у них нет. Послушай, Вик, ты ведь уже проводила работу по заказам «Аякса», и очень успешно. Я поговорил об этом с боссом… Ты не согласишься провести для нас расследование этого поджога?

— Расследование чего? — спросила я осторожно. — Я в этом полный профан, не смогу отличить горючую смесь от обыкновенной спички.

Он уклонился от прямого ответа.

— Видишь ли, для нас главное — страховка. Хотя здание застраховано не на полную стоимость, граница страхового резерва превышает миллион долларов. Кроме того, люди получили увечья, а это значит, что иски по гражданской ответственности можно прибавить к имущественным потерям. Полиции, может, и все равно, а вот нам нет. Мы готовы заплатить несколько тысяч за профессиональное расследование, если сможем таким образом сэкономить куда более крупную сумму. Короче, мы хотели бы, чтобы ты нашла поджигателя.

Я задумалась. За окном беспрерывным потоком неслись машины, так что стекла дребезжали — час пик. А стекла были серые, мутные от пыли. Эта картина, безусловно, не прибавляла уверенности в себе.

— А у твоего босса достаточно полномочий, чтобы нанять меня без согласия всех остальных? Не думаю, что мой фан-клуб включает большинство боссов «Аякса».

— Нет проблем. В нашем бюджете есть статья расходов на сторонние расследования, и совсем необязательно согласовывать каждый отдельный случай. — Он помолчал. — Послушай, Вик, а как насчет того, чтобы пообедать сегодня вместе?

Я представила себе, как он склоняет голову набок, словно птица, высматривающая в земле червячка пожирнее; впервые за сегодняшний день мне захотелось улыбнуться.

— Пообедать вместе — это чудесно, — сказала я.

Он предложил «Каллиопу», отличный греческий ресторан с рыбными блюдами, в северной части проспекта Линкольна. Там не принимают предварительных заказов, зато можно потанцевать, пока ждешь.

Я повесила трубку. Надо бы посмотреть еще парочку запросов, но на сегодня я, кажется, исчерпала весь свой рабочий заряд. К тому же, пока я доберусь до своей машины в северной части Лупа и доеду до дома в час пик, у меня, пожалуй, только и останется времени, чтобы принять ванну и одеться к обеду с Робином.

Дома я минут сорок пять пролежала в горячей ванне, не думая ни о чем, просто наслаждаясь ощущением теплой воды. Это вернуло мне часть уверенности в себе.

Когда я наконец вышла из ванны и начала одеваться, закатное солнце уже окрасило небо в серовато-пурпурные цвета. Мистер Контрерас возился в садике позади дома: сезон помидоров прошел, сейчас он выращивал тыквы. Они ему нужны, чтобы устраивать для ребятишек настоящий хэллоуин.[15] Пеппи лежала рядом на траве, с печальным видом вытянув передние лапы, явно ожидая каких-нибудь развлечений, в которых она могла бы принять участие.

Я специально спустилась через задний ход, чтобы пожелать им доброй ночи. Старик ответил лишь чопорным кивком — наверное, все еще обижен на меня за утреннее, зато Пеппи пришла в восторг. Так и норовила испачкать мои шикарные брюки из черного шелка. Но старик был непреклонен. Я хотела извиниться, но в последний момент прикусила язык — ни к чему отчитываться перед ним за каждый шаг и извиняться тоже. Холодно попрощавшись, я выскользнула через заднюю калитку. Расстроенный вой Пеппи провожал меня по всему переулку.

Я шла до ресторана пешком. Оступившись на большой трещине в асфальте, я приземлилась на недоеденную сосиску. Вот они, прелести городской жизни. Отряхнула колени. Ткань немного запачкалась, но не порвалась. Однако это тоже не повод, чтобы перебираться в Стримвуд.

Робин ждал меня у дверей ресторана, очень элегантный в своих светло-серых слаксах и ярко-голубом блейзере. Он пришел пораньше, чтобы занять столик, и только мы вошли, как метр выкликнул его фамилию. Отлично! Если родился удачливым, совершенно необязательно иметь другие достоинства. Робин заказал пиво, я — ром с тоником и мусс из тресковой икры, фирменное блюдо ресторана.

— Расскажи, как ты стала сыщиком? — попросил он, когда мы сделали заказ.

— Сначала работала в суде защитником, — начала рассказывать я, намазывая мусс на кусочек тоста. — Ничего хорошего. Бывает, что получаешь материалы на клиента буквально за пять минут до суда. И дел выше головы, едва успеваешь их просмотреть. Кроме того, иногда приходится защищать таких подонков, которых хочется видеть в тюрьме.

— Но ведь ты могла стать частным защитником, правда? — спросил Робин, он тоже намазал тост муссом, откусил и даже причмокнул от удовольствия. — О, это очень вкусно, никогда не пробовал.

Было действительно вкусно, особенно с пивом или ромом. Я намазала себе еще, съела и, прежде чем ответить, допила свой ром.

— Потом пять лет проработала в полицейском управлении, — продолжила я, — приобрела кое-какой опыт, и мне не хотелось начинать частную практику защитником, то есть с нуля. Как-то расследовала один случай для друзей и поняла, что могу заниматься этим профессионально и получать от этого удовольствие. Кроме того, я сама себе хозяйка.

На самом деле последнее и было главной причиной. И до сих пор ею остается. Может быть, мне передались материнские гены яростной тяги к независимости. Как бы там ни было, теперешняя работа как раз по мне.

Официант принес салаты и бутылку вина. Пришел мой черед спросить Робина, как он оказался в «Аяксе». Он ответил легкой гримасой.

— Как ты понимаешь, ни один ребенок не мечтает о профессии страхового агента, может, за исключением детей, чьи отцы имеют свои компании. Я-то увлекался историей искусств. Но денег на обучение в семье не было, и я пошел работать в «Аякс». Вначале они пытались использовать мои художественные способности, заставляли рисовать бланки для страховых полисов. Но со временем мне удалось от этого отвертеться.

Потом он расспрашивал меня о работе, которую мне приходилось выполнять для «Аякса». Я тоже не удержалась от гримасы — его компания не знала, любить меня или ненавидеть за то, что я разоблачила их вице-президента как вдохновителя одного крупного мошенничества с рабочей компанией. Робин слушал как завороженный, а потом признался: об этом давно уже ходят слухи, хотя никогда не говорили, что это связано с их вице-президентом.

За десертом он уговаривал меня еще раз попробовать себя с «Аяксом». Я уже знала, что соглашусь — мне нужна была солидная работа, а не та грошовая ерунда, которая сваливалась на меня последние несколько дней. А гоняться сейчас за новыми клиентами у меня просто не было сил. Тем не менее я сказала, что надо подумать, и попросила позвонить мне утром в офис, уточнить кое-какие детали.

— Сегодня у меня не самый удачный день, — объяснила я. — Не хочется сейчас думать о деле, хочется немного развеяться.

Робин, похоже, ничего не имел против. Разговор перешел на отвлеченные темы — детство, бейсбол… Потом мы немного потанцевали в соседнем зале, молча, без единого слова. Ближе к полуночи решили, что пора уходить. Дом мой был довольно близко, всего в нескольких кварталах, и Робин оставил машину у ресторана до утра. Мы слишком много выпили, чтобы садиться за руль. Да и летняя ночь была чудо как хороша.

За полчаса мы прошли шесть кварталов. Шли медленно, крепко сцепив пальцы. То и дело останавливались, чтобы поцеловаться, и остановки эти становились все более длительными. Когда подошли к дому, я заговорила шепотом: уж очень не хотелось видеть сейчас мистера Контрераса или банкира Винни. Робин стоял сзади, обнимая меня за талию, а я рылась в сумочке, искала ключи.

Громко хлопнула дверца подъехавшей к дому машины. Мы посторонились, услышав за собой шаги. Фары были направлены прямо на нас.

— Это ты, Вики? Извини, что вмешиваюсь в твою личную жизнь, но нам надо поговорить.

Голос был мне знаком почти так же, как голос собственного отца. Он принадлежал лейтенанту Роберту Мэллори, начальнику отдела расследования тяжких преступлений Центрального полицейского управления Чикаго. В темноте не было видно, но я почувствовала, что покраснела — ведь неловко, когда старый друг отца застает тебя в чьих-то объятиях.

— Боб, я польщена. Два с половиной миллиона душ в городе, не говоря уже о семи внуках, и все-таки в минуты бессонницы ты идешь ко мне.

Мой сарказм не возымел действия.

— Попрощайся со своим приятелем, Вики, пожелай ему спокойной ночи — ты поедешь с нами.

Робин сделал попытку вмешаться — я схватила его за руку.

— Не смей, иначе окажешься за решеткой вместе с ворами и педерастами. Это полицейский лейтенант. Бобби, это Робин Бессинджер из страховой компании «Аякс»; Робин, это Бобби Мэллори, гроза и слава города Чикаго.

В свете прожекторов обычно багровое лицо Бобби выглядело серым, почти мертвенным. Глубокие морщины, которых я раньше не замечала, прорезали лицо. Да ему же скоро шестьдесят. Да-да, меня уже пригласили на празднество, которое должно состояться в октябре, но я как-то не связывала это с его возрастом. А ведь Бобби стареет. При этой простой мысли мне стало совсем неуютно, и я спросила громче, чем хотела:

— И куда же мы едем, Бобби? А главное — зачем?

Я видела, как он борется с желанием схватить меня и затащить в машину. Мало кто знает, что вправе не следовать за полицейским, пока он не предъявит ордера на арест. Впрочем, немногие отважились бы сопротивляться полицейскому, если бы и знали. Даже такие в общем-то честные служаки, как Бобби, считают это само собой разумеющимся. Но граждане, подобные мне, стараются привести их в чувство.

— Скажи своему дружку — пусть прогуляется.

Я поняла, что надо смириться и тогда дальше Бобби будет играть по правилам. Не очень большой компромисс, но все же. Подумав, я нехотя попросила Робина покинуть поле битвы. Он согласился с условием, что я позвоню ему, как только все кончится; но не ушел, а, отойдя на некоторое расстояние, остановился и стал наблюдать. Я была тронута.

— Он ушел, Бобби. Так о чем ты хотел поговорить?

Бобби нахмурился и поджал губы — обычный признак неудовольствия.

— На одном из строительных участков нашли труп молодой женщины, сторож нашел, около девяти тридцати. А на ней оказалось кое-что… одна вещь, которая позволяет связать ее с тобой.

Перед моими глазами предстала тетка, мертвецки пьяная, сбитая машиной. Я даже схватилась за стену, чтобы удержаться на ногах.

— Элина?! — спросила я с дурацким видом.

— Элина? — тупо переспросил Бобби. — Какая еще Элина? Ах, сестра Тони. Да нет, это не Элина, если только она не помолодела лет на пятьдесят и не выкрасила кожу.

Не сразу до меня дошло, что он скорее всего говорит о Сериз. Она, конечно, не единственная молодая негритянка, которую я знаю в этом городе, но… мертвая, на строительном участке…

— И кто же эта женщина? — спросила я.

— А вот это мы и собираемся у тебя узнать.

— И что же вы такое нашли?

Бобби раздраженно поджал губы, ему совсем не хотелось отвечать на мои вопросы — от старых привычек так просто не избавишься. В ту минуту, когда он, казалось, готов был ответить, дверь подъезда распахнулась и в ночи появился банкир Винни.

— Ну все, Варшавски! Больше ты меня среди ночи не разбудишь, уж я постараюсь. На сей раз я вызвал полицию. Пусть твои дружки не думают, что им все тут позволено — светить фарами прямо людям в окна, орать во все горло. Больше этого не будет.

Он даже переоделся ради такого случая, сменил пижаму на джинсы и белую рубашку, аккуратно причесал волосы. Может, даже вымыл их и высушил, прежде чем набрать 911?

— Это прекрасно, Винни, что ты позвонил в полицию. Они будут просто счастливы, и все жители квартала — тоже, когда полицейский патруль со своими мигалками заявится сюда.

— Ты что, полицию вызвал, сынок? — спросил Бобби.

Банкир воинственно вздернул подбородок.

— Да, вызвал. Они прибудут с минуты на минуту. Если вы сутенер этой дамочки, смывайтесь, пока не поздно.

Бобби старался говорить ровным тоном, не теряя самообладания:

— Куда конкретно ты звонил, сынок, в окружное отделение или в центральное?

— Я вам не сынок! Не думайте, что меня можно купить, — вскипел Винни.

Бобби обернулся ко мне:

— А что, Вики, ты уже пыталась его купить?

Он снова повернулся к Винни и показал ему значок.

— Я понимаю, мисс Варшавски — не самая тихая соседка на свете. Сейчас я ее заберу. Но мне нужно знать, кому вы звонили, чтобы отменить вызов — не хочу тратить понапрасну городские деньги и гонять людей только из-за того, что у вас нелады с соседями. У каждого полным-полно своей работы.

Винни поджал губы — уж очень ему не хотелось сдаваться.

— 911, — нехотя пробормотал он в конце концов и добавил с вызывающим видом: — А ее давно пора забрать.

Бобби отвернулся от него и крикнул:

— Фери!

Из машины вышел Майкл. Господи, да он наверняка видел, как я тут обнималась с Робином! Как раз то, что нужно, чтобы роман превратился в фарс.

— Этот вот парнишка вызвал 911, ему не понравилось, что мы громко разговариваем. Отмени-ка вызов и выключи фары. Человек не может уснуть.

Майкл двигался, как деревянный, и даже не смотрел в мою сторону. Винни попытался было припугнуть Бобби — спрашивал номер значка, чтобы написать жалобу «начальнику», но Бобби положил свою тяжелую руку ему на плечо и сказал, что у людей есть дела поважнее и ему, наверное, завтра тоже рано вставать, так что пора домой.

— Тогда, по крайней мере, запретите этой женщине заниматься своими темными делишками прямо в холле среди ночи! — выкрикнул напоследок Винни и пошел в дом.

— Так вот, оказывается, чем ты занимаешься, Вики, — сказал Бобби. — Так и лицензии можно лишиться.

Я стиснула зубы, но промолчала. И не стала сопротивляться, когда он взял меня под руку и повел к машине; я поняла, что, если мы задержимся тут еще хоть минуту, следующим номером появится мистер Контрерас с собакой. Тем не менее надо было хоть как-то объясниться.

— Это все Элина, — коротко сказала я. — Она приходила несколько раз на прошлой неделе, и всегда поздно вечером.

— Я не видел ее с самых похорон Тони. Даже не знал, в городе ли она.

— Я тоже предпочла бы ее не видеть. Она жила в гостинице СРО, той самой, которая сгорела на прошлой неделе.

Бобби хмыкнул.

— Ясно. Поэтому и заявилась к тебе. Знаешь, если убрать все наносное, в душе-то ты совсем не отличаешься от своих. Точная копия отца и бабки.

Я буквально онемела. Просто не знала, как на это реагировать. И пока шла к машине, молчала, размышляя над этими словами.

У машины я обернулась и помахала Робину. Бобби открыл для меня заднюю дверцу.

Впереди сидел Майкл, а на заднем сиденье — сержант Джон Мак-Гоннигал. Я знала, что больше всего Бобби любил работать именно с ним. Всю дорогу до самого морга они оживленно беседовали о каких-то своих делах, занимавших полицейское управление. Даже при всем желании я не смогла бы участвовать в их разговоре.

Кто-то из наших городских чиновников очень ловко придумал поместить морг в Ближней Западной части Чикаго, где, как известно, самая высокая преступность во всем городе. Таким образом, получается вполне внушительная экономия на доставке трупов. Серый бетонный куб морга и днем-то напоминает бункер в зоне военных действий, а уж ночью это, пожалуй, самое мрачное место в городе.

Мы подошли к раздвижным металлическим дверям, на которых значилось: «Доставка трупов». Фери начал нести какую-то довольно неприятную чушь, видимо, для того лишь, чтобы уйти от мыслей о собственном возможном конце; Мак-Гоннигал не поддержал разговор. Чтобы ничего не слышать, я вошла в «предбанник» — маленькую комнату с армированным окном, за которым была запертая дверь. Там за конторкой беседовали несколько служащих. На меня они не обратили никакого внимания; и лишь когда за моей спиной показался Бобби, они прервали свою задушевную беседу, и кто-то отпер нам дверь.

Когда зазвенел зуммер, я широко распахнула ее и придержала, пока вошли Бобби и остальные. Фери все еще не смотрел на меня, даже когда я отступила в сторону, что уже было сверхвежливостью. Никогда больше не поеду с ним ни на какие светские приемы.

Для тех, кто приходит сюда для опознания родных и близких, в морге оборудована специальная комната ожидания. Труп показывают на видеоэкране. Но Бобби счел, что мне такие тонкости ни к чему, и распахнул дверь прямо в помещение, где проводится вскрытие. Я последовала за ним, стараясь держаться как ни в чем не бывало.

Там, в большой комнате с четырьмя раковинами и оборудованием для четырех патологоанатомов, сейчас находился всего один человек — мужчина средних лет в джинсах и зеленом хирургическом халате, накинутом на плечи. Он листал автомобильный иллюстрированный журнал и время от времени поглядывал на экран телевизора, там показывали матч с участием «Сокс». Он равнодушно взглянул на нас и поднялся только тогда, когда Бобби сказал ему, кто мы такие и что нам надо. Тогда мужчина, не торопясь, направился к толстой двойной двери, ведущей в холодильное отделение, и открыл ее.

А там, внутри, рядами были уложены сотни трупов. Почти все завернуты в черные полиэтиленовые мешки, так что видны только лица, почти все с раскрытыми ртами и застывшим выражением удивления. Я почувствовала, как отхлынула от головы и от сердца кровь. Наверняка я позеленела. Да, не хватало еще, чтобы в довершение сегодняшнего вечера меня тут вывернуло наизнанку, прямо при Фери и Мак-Гоннигале. Слава Богу, Фери прекратил свою болтовню.

Служащий заглянул в список, который достал из кармана, подошел к одному из трупов, посмотрел на прикрепленную в ногах табличку, еще раз сверился со списком и стал выкатывать труп.

— Спасибо, — поблагодарил Бобби. — Мы здесь ее посмотрим.

Он подвел меня к каталке и снял полиэтиленовое покрывало. На меня смотрела Сериз, без одежды, совсем-совсем худенькая, кожа да кости; признаков беременности пока не было видно. Тщательно заплетенные и перевитые бисером косы лежали рядом, на каталке. Я невольно потянулась к ним рукой. Бобби внимательно наблюдал за мной.

— Ты знаешь ее, — полуутвердительно произнес он.

Я покачала головой.

— Напоминает парочку женщин, с которыми как-то столкнулась. А почему ты решил, что я ее знаю?

Бобби едва сдерживался, чтобы не заорать на меня, — он принадлежал к тому поколению, у которого орать на женщин не принято.

— Прекрати свои штучки, Вики. Если знаешь, кто она такая, скажи, чтобы мы могли начать отслеживать ее связи.

— А как она умерла? — спросила я.

— Пока точно не знаем. Результаты вскрытия будут только в пятницу. Возможно, перебрала героина. А что, это поможет тебе отличить ее от других? — Юмор у Бобби еще тот.

— Не понимаю твоего беспокойства. Ну откинула копыта какая-то бродяжка. Таких полно. И на тебе — три лучших сотрудника из отдела тяжких преступлений в морге всего через три часа после того, как обнаружен труп.

Бобби сверкнул на меня глазами.

— Кто из нас руководит отделом, ты или я? По-моему, я не обязан отчитываться перед тобой, Вики.

Его исступленная ярость буквально потрясла меня. Я поняла, что он прибыл сюда не по своей воле. Я задумчиво смотрела на Сериз. В чем дело? Почему Сериз, точнее ее смерть, подняла на ноги чикагскую полицию?

— Где ее нашли? — резко спросила я.

— На строительном участке, недалеко от Нейви-Пиер. Ночной сторож обнаружил ее в шахте лифта, когда совершал обход. И сразу позвонил в полицию. Смерть наступила незадолго до этого, — сказал Мак-Гоннигал.

— А, так это там, где строятся башни Рапелек? А что заставило сторожа заглянуть в шахту?

Мак-Гоннигал пожал плечами:

— Видишь ли, так иногда бывает. А вот почему она там оказалась, этого мы, возможно, никогда не узнаем. Место для убийства, разумеется, превосходное, но зачем ее туда понесло?

— Ну хорошо, что же все-таки заставило вас вспомнить обо мне?

Бобби кивнул Фери, тот вытащил пластиковый пакет, а оттуда — квадратик, тоже завернутый в пластик. В левом углу моя фотография; на ней я похожа на помешанную, как на снимке, сделанном нынче утром.

— Ага, — задумчиво произнесла я, — похоже, это мои водительские права.

— Ладно, Вики, хватит ходить вокруг да около, — с яростью сказал Мэллори. — Ты знаешь эту девушку? Да или нет?

Я нехотя кивнула. Как и Бобби, я не очень люблю делиться информацией. Особенно если меня к этому принуждают.

— Ее зовут Сериз Рамсей.

— Как к ней попали твои водительские права?

— Она их стащила у меня вчера утром.

— Ты сообщила в полицию?

Я покачала головой. Бобби хлопнул ладонью по краю каталки так, что вокруг все задребезжало.

— Почему, черт побери?

Я наконец подняла на него глаза:

— Потому что думала… что это работа Элины.

Гнев его сразу угас. Он обернулся к Фери и Мак-Гоннигалу:

— Подождите меня в машине, ребята!

Они вышли, а он снова повернулся ко мне.

— Ладно, Вики, — в голосе его появились отеческие нотки, — расскажи все, с начала до конца, не только то, что, как ты полагаешь, я и сам могу узнать. Тони сказал бы то же самое, верно?

Да, это правда. Только я уже слишком стара, чтобы делать то, что велит мне отец. С другой стороны, кого я защищаю? Почему бы не рассказать ему то немногое, что мне известно о Сериз? Конечно, не в окружении трупов.

Служитель проводил нас в крошечную комнатенку, где обычно медики перекусывают между вскрытиями. Там я рассказала Бобби все о Сериз, включая Кэттерин и Церлину.

— Если нужно, я могу подписать все бумаги. У ее матери больное сердце, вряд ли стоит ее беспокоить.

Бобби кивнул.

— Хорошо. А теперь выкладывай, что ты делала на Одиннадцатой улице, почему так занервничал Роланд Монтгомери?

Он проделал это очень искусно — небрежно и почти незаметно сменил тему. Но меня-то не проведешь.

— Я и сама не могу понять, — серьезно ответила я. — А что?

— Он сегодня весь кипел от гнева, явился ко мне и потребовал, чтобы тебя забрали, если ты еще раз появишься вблизи «Копьев Индианы».

Бобби говорил нарочито нейтральным тоном, он не осуждал и не принуждал, просто сообщал информацию, давал понять, что не сможет меня защитить от таких влиятельных людей. И в то же время намекал, что, подскажи я ему, в чем тут дело, почему «Копья Индианы» стали такой горячей темой сразу после пожара, тогда… К сожалению, — я ничем не могла ему помочь. Но он этого не понял. И опять разозлился. Ему почему-то казалось, что я все делаю из упрямства, только бы ему насолить. Он называл это синдромом бунтующего подростка и ждал, когда я это перерасту, как переросли шестеро его детей.

В два ночи, после сумасшедшей и безмолвной гонки по пустынным улицам, Фери доставил меня домой. Я не делала попыток к примирению ведь я же не виновата, что он увидел меня с Робином. И вообще, я не Дездемона, и все это больше похоже на фарс, чем на трагедию.

Я вошла в подъезд и подождала за дверью, пока он уедет. Мой «шеви» стоял напротив, через улицу. Я села за руль, развернулась и поехала пустыми улицами по направлению к Нейви-Пиер.

Строительный комплекс Рапелек — это, я вам скажу, настоящий монстр. Он, конечно, расположен не на самой Нейви-Пиер: здесь пока строительство не разрешено — члены городского управления никак не могут решить, как поделить этот лакомый кусок. Фактически участок находится на Лейк-Шор-Драйв и лишь обращен к улице Нейви-Пиер с ее складами-развалюхами и служебными помещениями. Теперь вдруг она неожиданно превратилась в предмет вожделений для строителей и будущих домовладельцев.

«Мой» участок занимал огромную площадь между рекой и улицей Иллинойс. Финансирование началось в прошлом мае, и деньги потекли рекой. Жилые башни уже достигли двадцатого этажа, а вот офисно-торговый комплекс продвигался значительно медленнее. На картинках в газетах он выглядел, как гигантская студенческая аудитория; сейчас готов был лишь нижний этаж.

В темноте комплекс напоминал гигантский скелет. Наверху, над верхними этажами, горели голые лампочки. Я слегка вздрогнула. Вообще-то я не боюсь высоты, но здесь… Пугала не столько высота, сколько открытое пространство. Даже стен по-настоящему еще не было. Даже на уровне первого этажа ощущался страх. Вместо окон черные дыры, за деревянными заграждениями — бездонная пустота… По телу побежали мурашки, я с трудом подавляла желание развернуться и отправиться к своему «шеви». И домой, домой! Спокойно, Вик, спокойно, шажок за шажком, аккуратно, след в след. Какая же ты дура, Вик, что не переоделась в джинсы и кроссовки. Ну кто ходит по стройке в таком туалете, скажи?

Сначала я обошла весь участок. Сторожа нигде не было. Попасть сюда можно было несколькими путями. Я выбрала наиболее освещенный и не очень заваленный строительным мусором. Каблуки звонко цокали в ночной тишине. Я добралась до третьего этажа, где кончались деревянные заграждения. Ладони вспотели, когда я ступила на цементное перекрытие, даже между пальцами ног бегали мурашки. Справа от меня было темно. В свете небольшой лампочки, падавшем слева, едва можно было разглядеть общую конструкцию здания. На этом уровне даже стен еще не было, а темные пятна на полу могли оказаться провалами или каким-нибудь оборудованием. Я с ужасом подумала о Сериз, которая пришла сюда одна умирать.

— Эй, кто-нибудь! — крикнула я, рупором приложив руки ко рту.

Ответа не последовало, только эхо отозвалось вдали. Пот стекал за воротник. Однако ночной ветерок быстро осушил кожу, и я начала дрожать.

Я медленно двигалась по какому-то проходу, возможно, будущему коридору. Увидела с правой стороны дверь и вошла. В комнате было темно, лишь слабый свет падал снаружи. Попробую найти выключатель. Кабель тут… Только бы не угодить под ток. Дрожащими руками дотронулась до кабеля, и комната осветилась.

У одной стены стояли два больших чертежных стола. У других — ящики с такими большими книгами, что они скорее напоминали образцы обоев. Я с трудом вытащила одну и раскрыла наугад. Синьки. Разобрать трудно, но скорее всего это часть двадцать третьего этажа. Похоже, весь том был посвящен двадцать третьему этажу. Я закрыла его и вернула на место. На одном из столов под двумя касками лежали рабочие журналы. Разобраться с ними было намного легче. В крайней левой стопке — перечни субподрядчиков, рядом — формы для почасовой оплаты на каждый день недели. Я лениво перелистывала журналы, на всякий случай следя, не появятся ли там знакомые имена. А вот и они, Вунш и Грассо. Главные подрядчики совместного предприятия по строительству комплекса. А вот тоже интересно — архитекторы Херлихе и Фрейн; и у них проставлено довольно много рабочих часов. Я не знала, что архитекторы после того, как начато строительство, продолжают работать. И еще кое-что привлекло мое внимание, вернее, вызвало вполне законное любопытство — компания «Фармуоркс». А эти что здесь делают? При чем тут сельское хозяйство? Между прочим, у них тут проставлено много-много часов, только на прошлой неделе больше пятисот.

Снаружи послышались тяжелые шаги. Сердце мое упало, я выронила бумаги.

— Эй, кто там? — выкрикнула я слабым, дрожащим голосом. И, разозлившись на себя за трусость, вышла в коридор.

Там стоял толстяк негр в рабочей одежде и каске. В одной руке он держал фонарь, другая лежала на кобуре.

— Кто вы такая, черт побери, и что вам здесь нужно? — заорал он.

— Мое имя Варшавски, я сыщик, пришла по поводу девушки, которую вы тут нашли.

— Полиция уже приезжала несколько часов назад. — Он снял руку с кобуры, но не спускал с меня глаз.

— Я только что из морга, мы там были вместе с лейтенантом Мэллори и сержантом Мак-Гоннигалом. Они забыли вас кое о чем спросить. И потом, раз уж я здесь, хотелось бы увидеть, где именно вы ее нашли.

Хорошо, что он потребовал у меня удостоверение, похоже, я совсем сбила его с толку всеми этими именами.

— Туда без каски нельзя, — сказал он.

— Так вот же она. — И я взяла со стола одну из касок.

Он смерил меня долгим взглядом и наконец решился.

— Пошли, только быстро, — проворчал он. — Зря время у людей отнимаете, не можете нормально работать. Ну как туда идти в этих ваших туфлях? Тоже мне полиция.

Держа в руке каску, я нерешительно последовала за ним в темноту.

Леон Гаррисон, мой провожатый, — мне, кстати, с трудом удалось вытянуть из него его имя, пока я ковыляла за ним в полной темноте, — служил здесь ночным охранником и, кроме того, был главой бригады охранников, работавших на комплексе Рапелек, от фирмы «Локстеп», которая специализировалась на охране строительных объектов. А раздражение его по отношению ко мне объяснялось отчасти уязвленной профессиональной гордостью. И не удивительно. Какая-то девчонка проникла незамеченной на охраняемый им объект, чтобы здесь умереть, а теперь еще и я. Когда же он узнал, что я тут пыталась кого-то найти и даже кричала пару раз, настроение его окончательно испортилось.

Он повез меня вниз на подъемнике, который ходил по внешней стороне здания, двигая рычаги с угрюмой старательностью. Когда мы вышли, он зажег фонарь и пошел впереди; я старалась держаться от него на расстоянии шага, чтобы вовремя заметить валявшиеся здесь доски, куски цемента, обрывки проволоки и не споткнуться. Я не могла отделаться от ощущения, что разочаровала его.

Вдруг он резко остановился у глубокого отверстия квадратной формы.

— Вы хоть чуть-чуть разбираетесь в строительном деле? — резко спросил он.

— Нет, — ответила я.

Это, похоже, несколько улучшило его настроение. Он принялся объяснять, что лифты обычно ставят в последнюю очередь, уже после того, как готовы шахты и установлен мотор, на самом верху здания. Внизу для кабины лифта прорывают достаточно глубокую шахту на тот случай, если вдруг порвется кабель, ну, или еще что-то произойдет. В этом самом здании, продолжал он, четыре комплекта лифтов, по восемь кабин в каждом.

Ведя меня к шахте, где была обнаружена Сериз, Гаррисон по дороге заглядывал во все остальные, желая, видимо, убедиться, что там никого нет. Дойдя до злополучной шахты, он зажег фонарь и показал мне платформу, которая держала кран на высоте двадцатого этажа, как раз в месте для лифта. Стоя между глубокой шахтой и качающейся высоко наверху платформой, я почувствовала головокружение и легкую тошноту. Отступила назад и краем глаза успела заметить усмешку на лице Гаррисона.

— А как получилось, что вы вообще сюда заглянули? — спросила я еще и для того, чтобы он не заметил моего состояния.

— На прошлой неделе у нас тут вспыхнул пожар, и все из-за этих молодцов, швыряют в ямы всякий мусор, а потом кто-то бросил окурок — и пошло гореть. Вот я и решил проверить, что тут и как.

Я попросила его еще раз осветить шахту. Как глубоко… По стенам колодца набиты скобы, видимо, для того, чтобы спускаться и выбираться обратно наверх, но влезть по ним нелегко. Нет, Сериз не могла спуститься сюда самостоятельно. Да и для чего? Чтобы именно здесь, без помех, уколоться?

— А как часто вы их осматриваете?

— Обычно один раз за ночь. А ее нашел сразу в начале смены. С тех пор, как случился пожар, я первым делом заглядываю в шахты.

— И что… вы увидели ее и сразу позвонили в полицию, 911?

Он почесал в затылке.

— Вообще-то… сначала я вызвал Огаста Крея. Он у нас отвечает за эту площадку в ночное время. Он сразу пришел, посмотрел и велел мне звонить в полицию. А сам позвонил подрядчикам.

— Вуншу и Грассо?

— Спросите лучше у него. На этом проекте целая куча подрядчиков, и именно им велено сообщать в первую очередь, если происходит ЧП. Ну а труп на участке — это уж точно ЧП.

Мне показалось, что он снова ухмыльнулся, хотя точно не скажешь — темно. Интересно, где был этот самый Огаст Крей, когда я кричала и звала на третьем этаже? Во всяком случае, именно он звонил кому-то в «Вунш и Грассо», может быть, самому Эрни. А уж Эрни потом наверняка позвонил своему другу Фери и приказал, чтобы все было чисто — никакой огласки, никаких судебных разбирательств. Ясно как день. Непонятно только, кто и зачем вмешал сюда Бобби Мэллори. Разве что ребята задействовали Бутса, вернее его людей. Но опять же — зачем, если они хотят избежать огласки? Из Гаррисона мне больше ничего не удалось вытянуть — он понятия не имел, кому мог звонить Крей и почему приезжал сам шеф отдела тяжких преступлений.

— Ну что, на этот раз вы все посмотрели? — довольно резко спросил он. — Я не хочу, чтобы опять появился кто-то из полиции, говоря, что забыл выяснить какой-то дерьмовый вопрос. У меня полно работы.

— Да, пока, пожалуй, все, — ответила я. — Думаю, что в ближайшие двенадцать часов можете не опасаться набегов полиции.

— Хорошо бы. — Он погасил фонарь и снова зашагал к подъемнику. — Надо бы сказать Крею, что вы тут были. Крей хочет знать все, что происходит на участке. — Он еще раз взглянул и добавил: — А для сотрудника полиции вы довольно странно одеты.

— Вы хотите сказать, что мой наряд не годится для строительного участка, — поправила я его. — Даже у детективов, знаете ли, есть личная жизнь. И смерть Сериз Рамсей как раз вторглась в нее. — Перед моими глазами снова возникла картина — я обнимаюсь с Робином, а в это время Бобби освещает нас фарами. Я с трудом подавила смех.

Мы вернулись на третий этаж. Огаст Крей оказался там — высокий плотный мужчина под шестьдесят. Он с подозрением смотрел на меня, пока Гаррисон докладывал, кто я и зачем здесь.

— Вы ведь тоже не слышали, как она кричала? — спросил Гаррисон.

— Я был в уборной, — ответил Крей. — Ну, вы все выяснили? В следующий раз, прежде чем ехать, звоните.

— Обязательно, — лучезарно улыбнулась я. — А кстати, кому вы звонили, Рону или Эрни? Ну, чтобы сообщить о мертвой девушке?

— А что, это так важно для вас? — Он нахмурился.

— Да, и не только это. Еще мне интересно, почему сюда приезжал сам шеф… из-за какой-то наркоманки.

— А вот об этом вы своего босса и спросите. — В его голосе слышалась настороженность.

— Лейтенанта Мэллори? Уже — не отвечает. Кстати, он не мой босс.

— Минуточку, — поднялся Крей, — можно ваше удостоверение?

Я вытащила из бумажника удостоверение частного детектива и протянула ему.

— Как, — вы вовсе не из полиции? Черт, а мы тут с вами… да я мог бы вас арестовать!

— Пожалуйста, — я опять мило улыбнулась, — могу дать вам домашний телефон лейтенанта Мэллори и прикажите меня арестовать. Кстати, я вовсе не говорила, что я из полиции. Сказала, что я сыщик, а удостоверения у меня никто не потребовал. И Рона, и Эрни я тоже знаю и сама могу у них спросить, кому вы звонили.

— Вот и спрашивайте на здоровье. А теперь убирайтесь из моего здания. Быстро. Пока кто-нибудь не уронил стальной лист на вашу хитрую маленькую головку.

Он смотрел на меня с яростью и тяжело дышал. Пожалуй, действительно, самое время слинять, хотя я не понимала причин такого гнева.

Уже в машине я почувствовала полное изнеможение, ноги горели. Я скинула туфли и нажала на акселератор. Холодный металл приятно остужал горевшие подошвы.

Войдя в подъезд, я с трудом подавила желание позвонить в квартиру Винни и разбудить его. И остановили меня совсем не благородные побуждения — ужасно хотелось спать, а если я его разбужу, он в отместку не даст мне спать весь остаток ночи. Пеппи заскулила за дверью мистера Контрераса. Надо скорее уйти, пока она своим лаем не разбудила хозяина.

Едва войдя в квартиру, я стала срывать с себя одежду. И когда добралась до спальни, была совсем голая. Свалилась на постель и тут же уснула.

Всю ночь Элина и Сериз гнались за мной через бесконечную колоннаду. Я было спаслась, но тут передо мной разверзлась глубокая шахта. Я отшатнулась — оттуда на меня уставилась Сериз; обнаженная, с перепутанными косичками, она протягивала ко мне руки и умоляла спасти ее. А потом раздался усиленный эхом голос Вельмы Райтер: «Не суйся в чужие дела, Вик, ты и так у всех в печенках сидишь».

В десять часов утра меня разбудил телефонный звонок. Я проснулась с чугунной головой, с трудом нашарила трубку и, не открывая глаз, просипела что-то вроде «Слушаю».

— Могу я поговорить с Викторией Варшавски? — Это был голос профессиональной секретарши. Мне удалось выдавить, что это я.

И пока она соединяла меня с боссом, я изо всех сил пыталась натянуть на себя свитер, чтобы клиент не увидел меня голой.

— Вик? Говорит Эрни Вунш. Надеюсь, я тебя не очень побеспокоил. Девочке показалось, что она тебя разбудила…

Раньше, когда он еще только встречался с Ле Анн, он называл ее своей девочкой. Теперь она стала его женой, а секретарша — девочкой. Все это было слишком сложно для меня, особенно сейчас, поэтому я лишь хмыкнула в ответ.

— Мне только что сообщили, что ночью ты была на участке Рапелек.

Я снова хмыкнула.

— В чем проблема, Вик? Может, я помогу? Мне, знаешь ли, не нравится, что ты ходишь по участку за моей спиной.

— Подожди минутку, Эрни, я сейчас, — пробормотала я, положила трубку и пошла в ванную. Я не очень торопилась и на обратном пути зашла еще на кухню выпить воды. К тому времени, когда я снова взяла трубку, Эрни был зол как собака, зато в голове у меня чуть-чуть прояснилось.

— Извини, Эрни, ты позвонил не очень кстати. Тебе, вероятно, известно, что на участке нашли труп девушки.

— Да, слышал, какая-то черная наркоманка. Тебе-то что до нее?

— Это была моя протеже, Эрни. Я пообещала ее матери присмотреть за ней и вот — с треском провалилась. — Перед моими глазами в этот момент действительно предстало искаженное горем лицо Церлины. Легче мне от этого не стало.

— Ну и?..

— Ну и когда я услышала, что ее нашли на участке Рапелек, решила пойти посмотреть — может, удастся узнать, почему она туда забрела.

— Знаешь что, Вик, в следующий раз, когда тебе захочется поговорить с моими людьми, созвонись сначала со мной. Крей был просто взбешен, требовал, чтобы тебя арестовали. Знаешь, если бы не Мики, я бы так и сделал. И зачем, скажи на милость, ты представилась сотрудником полиции? Если уж тебе так хочется поиграть в сыщика, делай это где-нибудь в другом месте.

— Угу… А пока я играю в сыщика, может, ты скажешь мне, Эрни, почему тебе понадобилось вызывать на это происшествие полицейских начальников? Ведь могли приехать рядовые полицейские, зарегистрировали бы смерть черной бродяжки, и я об этом вообще не услышала бы.

Похоже, я уже знала ответ, еще не докончив вопроса. Эрни позвонил своему дружку Фери, а тот поднял на ноги Мэллори. Нет, не годится. Наоборот, Фери должен был бы держать Бобби подальше от этого дела, им не нужна огласка. Может быть, они просто не смогли скрыть это от Бобби? Нет, опять не то. Мэллори просто кипел — так ему не хотелось вмешиваться в это дело, но кто-то ему приказал.

— Вот что, Вик, — с трудом произнес Эрни, пока я проворачивала все это в голове, — научись-ка ты не совать нос в чужие дела. И тогда всем будешь нравиться куда больше.

Нет, это уже начинало действовать мне на нервы.

— Знаешь что, Эрни, пугай-ка ты тех, кто тебя боится. На меня ты впечатления не произвел.

Он повесил трубку, а мне послышалась еще одна фраза: «И что только Мики в ней нашел?» Я со своей стороны не понимала, чем он мог привлечь такую очаровательную девушку, как Ле Анн. Просто интересно, как она реагирует на подобные выпады.

Я потащилась на кухню варить кофе. После Ночной эскапады ноги опухли и горели огнем. Интересно все же, отчего Эрни так злится? Оттого лишь, что его участок оказался под угрозой постороннего вторжения? Или все-таки дело в смерти Сериз? Нет, я ничего не могла понять. Да и присутствие Бобби на расследовании — еще одна загадка. Голова была как ватная, и я с трудом соображала.

Лишь огромным усилием воли я подавила искушение взять чашку с кофе в ванну и пролежать полдня в горячей воде. Для ватной головы, я знала, нет лучшего лекарства, чем спортивные упражнения, например бег с Пеппи, которая тоже давно в этом нуждалась — успокоительные прогулки с мистером Контрерасом никак не способствуют укреплению собачьего здоровья.

Я поплелась в гостиную и сделала несколько обычных упражнений. Времени на это ушло больше, чем всегда, и бодрости не прибавило. Но я все-таки надела спортивный костюм и потопала вниз.

Пеппи услышала меня издалека. Удивительно, как быстро она переходит от сонного состояния к необыкновенной подвижности. Стоило ей увидеть мой спортивный костюм, как она буквально обезумела от счастья, стремительно пронеслась вниз, потом снова подлетела ко мне. Мистер Контрерас подошел к задней двери.

— Вот, вывожу ее собачье высочество на прогулку, — бодро произнесла я.

Он хмуро кивнул и снова удалился на кухню. Все еще обижается… Я закусила губу и вышла. По переулку, ведущему к Белмонт, я двигалась медленной трусцой, подзывая к себе Пеппи на перекрестках. Лишь у самой пристани перешла на нормальный бег и пробежала около мили, но на обратном пути снова сбавила темп.

Пеппи я подобрала в обычном месте, у самой лагуны. Она забавлялась с утиной семьей и делала вид, что не слышит меня, — своеобразный отклик на мое поведение в последние дни. Потом наконец подбежала, высунув язык и, честное слово, улыбалась хитроватой улыбкой.

Голова моя чуть-чуть прояснилась. Я даже помирилась с мистером Контрерасом. Стукнула в кухонную дверь, рассказала, что до четырех часов ночи занималась расследованием одного трудного случая, и спросила, не найдется ли у него для меня чашечки кофе. Это было настоящей жертвой с моей стороны — в другое время ни за что не стала бы пить перекипяченную бурду, которую он готовит.

— Ну зачем ты позволила этой принцессе лезть в воду? — воскликнул он. — Холодно уже, да и не чистили эту лагуну с 1850-го.

Так и знала: прежде чем простить, он непременно поругает меня. Я с трудом изобразила на лице улыбку.

— Знаю, знаю. Я ее звала, но вы же понимаете: если принцессе чего-нибудь очень захочется, она никого не послушает.

Он буквально просверлил меня взглядом.

— Сдается мне, некоторые из моих знакомых дам ведут себя точно так же. Им необходимо время, чтобы опомниться и снова начать слушать старших.

— Точно, — сказала я. — Уж это точно. Ну, так как насчет кофе?

Мистер Контрерас получил истинное удовольствие от моего рассказа о событиях прошедшей ночи. Оказывается, он слышал, как Бобби налетел на меня и на Робина, но, по его выражению, «не желал вмешиваться в мои дела» и потому не выпустил Пеппи. На самом же деле старик просто дулся и выдерживал характер. Поскольку обычно мои похождения приводят его буквально в экстаз. Вот и сейчас, когда я дошла до посещения морга и потом до путешествия на Рапелек, я просто физически почувствовала его ревность.

— Ну что же ты мне вовремя не сказала, куколка! Я поехал бы с тобой. Уж я-то знаю, как с ними разговаривать. Пусть только попробовали бы тебе угрожать. Я бы им показал!

— Могу себе представить, — пробормотала я. На самом деле он говорил чистую правду, так уже бывало: пару раз он мчался ко мне на помощь с обломком трубы в руках. У меня до сих пор кошмары по этому поводу. — Ну, спасибо за кофе. Мне пора. Надо кое с кем встретиться.

Да, пора кое с кем встретиться, мрачно думала я, поднимаясь к себе. Пора, пора прижать тетушку к ногтю и выудить из нее хотя бы часть правды. Я быстро приняла душ, влезла в джинсы, розовую блузу завязала узлом на поясе и направилась к двери. В это время зазвонил телефон. Робин. Ой, я совсем забыла ему позвонить. Но он, кажется, не обиделся.

— Ну, как вчера, все в порядке?

— Смотря, что ты имеешь в виду, — ответила я. — Меня повезли в морг опознать труп девушки, обнаруженный на строительном участке.

— Ну и как, опознала? — спросил он сочувственно.

— Да… Она, видишь ли, полунищая, негритянка и наркоманка вдобавок, так что счастливого конца здесь быть не могло. И все равно, в определенном смысле это шок.

— В сложившейся ситуации они могли бы обойтись с тобой помягче.

— В сложившейся ситуации они просто надеялись любыми средствами вытянуть из меня правду.

— Вик, — начал он нерешительно, — очень не хочется быть занудой, особенно сейчас… у тебя была такая ночь, но скажи, ты подумала над нашим предложением? Берешься за расследование «Копьев Индианы»? Нам надо что-то делать.

Я почувствовала, как потеплело на душе. Есть же люди, которые считают меня компетентным специалистом, а не просто надоедливой дурой, которая всюду сует свой нос. Вообще-то вчера ночью я уже решила, что буду расследовать это дело, но все равно приятно. Вот ведь кто-то — мужчина, между прочим! — полагает, что я должна делать именно эту работу, а не сидеть дома и играть в куклы.

— Единственная проблема — я абсолютный профан в том, что касается пожаров и возгораний. И боюсь, что уже не успею набраться необходимых технических знаний.

— А нам и не нужно, чтобы ты занималась техническими или инженерными исследованиями, для этого у нас есть лаборатория. От тебя потребуется проверка финансового состояния владельца, и, кроме того, надо бы выяснить, у кого могли быть мотивы для поджога. А в этом, как я слышал, тебе равных нет.

Теперь у меня потеплело не только в груди, но даже щеки запылали от удовольствия. Я записала имя владельца гостиницы — Сол Селигман — и его адрес. Ему уже за семьдесят, сообщил Робин, и он наполовину удалился от дел, в офис на Ирвинг-парк-роуд заходит лишь где-то после полудня. Я добросовестно записала номера телефонов — домашний и служебный.

— Вик, — спросил Робин после краткого молчания, — может, попробуем еще раз пообедать вместе? Только уж на этот раз поближе к моему дому, чтобы никаких полицейских машин.

Я рассмеялась.

— Хорошо, давай в пятницу. Я еще не совсем пришла в себя, да и дел накопилось куча.

— Прекрасно. Я позвоню в пятницу утром, и мы решим, куда пойти. И спасибо, что согласилась поработать для нас.

— Да-да, — сказала я и повесила трубку.

Часы показывали начало первого. Если привычки у Элины не изменились, сейчас она только встает. Я села в машину и помчалась на бешеной скорости — четыре мили за десять минут, со скрежетом затормозила у «Копьев Виндзора». У входа, спиной к проходу, сидела пожилая пара и яростно выясняла, кто из них виноват в том, что Биффи исчез. Я задержалась ровно настолько, чтобы узнать, что Биффи — это кот. На меня они даже не взглянули.

Никто не обратил на меня внимания и в вестибюле. Старшая консьержка, а вместе с ней пятеро или шестеро постояльцев, сидели, вперившись в телевизор, на экране которого разворачивалась душераздирающая сцена, и мне удалось проскользнуть к лестнице незамеченной. Дальше я помчалась через две ступеньки, а потом неслышной трусцой по коридору к двери Элины. Дверь была закрыта. Я подергала ручку — заперто; негромко постучала — никакого ответа. Тогда я постучала сильнее, но голоса не подала — если она меня узнает, то еще двадцать четыре часа будет изображать из себя спящего опоссума.

Наконец она закричала хриплым со сна голосом:

— Убирайся ты, безмозглая сучка, я тоже имею право выспаться.

Я продолжала стучать до тех пор, пока она не открыла. Увидев меня, она сделала попытку сразу же захлопнуть дверь, но ничего не вышло — я успела пройти в комнату.

— Извини, дорогая тетушка, что потревожила, — сказала я с нежнейшей улыбкой. — Но, по-моему, ты рискуешь назвать безмозглой сучкой старшую консьержку. Это, знаешь ли…

— Виктория, радость моя, что ты здесь делаешь?

— Пришла повидаться с любимой тетушкой. У меня плохие новости, это касается Сериз.

Она смотрела на меня непонимающе, почти с невинным видом. Фиолетовая ночная сорочка все еще была нестирана, от нее исходил удушающий запах пота, смешанный с кислым перегаром. Я подошла к окну и попыталась открыть его — тщетно, слишком уж старательная рука поработала над ним. Я присела на кровать. Пружины изношенного матраса жалобно скрипнули, и одна из них вонзилась мне в ягодицу.

— Сериз? — недоуменно раскрыла глаза Элина. — А что с ней, моя радость?

— Она мертва, — торжественно заявила я. — Полиция вызвала меня сегодня ночью, чтобы опознать тело.

— Мертва? — повторила она громким шепотом. Лицо ее менялось на глазах, от безразличного до оскорбленного — мне показалось, она не знала, что именно нужно изобразить; где-то в промежутке я уловила и мимолетное выражение хитрецы. В конце концов по ее венозным щекам скатилось несколько слезинок. — Виктория, это нехорошо — врываться к людям с такой новостью. Я надеюсь, ты еще не успела обрушить это печальное известие на Церлину? Габриеле было бы за тебя стыдно. Правда, стыдно. А я-то думала, ты приглядываешь за бедной малышкой. Почему ты позволила Сериз сбежать и погибнуть, скажи на милость? — Было видно, что она изо всех сил старается изобразить гнев праведный.

— А она меня не спросилась. Когда я вернулась за ней в клинику, она уже исчезла. Я позвонила копам и попросила поискать ее, но город велик, и работы у них полно. Так вот она и умерла на дне шахты лифта на строительном участке от передозировки наркотика.

Элина поджала губы и покачала головой.

— Это ужасно, детка, просто ужасно! Не выношу, когда на меня обрушиваются такие новости. А теперь уйди, я должна надо всем подумать. И как я скажу об этом Церлине? Спасибо, детка, что потрудилась поставить меня в известность, а теперь иди. Мне нужно побыть одной.

Я стояла и смотрела на нее, держа на лице ту же ласковую улыбку.

— Я сейчас уйду, Элина. Но сначала ты скажешь мне, что вы с Сериз задумали? Какой трюк?

Она выпрямилась и взглянула на меня с видом оскорбленного достоинства.

— Какой еще трюк, детка? О чем ты говоришь?

— А такой, чтобы вытянуть деньги. Ведь вы вместе это придумали, правда?

— Виктория! Бедная девочка еще остыть не успела, а ты уже порочишь ее память. Что бы сказала на это Габриела! — Она нервно запахнула ночную рубашку.

Нет, вы только подумайте, она еще упоминает на каждом шагу мою мать!

— Она бы сказала: «Элина, надо говорить правду. Это трудно, но зато потом хорошо себя чувствуешь». — Габриела верила в очистительную силу признания.

— Как бы там ни было… я не знаю, о чем ты говоришь.

Я покачала головой.

— Нехорошо, Элина. Вы с Сериз явились ко мне тогда ночью с этой историей о пропавшем ребенке. Потом вы обе испарились, должно быть, застеснялись. Если бы вы беспокоились о девочке, уж нашли бы способ со мной связаться.

— Должно быть, у Сериз не было твоего номера телефона. А может, она забыла твое имя.

— Это меня не удивляет. Но от нее только и требовалось — дождаться меня в клинике доктора Хершель, и вот она я — преданная, честная, настойчивая, или как там гласит скаутский девиз? Но у вас было на уме что-то свое. Иначе почему бы ты так упорно отказывалась назвать мне фамилию Церлины?

— Просто не хотела, чтобы ты беспокоила ее.

— Ага, точно… А в прошлую среду ты шантажировала ее: сказала, что нельзя держать ребенка в «Копьях Индианы». Хотела заработать на бутылку, да? Гнусно, тетушка, но эта твоя гнусность спасла девочке жизнь. В воскресенье, когда вы ко мне заявились, ты знала, что Церлина отослала девочку. Я хочу знать, черт побери, что вы задумали и зачем втянули меня в это дело?

Я так распалилась от собственных слов, что даже вскочила на ноги.

Глаза тетки наполнились слезами.

— Оставь меня, Виктория Ифигения. Выйди отсюда! Мне жаль, что я пришла к тебе после того пожара. Ты чертова зазнайка, не уважающая старших. Можешь считать своей собственностью весь Чикаго, но это моя комната, и, если ты не уйдешь, я позову полицию.

Я оглядела комнату, и мой гнев уступил место чувству безнадежности и стыда. Господи, ну как она вызовет полицию, ведь у нее даже телефона нет! Единственное, что у нее есть, — полиэтиленовый пакет и провонявшая ночная сорочка. Я сморгнула слезу, повернулась и вышла. За моей спиной в двери повернулся ключ.

У выхода та парочка уже не ругалась из-за кота, а мирилась за бутылочкой «риппла». Я медленно пошла к машине, села и сгорбилась за рулем. На душе было так тяжко, что и двигаться не хотелось.

Больше всего на свете мне хотелось очутиться сейчас в каком-нибудь отдаленном уголке земного шара, где человеческие невзгоды предстают не в таком обнаженном виде. Можно, конечно, — из-за недостатка средств — закрыться в своей квартире и на месяц залечь в постель. Но ссуда за квартиру еще не выплачена, значит, счета будут приходить и возвращаться в банк неоплаченными, и очень скоро я тоже окажусь перед лицом неприкрытой бедности и засяду за бутылочкой «риппла», чтобы выбросить все из головы. Я нажала на акселератор и поехала на север, туда, где помещалась контора Сола Селигмана.

Она оказалась в небольшом доме-развалюхе, где находился еще и магазин. Окна первого этажа были заколочены. Полустершаяся вывеска на фронтоне гласила: «Управление имуществом Селигмана». Доски и грязные окна мешали заглянуть внутрь, но мне показалось, что в доме горит свет.

Тяжелая дверь подалась с большим трудом. Потом оказалось, что она зацепилась за кусок отодранного линолеума. Я попыталась было вернуть линолеум на место, но как только я отставляла ногу, линолеум занимал прежнее положение. Я отказалась от тщетной попытки навести порядок и направилась к высокой перегородке, отделяющей Сола Селигмана от остального мира. Если он и купался в золоте, то сюда он его, совершенно очевидно, не вкладывал.

В задней части помещения стояло пять столов, но лишь один из них был обитаем. За ним сидела крашеная блондинка лет шестидесяти, с тщательно завитыми волосами и читала книжку, явно взятую в библиотеке. Коротеньким, украшенным перстнем пальцем она водила вдоль страницы, беззвучно шевеля губами. Она не могла не слышать, как я боролась с линолеумом, но глаз не подняла. Может быть, книгу сдавать сегодня, подумала я, а у нее еще и половина не прочитана.

— Могу вам сказать, чем там кончается, — проговорила я.

Женщина неохотно подняла глаза от книги.

— Вы что-то хотели, милочка?

— Мне нужен мистер Селигман, — сказала я самым своим профессиональным тоном.

— Его нет, дорогуша.

— А когда он появится?

— Он теперь бывает здесь нерегулярно, удалился от дел.

Я тронула задвижку на тех вратах, которые, по моим предположениям, вели к Селигману.

— Может быть, тогда вы мне поможете? Вы здесь управляющая?

Она немного привстала.

— Милочка, вам не положено сюда входить! Это частное помещение. Посетителей мы принимаем снаружи.

Я вошла в частное помещение и закрыла за собой дверь. Она последовала за мной.

— По заданию страховой компании «Аякс» я расследую пожар в одной из гостиниц, принадлежащих мистеру Селигману. «Копья Индианы».

— Вот как! — сказала она, вертя обручальное кольцо, глубоко врезавшееся в пухлый палец. — А что, есть какие-то проблемы?

— Поджог — это всегда проблема. Компания не собирается выплачивать страховку, пока не убедится, что мистер Селигман к этому непричастен.

Она резко выпрямилась; глаза за стеклами очков так и метали молнии.

— И что это вы говорите? Надо же предположить такое! Да мистер Селигман никогда… У вас что, есть доказательства?

Я покачала головой.

— Я не обвиняю его в поджоге. Просто хочу увериться, что он этого не делал.

— Так вот, я вам говорю, он этого не делал.

— Прекрасно, значит, расследование пройдет легко и быстро. Сколько у него отелей кроме «Копьев Индианы»?

— Послушайте, мистер Селигман — милейший и честнейший человек. Ну да, он еврей, а я католичка. Что вы думаете, он хоть раз об этом обмолвился? После смерти мужа я осталась с двумя дочерьми на руках. Кто, скажите, платил за их обучение? А какие подарки он им делал на Рождество! Да и мне тоже. Я всегда говорила, что, если он хочет сохранить свой брак с Фанни, лучше ей этих подарков не показывать. А три года назад она умерла. Он после этого так и не пришел в себя. Потерял интерес ко всяким делам. Но если вы думаете, что он мог поджечь собственный отель, то вы просто не в себе.

К конце этого монолога она вся побагровела и тяжело дышала. Только совершенно бессердечный изверг мог продолжать этот допрос.

— Так… — задумчиво проговорила я. — Плата за жилье поступает к вам, миссис…

— Доннели, — бросила она. — Нет, ее собирают менеджеры отелей. Послушайте, покажите-ка мне сначала какое-нибудь удостоверение.

Я достала из бумажника удостоверение и протянула ей вместе с визитной карточкой, на которой значилось: «В. И. Варшавски. Финансовые расследования». Она внимательно осмотрела документы, сравнила фотографию с оригиналом — почему-то мое лицо на фотографии имеет оттенок сваренного рака, что приводит людей в недоумение.

— Здесь не указано, что вы из страховой компании, — сказала она наконец, и это был выстрел прямо в цель.

— Вы можете туда позвонить. Спросите Робина Бессинджера из отдела поджогов, он подтвердит.

Надо будет зайти к ним завтра, подумала я, взять копию контракта и официальное письмо.

Она в раздумье посмотрела на телефон в углу, но потом, видно, решила, что не стоит.

— Хорошо, — сказала она. — Спрашивайте, что хотите, но никакой связи между пожаром и мистером Селигманом вы не найдете.

— Какую должность вы занимаете в компании, миссис Доннели?

— Управляющая этим офисом. — Ее лицо явило готовность отразить любые нападки на босса.

— Чем конкретно вы занимаетесь?

— Люди звонят, например, с жалобами. Тогда я посылаю кого-нибудь из строительного надзора или управляющего недвижимостью для проверки. Если здание нуждается в ремонте, я это оформляю. Ну и всякое такое. Вот сыщики приходят с расспросами, я с ними беседую.

Смотрите-ка, у нее, оказывается, и чувство юмора есть. Я с готовностью улыбнулась.

— Сколько всего гостиниц в собственности у мистера Селигмана?

Она стала загибать пальцы: одна в Эшленде, одна на Сорок седьмой, ну и так далее, пока не дошла до «Копьев Индианы» — всего получилось семь. Я на всякий случай записала адреса; может, потом проедусь взглянуть на них; судя по адресам, ни одна из них не процветает. Я продолжала задавать вопросы, она добросовестно отвечала.

Нет, плату за жилье они не снижали. Да, раньше здесь, в офисе, было намного больше служащих, это еще когда мистер Селигман был молод; он тогда постоянно занимался куплей-продажей, и людей требовалось больше. Теперь их осталось всего двое — Селигман и она. Они всю жизнь работали вместе, более дружной команды вам не найти. И более добросердечного человека — тоже.

— Очень хорошо. — Я встала и потерла то место, где металл впился в ягодицу. — Кстати, в каком вы банке? Я имею в виду не вас, конечно, а компанию «Имущество Селигмана».

Выражение крайней усталости вернулось на ее лицо.

— Национальный банк «Эджуотер», — сказала она.

Когда я уже открывала дверь, меня вдруг осенило:

— А кто наследует его дело? У него есть дети?

Лицо ее выразило крайнюю степень негодования.

— Понятия не имею! Мне бы никогда не пришло в голову совать нос в чьи-то личные дела! И не беспокойте его — он еще не оправился после смерти Фанни.

Дверь за моей спиной со стуком закрылась. Скажите, пожалуйста, ей и в голову бы не пришло. Как же, как же. Сама наверняка все эти двадцать лет была в курсе всех дел его и даже мыслей. А уж теперь-то, после смерти жены, тем более. Борясь с линолеумом, я без всякой видимой связи вспомнила про ее собственных детей, которым Селигман щедро выделял деньги на образование.

Прежде чем сесть за руль, я нашла телефонную будку и позвонила Робину. Он, как всегда, был на совещании, но секретарша пообещала, что к завтрашнему утру официальное письмо для меня будет готово.

День клонился к вечеру, а я сегодня еще ни разу нормально не поела, если не считать гренок да жуткий кофе у мистера Контрераса. Нет, на голодный желудок трудно думается. Я зашла в близлежащий польский ресторанчик, взяла большую чашку густого овощного супа и тарелку с ломтями ржаного хлеба их собственного приготовления. Это оказалось так вкусно, что я, перед тем как отправиться на розыски мистера Селигмана, разохотившись, взяла еще пирог с малиной и пережаренный кофе.

Поехала к мистеру Селигману на улицу Эстэс. Это тихая улица в предместье Роджерс-парк. Селигман занимал там не очень большой и не очень привлекательный кирпичный дом с довольно запущенным двориком, к которому никто в течение этого жаркого лета и пальца не приложил. Все поросло сорняками, дорожка к дому совсем разбита. И как он тут ходит, в его-то годы, особенно зимой?

Ступени крыльца оказались не в лучшем состоянии, я едва не вывихнула ногу — угодила в глубокую выбоину. Перед дверью лежал протертый половик, на лоснящейся поверхности которого я даже поскользнулась. Позвонила — никакого ответа. Лишь монотонное звучание звонка за тяжелой дверью. Я подождала немного и позвонила еще раз. Ничего. Может быть, перепутала адрес? И когда я уже собралась уходить, послышался скрип засовов и задвижек. Это был длительный, трудный процесс. Когда последний замок сдался, дверь медленно открылась. На пороге, щурясь от яркого света, стоял пожилой человек, вероятно, в возрасте мистера Контрераса. Но если отличительной чертой мистера Контрераса были живость и любопытство, то этот человек, по-видимому, утратил всякий интерес к жизни. Лицо его, казалось, все состояло из одних морщин и складок. На нем был старый бежевый свитер с высоким воротом, а поверх него — совсем ветхая шерстяная кофта, один край которой он запихнул в пижамные брюки. Нет, он совсем не выглядел крестным отцом или мозговым центром банды поджигателей.

— Да, чем могу служить? — проговорил он слабым хриплым голосом.

Я с усилием улыбнулась и объяснила, по какому я делу.

— А, так вы, барышня, из полиции?

— Нет, я частный детектив. Сейчас вот работаю по заказу вашей страховой компании.

— Страховой компании, вы сказали? У меня страховка вся уже выплачена. А вообще-то вы лучше проверьте у Риты.

Он с удивлением покачал головой, и я заметила в ухе слуховой аппарат. Я напрягла голосовые связки и заговорила громче:

— Я знаю, что ваша страховка выплачена. Компания «Аякс» наняла меня расследовать пожар… Выяснить, кто поджег вашу гостиницу.

— А, выяснить, кто поджег гостиницу? — Он несколько раз кивнул. — Но я понятия не имею, кто ее поджег. Для меня это было настоящее потрясение. Я ждал, что полицейские приедут поговорить со мной, ну из отдела поджогов, но в наши дни мы напрасно платим налоги. Пусть все сгорит дотла, никто и не пошевелится, не подумает искать этих самых поджигателей.

— Полностью с вами согласна, — вставила я. — Вот поэтому компания «Аякс» и наняла меня для расследования. Может быть, пройдем в дом? Там, наверное, удобнее разговаривать.

Он внимательно оглядел меня, решил, что я не представляю особой опасности, и пригласил войти. Как только он закрыл за собой дверь и задвинул одну из пяти задвижек, я пожалела о том, что не осталась на улице. Тошнотворный запах — смесь пота, немытой посуды и застарелой грязи — пропитал, казалось, даже стены и мебель. Как можно здесь вообще существовать!

В гостиной, куда он меня привел, царили полумрак и сырость. Сослепу я налетела на какой-то низенький столик, а подавшись назад, сильно ушибла ногу о какой-то металлический предмет непонятного назначения. Как я ни сдерживалась, с губ сорвалось ругательство.

— Осторожнее, барышня, осторожнее, это все вещи Фанни, я бы хотел, чтобы они остались в целости и сохранности.

— Да, сэр, — скромно пробормотала я и остановилась, ожидая, когда он кончит возиться с лампой. Когда массивная с бахромой лампа наконец ожила, я увидела, что споткнулась о железную каминную решетку, лежащую в самой середине комнаты. Конечно, идеальное место для нее, поскольку камина вообще не было… Очень осторожно, минуя все острые углы, я добралась до кресла и пристроилась на самом его уголке — и все же мой зад сразу провалился в мягкую пыльную обивку. Мистер Селигман сел рядом на кушетку. Между нами висела пустая клетка для птиц.

— Итак, что еще вы хотите, барышня?

При всем том, что он был в состоянии депрессии, да и слышал неважно, голова у него работала вполне хорошо. Когда он ухватил суть моих замечаний, его впалые щеки покраснели.

— Значит, моя страховая компания думает, что я сжег свою собственную гостиницу, так? За что я плачу налоги? Я плачу налоги — полиция мне не помогает; я плачу страховку — а моя страховая компания только оскорбляет меня за это.

— Мистер Селигман, вы ведь уроженец Чикаго, да? Живете здесь всю жизнь? Я тоже. Мы оба с вами прекрасно знаем, что здесь каждый день люди жгут свою собственность только для того, чтобы получить страховку. Я счастлива, что вы не из их числа, но нельзя и компанию винить за то, что она хочет в этом убедиться.

Краска сошла с его лица, но он продолжал бормотать что-то о грабителях, которые берут ваши деньги, ничего не давая взамен. Когда он успокоился, я стала задавать вопросы, сначала обычные, например, где он был ночью во время пожара — дома, в постели, конечно, он ведь не донжуан какой-нибудь, чтобы рыскать ночами по городу.

— Как вы думаете, кому могло понадобиться сжечь «Копья Индианы»?

Он вскинул вверх руки:

— О чем вы говорите! Кому могло понадобиться это старье?! Она даже для меня уже… Вы платите налоги, потом еще страховку, потом еще за коммунальные услуги, а когда соберете арендную плату, оказывается, нечем заплатить за окраску дома. И проводка уже старая, давно надо бы заменить, но я не могу себе этого позволить. Уж вы мне поверьте, барышня.

— А почему вы просто не снесли гостиницу, если она вам так дорого обходится?

— Ну вот, и вы туда же! Думаете только о деньгах, а не о человеческих сердцах. Люди приходят ко мне чуть не каждый день и думают: я такой глупый старик, что продам им свое сердце и позволю растоптать его. Вот и вы тоже…

Он медленно качал головой, пораженный вероломством молодого поколения.

— Это был мой самый первый дом. Знаете, сколько времени я собирал на него деньги? Это было во время Великой депрессии. Да нет, вам не понять. Я годы работал на грузовике, откладывал буквально каждый цент, а когда мы с Фанни поженились, все пошло на «Копья Индианы». — Он закрыл глаза и, казалось, говорил сам с собой. Его хриплый голос стал таким тихим, что мне пришлось наклониться к нему. — Вы бы ее видели в те времена — прекрасная была гостиница! По утрам туда подавали воду, и даже кухни казались мне замечательными — я вырос в двух комнатах, восемь человек в двух комнатах, воду носили вручную. Когда владельцы обанкротились — в те дни это случалось чуть ни с каждым, — я наскреб денег и купил ее. — Он помолчал. — Потом началась война, город наводнили цветные, и мы с Фанни перебрались сюда. У нас уже и дети пошли, мы все равно не могли оставаться в гостинице: надо было растить детей. Но я так и не смог продать «Копья Индианы», сколько мне ни предлагали. Слава Богу, с этим теперь покончено.

Из уважения к его воспоминаниям я немного помолчала. Оглядела комнату. На низком столике рядом с моим креслом стояла фотография, явно сделанная в фотоателье, — торжественного вида молодой человек и девушка в свадебном наряде с застенчивой улыбкой на милом лице.

— Это мы с Фанни, — сказал Селигман, заметив мой взгляд. — Трудно поверить, правда?

Очень осторожно и ненастойчиво я задала несколько рутинных вопросов: кто на него работал, кто наследует его дело, кто мог бы выиграть от пожара, что ему известно о ночном стороже в «Копьях Индианы». Он отвечал довольно охотно, но ни о ком из наследников или подчиненных не сказал худого слова.

— Вы знаете, мне и оставить-то им почти нечего. Когда начинаешь жизнь, думаешь, что закончишь ее богачом, а тут — семь старых гостиниц, и все. Может, кто-нибудь и мог бы Поджечь «Копья Индианы», если бы за это хорошо заплатили. Я-то не очень хорошо плачу своим людям, но вы взгляните на меня, вы посмотрите, как я живу. В конце концов, я же не Дональд Трамп. Плачу, сколько могу.

Я записала имена и адреса его детей, а список сотрудников — так он сказал — можно будет взять у Риты. Он проводил меня до двери и все повторял и повторял, как он платит налоги и ничего за это не получает. Но служащим-то своим он платил, неужто они могли ему так отплатить?

Спускаясь по ступеням крыльца, я слышала лязг запираемых засовов и задвижек.

Больше откладывать было нельзя. Я села за руль, расправила плечи и, невзирая на час пик, двинулась на юг, к клинике Майкла Риза — к Церлине Рамсей.

Она была в той же четырнадцатой палате, только одна койка на этот раз пустовала, а на других лежали незнакомые мне женщины.

Они едва взглянули на меня и отвернулись к экранам — шло «Колесо фортуны».

Увидев меня, Церлина резко отвернулась. Стоя в ногах ее постели, я колебалась: обидеться, повернуться и уйти было бы куда легче, чем разговаривать с ней сейчас о погибшей дочери. «Тот, кто не доводит дело до конца, никогда не выигрывает», — напомнила я себе и подошла поближе к кровати.

— Вы уже слышали о Сериз, миссис Рамсей?

Черные глаза смотрели на меня не мигая. Потом я уловила едва заметный кивок.

— Сегодня ночью меня вызвали в морг на опознание. Она выглядела такой молодой… Вы не представляете, как я вам сочувствую.

Видно было, как она борется с рыданиями.

— Что вы с ней сделали, вы и ваша тетушка? Почему она покончила с собой?

— Мне очень жаль, миссис Рамсей. Наверное, надо было попытаться разыскать ее тогда, в понедельник. Но я не знала, где искать. Сегодня утром я была у Элины, но если она что-то и знает, то хранит это при себе.

Я постояла около нее еще минут пять, но она не сказала ни слова, ее лицо так и не смягчилось.

В машине я долго растирала онемевшие мышцы и пыталась представить себе, где, в каком месте я могла бы сейчас найти душевный покой. Только не дома — не могу сейчас видеть ни Винни, ни мистера Контрераса. Но и за город ехать тоже не было сил. Лучше всего бы сейчас — какой-нибудь уютный закрытый клуб, типа того, в которые любил удаляться Питер Уимзи, с тихими услужливыми официантами, равно готовыми и оставить тебя в покое, и исполнить любой твой каприз.

Я включила скорость и боковыми улицами двинулась на север. Белмонт, Расин… А вот и мое благословенное жилище. Сначала я спустилась в подвал за бельем. Какая-то добрая душа вывалила все из сушилки на пол. Несколько минут я стояла, застыв. Потом, едва двигаясь, стала подбирать каждую вещь по отдельности и складывать обратно в стиральную машину. Включила, постелила на пол газету, села, скрестив ноги по-турецки, и долго сидела так в полутемном помещении под негромкий гул работающей машины, ни на что не глядя и ни о чем не думая. Когда машина отключилась, я вновь сложила выстиранное белье в сушилку. Ну чем не вечер в клубе «Мальборо»?[18]

Уже поднявшись наверх, я вспомнила, что обеда на сегодня нет — с утра отпустила всех слуг на целый выходной. Ну что ж… Я позвонила в близлежащее кафе и попросила прислать пиццу. Немного посмотрела телевизор. Уже совсем собравшись лечь спать, я вспомнила про белье в сушилке. Каким-то чудом на этот раз мне удалось попасть туда раньше соседа — белье было спасено.

В четверг утром я поехала в «Аякс», подписала контракт, взяла у них официальное письмо и занялась своим расследованием. Весь четверг и пятницу я выслеживала детей Селигмана (обеим дочерям было за сорок), разговаривала с управляющими его отелями, сторожами, уборщиками — одним словом, со всеми, кто составлял его штат. Миссис Доннели, или просто Рита, как ее называл Селигман, даже позволила мне, хоть и не очень охотно, заглянуть в конторские книги. К вечеру пятницы я была совершенно уверена, что старик Селигман абсолютно непричастен к пожару.

Дети его в бизнесе практически не участвовали. Одна из дочерей была замужем за коммерсантом и не работала. Другая — менеджер по маркетингу — во время пожара находилась в Бразилии. Конечно, это еще ни о чем не говорит, но просто я не видела мотивов для поджога. Обе дочери должны были наследовать его имущество. Конечно, они могли бы поджечь гостиницу, надеясь получить за нее большую страховку, но на самом деле это был бы долгий и в общем-то сомнительный путь к богатству. Я, разумеется, пока не собиралась совсем списывать их со счетов как возможных кандидатов в подозреваемые, но большого энтузиазма они у меня не вызывали.

Разговоры же с миссис Доннели заставили меня задуматься. Причем дело было не в том, что она говорила, а в каком-то ощущении недосказанности, в непередаваемом выражении скрытности и даже хитрости, которое появлялось у нее на лице всякий раз, когда разговор заходил о ее собственных детях и о том, чего они ждут от мистера Селигмана в будущем. Если бы не это, я бы вполне могла выдать старику удостоверение в невиновности для «Аякса».

В субботу мне наконец удалось встретиться с ночным сторожем из «Копьев Индианы». Все это время он скрывался у брата, пытаясь избежать всяких расспросов о том, чем он занимался в ночь пожара. Разговор с ним получился достаточно трудный. Сначала он вообще отрицал, что покидал свой пост хоть на одну минуту. Потом вдруг заявил, что услышал снаружи шум и пошел посмотреть, в чем дело. В конце концов, используя политику кнута и пряника, мне удалось выудить у него признание. Оказывается, в ту самую среду, днем, он получил по почте конверт с пятьюдесятью долларами и списком скачек в Спортсмен-парке на этот вечер. Кто прислал, он, конечно, не знает, конверт конечно же не сохранил. Он подумал, ну что такого, если он отлучится на часок-другой, ну а потом задержался с друзьями, а когда вернулся, гостиница уже пылала вовсю. Он взглянул на пожарные машины и сразу поехал к брату.

Мне стало ясно, что кому-то было необходимо сжечь этот отель. Настолько необходимо, что этот кто-то даже потрудился изучить привычки и пристрастия ночного сторожа. Но это был не Сол Селигман, кто угодно, только не он.

Я собрала полученные результаты в небольшой отчет, выписала чек и приложила письмо, в котором спрашивала, продолжать ли мне расследование:

Все это я запечатала в конверт и отправила в «Аякс». Потом прошла десять кварталов пешком до стадиона «Ригли-Филд» и посмотрела, как «Кабс» вчистую проиграли «Экспо». Стадион, как ни странно, был переполнен, я едва нашла свободное место на задних скамьях.

Домой я вернулась в шестом часу. У дома в неположенном месте был припаркован черный «шевроле» последней модели, так и сверкающий антеннами. Полицейский автомобиль без специальных знаков… Любопытно. Затемненные стекла были опущены, и я не могла ничего рассмотреть. Но в этот момент дверца машины открылась, и передо мной предстал Бобби Мэллори собственной персоной.

Я остановилась как вкопанная. Если мне не изменяет память, это в первый раз Бобби приехал ко мне домой без официального сопровождения. Я поспешила приветствовать его:

— Бобби, рада тебя видеть! Надеюсь, ничего не случилось?

Он провел рукой по моим волосам — этого я не припомню с самой школы.

— Просто захотелось тебя повидать, Вики. А заодно убедиться, что ты тут не играешь с огнем, а то знаешь, так и сгореть недолго.

— Понятно, — небрежно бросила я, во мне уже поднялась волна настороженности. — Предпочитаешь коротенько выложить все здесь, на мостовой, или поднимемся ко мне? Может, кофе выпьешь?

— Да, пойдем к тебе, посидим. А у тебя есть кофе без кофеина? Я уже не могу пить настоящий поздно вечером. Мне ведь почти шестьдесят, знаешь?

— Знаю, — ответила я. А про себя подумала: уж не пытается ли он косвенно напомнить о том, что Айлин называла Великим днем. Да нет, вряд ли, он не был бы тогда столь вежлив.

Я столь же вежливо открыла перед ним дверь и позволила ему проследовать на третий этаж. Все еще пребывая в прекрасном расположении духа, Бобби даже не заметил разбросанные по всей гостиной бумаги. Чтобы скрыть свое замешательство — все-таки неприятно, что старый друг моих родителей застал у меня такой беспорядок, — я побежала на кухню.

— Боюсь, без кофеина уже нет, — сказала я оттуда. — Могу предложить сок, или коку, или вина. Пива тоже нет.

Бобби остановился на коке. Один из его давнишних дурацких принципов — в дополнение к тому, что он не ругается в моем присутствии, — заключается в том, что при мне он не пьет спиртное — ему все еще кажется, что это может дурно повлиять на меня. Он отпил немного коки, съел горсть крекера, махнул рукой в сторону фортепиано и спросил, продолжаю ли я заниматься пением. Забыла сказать, что мама в молодости была профессиональной оперной певицей, сопрано. Карьера ее прервалась, потому что пришлось уехать в Америку, спасаясь от итальянских фашистов. Когда они с Бобби познакомились, неожиданно оказалось, что он горячий поклонник итальянской оперы; мама частенько пела ему что-нибудь из Пуччини. Бобби был бы счастливейшим копом, если бы я исполнила мамину мечту и стала певицей, вместо того чтобы следовать примеру отца и заделаться сыщиком.

Пришлось признаться, что голос у меня в последнее время не в лучшем состоянии.

— А редких птиц каких-нибудь видела в последние дни? — был следующий его вопрос.

Вот, это еще одно из его неожиданных увлечений — он любит фотографировать птиц.

Мы обсудили, как в последний, уик-энд он брал двух старших внуков в лес, и я подивилась про себя, до каких пор мы будем притворяться, что это просто светский визит.

— Мики едет с нами завтра за город, — произнес он. — Хороший парень. Я ведь его знаю с самого рождения.

— Да, он говорил мне, что ты его крестный отец. — Я отпила немного коки и взглянула на него поверх очков.

— Мы с Айлин так надеялись, что у вас с Мики что-нибудь выйдет, но она твердит, что ты не хочешь форсировать такие вещи.

— Он болеет за «Сокс», так что ничего у нас с ним не выйдет.

— Хоть ты и любишь спорт и скачки и играешь в полицейские игры, тебе нужен парень поинтереснее.

Я не знала, то ли вцепиться ему в глотку за эти слова — «играешь в полицейские игры», то ли удивиться тому, что он так много думает о моем характере.

— А может, я просто не хочу замуж. И потом, Майкл, как и все прочие, считает, что жена должна тихо сидеть дома, ждать мужа и воспитывать детей. Я с этим не согласна. И никогда не соглашусь.

— Никогда — это слишком долго, Вики.

Кровь бросилась мне в лицо, и он успокаивающе поднял руку.

— Не кипятись, никто тебя ни в чем не обвиняет. Но не нужно рубить сук, на котором сидишь, лучше изменить свое мнение. Впрочем, я не об этом хотел поговорить.

Но я не могла успокоиться. Меня это просто взбесило — я представила себе: вот они с Айлин сидят за обедом и обсуждают, как хорошо было бы выдать меня замуж за их крестного сына — «может, настоящая любовь заставит ее забыть об этих играх с оружием и о бейсболе», — как будто моя жизнь и мой выбор не в счет.

— Я не спрашивал Мики о тебе, — продолжал между тем Бобби. — Это его личное дело. Но после того как он увидел тебя с тем молодым человеком, он просто сам не свой.

— Что же мне теперь — позвонить и извиниться за то, что меня увидели с мужчиной у своих собственных дверей?

— Да просто будь с ним поласковее, Вики, ладно? Я люблю этого парня. И потом, мне не нужны неприятности в отделе из-за того, что ты их меняешь, как перчатки. Я, например, знаю, что-то было у вас с Джоном, хотя вы и не признаетесь в этом. Мне не нужны ссоры между ним и Мики или между Мики и тобой. Можешь не верить, но я люблю вас обоих.

Щеки у меня опять запылали, на этот раз от смущения.

— Да не было у меня с Мак-Гоннигалом ничего. Прошлой зимой он как-то подвез меня среди ночи, я тогда смертельно устала, и ему это почему-то понравилось. Был один-единственный поцелуй, но мы поняли, что не сможем переступить эту черту. И будь я проклята, если стану за это извиняться перед кем бы то ни было.

— Ну-ну, Вики, не надо ругаться, это совсем не так привлекательно, как вы, молодые женщины, думаете. — Он поставил свой стакан на журналы, устилавшие кофейный столик, и встал. — Да, вот что: вчера разговаривал с Монти, Роландом Монтгомери, из отдела поджогов. Он сказал, что ты опять копошишься вокруг «Копьев Индианы», хотя мы просили тебя не совать туда нос. Роланд знает, что мы с тобой старые друзья, потому и обратился ко мне.

Я выдавила из себя улыбку.

— Вы же все считаете, что я только играю в полицейские игры, да, Бобби? Что ж вы так волнуетесь?

Он положил мне на плечо свою большую руку.

— Сколько тебе лет, Вики? Тридцать пять? Тридцать шесть? Ты, конечно, считаешь, что ты уже совсем взрослая. А для меня ты все равно дочь моих покойных друзей. И нет такого взрослого, за которым не нужно было бы приглядывать. Если Монти говорит: «Держись подальше от этого отеля», — значит, держись от него подальше. Поджоги — самая пакостная штука на свете, и я не хочу, чтобы ты вляпалась в это дело.

Я молча прикусила губу, боясь сорваться. За каких-нибудь пять минут он умудрился затронуть с десяток моих самых болезненных точек. Я была слишком сердита, чтобы ответить что-то вразумительное. Проводила его и закрыла за ним дверь, даже не сказав «до свидания».

Услышав, что его машина отъехала, я села за пианино и начала изливать свои чувства в резких, нестройных аккордах. Да, мне надо больше заниматься музыкой, чтобы мои голосовые связки не потеряли гибкости, мне надо перестать высовываться, мне надо всем нравиться. Но ради самоуважения я должна «раскрутить» это дело с поджогом.

Я встала из-за фортепиано, подошла к столу и нацарапала Робину еще одну записку:

Только когда я отослала письмо и успокоилась, мне пришло в голову: а для чего же, собственно, приходил Бобби Мэллори? Замолвить словечко за Майкла или предупредить, чтобы я держалась подальше от сгоревшей гостиницы?

Визит Бобби оставил у меня такое неприятное ощущение, что захотелось сразу же позвонить Айлин и сказать, что я не приду к ним на юбилей. Но Бобби прав в одном — нельзя рубить сук, на котором сидишь, только ради того, чтобы потешить свое самолюбие.

Я позвонила кое-кому из друзей, чтобы узнать, не хочет ли кто-нибудь сходить в кино, но никого нё было дома. Оставила сообщения на различных автоответчиках и потопала на кухню жарить яичницу. Вообще-то одиночество в субботний вечер никогда не вызывает у меня никаких отрицательных эмоций, но сегодня — наверное, визит Бобби плохо на меня подействовал — я задумалась: неужели меня ждет одинокая старость и ничего больше?

Я включила телевизор и стала задумчиво «перебирать» каналы. Если вы думаете, что в субботу показывают что-нибудь интересное для домоседов, то вы сильно ошибаетесь; они там, наверное, думают, что в субботние вечера вся Америка ездит куда-нибудь на танцы. Услышав телефонный звонок, я с удовольствием выключила телевизор: может, кто-то из друзей откликнулся на мое обращение.

В трубке раздался хриплый голос Роз Фуэнтес. Она сразу же накинулась на меня, даже не сочла нужным поздороваться:

— Послушай, Варшавски, что ты со мной делаешь?! Что тебе от меня нужно? — Теперь ее голос приобрел обычный грудной тембр, вибрация в телефонной трубке отдалась звоном в моих ушах.

— А что я с тобой делаю, Роз? Почему ты на меня нападаешь?

Послышался короткий смешок, но веселья в нем было мало.

— Мне звонила Вельма. Говорит, ты пыталась что-то у нее выведать, какую-то грязь обо мне. Она поставила тебя на место, но решила, что я должна об этом знать. Что ты хочешь откопать, Варшавски?

Я ухмыльнулась.

— Послушай, Роз, Вельма уже поставила меня на место. Так что расслабься.

— Вик, я должна знать. — Она говорила мягко, проникновенно — не голос, а Чикагский симфонический струнный оркестр. — Для меня и моего народа эта кампания значит слишком много. Я тебе уже об этом говорила. И я не могу позволить, чтобы кто-то затаился и выжидал, когда я оступлюсь.

Нет, сегодня был достаточно тяжелый день, больше я уже была не способна сдерживаться.

— Послушай, Роз, меня совершенно не волнует, с кем ты там спишь, чтобы получить свой счастливый билет, с Бутсом или со всем окружным советом. Мне не дает покоя другой вопрос: чего ты боишься? Не собираешься ли ты повесить на меня что-то такое, о чем я потом горько пожалею? У меня очень тонкая кожа, Роз, я плохо переношу, когда из меня делают мартышку.

— Я обратилась к тебе из уважения к нашей старой дружбе, — возмущенно сказала она. — А ты обращаешь наши добрые отношения во зло. Вельма права — не следует идти со своими заботами к белой женщине.

— А к белому мужчине? — не удержалась я. — Ну, конечно, Бутса можно взять в союзники, а меня — нет. Ладно, Роз, спасай испаноязычное население Чикаго, а меня оставь в покое. Договорились?

На этой высокой ноте мы и закончили разговор.

Повесив трубку, я готова была тут же набрать номер Вельмы и выяснить у самого источника, почему нельзя доверять белой женщине, а именно мне, но такие разговоры никогда не бывают конструктивными.

В воскресенье утром последовало еще одно указание на то, что в котле Фуэнтес — Мигер что-то закипает. Мне позвонила Марисса и пригласила зайти вечерком на огонек. Соберутся люди, с которыми она давно не виделась, — так она это представила. Я рассыпалась в восклицаниях по поводу того, что она меня еще помнит и как я жду сегодняшнего вечера, и вообще наговорила всякой ерунды. Впрочем, Марисса на это не клюнула.

В пять часов я отправилась в ее городской дом в Линкольн-парке. Марисса жила в трехэтажном кирпичном доме, где каждый кирпичик и каждая доска были специально подобраны и обработаны. Она занимала два верхних этажа, а нижний сдавала.

Марисса встретила меня на лестничной площадке и провела в гостиную. Выглядела она, как всегда, шикарно: красные шелковые брюки, блуза под цвет, масса серебряных украшений. Хотя я была и не в джинсах, меня не покидало ощущение, что она вырядилась намеренно: подчеркнуть, как безвкусно я одета.

Гостиная, переделанная из двух спален, занимала всю ширину дома. Как бы я ни относилась к Мариссе, в отсутствии вкуса ее не упрекнешь. Комната выглядела исключительно просто и элегантно: мебель в викторианском стиле, красные турецкие ковры, разостланные как раз там, где нужно. Экзотические растения придавали атмосфере какой-то особый уют.

Я рассыпалась в комплиментах, но Марисса сказала, что это все ее сестра. Она занимается цветочным бизнесом и каждую неделю поставляет ей свежие растения.

— Пойдем, я тебя представлю, Вик, — сказала Марисса.

В комнате было человек пятнадцать, а может, двадцать. Они болтали и смеялись так, как будто знали друг друга сто лет. Марисса подвела меня к ближайшей группе, но в этот момент зазвонил дверной звонок, она извинилась, сказала, чтобы я налила себе выпить и поискала знакомых.

Я ожидала увидеть Роз или даже Вунша и Грассо, однако единственным, кого я здесь знала, оказался Ральф Макдональд. Мысленно я сняла перед Мариссой шляпу — ее связям можно только позавидовать: заполучить в воскресенье на ничего не значащую вечеринку такого большого человека… Ну и ну.

Он беседовал с какими-то двумя типами, похожими на банкиров и одетыми, как для уик-энда за городом — в рубашки без воротника и спортивные пиджаки. В этой группе были две молодые женщины, но они явно старались держаться в тени и не мешать разговору. Манера поведения этих жен заставила меня еще раз порадоваться, что я ушла от мужа, хоть он преуспевающий адвокат и живет теперь в настоящем дворце в Оук-Брук.

В баре, стоящем в дальнем углу под одним из деревьев, было все что душе угодно, включая разные марки шампанского. Я налила бокал «шардоне» и села в кресло. Вино было неплохое, и я почувствовала себя довольно уютно. Вернулась Марисса с новыми гостями — парой лет за тридцать. Кажется, я их не знала. Тодд и Меррил — так их шумно приветствовали в группе неподалеку от меня, к которой подвела их Марисса. Она немного поболтала с ними и направилась к группе Макдональда, потом побежала на следующий звонок.

Две девушки в черных брюках и белых блузках внесли подносы с горячими закусками. Макдональд со своими женщинами подошел как раз в тот момент, когда я положила себе парочку треугольных печений.

— Вик? Я — Ральф Макдональд. Мы с вами встречались в прошлое воскресенье у Бутса.

— Конечно, я вас помню, но меня удивляет, что вы меня узнали. — Я постаралась, чтобы это прозвучало как можно учтивее.

— Ну-ну, Вик, не скромничайте. Разве такую женщину забудешь? — Замечание было безобидным, но многозначительным.

Прежде чем я придумала, что на это ответить, он представил меня двум женщинам, которые горели желанием познакомиться со мной не больше, чем я с ними. Они быстро наполнили маленькие тарелки и удалились на кушетку. Вошла Марисса с новым гостем, которого она представила как Кларенса Хинтона. Было ясно, что они с Макдональдом хорошо знают друг друга.

— Ральф, ты ведь помнишь Вик, — констатировала Марисса.

— Да, я как раз говорил ей, что она себя недооценивает. — Он повернулся ко мне: — После того как вы уехали, я случайно встретил там Кларенса. Если бы не это, возможно, я бы вас не запомнил.

Я недоумевающе посмотрела на него.

— Эдвард Переел был нашим другом — моим и Кларенса.

Я почувствовала, что залилась румянцем. Эдвард Переел был президентом компании «Трансикон». Это было мое первое большое расследование. Я разоблачила тогда крупную аферу, в которой он был главной движущей силой. Ну разве я виновата, что он покончил с собой, прежде чем федеральные маршалы[19] пришли за ним? Мне тогда пришлось отбиваться от защиты.

Я с усилием улыбнулась Кларенсу и спросила, как его дела.

— Да так, занимаюсь потихоньку кое-какими проектами. У меня, правда, нет той энергии, какая есть у Макдональда. Ральф, я сейчас принесу чего-нибудь выпить. Вот у дамы тоже бокал пустой.

— Мне виски со льдом, — сказал ему в спину Макдональд и снова обернулся ко мне. — Рад, что вы зашли, Вик. Давно хотелось с вами поговорить.

Я вопросительно подняла брови:

— Об Эдварде Перселе? С тех пор прошло почти десять лет.

— Да… Скажу честно, бедняга Тедди меня разочаровал. Я всегда повторял и повторяю: нет такого суда, который нельзя было бы склонить в свою пользу.

— Особенно в этом городе, — сухо заметила я.

Он одарил меня вежливой улыбкой, значит, понял шутку, но не нашел ее достаточно смешной.

— Да нет, я не держу на вас зла за Тедди. Я хотел поговорить о том, что ближе к сегодняшнему дню.

Вот оно! Может быть, это и будет мой звездный час. Я смогу основать международное розыскное бюро, и дядюшка Питер лопнет от зависти. Прежде чем я успела ответить, вернулся Кларенс с выпивкой, и Ральф повел нас в небольшую комнатку, прилегающую к гостиной. Когда-то, наверное, это была комната для прислуги, но Марисса отделала ее белым и приспособила, чтобы смотреть телевизор.

Я села в одно из тяжелых кожаных кресел и расправила юбку. Макдональд стоял напротив меня, его нога — на перекладине кушетки, Кларенс прислонился к двери. Лица спокойны, но в позах что-то угрожающее. Я попивала и ждала.

Когда стало ясно, что я не собираюсь говорить, Макдональд начал:

— Доннел Мигер уже много лет является председателем совета округа Кука.

— И вы считаете, с него хватит? — спросила я.

Макдональд покачал головой:

— Как раз наоборот. Он приобрел за это время такую сильную политическую поддержку в округе, как никто другой. Я думаю, вы разделяете не все его взгляды, но уважаете его опыт.

— Если бы я уважала его опыт, то разделяла бы и его взгляды, — возразила я.

— Его политические взгляды, — тонко улыбнулся Макдональд. — Когда Кларенс сказал мне, кто вы такая, я порасспрашивал о вас. По общему мнению, вы считаете себя разумным человеком.

— И с большим опытом, — не удержалась я.

Макдональд не принял игру.

— Бутс выбрал Розалин Фуэнтес для внесения в список кандидатов от округа Кука, — продолжал Ральф, — исключительно за ее достоинства как политического деятеля. С этим, как я понимаю, вы не согласны.

В глубине души я, конечно, не очень рассчитывала, что он предложит мне какое-нибудь дело, но все равно была разочарована — оказывается, единственное, чего он хочет, чтобы я отстала от Роз.

— Все это меня не очень касается, — проговорила я. — Бутс, конечно, главная движущая сила этой политической кампании, и если Роз удалось заручиться его поддержкой, я спокойна за ее будущее.

— Значит, вы не пытаетесь сорвать ее кампанию? — впервые вступил в разговор Хинтон.

— Знаете что, ребята, вы возбуждаете во мне жуткое любопытство всеми этими разговорами и бесконечными предупреждениями. Марисса буквально вынудила меня, во имя прежней дружбы, приехать на открытие фонда Роз. Я выложила на него столько денег, сколько не давала ни одному кандидату; я умирала там от скуки и сразу ушла, когда поняла, что Роз разговаривает со мной, только чтобы убедиться, что я не причиню ей вреда. А теперь вы двое затащили меня в эту комнату и сушите мне мозги. Я не знаю никаких секретов Роз, и мне плевать на все ее тайны, если они у нее есть. Вернее, было бы плевать, если бы самые разные люди постоянно не привлекали к этому мое внимание.

— На этот раз вам действительно лучше не вмешиваться в чужие дела, — сказал Хинтон. Несмотря на невыразительный тон, слова прозвучали зловеще.

— Не надо, Кларенс, — покачал головой Макдональд. — Угрозами от нее ничего не добьешься, это ясно. Послушайте, Вик, дело вот в чем: Бутс нужен Роз, чтобы победить на выборах, но и она ему тоже нужна — испаноязычное население округа будет голосовать так, как она им скажет.

Это для меня не было новостью, поэтому я промолчала.

— В юности Роз совершила какой-то неблаговидный поступок. Она призналась в этом Бутсу, когда они говорили о выдвижении кандидатур. Он считает, что это ей не повредит, если станет известным лет, скажем, через пять, когда она уже прочно встанет на ноги, но сейчас она может потерять поддержку местного населения. Тогда на празднестве кто-то что-то сказал ей, она решила, что вы ведете расследование, ну и постаралась убедиться, что это не так.

— Да? И что же это за темный секрет ее молодости?

Ральф покачал головой:

— Даже если бы я это знал, то был бы не вправе вам рассказать. Бутс — старый политический волк, он не делится секретами с теми, кому их не положено знать.

— Ну а мои принципы вам известны. Мне абсолютно все равно, с кем она трахается, хоть с козлом деревенским. Но если она окажется замешана в какой-нибудь афере, тут я ни за что не ручаюсь.

Ральф громко рассмеялся.

— Вот видите, Вик, у каждого свои понятия о морали и принципах. В Гумбольдт-парке есть масса людей, которым гораздо интереснее знать о козле, чем о том, из каких там проектов ей удалось высосать деньги. Так что не ставьте свои принципы выше принципов всех других в этом округе. Договорились?

— Договорились, — сладко улыбнулась я, — но только, если из меня не будут делать того самого козла. Пожалуй, это беспокоит меня больше всего.

Он протянул мне руку и помог встать с кресла.

— Ну для этого, я думаю, у нас мозгов не хватит. Давайте вернемся в гостиную, мне еще хочется попробовать те маленькие штучки из лососины, пока эта невежественная толпа не уничтожила их.

В гостиной Марисса сразу же вскинула глаза на Ральфа. Он ответил ей едва заметным кивком — мол, все в порядке, меня убедили. Только вот в чем?

Когда я добралась до дому, солнце только-только село и в воздухе висели мягкие сумерки. Я медленно прошла в гостиную и посмотрела в окно. Из подъезда появился банкир Винни и уселся в свою машину — «мазда» последней модели. Шумно галдя, прошла толпа подростков; за ними тянулся след пакетиков от хрустящего картофеля.

Я опустила штору и села в кресло. Не хочу я знать о Роз ничего такого. Действительно не хочу. Пусть себе делает карьеру — она сильная натура и во многом даже лучше других. Но почему она все время тычет меня носом в свои тайны?

Свет я не включала. В комнате стоял полумрак, населенный, казалось, тенями и призраками. Перед моим мысленным взором появилось мертвое лицо Сериз. Такая молодая… И так загубить свою собственную жизнь.

И снова мысли непроизвольно вернулись к вопросу, гвоздем засевшему в моем мозгу. Кто вызвал Бобби на площадку всего через несколько часов после обнаружения трупа? И для чего он вчера ко мне приходил? Весь день эти вопросы терзали меня, как зубная боль.

У меня один клиент — «Аякс» и один пункт расследования — не поджигал ли Сол Селигман свое собственное здание. Вереница людей — от Бобби Мэллори до Вельмы Райтер и Ральфа Макдональда, а также Сериз и Роз — твердили, что это не мое дело. Копы тоже, конечно, думают, что «Копья Индианы» — не мое дело.

Ну да ладно. Я медленно встала и спустилась к мистеру Контрерасу — взять собаку на прогулку. Иногда он проявляет такую тонкость чувств, что избавляет меня от своей навязчивой болтовни. Вот как сегодня, например. Он отдал мне Пеппи со строгим наказом не кормить ее сыром или чем-нибудь еще, опасным для ее нежного желудочного тракта, и вернулся к телевизору.

Мы с Пеппи покрутились вокруг нашего квартала и вернулись домой. Собака была явно недовольна такой прогулкой, но я разделила с ней ужин — спагетти с грибами и томатами, и она повеселела. Проглотив все в один момент, она улеглась у моих ног, а я стала звонить по телефону.

Мюррей Райерсон — ведущий чикагский репортер отдела преступлений. Почти одиннадцать лет проработал для «Геральд стар», пройдя путь от городского хроникера, передающего информацию по телефону и занимающегося грошовыми убийствами, до крупнейшего авторитета в тех областях, где политика смыкается с преступностью.

Мой голос не вызвал у него энтузиазма. Временами между нами возникали даже любовные связи. Но мы работаем в одной и той же области, и у нас у обоих сильные характеры, что неизбежно приводит к конфликтам. После нашего последнего столкновения Мюррей, кажется, до сих пор еще не остыл. Он считал, что я скрывала от него самые интересные подробности до тех пор, пока уже не было смысла их публиковать. Я и в самом деле скрыла некоторые детали, о которых он так никогда и не узнал, так что, возможно, у него были основания сердиться.

Сейчас он сухо сказал мне, что занят, и если я звоню по делу, то могу позвонить завтра утром в офис.

— И как ее зовут? — спросила я.

— Ладно, Варшавски, давай быстренько, что там у тебя?

Прекрасно, мне много времени и не требовалось.

— Роз Фуэнтес. Она в списке кандидатов от нашего округа. Думает, что я знаю какую-то ее тайну. Скажи, есть у нее тайна?

— Господи, Вик, ну откуда мне знать? Если ты побеспокоила меня в воскресный вечер, чтобы сказать, что…

— Подожди, — остановила я его. — Ты знаешь, кто такой Ральф Макдональд?

— Варшавски, ты отнимаешь у меня время. Ну кто не знает Ральфа Макдональда! Он держатель основного пакета по строительному проекту, который включает стадион и жилой комплекс.

Вот как? Этого я не знала. Мюррей высокомерно сказал, что, оказывается, и я не все на свете знаю, хотя то, что Бутс крепко связан с Макдональдом, известно каждому. Росли вместе, жили вместе, и все такое.

— Это все знают, Варшавски, так что давай ближе к делу или я вешаю трубку.

Я сердито посмотрела на телефон, но в лучших скаутских традициях поползла дальше:

— Ральф сейчас увивается за одной дамой. Я ее немного знаю, это Марисса Дункан. Тоже политическая деятельница, занимается благотворительностью, ну и всеми такими вещами. Сегодня она пригласила меня к себе в свой городской дом в Линкольн-парке и напустила на меня Макдональда, а он повелел мне отвалить от Роз.

— Да, Мариссу я знаю. Всегда появляется вовремя и в нужном месте. А если она и Ральф хотят, чтобы ты оставила их в покое, не вижу в этом ничего особенного — должно быть, они знают, что ты у многих сидишь в печенках. Все это могло бы подождать до утра.

Я молчала. И тогда он неохотно признался, что не знает о Роз ничего такого, что уже не было бы напечатано в газетах. Я была в курсе, что часто — гораздо чаще, чем думает доверчивая общественность, — они придерживают какую-нибудь сочную историю, чтобы не навредить какому-нибудь важному рекламодателю или религиозному деятелю. Или, того хуже, придерживают ее до последнего момента, чтобы зловонная бомба задела побольше людей.

— Проверь еще завтра, пожалуйста, ну для меня.

— Хорошо, Варшавски, но только если ты предоставишь мне эксклюзивное право опубликовать твой некролог.

Я сделала гримасу телефонной трубке.

— Судя по тому, сколько ты съедаешь французского жареного картофеля, мой дорогой, я тебя переживу. Скажи еще, было что-нибудь в газетах о чернокожей наркоманке, которую нашли мертвой на строительном участке Рапелек?

Я физически ощутила, как он там вычисляет на другом конце: из-за чего же я на самом деле звоню — из-за Роз или чернокожей наркоманки.

— Она твоя приятельница? — спросил он осторожно.

— В какой-то степени. Меня вызвали опознать труп. Просто меня удивило, что там присутствовали высшие полицейские чины. Подумала, может, ты знаешь. Ну ладно, извини, что побеспокоила. Позвоню завтра в газету.

— Знаешь что, Варшавски, иди ты к черту! Найди кого-нибудь другого для своих поручений. — Он с грохотом бросил трубку.

Пеппи встала и принялась обнюхивать углы. Под пианино она нашла клубки пыли и решила подзакусить. Я вытащила их у нее изо рта и огляделась в поисках теннисного мяча, с которым мы с ней играли. Ей нравится сидеть на задних лапах и на лету ловить мяч. Но если мяч падает на землю, я должна сама его искать. Итак, я лежала на спине, вытаскивая мяч из-под пианино, когда зазвонил телефон. Я вылезла, чтобы ответить на звонок, и кинула Пеппи мячик. Она с отвращением посмотрела на телефон и опустилась на передние лапы.

Это был Майкл Фери. Я сразу вся сжалась. Неужели Бобби по-отечески посоветовал ему, как вести себя с упрямыми женщинами? Майкл явно был в затруднительном положении, а я не собиралась ему помогать.

— Извини, что потревожил так поздно, Вик. У тебя найдется минутка? Мне нужно с тобой кое о чем поговорить. Можно я зайду?

— Это идея Бобби? — спросила я.

— В общем-то да. В смысле, я не потому хочу зайти, что он мне посоветовал…

— Тогда скажи ему, пусть не вмешивается в мои дела. Или я сама ему скажу.

— Подожди, Вик, мне и так трудно начать. Это не только твое личное дело, даже если бы тебе этого и хотелось.

Я молчала, наверное, с минуту, вопросительно глядя на трубку.

— Подожди-подожди, Майкл. Ты звонишь не из-за того, что… что было во вторник вечером? — тупо спросила я.

— Да нет же, хотя, конечно, мне следовало бы извиниться перед тобой. Нет, это касается твоей тетки. Но я бы не хотел по телефону, Вик.

Сердце как будто сжало тисками.

— Она умерла?

— Нет-нет, только… Послушай, мне меньше всего хочется говорить с тобой об этом, но дядя Бобби, лейтенант Мэллори, считает: поскольку мы с тобой, ну, друзья, лучше тебе услышать это от меня, чем от кого-то другого.

В моей голове пронеслась дикая мысль о том, что Элина каким-то образом несет ответственность за пожар в «Копьях Индианы». Я опустилась на табурет, стоящий перед пианино, и потребовала, чтобы Майкл все-таки объяснил, в чем дело.

— Даже не знаю, как тебе сказать. В общем, ее видели несколько раз в районе Аптауна, она приставала к мужчинам, в основном к пожилым, но пару раз побеспокоила и молодых. Тем это очень не понравилось.

Я даже рассмеялась от облегчения. Ну слава Богу, если дело только в этом. Почему-то представилось, как Элина пристает к банкиру Винни или Фери. Я расхохоталась так, что Пеппи встревожилась и подбежала посмотреть, в чем дело.

— Это совсем не смешно, Вик, — сказал Майкл. — Ее не арестовали только потому, что в полиции еще помнят твоего отца. Надеюсь, ты поговоришь с ней, попросишь ее прекратить это.

— Постараюсь сделать все, что смогу, — пообещала я, переведя дыхание. — Но она никогда никого из нас не слушала. — Я не могла сдержаться и снова рассмеялась.

— Может, мне с тобой поехать? — закинул удочку Майкл. — Дядюшка Бобби тоже считает, что было бы лучше, если бы кто-нибудь из полиции поддержал тебя.

— А сам он, что, не решился?

Но Майкл не захотел перемывать косточки боссу за его спиной, хоть он и его крестный. Вместо этого он довольно нерешительно спросил:

— Послушай, Вик, а сегодня ты не могла бы с ней поговорить?

Я посмотрела на часы. Половина девятого. А что, хорошо бы поскорее с этим покончить.

— Если она и дома, то наверняка пьяная, — предупредила я его.

— Что, я пьяных не видел? Заеду за тобой через двадцать минут.

Я сняла красную шелковую юбку, в которой была у Мариссы, и надела джинсы — не хотелось, чтобы Майкл подумал, что я вырядилась специально для него. Отвела Пеппи к мистеру Контрерасу, чем она была жутко разочарована: ни пробежки, ни игры, а теперь вот сиди взаперти, хотя я-то отправлялась на поиски приключений, где наверняка будет множество воробьев и уток.

Майкл позвонил точно, как обещал. Кажется, к нему вернулось прежнее добродушие; он весело приветствовал меня и спросил, оправилась ли я от посещения морга, и даже галантно открыл для меня дверцу «корветта». Я подобрала ноги и подогнула их в одну сторону — единственный способ поместиться в такой машине.

— Где она живет? — спросил он, включая зажигание.

Я назвала адрес «Копьев Виндзора», но дорогу предоставила выбирать ему самому. Никогда не следует указывать чикагскому полицейскому, как лучше ехать.

Пользуясь полицейскими привилегиями, он поставил машину прямо у входа. Двое пьянчужек подошли поглазеть на «корветт», но, когда Майкл позволил им «случайно» увидеть кобуру с пистолетом, быстренько смылись.

Мы вошли, за конторкой никого не было. Я быстро пошла к лестнице, Майкл — за мной, но тут же услышали окрик из кресла.

— Эй, вы! Посетителям наверх нельзя!

Мы обернулись и увидели человека в зеленой униформе. Он извлек себя из кресла и направился к нам. Когда-то в молодости он, наверное, был поджарым и мускулистым. Может быть, даже играл в футбол в школьной команде. Сейчас он весь раздобрел и расплылся, живот вылезал из зеленой рубашки.

Майкл блеснул белозубой улыбкой.

— Полиция, приятель. Надо тут кое с кем поговорить.

— У вас есть удостоверение? Так каждый придет сюда и скажет, что он из полиции.

Вероятно, он был на три четверти пьян и к тому же сильно опустился, но смелости не утратил. Майкл хотел было пуститься в дискуссию, но, заметив, что я за ним наблюдаю, вытащил из кармана значок и показал ему.

— К Элине Варшавски, — быстро произнесла я, прежде чем Майкл успел встать на свою полицейскую «не-твое-дело» позицию. — Не знаете, она у себя?

— Нет, ее нет.

— А что, если мы все-таки поднимемся и посмотрим? — сказал Майкл.

Охранник медленно покачал головой.

— Это вам ничего не даст. Она съехала три дня назад. Упаковала вещи и ушла.

— В четверг? — спросила я.

— Да, кажется, так, — сказал он, немного подумав. — Что, у нее какие-то неприятности?

— Не думаю, — ответила я. — Это моя тетка. Иногда ей становится одиноко, и она идет навестить кого-нибудь из друзей. Случайно не знаете, куда она поехала?

Он покачал головой.

— Это было после двух часов ночи. Я тут сидел, смотрел телевизор. Вдруг вижу, она спускается по лестнице, старается проскользнуть незаметно. Я ей говорю: «Эй, сестренка, нечего прятаться, закон никому не запрещает выходить на улицу, даже ночью. Иди смело». Она аж вздрогнула. И попросила меня выйти посмотреть, нет ли там кого. Не мое это дело, что поднимает людей с постели, так что я вышел и посмотрел. Она направилась в сторону Бродвея, никто к ней не прицепился, и я вернулся назад. Больше я ее не видел.

Это была полная неожиданность. Значит, что-то напугало ее, напугало так, что она сбежала из оплаченной постели и даже побоялась постучаться в мою дверь.

— Можно, я поднимусь и осмотрю ее комнату? — спросила я. — Возможно, она что-нибудь оставила, может, записку.

Охранник посмотрел на меня несколько смягчившимся пьяным взглядом. Потом попросил показать водительские права и, решив, что я прошла проверку, разрешил войти. Пока мы поднимались за ним на третий этаж, Майкл спросил шепотом, не знаю ли я, куда она могла деться.

— Гм… — Я нетерпеливо покачала головой. — Единственная ее подруга по «Копьям Индианы» скорее всего еще в больнице, так что деваться Элине просто некуда.

Охранник долго возился со связкой ключей, пока нашел нужный, и открыл дверь. Включил свет. Голая лампочка без абажура осветила голую комнату. Нейлоновое покрывало на кровати, оставленное Элиной, было скомкано, так что виднелся тонкий изношенный матрас — символ всей комнаты.

Я перетряхнула постель. Единственное, что мне удалось обнаружить, — застиранный, потерявший форму бюстгальтер. Элина выгребла все из пластмассовой тумбочки. Ничего не осталось и в коробке под кроватью. Поскольку охранник имел мастер-ключ,[20] он мог и сам подчистить комнату, но, насколько мне известно, ничего ценного у Элины не было. Лифчик показался мне таким несчастным и трогательным, что я сложила его и запихнула в рюкзак.

Я беспомощно покачала головой.

— Можно мне поговорить с кем-нибудь из ваших жильцов? — спросила я. — Может, кто-нибудь из них знает, почему она исчезла.

Охранник в раздумье потер о брюки большие руки.

— Это, конечно, можно. Только когда они увидят вашего друга, копа, они, пожалуй, не захотят с вами разговаривать. Кроме того, сомнительно, что ваша тетка знала здесь кого-нибудь настолько уж хорошо.

Может, оно и так, но мне-то известно: когда тетка пьяна, она может поделиться с кем угодно, даже с человеком, которого никогда раньше не видела. Любой собутыльник становился ее верным другом. Я спросила охранника, когда он заступает на работу, — мне легче было иметь дело с ним, чем с консьержкой.

— В шесть вечера, — ответил он. — Я выходной завтра и во вторник.

Значит, придется мне разговаривать с жильцами сегодня. Я даже сгорбилась. Майкл смотрел на меня с сочувствием.

— Слушай, Вик, давай сделаем по-другому. Составь ее описание, я раздам его своим ребятам, и, будь уверена, рано или поздно ее разыщут.

— Спасибо. — Я с благодарностью улыбнулась. Такие жесты были его самой привлекательной чертой.

Мы вернулись вниз. Я решила на всякий случай сохранить комнату за Элиной еще на октябрь. Охранник — наконец-то мы узнали, что его зовут Фред Камерон, — взял у меня деньги и большими корявыми буквами выписал квитанцию.

В «корветте» я составила для Майкла подробный портрет Элины, даже описала ее гардероб — все, что могла вспомнить. Он тут же передал это по радиотелефону, подчеркнул, что это очень срочно, и велел связываться напрямую с ним.

Когда мы повернули на юг, я спросила Майкла, когда именно Элину заметили на улицах; если после четверга, то скорее всего она и укрывается где-нибудь там, поблизости.

— Здравая мысль, — сказал Майкл. — Я проверю, когда вернусь в управление.

Он сделал плавный поворот и влился в поток машин, направлявшихся к Бродвею. Мне всегда нравился этот маневр, особенно когда его делал Майкл.

— А у тебя нет никакой идеи, почему она сбежала?

— Понятия не имею. Должно быть, что-то ее испугало, но я не знаю что. Она вообще-то была в приятельских отношениях с той молодой женщиной, тело которой нашли на стройплощадке Рапелек. Элину это потрясло, я видела. Но она же не сразу после этого исчезла. Нет, пока что у меня нет ключа к разгадке. Наверное, придется все-таки поговорить с жильцами.

Он остановился перед моим домом и слегка заглушил мотор.

— Знаешь, Вик, что бы ни говорил этот парень Камерон, я все-таки думаю, люди будут со мной разговаривать. Позволь мне помочь тебе. Ты слишком вовлечена во все это, тебе трудно будет их расспрашивать.

Я с готовностью согласилась. Помолчав, я спросила, удалось ли хоть что-нибудь выяснить о Сериз, о том, почему она оказалась на Рапелек.

— Нет, — сказал Майкл, — пока это неясно. Нас ведь вызвали туда только потому, что Бутс вложил в этот проект свои деньги и хочет убедиться, что с тем мертвым телом не будет никаких неприятностей. Он очень чувствителен ко всяким скандалам накануне выборов. Должен тебе сказать, дядюшка Бобби жутко разозлился, что его втянули в это дело. А Эрни, тот вообще икру метал после того, как ты там побывала.

— Знаю, он мне звонил и все высказал.

Майкл вертел в руках ключ зажигания.

— Слушай, Вик, я хочу извиниться за тот вечер. Я вел себя, как настоящий болван. Увидел тебя с тем парнем и заревновал: мне-то ты сказала, что занята всю неделю.

— Этот парень вообще-то потенциальный клиент. Так получилось, что одно привело к другому.

Чуть впереди нас остановилась «мазда» банкира Винни. Он вышел из машины вместе с каким-то высоким, в свободном костюме мужчиной. По-видимому, их связывали довольно тесные дружеские отношения. Ну-ну… Кто бы мог подумать?

— Может, позволишь мне зайти, Вик? Устроим что-то вроде примирения?

— Не сегодня, Майкл, — сказала я как можно мягче. — Надо все обдумать, слишком уж много накрутилось за эту неделю.

— Значит, предпочитаешь трахаться с этим… потенциальным клиентом? — ядовито спросил он.

— Знаешь, Майкл, это мое личное дело.

Он с силой хлопнул рукой по рулю, но ничего не сказал.

— Ах, черт, Вик! Ладно, молчу. Еще одна сцена — и у меня точно не будет никаких шансов. Дам тебе знать, если отыщем твою тетушку.

Я вышла из машины и едва успела захлопнуть дверцу, как «корветт» с ревом рванул вниз по Расин.

Спала я плохо, в моих снах постоянно присутствовала Элина. Я разыскивала ее по всем пустым коридорам полуночного Чикаго, слышала ее причитания: «Где ты, Вики? Ты мне так нужна!» — но увидеть ее мне ни разу не удалось. Рядом стоял Майкл и качал головой: «Нет, я не смогу тебе помочь, Вик, раз ты меня не впускаешь в свой дом».

Встала я около семи. От бессонной ночи все тело ныло. Автоматически проделывая утренние процедуры, я продолжала думать, не следовало ли вчера вечером пригласить Майкла к себе. Будет ли он заниматься Элиной после того, как я его послала? Может быть, мне самой этим заняться? А так ли уж мне важно знать, куда ушла моя тетка, не говоря уже — почему? Последняя мысль сразу вызвала Острое чувство стыда. Кто же еще должен о ней побеспокоиться, если не я? Разве только Церлина Рамсей?

Я задумалась. Конечно, отношения между ними странные, но, возможно, Элина считала ее своим другом. Я допила вторую чашку кофе и пошла за Пеппи. Мы с ней быстренько пробежались до озера и вернулись назад. Около девяти я уже вышла из-под душа и надела приличные брюки, бежевый хлопковый свитер и вполне респектабельный жакет. К сожалению, я совсем забыла про час пик и пробки на дорогах. Уж лучше бы нормально позавтракала и выехала на час позже, все равно приехала бы в клинику Майкла Риза примерно в то же время. Тем более что все вообще оказалось напрасным — Церлина Рамсей выписалась еще в пятницу. Нет, никто не знает, куда она поехала, а если бы и знали, то не сказали.

Раздосадованная до последней степени, я вернулась в машину. Ну где теперь ее искать? Единственное, что мне было известно, это имя второй бабушки — Мэйзи и еще имя дружка Сериз. Прекрасный отправной момент для поисков — тыкаться во все уголки Чикаго, спрашивая про Мэйзи и Отиса и вопрошая затем, не знают ли они некую Церлину.

Да и потом, вряд ли Церлина что-нибудь знает о тетушке. Я и в госпиталь-то помчалась потому, что надо же что-нибудь делать. Нет, лучше предоставить поиски Элины полиции.

Я поехала в Луп, поставила машину в подземный гараж. До тех пор пока «Аякс» не скажет мне, стоит ли копать дальше, у меня нет никаких законных оснований заниматься поджогом в «Копьях Индианы». Пора засесть за свою обычную работу, ту, которой я зарабатываю хлеб насущный. Нужно разослать письма возможным клиентам — мелким и средним фирмам, которым могут понадобиться мои экспертные услуги.

Я зашла в офис, взяла письма клиентов с именами ответственных сотрудников и отправилась в Центр документации в Далей. Но там — сама не знаю, как это получилось, — вместо имен своих потенциальных клиентов Джона Доу и Джей Роу, я вдруг стала искать информацию на Розалин Фуэнтес и ее двоюродного брата Луиса Шмидта. На Роз ничего не было, а вот Луис пару лет назад неоднократно привлекал к себе внимание. Он возбудил несколько исков против городских властей: первый раз — в 1985 году за то, что ему было отказано в контракте на ремонт автостоянки в общественном центре обслуживания в Гумбольдт-парке, он кричал тогда о дискриминации его в пользу черного дружка мэра; следующий иск — в 1987 году, на этот раз против окружных властей, отказавших ему в получении подряда на строительство нового здания суда в Дирфильде. Его партнер, Карл Мартинец, участвовал в этих двух исках. Последний иск он отозвал шесть месяцев назад, еще до его рассмотрения. Похоже, кто-то сунул ему некоторое количество баксов, чтобы смягчить его оскорбленные чувства.

Я пожала плечами. Если все так и было, то что тут особенного? Такое случается сплошь и рядом. Этот динамит выборную кампанию Роз не подорвет. Если и существует в Чикаго закон, которому подчиняются все, то этот закон гласит: «Каждый отвечает за себя сам». К тому же у меня сильное впечатление, что именно Луис предупредил обо мне Роз, — только после того, как он указал на меня, она стала искать моего общества.

Я пошла на второй этаж посмотреть информацию по фирмам и корпорациям. Оказалось, что Роз владела небольшой частью акций фирмы «Алма Миджикана», принадлежащей Луису, но никто не увидел бы в этом греха. Если Ральф говорил правду и Роз пытается скрыть лишь грехи своей юности, то, что случилось в Мексике, меня это не касается.

— Не трое дело, Вик, — громко сказала я. — Помни, некоторые думают, что ты гвоздь в заднице.

Мужчина, сидевший рядом, возмущенно взглянул на меня. Я уставилась на экран, поджала губы, что-то нацарапала в блокноте и притворилась, что ничего не слышала и не говорила.

И в самом деле, пора заняться собственными клиентами. Тем не менее я записала в свой блокнот имя Шмидта, название фирмы — «Алма Миджикана» и ее адрес: на юге Эшленда. Может быть, потом съезжу посмотрю, как у них идут дела. А заодно выясню, получал ли Луис в последнее время какие-нибудь контракты.

Последнее оказалось невозможным. Конечно, список контрактов у них есть, но надо знать название проекта для того, чтобы найти имя его держателя. Мне не позволят перебирать многотысячные файлы ради одного дела. Я стиснула зубы. Теперь уж действительно пора приниматься за свою собственную работу.

Я уже собиралась выходить из зала, как открылась дверь в дальнем конце коридора и вошел Бутс с группой каких-то людей, слушающих его энергичную речь. Он заметил меня, одарил своей легендарной улыбкой и махнул рукой в сторону своего офиса. Конечно же он не вспомнил, кто я такая, просто увидел знакомое лицо, однако, странное дело, этот человек буквально завораживал своей улыбкой, и я почувствовала, что улыбаюсь ему в ответ.

Вероятно, лишь для того, чтобы стряхнуть с себя его чары, я решила покопаться в делах Роз и набрала номер фирмы «Алма Миджикана». Назвавшись представителем городской администрации, я спросила, где они сегодня работают. Человек, который снял трубку, говорил с сильным акцентом и, похоже, знал очень мало английских слов. Так и не поняв, о чем я спрашиваю, он пошел позвать кого-нибудь еще.

Луиса Шмидта я видела всего один раз в жизни, но сейчас мне явно показалось, что голос вновь подошедшего принадлежал именно ему; голос этот был полон подозрения. На случай, если у него хорошая слуховая память, я повторила свой вопрос с сильным носовым прононсом Южной стороны.

— У нас никаких проблем нет, — прервал он меня на первом же слове, — и никакие проверки нам не нужны, особенно шпионы из городской администрации.

— Я и не говорю, что у вас проблемы. — Было нелегко сохранять бойкость речи и носовой акцент. — Просто тут пошли разговоры, что национальные меньшинства получают лучшие контракты, чем белые предприниматели. Вот мы и проводим выборочные проверки, чтобы доказать, что это не так.

— А вот это уже расизм, — горячо заговорил он. — И я не позволю расистам проводить у меня проверки. Точка. А теперь давайте расстанемся, пока я не возбудил против вас дело о клевете.

— Но ведь я же как раз пытаюсь вам помочь, — начала я еще раз, но он уже повесил трубку.

Итак, «Алма Миджикана» не желает проверок со стороны властей. Что ж, в этом нет ничего удивительного. Проверки никому не нравятся. Оставь их в покое, Вик. Занимайся своим делом, работай на людей, которые тебе платят.

Именно после этого мудрого совета самой себе я поехала в библиотеку Иллинойского университета поискать «Алма Миджикана» в их банке данных для «Геральд стар». И, к своему удовольствию, выяснила, что у них есть контракт на реконструкцию части Дэн Райана. В газетном сообщении от 2 февраля приводился полный список фирм, участвующих в реконструкции, которые принадлежали национальным меньшинствам или возглавлялись женщинами. По-видимому, иски Луиса Шмидта все-таки возымели действие — он получил желанный контракт. Я вспомнила недавние вопли черных против других меньшинств. Вряд ли они сейчас в восторге от того, что «Алма Миджикана» съедает часть их пирога.

Дальше я попыталась обмануть саму себя и сделать вид, что Дэн Райан как раз по дороге в Луп и я не делаю крюк, чтобы влезть в дела Луиса. Я поехала вниз от Холстед к улице Сермак, потом развернулась под мост и выехала к Лейк-Шор-Драйв. Так… как же теперь подъехать к строительному участку? Я свернула с асфальтированного шоссе и, оказавшись на разбитой дороге, проходящей ниже уровня основного транспортного потока, припарковалась рядом с «бьюиком» последней модели.

Опять я неподходяще одета для экскурсии на стройку, хотя мои льняные слаксы смотрелись здесь все же лучше, чем смотрелся бы шелковый брючный костюм. Я шла, минуя глубокие ямы, пробираясь сквозь завалы сброшенной вниз железной арматуры, обходя множество набитых чем-то кулей.

Чем ближе я подходила к зоне ремонтных работ, тем громче становился грохот машин. Механические монстры огромными металлическими лапами крушили бетон дороги, за ними шли ряды автоматических пневмомолотков и довершали работу — разбивали дорожное полотно на мелкие куски. Транспортеры ссыпали их в грузовики. Сотни дорожных рабочих, среди которых были и женщины, делали какую-то свою работу.

Несколько минут я стояла на обочине, наблюдая за этим гигантским муравейником и размышляя, как бы мне разыскать «своих» подрядчиков или привлечь хотя бы чье-то внимание. Нечего и думать соваться туда, в самое пекло, без рабочих ботинок и каски. В моей одежде можно было разве что походить вокруг машин да зияющих провалов в дорожном покрытии. И в то же время до чего не хотелось уходить ни с чем! Я прошла несколько шагов вдоль обочины, и тут меня наконец заметили. Небольшой человечек из ближайшей бригады подошел ко мне.

— Без рабочей одежды сюда нельзя, мисс, — сказал он тоном, не допускающим возражений.

— Вы бригадир? — спросила я.

— Здесь полно бригадиров. Вам кто нужен, мисс?

— Кто-нибудь, кто мог бы показать мне бригаду фирмы «Алма Миджикана». — Я сложила ладони рупором и кричала ему в самое ухо, да и то пришлось повторить свой ответ дважды.

Он смерил меня обычным взглядом мужчины, недовольного вмешательством женщин в их особые дела.

— Здесь работают десятки подрядчиков. Я их всех не знаю.

— Поэтому я и хочу найти бригадира! — проорала я.

— Поговорите с начальником работ. — Он указал на трейлер, весь в электропроводах, стоящий на другом конце дороги. — И в следующий раз без каски здесь не появляйтесь.

Я даже не успела поблагодарить его, он повернулся и пошел назад к своей бригаде. Я же поковыляла через торчащее железо на другой конец дороги. Грязь, выбоины, куски бетона… Мое очень медленное движение к трейлеру сопровождалось свистками и улюлюканьем. Я ругала себя и не обращала на них внимания.

В самом трейлере тоже был хаос, только в меньшем масштабе. По полу, густо переплетаясь, змеились телефонные и электрические провода. Остальное место занимали столы с грудами чертежей, телефонными аппаратами, компьютерами — одним словом, все необходимые аксессуары большой инженерной фирмы, сосредоточенные на очень небольшом пространстве.

В довершение ко всему у аппаратов толпилась уйма людей, разговаривающих друг с другом или, судя по тому, что я уловила, со строительными площадками. На меня не обратили никакого внимания. Я дождалась, пока ближайший от меня человек положил телефонную трубку, и подошла к нему.

— Мне нужна бригада фирмы «Алма Миджикана». Не скажете, где их найти?

Пожилой человек, лет около шестидесяти, с грубым, обветренным лицом и маленькими серыми глазками, окинул меня взглядом.

— А вы почему без каски?

— Так получилось, — проговорила я. — Вы только укажите мне, где они работают, а каску я найду.

— Зачем они вам нужны? — Маленькие серые глазки абсолютно ничего не выражали.

— Простите, вы начальник ремонтных работ?

— Заместитель, — произнес он после некоторого колебания. — А вы кто такая?

Теперь уже я колебалась, как представиться. Если снова сказать, что я из федеральной службы охраны труда или еще откуда-нибудь в этом роде, он может потребовать удостоверение. Очень не хотелось, чтобы Луис узнал, что я здесь была, но, видимо, этого не избежать.

— Ви. Ай. Варшавски, — ответила я. — Частный детектив. Надо выяснить кое-что у фирмы «Алма Миджикана».

Этот вопрос он явно не мог решить самостоятельно и побежал на другой конец трейлера, где был выгорожен небольшой отсек. Я видела, как его грузное тело загородило дверной проем, а мощные плечи двигались в такт движениям рук.

Вскоре он вернулся с высоким негром.

— Джефф Коллинз, один из руководителей проекта, — представился он. — Что вы хотите?

— Ви. Ай. Варшавски. — Я крепко пожала протянутую руку и повторила свой вопрос.

— Это как раз в моем ведении. До сих пор у нас с этой фирмой не возникало никаких проблем. У вас есть какие-то конкретные претензии или заявления? — В словах его не чувствовалось враждебности, но сразу было видно, что это не мелкая сошка.

Поскольку я совершенно не разбираюсь в строительных работах, я не могла ничего сказать об оборудовании. Что бы такое придумать?

— Видите ли, я занимаюсь финансовыми расследованиями по заказу клиентов. В данном случае мой клиент имеет основания предположить, что «Алма Миджикана» взяла на себя больше, чем может выполнить. Ну, знаете, чтобы показать, что и они могут сидеть за одним столом с крупными фирмами. Мой клиент беспокоится за свои вложения, вот и попросил меня проверить. Для начала я бы хотела взглянуть на их оборудование, выяснить, купили они его или взяли в аренду.

Все это, наверное, звучало не очень профессионально, но он, похоже, не обратил на это внимания. Его больше волновало другое.

— Я не могу позволить людям, тем более неподготовленным, бродить по площадке и отвлекать людей от работы. У меня тут работают несколько тысяч человек, все процессы тщательно скоординированы. — Он на секунду задумался. — Чак, — резко обратился он к румяному белому, — позвони-ка туда и выясни насчет их грузовиков, ну и все остальное. Предоставь материалы этой даме. — Он повернулся ко мне: — Это все, что я могу для вас сделать, и, поверьте, это больше, чем мне следовало бы делать.

Я горячо поблагодарила его, хотя на самом деле это было совсем не то, что мне нужно. Мне хотелось взглянуть на «Алму» за работой. Почему-то я была почти уверена, что замечу какие-нибудь странности, что-нибудь необычное. Но выбора у меня не было. Не так-то легко оказалось проникнуть в строительную зону Дэн Райан. Коллинз вернулся в свой офис-отсек, а Чак снова взялся за телефонную трубку. После пятнадцатиминутного крика — а именно так шли переговоры с разными людьми — он жестом подозвал меня к своему столу.

— Я думал, что они в пятьдесят девятом секторе, а их, оказывается, перевели на сто двадцать первый. Можете за их платежеспособность не беспокоиться — все оборудование на их участке принадлежит фирме «Вунш и Грассо».

Я онемела. Решив, что я не расслышала, он повторил свою ошеломляющую информацию более громко. Я наконец взяла себя в руки, поблагодарила его и одарила своей самой сладчайшей улыбкой.

Возвращаться в Центр документации было уже поздно. Я поехала в Луп и, незаконно припарковавшись у Палтиней, решила проверить сообщения на автоответчике. Но мысли мои были так заняты другим, что я не сразу поняла, что лифт отключен. Поднимаясь пешком на четвертый этаж, я беспрестанно прокручивала в голове то, что совершенно неожиданно открылось для меня на Дэн Райан.

Как странно, что Луис использует оборудование «Вунша и Грассо». Хотя, с другой стороны, почему странно? Уже с того самого приема у Бутса было ясно, что Луис и его партнер знают Эрни и Рона. И если «Алма Миджикана» так упорно боролась, чтобы заполучить контракт в чикагском строительном бизнесе, естественно, они стремятся к партнерству с более крупной фирмой.

— Не суй нос в чужие дела, Вик, — громко повторила я еще раз, открывая дверь офиса. — Оставь Роз в покое, вместе со всеми тайнами ее юности.

Я включила свет и прослушала автоответчик. Пока меня не было, позвонил Робин и еще Дарроу Грехем, клиент, который хотел знать, где, к черту, ответ на его запрос. Ему я позвонила в первую очередь — это клиент, который обычно расплачивается сразу. Я извинилась, сказала, что несколько дней меня не было, и обещала завтра прислать отчет. Он не очень обрадовался, но мы с ним работаем уже давно, и, надеюсь, это не повлияет на наше дальнейшее сотрудничество. И тем не менее я сказала себе: так больше продолжаться не может, нельзя игнорировать старых клиентов.

Потом позвонила Робину. Пока секретарша вызывала его с очередного совещания, я вырвала листок из блокнота, достала толстый фломастер и жирными буквами намалевала список своих собственных первоочередных дел с указанием сроков. Прижимая трубку к уху, я прикрепила этот «график работ» на стенке прямо над своим столом.

— Вот это и есть твоя работа, — громко проинструктировала я саму себя. — Не смей браться ни за что другое, пока не покончишь с этим.

— Вик, — раздался в трубке голос Робина, — ты где?

— Привет, Робин. Да вот, думаю вслух. Знаешь, когда работаешь в полном одиночестве, как-то теряется грань между просто мыслями и мыслями вслух.

— Правда? Интересно, каково это — работать в полном одиночестве?

Мы поболтали еще немного о том, как лучше работать, и о том, не пообедать ли нам в теплой компании — своей собственной. Я не возражала. Мы переключились на деловой разговор.

— Твой отчет, вернее, два отчета пришли сегодня. Я обсудил их с боссом, и мы решили, что надо бы продолжить расследование. Пойми правильно, мы ни в коей мере не оспариваем твое заключение насчет этого старикана, но ведь кто-то же выманил ночного сторожа. Ясно, что сделал это тот, кто хорошо знал его привычки, — либо постоялец, либо служащий отеля.

— Либо кто-то посторонний, — сказала я, — который следил за ним.

— Может быть, и так. Вся проблема в том, что выигрывает от пожара Селигман. Или его наследники. Короче, Вик. Перед тем как выплатить страховку, я хочу быть уверенным, что деньги тому парню послал не Селигман. Можешь потратить на нас еще неделю?

Я взглянула на только что составленный график. Если завтра я закончу отчет для Грехема, все остальное может подождать. Или пойдет параллельно с работой для «Аякса». И тогда я закруглюсь к концу пятницы, если, конечно, не буду отвлекаться на Роз и выяснять, почему мой звонок к Вельме заставил Роз натравить на меня Ральфа Макдональда.

— Вик, ты меня слышишь?

— Да-да, пожалуй, выделю вам, ребята, еще недельку. Вы мне оплатите уже проделанную работу или прислать вам потом общий счет?

— Мы уже передали твой первый счет на оплату; дней через десять или около того получишь чек… Ты, кажется, сделала вывод, что Селигман хоть и не теряет деньги, но и много не зарабатывает. Я правильно понял?

Я обвела фломастером круг своих обязанностей.

— Да, но его это, кажется, мало волнует. Я могу поднять его старые бухгалтерские книги, сравнить теперешнее состояние дел с тем, что было лет пятнадцать — двадцать назад. Но у меня о нем сложилось четкое мнение — он не из тех, кто убивается над потерянными миллионами.

— Ну ладно, копни еще немного, посмотри, что там окажется. Уверен, что, даже симпатизируя старику, ты ничего не пропустишь. Мы верим в твою беспристрастность. — Последнее было подано в виде комплимента, но на самом деле это было, конечно, предупреждение. — Так, значит, до вечера? Жду тебя в половине восьмого.

Я пририсовала к кругу глаза и нос, добавила бакенбарды. И все-таки, что бы там ни говорил Робин, я не верила в виновность Селигмана, если, конечно, у него не случилось какое-то помрачение ума, которое прошло к тому времени, как я к нему заявилась. Хотя Робин прав — у него были явные финансовые мотивы. Конечно, его состояние наследуют дети. И, возможно, они понимают: сгори здание сейчас, после смерти старика они будут вне подозрений.

Я пририсовала к рожице свободный костюм и протянутую за деньгами руку. Должно быть, кто-то в «Копьях Индианы» что-то заметил, но Элина не захотела говорить об этом. Когда живешь среди бродяг, понимаешь, что лучше не высовываться. Если бы мне удалось разыскать кого-нибудь из прежних постояльцев, может, я бы уговорила их потолковать со мной. А может, надо взять у старика фотографии молодых Селигманов и показать им? Хотя, разумеется, они вполне могли нанять кого-нибудь поджечь гостиницу. И не важно, что его дочь в Бразилии, — она тоже могла организовать поджог.

Что же касается прежних постояльцев, то это задача практически неосуществима. Даже если я и заполучу их список у Риты Доннели, понадобится целая армия сыщиков, чтобы их теперь разыскать. Сейчас я знаю двоих, это Церлина Рамсей и моя тетка. И хотя они в бегах, разыскать их — для опытного сыщика пара пустяков.

Мне пришло в голову, что я ведь могу найти Церлину через морг: если ей выдали тело дочери, то обязательно должны были записать полное имя и адрес. Так… Кого бы попросить об этой услуге? Только не Фери — после того как я отказалась встретиться с ним. И не Бобби — тот предпочтет увидеть меня в гробу или в тюрьме, чем помочь в моих расследованиях. Мак-Гоннигал в эти дни отдалился от меня.

Мне нужен кто-нибудь из окружения Бобби, не чувствующий ко мне враждебности. Терри Финчли. Не могу сказать, что мы были друзьями, но всегда относились друг к другу с симпатией. Несколько лет назад он сказал мне, что ему нравится, как я стою за своих друзей. А что? Надо попытаться.

Каким-то чудом Терри оказался на месте. Услышав мой голос, он осторожно выразил все удовольствие.

— У меня просьба, — начала я с места в карьер.

— Я так и понял, мисс Варшавски. Иначе бы вы не позвонили. Надеюсь, это не по поводу мистера Фери? — У него был приятный тенор с оттенком юмора.

— Нет-нет, это совсем другое, — заверила я его.

Кажется, у Бобби в отделе все знали о наших отношениях с Майклом. Я коротко изложила ему историю Сериз, а потом попросила найти Церлину.

— Я думаю, на вашу просьбу они откликнутся скорее, чем на мою.

Пауза. Затем я услышала:

— Обратитесь к Фери или Мак-Гоннигалу. — В голосе его была холодность — он словно бы хотел сказать, что я напрасно трачу его время.

— Послушайте, — начала я, прежде чем он успел повесить трубку, — я звоню вам именно потому, что не могу обратиться ни к кому из них. Конечно, я знаю их лучше, чем вас, но я подумала, что вы тоже не будете возражать. Это не… не какая-то лакейская работа. Просто полиция может это сделать, а я нет. Мне нужно разыскать Церлину Рамсей, чтобы выяснить у нее, не видела ли она чего-нибудь… — Он не ответил, и мой голос беспомощно затих: — Извините, не буду вас больше беспокоить.

— Вы говорите, что не можете обратиться к Фери или Мак-Гоннигалу? Почему?

— Это мое личное дело, детектив, — ответила я, начиная терять терпение. — Хотя я знаю, личные дела — основная тема разговоров в вашем офисе.

— Понятно, — медленно произнес он и после минутного раздумья резко спросил: — Но это не потому, что я черный?

Я почувствовала, что у меня отнялся язык.

— Вы имеете в виду… потому что миссис Рамсей… О Господи, мне и в голову не пришло, что это можно так истолковать. Извините меня, пожалуйста!

— Ладно, я вас прощаю, — произнес Терри, возвращаясь к прежней непринужденности. — Но в следующий раз думайте, что говорите. И не сердитесь на Фери, он хороший парень, хоть и грубоватый. Какой у вас номер телефона?

Он записал номер и повесил трубку.

Я отошла к окну и задумалась над реакцией Терри. По-видимому, ему приходится сносить столько крупных и мелких уколов каждый день, что временами ему начинает видеться оскорбление даже там, где его и в помине нет. Конечно, нелегко это понять, если сам ничего подобного не испытывал.

За окном голуби заботливо чистили перышки друг у друга, не обращая внимания на различия в окраске. На первый взгляд животный мир гораздо гуманнее, чем наш, человеческий! Но однажды прошлым летом мне случилось наблюдать, как чайка попыталась присоединиться к стае голубей, они ее едва не заклевали — бедняга вырвалась, истекая кровью.

Я вернулась за письменный стол и стала просматривать почту, то, что я называю макулатурой — семинар о том, как лучше организовать работу моего офиса, предложение о покупке оружия, — швырнула в мусорную Корзину. Потом, жутко разозлившись на себя за то, что последние недели так бездарно трачу время, стала просматривать картотеку потенциальных клиентов и печатать письма к некоторым из них.

Телефон позвонил, когда я заканчивала третье письмо. Звонили из морга по поручению Финчли. Тело Сериз забрал некто Отис Амбрустер, мне дали его адрес — где-то в районе Кристианы. Я поблагодарила и достала карту города. Да, не самое веселенькое место в Чикаго. И уж точно не лучшее место для прогулок в одиночестве, особенно если речь идет о белой женщине. Может, отложить до завтра? Тут я вспомнила свой разговор с Финчли, и мне стало стыдно. Если Церлина и Сериз могли ходить по тем улицам, значит, смогу и я.

Едва я выключила свет, позвонил Фери. Сначала я насторожилась — уж не передал ли ему Финчли наш разговор? — но оказалось, он звонит по поводу Элины.

— Ты ничего о ней не слышала? — спросил он. — Вчера вечером было еще одно сообщение — из бара в Аптауне, в котором собираются юппи[21], похоже, это она.

Я помассажировала внезапно онемевшую шею.

— Нет, я о ней не слышала, но вот как раз сейчас собираюсь встретиться с женщиной, которая была с ней хорошо знакома по «Копьям Индианы». Посмотрю, может, Элина у нее.

— Может, мне поехать с тобой? — спросил он с плохо скрываемым интересом.

— Нет, спасибо, не надо. Мне и так-то нелегко будет с ней разговаривать. А уж при виде полицейского она вообще рта не откроет.

— Позвонишь потом? Интересно, что тебе удастся выяснить.

— Да, конечно. Ну пока, я побежала.

Я быстро положила трубку, пока он не надумал спросить что-нибудь еще, например фамилию и адрес Церлины, и помчалась вниз через две ступени: у меня правило — неприятные дела надо делать как можно быстрее. Так скорее от них избавишься.

За «дворниками» «шеви» торчала квитанция за неправильную парковку. В Чикаго это настоящее преступление, особенно в Лупе.

Я поехала вниз по улице Ван-Бурен, издали посмотрела на плотный поток машин у площади Конгресса и решила ехать боковыми улицами. По Уобош на Двадцать вторую проехать оказалось совсем нетрудно, а потом, когда автострада с бесконечными развязками осталась позади, дело пошло совсем хорошо. Уже в начале седьмого я въезжала в район Кристианы. Это в семи милях к югу от комплекса Рапелек. Если Сериз жила здесь, что она делала на стройплощадке ночью? Решила уколоться? Но почему именно там? Непонятно…

Трехквартирные серые каменные домишки перемежались пустырями. Окна многих домов разбиты или заколочены — признак их близкого конца. Днем это, наверное, похоже на Бейрут. Сейчас же багровый свет заката скрадывал очертания булыжных камней на пустырях, придавал некоторую таинственность брошенным автомобилям.

Единственный признак жизни — многочисленные таверны, буквально на каждом углу. Машин мало. Кто-то сел мне на хвост и сопровождал от Сермак до Семнадцатой улицы, заставив меня понервничать, а когда я наконец свернула направо, пронесся вокруг, изо всех сил нажимая на клаксон. Это был призрачный город, почти необитаемый. Лишь кое-где стояли небольшие группы молодых людей и о чем-то спорили или смеялись.

Я подъехала к дому Амбрустера — такому же трехквартирному серому каменному строению, как и все остальные. Окна первого и второго этажей были освещены, третий этаж заколочен. Ступив на разбитый тротуар, я услышала громкие звуки музыки.

В подъезде стоял сильный запах хвойного дезодоранта, — по-видимому, кто-то пытался перебить запах мочи, и, надо сказать, почти успешно, но застоявшаяся вонь все-таки пробивалась, выворачивая мой желудок. Очевидно, та же самая рука позаботилась и о том, чтобы огородить почтовые ящики решеткой с замком. Почтальон мог просунуть письмо в щель, но достать его можно было только отперев замок.

Амбрустеры жили на втором этаже. Света на лестнице, конечно, не было. Я медленно поднималась в полной темноте, осторожно нащупывая ногой ступени; в двух местах большая часть ступеней оказалась отбита, и мое сердце ухнуло от страха, когда нога встретила пустоту.

На площадке второго этажа вперемешку со звуками радио слышался детский плач. Я постучала в ближайшую ко мне дверь. С первого раза меня не услышали, пришлось постучать еще раз. Густой женский голос спросил, кто там.

— Ви. Ай. Варшавски! — прокричала я. — Хочу поговорить с миссис Рамсей.

Я встала так, чтобы мое честное, открытое лицо можно было разглядеть в «глазок». Сначала ничего не изменилось. Потом прекратился детский плач и почти одновременно замолкло радио. Послышались звуки отпираемых замков.

Дверь открылась, и на пороге показалась худенькая женщина средних лет с ребенком на руках. На его щеках еще не высохли слезы. Увидев меня, ребенок отвернулся и зарылся пухлыми ручонками в волосы женщины. Тщательно причесанные волосы и отглаженное платье навели меня на мысль, что, вероятно, и дезодорант в подъезде — ее рук дело. За спиной женщины стояла Церлина, превосходя ее как по размеру талии, так и по темноте кожи. Я решила, что другая женщина — Мэйзи, с Кэттерин на руках.

— Как вы меня нашли? — требовательно спросила Церлина.

— В морге сообщили, кто забрал тело, и дали адрес. Я просто подумала, что вы скорее всего тоже здесь.

Свет падал так, что мне пришлось прищуриться, чтобы разглядеть их лица. Было бы лучше, если бы они пригласили меня войти, но никто, кажется, не торопился этого делать.

— Вы что же, считаете, можно вот так выслеживать людей в их собственной квартире? — гневно спросила Мэйзи, покачивая девочку, чтобы показать, что она сердится не на нее.

Я устало провела рукой по лицу.

— Две недели назад кто-то поджег большую гостиницу. Погибших нет, но пострадали очень многие, включая миссис Рамсей. Я сейчас пытаюсь выяснить, кто мог это сделать. Миссис Рамсей — единственный человек, который мог бы мне помочь.

— Нет, я не единственный человек, и вы это прекрасно знаете, маленькая белая женщина, — сказала Церлина. — Идите расспросите ваше драгоценную тетушку.

— Я пыталась это сделать. Но когда заговорила про Сериз, она так испугалась, что сбежала из дому. И с тех пор где-то скрывается. Я думаю, вы сделаны из более твердого материала.

Лицо ее по-прежнему выражало упрямство.

— Можете думать что хотите. Вы и ваша тетка довели мою дочь до смерти. Мне больше нечего вам сказать!

Прежде чем Мэйзи захлопнула передо мной дверь, я успела достать свою визитную карточку и протянуть ее Церлине.

— Если передумаете, позвоните мне по этому телефону. В любое время суток.

Прежде чем защелкнулся первый замок, снова загремело радио. Напряженные ритмы репа[22] проводили меня вниз по лестнице и дальше — в ночь.

Ночь я провела у Робина. Он оказался нежным и внимательным любовником, но даже ему не удалось вытеснить из моей головы события предыдущего дня. Около часу ночи я забылась в тревожном сне. Я брела по улице Кристиана, меня преследовала машина… Сейчас, сейчас она меня раздавит. Я проснулась, прежде чем машина переехала меня.

Я ощупью нашла на ночном столике свои часы, прищурившись, разглядела стрелки: четыре десять. Опять легла и попыталась заснуть. Однако, странное дело, воспоминания об этом сне не отпускали меня, не давали расслабиться. Наконец, в начале шестого я встала и, прихватив свою одежду, прошла в ванную.

На кухне, около телефона, нашла блокнот, вырвала листок, нацарапала Робину записку, объясняя, почему я ухожу так рано, и тихо слиняла.

В половине шестого город только пробуждался к жизни. Правда, в окнах некоторых домов уже горел свет — это был рабочий район, где день начинался рано. На дорогах же машин почти не было, и я выехала на главную магистраль.

Добравшись до дома, я почувствовала, что вот теперь-то, кажется, готова поспать. Забралась в постель и действительно сразу уснула, на этот раз — до восьми часов. Потом встала, натянула шорты и рубашку — голова была еще не совсем ясная — и пошла на кухню варить кофе и просматривать газеты. В половине десятого позвонил Фери.

— Я вчера весь вечер прождал твоего звонка, Вик, — произнес он даже несколько раздраженно, и это мне совсем не понравилось.

— Извини, Майкл, совсем забыла. Если бы мне было что сказать, я бы наверняка позвонила. Но та женщина меня даже на порог не пустила.

— Ну так дай мне ее имя и адрес, может быть, мне больше повезет. — Раздражение в его голосе сменилось какими-то заискивающими нотками.

— Слушай, почему бы тебе не отдохнуть? В конце концов, Элина никому пока не причинила вреда. А у тебя полно всяких убийц, насильников и прочей публики, чтобы сделать тебя счастливым. Так зачем же транжирить городскую казну на мою тетку? В один прекрасный день она сама объявится, пьяная и раскаивающаяся.

— Я занимаюсь этим только потому, что дядюшка Бобби хочет избавить тебя от печальной необходимости вытаскивать ее под залог из женского суда, — натянуто произнес Майкл. — Сам я, конечно, не стал бы тратить на это время.

— Ну так я сейчас позвоню Бобби и скажу, чтобы он не беспокоился.

Тут мой взгляд упал на часы, и я вспомнила свой «график работ». Черт! Уже двадцать минут назад я должна была быть в Центре документации и вгрызаться в проект Дарроу Грехема.

— Извини, Майкл, мне надо бежать.

— Минутку, Вик, — как-то настойчиво проговорил он. — Не говори ничего лейтенанту. Он надерет мне задницу, если узнает, что я тебе жаловался.

Все это, честно говоря, начало меня раздражать.

— Хорошо, — сказала я, — в таком случае не приставай больше с этим ко мне. В ту же секунду, как только увижу ее или что-нибудь услышу, дам тебе знать. Ну, пока.

Я хлопнула трубку на рычаг и побежала одеваться. Но, застегивая «молнию» на джинсах, опять услышала телефонный звонок. Сначала решила, что не буду брать трубку — скорее всего это Фери, — затем уступила настоятельности звонка.

— Мне нужна Виктория Варшасси, — произнес мужской голос с сильным акцентом; тот самый голос, который отвечал мне вчера из фирмы «Алма Миджикана». Он произнес «Варшасси», и я его поправила, прежде чем представиться.

— Говорит Луис Шмидт, Варшасси. Маленькая птичка принесла на хвосте новость — вчера ты пыталась шпионить за моими рабочими на Дэн Райан. Я звоню тебе сказать, перестань лезть в чужие дела.

— По-моему, вы неправильно набрали номер. Здесь нет никого по фамилии Варшасси.

Я отставила трубку от уха и стала натягивать желтый хлопковый свитер.

— Это Виктория Варшасси? Частный сыщик?

— Да, я частный детектив, но моя фамилия Варшавски. — Я произнесла это очень дружелюбно.

— Значит, с тобой я и говорю. Слушай ты, сука, не суй свой проклятый нос в чужие дела, поняла? Не то пожалеешь.

— О, Луи, Луи, ты произнес то самое волшебное слово; теперь мой интерес к тому, что делается в «Алма Миджикана», никогда не угаснет. Я, видишь ли, очень не люблю, когда меня называют сукой.

— Я тебя предупредил, Варшасси: не суй нос не в свое дело. Иначе ты очень, очень пожалеешь, — прорычал он и швырнул трубку.

Я завязала кроссовки и помчалась вниз через две ступени. Пеппи заскулила, когда я пробегала мимо двери мистера Контрераса, но сегодня у меня не было на нее времени. Конечно, это несправедливо — заставить ее проторчать весь день с мистером Контрерасом, он не мог выгулять ее как надо. Но я не могла остановиться.

Мне хотелось кричать — столько на мне лежит всяких обязанностей: собака, Фери, Элина, Грехем, все остальные клиенты. А теперь эта бравада с Луисом Шмидтом. Дернул его черт позвонить мне с глупыми угрозами!

Получить бы небольшую сумму вперед, уехала бы к черту из этого города месяцев на шесть.

К трем часам я закончила изнурительные копания в жизни и привязанностях будущего перспективного вице-президента по маркетингу в фирме мистера Грехема. В свой отчет я включила его жену, сынишку и постоянную любовницу. Последнее, правда, мистера Грехема не слишком волновало. И это хорошо — иначе мне пришлось бы бежать еще в одном направлении, но для Грехема все, что ниже пояса, не имеет никакого значения, если не влияет на работу.

Только когда отчет был отпечатан и отослан, я позволила себе прерваться на обед. К тому времени я зверски проголодалась, но зато с каким же удовольствием я зачеркнула самое главное задание в своем «графике работ». Правда, страшно болела голова.

Я зашла в вегетарианское кафе за углом и взяла суп и йогурт. Голод я утолила, но головная боль не прошла. Я попыталась не обращать на нее внимания, думала о Луисе Шмидте и его злости на меня, но при такой головной боли не до логических выкладок. Когда я выезжала из подземного гаража, больше всего хотелось поехать домой и завалиться в постель, но невыполненные обязательства преследовали меня. Я повернула на север и поехала к дому Сола Селигмана.

Мое появление старика не обрадовало. Он никак не хотел давать фотографии дочерей. Потребовалась масса энергии — это при неутихающей головной боли, — чтобы оставаться вежливой и в то же время настойчивой.

— На вашем месте я бы тоже сердилась. За те налоги, что вы платите, можно ожидать должного обращения. Но, к сожалению, на свете есть множество бесчестных людей и вот — страдают такие парни, как вы.

Так мы беседовали минут сорок пять. Наконец Селигман сердито махнул рукой, подошел к массивному секретеру и откинул крышку. Бумаги лавиной посыпались на пол. Не обращая на это внимания, он покопался в оставшихся бумагах и вытащил пару фотографий.

— Вот… иначе вы никогда не уйдете. Дайте мне расписку и уходите. Оставьте меня. И не возвращайтесь, пока не выясните, что я чист.

Это были групповые фотографии: по всей вероятности, сделаны на какой-нибудь семейной вечеринке. Дочери Селигмана стояли в центре, рядом с матерью. По бокам — Рита Доннели с двумя молодыми женщинами, по-видимому дочерьми, но в тот момент я не придала этому значения — мне и смотреть-то было больно.

Я вытащила из сумки блокнот, вырвала страницу и написала для Селигмана расписку с описанием фотографий; буквы так и прыгали перед глазами, даже не знаю, что я накорябала. Старик засунул расписку в секретер и выпроводил меня.

Как я добралась до дома, ума не приложу. Меня бросало то в жар, то в холод. Я едва успела добежать до ванной, как меня вырвало. После этого стало немного легче, и я на подгибающихся ногах направилась к постели. Надела свитер, теплые носки и забралась под ватное одеяло. Когда дрожь утихла, я забылась свинцовым сном.

Телефонный звонок не сразу вернул меня к жизни. Прошло довольно много времени, прежде чем я очнулась и сообразила, в чем дело, — настолько крепко я спала. Ощущение было такое, будто заново родилась, но настойчивый телефонный звонок мешал насладиться моим новым состоянием. Наконец я выпростала руку из-под одеяла и дотянулась до телефона.

— Вики! Вики, это ты? — прокричала в трубку Элина. Она форменным образом рыдала.

Я посмотрела на часы и не поверила своим глазам: десять минут второго. Ну конечно, кто еще может поднять меня в такое немыслимое время?

— Это я, тетечка, это я. Успокойся и скажи, что случилось.

— Ой, Вики, приезжай скорее, ты мне нужна! — Она была в панике.

Я села и потянулась за джинсами — они валялись в ногах кровати.

— Элина, где ты находишься и что произошло?

— Я… я… — Она опять громко разрыдалась, потом вдруг голос исчез. Сначала я подумала, что связь прервалась, но затем догадалась, что она — или кто-то другой? — закрывает ладонью трубку. Должно быть, за ней гнались и теперь настигли ее. Несколько секунд я ждала, лихорадочно раздумывая, как быть. Может быть, лучше положить трубку и набрать номер Фери? Нет, подожду, я же все равно не знаю, где она. Через несколько бесконечных минут вновь послышался ее голос.

— Я сбежала, — горестно произнесла она. — Бедняжка Элина испугалась и сбежала.

Ага, значит, не так уж она и напугана, просто играет роль.

— Я знаю, что ты сбежала, тетечка. Но куда?

— Я пряталась в одном из старых зданий рядом с «Копьями Индианы». Там уже давно никто не живет. Но некоторые комнаты еще вполне приличные, там можно спать, и никто об этом не узнает. Но теперь они меня нашли, Вики, они меня убьют! Спаси меня!

— Ты и сейчас в этом здании?

— Телефон-автомат… на углу… Днем я не выхожу… Если я попадусь им на глаза, меня убьют!

— Кто, Элина? Кто тебя убьет? — Как бы мне хотелось сейчас увидеть ее лицо, по голосу трудно было понять, что здесь правда, а что — выдумки. — Кто тебя убьет, Элина?

— Люди, которые разыскивают меня! — завизжала она. — Ну приезжай же скорее, Вики! Что ты все расспрашиваешь? Хуже налогового инспектора!

— Ну, хорошо, хорошо, — сказала я таким голосом, словно разговаривала с ребенком. — Скажи только, где это, и я буду через полчаса.

— На углу, рядом с «Копьями Индианы». — Она немного успокоилась.

— На улице Индианы или Сермак?

— Индианы. Так ты приедешь?

— Уже выхожу, — сказала я, завязывая кроссовки. — Никуда не двигайся, стой там, у телефона. Если что-нибудь заметишь, звони по 911.

Я выключила лампу у кровати и с телефоном в руках направилась к стенному шкафу, на ходу набирая домашний номер Майкла. Телефон прозвонил, наверное, раз пятнадцать, трубку никто не снял. Я попыталась позвонить в участок, дежурный ответил, что ни Майкла, ни Бобби, ни Мак-Гоннигала на месте нет.

Открывая несгораемый ящик в глубине стенного шкафа, где у меня хранился «смит-и-вессон», я раздумывала, что предпринять. В конце концов объяснила дежурному, что Бобби поручил Майклу разыскать Элину, а она только что позвонила мне от заброшенного дома на Индиане.

— Говорит, у нее неприятности, — сказала я. — Не знаю, так это или нет, но я туда сейчас еду. Сообщите об этом Фери и лейтенанту.

Дежурный пообещал связаться с Майклом по радиотелефону. Я поставила телефон на пол и проверила револьвер. Магазин был полон, девятая пуля уже в патроннике. Я тщательно проверила, поставлен ли он на предохранитель. Засунула револьвер в кобуру и повесила через плечо. Можно двигаться.

Спускаясь вниз, я слышала, как Пеппи заливается беспокойным лаем. Мы с ней целый день не виделись. И не бегали. А вот теперь я ухожу куда-то без нее, бедняжка не могла этого пережить. Ее лай преследовал меня до самой машины.

Когда я садилась в «шеви», Винни высунулся из окна и что-то проорал. Но я уже неслась на всех парах и ничего не слышала.

Я направилась к Лейк-Шор-Драйв. Конечно, через Дэн Райан было бы ближе, но в темноте со строительной площадкой и всевозможными объездами мне не справиться. По той же причине я свернула у площади Конгресса и поехала вниз по Мичиган-авеню.

К этому времени в небе уже стояла полная луна, окрашивая все вокруг в холодные черно-белые тона; освещенные объекты выделялись неестественной яркостью, их тени были черны, как сама ночь. Я все еще ощущала некоторую слабость, и не удивительно — за последние сутки я ела всего один раз, да и то меня потом вырвало. Однако голова была, на удивление, ясной. Я, например, четко видела каждого пьяного на скамейках Грант-парка, а когда выехала на Сермак, стала различать даже крыс, перебегавших из одного заброшенного здания в другое.

Ближняя Южная часть города при лунном свете напоминала послевоенный Берлин — безжизненные коробки фабрик и складов, окруженные горами щебня и строительного мусора. На углу Двадцать первой и улицы Прерий я вышла и почувствовала, что вся дрожу, наверное, от ощущения полной заброшенности этих мест. Я вытащила из багажника фонарь и засунула в карман куртки, вынула из кобуры «смит-и-вессон» и, прячась в тени, пошла по Двадцать первой. Состояние было не из лучших; даже ощущение холодного металла в руке не слишком успокаивало. Нервы были настолько взвинчены, что я чуть не выстрелила в кота, пробегавшего по аллее. Он фыркнул на меня, и его глаза сверкнули в лунном свете.

Сердце мое тяжело билось, но я все же размышляла, насколько можно верить Элине. Тони не раз поднимали с постели среди ночи, и в результате все оказывалось выдумкой или пьяными фантазиями. Может быть, и сейчас то же самое; может быть, я зря звонила Фери.

Тем не менее бдительности я не теряла и, выйдя на улицу Индианы, с минуту постояла в тени заброшенного магазина запасных частей, напряженно всматриваясь в темноту, ловя каждый звук. Удастся ли найти Элину по ее сбивчивому описанию? Хотя на этой улице кроме «Копьев Индианы» всего один отель. Вот там. За полквартала от меня. Луна высвечивала мертвые неоновые огни отеля «Берега прерий».

Я услышала шорох на другой стороне улицы, присела на корточки и схватилась за револьвер. Ложная тревога — всего лишь большой полиэтиленовый пакет, который тащили с помойки кишащие здесь крысы. Против воли я представила себе, как их острые желтые зубы впиваются в мои протянутые вперед руки, и непроизвольно сунула их под мышки, револьвер зарылся в мою левую грудь. Я стиснула зубы и пошла дальше, вниз по Индиане.

Напротив меня высился полусожженный остов «Копьев Индианы». В ночном воздухе чувствовался едкий запах сгоревшего дерева, и я с трудом удержалась, чтобы не чихнуть. Вот и телефонная будка на углу, но Элины не видно. Несколько минут я ходила взад и вперед, борясь с искушением отправиться обратно в постель. В конце концов расправила плечи и зашагала к отелю «Берега прерий».

Фасад был заколочен. Я осторожно обошла кругом и подошла к заднему входу. Дверь схвачена болтами и засовами, но через разбитое окно на северной стороне здания влезть проще простого.

Я сунула фонарь в дыру и попыталась рассмотреть, что это за помещение. Очевидно, кладовая для хранения продуктов — часть бывшей кухни. Никого. Однако, судя по шороху и черным теням, скользящим по сломанным столам, мои желтозубые друзья уже здесь.

У меня зашевелились волосы. Стараясь не думать о красных глазах, следящих за мной, я полезла через погнутую металлическую решетку и тут же напоролась на кусок стекла. Остановившись, чтобы высвободить джинсы, прислушалась. По-прежнему никакого признака человека.

Я осторожно направилась из кладовки в кухню. В воздухе стоял застарелый запах жира, не удивительно, что все крысы здесь. Проблуждав еще немного по каким-то служебным помещениям, вышла к двери, за которой открывались ступеньки, круто спускающиеся вниз.

Я снова прислушалась и, освещая фонариком каждую ступеньку — как бы не провалиться сквозь прогнившую доску, — начала спускаться, тихонько зовя Элину. Ответа не было.

У подножия лестницы начинался коридор с дверями по обеим сторонам. Я заглянула в каждую дверь, которую смогла открыть. Ничего, кроме поломанной мебели. Дальше, направо, шел другой коридор. Когда я вытянула руку, чтобы, опершись о стену, заглянуть за угол, моя рука ощутила пустоту. Я отпрянула назад, но оказалось, что это всего-навсего лифт для подачи еды из кухни наверх.

Я снова позвала Элину. И опять ответом было лишь шуршание и писк грызунов. Я выключила фонарь, чтобы слух работал острее. Ничего.

Стараясь ступать как можно тише, я пошла по этой стороне коридора, напряженно вслушиваясь. В проходе тоже были двери; я открывала каждую и заглядывала, тихонько зовя тетю. Некоторые комнаты были совсем пусты, другие заполнены всяким гостиничным хламом: старыми диванами с вылезшей обивкой и железными пружинами, рваными матрасами. Время от времени я улавливала какое-то движение, но, вглядевшись, видела только поблескивающие красные глазки.

Наконец я добралась до самого дальнего конца коридора. На стене висел черный телефон-автомат — старая модель, с буквами вместо цифр. Я сняла трубку, но гудка, конечно, не услышала. Телефон был мертв, как и само это здание.

Внезапно меня охватила ярость. Да как она посмела, эта пьянчужка! Вытащить меня из дома в такое время! И заманить в эту крысиную нору! Я развернулась и быстрыми шагами пошла по коридору в обратную сторону. Но тут мне показалось, что я услышала свое имя. Я остановилась и напряженно прислушалась.

— Вик! — Хриплый шепот доносился из комнаты слева. Кажется, я туда уже заглядывала, но полной уверенности не было. Стремительно распахнула дверь. Луч света от фонаря вырвал из темноты груду старой мебели и какую-то бесформенную массу на диване, стоящем в углу. Наверное, при беглом осмотре я ее просто не заметила.

— Элина? Это ты? — крикнула я.

Она не ответила. Я присела на корточки возле кушетки, всмотрелась. Да, это была Элица… Она лежала на боку, завернувшись в грязное одеяло. Рядом, у стены, валялся полиэтиленовый пакет, из него виднелся край все той же фиолетовой ночной сорочки.

Меня захлестнуло смешанное чувство гнева и облегчения. Надо же, позвонить мне, а потом так надраться. Я грубо тряхнула ее за плечо:

— Элина, проснись! Надо идти.

Она не отвечала. Голова безжизненно моталась из стороны в сторону. Меня затошнило, и я осторожно положила ее на кушетку. Она еще дышала, издавая короткие отрывистые хрипы. Я ощупала ее голову — на затылке здоровенная шишка. Упала или ударили сзади?

И тут я услышала какое-то движение позади меня. В панике выхватила из кобуры револьвер, но не успела встать на ноги, как ночь вокруг меня вспыхнула мириадами сверкающих точек. Потом наступила полная темнота.

Голова раскалывалась от боли, не было сил терпеть. Я попыталась вызвать рвоту, но пустой желудок выдавал одну желчь, и от этого мутило еще больше. Не было сил двигаться, но я знала, что надо пойти на кухню, сделать компресс на голову и выпить кока-колы. Мама всегда давала мне ложку кока-колы от боли в животе. Этакое странное лечение.

Я попыталась приподняться и ощутила такую сильную боль, что не могла удержаться и громко вскрикнула. Одновременно с болью пришло осознание того, что я и не дома вовсе, не у себя в спальне. Я лежала на старой кушетке без подушек, и от нее так омерзительно воняло, что и думать не хотелось о том, чтобы лечь обратно.

Я села, уткнув голову в колени, вытянула слабую дрожащую руку и нащупала выпирающие пружины. Потом рука наткнулась на чью-то ногу. Я отдернула руку так резко, что перед глазами снова запрыгали огненные точки. В следующую минуту меня наконец вырвало. Когда приступ прошел, я снова вытянула руку и стала ощупывать то, что лежало рядом. Худое колено, а дальше — подол тонкого хлопчатобумажного халата. Элина.

Я вспомнила. Это Элина вызвала меня сюда, к «Копьям Индианы», в эту нору. Но что же было потом? Как получилось, что я потеряла сознание? Голова болела так, что не было никакой возможности напрячься и вспомнить. Я дотронулась до того места, где больше всего болело. Огромная шишка, на ощупь словно сырая печенка… Что произошло? Я упала и ушиблась или меня ударили сзади? Нет, не могу вспомнить.

Элина, похоже, тоже ранена. Или просто отключилась? В темноте я попыталась нащупать ее грудь. Сердце прерывисто стучало под тонкой тканью платья. А на голове у нее тоже была шишка. Ее ударили, она потеряла сознание, кто-то шепотом произнес мое имя, я подумала, что это она, а она в это время уже лежала без сознания. Потом этот кто-то подкрался сзади, ударил меня по голове, и тогда я тоже потеряла сознание.

Я была так довольна тем, что все вспомнила, что какое-то время сидела неподвижно. И все же с моей памятью не все в порядке. Я ведь не в «Копьях Индианы», а в другой заброшенной гостинице, через улицу; это просто едкий запах гари вызвал в памяти «Копья Индианы».

Я прислонилась к вонючим остаткам обоев, чтобы дать отдых глазам. Запах не ослабевал. А ветер сегодня не настолько силен, чтобы перенести запах гари через улицу, и к тому же неужели запах пожарища может сохраняться целую неделю? Должно быть, горит что-то еще. Ладно, сказала я себе, это сейчас не моя проблема. Моя проблема — собраться с силами и выбраться отсюда.

У меня ведь, кажется, был с собой фонарь. Борясь с тошнотой, я встала на четвереньки и стала шарить по вонючему полу. Рука наткнулась на твердый металлический предмет… Ага, это мой «смит-и-вессон». Я подняла его и сунула в кобуру, не забыв перед этим проверить предохранитель — рука проделала это как бы автоматически.

Фонарь я никак не могла нашарить, но рука наткнулась на что-то мягкое. Оказалось — крыса. Я не удержалась, вскрикнула и резко выпрямилась. Голова закружилась. Я не могла заставить себя снова опуститься на пол и продолжать поиски. Придется нам с Элиной выбираться отсюда в темноте.

Я ковыляла по комнате, натыкаясь на какие-то незнакомые предметы; пружины старого матраса воткнулись прямо мне в бок, так что слезы брызнули из глаз. Вот это хорошо, Ви. Ай., сказала я себе, может быть, боль в ребрах заставит тебя забыть об этой дурацкой головной боли. Нет, так тебе от нее не отвязаться. Лучше отвинти голову и оставь ее на кушетке.

Наконец я добралась до двери. Но открыть ее не смогла. Я тянула изо всех сил, она не сдвинулась ни на дюйм. Может, попробовать в другую сторону? Ничего не получается. Я была заперта изнутри.

Первым моим желанием было сесть на пол и зарыдать от отчаяния. Меня остановила мысль о крысах. Спокойно, Вик, сказала я себе, это вполне решаемая проблема. У тебя просто болит голова, и потому ты себя жалеешь.

Я достала из кобуры револьвер, сняла с предохранителя, прицелилась и выстрелила прямо в замочную скважину. Отдача чуть не вывихнула мне плечо, а грохот раздался такой, что, казалось, моя больная голова ни за что этого не выдержит, перед глазами поплыли круги.

Но хуже всего было то, что дверь не открылась. Задрожала, но не открылась.

Ну же, давай думай, приказала я себе. Думай.

Если замок не открылся от выстрела, значит, дверь не заперта, а заколочена гвоздями. Но я была не в состоянии искать эти самые гвозди и стрелять по ним. Всадила четыре выстрела в дверные петли, после чего, наверное, от грохота и сильной отдачи, а может, от дыма меня опять вырвало желчью. Я свалилась на колени и долго стояла в таком положении, ловя широко открытым ртом воздух.

С трудом встав на ноги, я случайно оперлась о дверь и вдруг почувствовала, что она немного подалась. Я сунула револьвер в кобуру, набрала в легкие побольше воздуха и с силой надавила на дверь правым плечом. С другой стороны двери как будто что-то треснуло, я надавила еще раз, посильнее, и дверь поддалась — гнилое дерево не выдержало, образовался большой, с зазубренными краями проем. Я прислонилась к косяку и перевела дыхание. Там, за дверью, запах дыма был сильнее, это не запах пороховой гари, это — огонь. Пожар.

Вот почему я с самого начала ощущала этот запах, который вызвал в памяти «Копья Индианы». Проклятая гостиница горела, и пожар был устроен специально для меня. Тот, кто ударил меня по голове, запер комнату, а потом поджег «Берега прерий». Ты молодчина, Вик, что все это сообразила и даже вспомнила название гостиницы. Но теперь надо взять голову в руки и подумать о другом. Иначе завтра Робин Бессинджер будет разгребать пепел с твоими собственными останками.

Я вернулась к тетушке. Как, каким образом вытащить ее отсюда? Я попыталась сосредоточиться на этом, но голова отказывалась думать. Больше всего мне хотелось лечь и проснуться несколько часов спустя.

Тетушка, конечно, не так много весит, но все равно, далеко мне ее не унести. К тому же она, по-видимому, в тяжелом состоянии, и неизвестно, что с ней случится, если я стану просто волочить ее. А если оставить ее на матрасе?.. Конечно, тащить будет тяжелее, зато матрас в какой-то степени сможет защитить от огня. У него даже есть ручки по бокам; правда, не с той стороны, с какой мне надо, но это дело поправимое. Я достала из кармана ключи и проделала дырки в обивке матраса. Потом нащупала тетушкин полиэтиленовый пакет, оторвала от него несколько полос, продела в дырки и крепко завязала. Даже это оказалось для меня слишком большим усилием, новая волна боли обрушилась на мою голову. Пришлось прислониться к стене и отдышаться. Потом я подошла к Элине и послушала ее сердце, — оно билось так же прерывисто.

Я продела голову и плечи в полиэтиленовую петлю, а концы крепко связала на талии. Слегка наклонившись вперед, я потащила свою ношу к двери. Добравшись до выхода, спустила петлю и осторожно руками перетащила матрас через порог. Потом опять надела петлю на плечи и двинулась по коридору. Это был настоящий кошмар. Вокруг кромешная тьма и крысы… Они бегали по моим ногам, я догадывалась, что они ползают и по матрасу; одна мысль об этом вызывала дрожь.

Я уперлась рукой в стену и приказала себе не думать о том, что происходит со мной и отчего так болит голова. Навстречу мне плыл дым, окутывая меня со всех сторон. Я хотела было сесть, чтобы передохнуть, но побоялась, что тут же сбегутся крысы.

Похоже, я добралась до ступеней, ведущих из подвала. Усилившийся запах дыма говорил о том, что огонь уже на площадке первого этажа. Как я выберусь из того лабиринта, если там уже бушует огонь?

Дым забирался в легкие, стало трудно дышать, из глаз текли слезы. Будь я одна, обвязала бы голову рубашкой и побежала сквозь огонь. Может, и проскочила бы. Но попытайся я проделать такую штуку сейчас, мы обе — Элина и я — погибнем.

Ну, двигайся же, Вик, что ты стала как вкопанная? Давай надевай обратно упряжку и вперед, лошадка, вперед.

Мы потащились дальше. От напряжения дрожали руки. Я стала вспоминать старую детскую считалку — может быть, удастся найти нужный ритм, заодно поможет отвлечься, забыть о своем измученном, ноющем теле.

«Прыгай, прыгай, как кузнечик, прыгай на одной ноге». Прыгать — это, конечно, здорово, но куда? Я даже не помнила толком ходы-выходы в этом подвале. Вот здесь, например, коридор раздваивается… Кажется, именно в этом месте я тогда наткнулась на пустоту. И очень испугалась. Попробуем обследовать теперь. Я вытянула руку. Скорее всего это шахта подъемника; очевидно, им поднимали белье и всякую утварь из подвала. В те годы, когда строилась гостиница, этот район был одним из самых фешенебельных, так что посетителей, наверное, хватало, и нужно было немало белья и всего прочего. Электричество же еще не было широко распространено, вот и пользовались таким приспособлением.

Если в здании бушует пожар, шахта — идеальный проводник для проникновения и распространения огня. Да, но это если огонь начался внутри здания. А нас вероятнее всего подожгли снаружи, так что, кажется, есть шанс вырваться. Если, конечно, крысы давным-давно не перегрызли кабель. В общем, как говаривал мой старый преподаватель латыни, все на свете возможно, Варшавски. Вот сейчас и посмотрим, так ли это.

Я стащила Элину с матраса и подняла на плечо, медленно распрямилась.

— Сейчас пойдем наверх, тетечка. Давай расслабься, дыши глубже.

Я опустила ее в коробку подъемника. Там можно было даже сидеть, но я положила ее на бок. Обернулась и посмотрела на матрас. Взять с собой или отправиться налегке? В конце концов втащила и его, свернула в узел и положила рядом с тетушкой. Затем шагнула в подъемник, вытянула руку и Стала нащупывать кабель. Нашла. Он был покрыт жирной пылью и, вероятно, крысиными испражнениями.

— Но зато здесь нет крыс, тетечка. Они умные и запрятались внизу. А мы поднимаемся вверх.

Я с силой потянула; раздался жуткий скрип, но подъемник не сдвинулся с места. Однако я почувствовала, что сам кабель натянулся — значит, он не оборван. Я потянула сильнее, и на этот раз коробка чуть качнулась. Может быть, я не за тот кабель тяну? Уцепившись за него левой рукой, я вытянула правую и стала ощупывать все пространство коробки. Нашла еще одну веревку на другой стороне шахты, навалилась всем телом и потянула обеими руками что было сил. Подъемник дернулся и медленно пополз вверх. Я продолжала тянуть, ладони горели огнем, мышцы, казалось, сейчас лопнут… Я стала повторять вслух какую-то ерунду, вроде «Вик, ты крепче стены, тебе ожоги не страшны».

Я успела повторить эту «поэму» дважды, а на третьем куплете увидела дверь, ведущую из подвала. Дотащились. Дверь была заперта. Я дотронулась до нее — горячая до невозможности. Да, это, пожалуй, не выход. Я подняла глаза, пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть. Тщетно. Опять потянула за веревку, и мы поползли дальше наверх.

Время от времени я поднимала руку вверх, проверяла, не стукнемся ли сейчас о потолок. Боль в голове, до того почти невыносимая, перешла в какое-то непонятное ощущение — казалось, голова отделилась от туловища и теперь плывет где-то в недоступной вышине. К сожалению, каждый раз, когда я отпускала веревку и начинала нащупывать потолок, голова возвращалась на место с сокрушительным приступом боли. Интересно, а наркоманы ощущают то же самое? Может, и Сериз именно за этим пришла на Рапелек — уколоться и ощутить, как голова отделяется от туловища?

В голове у меня опять завертелись слова какой-то дурацкой считалки, слова вылетали помимо моей воли, я не могла остановиться, но и слушать себя тоже не могла. Перед глазами замелькали огненные точки, напряжение становилось невыносимым. Настоящее и прошлое — все смешалось; потом осталось только настоящее — веревка, напряжение в мышцах, жжение в ладонях, звук собственного голоса, повторяющего дурацкие считалки.

Вдруг наша коробка остановилась; веревка больше не двигалась. Я еще некоторое время пыталась тянуть, потом поняла — мы добрались до конца линии, веревка кончилась. Если мы отсюда не выберемся, это будет и наш конец.

Я села на пол. Мои колени, уставшие от напряженного подтягивания вверх, протестующе заныли.

Дотянулась рукой до двери подъемника — она не была горячей. Переползла на другой конец, к матрасу, и прислонилась к нему спиной, так что ноги упирались в дверь. Она была не заперта, чего я вначале боялась, но открывалась с трудом. Я покрепче оперлась о матрас и дрожащими ногами толкнула дверь. Она заскрипела. Я подняла колени к груди и толкнула еще раз, что было силы. Дверь открылась.

Я выползла и повернулась к тетке. Да, годы беспорядочной жизни сделали свое дело — она все еще была без сознания, хотя и дышала, правда неровно.

Я подняла ее, прислонила к стенке, а сама пошла, вернее потащилась, едва волоча ноги, по коридору. Мы были теперь на одном из верхних этажей, в свете луны и уличных фонарей идти стало гораздо легче. Издалека доносились звуки пожарных сирен, я различила стук пожарных насосов. Ну, теперь все… Единственное, что остается сделать, — это найти окно, надо, чтобы меня увидели снаружи.

Я шла и тихонько напевала: «Любовь всегда выход найдет. Ночью и днем, в стужу и в зной любовь всегда будет со мной». Я почти плыла по воздуху. И со мной — был кузен Бум-Бум; мы с ним пошли кататься на коньках на замерзшую лагуну и кружились, кружились до тех пор, пока не свалились на лед. Мы пошли тайком, так что в случае чего спасать нас было бы некому. Но мы решили: первый, кто дрогнет, — трус. А уж я-то ни за что не хотела им быть. Бум-Бум лучше меня катался на коньках, но что касается смелости, то уж — дудки!

Я знала — он где-то около меня. Я катилась и катилась, выкликала его имя, открывала каждую дверь — его не было. Я подошла к окну и выглянула.

Кузена не было и там — на меня смотрело только мое собственное отражение в стекле. За окном виднелась пожарная лестница.

Я попробовала окно — заклеено и забито наглухо. Я огляделась в поисках какого-нибудь инструмента, но вокруг было пусто. Тогда я подняла свою слабую, дрожащую ногу и ударила. Стекло треснуло. Я ударила еще раз, посильнее. С треском вылетела вся рама.

Я глянула вниз. Здание полыхало, огонь шел наверх. Мы, оказывается, на третьем этаже, и сейчас, пока не поздно, надо спускаться. Пожарная лестница — здесь, значит, мы находимся в задней части здания, а пожарные машины, конечно, работают с другой стороны, на фасаде.

Я потащилась по многомильному коридору обратно к Элине. Она все еще хрипела там, у подъемника. Я вытащила матрас и снова водрузила на него тетушку. Надела свои лямки. Когда-нибудь, наверное очень скоро, тело откажется повиноваться бессмысленным приказам, которые отдает всемогущий мозг… Ну а пока — вперед, лошадка, труба зовет.

Я дотащила матрас с тетушкой до окна, за которым была пожарная лестница, спустила Элину на пол, потом обмотала правую руку рубашкой и с силой выбила остатки рамы и стекла. После этого вытащила матрас на площадку пожарной лестницы, подняла тетушку — все мои мышцы, казалось, взорвались при этом последнем усилии — и положила ее на матрас.

— Вот, тетечка, теперь подожди меня здесь. Пойду за подмогой, одной мне больше не справиться. Не волнуйся, дыши глубже.

Медленно, на каждой ноге по тяжелой гире, я перевалилась на лестницу и в каком-то беспамятстве поползла вниз сквозь облака дыма; добралась до конца пожарной лестницы, повисла на ней и, чувствуя, что последняя проржавевшая перекладина вот-вот отвалится, спрыгнула на землю. Пробилась сквозь дым и заковыляла на другую сторону здания. Там было столпотворение: пожарные, любопытные, полиция… Ко мне подошел человек в форме и строгим голосом сказал, что здесь очень опасно и что никому не разрешается заходить за полицейские ограждения.

— Там… моя тетка, — выдохнула я. — На другой стороне, на пожарной лестнице… Когда начался пожар, мы с ней были в подвале. Спасите ее.

Он не понял меня, и я потащилась к пожарнику, орудующему тяжелым шлангом, повисла у него на руке и висела до тех пор, пока он не повернулся в раздражении. И тогда, задыхаясь и жестикулируя, я начала говорить и говорила до тех пор, пока кто-то не понял меня, и небольшая группа пожарных ринулась в клубы густого дыма.

— В чем дело? Ты почему одеваешься? — резко, почти враждебно спросила Лотти Хершель.

— Я ухожу, — сказала я. — Еду домой. Ты знаешь, я ненавижу больницы.

Должна сказать, это небольшое удовольствие — одеваться с повязками на обеих руках.

— Надо было сжечь эти тряпки, — холодно произнесла Лотти. — Воняют ужасно. Я, кажется, сейчас задохнусь.

— По-видимому, это сочетание крови и дыма, — пояснила я, — а может быть, еще и пота. Пока тянула эти веревки, вся изошла потом.

Лотти с отвращением раздувала ноздри.

— Тем более снять все это и сжечь. Ну как доктор Хомерин будет тебя осматривать, если от тебя так несет?

Я еще раньше заметила терпеливо стоявшего за спиной у Лотти худощавого человека средних лет, но решила, что это тоже пациент, жаждущий послушать о моих ногах. И голове тоже.

— Не нужны мне больше никакие чертовы осмотры, — проворчала я. — Я здесь всего сутки, и за это время кто только не осматривал меня.

— Мец Хомерин — невропатолог. Ты получила сильный удар по голове. Я должна убедиться, что этот твой дубовый польский череп не пострадал.

— Со мной все в порядке, — с яростью произнесла я. — У меня нет галлюцинаций, я сама могу завязать себе шнурки, даже с закрытыми глазами, даже в этих вот бейсбольных перчатках. — Я показала на повязки. — Мне здесь больше делать нечего.

Лотти подошла ко мне вплотную. Черные глаза ее метали молнии. Она с трудом сдерживала себя.

— Виктория, если ты сейчас же не разденешься и не ляжешь… Господи, я и сама не знаю, зачем трачу на тебя столько нервов. Это ведь уже третий раз! Третий раз ты являешься ко мне с травмами, которые любого нормального человека могут в гроб вогнать. Ты что, хочешь заработать болезнь Паркинсона или еще что-нибудь похлеще? Меня такая перспектива не устраивает, я не собираюсь возиться с тобой в старости, когда ты станешь полным инвалидом. Короче, или ты немедленно — слышишь, немедленно! — ложиться в постель, или я никогда больше не буду тебя лечить. Ты меня поняла?

Она была в такой ярости, что у меня задрожали колени. Я присела на кровать. Кровь застучала в висках.

— Я что, посылала за тобой? Это клиника Майкла Риза, а не «Бет Изрейэль», откуда нельзя уйти по собственному желанию. Нас с теткой пытались убить прошлой ночью. Ты хоть можешь себе представить, чего мне стоило выбраться оттуда? А ты тут приходишь и начинаешь ворчать, что от меня воняет. Да еще напоминаешь о болезни Паркинсона. Если таковы твои понятия о медицинской помощи, мне такая помощь не нужна.

Доктор Хомерин смущенно откашлялся.

— Мисс Варшавски, я понимаю, вы расстроены. Это последствия сотрясения мозга, ну и всего остального, что вам пришлось пережить. Но раз уж я здесь, позвольте мне осмотреть вас. И конечно, это будет удобнее сделать, если вы снимете свою одежду и наденете больничный халат.

Я кинула на него испепеляющий взгляд и ничего не ответила. Он повернулся к Лотти.

— Доктор Хершель… — проговорил он растерянно.

— Ладно! — бросила она, повернулась и вылетела из палаты.

Доктор Хомерин распустил штору вокруг моей кровати.

— Я подожду там, — проговорил он все так же смущенно. — Позовите меня, когда будете готовы.

Конечно, можно было бы уйти и сейчас, но это уже совсем глупо. В сердцах я скинула кроссовки и пальцами, замотанными марлей, стала расстегивать рубашку. Я не торопилась, более того, постаралась провозиться как можно дольше, прежде чем сердито позвать Хомерина.

Он подошел и сел на стул у кровати.

— Расскажите, что произошло. Как вы получили эту травму?

— Да так… ударили по голове, — небрежно произнесла я.

Но он не принял моего так называемого юмора.

— Вы не догадываетесь, чем вас ударили и кто это мог сделать?

Я покачала головой, отчего перед глазами запрыгали черные круги.

— Нет, наверное, он прятался в комнате, а я в это время смотрела на тетку, думала, что она напилась. — Я нахмурилась. — Но, оказывается, она была без сознания. Да-да, верно. Я поняла, что кто-то ее ударил и, возможно, этот кто-то еще в комнате. Хотела обернуться, и в этот момент меня стукнули сзади.

Он удовлетворенно кивнул. Как профессор после хорошего ответа студента.

— Очень хорошо, что вы все вспомнили. Обычно в подобных случаях память о том, что было непосредственно перед травмой, отключается, — так называемая защитная амнезия.

Я почесала затылок в том месте, где вспухла шишка.

— Но я не могу вспомнить, что было потом! Помню шахту лифта, и подъемник, и веревку. Но никак не могу припомнить, как со мной оказалась Элина. И как мы выбрались. Должно быть, тетку вынесли пожарные, а я выбралась сама.

Я замолчала, пытаясь разобраться в беспорядочных воспоминаниях. Мэллори и Фери. Они появились уже в пункте оказания первой помощи, но, когда меня несли на носилках, в толпе мелькнуло лицо, которого там не должно было быть. Я вспомнила, как всколыхнулось во мне тогда удивление, смешанное с чувством надвигающейся опасности. Это лицо задержалось где-то на краю моего сознания. Но больная голова отказывалась работать, и я чуть не заплакала от бессилия.

— Нет, не могу вспомнить, — сказала я.

— И вы совсем не догадываетесь, почему это произошло? — осторожно спросил доктор. Его глаза за толстыми стеклами очков смотрели с обезоруживающей искренностью. И тем не менее я вся напряглась.

— Это Бобби… лейтенант Мэллори велел вам спросить?

Дело в том, что в пункте оказания первой помощи разыгралась еще та сцена! Бобби ревел, как разъяренный бык, к нему присоединились Роланд Монтгомери и Доминик Ассуево из отдела поджогов, но я все время отключалась, и в конце концов кто-то из медицинских работников их прогнал.

— Нет, — покачал головой доктор Хомерин, — полицейские со мной еще не говорили. Я просто проверяю ваши способности логически отвечать на вопросы.

Да. Я и сама пыталась проверять это в промежутках между приступами боли и тяжелого забытья. Результат был самый плачевный.

Ну что там могло произойти? Возможно, кто-то явился, чтобы поджечь здание. В это время Элина вышла оттуда, он последовал за ней, услышал, как она говорила со мной из автомата. Потом, когда она вернулась в подвал, он ее кокнул и стал дожидаться меня. Нет, не годится — слишком сложно. Проще было поджечь здание, пока Элины там не было. Вероятно, он испугался, что она сможет его узнать, и потому решил ее убить. Но зачем тогда было гоняться еще и за мной? Нет, я не могла разгадать эту головоломку. Голова раскалывалась. Больше всего на свете мне хотелось домой, но я, кажется, настолько ослабела, что и одеться сама не смогу.

Увидев, как я расклеилась, Хомерин переключился на более общие вопросы: кто у нас президент, кто мэр и тому подобное. Против воли я бойко отвечала. Потом он стучал молоточком по моим коленям и локтям, ощупывал голову — словом, проделывал обычные медицинские фокусы, чтобы убедиться, что все части моего больного тела на месте.

Закончив осмотр, он посмотрел мне в глаза, несколько раз повернул туда-сюда мою голову и снова уселся на стул для посетителей.

— Вам бы лучше задержаться здесь еще на денек, мисс Варшавски, — мягко сказал он.

— Не хочу! — Я была на грани истерики.

— Вы ведь одна живете? Сейчас вы даже не сможете себя обслуживать. Насколько я вижу, ничего страшного у вас нет, всего лишь побочные явления сотрясения мозга. В среду утром в пункте оказания первой помощи вам сделали сканирование мозга: ничего особенного. Просто вы быстрее поправитесь, если позволите нам поухаживать за вами еще денек.

— Терпеть не могу, когда за мной ухаживают.

Образ Тони, который под конец жизни даже не мог сам дышать, стоял у меня перед глазами. Больше всего я боялась стать такой же беспомощной, как он. Я услышала вдруг его свистящее дыхание и совершенно неожиданно разрыдалась.

Доктор Хомерин терпеливо ждал, пока я успокоюсь. Потом спросил, что именно меня тревожит, не хочу ли я с ним поделиться. Но воспоминания об умирающих родителях слишком мучительны, чтобы говорить о них с незнакомым человеком. Вместо этого я пробормотала:

— Вы считаете, Лотти права? Мне и в самом деле грозит паркинсонизм?

Он едва заметно улыбнулся.

— Она просто тревожится за вас. Поэтому и меня сюда притащила; специально добилась согласия персонала. Я, конечно, не пророк, но три травмы за семь лет, это, пожалуй, более чем достаточно для одного человека. С другой стороны, боксеры травмируются чаще, и ничего. А сейчас постарайтесь успокоиться. И обязательно дайте мне знать, если появятся какие-нибудь необычные симптомы.

Он достал из бумажника визитную карточку и протянул мне: Мец Хомерин, невропатолог; и два адреса — в Мичигане и в Эджуотере.

— Какие симптомы вы имеете в виду? — спросила я.

— Разные: ослабление зрения, проблемы с памятью, дрожь в пальцах рук или ног. Но вы, пожалуйста, не сосредоточивайтесь на этом. Честно говоря, я буду крайне удивлен, если у вас появится хоть один из этих симптомов. Сосредоточьтесь лучше на том, чтобы поправиться. И обязательно позвоните, если вам что-нибудь понадобится. Даже если захотите просто поговорить. О чем угодно.

Он произнес это так мягко, что я опять не смогла удержаться от слез.

— Моя тетушка… Вы не знаете, что с ней?

— Тетушка?.. А, вы имеете в виду ту женщину, которую вы спасли? У нее, кажется, тоже была травма головы, так? Она здесь?

Этого я не знала. Он пообещал выяснить все об Элине и представить мне подробный отчет о ее состоянии.

Сначала я собиралась одеться и уйти сразу же после него. Но недавний приступ слез настолько ослабил меня, что я задремала, кажется, еще прежде, чем доктор Хомерин исчез за шторой.

Только в субботу в моей голове окончательно перестала пульсировать боль. Домой я пришла в пятницу. Пришлось признать, что доктор Хомерин был прав — без посторонней помощи эти несколько дней я бы, пожалуй, не обошлась. А к вечеру пятницы, после всех треволнений этого дня, я даже пожалела, что не осталась в больнице. Главное, чего я не знала и о чем совершенно не думала, — в больнице я была защищена от набегов полиции.

Конечно, копам не терпелось встретиться со мной. Уже в среду утром они примчались в пункт оказания первой медицинской помощи — и Монтгомери, и Бобби Мэллори, и Майкл. А потом Монтгомери два дня подряд присылал в клинику сотрудника. Доктор Мец Хомерин случайно наткнулся на него, выходя из моей палаты, после чего на моей двери появилась большая красная табличка с надписью: «Посетители не допускаются», что вызвало массу волнений среди сестер и нянечек, которые позднее и рассказали мне об этом во всех деталях.

До своей машины я доехала на такси. «Шеви» завелся с какими-то странными рокочущими звуками, которые не умолкали всю дорогу до дома. Вскоре после полудня я уже взбиралась по лестнице, а еще через некоторое время явился мистер Контрерас, нагруженный всякой едой.

Я в это время отмокала в ванне, стараясь не замочить свои перевязанные руки.

— Ну почему же ты мне ничего не сказала, куколка? Я бы забрал тебя из больницы. Ну как же можно с такими руками вести машину!

— Мне просто захотелось немного побыть одной. Знаете, в больнице каждый, кому не лень, показывает тебя любому студенту-медику.

— Уж слишком ты самостоятельна, голубушка моя. Иногда можно и о помощи попросить, ничего в этом зазорного нет. И уж я знаю совершенно точно: есть у тебя, конечно, нечего; если бы я не пришел, так бы и умирала с голоду. Поэтому мы с принцессой не уйдем, пока ты все не съешь. А потом, если захочешь побыть одна, только скажи. Исчезнем в тот же миг.

Ладно, намеков он не понял. Я сдалась и оставила его ждать в гостиной, а сама еще некоторое время полежала в ванне, вытерлась и оделась. Пеппи все это время крутилась рядом со мной — она не признавала никаких запретов.

В одном, по крайней мере, Лотти была права: мои тряпки воняли так, что невозможно было находиться с ними в одной комнате, не говоря уже о том, чтобы надеть их на себя. Мне даже стирать их не хотелось, и хоть это были самые новые мои джинсы, я засунула их в пакет вместе с рубашкой и всем остальным и выставила на задней лестнице — пусть выбросят на помойку.

В конце концов, отмывшись и одевшись во все чистое, от бюстгальтера до носков, я вышла к мистеру Контрерасу. Он приготовил такой стол! Настоящий пир! Мне в моем состоянии ни за что столько не съесть. Но больше всего ему, конечно, хотелось услышать о моих приключениях.

— Ты почему мне ничего не сказала? — ворчал он. — Шла на такое опасное дело… А я обо всем должен узнавать из газет. Ну куда это годится?! Открываю сегодня утреннюю газету и сразу натыкаюсь на этого переростка Райерсона. Ты только послушай: «Самый беспокойный частный сыщик в Чикаго». Читаю дальше и узнаю, что ты там кого-то спасала из горящего здания, получила удар по голове, а мне даже не удосужилась позвонить из клиники. И я сказал ей, сказал своей принцессе: «Знаешь, ты ведь могла осиротеть, а узнала бы об этом самой последней».

Пеппи виляла хвостом в подтверждение его рассказа. Ее влажные янтарные глаза смотрели на меня не отрываясь, а я медленно пережевывала кусок бифштекса.

— С тех пор как две недели назад в моей жизни появилась тетушка, вы мне житья не давали за то, что беспокою вас по ночам. Что же мне было — выслушивать еще одну нотацию?

— Это несправедливо, — сказал мистер Контрерас. (Он был удивлен и оскорблен. Мало того, что его оставили в стороне, так я еще пережила такие сказочные приключения.) — И это не в первый раз, киска. Ты что, забыла, как я помог тебе и Лотти, когда бандиты напали на ее клинику? Ты забыла, как я отделал тех молодчиков, которые ломились в твою квартиру? Мне уже семьдесят один, но я еще в хорошей форме. Вполне могу пригодиться в драке.

Я очень хорошо все помнила. И именно поэтому старалась больше не вмешивать старика в самые «привлекательные» моменты своей деятельности. Но сказать ему правду я, конечно, не могла. Вместо этого стала плести какую-то чушь о том, что не приняла всерьез слова Элины, зная, что она пьянчужка и могла все это выдумать. Он задумчиво кивал.

— Да-да, киска, я понимаю, что ты хочешь сказать. У нас на работе был один такой. Все время ходил пьяный. Если же когда и явится трезвым, то уж после обеда точно напьется. Да что там! С ним просто опасно было работать. Один раз он не выключил точильный станок и Джейку — ты ведь помнишь Джейка? — полпальца оторвало. Но Греншо — этот пьяница — свалил все на меня.

К мистеру Контрерасу вернулось хорошее расположение духа, он говорил и говорил. Его благодушный голос, тяжесть хорошего бифштекса в желудке, теплое чувство удовлетворения от того, что я снова в своем собственном доме, — все это сделало свое дело — я почти отключилась в сладкой полудреме. Рука свесилась с кресла, Пеппи легонько лизала мои пальцы, а сама я согласно кивала в такт словам старика.

Резкая трель телефонного звонка вывела меня из этого приятного полузабытья. Я протянула руку и сняла трубку. Мюррей.

— Привет, Варшавски! Только начал сочинять твой некролог, а ты снова выкарабкалась. Сколько там у тебя еще жизней в запасе? Три?

— Я слышала, ты назвал меня самым беспокойным частным детективом в Чикаго?

— Ну и что такого? Это не оскорбление, я узнавал в юридическом отделе. Можешь подать на меня в суд, если докажешь, что это неправда. Слушай, скажи лучше, кто это сделал? Из какого лагеря — от Роз Фуэнтес или той бродяжки, Сериз?

— Иди спроси полицейских, им платят за расследование поджогов и убийств из городской казны.

— А ты будешь сидеть дома и следить по телевизору, пока они все это раскопают? — Он ухмыльнулся, — слушай, ну между нами, старыми сыщиками, что ты там делала?

Его голос с такой силой отдавался в трубке, что перед глазами у меня снова заплясали черные точки. Я отодвинула трубку подальше от уха.

— Сама не знаю — потеря памяти. Это, наверное, тоже было в газетах?

— Ну ладно, скажи хоть несколько слов. Я ведь для тебя делаю довольно много. — В его голосе звучали льстивые нотки.

Здесь он прав: если я и впредь рассчитываю на его помощь, надо кое-что подбросить и ему. Я рассказала Мюррею все с того момента, как Элина позвонила мне, и кончая пожарной лестницей.

— Теперь твоя очередь. Как пожарные узнали об этом так скоро?

— Анонимный звонок, — сказал Мюррей.

Мистер Контрерас смотрел на меня во все глаза. Ему нужны были все подробности. Я дотянулась до кушетки, достала из сумки блокнот, вырвала листок и нацарапала специально для старика: «Анонимный звонок». Кто-то, оказывается, позвонил по 911 из телефона-автомата на углу улиц Сермак и Мичиган. Мужской голос, больше полиции ничего не известно.

— Значит, ты думаешь, что кто-то охотится за твоей тетушкой? — спросил Мюррей. — Кстати, как она?

— Во-первых, я пока ничего не думаю — голова болит так, будто по ней проехали все грузовики с цементом, идущие на Дэн Райан. А что касается тетушки, то вчера она уже сидела и ела, но говорить со мной отказалась и притворилась такой больной, что доктора отгородили ее от полиции каменной стеной. Позвони в Риз, может, доктора позволят тебе поговорить с ней. Но только не очень на это рассчитывай. Теперь ты знаешь ровно столько же, сколько и я. Спокойной ночи, я ложусь спать.

Я положила трубку прежде, чем он успел спросить что-нибудь еще. Телефон зазвонил опять, но я не прореагировала. Мистер Контрерас предложил постелить мне постель на кушетке, приготовить чай, оставить у меня собаку и еще кучу всего… Черные точки снова запрыгали у меня перед глазами и стали разрастаться в огромные круги.

— Я хочу остаться одна в своей собственной квартире и лечь спать в свою собственную постель. Я знаю, вы мне желаете добра; вы помогаете мне, как сумасшедший. Но если вы сейчас же не заберете собаку и не оставите меня в покое, я заору или потеряю сознание, а может быть, и то, и другое.

Старик был оскорблен в лучших своих чувствах. С другой стороны, он, конечно, понимал, что я нездорова; ему и раньше случалось видеть сотрясение мозга.

— Да-да, киска, мы уходим, успокойся, тебе сейчас главное — не волноваться. Отдыхай как следует. Тебе надо набираться сил. Ты выглядишь так, будто потеряла десять фунтов.

Он собрал посуду, поворчал по поводу того, как я мало съела, забрал собаку и вышел. Я заперла дверь на все три замка и поплелась в спальню. Черные крути перед глазами понемногу стали проходить, и я забылась в тяжелой полудреме. Элина была во всех моих снах. Конечно, она дыра в моей голове, но кто-то пытался ее убить, и я не могла этого так оставить.

Сегодня утром в клинике, перед тем как уйти, я пыталась с ней поговорить. Она притворилась спящей.

— Нечего разыгрывать из себя опоссума, тетечка. Тебе все равно придется когда-нибудь со мной поговорить.

А потом пришел доктор Хомерин, прервал мое наставление и вывел из палаты.

— У нее тяжелый шок, — пояснил он. — Это при том, что ее нервная система и до этого была не в лучшем состоянии. Я запретил впускать сюда полицейских. Хотите, чтобы и вас перестали допускать к ней? Стрессы ей сейчас категорически противопоказаны. Она нуждается в вашей поддержке, а не в укорах.

— Тогда и ее не допускайте в мою жизнь, — с яростью бросила я. — Запретите ей звонить по ночам и просить о помощи — запишите это в ее истории болезни. А заодно удостоверьтесь, что она не укажет мой адрес вместо своего, когда дело дойдет до уплаты по счетам, и не сделает меня своим гарантом. Вот если вы все это сделаете, тогда можете не допускать меня в ее комнату.

Доктор Хомерин внимательно смотрел на меня во время этого взрыва, а потом мягко произнес: по его мнению, мне следует подумать о том, чтобы после больницы забрать тетку к себе — ей наверняка понадобится уход, пока она окончательно не поправится. Мне захотелось задушить его его же стетоскопом. Вот тогда-то я и ушла домой.

Теперь же, вздрагивая и ворочаясь на своей постели в беспокойном сне, я пыталась понять, есть ли у меня какой-нибудь долг перед тетушкой? Дядя Питер, конечно, твердо ответил бы: «Нет!» — и дело с концом. Но то Питер… Я даже не позвонила ему — мой усталый ум не смог бы оказать достойное сопротивление его самодовольству. Есть ли у меня долг перед тетушкой, да такой, чтобы забыть о собственной работе и о собственной жизни?

Я подавала стакан с водой Габриеле, когда руки у нее настолько ослабли, что она не могла ничего удержать. Я выносила горшки за Тони, когда он уже не мог дойти до туалета. Хватит с меня, я и так уже сделала достаточно. Но убедить себя не могла.

Из этого беспокойного полузабытья меня вырвал приход полиции в лице Роланда Монтгомери и Терри Финчли. Было четыре часа. Роланд не отпускал кнопку звонка до тех пор, пока я больше уже не могла не обращать на него внимания. Я спросила в домофон, что им нужно, и услышала в ответ, что, если сейчас же не открою, он приедет с ордером на арест и заберет меня в участок. Пришлось впустить. Терри Финчли прибыл с ним вместе по приказанию Бобби Мэллори как представитель отдела тяжких преступлений. Ему, похоже, совсем не нравилось, как Монтгомери со мной обращается, но, будучи младшим по званию, он не имел права вмешиваться.

Я завернулась в одеяло и вышла в гостиную. Во сне я, видно, сильно вспотела, а сейчас чувствовала озноб. Черные круги перед глазами, слава Богу, исчезли, но голова словно набита ватой. Я села на кушетку, поджав под себя ноги.

— Выкладывай все, Варшавски, — сказал Роланд. — Что ты делала в этом здании? И как случилось, что оно загорелось именно тогда, когда ты была там?

— Уж такая я зажигательная особа, — пробормотала я; язык едва ворочался во рту.

— Что-что? — заорал Монтгомери.

Финчли едва заметно покачал головой — предупреждал, чтобы я была поосторожнее.

— Я звонила Фери, — внезапно вспомнила я. — Его не было на месте, ночной дежурный обещал ему передать, куда я иду. Он просил держать его в курсе, если я узнаю что-нибудь о тетушке. Не знаете, передали ему? Может быть, и Бобби поэтому там оказался?

— Здесь я задаю вопросы! — рявкнул Монтгомери. — А зачем ты звонила в участок?

— Остынь немного, лейтенант, и послушай, что тебе говорят. Я только что объяснила, зачем позвонила в участок. Фери получил мое сообщение или нет?

Финчли вмешался прежде, чем Монтгомери снова успел заорать:

— Фери не сразу получил ваше сообщение. Он оставил свой биппер в кармане куртки, а сам пошел играть в покер. Только когда вернулся к себе за сигаретами, услышал сигналы и позвонил в управление. А потом сразу же умчался по тому адресу, который вы указали. Хотя к этому времени кто-то уже успел позвонить в полицию и сообщить о пожаре. Кстати, лейтенант Мэллори устроил разгон ночному дежурному за то, что тот не сообщил кому-нибудь еще о вашем звонке. Но ведь вы не сказали, что звонок срочный.

— Ага, а потом Фери и Бобби атаковали клинику. Ясно… А почему теперь здесь вы?

— Мисс Варшавски, — ледяным тоном произнес Монтгомери, — детектив Финчли находится здесь Для того, чтобы помочь расследованию. Почему послали именно его, вас не касается.

Я хотела было разразиться бурной речью по поводу того, что полиция должна служить гражданам, к коим я отношу и себя, следовательно, Монтгомери и мне должен служить… Но я чувствовала себя слишком усталой для того, чтобы бороться. Меня все еще трясло. Я поплотнее завернулась в одеяло, но продолжала дрожать. И пока Монтгомери задавал мне свои вопросы, я вновь прошла через все случившееся.

— Ну и кому же это было нужно — оставить вас двоих там, в горящем здании, на верную смерть? — спросил Монтгомери.

— Вы же у нас главный по поджогам и взрывам, лейтенант. Вот вы и разберитесь. Я же могу только сказать, что мне здорово повезло: сижу здесь с вами, что-то еще соображаю и даже могу вести эту увлекательную беседу.

Финчли хотел было что-то сказать, но потом передумал, лишь энергично черканул что-то в блокноте. В полумраке комнаты его коротко остриженные черные волосы почти сливались с темной кожей лица.

Монтгомери нахмурился и произнес:

— Гостиница «Берега прерий» находится как раз через дорогу от того места, вокруг которого вы так суетились на прошлой неделе?

— Вы удивительно проницательны, — сказала я со слабой улыбкой. — И что же из этого следует?

— Сдается мне, что вы сами и подожгли этот дом, чтобы привлечь внимание нашего отдела к расследованию пожара в «Копьях Индианы».

Все закружилось и поплыло перед моими глазами. Я случайно бросила взгляд на Финчли — у него буквально челюсть отвалилась.

— А я и не знал, что мы рассматриваем такой вариант, Монти, — тихо проговорил он.

— А я никогда не подозревала, что у вас такое богатое воображение, — обрела я наконец дар речи. — Начитались, наверное, Тома Клэнси[23] в выходные.

Едва заметная усмешка пробежала по губам Финчли.

— Монти, какие у нас основания подозревать мисс Варшавски?

Монтгомери не обратил на него внимания.

— На прошлой неделе вы уже пытались отнять у нас время. Заявили, что там, на пожаре, погиб ребенок, когда никакого ребенка там и не было. Знаете, это характерная черта всех поджигателей — они не выносят, если на них не обращают внимания.

— Необыкновенно мудро, — хмыкнула я. — Прежде чем беспокоить меня, вы бы лучше пошли и поработали над этим делом. Установили бы тип зажигательной смеси и кто имеет к ней доступ. А заодно объяснили бы мне, как это я ударила себя по голове, затем, уже без сознания, подожгла гостиницу, а потом едва выбралась оттуда.

— Очень просто, — сказал Монтгомери, — у вас был сообщник.

Я откинулась на кушетку и закрыла глаза.

— Всего доброго, лейтенант. Дверь закрывается автоматически.

Он начал орать, но я не открыла глаз. Тогда он подошел ко мне и начал трясти за плечи с такой силой, что моя бедная голова всерьез загудела.

— Еще одно движение, — холодно сказала я, — и вас завтра же выставят за злоупотребление служебным положением и зверское обращение с гражданами. Убирайтесь ко всем чертям из моей квартиры и не вздумайте прийти, пока не запасетесь ордером на арест.

Я уверена, если бы не Финчли, Монтгомери покалечил бы меня. Не так уж он туп, как кажется, и потому сообразил, на чьей стороне детектив Финчли.

— Имей в виду, Варшавски, я глаз не спущу с твоей задницы. Я прилипну к тебе, как твои собственные трусики. Если что-нибудь затеешь, поймаю с поличным.

— Спасибо, что предупредил, лейтенант. Всегда полезно знать, кто твои враги, когда выходишь на улицу.

Дверь за ними захлопнулась. Я снова заперлась на все замки и проверила заднюю дверь. От усталости я не могла ни о чем думать, не могла даже позвонить Бобби и нажаловаться. Доковыляла до постели и свалилась в тяжелом беспокойном сне.

Поздно вечером позвонил Робин. Он был счастлив, что я жива и почти здорова, и в то же время не мог пережить, что его не пустили ко мне в больницу. Очень хотел приехать в тот же вечер, но с меня на сегодня было достаточно. Договорились встретиться в субботу, если я буду чувствовать себя лучше.

— Ах да, — вспомнила я, — скажи, пожалуйста, гостиница «Берега прерий» была застрахована в «Аяксе»?

— Нет, — ответил Робин, — я первым делом это проверил. Заброшенные здания мы не страхуем. Единственное, что могу сказать тебе в утешение, — Сол Селигман не был владельцем этой гостиницы. Так что, либо это месть за поджог «Копьев Индианы», либо кто-то всерьез охотится за семейством Варшавски.

Последняя фраза, вероятно, предназначалась для того, чтобы меня рассмешить, но мне припомнилась Элина, ее бессмысленное лицо с багровыми прожилками. Я пробормотала что-то насчет того, что еще слишком слаба для такого рода шуток, и повесила трубку.

Я не викторианский ангел, чтобы исполнять при ней роль сиделки, повторяла я себе, не обязана, не обязана, не обязана!

Я поковыляла в гостиную и стала рыться в шкафу в поисках канцелярских принадлежностей. Я так давно не писала личных писем, что коробка с письменными принадлежностями затерялась между фондюшницей и набором серебряных салатниц, оставшихся еще от времен моего короткого замужества. Я в изумлении уставилась на них. Для чего я таскаю эти штуки по всему Чикаго вот уже в течение одиннадцати лет?

Но сегодня этот вопрос мне не решить. Я опять задвинула их поглубже и, взяв пожелтевший листок, уселась писать письмо дядюшке Питеру. Это оказалось нелегкой задачей: нужно было преодолеть свою неприязнь и убедительно изложить обстоятельства дела. Я описала сам несчастный случай, свое состояние, постаралась донести до него, что не смогу сейчас ухаживать за тетушкой, и предложила два варианта: либо он забирает Элину к себе на время, либо помещает ее в какой-нибудь приличный пансионат для выздоравливающих. Утром отправлю письмо в Мишн-Хиллз. Это все, что я могла сделать для Элины.

Я стояла в ванной и смотрела на себя в зеркало. Вид, конечно, ужасный — щеки ввалились, на лице, казалось, остались одни скулы и глаза. Вообще-то они у меня серые, но сейчас, на мертвенно-бледном лице, выглядели почти черными. Не удивительно, что мистер Контрерас так жаждал набить меня бифштексами. Я встала на весы — меньше ста тридцати фунтов! Ну нет, этого я не могла допустить — я же не смогу выполнять свою работу в таком состоянии. Надо обязательно что-нибудь поесть, прямо сейчас. И хоть я совсем не чувствовала голода, отправилась прямиком на кухню и принялась рыться в холодильнике. Конечно, за то время, что меня не было, все продукты протухли; только йогурт, пожалуй, еще можно было есть. Я пила его прямо из пакета и старалась найти какую-нибудь закономерность в том хаосе, который окружал меня.

Есть несколько человек, которые в последнее время настроены враждебно по отношению ко мне. Ральф Макдональд, спустившийся с трона, чтобы отшить меня от Роз Фуэнтес; Сол Селигман, расстроенный тем, что компания «Аякс» не выплатила ему страховку; Церлина Рамсей — ей кажется, что мы с Элиной виноваты в смерти ее дочери. Набралось на целый лист, но ни один из этих людей не оставил бы нас гореть заживо. Ну а уж Лотти предпочитает высказывать свое неудовольствие напрямую.

Есть еще Луис Шмидт. Во вторник он назвал меня сукой и вообще был зол, как цепной пес. За то, что я сунулась в дела его фирмы, «Алма Миджикана». И начинать нужно с него.

Я поставила кастрюльку с водой на газ и конечно же забыла об этом. Вода закипела, выплеснулась на конфорку и затушила огонь. А на столе был такой беспорядок, что спички разыскать не удалось. Нет, не могу больше выносить эту жизнь! Не хочу больше жить одна — никто не пожалеет, не приласкает… Возвращаешься с поля боя, а дома есть нечего, спичек нет, денег в банке почти нет… Я схватила в охапку горсть ложек и вилок и запустила ими в кухонную дверь. Раздался оглушительный звон, и это меня немного отрезвило. Опустив плечи, я побрела к двери собирать свою утварь. Одна ложка отлетела к самому холодильнику. Я потянулась за ней, толкнула ненароком холодильник, и сверху на меня свалилась коробка спичек. Ну вот, это хорошо. Припадки истерии тоже, оказывается, иногда помогают. Я засунула ложки-вилки обратно в ящик и зажгла газ.

Помимо Луиса Шмидта и дел фирмы «Алма Миджикана» было еще кое-что. Элина… Не хочу больше думать о тетке — никто не обязывает меня приглядывать за ней. Сказки о ее несчастьях уже навлекли на меня всевозможные беды, поиски жилья для нее чуть не закончились моей смертью. Не желаю больше вникать в ее жизнь.

Есть по-прежнему не хотелось, но голова стала совсем легкой, почти невесомой, скорее всего от голода. Я выдавила пасту и решила потереть в нее твердый, как камень, кусок чеддера. Работать перевязанными руками было нелегко, вскоре заныли все мускулы, я стала задыхаться, а результат — несколько ложек натертого сыра. В какой-то момент мне даже показалось, что я содрала струп на правой руке — такая была острая боль.

Взяв тарелку в левую руку, я понесла ее в гостиную. С трудом заставила себя проглотить несколько ложек, откинулась на спинку кресла и стала думать о тетке.

Элина сбежала после того, как узнала о смерти Сериз. Возможно, ее напугало и еще что-то — с таким характером, как у нее, она легко могла влипнуть во что угодно. Я почти ничего не знаю о ее сегодняшней жизни, но с чего-то все же нужно начать. Вполне логично связать ее бегство со смертью Сериз. Нужна была серьезная причина, чтобы согнать Элину с оплаченной койки. Она жила на те крохи, что остались после продажи дома в Норвуде с молотка. Так что «Копья Виндзора», хоть и не Бог весть что, все же лучше, чем ничего.

По-видимому, они с Сериз разработали вместе какой-то план. Когда я сообщила Элине о гибели Сериз, она была явно обеспокоена. И вместе с тем… как будто что-то обдумывала. И ведь она не исчезла сразу же после этого, а только на следующий день, вернее, на следующую ночь, то есть почти через сутки. По-видимому, успела с кем-то переговорить и кое-что для себя выяснить. Наверное, поговорила с теми, против кого был нацелен их план. Значит ли это… Может быть, она узнала, что Сериз была убита? И кто-то, кто убил Сериз, сказал Элине: «Смотри, что мы сделали с твоей подругой. То же самое ждет и тебя. Четверть бутылки виски и смерть среди бела дня на Нейви-Пиер».

Я сжала ладонями свою больную голову. Глупости, Виктория, романтические бредни. А нужны факты. Хорошо, допустим даже, что Элина и Сериз схватили тигра за хвост. Для начала нужно, чтобы Элина заговорила. Или Церлина Рамсей, возможно, она что-то слышала от дочери.

Телефонные справочники были погребены под кипой нот; такое впечатление, что в последнее время я больше занималась пением, чем звонила по телефону… Фамилии Амбрустер в районе Южной Кристианы не оказалось. Я даже позвонила в справочную службу, чтобы убедиться в этом. Значит, придется еще раз их навестить. Я даже зубами заскрипела, предвкушая это удовольствие. А потом нужно проверить, что делал каждый из перечисленных враждебных ко мне лиц в ночь со вторника на среду. Хотя даже если Ральф Макдональд или Луис Шмидт и пытались сжечь меня, они, вероятно, не стали бы делать этого сами. И все же имеет смысл выяснить, чем они занимались в ту ночь.

Правда, сейчас эта работа не для меня; я все еще слишком слаба и вряд ли смогу начать свои расследования раньше воскресенья. Глаза воспалены, мышцы гудят. Заставив себя доесть то, что лежало на тарелке, я снова легла.

Звонок Лотти, раздавшийся в половине девятого, завершил этот чудесный день. Она хотела убедиться, что я еще жива.

— Не волнуйся, со мной все в порядке, — осторожно произнесла я. Не говорить же ей, что у меня все болит, — в награду я получила бы соответствующее назидание.

— Мец сказал, что ему пришлось отпустить тебя, хотя он считает, что тебя рано выписывать. Я сказала, что у тебя железный организм, и заверила его, что уже на следующей неделе ты совершишь еще что-нибудь подобное.

— Спасибо тебе, Лотти. — Я лежала в темноте, трубка на подушке, около моего рта. — Воображаю, как ты порадуешься, если я буду поворачиваться спиной к тем, кто приходит ко мне за помощью. Буду избегать всякого риска, сидеть дома, смотреть по телевизору мыльные оперы, ну и тому подобное.

— А ты не думаешь, что можно найти какую-то золотую середину? — спросила Лотти. — Представь себе, что я чувствую каждый раз, когда тебя вносят на носилках и я не знаю, жива ты или нет. А вдруг у тебя выбиты мозги или переломаны конечности? Нельзя же все время быть на грани смерти. Может быть, пусть рискует полиция?

— Словом, пусть рискуют другие. Но ведь среди этих других тоже есть чьи-то друзья или возлюбленные. — Я не сердилась на нее, просто чувствовала себя страшно одинокой. — В любом случае когда-нибудь мне придется успокоиться, Лотти; не вечно же я смогу прыгать через горящий обруч или взбираться по веревке. Кто-нибудь другой будет делать это вместо меня. Но только не полиция. Я никак не могу уговорить их заняться этим поджогом; вместо этого они решили обвинить меня же…

Тут я внезапно остановилась. А что, если Элина и Сериз видели, кто поджег «Копья Индианы», и решили шантажировать поджигателя? И тогда он или они сочли за лучшее избавиться от обеих. Возможно, поджигатель подумал, что мне тоже что-то известно, а потому лучше убрать и меня. Просто на всякий случай. Но вот насчет Сериз… Полиция установила, что это был типичнейший случай передозировки наркотиков.

— Знаю, я была с тобой слишком резка, — говорила между тем Лотти. — Но только потому, что очень испугалась за тебя.

— Понимаю, — ответила я устало. — Но мне и так приходится выдерживать напор стольких людей… Такое впечатление, что на меня иногда наваливается не меньше сотни человек. И тут уж сто первого не выдерживаешь — хочется лечь на пол и умереть.

Она долго молчала.

— Значит, чтобы помочь тебе, я должна поддерживать тебя даже в таких вещах, которые заставляют меня страдать? Хорошо, я об этом подумаю, Виктория. Единственное, в чем я никогда не смогу тебя поддержать, — это если тебе вздумается пожертвовать собственной жизнью ради тетушки. Мец рассказал мне о вашем разговоре. На что я ему ответила, что, если бы ты была мужчиной, он бы эту тему даже поднимать не стал.

— И что же он сказал? — спросила я.

— А что он мог сказать? Хмыкнул и пробормотал, что это было бы неплохо. Но все же, Виктория, всему есть предел, и даже так называемому служению людям. Ты уже чуть не пожертвовала жизнью ради Элины. Хочешь теперь пожертвовать собственным рассудком?

— Ладно, доктор, — пробормотала я и сморгнула слезу. Любое доброе слово теперь вызывало у меня слезы, так я ослабла.

— Я слышу, ты устала, — сказала Лотти. — Отдыхай, спокойной ночи.

Она положила трубку. Я переключила телефон на автоответчик и отключила звонок. И когда мне наконец удалось уложить мои неуклюжие руки, провалилась в настоящий глубокий сон.

В субботу я проснулась в половине десятого. Проспала больше тринадцати часов и впервые за эту неделю почувствовала себя отдохнувшей. И тем не менее поднималась и двигалась медленно, стараясь не навредить своей бедной больной головке. В ванной я сняла повязки с рук. При виде распухших оранжево-желтых ладоней у меня чуть не открылась рвота. Но когда я сняла окровавленные пластыри, что испещрили мои руки, словно железнодорожные пути, оказалось, что руки начали подживать. Я пыталась уговорить себя, что раны и ссадины выглядят страшнее всего именно тогда, когда заживают, но все равно у меня свело желудок. Кроме того, я не была уверена, что смогу теперь сама перевязать руки. В клинике мне дали с собой все необходимые материалы, но не проинструктировали, как перевязывать руки, держа бинт в зубах.

Наверное, все-таки можно будет принять ванну: руки положу на края, а сама буду лежать и отмокать. Я пустила воду, бросила немного молочного концентрата для ванн и пошла на кухню ставить чайник и варить кофе. Держать и наливать чайник кончиками пальцев оказалось делом почти непосильным и, во всяком случае, невероятно долгим. К тому времени, когда в руках у меня наконец оказалась чашка кофе, вода в ванне уже переливалась через край. Я осторожно уселась в ванну, держа чашку с кофе кончиками пальцев. Вода выплеснулась на пол, зато руки я, слава Богу, не замочила.

Я отмокала в ванне до тех пор, пока вода не начала остывать. Сначала не думала вообще ни о чем, потом мысли вернулись к тому же, над чем я ломала голову вчера вечером. Непонятно, почему смерть Сериз так напугала Элину, что она обратилась в бегство. А может, ей стало известно, что кто-то накачал Сериз героином и бросил умирать? Но это пока только предположение. Есть и еще одно: Элина скорее всего узнала о том, что Сериз убили, где-то в течение тех суток, которые прошли со времени моего визита до ее панического ночного бегства из гостиницы. Но сейчас она надежно защищена от всех расспросов целой армией врачей и медсестер. До нее мне пока не добраться.

Зато я могу добраться до фирмы «Алма Миджикана». Я с сомнением посмотрела на руки — плохие помощники. Завтра было бы самое подходящее время для того, чтобы проникнуть в офис фирмы, но вряд ли руки заживут так быстро.

Я отставила чашку на подоконник и стала осторожно выбираться из ванны. Вытереться тоже оказалось весьма не просто. Вот ведь как — когда руки в порядке, их не замечаешь; только когда выходят из строя, осознаешь, насколько они необходимы. В третий раз выронив полотенце, я плюнула на это дело и полезла досущиваться в постель.

В тот момент, когда я пыталась натянуть джинсы на свои еще влажные телеса, снизу позвонили. Наверное, Робин. А я-то совсем забыла, что он должен прийти. Я с трудом просунула руки в блузу — слава Богу, она была на «молнии» — и к тому времени, как он взобрался на третий этаж, была почти одета.

— Вик! Как я рад, что ты цела. — Он критически оглядел меня. — Да ты прекрасно выглядишь! А в газетах писали Бог знает что… Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, чем несколько дней назад. Главное, голова прояснилась.

Робин протянул мне букет осенних цветов из своего собственного садика — я знала, как ревностно он за ними ухаживал. Ему пришлось самому налить воду и поставить цветы в вазу. Я смотрела на ярко-желтые маргаритки и вдруг почувствовала волчий аппетит. Мне захотелось бекона, яиц, блинов — словом, хорошего сытного фермерского завтрака.

Робин совсем недавно позавтракал, однако с готовностью согласился сопровождать меня в кафе за углом. Он даже преодолел отвращение — я это видела — и помог мне забинтовать руки. А вот бюстгальтер мне так и не удалось застегнуть. И просить Робина об этом как-то не хотелось. Оказывается, одно дело — попросить забинтовать руки и совсем другое — застегнуть бюстгальтер. А, ладно, надену просторную блузу и обойдусь без лифчика.

В подъезде мы встретили мистера Контрераса, он как раз выходил вместе с Пеппи. Критически, даже с ревностью оглядел Робина. Пеппи прыгала на меня и норовила лизнуть в лицо. Я почесала ей за ушами, познакомила мистера Контрераса с Робином.

— И куда это ты направляешься, куколка? — спросил старик.

— Завтракать, — объявила я. — С самого понедельника не ела как следует.

— А что я тебе говорил вчера? Мы с принцессой могли бы принести тебе завтрак. Я просто не хотел тебя тревожить, думал, может, ты еще спишь.

— Мне уже пора немного размяться, — сказала я. — Робин последит, чтобы я не переутомлялась.

— Ладно, киска, но если что, сразу зови меня. И дай ему мой номер телефона. Мало ли, вдруг тебе станет плохо в ресторане. Не хочу узнавать об этом из газет.

Я торжественно пообещала, что на этот раз он будет первым, кто подаст мне нюхательную соль.

— Кто это? — спросил Робин, когда мы свернули за угол. — Твой дедушка, что ли?

— Всего-навсего сосед с нижнего этажа. Он на пенсии; я — его хобби.

— А что это он так всполошился? Ты что, не имеешь права выйти поесть?

— Это не просто из-за завтрака, а из-за завтрака с тобой. Будь он лет на двадцать моложе, доставалось бы любому, кто ко мне приблизится. Временами это очень утомительно, но вообще-то он хороший старик.

Пройдя всего каких-нибудь четыре квартала до закусочной «Белмонт», я совершенно выдохлась. Так бывает всегда, когда выздоравливаешь после тяжелой болезни или увечий, — мне приходилось с этим сталкиваться. В кафе меня почти все знали, я у них бываю по крайней мере раз в неделю. И все, конечно, читали в газетах о моих злоключениях. Теперь официантки сгрудились у нашего столика — поглазеть на меня и моего спутника, но Барбара — она обслуживала столик — оттеснила всех прочь, когда они наперебой стали предлагать мне соки и булочки. Я заказала омлет с сыром, жареный картофель, бекон, гренки и фруктовый йогурт. Барбара с сомнением покачала головой.

— Тебе ни за что этого не съесть, Вик, — сказала она. — Это вдвое больше того, что ты заказываешь после того, как пробежишь пять миль.

Я настояла на своем, но она оказалась права. Мне удалось одолеть лишь половину омлета и картофель, а к фруктам я просто не могла притронуться. В животе ощущалась страшная тяжесть, клонило ко сну. Я с трудом заставляла себя слушать, что говорит Робин, и хоть как-то поддерживать разговор.

— Что-нибудь уже известно о пожаре в «Берегах прерий»? Есть сходство с «Копьями Индианы»? Какая зажигательная смесь?

Он покачал головой.

— В «Копьях Индианы» все было сработано более тонко, там ведь были постояльцы. Похоже, когда выманили ночного сторожа, потрудились над пробками. Заложили парафин в подвал, поставили таймер — и все. Сами они могли быть где угодно. Здесь же они не осторожничали. Налили бензина на кухне и у двери в подвал, подожгли и смылись. — Он пристально посмотрел на меня. — Знаешь, Ви. Ай., тебе невероятно повезло. Ты чертовски везучая.

— Везение — это то, что помогает выполнять работу. Еще Наполеон предпочитал везучих генералов самым мудрым теоретикам.

Вообще-то меня страшно бесит, когда начинают говорить о моем везении. Конечно же мне повезло, но ничто в мире не помогло бы, будь я в плохой физической и умственной форме. Так разве мое умение ничего не стоит?

— Что Наполеон? Все равно его в конце концов разбили. Скажи лучше, кто, по-твоему, мог это сделать? Мое руководство опасается, что это произошло из-за твоего расследования в «Копьях Индианы». Они вдруг забеспокоились: нет ли у тебя какой-нибудь информации, которую ты скрываешь от нас.

Я с трудом сдержала себя.

— Не знаю я, кто пытался меня убить. А тот единственный, кто может что-то знать, молчит. Возможно, что за мной охотятся из-за вашего расследования. Но с моей стороны было бы в высшей степени непрофессионально скрывать что-либо от вас. Неужели это непонятно?

Несколько минут он колебался.

— Знаешь, Вик, мы с боссом вчера говорили… У нас ведь работает много следователей. Может, стоит ввести еще кого-то в дело Селигмана?

Я вся напряглась.

— Понятно… Мои результаты вас не устраивают, но я провела несколько финансовых проверок и составила краткий отчет. Впрочем, если вы хотите, чтобы кто-то еще поговорил с ночным сторожем или вникнул в то, чем в это время занимались дети Селигмана, что ж, это ваше право.

— Пойми, Вик, никто не сомневается в твоей компетентности. Но… после этого нападения на тебя… руководство опасается, что ты будешь не совсем объективна, что ли…

Я постаралась расслабиться.

— Я пошла туда только потому, что тетка позвала на помощь; она алкоголичка, поэтому я хотела сначала повидаться с ней сама — ну, чтобы не выносить сор из избы. Появись у меня хоть малейшее ощущение опасности, я бы действовала по-другому. Но я по горло сыта тем, что буквально каждый — доктора, полиция и даже ты — отчитывает меня. А ведь я как-никак спасла тетку и сохранила свою жизнь.

Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза, пытаясь унять пульсирующую боль в голове.

— Успокойся, Вик. Извини меня. Ты, конечно, проделала большую работу. Но теперь, может быть, кто-нибудь другой сможет посмотреть на это дело с иной стороны. Понимаешь, тут замешана твоя тетка… Это может повлиять на твои суждения.

— Это ваше право, — упрямо повторила я. — Приглашайте кого угодно. Но знайте, что я ни к кому не пойду в подчинение. Могу передать свои записи и поделиться своими соображениями, но работать на «Аякс» не буду.

— Посмотрим, — сказал Робин в раздумье, — может быть, и не понадобится приглашать никого со стороны. Есть ведь еще отдел поджогов и взрывов в городском полицейском управлении, который…

— …который и пальцем для вас не пошевелит. Я пыталась убедить Роланда Монтгомери взглянуть на это дело серьезно, но он даже сочинил на этот счет небольшую сказочку — говорит «Берега прерий» подожгла я сама.

Робин был ошеломлен.

— Ты это серьезно?

Я рассказала ему о вчерашнем визите Роланда. Он ничего не мог понять.

— Какая муха его укусила? Я знаю, он не любит, когда посторонние занимаются расследованиями пожаров, но это чересчур, даже для него.

Посторонние… Это слово вызвало в моей памяти лицо, мелькнувшее там, во время пожара. Но я никак не могла вспомнить, кто это.

— Ты случайно не знаешь, кто поднял тревогу? Если бы не пожарные машины, моя тетка никогда не выбралась бы оттуда живой.

Он покачал головой.

— У меня друзья в пожарном управлении, они позволили мне посмотреть все, что у них есть по обоим пожарам. Звонок по 911 был анонимный.

Я размазывала вилкой жир по тарелке, раздумывая над тем, что еще нужно бы выяснить о пожаре. Например, составлены ли списки свидетелей и не оставил ли поджигатель каких-нибудь улик. Но, честно говоря, у меня ни к чему не лежала душа. Слишком больно меня задело то, что усомнились в моей компетентности. И в то же время я видела себя со стороны: топаю по гостинице, как гигантский слон, продирающийся через вельд. Конечно, можно было бы действовать иначе: вызвать полицию (хотя я ведь, собственно, позвонила Фери), поднять всех на ноги, и, может быть, тогда ни я, ни Элина не получили бы по голове. Тем не менее я знала — повторись та же ситуация еще раз, я буду действовать точно так же. Я не оставлю Элину одну перед лицом оскорбительного равнодушия полиции. Свои семейные дела я буду решать сама. Не важно, плохо это или хорошо, правильно или нет, но это так.

Я оплатила свой счет, и мы медленно пошли назад к моему дому, даже не пытаясь делать вид, будто ничего не произошло. У подъезда Робин, поколебавшись некоторое время, сказал, выбирая слова:

— Вик, давай договоримся так. Ты пока отдыхай, а мы попросим кого-нибудь из наших поговорить еще раз с ночным сторожем из «Копьев Индианы». Мы не будем поручать ему это дело. Через недельку, если будешь чувствовать себя лучше, посмотришь, что ему удастся выяснить, и решишь сама, вести ли тебе и дальше это расследование.

Мне это показалось приемлемым. Но ощущение обиды все равно не проходило. Я медленно тащилась по лестнице, между лопатками болело уже не так сильно.

Когда я открывала свою дверь, внизу появился мистер Контрерас с Пеппи. Когда они достигли лестничного пролета на втором этаже, я услышала, как он мягко отчитывает ее: пусть она лучше не вертится у него под ногами, а то он упадет и тогда ей придется все время проводить со мной. Я обернулась к нему с каменным лицом.

Мистера Контрераса не было видно за огромным пакетом, цветочным, судя по упаковке.

— Вот, принесли, куколка, пока ты там ходила, — сказал он задыхаясь. — Я подумал, возьму, чтобы тебя потом не беспокоили; может, захочешь лечь отдохнуть.

— Спасибо, — проговорила я и огромным усилием воли заставила себя улыбнуться. Больше всего мне хотелось закрыться в своей берлоге и зализывать раны. В одиночестве.

— Не стоит благодарности, куколка. А где этот, твой приятель? Неужто покинул в беде? — Он осторожно положил сверток и вытер лоб.

— Он знает, что мне надо отдохнуть. Побыть одной, — сказала я со значением.

— Конечно, конечно, девочка, отдыхай. Я понял. Могу я для тебя что-нибудь сделать?

Сначала я собиралась ответить резким «нет», потом вспомнила. Письмо дядюшке Питеру. У меня уже нет сил дойти до почты.

Мистер Контрерас был просто счастлив оказать мне эту услугу. Он так вибрировал, что я пожалела, — не нужно было поручать ему это дело. Когда он ушел наконец, приговаривая: «Нет-нет, не давай мне денег. Потом, потом…», — я втащила цветы в квартиру. Это был огромный букет и, похоже, невероятно дорогущий. Самые экзотические цветы, да еще в красивой вазе — дерево с пластмассой. Я пошарила в поисках записки. А, вот она, визитная карточка. «Рад, что вы уже дома, — было написано красивым круглым почерком, — в следующий раз выбирайте более безопасную работу». И подпись — P.M.

Я была так измучена, что даже не пыталась понять, было ли это добрым пожеланием или предупреждением. Я заперла дверь, отключила оба телефона и звонок и рухнула в постель.

Утром в воскресенье я почувствовала, что кризис миновал, я на пути к выздоровлению. Голова была ясной, а главное, вернулись энергия, желание действовать. Конечно, силы еще не полностью восстановились, но это уже вопрос времени, не столь отдаленного. Что же касается заявления Робина и моей депрессии по этому поводу, то стоило ли так унывать? Ну, положим, усомнились в моей способности продолжать расследование дела Селигмана, но это не означает краха моей карьеры. Все мои способности остаются при мне; главное — это сохранить себя, свою индивидуальность.

Руки тоже стали получше. Повязки я, правда, не снимала, но уже могла выполнять кое-какую домашнюю работу, не боясь, что полопается кожа на руках.

Детектив, который рано встает, червячка достает. Вряд ли кто-нибудь из служащих появится в фирме «Алма Миджикана» в воскресенье, но даже если и появится, то уж, во всяком случае, не в ранние утренние часы.

Я прошла в гостиную: надо было проделать хотя бы облегченный набор физических упражнений. Раз уж я пока не в состоянии бегать — следует сохранять физическую форму. В гостиной стоял ошеломляющий аромат, все пространство комнаты занимали цветы Ральфа Макдональда. Делая свои нехитрые упражнения, я вдыхала этот фантастический запах, любовалась экзотическим каскадом красок и размышляла, что же это все-таки — угроза или проявление доброжелательности. Слишком уж широкий жест со стороны человека, с которым мы едва знакомы.

Когда я кончила поднимать ноги — всего двадцать пять раз вместо обычных ста, — то почувствовала, что выдохлась. Натянула джинсы и рубашку, взяла букет — это стоило неимоверных усилий — и пошла к машине. Сначала заехала в магазинчик на Бродвее и купила кое-какой еды: баранку, яблоко, пакет молока — позавтракаю прямо в машине, за рулем.

Мои попытки есть и одновременно вести машину показали состояние моего здоровья. Ладонь тут же запылала огнем, запястье заныло. Я дотащилась до угла Дайверси и Пайн-Гров и остановилась, чтобы поесть. Тропические цветы заполнили машину таким удушающим запахом, что кусок не лез в горло. Я допила молоко и отправилась в южном направлении.

Воскресное утро в Чикаго — лучшее время для поездок, потому что дороги обычно пусты. Я преодолела девять миль до клиники Майкла Риза за пятнадцать минут, ни разу не превысив скорость. Поднявшись на четвертый этаж в обнимку со своим неподъемным букетом, я почувствовала, что уже на пределе: болели руки, болела спина. У лифта санитар любезно предложил мне помощь:

— Какие великолепные цветы! В какую палату их отнести?

Я назвала палату Элины, и санитар понес огромный букет с такой легкостью, словно это был футбольный мяч, — так я сама несла бы его еще неделю назад. В палате на койке Элины сидела женщина примерно моего возраста в желтом нейлоновом халате и читала «Трибюн». У меня отвисла челюсть.

— А где же она? — глупо произнесла я. — В пятницу здесь лежала моя тетка… где она?

— Наверное, выписалась, — предположил санитар.

— Но она была еще совсем плоха. Возможно, ее перевели в другую палату…

Я кинулась на пост к дежурной. Пожилая медсестра делала какие-то пометки в журнале и вначале даже не взглянула на меня. Наконец она подняла глаза.

— Моя фамилия Варшавски, — начала я. — У вас лежала моя тетка, Элина Варшавски, с травмой головы, день или около того была без сознания. Ее что, перевели в другое отделение?

Медсестра величественно покачала головой:

— Нет. Она ушла. Вчера.

— Ушла? — тупо повторила я. — Мне говорили, что она в очень плохом состоянии, что ей нужно еще не меньше месяца на поправку. Как ее могли отпустить?

— А ее никто и не отпускал. Она сама ушла. Утащила одежду у соседки по палате и исчезла.

Голова у меня пошла кругом. Я ухватилась за столик, чтобы не упасть.

— Когда это произошло? Почему мне не сообщили?

— Сообщили ближайшим родственникам, тем, что были записаны в ее документах.

— Я ее ближайшая родственница! — Но тут я остановила себя: а что, если в качестве ближайшего родственника она назвала Питера? — Вы можете сказать, когда она ушла?

Медсестра демонстративно не желала иметь к этому никакого отношения.

— Справьтесь в полиции. Они уже присылали своего сотрудника вчера днем; он был страшно раздосадован тем, что она сбежала, и ему сообщили все подробности.

— Скажите мне его имя, я с удовольствием с ним поговорю. — На самом деле я была готова закричать, забиться в истерике.

Медсестра демонстративно вздохнула и стала рыться в своих журналах.

— Майкл Фери, детектив Майкл Фери. — Она снова опустила голову к своим записям. Беседа была окончена.

Санитар все еще стоял с моим букетом.

— Возьмете свои цветы назад, мисс? — спросил он.

— Отдайте их кому-нибудь из больных, которого давно никто не посещал, — коротко сказала я.

Я сидела в машине, руки еще дрожали от тяжести Макдональдова букета. Итак, Элина в очередной раз натянула нам всем нос. Стоит ли переживать по этому поводу? Может быть, плюнуть и заняться другими делами? Полиция в курсе, вот пусть они и выслеживают ее.

Вместо того чтобы направиться в южный Эшленд к «Алма Миджикана», я повернула назад, к «Берегам прерий». Мой «шеви» опять застонал, когда я двинулась в сторону Индианы.

— Думаешь, тебе одному плохо? — пробормотала я. — Мне тоже туда не хочется. И руки страшно болят.

Руки горели под повязками, как будто все раны и ссадины опять открылись. Руль казался таким тяжелым — не повернуть. В следующий раз куплю машину с гидроусилителем для рук.

Две сгоревшие гостиницы прекрасно дополняли друг друга — этакий ансамбль, два черных остова. Теперь ни в одном из них не могла бы спрятаться даже Элина. Правда, в этом квартале было еще несколько заброшенных зданий: старый склад, интернат, приютский дом. Она вполне могла укрыться в одном из них. Но у меня не было сил охотиться за ней. Пусть этим занимается полиция.

Я ехала к Сермак на скорости пятьдесят миль, сливаясь с общим транспортным потоком и вытекая из него, чтобы не ехать на красный свет, и ужасно сердилась. Что за игру ведет моя хитрая тетушка? Наверняка ведь знает, что где-то ее поджидает убийца. И вместо того чтобы довериться мне, прыгает по городу, стараясь убраться с его пути. Или ее, поправила я себя.

Я свернула на Холстед, едва не врезавшись в грузовик, который шел впереди. Это меня тут же отрезвило. Никогда не садись за руль, если ты в ярости, наставлял меня Тони, забирая на месяц ключи от машины, чтобы как следует проучить. Мне тогда было семнадцать, и худшего наказания он придумать не мог, но это навсегда излечило меня от всяких вспышек недовольства за рулем.

Я сбавила скорость и постаралась успокоиться. Вот и «Амфитеатр». «Алма Миджикана» находится как раз за ним, в Эшленде. Тони водил меня сюда в детстве на скачки и выставки собак, но это было двадцать пять лет назад. С тех пор в этой части города я не бывала. А оказывается, между Эшлендом и Холстед запрятался целый лабиринт улочек и тупичков. Только вернувшись на Тридцать девятую и проехав по главным магистралям, мне удалось добраться до нужного места. На это ушло двадцать минут.

Я медленно ехала вдоль серого кирпичного здания. На двери — висячий замок. Окна, находящиеся высоко от земли и серые от грязи, отражают лишь тусклое, серое утро, за стеклами — ни одного огонька. На задних железных дверях — тяжелая металлическая цепь с висячим замком.

Я проехала переулком вверх по Эшленд и выехала на Сорок четвертую. Там на углу я оставила машину, напротив крошечного парка, где какой-то старик выгуливал полусонного терьера. Никто из них, кажется, не обратил на меня внимания. Я нарочно прошла вниз по переулку, задрав голову, будто хожу по этим улицам каждый день.

Тот замок, что висел на задней двери, можно было открыть лишь с помощью ацетиленовой горелки, пилы из легированной стали или ключа. Я внимательно изучила цепь — тоже не для меня. Обойдя здание кругом, я поняла, что до окон без лестницы не добраться. Остается только крыша. Значит, придется приехать сюда еще раз, ночью.

В конце переулка стоял телефонный столб, достаточно близко к зданию, через которое можно будет по крыше добраться до «Алма Миджикана». Я вытянула руки, проверяя, насколько высоко расположены первые скобы. Так, понадобится какая-нибудь подставка.

Три плоские крыши разной высоты лежали между столбом и «моим» зданием. Придется пройти это расстояние, а в самом широком месте совершить прыжок в пять футов. Ничего особенного; думаю, даже в теперешнем состоянии и в темноте я вполне способна это осуществить. Но как мне узнать, что я добралась до «Миджикана»? Все здания обнесены одинаковым деревянным забором, но к глухому углу одного из них пристроен гараж. Оно-то мне и нужно. Думаю, с помощью фонаря мне удастся его разглядеть.

Я вернулась к машине. Старик с терьером сидел теперь на скамейке и читал утреннюю газету. На меня они опять не обратили ни малейшего внимания, даже когда я хлопнула дверцей и дала газ. Я гнала по Райан на скорости шестьдесят миль, и мой «шеви» опять зарычал и застонал, но, когда я сбавила до сорока, затих.

Домой я попала как раз к началу бейсбольного матча между «Биэрс» и непобедимыми «Биллс». Как все истинные чикагцы, я оставила на экране лишь изображение, звук убрала и включила радио, чтобы насладиться комментариями Дика Баткуса. Одновременно просматривала воскресные газеты. В газете «Стар» мне попалось на глаза имя Сола Селигмана. Что это?.. Дверь офиса на улице Монтроуз взломана, миссис Рита Доннели, пятидесяти семи лет, тридцать лет прослужившая в фирме, убита!

За мной Джим Харт и Баткус разливались насчет прекрасного счета Дэна Хэмптона в первой половине игры. Я выключила радио и внимательно прочитала статью.

«Стар» посвятила этому событию всего один абзац. Я просмотрела еще «Трибюн» и «Сан таймс». В конце концов у меня сложилась более или менее ясная картина: предположительно это произошло в пятницу вечером, тело обнаружили в субботу — почтальон принес заказное письмо и увидел раскрытую дверь. Газеты также писали, что мистер Селигман в шоке. У Риты Доннели остались две дочери — Шеннон Кэйси, тридцати двух лет, и Стар Вентцель, двадцати девяти, а также три внука — обе дочери замужем. Отпевание состоится во вторник после полудня в церкви Святого Инанна; прощание — в понедельник вечером в похоронном бюро Калагана; вместо цветов и венков присылать деньги — на адрес стипендионного фонда прихода Святого Инанна.

Второй тайм сражения «Биэрс» с «Биллс» на молчаливом экране начался без меня. Я выключила телевизор и подошла к окну… Это могло быть случайное преступление, убеждала я себя. В офис поступили деньги, кто-то узнал об этом, вломился в комнату и забрал их, прежде чем она успела сдать деньги в банк. В Чикаго каждый день совершаются десятки убийств, говорила я себе, забудь свои распрекрасные теории. Но как я могла их забыть, когда выстраивалась уже целая цепочка — убийство Сериз, нападение на меня и Элину, два пожара… И вот теперь убийство миссис Доннели. Все это как-то связано. Тем более что деньги все были целы, убийца не взял ни цента ни из офиса, ни даже из сумочки миссис Доннели; зато он перерыл все папки и конторские книги.

Смерть Доннели подвигла меня на невероятное — я сняла трубку и позвонила Фери, чтобы узнать, нет ли известий об Элине. Он, похоже, даже обрадовался, хотя, судя по всему, у него там была в разгаре вечеринка.

— Ты заставила нас всех поволноваться, Вик. Ну как ты? О’кей?

— Я уже чувствовала себя вполне прилично, пока меня не огорошили известием, что Элина сбежала из больницы. Мне сказали, ты приходил поговорить с ней, и они дали тебе всю информацию.

— Да-да, я уже звонил тебе несколько раз, думал, может, ты знаешь, где ее искать. Она ведь единственный человек, как-то связанный с пожаром, который произошел в среду.

— Не считая меня, — угрюмо произнесла я и рассказала ему про новую теорию Монтгомери.

— А, Монти… у него иногда шарики за ролики заходят. Не обращай внимания. И все же, как ты думаешь, куда могла деться твоя тетушка? Я справлялся в той гостинице, «Копья Виндзора», — она не появлялась там с тех пор, как сбежала оттуда десять дней назад.

Я предположила, что Элина может быть в одном из заброшенных зданий в Ближней Южной части, и Майкл пообещал выслать туда патруль. Потом извинился — друзья собрались, чтобы вместе посмотреть матч по телевизору, но он позвонит мне к концу недели.

Телефон тут же зазвонил снова. На этот раз Питер — по поводу моего письма. И сразу обрушился на меня с градом упреков: он ведь уже говорил мне, что не желает подвергать своих детей пагубному влиянию Элины, и так далее, и так далее…

— Успокойся, Питер, она исчезла. Тебе больше ничто не грозит. — На самом деле я собиралась завтра позвонить в клинику и убедиться, что он записан у них в качестве финансового гаранта Элины, но пусть он узнает об этом завтра.

Однако мои слова его не успокоили, он опять завел свою песню:

— Запомни, наконец, Вик: если бы мне нужны были все эти неудачники, я бы не уехал из Чикаго. Извини меня, может, тебя это оскорбит, но я хочу дать своим детям больше, чем дал тебе Тони.

Я уже собиралась было разразиться обвинительной речью, но вовремя передумала — слишком много сказано на эту тему за многие годы. Никто из нас не изменится. Я положила трубку, даже не попрощавшись, и снова подошла к окну. Напротив высилось серое, мрачное строение. Может, Тони и хотел бы видеть меня в Уиннтке, но он бы не счел позором и то, что я имею.

Борьба с Питером изнурила меня больше, чем сегодняшнее перетаскивание тропического букета. Если я собираюсь, бродить ночью по крышам, надо получше отдохнуть. Я отключила телефоны и завалилась в постель.

Проснулась я в шесть часов вечера. Мышцы все еще ныли после этого проклятого букета. Лучше всего было бы распарить их под горячим душем, но с перевязанными руками… В любом случае мне сейчас надо беречь руки. Очень скоро они мне понадобятся.

Наблюдая за игрой, я съела немного орехового масла, но толком так ничего и не ела. Вчера я хотела попросить Робина съездить со мной в ближайший магазин, но после его выпада насчет того, чтобы вывести меня из дела, все вылетело у меня из головы. Как бы там ни было, вряд ли я смогу изображать из себя Санта-Клауса, бродящего по крышам, без хорошего обеда.

Так, теперь что надеть… Там, на крыше, может быть прохладно, и в то же время надо как можно меньше выделяться в ночной темноте. Я надела самые темные джинсы и черный хлопчатобумажный свитер. Черные баскетбольные ботинки довершили туалет грабителя-взломщика, самый модный в нынешнем сезоне. Теперь надо бы еще что-нибудь темное на голову, чтобы свет не отражался от волос и лица. Я порылась в ящиках гардероба и наткнулась на темный льняной шарфик, черный с темно-зелеными и темно-синими полосами. Айлин Мэллори подарила мне его в прошлом году на Рождество. Пожалуй, сойдет.

Обычно я ношу револьвер в наплечной кобуре. Но так как мне понадобятся сегодня кое-какие инструменты, я отыскала старый полицейский ремень с кобурой и дырками всевозможных размеров: для наручников, дубинок и так далее.

Мой самый лучший фонарь остался там, в «Берегах прерий», на пепелище. Слава Богу, есть еще один. Перерыв кладовку и антресоли, я обнаружила его за холодильником. Грязный, правда, ужасно, но батарейки, кажется, работают. Я пропустила шпагат через крючок на конце и привязала фонарь к поясному ремню. Молоток, отвертка и темное полотенце довершили мою экипировку. Когда-то у меня был замечательный набор отмычек. Его подарил мне благодарный клиент в бытность моей работы в прокуратуре. Но несколько лет назад полиция конфисковала его. Я достала из-за холодильника вертящийся стульчик и отправилась.

Мне удалось выскользнуть из квартиры так, что ни мистер Контрерас, ни Пеппи, ни даже банкир Винни не заметили этого. Багряный закат уже сменялся чернильно-черными сумерками. В темноте, конечно, никто не разглядит мой пояс с кобурой. В машине я засунула его в багажник вместе со стульчиком и двинулась пообедать в закусочную «Белмонт». После тарелки густого овощного супа и жареного цыпленка с картофельным пюре я почувствовала, что не в состоянии сдвинуться с места. Всегда говорила, что обжорство — злейший враг частного сыщика. Отвратительно, укоряла я себя, расплачиваясь. Знаменитые сыщики Питер Уимзи и Филипп Марлоу никогда так себя не вели. Пришлось просидеть там, наверное, не меньше часа, пока я почувствовала, что могу двигаться.

Вернувшись в свой «шеви», я задумалась: отправляться «на дело», пожалуй, рановато, возвращаться домой неблагоразумно — наверняка наткнусь на мистера Контрераса. И если его шестое чувство подскажет ему, что я отправляюсь за приключениями, тогда уж от него не избавиться. Идти в кино не хотелось, сидеть в офисе с книгой — тоже.

Поразмыслив с минуту, я развернулась и поехала на улицу Эстес, к дому мистера Селигмана. Подъехала туда около восьми часов — не слишком поздно для визита, даже к такому пожилому человеку. Сквозь тяжелые шторы на окнах пробивался свет. Перед самым домом стоял «крайслер» последней модели. Я припарковала машину позади него, поднялась на крыльцо и позвонила.

Ждать пришлось довольно долго. Наконец замки повернулись. У двери стояла Барбара Фельдман, старшая дочь Селигмана. Примерно около пятидесяти, довольно хорошо, хотя и не слишком модно одета, рыжие волосы выкрашены и уложены в аккуратную прическу. Удобные блуза и слаксы сшиты на заказ. Меня она, по всей видимости, не вспомнила, хотя я была у нее дома в Нортбруке.

— Ви. Ай. Варшавски, — громко произнесла я через стекло. — Частный детектив. Я приезжала к вам на прошлой неделе по поводу пожара в «Копьях Индианы».

Миссис Фельдман чуть приоткрыла дверь, так, чтобы можно было разговаривать.

— Отец сегодня плохо себя чувствует. И никого не хочет видеть.

Я сочувственно закивала:

— Понимаю, гибель миссис Доннели, должно быть, ужасно его расстроила. Я, собственно, потому и пришла. Если он плохо себя чувствует, я его долго не задержу. Но, возможно, он знает что-нибудь, что поможет мне выйти на след убийцы.

— Полицейские уже были у нас, — нахмурилась она. — Отец ничего не знает.

— Ну, может быть, они не знали, о чем спрашивать. А я знаю.

Она немного подумала, прикусив верхнюю губу, потом закрыла дверь и ушла. Но замки не заперла, поэтому я осталась ждать у закрытой двери, надеясь, что она еще вернется. И в ожидании, чтобы не терять время, сделала несколько упражнений — мне ведь еще предстоял прыжок в длину. Прошла пара с маленькой собачкой на поводке, с любопытством взглянула на меня, но ничего не сказала.

Минут через пять миссис Фельдман вернулась.

— Отец сказал, что не ждет от вас никакой помощи. Вы приносите только несчастья. Он считает, что тетю Риту убили из-за вас.

Странно было слышать это «тетя Рита» от взрослого человека. Миссис Фельдман сохранила детские привычки и считала, что все ее поймут.

— Нет, — терпеливо сказала я, — не я причина ее смерти. Возможно, миссис Доннели знала что-то такое, что хотели скрыть те, кто поджег гостиницу вашего отца. Возможно, она и сама не знала, что это смертельная для нее тайна. Я бы хотела спросить у мистера Селигмана, о чем они разговаривали в последний раз с миссис Доннели. Может быть, это даст какую-нибудь ниточку и выведет на след убийцы.

Я-то была уверена, что Рита Доннели что-то знала и хотела скрыть. Не думаю, что это связано с поджогом. Скорее с ее детьми. У меня ведь еще раньше возникло смутное подозрение, что Сол Селигман может быть их отцом, только раньше я считала, что это никак не касается меня или «Аякса». Кажется, я ошибалась.

Миссис Фельдман снова удалилась в глубину дома. Ну что за идиотский способ общения! Через несколько минут она вернулась.

— Отец говорит, что вы — как чума, от вас все равно не отделаться. Если он с вами не поговорит, вы так и будете преследовать его всю жизнь. Я с ним не согласна, но он никогда меня не слушает… Проходите.

Я вошла за ней в обшарпанную прихожую, затем мы проследовали на кухню, еще более запущенную и грязную, чем та гостиная, в которой мы недавно встречались. Старик в поношенном халате сидел сгорбившись за столом. Перед ним стояла кружка чая. В электрическом свете ничем не защищенной лампы его кожа казалась покрытой плесенью. Когда мы вошли, он с неослабеваемым вниманием продолжал смотреть на кружку.

— Извините, что беспокою вас, мистер Селигман, — начала я, но он резко прервал меня:

— К черту все это. Если бы вам действительно не хотелось меня беспокоить, отравлять мне жизнь, вы бы не ходили сюда каждую неделю. — Он не поднимал глаз от кружки.

Я села напротив, ударившись при этом голенью о холодильник, когда отодвигала от стола замызганное кресло.

— Вам, наверное, действительно кажется, что я слишком уж вмешиваюсь в вашу жизнь. Но это лишь потому, что, кроме меня, у вас не бывает посторонних. И тем не менее у вас есть враг, мистер Селигман. Кто-то поджег вашу гостиницу, кто-то убил миссис Доннели. Я просто хочу остановить этих людей, пока они не пошли дальше, не добрались до вас, например.

— А я хочу, наконец, остановить вас. Чтобы вы никогда больше не добрались до меня, — мрачно пробормотал он.

Я показала ему забинтованные руки.

— В прошлый вторник кто-то пытался разделаться и со мной. Меня хотели сжечь заживо, чтобы я уже больше ни до кого не добралась. Вы тоже этого хотите?

Он наконец поднял глаза. Я видела, что повязки произвели на него впечатление. Тем не менее он не желал сдаваться сразу.

— Кто угодно может перебинтовать руки. Это ни о чем не говорит.

Я молча сняла повязку с левой руки. Ладони хоть и начали заживать, но выглядели еще страшнее, чем вначале. Старик сморщился и сразу отвел глаза. Потом, правда, не мог удержаться и все время косился на мою руку. Миссис Фельдман издала нечленораздельный звук где-то сзади меня, но промолчала. Я опустила руку на колено.

— Мистер Селигман, вы виделись с миссис Доннели после моего визита? Может быть, говорили с ней по телефону?

Старик колебался несколько секунд, за него ответила дочь:

— Она ведь заходила почти каждый вечер, да, пап? Ты-то ведь в офисе практически совсем не бывал в последнее время.

— Значит, вы виделись после моего посещения. О чем вы говорили?

— О моих делах. И это вовсе не ваше дело, барышня.

— Когда вы сказали, что дали мне фотографию, почему она так расстроилась? — Я сидела совершенно спокойно, голос мой звучал ровно.

— Если вы, барышня, так хорошо все знаете, зачем расспрашиваете меня? — пробормотал он, обращаясь к кружке чая.

— И все-таки, что ее так встревожило? Ее дети или ваши? Или, может быть, это одно и то же?

Миссис Фельдман на заднем плане даже поперхнулась.

— Да что вы себе позволяете? У него был такой шок, а вы…

— Мистер Селигман, — продолжала я, не обращая на нее внимания, — сколько у вас дочерей?

Кажется, это были удары мимо цели. На лице старика выразилось настоящее отвращение.

— Хорошо, что Фанни не дожила до того, чтобы слышать эти помоечные домыслы в своей кухне, — сказал он.

— Тогда почему ее так встревожило то, что вы дали мне фотографию?

— Да не знаю я! — взорвался он. — Она зашла, как всегда. Мы поговорили о делах. Я рассказал, как вы за мной охотитесь, что никак не хотите выплатить мне страховку. Потом сказал, что дал вам фотографию нашей сорокалетней годовщины — Фанни и моей. И тогда она разволновалась. Стала расспрашивать какую именно. Конечно, я дал вам ту, что была у меня в двух экземплярах. А она вдруг начала упрекать меня, зачем я предал память Фанни…

Старик задыхался, на щеках выступили красные пятна.

— Теперь вы довольны? Оставите меня в покое, наконец?

— Да, — проговорила я. — Возможно. Когда похороны миссис Доннели? Во вторник?

— Не вздумайте туда ходить! Я все равно считаю, что она погибла из-за вас. Из-за ваших вопросов.

Мне нечего было ответить на его праведный гнев. У меня появилось неприятное чувство, что он прав. Я встала, комкая в кулаке повязку, которую сняла с левой руки.

— Я верну вам фотографию, мистер Селигман. Через несколько дней. Сюда я больше не приду, но мне хотелось бы попасть к вам в офис. Как это можно сделать?

— Дать вам ключи? Или предпочитаете взломать дверь, как те, кто убил Риту?

У меня поднялись брови.

— В газетах не говорилось о взломе. Я думала, они вошли как обычные клиенты.

— Ну так вот, теперь она закрыта. Заперта. И ключи я вам не дам. Можете осквернять могилы в другом месте.

Я почувствовала страшную усталость. У меня больше не было сил на уговоры и увещевания. Я засунула скомканную повязку в карман джинсов и, ни слова не говоря, повернулась к двери. Миссис Фельдман проводила меня к выходу.

— Надеюсь, теперь вы оставите его в покое. Я бы ни за что вас не впустила, но он никогда меня не слушал. Вот если бы здесь была моя сестра… И не появляйтесь больше, по крайней мере без чека для него. Для вас это только пожар, но для него «Копья Индианы» — нечто особенное.

Я хотела было возразить, но она все равно не стала бы слушать. Едва выйдя за порог, я услышала лязг замков.

Я больше не чувствовала себя переевшим гусем — это было приятно. Но из-за своей бравады я теперь осталась без повязки. Попробовала взяться за руль голой рукой — нет, так не пойдет. Я вылезла, достала из багажника полотенце, обмотала им руку и кое-как, зубами, завязала концы. Что-то вроде перчатки, теперь можно вести машину. Села за руль и двинулась в сторону улицы Иденс.

Я чувствовала себя такой измотанной и подавленной, что стала даже подумывать о том, уж не оставить ли эту затею с «Алма Миджикана». В таких случаях мне всегда вспоминается мама, я слышу ее укоряющий голос. Ее энергия неисчерпаема, для нее не было ничего хуже, чем отказаться от начатого дела. Сегодня я была одна в темном городе с израненными ладонями и натруженными плечами, и голос мамы молчал.

Если собираешься жалеть себя, несчастную, отправляйся домой и ложись в постель, одернула я себя; на дело в таком настроении нечего идти. Для акробатического трюка в полной темноте нужна абсолютная уверенность в себе. Не буду больше думать о Селигмане и о той сцене, которая произошла на его кухне. А вот о Рите Доннели стоит подумать. Она явно что-то утаивала. Эх, надо было мне понастойчивее расспросить ее о дочерях. Но если не связь с Селигманом, то что же она скрывала?

На улице Мак-Кормик красный свет держал так долго, что я зазевалась и очнулась лишь от громких сигналов задних машин. Я рванула через перекресток на желтый свет, разгневанный водитель, следующий за мной, покрутил у виска пальцем.

По улице Иденс я ехала на скорости шестьдесят. Оказалось, вести машину с рукой, обмотанной полотенцем, довольно трудно. Теперь я уже больше ни о чем не думала, лишь следила за дорогой. Втиснувшись в правый ряд, сбавила скорость до пятидесяти. Пока я маневрировала за строительной зоной на Рузвельт, проклятый мотор снова начал реветь и стонать. Пришлось снизить скорость до сорока, и он затих.

Дальше до самого Эшленда я доехала без осложнений. Еще раз объехала вокруг здания «Алма Миджикана» — нигде никого, и света в окнах тоже нет. На этот раз я припарковалась на Сорок пятой, в самом начале переулка, на случай, если срочно понадобится скрыться. Повязала голову шарфом, достала из багажника пояс со всеми причиндалами и обвязала вокруг талии. Я сильно похудела за эту неделю, поэтому пояс сполз вниз; когда я шла, фонарик и молоток неприятно били меня по бедрам. Стульчик я крепко прижимала к груди. Да, сильно же я, оказывается, ослабела: раньше все это было бы для меня детскими игрушками, теперь я буквально сгибалась под тяжестью груза.

Несмотря на великолепный прохладный вечер, улицы были совершенно пусты. На восточной стороне улицы располагались в основном торговые предприятия. Жилые дома на западной стороне, должно быть, выходили на заднюю улицу. Примерно в половине десятого я была у «своего» телефонного столба. С сомнением посмотрела на него. В небе ярко светили звезды; белые повязки на руках ярко выделялись в их свете. Я размотала полотенце на левой руке и сунула за пояс. Стоя на стульчике, ухватилась кончиками пальцев за первую скобку, согнула колени, напряглась и подпрыгнула.

В первый раз не получилось: не удалось ухватиться за скобу. Наверное, я слишком боялась за свои израненные руки. Стульчик свалился с таким грохотом, что перебудил всех местных собак, и они подняли страшный лай. Я скрючилась в тени забора, потирая бедро, в которое впился молоток, и выждала несколько минут. Никто из жильцов не появился.

Я подняла стульчик и понесла к столбу. Теперь улица уже не казалась такой пустынной — собаки не успокаивались, хозяева кричали на них. Кажется, они думали, что собаки лают друг на друга.

Я снова влезла на стульчик, сделала несколько дыхательных упражнений, подняла голову и прислонилась головой к столбу. Столб — это же просто продолжение моих рук, уговаривала я себя; он мой друг, он примет меня, как сестру, он не будет со мной бороться.

Я несколько раз повторила эту литанию, подогнула колени и прыгнула. На этот раз мне удалось ухватиться за крюк и обвиться ногами вокруг столба. Первый шаг сделан.

Я быстро поползла вверх, стараясь не думать о руках и о том, как они трутся о шероховатую поверхность столба. Вот и следующий ряд скоб. Я встала на них и немного выпрямилась. Остальное оказалось совсем просто — еще немного вверх, и вот я уже на уровне крыши. Ступив на крышу, я почувствовала себя на вершине счастья. Все-таки удалось! Я это сделала! Отогнав на задний план ощущения боли и усталости, быстро побежала по крыше. Прикинула на глазок расстояние до следующего дома и легко одолела его. Следующий за ним дом был чуть дальше, и уровень крыши чуть выше, но теперь я верила в себя, меня как будто несло приливом. Я прыгнула. Левая нога едва задела край крыши и соскользнула по стене, зато правая благополучно и надежно приземлилась на крыше.

Я подошла к краю и осторожно посветила фонариком. Мой опознавательный знак — гараж — был у следующего здания, значит, «Алма Миджикана» сразу за ним. На этот раз пришлось прыгать на пять футов, но вниз. Крыша здания с гаражом почти примыкала к «моей» — я легко перешагнула туда и осмотрелась.

Выход на крышу оказался рядом с вентиляционной трубой. Я осторожно постучала по решетке рукояткой молотка, и дверь подалась. Как я и рассчитывала, они не потрудились запереть ее. Я напряглась и приподняла дверь, отчего боль огнем обожгла плечи. Я и на это постаралась не обращать внимания. Расстелила полотенце рядом, еще раз напряглась, подняла решетку двери и тихонько положила на полотенце. И сама прилегла рядом, переводя дыхание и прислушиваясь, не поднял ли кто-нибудь тревогу. Стояла полная луна. Звезды на совершенно черном небе казались осколками прозрачного стекла. Несмотря на теплую одежду, меня начала бить дрожь.

Ну нет, так дело не пойдет. Я села и посветила фонариком внутрь здания. Разглядела лесенку и спустилась. Небольшая чердачная комната. Ага, здесь у них обогревательные и вентиляционные устройства. Несколько широких крепких ступеней — видимо, по ним переносили тяжелое оборудование — вели в основную часть корпуса.

Я засунула шарф в карман и пошла обследовать здание. Хотя улицы были пусты, я не рискнула зажечь свет. При свете фонаря удалось разглядеть, что два этажа этого здания поделены на офисы. В большинстве из них мебели почти не было: лишь в одной комнате стоял металлический стол и компьютер. На первом этаже располагались отдельные офисы Шмидта и Мартинеца, оборудованные даже с некоторой роскошью. Шмидт, по-видимому, питал слабость к миланскому стилю, в то время как Мартинец предпочитал испанское барокко. Так как в комнатах первого этажа не было окон, я позволила себе включить свет и обследовать все в свое удовольствие.

Тихонько насвистывая, я открывала и закрывала ящики письменного стола и каталожные шкафы. Конечно, у меня не было времени перерыть все бумаги, хотя мне ой как нужен был какой-нибудь недвусмысленный знак, нечто вроде записки типа «Убейте В. И. Варшавски с тетушкой; можете для этого поджечь „Берега прерий“».

Где-то тут у них должна быть схема всех проектов фирмы. Я обошла все помещения фирмы дважды, но так и не нашла ничего, что указывало бы на текущие работы фирмы. Может быть, эти сведения хранятся у них в памяти компьютера? Нет, вряд ли; ведь тогда при каждом новом запросе или предложении им пришлось бы делать отдельную распечатку. А может, фирма такая маленькая, что работает в данное время всего над одним проектом? Хотя, будь это так, вряд ли они получили бы кусок от проекта Дэн Райан. К тому же оборудование от «Вунша и Грассо» стоит немалых денег, фирма с небольшим оборотом не могла бы себе позволить даже аренду.

Я состроила самой себе гримасу и продолжила поиски. Даже если все данные у них хранятся в компьютере, все равно должны существовать копии контрактов. И потом… что-то непохоже, что они пользуются тем единственным компьютером наверху — уж слишком пустая там была комната, никаких признаков человеческой деятельности.

Лишь около полуночи я наконец обнаружила конторские книги в нижнем ящике одного из каталожных столов. К этому времени глаза у меня воспалились от напряжения и усталости. Черт, забыла захватить с собой фляжку с кофе. А может быть, здесь что-нибудь найдется? Нашлось… В комнате, которая, по-видимому, служила кладовкой, я обнаружила электрическую кофеварку и банку мексиканского кофе. И без зазрения совести воспользовалась всем этим. Потом я перенесла все конторские книги в офис Луиса и уселась за черным блестящим столом с чашкой кофе в руках. Меня взбодрил не кофеин, а скорее тепло, исходившее от этой чашки.

Книги были в полном порядке, по ним можно было составить четкое представление обо всех проектах, заказчиках и платежах фирмы. Платежи шли от самых разных заказчиков, включая правительство Соединенных Штатов, как, например, в случае с проектом Дэн Райан. Оплачивалось все, от отопления до цемента и различных мелких услуг. Однако самыми крупными плательщиками были не поставщики или заказчики; это были фирма «Вунш и Грассо», а также «Фармуоркс» — «Фермерские работы».

Я закрыла на секунду свои воспаленные глаза и попыталась вспомнить, откуда мне знакомо это название. Когда я открыла глаза, часы показывали три ночи. Я проспала три часа! Сердце бешено заколотилось — я ведь могла так проспать и до утра! Вот был бы сюрприз для служащих фирмы. Зато теперь я вспомнила, где встречала это название, «Фармуоркс». На щитах временных ограждений на стройплощадке Рапелек, там, где было найдено тело Сериз. Я порылась в столе Луиса, чтобы найти какой-нибудь листок бумаги. Ничего. Тогда я вырвала листок из конторской книги и списала кое-какие цифры. Мне хотелось над ними подумать, но сейчас не было времени — скоро утро.

Я сложила книги обратно в ящик, вымыла и убрала кофейные принадлежности и пошла на цыпочках наверх, чтобы закрыть решетку и убрать полотенце. Выйти можно будет через парадную дверь, наверняка она открывается изнутри. Правда, потом придется оставить дверь незапертой, но, может быть, они подумают, что забыли запереть ее в пятницу. Даже если они что-то и заподозрят, то все равно никак не смогут связать это со мной — ведь я там ничего не оставила. В любом случае у меня не было сил выходить обратно тем же путем, каким пришла.

Я отперла замки и засовы и вышла на Эшленд. Уже отойдя от дома футов на десять, услышала вой сирены — включилась сигнализация!

А мне еще надо было пройти через переулок к телефонному столбу за своим стульчиком. Да ладно, лучше куплю новый. Быстрым, но спокойным шагом я пошла вверх по улице к машине — никогда не беги, когда звучит сигнал тревоги.

По Эшленду в сторону Сорок пятой медленно ехала машина. Я полезла в карман за шарфиком — надо было надеть его перед тем, как выходить из здания. Шарфика не было… Я обыскала все карманы и все отделения поясного ремня — безрезультатно. Шарфик потерялся где-то в недрах «Алма Миджикана».

Руки у меня задрожали, ноги стали ватными. Но я заставила себя успокоиться. Даже если его и найдут там, полиция или сам Луис Шмидт, ну кому придет в голову связать его со мной? Такой шарфик можно купить в любом магазине, а Бобби Мэллори вряд ли замечает, какие подарки делает его жена, к тому же совершенно не обязательно, что он увидит эту улику.

Все эти логические выкладки хоть и не слишком успокоили, но все же привели меня в чувство. Я перестала паниковать еще и потому, что водитель проехавшей машины, двигаясь все так же медленно, не остановился. Он не обратил внимания на вой сирены, но, уверена, всерьез задумался, можно ли напасть на женщину, увешанную таким количеством различных средств самозащиты. Я продолжала идти вперед, делая вид, что не замечаю его. Потом свернула налево, он по-прежнему держал путь на север.

И все-таки нервы у меня сдали. Оставшиеся полквартала до моей машины я проделала трусцой и тут же направилась на Райан, даже не взглянув, откликнулся ли кто на сигнал тревоги.

«А сестричка у нас не промах, хоть все руки в синяках», — громко и радостно напевала я, лежа в ванне в одиннадцать утра в понедельник. Я отлично выспалась; просто спала сном праведника или младенца, как будто и не совершила накануне уголовно-наказуемого деяния.

В газетах о моем нашествии на фирму «Алма Миджикана» пока ничего не было. И не мудрено: когда я направлялась домой, они еще только печатались. А может, и вообще ничего не будет; не такая уж это большая компания, и к тому же ничего не похищено. От ночной паники не осталось и следа. Ну, оставила я там шарфик, и что? Точно такие продаются в дюжине ирландских магазинчиков вокруг города. Никому не удастся установить, что эта вещь принадлежит мне. Единственное, чего нельзя делать, — задавать вопросы Фери, или Финчли, или кому-нибудь еще из Полиции по поводу «Алма Миджикана».

Правую руку я разбинтовала перед тем, как залезть в ванну. Левая выглядела ужасно и очень болела: струпья прорвались, из них сочилась сукровица. Зато правая рука, которая все время была забинтована, уже начала приобретать нормальный вид. Хорошо, когда у тебя хорошие гены. Молодец, Ви. Ай., удачно выбрала себе родительские хромосомы. Невзирая на боль в плечах и в руке, я чувствовала себя почти счастливой. «Музыка — это голос любви», — напевала я, намыливаясь.

Я не знала, что представляет собой фирма «Фармуоркс»; я не получила подтверждения тому, что Луис Шмидт пытался убить меня, я так и не выяснила ничего по поводу гибели Сериз; я ни на миллиметр не приблизилась к разгадке, чего боится Элина. Тем не менее удавшаяся ночная операция, казалось, удесятерила мои силы и энергию.

Я вылезла из ванны, вытерлась, проделала более сложный и эффективный комплекс упражнений, чем вчера, влезла в джинсы, надела рубашку и пошла к мистеру Контрерасу за собакой. Прошлой ночью, когда я вернулась, Пеппи подняла страшный лай; к счастью, ни мистер Контрерас, ни банкир Винни не вышли, так что я пробралась домой незамеченной.

Сейчас мистер Контрерас подозрительно оглядел меня, и я едва удержалась, чтобы не расхвастаться о своих ночных подвигах. Но все же я ничего не сказала. Будучи еще общественным защитником, я предостерегала своих клиентов от эйфории хвастовства. Самый легкий способ попасться — удачно сделать какую-нибудь работу, затем, в порыве самодовольства, рассказать об этом. Потом в один прекрасный день кто-нибудь, рассердившись на вас, настучит — и, пожалуйста, вы уже в полицейском участке.

— Поздно спишь, голубушка, — сурово проговорил мистер Контрерас. — Должно быть, здорово устала вчера, да?

— Да, но сегодня мне уже намного лучше. Беру ее королевское высочество на прогулку, не возражаете?

Я показала ему подживающие руки, он немного поворчал для порядка и отпустил нас. Да и как было не отпустить — собака просто выпрыгивала из собственной шкуры. Бегать с ней я была как-то не настроена; отвезла ее к озеру и там стала бросать палки в воду, предварительно надев зимние перчатки, чтобы защитить руки. Когда руки и плечи устали от этого занятия, мне с трудом удалось уговорить Пеппи вернуться в машину. Золотистые ретриверы от природы обожают приносить все, что им бросают.

Я припарковалась в неположенном месте, прямо под своей квартирой, вернула собаку мистеру Контрерасу и быстренько распрощалась, пока он не успел разворчаться — зачем пускаю собаку в воду.

— Напомните, чтобы я рассказала вам обо всем, — сказала я, пока он недовольно смотрел на меня.

Я взбежала по лестнице в свои родные пенаты, кинулась к кладовке и достала походные ботинки. Потом сняла с поясного ремня револьвер и сунула его в кобуру. Когда я уже запирала дверь, зазвонил телефон. Я не отозвалась. Зато тщательно проверила все три замка на двери — в конце концов кто-то ведь всерьез пытался меня убить, не стоило давать им еще шанс.

Я снова надела перчатки, села за руль и двинулась в сторону Лейк-Шор-Драйв. Трава вокруг озера была пожухлой и рыжей, но мягкий воздух и сверкающая водная гладь заставляли забыть о жарком лете. Я ехала и напевала: «Едем к бабушке на ферму» и всякие другие песенки из своего детства.

Подземные гаражи были переполнены; пришлось припарковаться в более дорогом, на Уобош-авеню, но даже это не ухудшило моего настроения. Поднимаясь в хлипком лифте в свой офис на четвертом этаже, я тихонько насвистывала себе под нос.

Администрация нашего здания не тратится на такую роскошь, как свет в коридоре. Горели лишь небольшие лампы у запасных выходов в обоих концах коридора — вполне достаточно, чтобы сунуть ключ в замочную скважину. Выйдя из лифта, я заметила какую-то фигуру у стены, как раз напротив моей двери. У меня не так часто бывают посетители, мои клиенты предпочитают, чтобы я приезжала к ним сама. Это одна из причин, почему я держу офис в таком убогом окружении.

Если кто-то задумал меня убить, то это идеальный случай. Бежать? Звать на помощь? Но Том Царник, управляющий этого здания, только и ждет случая объявить меня неподходящим жильцом. К тому же, пока полицейские сюда доберутся, мой посетитель, кто бы он ни был, успеет сто раз скрыться. Хотя на самом деле, Ви. Ай., ты просто не выносишь обращаться к кому-либо за помощью. Эта мысль пришла мне в голову, пока я рысью неслась по коридору, согнувшись, чтобы быть как можно незаметней. Когда я подошла ближе к своей двери и разглядела стоявшую в тени фигуру, то не могла удержаться от смеха — меня ждала Церлина Рамсей.

— Девонька, я тебя жду здесь с восьми утра. Уж и не надеялась, что ты когда-нибудь придешь. — Она не жаловалась, просто сообщала.

— Да вот, расхворалась, — сказала я, возясь неловкими пальцами с ключами. Когда наконец справилась с ключом, оказалось, что дверь не поддается моим усилиям: вход был забаррикадирован горами неразобранной за неделю почты. Я собрала ее и освободила проход для Церлины. — Что же вы не позвонили мне домой? Я была бы счастлива вас видеть.

Кажется, она выглядела чуть получше, чем тогда, в клинике. Похоже, ее сватья хорошо о ней заботится.

— Не решилась, — ответила Церлина. — Я же не знаю, с кем вы живете. Может, вам бы и не позволили со мной разговаривать. — Она осторожно уселась в кресло для посетителей. — И потом, не хотела, чтоб Мэйзи услышала, что я вам звоню.

Я взгромоздила на стол ворох бумаг и села напротив нее. Мой стол был повернут к окну так, чтобы стальные решетки на окнах, не пугали посетителей.

— Я услышала в новостях, что вы чуть не сгорели на прошлой неделе, там, напротив «Копьев Индианы». Так ведь? — спросила она, и сама себе кивнула в ответ. Я терпеливо ждала продолжения. — Мэйзи говорит, не вмешивайся, пусть сама выпутывается, как знает, она уже навлекла беду на Сериз, а если не она, то ее тетка — это уж точно.

Я не чувствовала своей вины в гибели Сериз, но спорить не было смысла. Хотя относительно тетки она, возможно, права. Частично права.

— Мне тогда показалось, — рискнула я начать, — что они двое, Элина и Сериз, что-то затеяли, Какую-то аферу. Может быть, хотели представить дело так, будто Кэттерин погибла, и сорвать куш со страховой компании. Как вы думаете?

— Может, вы и правы, — тяжело вздохнула Церлина. — Что вас обвинять? Вы же не виноваты, что она была такая — употребляла героин, и крэк, и Бог знает что еще, да к Тому же — сплошные воровство и ложь. Чем вас обвинять, может, надо бы у себя спросить, что я не так сделала, почему она такая вышла?

— Элина тоже не подарок, — сказала я. — Мой отец был ее братом, но вы себе не представляете, какие они разные.

— Может, и так, но ведь не вы же ее воспитывали. Если б я не работала так тяжело, может, у меня… Э-э, да что об этом толковать? Не для того я сюда пришла. Тремя автобусами пришлось добираться. — Несколько минут она угрюмо молчала, поджав полные губы. — Для вас, конечно, не секрет, что ваша тетка Элина любит кой-что порассказать. — Я кивнула, и она продолжила: — Ну так вот, она там кое-кому рассказывала, будто видела одного человека… он разговаривал с Джимом Танкреди, тем самым сторожем, за несколько недель до пожара в «Копьях Индианы». А в ту ночь, когда случился пожар, она пришла ко мне в комнату и сказала, что опять видела того человека. — Тут Церлина смущенно улыбнулась. — Понимаете, при нашей жизни любой новый человек — волнующее событие. Вы бы, может, и внимания не обратили, а вот я очень заинтересовалась. Как раз тогда она и увидела мою внучку и расшумелась, что это не разрешается, что она расскажет все Танкреди. Пришлось дать ей на бутылку, и она ушла. Тогда-то я и решила отправить нашу маленькую принцессу к Мэйзи. Таким алкашам, как Элина, доверять нельзя, сами понимаете, что бы они там ни говорили.

Я только кивнула в ответ — эта сторона характера тетушки мне была слишком хорошо известна, тут не поспоришь. К тому же меня больше интересовало другое.

— Так что же она вам сказала о том человеке? Кто он? Белый, черный, старый, молодой?

Церлина с сожалением покачала головой:

— Белый. Я совершенно уверена, хотя она прямо этого не говорила. Она заявила, что у него просто потрясающие глаза, о черном она бы так не сказала.

Да, не слишком ценная информация: Элина считала, что у любого мужчины моложе восьмидесяти потрясающие глаза. Хотя… однажды она произнесла эти слова в моем присутствии. Да-да, в ту самую ночь, когда горели «Копья Индианы». Банкир Винни… Мы с ним поругались, а она сказала, что не стоит ругаться с мужчиной, у которого такие потрясающие глаза.

Это воспоминание тут же повлекло за собой другое. Лицо в толпе во время пожара в «Берегах прерий». Лицо, которого там никак не могло быть… Винни. Винни! Которому следовало бы находиться не менее чем в пятнадцати милях от Ближней Южной части. Меня несли на носилках, я открыла глаза и увидела его лицо. Он наклонился и внимательно смотрел на меня. Это длилось всего секунду, а потом я снова потеряла сознание.

Сейчас я медленно возвращалась в настоящее. Что делать? Менять планы? Мчаться за ним? Искать его на работе? Но когда буря в моей голове поутихла, я вспомнила, что не знаю, в каком банке он служит.

— Эй, что с вами? — испуганно спросила Церлина. — Вы в порядке?

— Да, все нормально, — ответила я. — Возможно, я даже знаю, кто этот человек, о котором говорила Элина.

Хотя вряд ли Элина стала бы скрывать тот факт, что видела Винни раньше. А может, нужно было пообщаться с ней побольше, чтобы уловить ее намеки? Хотя для этого не было времени — я пыталась выставить ее за дверь. Возможно, это и вытеснило Винни у нее из головы. Но, думаю, дело в другом: в ту ночь, когда они остались у меня с Сериз, после всех россказней о пропавшем ребенке Элина, уже лежа в постели, предложила пошантажировать Винни. Поэтому ничего мне не сказала.

— Элина опять исчезла, — коротко пояснила я. — Сбежала с больничной койки в субботу утром. Она получила хороший удар по голове, ей и ходить-то было нельзя, не то что бегать.

— А про нее по телевизору ничего не говорили, только про вас. Сказали, что вы сыщик и спасли свою тетю. Я еще подумала, что это Элина. Но пришла я не из-за нее, хотя мне ее жаль, она вообще-то не такая уж плохая. И Сериз тоже не злая была. Просто слабые они обе.

Она задумалась. По-видимому, ей больше нечего было сообщить. Я предложила подвезти ее до дома, но она отказалась.

— Не надо, еще кто-нибудь увидит меня в машине с белой девушкой и расскажет Мэйзи. Поеду на трех автобусах, это ничего. Мне все равно делать нечего.

Она ушла, а я почувствовала, что моя эйфория по поводу того, что мне удалось вспомнить то мелькнувшее лицо, испарилось. Нелегко это — думать о жизни Церлины и тетушки и сохранять жизнерадостность. Да и мысль о банкире Винни тоже больше не вдохновляла. Никак он не ассоциировался у меня с образом поджигателя. Конечно, может, он маньяк-поджигатель, но уж слишком это невероятное совпадение: сначала он поселился в одном доме со мной, а потом, как оказалось, поджег тетушкину гостиницу. Разумеется, даже маньяки должны где-то жить, но он не мог знать, что моя тетка обретается в том здании, которое он решил поджечь.

Я проворачивала разные варианты в голове, но все они казались лишенными смысла. В конце концов я заставила себя переключиться на другое: принялась за корреспонденцию. Два чека — прекрасно; целая груда визитных карточек от разных фирм. Очевидную макулатуру я выбросила. Счета могут и подождать, а вот чеки мы «обналичим» сегодня же, мне как раз предстоят непредвиденные расходы.

Я остановилась у банка с чековым автоматом и сняла пару сотен. Потом пошла на улицу Ван-Бурен в поисках магазина, торгующего рабочей одеждой. Однако систематическое наступление на Луп — чтобы очистить место для новых высотных строек — привело к исчезновению малого бизнеса. Раньше здесь было полно всяких дешевых магазинчиков, но теперь они все, похоже, приказали долго жить. Эта улица тоже перестраивалась. Самыми живучими оказались винные магазины и заведения сомнительного типа. Похоже, они умрут последними.

Пришлось пройти чуть ли не милю, прежде чем я нашла то, что искала. Купила каску, комбинезон и рабочие перчатки. Я вообще-то высокого роста — во мне пять футов восемь дюймов, но маленький мужской размер мне вполне подошел.

Одна проблема — все слишком новое, никто не поверит, что я сезонный дорожный рабочий. Я вернулась к себе в офис, бросила комбинезон на пол, поставила на него стул и несколько раз протащила таким образом по полу. Теперь он выглядел испачканным, но все равно почти новым. В шкафу у меня запрятан целый набор инструментов, которыми я чиню туалет — он выходит из строя примерно раз в две недели. Владелец здания Том Царник, мечтающий избавиться от жильцов-женщин, никогда его не чинит, так что мне пришлось научиться делать это самой.

Я вытащила гаечный ключ и несколько раз стукнула им по каске. Не помогло — она все равно выглядела слишком новой. Тогда я сделала на ней несколько искусных вмятин. Вот теперь что надо.

Прямо на джинсы я надела комбинезон, сунула револьвер в один из широченных карманов, в другой положила набор инструментов — конечно, на Райан они ни к чему, но все это, вместе взятое, придает налет подлинности. Опустошила содержимое ручной сумочки в другие карманы и погасила в офисе свет. Ботинки остались у меня в машине, надену их, когда приеду на место, — в них тяжело вести машину. Сунув каску под мышку, я отбыла. В это время зазвонил телефон. Не обращая на него внимания, я заперла входную дверь.

Лифт, который с трудом втащил меня наверх, сломался окончательно. Я передернула плечами и зашагала к лестнице.

Я потуже завязала шнурки на ботинках и двинулась по разбитому шоссе; неделю назад я шла тут в туфельках и чуть не сломала нош. Вот теперь совсем другое дело. А главное, сегодня на меня никто и внимания не обратил.

Шагая вдоль обочины, я поняла: можно было не беспокоиться по поводу того, что одежда на мне слишком новая, — буквально за две минуты она вся покрылась цементной пылью. Я даже надела солнечные очки, чтобы защитить от пыли глаза. А вот легкие защитить было нечем, пыль, казалось, проникала во все поры. Но может быть, этот лающий кашель придаст еще больше правдоподобия моему облику. Единственное, чего мне не хватало, это цветной косынки на шее, красной или желтой, чтобы прикрывать рот, когда рядом начинал работать пневмомолот. Но чего мне в самом деле не хватало, так это профсоюзного билета или какого-нибудь другого удостоверения. Даже рискуя, что меня узнают ребята в трейлере, я не могла расхаживать по строительной площадке, вопрошая, где тут «Алма Миджикана», и не принадлежа к ее братству. Пока что я медленно тащилась вперед и высматривала яркое — красное с зеленым — оборудование фирмы «Вунш и Грассо».

Сейчас я была сильнее, чем два дня назад, но с каждым шагом энтузиазма у меня становилось все меньше. Я поняла также, что для настоящего строительного рабочего мне недостает фляги у пояса. Хотя день сегодня был не такой жаркий, как тогда, на прошлой неделе, однако в плотном комбинезоне и тяжелых ботинках я быстро вспотела, а от пыли все время хотелось чем-нибудь промочить горло. Взывали о сочувствии и мои плечи. Не помешали бы и затычки в уши.

Пневмомолоты, огромные грейдеры, грузовики с цементом, бульдозеры, вытягивающие свои гигантские когти, крики нескольких тысяч человек — все это образовывало громкий нестройный хор. У некоторых настоящих рабочих в ушах действительно были затычки, но лучше оглохнуть, решила я, чем проявить слабость.

Я шла вниз по западной стороне дороги. Похоже, это самая сложная зона всей стройки, так как здесь прокладывали новую боковую ветку для транспорта, выезжающего с автомагистрали Эйзенхауэр и направляющегося к югу. Я быстренько оглядела эту часть, потом попыталась осмотреть четыре боковых ответвления, для чего пришлось как следует напрячь глаза — оборудования «Вунш и Грассо» нигде не было видно.

И все-таки я нашла его, на повороте 1–55, и, к счастью, на моей стороне эстакады. Я оперлась об ограждающий поручень, чтобы отдышаться, и еще раз оглядела территорию. На участке «Алма Миджикана» было с полдесятка машин и двадцать или тридцать человек.

Они не клали асфальт, нет, они делали нечто другое. Как я заметила, они подготавливали дорожное полотно: сначала гигантской машиной разбивали камни на мелкие куски, затем другой машиной размельчали их еще больше и потом разравнивали. Те, что не работали на машинах, шли рядом и вручную подравнивали края. Несколько человек стояли, просто наблюдая за ними.

Несмотря на первоклассную технику, все это напоминало прошлый век. Еще одна интересная деталь — в бригаде не было ни негров, ни испанцев, ни мексиканцев. У многих рабочих на касках стоял фирменный знак «Вунш и Грассо». Тоже любопытная деталь — что же у них, и касок собственных нет? Ну хорошо, пусть оборудование они вынуждены арендовать, но уж каски-то даже небольшая фирма наверняка может закупить… Что-то здесь не то.

Я перемахнула через ограду и подошла к тем, кто наблюдал за работой. Шум здесь стоял такой, что мне с трудом удалось привлечь их внимание. Наконец один из них обернулся.

— Луис Шмидт сегодня здесь? — крикнула я ему в самое ухо.

— Кто-кто? — спросил он.

— Луис Шмидт.

— Не знаю такого.

Он отвернулся к дороге и поманил кого-то. Я подумала, что он собирается задать ему мой вопрос, но, оказывается, он хотел лишь дать указание рабочему. Я похлопала его по руке. Он нетерпеливо повернулся.

— Вы все еще здесь?

— Скажите, это участок «Алма Миджикана»? — спросила я.

Он закатил глаза — что эта девка, совсем глупая? — и показал на ближайшую к нему машину.

— А вы сами как думаете?

— Я думаю, что вы от «Алма Миджикана», а оборудование арендуете у «Вунш и Грассо».

Он собирался разразиться пламенной речью, когда к нам подошел еще один из наблюдателей.

— Что здесь происходит? — требовательно спросил он, жестом успокаивая разговаривающего со мной.

— Я ищу бригаду фирмы «Алма Миджикана»! — заорала я. — Мне сказали, что они арендуют оборудование «Вунш и Грассо».

Второй подошедший увлек первого в сторону, и они принялись возбужденно что-то обсуждать, усиленно жестикулируя, указывая то на дорогу, то на меня. В конце концов первый отошел еще ярдов на десять, а второй подошел ко мне.

— Руди у нас новенький, многого не знает. Да, бригада от «А.М.», а прорабы и оборудование от «Грассо». Он этого не знал. А что вам здесь нужно? — Он наклонился, чтобы я его услышала. Обветренное лицо, даже несмотря на слой белой пыли, выглядело холодным, почти угрожающим. А может быть, я это вообразила.

— Ищу Луиса Шмидта. — Я решила придерживаться одной линии.

— Его нет на участке. Что ему передать?

Я покачала головой:

— Я лучше подожду.

— Сегодня, леди, его вообще не будет. И завтра тоже. Так что, если надо что передать, скажите. Если нет, прошу очистить участок.

Он поманил двоих людей с кирками в руках.

— Эта дама попала сюда по ошибке, — сказал он, когда они подошли. — Проследите, чтобы она ушла и больше здесь не появлялась.

Я вскинула вверх руки.

— Ладно, ладно, начальник, ухожу. Я сама могу найти дорогу. Вообще-то я уже узнала то, что хотела.

Я пошла в хорошем темпе. Двое с кирками в руках не отставали. Слава Богу, я не слышала, о чем они переговаривались. Вряд ли кто-нибудь решится напасть на меня прямо здесь, на Дэн Райан, в присутствии двух тысяч людей, думала я. Хотя, с другой стороны, вряд ли мои крики перекроют рев машин. А может, все решат, что я штрейхбрехер, и будут дружно молотить то, что останется от моего тела.

Отшагав полмили, я подумала, что вот-вот упаду. Мои конвоиры решили, что выполнили приказ. Один из них шутливо ткнул меня в бок киркой, а другой сказал, что, если я еще не все поняла, они мне покажут, как надо, в следующий раз.

Я молча кивнула, сошла с дороги и скорчилась на возвышении вдоль западной стороны дороги. Я пролежала там полчаса, ловя широко раскрытым ртом пыльный воздух.

Нет, не могли они знать, кто я такая, а то, пожалуй, легко подтолкнули бы меня под один из бульдозеров. Должно быть, у них есть приказ не пускать посторонних на участок «Алма Миджикана».

А если бы я пришла от правительственного учреждения? Неужели второй прораб вел бы себя так же резко? Массовое взяточничество захватило еще не всех федеральных чиновников. Или у Роз, благодаря Бутсу, есть другие возможности защиты фирмы, принадлежащей ее брату?

С того места, где я лежала, виднелся Сирс-Тауэр. Лучи послеполуденного солнца окрасили окна здания в ярко-медный цвет. В Центр документации в Далей я сегодня уже не успею. Хорошо бы посмотреть, что у них есть на фирму «Фармуоркс». Я лежала, наблюдая, как гаснут пламенеющие на Тауэре краски.

В конце концов я встала и медленно пустилась в обратный путь, к машине. Колени слегка дрожали. Но это не от страха перед теми рабочими с кирками, уговаривала я себя, просто слишком большая нагрузка сразу после травмы.

Дневные бригады начали сворачивать работу. Ночная смена еще не подошла. Шум машин несколько стих, большинство людей просто стояли вокруг и болтали.

Прошло больше получаса, прежде чем я добралась до своей машины. К тому времени все машины уже разъехались. Стоя в одиночестве под гигантскими опорами реконструируемой магистрали, я задрожала. Потом села в машину и тщательно закрыла дверь.

Было больше половины пятого. Я повернула на Холстед вместо того, чтобы присоединиться к толчее на магистрали. Никто на стройплощадке меня не знал, но на всякий случай я не снимала каску, пока не оказалась севернее площади Конгресса.

Вернувшись домой, я засунула каску и комбинезон на антресоли и устремилась в ванную. Больше всего на свете мне хотелось лечь и уснуть, но я пыталась уговорить свои измученные члены, что горячая ванна возродит их к жизни. Прежде чем забраться в постель, надо было еще кое-что сделать. Горячая ванна лучше, чем двенадцать часов крепкого сна, пыталась я уговорить себя; но когда человеку ближе к сорока, чем к тридцати, тело в эти сказки не верит.

И еще надо было поесть. Я сказала себе, что в таких случаях лучше всего помогают углеводы. В доме не было ни мяса, ни фруктов, был только лук, чеснок и замороженная паста. Мама считала, что такая еда равноценна воскресному обеду, но папа, никогда ее не критикуя, втайне мечтал о жареном цыпленке.

Еще я случайно нашла банку томатов, даже не помню, когда я ее покупала. Я подозрительно изучала этикетку, раздумывая, можно ли их съесть. Потом открыла банку и понюхала. Еще заработаю ботулизм. Попробуем все-таки. Я вывалила помидоры в лук. Вот будет забавно, если, не погибнув от рук сумасшедших убийц, я умру от пищевого отравления.

Если томаты и были отравлены, сразу я этого не почувствовала. И, надо сказать, горячая ванна и еда действительно меня подкрепили. Не так, конечно, как подкрепил бы хороший сон, но, во всяком случае, можно было кое-чем еще заняться. Переодеваясь в своей спальне, я даже тихонько напевала себе под нос.

В черном платье с серебряными пуговицами на груди, в черных чулках и черных изящных туфельках, наверное, уместнее было бы отправиться в театр, а не на похороны. Впрочем, светлые чулки мало что изменили бы. Выбора у меня все равно не было.

Я стала искать в справочнике адрес похоронного бюро Калагана; в это время зазвонил телефон. Терри Финчли из отдела тяжких преступлений.

— Мисс Варшавски, я уже третий день пытаюсь до вас добраться. Вы что, не слышали сообщение на автоответчике?

Я вспомнила про все телефонные звонки, которыми в последнее время пренебрегла, и поняла, что на какое-то время просто забыла про автоответчик.

— Извините, детектив. Что-нибудь случилось? Вскрылись новые подробности относительно моего участия в поджогах?

Мне показалось, что я услышала тяжелый вздох.

— Вик, не затрудняйте мою жизнь еще больше, хорошо?

— О’кей, Терри, — скромно сказала я. — Чему я обязана удовольствию слышать вас?

— Знаете, я рассказал лейтенанту о том визите, когда лейтенант Монтгомери и я… Ну помните, мы с ним приходили к вам?

Я присела на табурет около пианино, держа на коленях справочник, но похоронное бюро искать перестала.

— Да уж, помню нашу содержательную беседу.

— Так вот, лейтенант — я имею в виду лейтенанта Мэллори — был поражен, что Монтгомери мог даже предположить такое… ну, что вы сами подожгли «Берега прерий». Он пошел к Монтгомери и поговорил с ним. Я подумал, вам следует знать, что больше он вас не побеспокоит.

Я была тронута и немного удивлена и тем, что Бобби принял во мне такое участие, и тем, что Финчли потрудился сообщить мне об этом. Для этого требовалось некоторое мужество.

— Спасибо, Терри, — искренне сказала я.

— А в следующий раз все-таки прослушивайте свой автоответчик, не заставляйте людей мучиться понапрасну по три дня. Ну пока. Увидимся в субботу.

В субботу?.. Ах да, шестидесятилетие Бобби, день рождения. Еще одно дело в списке самых неотложных — купить для него подарок.

Я вернулась к справочнику. Похоронное бюро Калагана, как оказалось, находится в северном Гарлеме. Среди вороха бумаг на кофей ном столике я откопала карту. Так, это чуть к северу от эстакады, добраться будет в общем-то несложно.

Я складывала всякие мелочи в свою сумочку, когда опять зазвонил телефон. Ну и пусть звонит, мне уже некогда. Но потом я передумала — а вдруг еще кто-нибудь три дня пытается связаться со мной. Я сняла трубку.

— Мисс Варшавски? Рад, что застал вас.

— Мистер Макдональд? — Я так и села от изумления. — Какой сюрприз! Извините, не успела поблагодарить вас за цветы. Знаете, у меня сейчас еще замедленная реакция. Никак не приду в себя.

— А вот я слышал совсем другое, милая барышня. Я слышал, что вы, не успев встать с больничной койки, уже бегаете тут по всему городу, суете нос в такие дела, которые вас вовсе и не касаются.

Терпеть не могу, когда меня называют «милая барышня».

— Да? И какие же это дела, старина?

— Мы ведь, кажется, договорились, что вы оставите Роз Фуэнтес в покое.

Я положила трубку на колено и задумалась. Едва-ли он говорил о моем ночном вторжении на территорию фирмы «Алма Миджикана». Как бы он мог об этом узнать? Только шарфик, но до этого я никогда его не надевала, так что никто не мог меня в нем видеть. Значит, Макдональд имеет в виду мой визит на строительную площадку. Но как он мог так быстро узнать об этом?

— Алло, вы меня слушаете? — проскрипел его голос с моего колена.

— Да-да, слушаю, — я приложила трубку к уху, — но, простите, не понимаю. Я не знаю, что я сделала такого, что повредило бы Роз. И не могу понять, почему вы об этом так беспокоитесь.

— Да будет вам, милая ба… мисс Варшавски. Вы сегодня полдня болтались на Дэн Райан. Строительная площадка — очень тесный мирок, здесь все узнается сразу. Роз очень огорчена, что вы шпионите за делами ее брата за ее спиной. Она сказала об этом Бутсу, а он попросил меня позвонить вам.

— Так, значит, все это делается по команде Бутса? Вы что, работаете на него, Ральф? Мне казалось, что это он у вас в кармане, как и весь наш округ.

— Что именно делается по команде Бутса? Я что-то не понял.

Я сделала неопределенный жест рукой.

— Ну там, поджоги, убийства, покушения и все такое прочее. Бутс говорит: идите убейте мне эту алкоголичку, вы отвечаете: бу-сделано, сэр, и приказываете кому-нибудь сделать это. Так, что ли, у нас теперь происходит?

— Знаете, я мог бы и оскорбиться, если бы это не звучало так нелепо. Мы с Бутсом давние друзья, и у дас много совместных проектов. Пресса уже несколько лет ведет против нас кампанию. Им, видите ли, не нравится наша организация дела. Вы, должно быть, на это и купились. Вы меня разочаровали, Вик. Я считал вас более сообразительной.

— Ну спасибо, Ральф. А что, тот пожар, где я чуть не погибла, тоже вы организовали? В отместку за то, что я огорчила Роз Фуэнтес?

Я услышала громкое сиплое дыхание.

— К вашему сведению — хотя я совсем не обязан вам ничего объяснять, — я впервые узнал о пожаре из «Стар». Могу присягнуть. Но скажу вам и другое: если вы будете обращаться и с другими так, как обращаетесь с Роз, не удивлюсь, если найдутся люди, которым очень захочется вас убрать.

— Звучит угрожающе, Ральф. Вы уверены, что не заказывали тот поджог на прошлой неделе?

— Я же сказал, что готов присягнуть, — фыркнул он. — Но на вашем месте я бы поостерегся, милая барышня. На этот раз вам повезло…

— Ошибаешься, старый козел! — завопила я — страх растворился в гневе. — Это не было везением. Я хорошо тренирована, и у меня есть голова на плечах. Так что иди скажи Бутсу или тому, кто держит тебя на веревочке, что я полагаюсь на себя, а не на дурацкое везение. И что я еще на коне.

— Скорее на бульдозере, — сказал он. — Мисс Варшавски, вы не ведаете, что творите, и рискуете вызвать большие неприятности, если будете и дальше лезть в дела, которые вас не касаются. — Он проговорил это категорическим тоном, каким, по-видимому, разговаривал с подчиненными.

— Значит, я должна встать по струнке, отдать честь и произнести: «Да, сэр!»? А теперь вы послушайте, что я вам скажу. Я сообщу прессе то, что мне удалось выяснить. Если я не знаю, что делаю, то уж они вникнут во все это поглубже. — Я, конечно, не собиралась посвящать его в то, что заметила на Дэн Райан — практически полное отсутствие дорожных рабочих на площадке «Алма». Они могут прислать целую бригаду к тому моменту, как Мюррей придет туда с фотографом.

Несколько минут Макдональд обдумывал мои слова. По-видимому, они никак не вписывались в заранее заготовленный сценарий.

— Вы можете отказаться от своих намерений? — наконец спросил он. — Мы можем вам кое-что предложить.

— Только не деньги, — ответила я. И не новую машину, хотя «шеви» издавал ужасный шум. — Расскажите мне все об «Алма» и Роз. И о том, почему вы все так стараетесь убедить меня, что у вас все в порядке, а я не ведаю, что творю.

Последовала еще одна долгая пауза.

— Можем и это вам обещать. Только не обращайтесь в газеты, пока мы еще раз не поговорим, — медленно произнес Макдональд.

Я стиснула зубы.

— Даю вам один день, Ральф. После этого все переговоры отменяются.

— Я еще больше, чем вы, не люблю, когда мне угрожают, имейте это в виду. — Он издал что-то похожее на смешок. — Я не собираюсь к вам подлаживаться. Придется подождать, пока у меня будет что сказать. А если вы собираетесь идти в «Стар» или в «Трибюн» со своим благородным негодованием, то имейте в виду, что оба издателя — мои друзья. В этом городе еще найдутся люди, способные поставить вас на место.

— Ах, вот как! Вы, значит, и есть тот самый человек, который может обуздать дикую кобылу? А может быть, это вам пора понять, что еще не весь мир у вас в кармане?

Я грохнула трубку с такой силой, что заныла ладонь.

Звонок Макдональда оказал мне, по крайней мере, одну услугу — он разозлил меня и как бы зарядил энергией, добавил адреналина в кровь.

Я выехала в половине девятого. От почти черного сентябрьского неба делалось как-то зябко. Надо было, конечно, захватить жакет, но в раздражении я об этом не подумала. И пушку не захватила. Ну да ладно. Вряд ли Винни устроит на меня засаду именно сегодня вечером.

Без четверти девять я была уже у похоронного бюро. Небольшое каменное строение и скромная вывеска, извещающая о том, что это часовня. На площадке перед зданием несколько машин. Я припарковала свою там же и побежала ко входу — возможно, доступ к телу прекращается в девять.

Двери открылись и закрылись почти бесшумно. Небольшой вестибюль с вешалками для пальто и зонтиков, за ним большой холл, пол устлан сиренью. На стенах, обшитых деревянными панелями, несколько гравюр религиозного содержания, призванных создать атмосферу викторианской скорби. Я поймала себя на том, что иду на цыпочках, хотя на этом ковре из цветов шаги и так были не слышны. Меня никто не встретил — по-видимому, не слышали, как я вошла.

На стеклянной двери висела табличка; на ней было написано, что прощание с телом Риты Доннели в часовне С. Справа от холла был целый ряд помещений. Я пошла туда, где виднелся свет. Там, у двери, на складских стульях сидели несколько женщин и тихо разговаривали. У дальней стены стоял открытый гроб.

Женщины мельком взглянули на меня и вернулись к прерванному разговору. Я узнала дочерей миссис Доннели по фотографии, которую взяла у Селигмана. Только не знала, которая из них Шеннон, а которая Стар.

Из дальнего угла материализовался человек в черном:

— Вы к Доннели, мисс?

Я кивнула, и он провел меня к гробу. Риту Доннели обрядили в белое платье с очень изящным рисунком — в голубых и зеленых тонах. И загримирована она была так же тщательно, как тогда, когда мы с ней разговаривали. Мне всегда казалось, что процесс одевания покойников, от лифчика до колготок, ущемляет их достоинство. Вот и сейчас загримированная Рита Доннели напоминала фарфоровую куклу, выставленную напоказ.

Я покачала головой; человек в черном понял это как знак почтения к усопшей. Он был маленький и плотный; вначале мне показалось, что ему никак не меньше пятидесяти, но теперь я разглядела, что он едва ли не моложе меня. Он провел меня в другой конец комнаты и попросил расписаться в книге для посетителей. По этому случаю одна из дочерей миссис Доннели оторвалась от беседы и подошла пожать мне руку.

— Вы знали маму? — тихо спросила она — ее носовое произношение безошибочно выдавало обитательницу чикагских предместий.

— Больше по работе. Она много говорила о вас и вашей сестре. Она гордилась вами обеими. Конечно, я знаю и Барбару Фельдман.

— Да-да, дочь дяди Сола. — Ее глаза, слегка навыкате, как у матери, смотрели на меня с возрастающим интересом. — Ну, она намного старше нас, мы никогда вместе не играли. Мы лучше знали Конни.

Ее сестра, видя, что разговор затягивается, присоединилась к нам. Даже сейчас я не могла определить, кто из них старше. В тридцать лет год или два разницы, даже три года практически незаметны.

Я протянула руку:

— Ви. Ай. Варшавски. Я знала вашу маму по работе.

Она пожала мою руку, но не представилась. Вот эти молодые — всегда так.

— Стар, — сказала сестра, — она и дядю Сола знает.

Ну, слава Богу, проблема решена, теперь я знаю, кто есть кто. Оказывается, я говорила со старшей.

— Я знаю, ваша мать надеялась, что со временем вы войдете в дело Селигмана. Что вы об этом думаете теперь, когда ее не стало?

Я хотела сказать «когда она умерла», но вспомнила, что большинство людей не любят слова «мертвый».

Взгляд, которым они обменялись, можно было бы назвать удивленным и одновременно заговорщицким.

— Дядя Сол всегда очень хорошо к нам относился, — сказала Шеннон, — но по теперешним временам у него не слишком-то большое дело. Мама оставалась у него лишь из чувства привязанности. Там и для нее одной-то работы не хватало.

Я не знала толком, чего добиваюсь, скорее шла наугад, но ведь что-то же заставляло Риту Доннели бояться того, что я покажу фотографию ее дочерей кому-то, кто имел отношение к пожару в «Копьях Индианы». Я не могла спросить их в лоб, не знают ли они Винни Боттоне или не связаны ли с поджогом.

— Насколько я понимаю, ее интересовала недвижимость, — попробовала я наудачу еще один ход.

— А вы кто, покупатель? — спросила Шеннон. — Вы с мамой на этом поприще познакомились?

— Нет, я скорее продавец, — ответила я. — Может быть, вы работаете для фирмы, которая заинтересована в покупке?

— Я — нет, а вот Стар работает именно в такой фирме.

Стар заморгала голубыми глазами:

— Да нет, Шеннон, мы не занимаемся недвижимостью. У нас холдинговая компания.

— А, «Фармуоркс»? — небрежно спросила я.

Стар смотрела на меня, буквально разинув рот.

— Должно быть, мама действительно хорошо к вам относилась, если сказала об этом. Только не помню, чтобы она упоминала ваше имя.

— Ну знаете, как оно бывает… — уклончиво сказала я. — Так это через вас фирма «Фармуоркс» завязала контакты с Селигманом?

— По-моему, неприлично говорить о делах, стоя у гроба, — сказала Стар. — Можете зайти к нам в офис, если хотите. Правда, я не думаю, что мы сможем быть вам чем-нибудь полезны.

— Благодарю вас. Примите мои соболезнования и позвоните, пожалуйста, если понадобится какая-нибудь помощь.

Они никак не отреагировали на это. Я пошла к выходу. В холле меня нагнал давешний маленький полный человечек и протянул мне ручку, — оказывается, все-таки надо было расписаться в книге для посетителей. В порыве какого-то злого вдохновения я вывела большими буквами «В. Боттоне». Человечек тихо поблагодарил и остался стоять под изображением «Пьеты».[24]

Домой я вернулась ровно в десять. При скорости не выше пятидесяти мой «шеви» вел себя нормально. Может, его основные части в порядке, и он мне еще послужит.

В окнах у Винни горел свет, и, хотя для визитов было, конечно, поздновато, я помчалась через две ступеньки к себе, быстро переоделась в джинсы и помчалась обратно вниз. По дороге вспомнила про револьвер и вернулась. Если Винни действительно маньяк-поджигатель, лучше к нему безоружной не являться. Потому сунула револьвер в карман и побежала вниз.

Я запыхалась, но Винни долго не открывал, и мне удалось перевести дух. Постучав несколько раз, я уже хотела идти звонить в наружный звонок, когда дверь наконец открылась. Винни стоял на пороге в сандалиях, джинсах и просторной рубашке. Смотри-ка, оказывается, и он иногда не прочь одеться по-домашнему. Он узнал меня и весь сморщился.

— Ну конечно, кто еще может звонить в такой час? Если вы собираетесь предложить мне кокаин или крэк — ну чем вы там торгуете? — меня это не интересует.

— Я не продаю, а покупаю, — сказала я и вставила ногу в щель прежде, чем он успел закрыть дверь. — И вам лучше продать мне что-нибудь, иначе следующим посетителем будет полиция.

— Не понимаю, о чем вы, — раздраженно бросил Винни.

Чей-то мужской голос из глубины квартиры спросил, кто там пришел.

— Если не хотите говорить в присутствии своего приятеля, можем подняться ко мне. Но вы мне все равно расскажете, что вы делали в прошлую среду ночью у гостиницы «Берега прерий».

Он попытался закрыть дверь, но я поднажала и протиснулась в прихожую. Он в ярости воззрился на меня.

— Вон из моей квартиры, а не то вызову полицию, — прошипел он.

Из гостиной появился высокий молодой человек, на полголовы выше Винни, тот самый, с которым они вместе выходили из машины вечером, с неделю назад. Я протянула руку.

— Ви. Ай. Варшавски. Я живу в этом доме, наверху, но нам с мистером Боттоне так и не удалось как следует познакомиться. Разные часы работы, знаете ли.

— Не разговаривай с ней, Рик, — сказал Винни. — Она силой ворвалась в квартиру, и я хочу, чтобы она ушла сейчас же, немедленно. Это та самая, о которой мы… ну та, что обделывает свои делишки на лестнице в три часа ночи.

Рик посмотрел на меня с большим интересом.

— О, так это она…

— Не знаю, что ей здесь нужно, — перебил его Винни, — но если она сейчас же не уберется, звони в полицию.

— Да-да, пожалуйста, — с яростной вежливостью произнесла я. — Только звоните в Центральное управление, а не в участок. Я хочу, чтобы вы вызвали тех, кто был на пожаре в «Берегах прерий» на прошлой неделе. Пусть придут и удостоверят его личность. Ваш друг Винни был там, и, бьюсь об заклад, кто-нибудь из полицейских наверняка его узнает.

— Вы все это выдумали, — огрызнулся Винни.

Но я видела, что попала в точку, — его гнев сменился тревогой. Я решила использовать этот успех.

— Уверена, что голос на пленке окажется идентичным голосу Винни. Ну, тот голос, что позвонил по 911 и сообщил о пожаре.

— Все вы врете, — прошипел Винни, — не записывают они такие звонки.

— Записывают, Винни, можешь не сомневаться. Ну так что же ты там делал? Заставил Элину позвонить мне, затем ударил ее по голове и стал поджидать меня? Это ты прошептал мое имя, когда я высматривала ее там, в подвале?

— Нет!

— Лучше не ври мне, Винни, я ведь смогу это доказать. Твой голос записан на пленке, и Элина тебя узнала. Она сбежала, но перед этим описала тебя своей приятельнице. Она видела, как ты выходил из «Копьев Индианы».

— Не знаю я никакой Элины! — опять огрызнулся он.

— Знаешь, Винни, я думаю, надо рассказать ей, что произошло на самом деле, — вмешался Рик. — Видите ли, Винни думает, что вы преследуете его. Если хотите быть добрыми соседями, лучше всего прояснить это недоразумение.

— А ты-то на чьей стороне? — пробормотал Винни, но Рик взял его за руку и мягко повел в гостиную.

Я последовала за ними. Планировка квартиры в точности напоминала мою, но обстановка сильно отличалась. Стиль и бюджет были совершенно другими. Белая обивка на мебели, книжные полки и кофейный столик из прозрачного стекла, а может, из пластмассы. Единственное цветовое пятно — абстрактная картина в сине-зеленых тонах во всю длину стены.

Я осторожно опустилась в длинное белое кресло, надеясь, что мои джинсы не оставят грязных разводов на белой обивке. Винни уселся как можно дальше от меня, Рик прислонился к стене поблизости от него.

— Итак, расскажите же, что случилось, — предложила я.

Винни молчал и тогда начал говорить Рик:

— Это было в прошлую среду, ночью, так? Ну вот, мы спали. — Тут он осекся, но, увидев, что я не реагирую, продолжал: — Нас разбудил лай собаки, мы встали и увидели, как вы уезжаете в своей машине. Вы знаете, спальня примыкает к холлу. Винни сказал, что это в последний раз, что больше вы его ночью не разбудите, он не допустит. Он сказал, что вы занимаетесь каким-то нелегальным бизнесом, наверняка подкупили полицию, но уж на этот раз он вас выследит, поймает с поличным и добьется, чтобы вас арестовали. — Он наклонил голову набок и посмотрел на меня. — А интересно все-таки, чем вы занимаетесь? На торговца наркотиками не похожи, на проститутку — еще меньше.

Я не могла сдержать улыбку.

— Я частный детектив. Но это не имеет отношения к тому, почему я его бужу. В первый раз это произошло из-за тетушки — сгорело ее жилище, и она пришла ко мне. И потом еще несколько раз приходила. Но Винни так яростно реагировал, что мне не захотелось ничего ему объяснять. Ну хорошо, так что же вы сделали дальше? Поехали за мной?

— Да, сели в машину и последовали за вами, — спокойно продолжал Рик. Никто из нас не обращал внимания на Винни, сгорбившегося в своем кресле.

А я подумала: и что он нашел в Винни? Казалось, они совсем не подходят друг другу. Однако мне приходилось видеть и более странные пары. Надо же, а я и не заметила в ту ночь, что меня преследовали.

— Мы подождали на улице Сермак, — говорил Рик. — Если у вас действительно была назначена встреча с торговцем наркотиками, я не хотел при этом присутствовать. Улица была на удивление пустынной. Мы проехали туда и обратно несколько раз — видели, как вы вошли в то заброшенное здание. Потом мы вышли из машины и стали наблюдать. Минут через двадцать увидели, как оттуда выбежал человек, а еще через несколько минут поняли, что здание горит. Нас это удивило, но все-таки мы решили позвонить по 911. Скажите, они правда записывают все звонки на пленку?

Я рассеянно кивнула. Возможно, они все это придумали, но интуиция говорила мне, что это правда.

— Вы можете описать того человека, который выбежал оттуда?

— Нет, — покачал головой Рик. — Было совсем темно, и он был одет во все черное. По-моему, на нем была кожаная куртка, но я слишком нервничал и потому не уверен в этом. Но вот в том, что он белый, — могу поручиться.

— А потом вы остались дожидаться пожарных?

Он выглядел сконфуженным.

— Конечно, надо было броситься в здание спасать вас. Но мы же не знали, где вас искать. А потом — вдруг вы сами подожгли отель и вышли через другой ход? Кроме того, огонь разгорался так быстро…

— Да, это из-за бензина, — проговорила я, думая о другом. — Но Элина сказала миссис… — не важно, кому она сказала, — что видела, кто поджег «Копья Индианы». Что у него «потрясающие глаза». И то же самое она сказала Винни в тот первый вечер, когда мы разбудили его. Поэтому я решила, что она узнала его и пыталась шантажировать, — пояснила я Рику.

Звуки моего голоса потонули в громком хохоте. Рик смеялся до слез.

— Полный отпад, Винни, это же полный отпад. Ты, значит, думал, что она содержит притон или сбывает наркотики, а она считала, что ты маньяк-поджигатель. Ну ладно, пожмите друг другу руки и давайте выпьем.

И я, и Винни были не в восторге от такого юмора, но Рик пошел на кухню и вернулся с бутылкой «Джорджа Гуле». Было бы глупо не выпить хотя бы один бокал. Кончилось, однако, тем, что мы с Риком осушили эту бутылку и начали еще одну, а рассерженный Винни отправился спать.

Совершенно не помню, как я вернулась к себе домой. Помню только, что, проснувшись через десять часов, я почувствовала совершенно ясно: хорошо бы вообще никогда не просыпаться. В голове ревели буруны. Они завыли с удвоенной силой, как только я попыталась встать. Даже если бы я не выпила столько шампанского прошлым вечером, одного путешествия на Дэн Райан было бы, наверное, вполне достаточно. Ноги свело, плечи болели так, как будто я пролежала всю ночь на гвоздях, а уж желудок… Нет, лучше бы не просыпаться еще двенадцать часов.

Но все же я кое-как поднялась и поковыляла на кухню за апельсиновым соком. Увы и ах, наша служанка или экономка — ну или кто там у нас следит за порядком? — еще не сходила в магазин. Одна мысль о том, чтобы выйти на яркий солнечный свет, вызвала такой дикий спазматический приступ, что я без сил опустилась на стул. Когда спазм прошел, я встала и поплелась в ванную, нашла тиленол, взяла четыре таблетки — супердоза — и проглотила, запив двумя стаканами холодной воды. Потом налила в ванну такой горячей воды, что едва могла выдержать, и, пролежав там уж не знаю сколько времени, завалилась в постель.

Когда я проснулась снова, был полдень. Нельзя сказать, чтобы я готова была пробежать милю, но по крайней мере в магазин можно было выйти. Говорят, что в таком состоянии лучше всего помогает собакотерапия, поэтому я пошла к мистеру Контрерасу за Пеппи.

— Выглядишь ты ужасно, куколка. С тобой все в порядке? — спросил мистер Контрерас. Его красная рубашка резала мне глаза.

— Ужасно себя чувствую, — ответила я. — Но это пройдет. Я возьму собаку?

Выцветшие карие глаза посмотрели на меня с тревогой.

— Послушай, ты уверена, что тебе можно вставать? Иди ложись, а я приготовлю тебе чего-нибудь поесть. Ты слишком рано ушла из больницы. Не представляю, что сказала бы доктор Лотти, если бы видела тебя сейчас.

Меня слегка качнуло, и я ухватилась за косяк. Пеппи подошла и стала лизать мне руки.

— Она бы сказала: «Ты получила то, что заслужила», — слабым голосом проговорила я. — Травмы тут ни при чем. Ну, или почти ни при чем. Это обыкновенная пробковая инфекция.

— Пробковая инфекция? — не понял старик. — А, слишком много выпила. Ну что ж ты так, куколка? И проблемы свои ты этим не решишь.

— Конечно, не решу. Кому, как не вам, это знать? Так я возьму собаку? Ненадолго.

Мы ушли под его справедливые рассуждения о том, как плохо топить горе в виски, как это вредно для моего организма и т. д., и т. п. Пеппи совершенно не интересовалась этими философствованиями и назиданиями, которые больше подходили для мужчины, чем для женщины. Ее сильнее беспокоило то, что мы не собираемся сегодня бегать. Она выразительно посмотрела на меня и потом в сторону озера, как бы призывая следовать этим путем. Однако, потеряв надежду, смирилась и повела себя, как настоящая леди: терпеливо ждала меня за дверью гастронома на Дайверси. И на обратном пути вела себя вполне прилично — забегала вперед не больше чем на полквартала, потом возвращалась посмотреть, иду ли я, однажды загнала на дерево белку, но тут же быстро догнала меня. Хорошая собака.

Когда мы вернулись ко мне в квартиру, она улеглась на кухне, между столом и плитой, и не желала двигаться, несмотря на то что я то и дело наступала ей на хвост. Ну как же, а вдруг какой-нибудь лакомый кусочек упадет на пол. Надо же успеть схватить его раньше меня. Вот это и есть сторожевая собака.

Я выжала несколько апельсинов и поставила жарить гамбургеры на двоих; ей, конечно, без ржаного хлеба и латука. Гамбургеры сильно улучшили мое состояние; пожалуй, еще немного поживу.

Сначала я намеревалась отправиться в Регистрационный отдел посмотреть документы на компанию «Фармуоркс». Но вчера вечером, за второй бутылкой, в то время как Рик в красках описывал свою неудачу с дизайном для компании «Ла Бре Тарпит Уорс», я вдруг вспомнила об информационной системе «Лексис». Если у вас есть приятель, имеющий доступ к их банку данных, вы можете получить сведения о любой, даже самой закрытой компании, которая ведет дела в Иллинойсе.[25] И потому, вместо того чтобы отправиться в старинное здание, где располагается Регистрационный отдел, я пошла в гостиную звонить Фримэну Картеру. Он — мой адвокат и за так ничего делать не будет. Но все равно это лучше, чем мотаться сегодня по городу.

Мне даже показалось, что Фримэн обрадовался, услышав мой голос: его секретарь узнал, что я чуть не погибла… Он выжидал, когда мне станет получше, чтобы узнать, не собираюсь ли я возбуждать против кого-нибудь каких-нибудь гражданских действий.

— Ты хочешь знать, как вести себя, если окажется, что эта банда убийц — твои подопечные? — спросила я.

— Что-то вроде этого, — рассмеялся он. — Как ты себя чувствуешь?

— Гораздо лучше, чем вчера. Не мог бы ты кое-что для меня сделать?

— Возможно, если это входит в круг моих профессиональных обязанностей и если на этом висит этикетка: «Законно».

— А когда я просила тебя о чем-то незаконном? — поинтересовалась я.

Он ответил быстрее, чем я ожидала:

— Когда-то ты попросила меня дать подробности о деле Кроуфорда, одного из клиентов Мида. Это не то что незаконно, но в высшей степени неэтично. Затем ты хотела, чтобы я получил ордер на задержание Дика, и чуть не умерла от злости, когда я отказался это сделать. Потом, примерно год назад…

— Ну ладно, ладно, — торопливо перебила я его. — Все это я бы и сама сделала, если бы была тогда в состоянии. Вспомни лучше что-нибудь такое, чего я не могла бы сделать сама.

— Ну нет, на это моей фантазии не хватает, — засмеялся Фримэн. — А между прочим, ты сама никому бы не дала конфиденциальных сведений о клиенте, даже мне. Ну что, ты все еще хочешь о чем-то меня попросить?

— Всего лишь о кое-какой информации от «Лексис».

— Как, у тебя еще нет компьютера? Господи, Вик, и когда только ты пойдешь в ногу со временем?

Пеппи поняла наконец, что больше ей никто гамбургера не даст, и принялась обследовать комнату, пытаясь понять, кто здесь был со времени ее последнего визита.

— Очень скоро, — пообещала я Фримэну. — Как только у меня появятся четыре тысячи, не предназначенные на выплату по закладной, на страховку и так далее. И, боюсь, мне скоро понадобится новая машина: «шеви» уже прошла девяносто пять тысяч миль и что-то стала барахлить на высоких скоростях.

— Ну иле езди быстро, — сказал он без всякого сочувствия. — Так что же тебе нужно от «Лексис»? Только перечень сотрудников корпорации? Скажи по буквам… Ага, понял… два слова, второе с маленькой буквы, так? Кто-нибудь позвонит тебе сегодня во второй половине дня или завтра утром. Выпей бульона и ложись.

Это было заманчивое предложение. Но сначала надо хотя бы прослушать автоответчик — сколько там жаждущих поговорить со мной с самого воскресенья? Оказалось, звонили Лотти, Майкл Фери и два раза Робин. Может быть, Майкл хотел сообщить что-нибудь о тетушке? Я набрала номер его квартиры, потом участка и оставила сообщение на его автоответчике.

Я подошла к окну. На самом-то деле, если честно, все эти дни я не подходила к телефону из-за тетки. Она сбежала из больницы в очень плохом состоянии, и каждый раз, когда звонил телефон, я боялась услышать о ней что-нибудь скверное.

Если окажется, что она жива, но нуждается в лечении, где я возьму на это денег? Вероятно, я смогла бы заставить раскошелиться Питера, но мне больше не хотелось к нему обращаться. Я посмотрела в окно на свою машину. Ты уж лучше держись, дружок, сказала я своему «шеви», нас ведь с тобой только двое, надеяться нам не на кого.

Наконец я позвонила Робину. Возможно, всякие любовные отношения между нами кончились, но лучше все-таки остаться друзьями. И может быть, удастся сохранить «Аякс» в числе своих клиентов.

Робин оказался на совещании; секретарша, доброжелательная, как всегда, обещала передать ему, что я звонила. Я еще покрутилась по комнате. Сейчас самое время позвонить Мюррею и сообщить то, что открылось мне на Дэн Райан — полное отсутствие негров, испанцев и мексиканцев в рабочей бригаде на участке «Алма Миджикана», хотя эта фирма получила свою долю проекта именно как льготу для национальных меньшинств. Но я вроде как дала обещание Макдональду подождать денек. Да и он, кажется, пообещал мне информацию об «Алма» и Роз. И что это я вдруг стала такой терпеливой? Это вовсе не в моих правилах.

— Стареешь, Вик, — сказала я своему отражению в стекле. — Раньше тебя было не так-то легко взять на испуг.

А чего это я так испугалась? Его телефонного звонка вчера вечером или нападения в «Берегах прерии»? Должно быть, дело в телефонном звонке — ведь у меня не было причин связывать с ним тот факт, что я чуть не погибла. И еще, конечно, та записка в огромном букете.

Позади меня Пеппи отчаянно скулила и пыталась достать что-то из-под кушетки. Я нетерпеливо задернула шторы и оглянулась на собаку, не нужно ли ее вывести. Она подошла ко мне и, виляя хвостом, потянула к кушетке.

— Что там у тебя, девочка? — спросила я. — Теннисный мячик?

Я легла на пол и попыталась заглянуть под кушетку, но ничего не увидела. Однако Пеппи не отставала: взвизгивала, скулила, пыталась залезть туда. Раз уж она так пристала, то теперь не отстанет. Преклоняясь перед ее настойчивостью, я пошла за фонариком.

Когда я наконец вспомнила, что оставила его вместе со всеми инструментами в стенном шкафу, и вернулась, Пеппи все еще пыталась пролезть под кушетку. Надеюсь, там не дохлая крыса или, еще хуже, живая. С некоторой неохотой я опять легла на пол и посветила фонариком. Нет, крысиных глаз как будто не видно. Потом я разглядела: что-то там поблескивало… как будто что-то металлическое. Но слишком далеко, почти у стены, рукой мне не достать.

— Ну вот, теперь надо кушетку отодвигать, — сказала я собаке. — Тебе что, обязательно это нужно?

Пока я отодвигала кушетку, она нетерпеливо пританцовывала вокруг, виляя хвостом. Потом радостно помчалась туда, к стене, схватила какую-то штуку и положила к моим ногам.

— Благодарю, — сказала я и потрепала ее за ушами. — Надеюсь, это стоило наших с тобой усилий.

Это была тяжелая золотая цепь-браслет, очень большой, очевидно мужской. Я поставила кушетку на место и села обследовать наш трофей. Золото и два аметиста. Я перевернула его — никакой надписи.

Я разглядывала его и так и этак — что-то знакомое, у кого-то я такой уже видела. Но вот у кого? Кто из мужчин навещал меня в последнее время? Попытаемся вспомнить. В субботу заходил Робин, но не подходил к кушетке. Терри Финчли и Роланд Монтгомери, обвиняя меня в поджоге, сидели на кушетке в субботу вечером, но что-то я не могу представить, как бы они умудрились уронить браслет к самой стене, под кушетку. Скорее всего браслет завалился бы между подушками. Ладно, надо будет спросить Терри, это не помешает…

Уронить браслет туда, под кушетку, мог только человек, который спал на этой кушетке. Когда ее раздвигали, между матрасом и полом образовывалась щель. Мои гости время от времени забывали там часы или кольца, которые они рассеянно клали на пол перед тем, как уснуть.

Последний раз здесь спали Элина и Сериз. Я не знала, чтобы у Элины были такие дорогие безделушки, но она могла и украсть браслет, чтобы потом продать его за бутылку. А возможно, браслет принадлежал дружку Сериз, а она просто носила его, как делали девчонки во времена моей юности. Поехать к Церлине, показать ей браслет? Но Церлина может и не знать. А может и не сказать, особенно если Мэйзи будет стоять за ее спиной. Нет, я еще не настолько окрепла, чтобы иметь дело с Мэйзи. И вообще браслет — это далеко не самое срочное из моих дел. Я сунула его в карман джинсов и посмотрела на Пеппи.

— В последнее время те, кто должен тебя любить, плохо обращались с тобой, — сказала я. — Тебе ведь хочется на озеро, да?

Пеппи, вне себя от счастья, завиляла хвостом.

Я шла по берегу. Пеппи кружила вокруг меня, иногда приносила палки и ждала, что я буду швырять их в воду. Скоро октябрь. Для меня, конечно, уже холодно купаться, а Пеппи еще с добрый месяц поплавает, если не будет штормов.

Я медленно шла вдоль мыса, вдающегося в воду. Пеппи прыгала по скалистым уступам, искала кроликов и иногда находила их, скрывающихся между огромными валунами.

Вода отсвечивала серебром — это оттенок осени, летом такого практически не бывает. Вообще времена года можно было бы определять по цвету воды в нашем озере, даже если бы больше ничего вокруг не менялось. Во время штиля вода кажется такой спокойной, мирной, уютной и обволакивающей, словно нет в ней ни холодных глубин, ни неожиданных бурунов, которые могут выбросить тебя, совершенно беспомощную, на скалы.

Беспомощность… Этого я боялась больше всего на свете. Той жизни, без руля и ветрил, которую вела Элина. Своей собственной беспомощности, которой были отмечены последние несколько дней, когда я нерешительно стояла на краю дамбы, не решаясь нырнуть в воду, которую нужно очистить. Вот и сейчас, например, сижу, дожидаясь решения Макдональда, и даже не знаю, боюсь ли я его, его скрытых угроз. А может быть, я просто устала — тетушкины эскапады отняли у меня всю энергию. Во всяком случае, психологически мне легче принять такую аргументацию.

Как бы там ни было, пора уже это в себе преодолеть и вплотную заняться делами Элины. Просто несправедливо перекладывать все на Фери. Нужно, наверное, еще раз съездить к Церлине, узнать, не вспомнила ли она, у кого может скрываться Элина. При мысли об этом у меня поникли плечи.

Прежде всего я решила заехать в Центральное управление, чтобы спросить Финчли насчет браслета, а заодно и поговорить с Майклом. Если он ничего больше не выяснил, завтра с утра займусь этим сама.

И кроме того, почему бы мне не повидаться с Роз? С какой стати я должна сидеть и ждать решения Макдональда, когда и так ясно, что он тут играет не последнюю роль; и не так уж важно, заказывал он тот поджог или нет.

Я резко остановилась и позвала собаку. Пеппи примчалась, в три прыжка одолев расстояние между нами, и радостно закружилась вокруг меня. Радость ее, однако, быстро поубавилась, когда бедняга поняла, что мы возвращаемся к машине, а не идем на пляж. Хвост печально повис, радостный бег сменился ковыляющей походкой.

Мой «шеви» повел себя не намного лучше. Я долила тормозную жидкость, проверила уровень масла, с умным видом осмотрела тумблер и свечи.

— Ну же, двигай, — приказала я мотору. Но он не желал двигаться на скорости выше тридцати пяти. Значит, завтра придется везти его в гараж, а заодно подумать о деньгах для механика и для проката машины на то время, пока «шеви» будет в ремонте.

До Центрального полицейского управления я добиралась полчаса, так как пришлось ехать боковыми улочками, безмерно раздражая тех, кто вынужден был тащиться за мной.

— Сначала зайду сюда, а то Финчли может уйти, — объяснила я Пеппи, чтобы ей не вздумалось обвинить меня в трусости. — Потом мы поедем искать Роз.

Я вошла в здание Центрального управления через вход на Стейт-стрит. Если бы я вошла через вход за углом, пришлось бы объясняться с дежурным. Конечно, на Стейт-стрит тоже есть охранник, но он был не очень назойлив, особенно, когда услышал мою фамилию. Он знал отца, и мы даже поболтали немного о Тони, о том, как хорошо он всегда относился к молодым ребятам в управлении.

— Ну ладно, — заключил охранник, — вы же пришли к лейтенанту, а не для того, чтобы предаваться воспоминаниям. Знаете, где его кабинет?

— Конечно, знаю, — сказала я. — Я у него сто раз бывала. Можете ему не звонить.

Отдел Бобби помещался на третьем этаже, в южном крыле здания. Детективы занимали столы за перегородками вдоль стен комнаты; столы кадровых офицеров размещались в центральной ее части. У Бобби был отдельный малюсенький кабинет, из которого он и осуществлял общее руководство отделом.

Когда я вошла, Терри Финчли отстукивал отчет на машинке, почти такой же допотопной, как моя. Перед ним на краешке стола сидела Мэри Луиза Нили, кадровый офицер отдела. Они разговаривали и из-за стука машинки не слышали, как я вошла.

За столами почти никого не было. По-видимому, все уже получили задания и разошлись по делам. Они сменяются в четыре, а сейчас уже пять. В преступном мире это обычно время затишья, так что и полицейские позволяют себе расслабиться: обедают или поджидают, пока свидетели придут с работы.

Дверь в кабинет Бобби была закрыта. Надеюсь, он пошел домой. Я подошла к столу Финчли, прервав оживленный рассказ Мэри Луизы об интерьере машины, которую она преследовала прошлой ночью. Не знаю, что произвело на нее большее впечатление — черные кожаные сиденья или три килограмма кокаина под ними. Обычно сдержанная, она так смеялась и жестикулировала, что на бледных щеках выступил слабый румянец.

— Привет, ребята, — проговорила я. — Извините, что врываюсь в ваш разговор.

Финчли на минуту прекратил стучать.

— Привет, Вик. Наверное, Майкла ищешь? Его сейчас нет.

Бормоча что-то вроде «Изложу это письменно», Нили церемонно зашагала к своему стулу.

— Да нет, просто хотела узнать, нет ли у него каких-нибудь известий о моей тетке. Она исчезла четыре дня назад. И еще, сегодня я нашла у себя в квартире вот это. Ну и зашла спросить, это не ты обронил?

— А я и не знал, что твоя тетка пропала. Наверное, лейтенант дал Мики еще какое-нибудь задание. Да ты садись. — Терри гостеприимно указал на стул. — Кофе хочешь?

— Ну нет, я еще недостаточно окрепла для твоего кофе. Кстати, я никогда не видела, чтобы офицер Нили смеялась и вообще вела себя так… по-человечески. Жаль, что прервала вас.

Женщина-полицейский сидела за пишущей машинкой, размеренно ударяя по клавишам, прямая спина удовлетворила бы любого инспектора из Уэст-Пойнт.[26]

— Она первая женщина в нашем отделе. Ты же знаешь, как это бывает: боится, что могут не так понять. Может, и сейчас побоялась, что ты нажалуешься лейтенанту.

— Я?

— Ладно, ладно, — ухмыльнулся Финчли. — Может, она боится, что, если будет вести себя с тобой по-человечески, лейтенант обвинит тебя в том, что ты ее подкупила. Так тебя больше устраивает?

— Да, намного, — сказала я и достала браслет. — Вот посмотри, это не твой? Я нашла у себя в квартире под кушеткой. Последний раз на ней сидели вы с Монтгомери.

Финчли мельком взглянул на браслет.

— Нет, это не мой. Я вообще такие сутенерские вещи терпеть на могу. И каков бы ни был Монти, это тоже не его стиль. Но могу у него спросить, если хочешь.

Я колебалась. С одной стороны, не хотелось больше иметь никаких дел с лейтенантом Монтгомери, а с другой — сколько мне еще нужно всяких сложностей, чтобы доказать себе, что я не цыпленок? Я закусила губу и неохотно согласилась.

Финчли взял браслет, внимательно на него посмотрел, продел руку.

— Знаешь, больше похоже на… — Он резко замолчал. — Ладно, я тут порасспрашиваю кое-кого.

— А ты не мог бы это сделать по описанию? Понимаешь, браслет мог принадлежать совсем другому человеку — той погибшей девушке. Помнишь, ты еще помогал мне найти адрес ее семьи? Я собиралась съездить показать браслет ее матери.

— Неутомимое ты существо. Тебе никогда не приходило в голову, что можно нанять кого-нибудь для всей этой беготни?

— Приходило. Сто раз, — ответила я и указала в сторону офицера Нили. — Может, ее нанять? Много платить я не смогу, но для нее это будет хоть какой-то отдых от печатания отчетов для тупоголовых.

— Если не нужно печатать отчеты, начни с меня, — ухмыльнулся Финчли; потом внимательно пересчитал звенья на браслете, записал и вернул браслет.

— Спрошу Монти и, если смогу, позвоню завтра.

— Спасибо, Терри. Можно от вас позвонить?

В этот момент зазвонил телефон на его столе. Терри взял трубку, а мне указал на аппарат, стоявший на столе позади него. Я позвонила к себе — прослушать автоответчик.

За то время, что меня не было, звонили Люси Монт от моего адвоката с информацией по поводу компании «Фармуоркс» и еще Лотти и Робин. Сначала я позвонила Люси. Она уже ушла, а Фримэн был еще в офисе, но занимался с клиентом. Сначала служащий попросил меня оставить свой номер телефона, но когда я сказала, что звоню из полицейского управления и не смогу перезвонить, пошел за Картером. Тот, по-видимому, неправильно его понял и решил, что меня арестовали. Однако, услышав, что я всего лишь воспользовалась здешним телефоном, не слишком обрадовался.

— Вот из-за этих твоих штучек, Варшавски, ты и прославилась на весь город. Ну ладно, раз уж ты оторвала меня от переговоров с клиентом, я покажу тебе, насколько мои манеры лучше твоих, — не стану заставлять тебя ждать.

— Да, я знаю все про твои прекрасные манеры, Фримэн. Поэтому в суде всегда смирно стою рядом с тобой.

Он ушел за материалом и вернулся минут через пять. Как раз в этот момент в комнату вошел сержант Мак-Гоннигал и с удивлением воззрился на меня. Потом, без единого слова или жеста в мою сторону, прошел к двери, ведущей в кабинет Мэллори. Я сосредоточилась на Фримэне Картере.

«Фармуоркс» оказалась очень любопытной компанией, я бы даже сказала — загадочной. Служащих там вовсе не было; значилось одно лишь имя — Огаста Крея, с адресом в районе Лупа.

Не дожидаясь моей благодарности, Фримэн положил трубку.

Я сидела, держа трубку в руке и бессмысленно глядя в пространство, пока кто-то из полицейских не спросил, не нужно ли мне помочь. Только тогда я рассеянно вернула трубку на место.

Имя Огаста Крея было мне знакомо. Я его слышала совсем недавно. Вот только никак не могла вспомнить, в связи с чем. Идти по тому адресу, который указал Фримэн, уже поздно. Да и потом я уже очень устала и, кроме того, собиралась повидать Роз. Поеду туда, в северный Луп, завтра утром. Когда увижу Крея, может быть, и вспомню, откуда мне известно его имя.

— Тебе нужна помощь, Вик? Хочешь что-нибудь найти? Это вообще-то мой стол, — сказал Мак-Гоннигал, неслышно подойдя ко мне. Я аж подпрыгнула. Он пытался говорить легким, небрежным тоном, но ему это плохо удавалось.

— Извините, сержант, я вовсе не пытаюсь выведать ваши секреты. Просто пришла по одному небольшому делу, а детектив Финчли сказал, что я могу воспользоваться этим телефоном. Мак, можем мы снова стать друзьями? Или хотя бы не врагами?

Он проигнорировал эту последнюю часть моего монолога и спросил, какое у меня дело.

Я сделала большие глаза, но вытащила браслет и повторила свою сагу. Мак-Гоннигал взял браслет, взглянул на него и бросил обратно на стол.

— Мы можем снова стать друзьями или хотя бы не врагами, если ты, Варшавски, прекратишь свои игры. Поняла? А теперь исчезни, мне надо работать.

Я медленно встала и посмотрела на него ледяным взглядом.

— Я не играю ни в какие игры, Мак-Гоннигал, а вот ты явно заигрался. Так что, мальчики, звоните, если собираетесь играть по правилам.

Офицер Нили перестала печатать, наблюдая эту перепалку.

— Когда устанете от этих бойскаутов, приходите ко мне, — сказала я, проходя мимо ее стола. — Может быть, мы что-нибудь придумаем по части совместной работы.

Она вспыхнула до корней волос и с бешеной скоростью застучала по клавишам.

Я совсем забыла про Пеппи, а она все это время ждала меня в машине. И выжидательно посмотрела, когда я вернулась, — а что, мол, теперь. Конечно, это несправедливо — тащить ее еще и к Роз, но я боялась, что если сейчас повезу ее домой, то уж потом никуда не выберусь — просто не смогу себя заставить.

— Извини, подружка, — сказала я, включая зажигание. — А ведь они оба знают, чей это браслет, — и Терри, и Джон. Но мне почему-то не говорят. Почему, а?

Пеппи озабоченно смотрела на меня — она тоже не могла этого понять. Вверх по Стейт-стрит двигалась небольшая процессия машин, в хвосте я заметила серебристый «корветт» Майкла. Я просигналила, помахала рукой, но он либо не заметил меня в наступающих сумерках, либо сделал вид, что не заметил. Я хотела разузнать у него об Элине, но нарываться еще раз на ту же реакцию, что у Мак-Гоннигала, не хотелось.

Я поехала на север к площади Конгресса. Колдобины и ветхие здания постепенно сменялись отелями, обрамляющими южную часть Лупа. Я свернула к западу и чуть прибавила скорость; «шеви» жалобно взвыл. Сердце у меня упало.

— Так не годится, — сказала я машине. — Тебе придется покатать меня еще несколько лет. Или хотя бы несколько дней. Ну пожалуйста.

«Шеви» не обратил внимания на мои увещевания и продолжал жалобно выть при попытке увеличить скорость хотя бы до сорока. Успокоился лишь на двадцати пяти, но на такой скорости я не могла ехать по Дэн Райан. Пришлось свернуть с Конгресса и продолжить путь сначала к северу, потом к западу, на Логан-сквер.

Штаб-квартира Роз Фуэнтес помещалась в старом здании общественных организаций на Калифорния-авеню. На фронтоне висели флаги Мексики, Пуэрто-Рико и Соединенных Штатов; последний — посредине. Прямо под мексиканским флагом висел огромный портрет Роз, излучающей улыбку по крайней мере в двести ватт; под этой улыбкой на испанском и английском языках плакат: «Роз Фуэнтес — за Чикаго». Не очень оригинально, но, по-видимому, очень эффективно.

Во всех комнатах офиса все еще горел свет. До выборов оставалось всего пять недель, и во всех штаб-квартирах по всей стране работали ночи напролет. Роз кроме всего прочего продолжала свою деятельность как представитель сообщества в городской администрации по вопросам жилья и преступности. В газетах писали, что для председателя городского совета — джентльмена старой закваски — она как бельмо на глазу. Но Роз была слишком популярна в округе и явно ему не по зубам.

Там, за стеклянными дверями, царила атмосфера шумной деятельности и товарищества, которая обычно неотделима от успешной избирательной кампании. В большой передней комнате за столами сидели с десяток мужчин и женщин, громко разговаривали на испанском и английском, отвечали на бесконечные телефонные звонки и перебрасывались какими-то вопросами. На меня никто не обратил внимания, и я прошла через комнату в другой ее конец, где, как я знала, находился маленький отдельный кабинет, который занимала Роз. Там тоже сидели люди — прекрасное олицетворение многорасовых симпатий Роз: белый мужчина лет тридцати, две мексиканки: одна — толстушка лет пятидесяти, другая — только что окончившая школу, — разговаривали с чернокожей женщиной в роговых очках, Вельмой Райтер.

Увидев меня, все четверо сразу замолчали, а Вельма, которая сидела за стареньким столом на вращающемся кресле Роз, бросила на меня такой взгляд… сказать, что она посмотрела на меня враждебно — все равно, что небрежно заметить, что в струях Ниагарского водопада немного сыровато.

Пятидесятилетняя мексиканка переводила недоуменный взгляд с меня на Вельму.

— Чем мы можем вам помочь, мисс? — Она спросила это тоном очень занятого человека, который хочет поскорее вернуться к своей работе.

— Я — Ви. Ай. Варшавски, хотела повидать Роз.

Не говоря ни слова, толстушка протянула руку к молоденькой девушке, та подала ей отпечатанный листок. Она пробежала его глазами.

— В данный момент она на собрании сообщества в Пилзене, обсуждается проблема вооруженных банд. После этого у нее мероприятие в Шомбурге — обед в честь образования фонда. Может быть, я смогу вам чем-нибудь помочь? Я ее старший ассистент.

— Воткнуть Роз нож в спину — этого для вас уже недостаточно, — с неприкрытой враждебностью проговорила Вельма. — Теперь вы решили налить яду прямо ей в кофе.

Молоденькая женщина, по-видимому, напуганная этим взрывом неприкрытой ярости, поспешно встала и начала собирать какие-то бумаги, бормоча, что ей нужно их напечатать.

— Вы хотите, чтобы я разговаривала в присутствии этих людей? — спросила я Вельму. — Они вам так близки?

— Они прекрасно знают, что вы пытаетесь оклеветать Роз.

Я прислонилась к двери — плечи уже не держали меня без опоры, настолько я устала.

— А вы можете это доказать? Может быть, какая-нибудь грязная история уже появилась в газетах или на телевидении? И вы точно знаете, что это связано со мной?

Вельма выпрямилась.

— Об этом весь город говорит. Что вы готовите удар в спину.

— А может быть, это вы сказали всему городу, а, Вельма? — Я больше не могла смотреть в это искаженное злобой лицо и перевела взгляд на отклеившийся плакат на стене: цитата из Симона Боливара[27] с требованием свободы для всех людей.

— Мисс Варшавски, может, вы все-таки скажете, в чем ваша проблема? — Это произнесла старший ассистент. — Мы все тут достаточно близки к Роз, и у нас нет секретов друг от друга.

— Тогда, может быть, вы вначале представитесь? — сказала я, подошла и без приглашения села на металлический складной стул, с которого только что встала молодая женщина.

— Я — Камелия Малдонадо, это вот — Лорен Рихтер, занимается финансами для предвыборной кампании Роз.

— И могу вас заверить, — с ослепительной улыбкой произнес Рихтер, — что с финансами у нас все в полном порядке.

— Ну и прекрасно. — Я положила руки на стол и оперлась о них подбородком. — Извините, я еще не совсем хорошо себя чувствую. Если Роз рассказала вам обо мне, то вы знаете, на прошлой неделе я чуть не погибла от огня в одной заброшенной гостинице. Я еще не совсем оправилась, поэтому буду выражаться не слишком изысканно. Так вот, две недели назад, на приеме в честь образования фонда, Роз почему-то очень настойчиво попросила меня не вредить ей и не портить избирательную кампанию. Так как у меня и в мыслях ничего подобного не было, то я сразу подумала: а что же она хочет скрыть?

— Что бы она ни скрывала, это не вашего ума дело, — вмешалась Бельма. — Это чужие секреты.

— Она сама сделала так, что это стало моим делом. Она — или Марисса Дункан — убедила меня внести свое имя в список тех, кто поддерживает эту избирательную кампанию. Кроме того, я отвалила на нее столько денег, сколько не дала в этом году всем политическим деятелям, вместе взятым. Поэтому я имею право знать, не замышляются ли за моей спиной — и на мои деньги — какие-нибудь незаконные махинации.

К концу этого монолога я даже задохнулась. Потребовалась целая минута, чтобы собраться с мыслями и успокоиться. Камелия и Лорен сидели очень прямо и напряженно, по-видимому, одинаково готовые к тому, чтобы и выслушать меня, и захлопнуть за мной дверь. Поэтому я продолжила:

— Когда я начала задавать вопросы, огромное количество людей, от Вельмы до Ральфа Макдональда, стали говорить, что я сижу у всех в печенках и нечего мне вмешиваться в чужие дела. Затем Ральф Макдональд — большой человек, приятель Бутса — предупредил меня, чтобы я не вмешивалась. Не так прямо, как Вельма или Роз, но достаточно определенно. И после пожара он снова предупредил меня, но уже не так мягко.

Упоминание имени Ральфа вызвало всеобщее удивление. Если Бутс и сказал Роз, что науськал на меня Макдональда, то Роз об этом умолчала.

— Когда я была на приеме у Роз, там были ее кузен Луис Шмидт и его партнер по «Алма Миджикана» Карл Мартинец. И мне показалось, что именно они сказали ей, что от меня можно ждать неприятностей.

Я резко остановилась. Что-то промелькнуло в мозгу… какая-то картина… А, вот: те двое и Вунш и Грассо, а также Майкл оживленно разговаривали и замолчали, Когда я подошла. Майкл разговаривал с Вунш и Грассо, потому что Шмидт предупредил Роз… Если бы я не была так измучена, если бы Вельма не смотрела на меня с такой враждебностью, я бы ухватила эту ниточку. Они там все связаны — Вунш и Грассо, «Алма», «Фармуоркс»… А через дочку Риты Доннели «Фармуоркс» связаны с Селигманом. Неужели Вунш и Грассо связаны с поджогом? Голова у меня пошла кругом.

— Мы ждем, Вик. — Холодный голос Вельмы ворвался в поток моих мыслей. — Или, может быть, — ты задумалась о том, как сделать свою историю более правдоподобной?

— Сейчас закончу, — ответила я с горькой улыбкой. — Хотите верьте, хотите нет, но самое худшее еще впереди. «Алма Миджикана» раньше была на самой обочине строительного бизнеса. Пару раз даже судилась с окружными властями по поводу дискриминации. На самом деле эта фирма занимается всякой мелочовкой: парковочные площадки, несколько подъездных путей — вот их размах.

Ну а теперь прошу внимания. Настройте свои камеры. Фирма вдруг отзывает все свои судебные иски и по какому-то чудесному совпадению получает часть огромного проекта Дэн Райан. Откуда у них такие возможности, откуда оборудование, опыт работы, наконец? Ведь за этим столом играют только крупные игроки.

Дальше… Как я догадываюсь, Роз — один из партнеров «Алма Миджикана». — Я не обратила внимания на возмущенное восклицание Вельмы. — Не знаю, кто кого нашел: Бутс — ее или она — его. Но поддержка его разрушит единство испаноговорящих избирателей, которые сейчас отдают свои голоса Соломону Хейсу и тем самым оттесняют Мигера. До тех пор, пока они поддерживают своего кандидата, а черные — своего, все в порядке, Мигер пролетает мимо. Так же как и в том случае, если черные и испаноговорящие объединятся и выставят черного кандидата. Тогда Бутсу придется распрощаться с властью в этом округе.

Справа от меня Вельма что-то пробормотала, скорее всего ругательство. Камелия Малдонадо сидела с видом царственной особы, выслушивающей откровения пьянчужки. Лорен Рихтер барабанил карандашом по ножке стула.

— В этом нет ничего особенного, — проговорил он. — Это не преступление.

— Конечно нет, — охотно согласилась я. — Коалиция, смена союзников — все это входит в правила игры. Но Бутс еще не готов распрощаться с властью. Поэтому Бутс идет к Роз. Он вносит ее в список кандидатов, а она отправляется в Пилзен и Гумбольдт-парк — завоевывать для него голоса мексиканцев и пуэрториканцев. В ответ он устраивает хороший контракт для «Алма Миджикана». Те приостанавливают свои иски по поводу дискриминации и получают контракт через подставную фирму — на деле все работы ведут Вунш и Грассо. Все прекрасно, все счастливы, каждый получает свою долю пирога. «Алма» между тем никаких работ не выполняет — я была там, на Дэн Райан, и видела. Они получили подряд, платят подставной фирме, а Вунш и Грассо поставляют оборудование и персонал. Для видимости.

— Это все только ваши собственные измышления. Вы никогда не сможете это доказать! — горячо проговорила Камелия Малдонадо. — Вы… вы в десять раз хуже, чем говорила про вас Вельма!

Я встала.

— Не собираюсь с вами спорить. Я устала. Просто хотела дать Роз возможность объясниться, прежде чем пойду с этим в газеты. Есть, правда, одна вещь, которую я так и не поняла.

— Только одна? — вскочила Вельма. — А я думала, Варшавски, ты понимаешь абсолютно все на свете.

Я проигнорировала ее колкость.

— Я не понимаю, почему Роз так засуетилась. Когда это попадет в печать, наши ребята лишь вздохнут с облегчением: Роз такая же, как они, а не какой-нибудь там несгибаемый радикал.

Я повернулась и пошла к выходу, не обращая внимания на их крики. Камелия побежала за мной на своих каблучках-гвоздиках и схватила меня за руку:

— Нет, вы должны сказать нам, какие у вас доказательства для таких ужасных обвинений. Нельзя же, в самом деле, вот так прийти, бросить эту бомбу и уйти.

Я устало потерла глаза.

— Да это же очевидно. Пойдите на Дэн Райан, найдите их участок и посмотрите сами. Хотя сейчас, может быть, они уже и приняли меры — им ведь известно, что я все видела. Может, уже и пригнали цветных разнорабочих и женщин. Но лучше пойдите посмотрите их офисы. Это все туфта, обман. Там ничего нет — три стола на все помещение. Ни одна строительная фирма не могла бы функционировать с таким офисом, особенно строительная.

Камелия смотрела на меня с такой злобой, что у меня даже колени задрожали.

— Я уже долгое время работаю вместе с Роз, — прошипела она. — Помогаю ей и хочу, чтобы она добилась успеха. Вам не удастся навредить ей, со всем вашим враньем.

— Ну и прекрасно, — сказала я. — Значит, вам нечего волноваться.

Я оглянулась на Вельму. Она сидела в своем вращающемся кресле, не поднимая глаз. Камелия проводила меня до передней комнаты и, не желая показывать наемным работникам, что между нами что-то произошло, одарила меня прощальной улыбкой и сказала, что обязательно сообщит Роз о нашем разговоре.

Я сидела в машине, измученная до последней степени. Где-то там, на задворках сознания, колотилась мысль, что надо бы повидать Огаста Крея, понять, какая связь между «Фармуоркс» и Селигманом… Но даже если бы не было так поздно — практически рабочий день уже кончился, — у меня больше не было сил с кем-либо разговаривать. Я мечтала лишь о своей квартире, о горячей ванне и теплой постели.

Пеппи, свернувшись на переднем сиденье, взглянула на меня с отвращением. Еще бы, бедняжка просидела в машине почти три часа.

— Прости, девочка, — сказала я. — Все, едем домой.

Мотор начал барахлить уже на скорости двадцать пять. Я понукала его, как рыцарь понукал бы трусливого коня, и он реагировал примерно так же, как трусливая лошадь. При таком тарахтении и дребезжании, к сожалению, невозможно было ухватить ту ниточку мыслей, которая начала вырисовываться в офисе у Роз. Я могла думать лишь о том, что будет, если мотор окончательно заглохнет посреди дороги.

И это действительно случилось. При повороте на Расин ужасающее завывание сменилось прерывистым дребезжанием, а затем наступила мертвая тишина. Я повернула ключ зажигания — машину тяжело тряхнуло, но больше ничего не произошло. Позади меня нестройным хором яростно сигналили машины. Может быть, им казалось, что это лучшее средство заставить неисправную машину двигаться.

До моего дома оставалось всего три квартала. Если удастся подтащить «шеви» к тротуару, оставлю его, пока не приедет грузовик с тросом, мы с Пеппи уж как-нибудь дойдем пешочком. Но у Пеппи, оказывается, были свои соображения на этот счет. Как только я открыла дверь, она ринулась вперед, через сиденья, с такой скоростью, что мне едва удалось ухватить ее за заднюю лапу и затащить обратно в машину. Иначе бы она обязательно попала под грузовик.

— Подожди еще пять минут, — уговаривала я ее. Но она не желала ничего слушать. Обычно такая покладистая, сейчас она даже зарычала на меня. Чтобы удержать ее в машине, я дважды обмотала поводок вокруг спинки сиденья.

Пока я сидела за рулем, ноги свело от напряжения. И, поднявшись, я чуть не упала. Пришлось прислониться к дверце автомобиля.

— Оба мы с тобой не в лучшей форме, — сказала я своему «шеви». — Обещаю не продавать тебя на металлолом, но и ты обещай мне кое-что.

Ближайшие к нам машины поняли, что у нас неисправность, и стали объезжать нас; задние все еще продолжали сигналить. Но я слишком устала, чтобы реагировать на их вопли. Держа одну руку на руле, а другую — на дверной раме, я пыталась подтолкнуть машину к тротуару. Но последние два дня были такими напряженными, что у меня больше не осталось сил. В полном отчаянии я прислонилась лбом к капоту машины. Вокруг гудели и сигналили машины, кричали водители. Я ни на кого не обращала внимания. И внезапно среди всей этой какофонии я услышала свое имя:

— Вик! Вик! Помочь тебе?

Это был Рик Йорк, приятель банкира Винни. На колесах! Какое счастье! Я кинулась к нему и рассказала про свою беду… На заднем сиденье сидел и сам Винни; он упорно не смотрел в мою сторону. Наверняка не одобрял благородного порыва своего приятеля.

— Ты не мог бы дотащить меня до дома? А уж потом я вызову буксир.

— Ну конечно, какие проблемы. Сейчас, только развернусь…

В это время Винни начал канючить, что они и так опаздывают…

— Да брось ты, это займет не больше пяти минут, — сказал Рик.

Я помчалась обратно к машине. Мне сразу стало легче дышать оттого, что кто-то пришел на помощь. А вот Пеппи совсем не понравился такой поворот событий. Она залаяла, потом заскулила, перелезла на заднее сиденье, прыгнула обратно на переднее. Я сняла с нее поводок, чтобы она не задохнулась, но она так прыгала, что мне стоило немалых трудов держать ее и одновременно следить за дорогой.

Наконец мы остановились на пустом пятачке напротив дома. Рик громко просигналил два раза и, не дожидаясь моих изъявлений благодарности, умчался. Завтра утром обязательно узнаю его адрес и пошлю ему бутылку шампанского. Его добрый жест настолько хорошо на меня подействовал, что даже усталость уже не так чувствовалась и я смогла хотя бы отчасти загладить вину перед Пеппи — прогулять ее до озера и обратно.

К мистеру Контрерасу мы пришли уже в девятом часу. Старик был вне себя.

— Ну как это называется! Мало того, что я не знаю, жива ты или нет, я даже не знаю, где ты, куда за тобой бежать. И пожалуйста, не говори, что ты не нуждаешься в моей помощи. Где бы ты была, если бы тогда, год назад, я не примчался за тобой? И если не обо мне, то уж о принцессе ты должна была бы подумать. А что я должен говорить твоим визитерам?

— Просто сказать, что я, скрытная ведьма, не оставила вам свое расписание. А кто приходил?

— Двое парней. Сказали, что зайдут попозже. Они не назвались.

Чтобы мой соседушка ни говорил, мне-то известна его память на лица. Он мог узнать любого, кто приходил ко мне за последние три года. Если он не узнал этих парней, значит, и я их не знаю.

— Ну да, возможно, Свидетели Иеговы. А как вы их впустили? Они позвонили к вам в квартиру?

— Да, сказали, что перепутали этаж.

— Ага, этаж и крыло здания. Они ушли или все еще наверху?

— Да ты что, куколка! — сразу обиделся старик. — Теперь я вижу, ты мне совсем не доверяешь. Как будто я не знаю эти игры. Сейчас они ушли. А вот представь, что кто-нибудь снова впустил их — этот Винни или мисс Габриелсен, что наверху?

Я напомнила мистеру Контрерасу, что Верит Габриелсен — она живет напротив меня, через холл — проводит все лето на даче в северном Мичигане и еще не вернулась в Чикаго, но старик ничего не желал слушать. Он настоял, чтобы я зашла к нему и подождала в гостиной, пока он поднимется ко мне и проверит, все ли у меня в порядке. Он настаивал, чтобы я дала ему ключи, но я сопротивлялась.

— Если они пытались открыть дверь, это и так будет видно. Скорее всего они дожидаются за дверью. Если это так, то мне совсем не хочется, чтобы вы попали к ним прямо в лапы. У меня нет сил везти вас в больницу. К тому же моя машина вышла из строя.

Но он был слишком возбужден, чтобы слушать меня. Если бы я думала, что это действительно опасно, я бы пошла вместе с ним, но если мои визитеры посланы Ральфом Макдональдом, они не вернутся, зная, что их можно опознать. Поэтому я позволила провести себя в гостиную и усадить в продавленное кресло.

Я откинулась на засаленную подушку и погрузилась в легкую дрему. Гостиная моего соседа мало чем отличалась от жилища мистера Селигмана. Та же мягкая потертая мебель, те же сувениры, которыми их жены заполняли каждый дюйм, та же студийная фотография…

Я почувствовала теплоту и жалость к этим одиноким старикам, которые не всегда были такими одинокими, и теперь, как могли, пытались бороться со своей ненужностью. И всеми силами пытались сохранить память о тех счастливых днях… Селигман обвинял, меня в том, что я такая же, как другие, которые хотят, чтобы он продал свое сердце за доллары, но я…

Я резко выпрямилась в продавленном кресле. Господи, как же я пропустила это мимо ушей? Старик ведь сказал мне: кто-то хотел заставить его продать «Копья Индианы». И миссис Доннели об этом знала, потому что купить гостиницу хотела фирма «Фармуоркс».

Там работает дочь миссис Доннели. Чтобы поспособствовать карьере своей дочери, она могла подсказать им, что гостиницу можно купить. А может, даже обеспечила им доступ к мистеру Селигману. Во всяком случае, в ответ на какие-то мои слова — то ли о продаже, то ли о пожаре — на ее лице и появилась та самодовольная усмешка — по-видимому, она вспомнила об особой награде, обещанной ее дочери Стар. Но когда миссис Доннели, встревожившись, что в мои руки попала фотография, пошла к кому-то в «Фармуоркс», этот кто-то убил ее и перерыл всю контору, чтобы найти и уничтожить все письменные предложения о покупке гостиницы.

Я поднялась и взволнованно заходила по комнате, сразу же наткнувшись на укрытую чем-то птичью клетку. Коротко выругавшись, тут же налетела на антикварную шкатулку, которую мистер Контрерас хранил посреди комнаты под покрывалами.

Сол Селигман действительно полностью отошел от дел, почти не выходил из дома — я ни разу не видела его в нормальной одежде или нормальной обуви, только в старом тряпье и шлепанцах. Всеми делами в его фирме вершила Рита Доннели. И тем не менее он не передал ей права на самостоятельное ведение дел; во всяком случае, для принятия окончательного решения о продаже требовалось его согласие.

Убийца оставил старика совершенно беспомощным; у него нет необходимых знакомств и связей, нет документов — все они были у Риты Доннели. Возможно даже, она представляла его своим патронам как психически неполноценного.

Но зачем им были так необходимы «Копья Индианы»? Что в той гостинице их привлекало? Старое допотопное здание среди других таких же развалюх, между Мак-Кормик и Райан… Стоп! Так ведь это же там Макдональд и Мигер собираются строить свой стадион, если получат заказ. И тогда цены на недвижимость в том районе взлетят до небес.

Я резко остановилась, не успев на этот раз налететь на клетку. Как, как я могла так долго оставаться слепой! И глухой. Это же все совершенно очевидно.

«У старого Макдональда ферма была»…[28] Господи, ну конечно же! Макдональд владеет практически всей собственностью в Чикаго. Почему бы ему не иметь еще и ферму? Создать подставную холдинговую компанию, чтобы не привлекать лишнего внимания к своей особе. Да-да, и назвать ее «Фармуоркс». А что? Даже не без юмора. И если «Копья Индианы» оказались последним, или почти последним, препятствием на этом пути, так почему бы не спалить их?

Ну а Вунш и Грассо, они давно известны в нашем округе. Отец Эрни — старинный приятель Бутса, они выросли вместе в Норвуд-парке и, естественно, поддерживали друг с другом отношения. Эрни и Рон начали оказывать услуги демократам — в Чикаго это может означать все что угодно: от покупки голосов до выкручивания рук тем, кто не хочет платить нужным людям. Так что, когда дело отца Эрни перешло к ним, их бизнес начал расти так же стремительно, как и карьера Бутса. Поэтому, если Бутс и его приятель Ральф пожелали, чтобы они обеспечили «Алма Миджикана» машинами, компрессорами и рабочей силой, те с радостью им помогли.

— Эй, девонька, что с тобой? — вдруг услышала я суровый голос мистера Контрераса и даже подскочила. — Знаешь, я уже десять лет не держу птиц. Храню эту клетку в память о Кларе, она очень любила канареек. — Оказывается, все это время я стояла перед пустой клеткой. — Но ты даже и не думай заводить птиц. Тебя же целыми днями не бывает дома, а за ними нужен уход. Как и за этой вот принцессой. — Он показал на Пеппи.

— Да нет, я не об этом думала, — ответила я слабым голосом. — Ну что, есть там кто-нибудь?

— Нет, никого. Мы прошли еще и со стороны кухни, поэтому и задержались. Сдаётся мне все же, что кто-то пытался открыть твою дверь. Но замки у тебя надежные. Может, переночуешь у меня на всякий случай? А то я всю ночь буду волноваться.

— Да нет, пойду домой. Все будет в порядке, — заверила я его. — Они же знают, что вы их видели. Закроюсь на все замки, а на лестничной площадке протяну веревку.

Ему это не понравилось, и он принялся объяснять почему. Я так и не поняла: то ли он действительно беспокоится обо мне, то ли просто хочет играть более активную роль в моих делах. Но что бы это ни было, уж лучше взлом, чем ночь на его продавленной кушетке перед пустой птичьей клеткой. Он сказал, что в таком случае ляжет в гостиной. И если собака залает, они тут же поднимутся ко мне.

Я представила, как они сталкиваются посреди ночи с Винни и Риком — ради этого стоило вылезти из постели.

Чинно поблагодарив его за заботу, я благополучно исчезла.

Я налила горячую ванну, но расслабиться не могла — от того, что открылось, голова шла кругом. Я вылезла из ванны и стала звонить Мюррею — его не было ни дома, ни в редакции. Мелькнула было мысль позвонить Бобби, но я тут же представила себе его реакцию. Такие обвинения против председателя окружного совета и его богатого приятеля? Да это еще хуже, чем баламутить офицеров его отдела. Ну что ты, Вик, подобные вещи так просто не делаются. Уж кому бы это знать, как не тебе.

Я подошла к окну. Несмотря на давешнюю браваду, я явствовала себя одинокой и беззащитной. Кто же все-таки были те двое? Обычные торговые агенты или те, кому было приказано меня убрать? Может, это и есть ответ Ральфа. Макдональда, на который он просил у меня двадцать четыре часа. А вон тот человек, на другой стороне улицы, — он действительно прогуливает собаку или дожидается, когда я выйду?

Я опустила штору и позвонила Лотти.

— Вик! Куда ты исчезла? Я уже начала волноваться. У тебя все в порядке?

— Не уверена. Кажется, — у меня на хвосте висит тигр. Не знаю, смогу ли я с ним справиться.

— А что за тигр? — спросила Лотти.

Я рассказала ей, о чем додумалась сегодня вечером.

— Знаешь, Лотти, кажется, я боюсь. Не только за себя, но и за тетку. Теперь я почти уверена, что она видела того, кто поджег «Копья Индианы». И наверное, попыталась слегка пошантажировать его. Может быть, они придумали это вместе с Сериз. И вот теперь Сериз мертва, а Элина исчезла, наверное, где-то прячется. Во всяком случае, я не могу ее найти. Мне даже копы помогают. По крайней мере один, — поправилась я, вспомнив, что Финчли даже не слышал, что Элина снова исчезла. — В довершение ко всему и машина сдохла, так что теперь…

Здесь я вдруг остановилась. Кажется, остановились и мои мысли, намертво прикованные к этой фразе. Этот полицейский знал, что Элина сбежала, он специально ходил в клинику Майкла Риза, чтобы повидаться с ней. И он же заставил меня выдать ее новое местонахождение две недели назад, значит, он и тогда мог отправиться к ней.

Никогда полиция не гоняется так настойчиво за пожилыми пьянчужками, даже если те не совсем красиво ведут себя на улицах. Зачем же Майклу было это нужно?

Потом я вспомнила реакцию Мак-Гоннигала, когда я показала ему браслет. Теперь-то мне все ясно — он знал, что браслет принадлежит Майклу, и подумал, что это просто трюк с моей стороны, попытка оживить наши с Майклом отношения. Поэтому-то и ничего не сказал. Да я же сама видела на нем этот браслет в прошлом году в феврале, на его дне рождения.

Но только не он, а Сериз и Элина оставили браслет на полу у меня в гостиной. В ту ночь, когда они с Элиной ночевали у меня, Сериз сняла с руки браслет и положила на пол — люди часто так делают. А утром ей стало плохо, и они забыли про браслет… Нет, меня сейчас разорвет от всех этих открытий.

— Вик! Что с тобой? Что случилось? Ты не упала в обморок? — взывала Лотти на другом конце провода.

— Ничего, Лотти, просто я сейчас вдруг поняла то, что давно уже должна была бы понять.

— Тебе сейчас нужнее всего горячий ужин и хороший сон. Послушай, давай я заеду за тобой. Поешь у меня горячего супа, а спать будешь в комнате для гостей. Завтра на свежую голову подумаешь, как расставить ловушку своему тигру.

Предложение звучало так заманчиво, что я не могла его отвергнуть, хотя мои мозги продолжали вертеться вокруг Майкла. Я натянула джинсы, сложила кое-какие вещи в рюкзак, взяла «смит-и-вессон» и добавочную обойму к нему.

В тот вечер, когда Элина привела ко мне Сериз, как раз был пикник у Бутса. Майкл, опередив меня, подъехал к моему дому и ждал, пока появлюсь я. Он сказал тогда, что не может остаться — срочный вызов, тройное убийство. Если доживу до завтра, можно будет проверить, но думаю, что никакого тройного убийства в ту ночь не было.

Думаю, он вошел в холл и увидел Элину и Сериз, сидящих на Элинином мешке. Они заявились тогда ко мне с этой сказкой насчет ребенка, надеясь с моей помощью выжать что-нибудь из страховой компании. Увидели Майкла и решили содрать с него. Должно быть, они заметили, как он бродил вокруг гостиницы перед самым пожаром. Майкл связан с Роландом Монтгомери. Когда же ребята решили поджечь гостиницу, то, видимо, обратились к нему. Но зачем им это надо? Хотя, возможно, они таким образом расплачивались с Бутсом за контракты. Ну а Майкл и те ребята — друзья детства.

Когда он вошел в холл, Элина узнала его и заявила, что ей нравятся молодые люди с такими потрясающими глазами и что она никому не скажет, что узнала его, если он выручит ее — даст что-нибудь на выпивку.

Он откупился от них браслетом, но на следующий день выследил Сериз, привел на Рапелек, до смерти накачал героином и оставил умирать. Нет, не так… Он поручил это кому-нибудь, возможно управляющему Рапелека… Огасту Крею! Вот откуда мне знакомо это имя. Ночной управляющий на строительном участке Рапелек, и на него же зарегистрирована компания «Фармуоркс»!

Майкл, конечно, надеялся, что сможет забрать браслет обратно. Поэтому-то его ребята и примчались Туда вместе с Бобби сразу, как только сторож обнаружил труп. Майклу необходимо было первым увидеть тело, до того как кто-нибудь заметит на ней этот браслет. Но браслета на Сериз не оказалось. Так… а что потом? Ему нужно было найти Элину и тоже заставить ее замолчать. Но, узнав о смерти Сериз, Элина кое-что поняла и скрылась. И не приставала она ни к кому на улицах, все это сказки. И Бобби не поручал Майклу заниматься Элиной, поэтому-то Майкл так переполошился, когда я собралась звонить Бобби.

Да, теперь все складывалось в относительно стройную, но невероятную картину. Ноги у меня стали ватными… Нужно как можно скорее обратиться к братьям Стритерс — нельзя же оставить Элину вот так, во власти Фери, — в конце концов он найдет ее.

Я доползла до телефона, набрала номер и услышала автоответчик. Стараясь говорить настойчиво, но без истерики, я назвала номер телефона Лотти и попросила срочно связаться со мной. Потом еще раз набрала номер Мюррея — никого. Я подошла к окну и внимательно осмотрела улицу. Человек с собакой исчез. По улице шагали несколько прохожих, но вряд ли это эмиссары Макдональда с приказом удавить меня. Тем не менее я стояла за шторами, пока не увидела новенький «камри» Лотти. Перед тем как выйти, я позвонила мистеру Контрерасу и предупредила его, что ночное бдение отменяется.

Старик по-детски обиделся на то, что я решила ночевать у Лотти, а не у него.

— Все равно мы с принцессой будем настороже, — сказал он. — Если тебя нет, это еще ничего не значит. Кто-нибудь все равно может пробраться и трахнуть тебя по голове, потом, когда вернешься.

Я не собиралась раскрывать ему свои планы. Мои филантропические побуждения не простирались столь далеко — у меня даже не нашлось сил поблагодарить старика за принесение ненужной жертвы. Хотя прошлой зимой он и в самом деле спас мне жизнь, это была сущая правда. Я быстро спустилась вниз, помахала им с Пеппи рукой, когда они выглянули в холл, и заспешила к машине. Ненавижу боятся: страх заставляет меня бежать, когда я предпочитаю идти.

— Ну что, добила свой «шеви»? — спросила Лотти. — При том, как ты гоняешь, это неудивительно.

Я открыла было рот для резкого ответа, но тут же закрыла его — Лотти заложила такой вираж прямо перед носом грузовика газеты «Сан таймс», что у меня даже дух захватило. Водитель резко тормознул — так, что кипа газет вывалилась на тротуар, — и громко выругался. Лотти игнорировала его гудки и проклятия с высокомерием, достойным ее предков, — она рассказывала, что они были советниками у Габсбургов.

Вообще Лотти ведет машину так, как будто это карета «Скорой помощи», которая спешит по срочному вызову, а вокруг — вражеские объекты, которые надо сокрушить. Покрышки так и летят. Это у нее уже третья машина за восемь лет. И, как все лихачи, Лотти считает, что лишь она имеет исключительное право на дорогу. К концу пути я уже сожалела о том, что поехала с ней, а не осталась у себя дома дожидаться посланцев Макдональда. Много безопаснее.

Наконец мы подъехали к дому и остановились, «камри» слабо чихнул. По-видимому, машина уже научилась не жаловаться на судьбу слишком громко. Мы поднялись на второй этаж. Я давно не была у Лотти дома, и сейчас вновь была потрясена цветистым разнообразием красок ее жилища. Одевается Лотти обычно очень строго: предпочитает густой черный и кипенно-белый цвет. И лишь в домашнем интерьере ее бурная натура проявляется во всю мощь: стоит лишь взглянуть на эти ярко-оранжевые и пурпурно-красные тона.

Я здесь бываю не так уж редко, но Лотти всегда принимает меня, как редкого и дорогого гостя: забирает у меня из рук сумку, непременно предлагает что-нибудь выпить, хотя выбор у нее крайне ограничен — Лотти сама практически ничего не пьет и дома держит только бренди, больше для медицинских целей. Но сегодня я отказалась — еще слишком жива была память о вчерашней бутылке «Джордж Гуле».

На плите у Лотти уже тушилось мясо по-венски — блюдо, которое она реконструировала по воспоминаниям детства. Ее сердечность и простота вернули меня в мое детство.

— Ты, наверное, знала, что я приду, — с благодарностью произнесла я, доедая последний кусочек со своей тарелки. — Это то, что прописал доктор.

— Спасибо, родная, — сказала Лотти и поцеловала меня. — А теперь — в ванну и спать. У тебя под глазами не синяки, а настоящие кратеры.

Перед тем как уложить меня, Лотти осмотрела мои руки. Они явно подживали, хотя за последние два дня, с силой цепляясь за руль «шеви», я их опять стерла. Лотти положила на них какой-то мази и отправила меня в прохладную душистую постель. Я вдохнула сладкий запах лаванды и подумала, что вот это, наверное, и есть запах родного дома.

Проснулась я уже в одиннадцатом часу. Солнечные лучи пробивались сквозь тяжелые пурпурные шторы. В пустой квартире слышалось лишь мерное тиканье будильника. Удивительно успокаивающий звук…

Я направилась на кухню. Лотти оставила на столе стакан апельсинового сока и записку, в которой велела обязательно поесть. После долгого крепкого сна я чувствовала волчий аппетит и с удовольствием съела пару яиц с целой горой гренок. Ела и думала о том, как бы расставить ловушку для тигра. Правда, логически мыслить как-то не удавалось — слишком все это действовало на нервы. Фери, Макдональд и прочие… Нет, мне их не одолеть. Для начала сообразить бы, как отыскать Элину. Хочется верить, что у нее и в самом деле есть приятели, к которым она может обратиться, оказавшись на самом дне. А если нет? Если она прячется в одном из заброшенных зданий? Тогда Фери очень скоро разыщет ее. Если уже не разыскал и не всадил пулю в лоб или не задушил. А тело найдут не раньше чем через год, когда начнут сносить здание.

Я пошла в гостиную и снова попыталась дозвониться до братьев Стритерс. Братья Стритерс — Том и Джим — содержат фирму под названием «Всю ночь — готовы вам помочь», нечто вроде мини-службы безопасности. Я обращалась к ним, когда у меня было слишком много работы по внешнему наблюдению. Кроме них, там работают еще несколько парней, все здоровенные и бородатые. Они, помимо этого, занимаются еще перевозкой мебели, а в свободное время читают Кьеркегора[29] и Хайдеггера.[30] Они вызывают у меня ностальгию по смертельно опасным дням прошлого года.

Я попросила Боба Ковацки, которого хорошо знаю, и объяснила ему ситуацию, сказала, что Элину надо найти как можно быстрее, пока до нее не добрался один сумасшедший сержант из полиции. Он может засечь ее в одном из заброшенных зданий Ближней Южной части.

Я посоветовала ему поискать ее сначала там, а потом пройтись по местам прежних скитаний.

— Господи, Вик, да у нас все забито на неделю вперед. — Я слышала, как он барабанит пальцами по столешнице. — Ладно, поговорю с Джимом, посмотрим, нельзя ли что-нибудь передвинуть. Ты будешь днем дома? Я тебе перезвоню.

— Может, и выйду куда-нибудь по делам, но буду каждый час проверять автоответчик. Послушай, я не могу сказать тебе всего, но действительно очень срочно. Хотя я знаю, вы и так сделаете все, что сможете.

Теперь надо организовать буксир для «шеви», взять напрокат машину и отправиться самой в Ближнюю Южную часть города. Я позвонила в свой гараж и описала свою беду механику Люку Эдвардсу. Он защелкал языком:

— Не нравится мне это, Вик. Что ж ты сразу не позвонила, когда это началось. Похоже, вышла из строя коробка передач. Через часик пришлю Джерри с буксиром, но особо надеяться, по-моему, не на что.

Я состроила гримасу в трубку.

— Ну и бодряк же ты. Смотри, еще давление поднимется, схлопочешь инсульт.

— Если бы ты каждый день видела то, что вижу я, и ты бы не веселилась.

Люк всегда разговаривает так, будто у него не гараж, а морг. Но спорить я не стала и сказала, что буду ждать Джерри с машиной. Быстро помыла посуду, убрала постель, оставила Лотти восторженную записку и отправилась восвояси.

Я чувствовала своей святой обязанностью зайти к мистеру Контрерасу, узнать, не произошло ли чего-нибудь ночью. Старик был жутко разочарован — не произошло абсолютно ничего. Правда, около трех ночи Пеппи разбудила его громким лаем, но когда они выглянули, то не увидели ничего интересного: лишь на противоположной стороне улицы двое каких-то парней садились в машину.

Я постаралась побыстрее с ним закруглиться и пошла наверх. Тут тоже никого. Я вошла в квартиру я первым делом позвонила в одну маленькую фирму по прокату автомобилей. У них сейчас имелся лишь «Темпо-84» с пробегом пятьдесят тысяч. Не Бог весть что, зато всего двадцать долларов в день, включая налог и прочие выплаты. Я сказала, что подъеду примерно в час.

Поистине долгий и здоровый сон сотворил чудо — плечи больше не болели. Правда, двигать руками было еще трудно. В ожидании Джерри я достала гантели, какие полегче, и осторожно проделала несколько упражнений, чтобы закрепить достигнутый успех.

Где-то около часа я услышала сигналы и увидела большой желтый грузовик Джерри. Я вспомнила, что у Люка такое правило — приезжать пораньше, с запасом, — зато потом здорово накручивать плату за время. Куда же я дела ключи от машины? А, вспомнила, я же сунула их в рюкзак вместе со «смит-и-вессоном» — они еще звенели всю дорогу. Я вытащила связку ключей и побежала вниз, по дороге отцепляя нужные. Мистер Контрерас услышал мои шаги и высунул голову из двери.

— Приехал буксир, повезут мою машину в гараж на ремонт, — сказала я самым дружелюбным тоном, на какой была способна, и помахала старику рукой. Иногда гораздо проще сказать ему все, чем потом оправдываться.

Джерри, невысокий худощавый парень лет под тридцать, ждал меня у машины. У Джерри свой буксировщик, с Люком он работает по контракту, выполняет большую часть ремонтных работ. В свободное время увлекается гонками; мы поболтали немного о последней гонке в Милуоки, а потом Джерри предложил:

— Давай попробуем, Вик, может, она сегодня пойдет сама. Сэкономишь свои денежки.

— Бесполезно, Джерри, она скончалась. Вчера пришлось тащить ее до дома целых три квартала. И главное, даже не предупредила. — Интересно, почему ни один мужчина не может допустить, что женщина лучше знает, заведется ее машина или нет.

— Но все-таки взглянем, может, удастся ее завести, хотя бы для начала. Открой на минутку капот.

Я подошла к машине и открыла задвижку капота. Странно… задвижка болталась… Может быть, я вчера по ошибке открыла ее, когда толкала машину?

Джерри в это время уже подвел грузовик к машине и, насвистывая сквозь зубы, достал оттуда кабель с «крокодилами». Я открыла капот и взглянула внутрь. Джерри приготовился прикрепить кабель к батарее. Я резко отвела его руку:

— Убери это, быстро!

— Вик, какого черта! — Но тут и он увидел две шашки динамита, лежавшие рядом с индукционной катушкой. — Смываемся, Вик. Быстрее! — Он произнес это нарочито небрежным тоном, но лицо было белое как бумага.

Джерри схватил меня за руку и потащил в грузовик. Прежде чем я успела захлопнуть дверцу, мы уже были на углу Белмонт. Меня так трясло, что я не могла шевельнуться; зубы громко стучали, мне с трудом удалось сказать Джерри, что надо вызвать полицию по его радиотелефону.

— Мы же не можем оставить эту бомбу посреди улицы. Любой прохожий может ее тронуть, и она взорвется.

Джерри остановил машину — лицо его было таким бледным, что карие глаза казались почти черными, — и набрал 911.

— Я теперь туда и близко не подойду. Страсть как боюсь динамита. И кого это ты так разозлила, Варшавски?

Я открыла дверь грузовика. Меня вырвало прямо на тротуар — яйца и гренки легли этакой аккуратной кучкой.

Лишь в половине четвертого мы более или менее с этим покончили. Сначала прибыли двое в маленьком полицейском автомобиле, быстро осмотрели взрывное устройство и умчались. Затем появился Роланд Монтгомери с молодым полицейским, которого я бегло видела в его офисе пару недель назад. Все называли его «Виски — пожарная лошадь», настоящего имени я так и не узнала.

Монтгомери послал за саперами, и через полчаса прибыла команда в автомобиле, похожем на луноход. За это время понаехало еще с десяток полицейских машин и улицу оцепили. За несколько часов улица пережила столько волнений, сколько ей не выпало за весь год: полицейские кордоны, множество парней в космическом снаряжении, снующих вокруг моей машины… Понаехали и автобусы с радио- и телеаппаратурой. Дети, которым в этот час полагалось быть в школе, тоже торчали тут же и громко перекликались со своими знакомыми. Все это показали потом в четырехчасовых новостях.

Монтгомери до поры до времени сидел в своей машине — допрашивал нас с Джерри, но, увидев, что подъехала команда с телевидения, вышел и пошел им навстречу. Я легкой иноходью последовала за ним. Ему это явно не понравилось, он даже попытался отнять у меня микрофон, когда я стала объяснять, как мы с Джерри нашли взрывчатку.

— Нам пока нечего сообщить средствам массовой информации, — грубо ответил он на какой-то вопрос.

— Вам, может быть, и нечего, а мне есть что сказать, — произнесла я и мило улыбнулась в камеру. — Кажется, мой сосед с нижнего этажа слышал, как подложили взрывчатку, где-то в три часа ночи.

Они, конечно, сразу ухватились за это. Посыпались еще вопросы. Тут уж Монтгомери отступил.

— Вообще-то первой их обнаружила собака, — сказала я. — Может быть, даже увидела, как они подошли к моей машине, и поэтому начала лаять. Подробности вы можете узнать вот у него. — Я широким жестом указала на мистера Контрераса. Он стоял вместе с Пеппи в толпе за оцеплением. Пеппи рванулась ко мне, в то время как мистер Контрерас пытался пробиться к репортерам.

Монтгомери отшатнулся от собаки и потребовал, чтобы я немедленно от нее избавилась.

— Не вздумайте застрелить ее, лейтенант, — сказала я. — Сегодня же вечером это покажут всей стране по трем каналам сразу.

Сюжеты с собаками всегда имеют успех, во всех телепрограммах. А уж такая золотоволосая красавица, как наша Пеппи, и подавно привлечет все взоры. Монтгомери зверски хмурился, а я тем временем сообщила журналистам имя собаки и заставила Пеппи протянуть им лапу. Они были очарованы окончательно и бесповоротно.

Я почесывала у Пеппи за ушами и слушала, как мистер Контрерас в деталях излагает, что именно он слышал и видел сегодня ночью. Рассказал он им и о том, как Пеппи спасла меня прошлой зимой на пруду, обнаружив связанной, с кляпом во рту.

Саперы вынули шашки с взрывчаткой из моей машины, переложили осторожно в запечатанный контейнер и уехали в своем «луноходе». Вслед за ними удалились и журналисты. Поведение Монтгомери моментально и разительно переменилось. Он отпустил Джерри, а мне сказал, что мы с ним поедем в управление и уж там поговорим по-настоящему. С выражением истинного садиста он грубо схватил мою руку и чуть не вывернул. Подбежал мистер Контрерас и спросил, что это он собирается со мной делать. Монтгомери отшвырнул его прочь, так что старик лишь чудом удержался на ногах.

— Полегче, лейтенант, ему семьдесят восемь, — сказала я. — Совсем необязательно доказывать, что вы больше и сильнее.

Мне показалось, что он сейчас зарычит.

— Бобби Мэллори, может, и проглатывает все твое дерьмо, Варшавски, а я не намерен. Сейчас ты заткнешься и будешь говорить, только когда тебя спросят. Иначе я тебя засажу за оскорбление полицейского раньше, чем ты успеешь повернуть свою хорошенькую головку.

— Фу, лейтенант, вы насмотрелись фильмов про грязного Гарри.[31]

Он опять дернул меня за руку так, как будто хотел вырвать ее из сустава, и потащил к машине. Перед тем как Монтгомери втолкнул меня в машину, я успела крикнуть мистеру Контрерасу, чтобы он позвонил Лотти и сообщил ей имя, моего адвоката.

На Одиннадцатой улице Монтгомери привел меня в маленькую комнату для допросов и требовательно спросил, как мне удалось достать динамит. До меня не сразу дошло, что он опять пытается обвинить в случившемся меня же — будто бы я хотела взорвать свою собственную машину. От ярости все поплыло у меня перед глазами.

— Свидетелей, лейтенант. Я требую представить свидетелей, — едва выговорила я.

На лице у него появилась злорадная ухмылка. И тут же исчезла.

— У нас на тебя целое дело, Варшавски. Дважды за последний месяц ты была замешана в поджогах. Ты из тех, кого мы называем сенсационистами. Тебе важнее всего сенсация. Не удалось сделать сенсацию из поджогов, и ты устраиваешь взрыв собственного автомобиля. Очень эффектно. Но сейчас я хочу знать только одно — где ты достала динамит?

У меня было единственное желание — кинуться на него через стол, вцепиться в его тощую длинную шею и размозжить ему голову о стену. Однако у меня хватило ума сообразить, что он меня специально провоцирует на скандал. Стоит мне сорваться, и он тут же запрет меня в камеру за нападение на официальное лицо.

— Ты годами пряталась за спину Мэллори, Варшавски. Пора тебя научить стоять на собственных ногах.

Он двинулся ко мне. Еще не успев сообразить, что происходит, я подалась назад вместе со стулом. Удар, который предназначался в голову, попал мне в диафрагму.

— Я думаю, эта комната прослушивается. Пустите, пожалуйста, запись. Лейтенант Монтгомери избивает свидетеля! — прокричала я.

Он уже изготовился для следующего удара. Я соскользнула со стула и прижалась к ножке стола. В следующую минуту он опустился на четвереньки и, пыхтя, начал тащить меня из-под стола, выкрикивая при этом жуткие грязные ругательства. Я таких в жизни не слышала. Я отползла, но он лег на живот, изловчился и схватил меня за лодыжку. Каким-то чудом мне удалось вырваться. Я отбежала к другому концу стола. В этот момент в комнату вошла офицер Нили. Когда она увидела лейтенанта, вылезающего из-под стола, в ее профессионально неподвижном лице что-то дрогнуло.

— У лейтенанта выпала контактная линза, — любезно сказала я. — Мы попытались поискать вместе, но, кажется, он перепутал линзу с моей ногой. Так что я решила, уж лучше встану, от греха подальше.

Нили не сказала ни слова. Когда Монтгомери наконец поднялся на ноги, лицо ее было вновь неподвижно, как маска.

— Лейтенант Мэллори узнал, что вы допрашиваете эту свидетельницу, — монотонно произнесла она, — и хотел бы тоже поговорить с ней.

Монтгомери зверем посмотрел на нее, а я подумала: не исключено, что карьера ее под большим вопросом. Да, вот что значит появиться не вовремя.

— Не думаю, что лейтенант может сказать мне еще что-нибудь полезное. У него теперь есть все факты — он узнал их, не задав мне ни одного вопроса. Пойдемте, офицер Нили.

Я открыла дверь и быстро пошла по коридору, не дожидаясь Нили. Она нагнала меня уже на лестнице. Мне хотелось сказать ей что-нибудь дружеское, ободряющее, но что-то ничего не приходило в голову. Она смотрела прямо перед собой, лицо ее абсолютно ничего не выражало. Невозможно было угадать, что же она испытывает на самом деле — растерянность, отвращение или обыкновенное безразличие. Мы молча поднялись на третий этаж и вошли в комнату отдела тяжких преступлений. Постучав, Нили вошла в кабинет Бобби.

— Мисс Варшавски, сэр. Мне остаться?

Бобби говорил по телефону. Он отрицательно покачал головой, а мне указал на стул. Офицер Нили вышла, громко хлопнув дверью.

Стены кабинета были увешаны фотографиями — какие-то желтые птицы в полете, щербатые улыбающиеся ребятишки в его форменной фуражке, Айлин рука об руку со старшей дочерью в подвенечном платье. Бобби часто менял фотографии местами, так, чтобы постоянно видеть их перед собой, но все время по-новому. Я всегда ищу глазами фотографии Тони и Габриелы или ту, где мне пять лет и я сижу на коленях у Тони. Сегодня, однако, фотографии меня не волновали. Я села и ухватилась за подлокотники металлического стула, ожидая, пока он кончит разговаривать. Не считая Монтгомери, Бобби был тот человек, которого мне меньше всего хотелось бы сегодня видеть.

— Ну, Вики, рассказывай, что происходит, только быстро. Твой адвокат звонил мне, от него я и узнал, что ты здесь. Но мне совсем не хочется вмешиваться из-за тебя в дела другого отдела.

Я набрала в легкие воздуха и начала рассказ о сегодняшних событиях, пытаясь говорить как можно более кратко и последовательно. Бобби время от времени мычал, время от времени задавал вопросы типа: как я узнала, что там взрывчатка; через сколько времени Монтгомери прибыл на место происшествия и так далее. Когда я закончила, на лице его появилось нечто вроде раздражения.

— Ты опять попала в очень неприятную ситуацию, Вики, — произнес он. — Я ведь предупреждал —. кончай играть в полицейские игры. Ты не послушалась, а теперь я должен тебя вытаскивать.

— О чем ты говоришь? — вскочила я. Мне показалось, от возмущения моя голова отделилась от туловища и подпрыгнула вверх. — Это не я — повторяю, не я — подложила бомбу в свою машину! Но полиция, вместо того чтобы составить описание преступника — тем более что есть хороший свидетель, — полиция пытается обвинить меня… В чем? В покушении на собственную жизнь, что ли?

— Я не говорю, что ты подложила бомбу, Вики. Не настолько ты сумасшедшая. Но, если бы ты не играла со взрывами и со всеми этими вещами — а я тебя предупреждал, — ты бы не попала в эту… кашу.

Он смотрел на меня сурово, как отец на непослушного ребенка.

— А теперь, чтобы вытащить тебя из этой заварушки, мне придется иметь дело с человеком, с которым не так-то легко общаться. Я это сделаю, Вики, но ты должна мне пообещать, что отныне будешь стоять в стороне. Мало того, что ты подвергаешь опасности себя, но, начиная с того пожара, три недели назад, ты держишь под ружьем чуть ли не все управление. Вчера ты явилась сюда с какой-то дурацкой безделушкой, и сейчас у меня весь отдел кипит, как будто ребятам больше нечем заняться. Я не потерплю этого, слышишь?

Я стиснула зубы.

— Я принесла сюда этот мужской браслет, который нашла под кушеткой, потому что решила, что его мог обронить Финчли — они с Монтгомери приходили на прошлой неделе. Мак-Гоннигал отмахнулся от меня — он знал, что это браслет Майкла, и решил, что я его морочу. Только поздно ночью я поняла, что он принадлежит Фери, и сообразила, как он попал ко мне в квартиру. Видишь ли, Майкл дал этот браслет Элине, да, Бобби, Элине и той наркоманке, чье тело нашли на Рапелек две недели назад. Он хотел откупиться от них, чтобы они не рассказали…

Бобби в ярости стукнул кулаком по столу. Одна из фотографий упала.

— Ну хватит! Я тебя наслушался! — проревел он. — Да как ты смеешь! Знаешь, тебе слишком долго все сходило с рук — вот в чем дело. И когда что-то идет не так, как тебе хочется, ты начинаешь изобретать всякую ерунду. А теперь марш домой! И не вздумай больше приходить сюда баламутить мой отдел.

Я встала и посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты даже не хочешь узнать, что мне известно? Если я права, Монтгомери и Фери окажутся замешаны в таком скандале, который надолго испортит репутацию твоего отдела.

— Хватит, я сказал! — яростно заорал Бобби. — И так целыми днями приходится выслушивать всякую чушь. А теперь еще ты будешь лить грязь на моего сотрудника. Я давно говорю, Вики, — эта работа не по тебе. Ты не можешь выстроить логическую цепочку и сделать разумный вывод, вот и начинаются всякие параноидальные фантазии. Замуж тебе надо, Вики, я давно это говорю, но ты же ничего не хочешь слушать. Женщине в твоем возрасте необходим Хороший мужчина и семья. А то еще, не дай Бог, кончишь, как эта твоя сумасшедшая тетка. Предлагает себя молодым мужикам за бутылку…

Я смотрела на него и не знала, что делать, — орать или смеяться.

— Господи, Бобби, да эта твоя философия устарела еще до твоего рождения. Психология старой девы… Подумать только, какая чушь. В любом случае ко мне это никакого отношения не имеет. Надеюсь, ты не высказываешь подобные идеи в отношении офицера Нили, Бобби, иначе против тебя могут возбудить уголовное дело, и достаточно громкое. И еще, когда окажешься вместе со своим отделом под обломками величайшего скандала, вспомни: я тебя предупреждала об этом.

Бобби вскочил, либо его побагровело, дыхание вырывалось со свистом.

— Убирайся отсюда! — заорал он. — Твои родители были моими лучшими друзьями, но я бы переломал тебе все кости, если бы ты осмелилась говорить со мной так, как разговаривала с ними. И вот, пожалуйста, к чему это привело.

Его крик, наверное, слышали не только в соседней комнате, но и на улице. Но мне удалось выйти из его кабинета твердой походкой и с гордо поднятой головой. Все молча смотрели на меня, пока я шествовала от двери его кабинета к выходу.

— Не волнуйтесь, ребята, лейтенант немного погорячился, но, думаю, больше фейерверков не будет.

Я медленно шла по Стейт-стрит, снедаемая гневом и отчаянием. Кто-то подложил бомбу в мою машину, а полиция и не собирается искать преступников, даже не находит нужным допросить единственного свидетеля — мистера Контрераса. Вместо этого Монтгомери пытается расправиться со мной физически, а Бобби — морально. Чтобы полностью меня уничтожить… Да, вот так и заставляют человека замолчать и делать то, что ему прикажут, — забивают до смерти или калечат.

И в то же время я была зла и на саму себя. Я же не собиралась открывать Бобби правду о Майкле Фери до тех пор, пока у меня не будет необходимых доказательств. Даже и тогда Бобби будет нелегко пережить это. Его светловолосый мальчик, его крестник… Нет, я не злорадствовала по этому поводу, хотя и была возмущена до последней степени. Я не хотела причинять Бобби эту боль.

Может, поесть чего-нибудь, тогда станет легче? Уже шесть часов как у меня не было во рту маковой росинки. Я зашла в первое попавшееся кафе. У них был большой ассортимент салатов, но я заказала жареную картошку с мясом. Жиры гораздо лучше действуют на нервную систему, чем овощи. Да и вес надо набирать — я все никак не приду в норму.

Народу в кафе не было, поэтому картошку поджарили свеженькую, специально для меня. Съев почти половину, я вдруг вспомнила про братьев Стритер: я же обещала проверять свой автоответчик каждый час. Взяла тарелку с недоеденной картошкой и пошла в кабину телефона-автомата.

На этот раз ответил сам Том Стритер:

— Завтра утром можем начать, Вик, но тебе придется проинструктировать моих ребят, дать им описание твоей тетушки и, может быть, даже показать, что это за места, где любит скрываться твоя родственница.

Сердце у меня упало — до завтрашнего утра казалось так далеко. Но возражать было бесполезно — они и без того оказывали мне большую любезность. Мы договорились встретиться с Томом на углу Индианы и Сермак в восемь часов. Может быть, будет светло, и сегодня я смогу поохотиться сама.

Потом я позвонила в прокат автомобилей. Их рабочий день заканчивается в шесть, но они обещали оставить машину за воротами гаража; ключи будут под передним бампером. Ну а если кто-то уведет машину прежде меня, что ж, такова, значит, моя участь. Я решила попробовать еще до наступления темноты разыскать контору Огаста Крея, а уж потом ехать за машиной.

Я уплатила по счету — меньше десяти долларов, хотя кафе находилось вблизи дорогостоящего южного Лупа, а сандвич взяла с собой — съем по дороге. Посмотрела адрес, который дал мне Фримэн Картер. Компания «Фармуоркс» находится в северной части улицы Ла-Салль. Я села на автобус до улицы Ван-Бурен, а на Дэн Райан пересела на маршрут «Л». Так оказалось даже быстрее, чем было бы на такси, учитывая время дня. В половине пятого я уже была на улице Кларк; последние три квартала до офиса Крея прошла пешком. Надеюсь, кого-нибудь еще застану, даже если самого Крея уже нет.

В вестибюле мне пришлось идти, прижимаясь к стене, наперерез потоку людей, направляющихся домой. Ну настоящий краб, двигающийся задом наперед. На двадцать восьмой этаж я поднималась в полном одиночестве. Прошла по мягкой серой ковровой дорожке до комнаты 2839. На массивной деревянной двери висела простенькая табличка: «Управление собственностью». И больше ничего. Может быть, у них здесь столько мелких фирм, что все просто невозможно перечислить? Я повернула ручку, но дверь не открылась. Разглядев на правой панели кнопку звонка, я позвонила. Прошло довольно много времени, прежде чем тоненький голосок спросил, кто там.

— Я бы хотела вложить деньги в вашу фирму, — сказала я. — Можно поговорить с Огастом Креем?

Раздался щелчок, дверь открылась, и я вошла в узкую приемную, напоминающую пенал, с парой жестких стульев, но без стола и даже без журналов; не было и окна, в которое могли бы смотреть посетители.

В левой стене имелось раздвижное окно, так что обитатели этой комнаты могли видеть посетителей, не показываясь при этом сами. Когда я вошла, оно было закрыто. В углу, у самого потолка, я разглядела небольшую телекамеру, улыбнулась в нее и помахала рукой. Через несколько секунд дверь рядом с раздвижным окном открылась, и в приемную вышла Стар Вентцель. Ее светлые волосы были гладко зачесаны назад и заколоты булавкой с драгоценным камнем. Тощий-тощий задок обтягивала узкая юбка. Вообще Стар больше напоминала студентку пятидесятых, чем сотрудницу крупной фирмы.

— Что вы здесь делаете? — резко спросила она.

Я улыбнулась в ответ:

— Я могла бы задать вам тот же вопрос. Я пришла повидать Огаста Крея; насколько мне известно, компания «Фармуоркс» зарегистрирована на него. И надо же как получилось — совершенно неожиданно встречаю вас. Вы мужественный человек, Стар, — несмотря на траур по матери, вышли на работу.

— Маму все равно не вернуть, — жалобно проговорила она. — И потом, я не нуждаюсь в ваших комментариях… как себя вести.

— Конечно, не нуждаетесь, Стар. Может быть, пригласите меня в офис? Мне в самом деле нужно увидеть Огаста Крея.

— Его сейчас нет. А собственно, какое у вас дело?

Последнюю фразу она произнесла уже без враждебности, скорее, как хорошо, заученный урок. Я улыбнулась в ответ.

— Хочу вложить деньги в вашу фирму. Это перспективная компания. Я слышала, они должны получить солидный кус от нового проекта по строительству стадиона. Я тоже хочу стать миллионером, как Бутс и Ральф.

— Не понимаю, о чем вы, — сказала она, разглаживая юбку на бедрах.

— Сейчас объясню. Но, может быть, пойдем сядем, вы устанете стоять на этих каблучках, пока я буду рассказывать.

Я открыла дверь и провела Стар в ее же офис. Комната совсем небольшая; письменный стол из светлого дерева, почти под цвет ее волос, на нем два портативных компьютера — один из них очень похож на тот, что я видела в «Алма Миджикана», по стенам каталожные шкафы. В общем, вполне рабочая комната.

Я сняла пачку проспектов с одного из стульев в приемной и притащила его в офис; Стар села на свое вращающееся кресло за столом. Вид у нее был довольно растерянный. У меня, наверное, тоже…

Она взглянула на свои часы, массивные, золотые и, по-видимому, очень дорогие.

— Если можно, покороче, — сказала она, — у меня мало времени. Мы с сестрой пригласили на сегодня маминых друзей.

— Я отчасти и пришла затем, чтобы поговорить о вашей маме.

— Вы назвались ее другом, а между тем никто из бывших в церкви вас не знает, — резко проговорила она.

— Это потому, что я знала ее только по работе у Селигмана. Мы с ней встречались после того пожара — «Копья Индианы» вы, конечно, помните? Я надеялась, может, у нее есть какая-нибудь идея: кто бы это мог поджечь гостиницу. Мне показалось, что ваша мама явно что-то скрывала. И это «что-то» касалось вас и сестры. После разговора с вами на похоронах у меня сложилось впечатление — она была довольна тем, что вы здесь работаете. И в то же время всеми силами старалась это скрыть. Вот я и хочу выяснить почему?

На лице ее появилось такое же выражение, как когда-то у Риты Доннели.

— А какое вам до этого дело? — спросила она таким тоном, каким обычно говорят избалованные дети — протяжно и капризно.

Этот тон подействовал на меня самым неожиданным образом — мне вдруг тоже захотелось стать капризным ребенком… Ладно, не будем расслабляться. Я положила руки на стол и посмотрела ей прямо в глаза.

— Стар, золотко мое, будьте мужественны. Я думаю, вам следует знать — вашу мать убил ваш хозяин.

На щеках у нее выступили красные пятна.

— Это неправда! Ее убил какой-то ворюга! Думал, что в офисе никого нет, ворвался и…

— И взял лишь один-единственный документ — предложение от фирмы «Фармуоркс» о покупке гостиницы «Копья Индианы», — прервала я ее. — Ну, Стар, посмотрите же правде в глаза. Ральф и Бутс здорово обвели вас вокруг пальца. Ваша мама узнала, что ко мне попала ваша фотография и очень испугалась за вас. Испугалась, что ваше имя могут связать с поджогом. Она заявила Ральфу, что расскажет о его предложении купить гостиницу. И тогда он убил ее. Вернее, послал кого-то из своих людей. Ну что? Вы все еще собираетесь защищать этих подонков? Позволите им остаться безнаказанными? Стар, они убили вашу мать.

— Вы все это выдумали! Ральф и Гас так и говорили, что вы можете прийти со всякими сказками. Думаете, вы такая хитрая, но они хитрее вас.

— Гас? — начала было я, но потом поняла, что она имела в виду — Огаста Крея. — Да, Стар, одно совершенно ясно — они умнее вас. Разве вы не понимаете, на самом деле я не знала, связан ли Макдональд с «Фармуоркс». Только догадывалась. А вы сейчас это подтвердили. Ну что, поиграем еще в эту игру? Я буду отгадывать дальше, а вы скажете, права я или нет. А может быть, сами мне все расскажете?

Она резко выпрямилась.

— Я думаю, вам лучше убраться отсюда подобру-поздорову, пока я не вызвала полицию. Это частная фирма, и вы не имеете никакого права…

— Позвольте мне высказать еще одно предположение. — Я взяла «Алфавит» и нашла нужную букву. — Вы сейчас наберете личный номер Роланда Монтгомери, а он уж пришлет своих громил в форме. А, вот он. Какое совпадение, скажите, пожалуйста!

— Я… вы… — Она пыталась что-то сказать, но не могла. — У вас нет никаких доказательств.

— Доказательств и правда нет, — призналась я, — одни только догадки. Однако, уверяю вас, ваш босс — во всяком случае, вот эта фирма. «Фармуоркс», — замешан в таких делах, о которых ФБР лучше не знать. Но они об этом узнают, могу вас заверить: «Геральд» уже готовит статью. Ну а потом придут ребята из ФБР, перетряхнут ваши папки и предъявят обвинение в мошенничестве, а также поджоге и убийстве. И тогда вы уже будете не просто бедной маленькой сироткой, а бедной маленькой сироткой в тюрьме. А когда присяжные узнают, как вы пожертвовали матерью ради своих хозяев, сомневаюсь, что они будут к вам благосклонны.

— Если мой работодатель и пытался купить здание, принадлежавшее маминому работодателю, это совсем не означает, что он убил маму. — В ее голосе звучало презрение.

— А что, Ральфу и Бутсу и в самом деле так сильно понадобилось это здание, «Копья Индианы»? Едва ли. Им нужно не оно. Я знаю про их проект стадиона — это не секрет. И потребуется не так уж много времени, чтобы провести соответствующие изыскания насчет права на собственность, — и тогда откроется то, что за всем этим стоит. Так что уж лучше скажите мне сами.

Некоторое время она раздумывала над моими словами и в конце концов признала, что компания «Фармуоркс» уже несколько лет занимается скупкой недвижимости в районе от Мак-Кормик до Дэн Райан. Компания уже подала заявку на строительство стадиона и готовится начать работу, как только заказ будет получен. «Копья Индианы» оказались одним из немногих оставшихся зданий, которые они так и не смогли приобрести. Стар в то время вела у Селигмана бухгалтерские книги — у нее уже были диплом и лицензия.

— Можно подумать, ему эта гостиница дороже собственных детей, — презрительно сказала Стар. — Для его дочерей, Барбары и Конни, было бы гораздо лучше унаследовать хорошие деньги, которые ему предлагали, чем эту развалюху. Даже… даже после того, как все стало ломаться — например, вышли из строя все лифты и никто не хотел их ремонтировать, — он все равно продолжал упорствовать.

— И что же было дальше? — спросила я. — Вы пошли к Огасту Крею и Ральфу? Сказали, что, если они наймут вас, вы сможете воздействовать на Селигмана через мать?

Она с возмущением тряхнула своей золотой головкой:

— Они сами меня пригласили. Понимали, что я заслуживаю лучшей участи, чем то грошовое место у Селигмана.

— И что же вы должны были сделать взамен? Подделать какой-нибудь документ о праве на собственность или продолжать давить на старика через свою мать?

Она лишь холодно посмотрела на меня и загадочно улыбнулась.

— А потом ваша мама узнала, что ко мне попала фотография, и страшно испугалась. Чего? Что, если я стану показывать фотографию, вас смогут узнать? Кто? Бывшие служащие или обитатели «Копий Индианы»? Что же вы все-таки там делали? Выводили из строя лифты по заданию новых хозяев? Или делали так, что никто не соглашался их чинить? А потом рассказали Ральфу, что ваша мама в панике, и тогда он сделал единственно возможную для него вещь — убил ее.

Она закусила губу — так быстро она не сдастся.

— Все это только ваши догадки. Можете тешиться ими, если хотите.

— Верно, всего лишь догадки, смутные догадки… Но любая невиновная женщина уже позвала бы копов, адвокатов, свидетелей — не знаю кого. А вы сидите и слушаете. Хотите выяснить, что же мне все-таки известно. Ладно, местную полицию Бутс, может быть, и держит в своем кармане, а вот насчет ФБР — сомневаюсь, — медленно произнесла я и встала.

Странная усмешка играла на ее губах.

— И вы, конечно, собираетесь им все рассказать? Даже если Бутс и не имеет большого влияния на ФБР, очень сомневаюсь, что там вас услышат.

Холодок пробежал у меня по спине, но я спокойно сказала:

— О, Ральф и Бутс, наверное, уже рассказали вам про свою шутку с моей машиной? Теперь буду более осторожна. Помню, Ле Анн Вунш говорила, что Бутс ужасно ребячлив. Только теперь я имела возможность это оценить.

Не успела я выйти за дверь, как она схватила телефонную трубку. Я постояла несколько секунд у приоткрытой двери и услышала, как она попросила Ральфа, сказала, что это срочно и что она будет ждать его звонка. Не так уж, видно, она торопилась встречать мамочкиных друзей.

Я стояла на улице Ла-Салль и пыталась унять панику. Это плохо удавалось. Надо найти помощников, и побыстрее. Мне действительно лишь по чистой случайности удалось остаться в живых. Если бы не удивительное везение, меня бы давно уже разметало на куски, и тогда удовлетворенный Рональд Монтгомери смог бы закрыть мое «дело» либо за отсутствием улик, либо изобразив меня патологической самоубийцей. Но, надо думать, это не последняя попытка Ральфа Макдональда избавиться от меня. «Дать мне ответ» — так он, кажется, выразился.

Может быть, это и не он подложил динамит в мою машину. Скорее всего это сделал Монтгомери — у него свободный доступ к любой взрывчатке. Или Майкл, получивший ее от Вунша или Грассо. Что-то дрогнуло у меня в грудной клетке. Нет, не мог он этого сделать. Между нами никогда не было любви, но какое-то время, очень недолгое, мы были счастливыми любовниками. Каково это — видеть, как превращается в кровавые ошметки тело, которое когда-то ласкал? А может, ему и хотелось это увидеть — из-за того отпора, который я оказала?

Ладно, хватит, одернула я себя. Нашла время для меланхолических размышлений. Надо собраться. Так… «Смит-и-вессон» у меня с собой.

Уже хорошо. Не представляю, правда, как бы я стала вытаскивать его из рюкзака прямо здесь, посреди улицы, но, думаю, никто и не собирается нападать на меня прямо здесь и в час пик. Слава Богу, Монтгомери так не терпелось затащить меня в комнату для допросов и сломать челюсть, что никто даже не потрудится обыскать меня. Так что мое оружие при мне.

Теперь надо добраться до телефона. Но ни в офис, ни домой, ни к Лотти ехать нельзя: следующий удар Макдональда, или Монтгомери, или Майкла может настигнуть меня где угодно, и, уж конечно, чтобы расправиться со мной, они не пожалеют ни Лотти, ни Пеппи, ни мистера Контрераса.

В конце концов я подозвала такси и поехала в «Голден глоу». Сэл разрешит мне воспользоваться ее телефоном, да и несколько капель виски сейчас совсем не повредят.

Такси бесстрашно преодолевало все заторы идущего в концу часа пик, а я вдруг подумала, что, возможно, Ральф и не отдавал приказа заложить динамит в мою машину. Может, он просто устало провел рукой по своим красиво подстриженным серебристым волосам и трагически вопросил: неужели же никто не может избавить его, наконец, от этой надоеды, которая всюду сует свой нос? Так ведь всегда делается, горько подумала я, начиная от Генриха II и кончая Рейганом, — всегда найдется кто-то, кто сделает грязную работу. Ну а потом — недоумение и толпы адвокатов. И — «я этого совсем не хотел, вы меня не так поняли».

— Вы что-то сказали, мисс? — спросил водитель; я и не заметила, что говорю вслух.

За стойкой бара из красного дерева сидел Мюррей Райерсон, потягивая «Холстен»[32] и болтая с Сэл о предстоящем баскетбольном сезоне. Я взобралась на высокий табурет рядом с ним, но они не прервали свою оживленную беседу о санкциях Национальной ассоциации против «Джей-сокс». Сэл лишь протянула руку назад, достала бутылку виски и налила мне стакан. Посетителей за столиками обслуживал ее двоюродный брат. Я молча отхлебнула из стакана и стала ждать, пока они закончат дебаты. Вскоре они действительно иссякли, и Мюррей небрежно спросил, что у меня новенького.

Я проглотила то, что осталось в стакане. Сэл налила мне еще.

— Кажется, сегодня твое горячее желание написать мой некролог было как никогда близко к исполнению. Кто-то подложил динамит в мою машину.

— Шутишь? — не поверил Мюррей. — Как же тогда получилось, что ты сидишь здесь целехонькая да еще рассказываешь об этом?

Я начала с самого начала, но когда дошла до того, как руководитель отдела взрывов и поджогов отказался провести нормальное расследование, Мюррей остановил меня и побежал к машине за магнитофоном. Он был, по всей видимости, расстроен тем, что пропустил такое событие: целый день провел на конференции в аэропорту и даже сообщений не слышал.

Я рассказала ему все, начиная с Сола Селигмана и пожара в «Копьях Индианы» и кончая сговором между «Фармуоркс», «Алма Миджикана», «Вунш и Грассо»; не забыла упомянуть и о странных теориях Роланда Монтгомери, обвинявшего меня в поджогах и попытке самоубийства в порыве раскаяния. Когда я закончила, Мюррей заключил меня в объятия и расцеловал мокрыми от пива губами.

— Вик, ты просто чудо. Прощаю тебя за то, что ты надула меня прошлой зимой. Классная история. Единственное, чего ей не хватает, — это доказательств.

— Динамит в машине ты считаешь недостаточным доказательством? — налетела на него Сэл. — Тебя больше устроит ее труп?

— Динамит доказывает только, что ее хотели убить, но кто — неизвестно. — Мюррей отхлебнул прямо из бутылки и повернулся ко мне. — Тебе ничего не удалось скопировать в этих… «Фармуоркс» и «Алма Миджикана»?

— В «Алма Миджикана» я кое-что списала, а вот в «Фармуоркс» не видела ни одной бухгалтерской книги. Но ты же можешь проверить кое-что по банку данных «Лексис» или в отделе контрактов. И поищи кого-нибудь, кто знает, чем Роланд Монтгомери обязан Бутсу. Знаешь, что меня больше всего пугает? Нет ничего страшнее, чем когда за тобой гоняется крупный полицейский начальник: он может тебя убить, оболгать — словом, сделать все, что ему вздумается. Я обрею голову и отращу бороду, если этот паразит не окажется вместе со мной в свете прожекторов.

Сэл хотела налить мне еще, но я отказалась. Провести ночь в «Голден глоу» я не могу, а если выйду совсем пьяной, то мне уж точно не выжить: даже не замечу, следит ли кто-нибудь за мной.

Мюррей пошел к Сэл в кабинет — сделать несколько звонков. Сегодня уже поздно что-либо предпринимать, но завтра он собирался заняться более углубленными поисками в банке данных «Лексис» — хотел выяснить связи Макдональда или Мигера с «Алма Миджикана», а также запросить систему о сочетании этих имен, что мне и в голову не пришло.

— Что же ты собираешься делать? — спросила Сэл. — Залечь, пока не утихнет буря?

— Поеду домой. — Я жестом остановила готовый вырваться у нее поток возмущенных восклицаний. — Знаю, все знаю. Я пришла сюда страшно напуганная. Я и сейчас еще боюсь, но уже могу хоть немного мыслить логически. Вот смотри сама. Мюррей теперь все знает; завтра он сможет выяснить еще кое-что, а в пятницу или субботу, вероятно, уже что-нибудь напечатает, конечно, если «Стар» не слишком боится Бутса или Ральфа. Как только Бутс и Макдональд поймут, что их дела выплывают наружу, они, конечно, примутся изо всех сил заметать следы — уничтожать документы или, наоборот, делать так, чтобы все выглядело в точности, как на бумаге. Может быть, они уже набрали целый грузовик разнорабочих — негров и мексиканцев, — чтобы доказать, что работают на Дэн Райан с начала марта. Теперь смотри дальше. Если они считают, что я действую сама по себе, возможно, они попытаются еще раз меня достать. И тогда мы сможет прихватить кого-нибудь из них с поличным.

— Ты и Мюррей? — с сомнением спросила Сэл.

— Ну да. Я буду действовать, а Мюррей делать снимки. — Я произнесла это с легкостью, которой на самом деле и в помине не было. — Да нет, думаю, дома со мной ничего не случится. Раньше я была в панике, думала даже, что Ральф и дом может взорвать, только чтобы покончить со мной. Но скорее всего они постараются прихватить меня одну где-нибудь в уединенном местечке. Мой сосед с первого этажа побывал во всех полицейских участках, рассказывая о тех двоих, что приходили вчера ко мне, и о той паре, что, возможно, подложила бомбу в машину. Так что вряд ли они опять явятся ко мне домой.

В бар вошли двое в серых деловых костюмах и уселись за стойкой с противоположной от меня стороны. Сэл пошла обслужить их.

Я задумчиво вертела в руках пустой стакан. Одно имя я не назвала Мюррею — Майкл Фери. И не из сентиментальных соображений — просто у меня не было совсем никаких доказательств, только догадка, поддержанная логикой. Его имени не было даже в телефонном справочнике Стар.

Сначала нужно выяснить, насколько глубоко он во всем этом завязан — просто вложил отцовскую страховку в «Фармуоркс» или сделал кое-что и похуже. Например, позаимствовал из вещественных доказательств героин, которым Сериз убила себя.

Если он совершил что-нибудь подобное, не представляю, как я преподнесу эту новость Бобби. Я попыталась было сказать сегодня, не имея доказательств, — и что вышло? А если у меня будут доказательства… Я содрогнулась. Нет, пусть лучше он узнает это от кого-нибудь другого.

Мюррей вернулся в зал, а я пошла позвонить Лотти. Она была вся в тревоге — в клинике уже знали про историю со взрывчаткой, о ней сообщалось в четырехчасовых новостях. Лотти настаивала, чтобы я приехала к ней, укрылась у нее до тех пор, пока полиция не найдет тех, кто подложил бомбу. Я рассказала ей о том, как реагировала полиция, и тогда Лотти сдалась.

— Но только… Вик, будь предельно осторожна. Ладно? Я не вынесу, если с тобой что-нибудь случится. Пожалуйста, подумай обо мне, прежде чем лезть под дуло пистолета.

— Да Господи, Лотти, я сначала о себе подумаю. Или ты считаешь, что мне собственная жизнь не дорога? Ошибаешься. Я боюсь так, как уже давно не боялась. Если бы Бобби Мэллори обратил на мои слова хоть какое-нибудь внимание, я бы к этому делу и близко не подошла.

К концу нашего разговора я была уже на грани слез. Повесила трубку и медленно пошла обратно в бар. Ладони покалывало от напряжения, но желудок успокаивала приятная теплота. В баре было уже пусто! Сэл мыла стаканы, которые ей подносил кузен. Расставив стаканы по местам, она подошла ко мне.

— Девочка, ты не передумала? Правда хочешь уйти?

Я решительно кивнула и засунула руки глубоко в карманы. Правая рука наткнулась на какой-то металлический предмет — ключи от машины. От их вида мне стало еще хуже.

Сэл не любительница демонстрировать свои чувства, но тут она подошла и порывисто обняла меня.

— Будь осторожна, Вик! Ох, не нравится мне все это.

— Зато, может быть, мне удастся совершить нечто такое… лучшее из всего, что я сделала за свою жизнь, — неестественно бодрым тоном произнесла я.

— Но если ты умрешь, то в такое хорошее место, как здесь, уже не попадешь, так что будь осторожна, слышишь? — с яростью произнесла Сэл.

— Постараюсь, Сэл.

Мюррей предложил подвезти меня до дома.

— А потом, может быть, время от времени буду наезжать и проверять, жива ли ты еще, — заметил он.

— Заткнись, Райерсон, — посоветовала Сэл. — Сегодня твой юмор висельника совсем не к месту.

Мы постояли несколько минут в неловком молчании. Вошел поздний посетитель. Сэл пошла готовить мартини, а мы с Мюрреем вышли.

Обычно мы с ним перекидываемся колючими шуточками, что называется, достаем друг друга. Сегодня я была не в состоянии отвечать на его приколы. Ладони были влажными от пота. Я вытирала их о джинсы и старалась не думать, каков будет следующий шаг Макдональда.

Мюррей довез меня до проката и подождал, пока я проверила машину, — то ли действительно из хорошего отношения ко мне, то ли в надежде на очередную сенсацию — первую-то он пропустил. Я тщательно осмотрела мотор, скорее от собственной нервозности, поскольку никто не знал, что я взяла напрокат эту машину.

Мотор завелся с толчками и грохотом, но, по крайней мере, взрыва не последовало. Мюррею, по-видимому, стало неинтересно, он развернулся и уехал, а я осталась сидеть в машине, барабаня пальцами по рулю.

Солнце уже село. Через полчаса совсем стемнеет, за это время мне Элину не отыскать. А может быть, Майкл уже нашел ее и убил, и тогда какая разница, найду я ее тело сегодня или завтра… Правда, есть еще крысы; я содрогнулась, вспомнив свои ощущения от прикосновения этих волосатых комочков.

Я нажала на газ и поехала к дому. Оставила машину на улице Нельсона, чуть западнее Расин, и прошла переулком к заднему входу.

Пеппи просто зашлась лаем, услышав, что я вошла через заднюю калитку. В дверях кухни показался мистер Контрерас — в левой руке Пеппи на коротком поводке, в правой — обломок трубы.

— А, это ты, куколка. Ну и напугала же ты меня. Я уж решил, кто-то опять пробирается к тебе.

— Спасибо, — слабым голосом вымолвила я. — Это я сама пробираюсь к себе. Не хотелось попасть в засаду на лестнице.

— Насчет этого можешь не волноваться — мы с принцессой все время начеку.

Он отпустил поводок, собака буквально взвыла, приветствуя меня. Ее хвост описывал широкие круги — трудно поверить, что это злая сторожевая собака. Я поцеловала ее, потрепала за ушами. Она, танцуя, помчалась за мной на третий этаж, уверенная, что все это — прелюдия к хорошей пробежке. Мистер Контрерас изо всех сил старался поспеть за нами.

— А что это ты делаешь, куколка? — спросил он, войдя незваным в квартиру.

— Ищу фонарь, — крикнула я в ответ из спальни.

С помощью Пеппи я его наконец таки нашла — закатился под кровать. В ходе поисков Пеппи сжевала бумажную салфетку и теперь принялась за мой старый носок, завалившийся в постельное белье. Я с трудом вырвала носок у нее изо рта и вернулась на кухню.

— Я хочу сказать, куда это ты собралась? — сурово спросил старик. Я как раз вышла на кухню и проверяла затвор на револьвере.

— Попробую еще поискать тетушку. А вдруг она уже лежит мертвая в одном из этих заброшенных зданий на Мак-Кормик.

Да, подумала я, это вполне возможно. Ведь она сбежала из клиники в очень плохом состоянии: вполне могла отдать концы и без чьей-либо помощи. А может быть, свалилась без сознания.

— Я пойду с тобой, — решительно заявил старик. — Мы пойдем вместе с принцессой.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но тут же закрыла. А что, неплохая идея. Таким образом я смогу доставить удовольствие старику и восстановить наши добрые отношения; много шуму он не наделает, а Пеппи, может быть, даже будет ловить крыс. Я милостиво выразила согласие, получив в ответ широкую улыбку и оглушительный дружеский шлепок по все еще больному плечу.

— Только не слишком размахивайте этой трубой, — предупредила я, запирая калитку заднего входа. — Помните, вы чуть не угодили в тюрьму?

Он выразительным жестом засунул отрезок трубы в один из многочисленных карманов своих брюк и, счастливый, зашагал вместе со мной к машине. Всю дорогу он болтал без перерыва.

— А знаешь, твой «шеви» все еще стоит там, перед домом, с открытым капотом. Все боятся прикоснуться к нему. Я пытался вызвать того парня с грузовиком, чтобы отогнать его, даже сказал: «Я сам прицеплю машину и отбуксирую ее в гараж, ты еще зелен для такой работы», — но он ничего слушать не хочет. Дрожит как осиновый лист на ветру. Представляешь?

— Представляю, — нехотя ответила я.

Руль, казалось, закостенел и поворачивался с большим трудом; машина грохотала и дребезжала на каждом повороте. Да, со старыми прокатными машинами всегда так. В прокате такое правило — гоняй машину, пока не развалится. По крайней мере, грохот заглушал болтовню мистера Контрераса. Я выехала на улицу Прерий и остановилась. Мы вышли из машины. Пеппи была в восторге — наконец-то и ее взяли на дело. Она принюхивалась к каждой груде камней, к каждой мусорной куче с интересом Генриха Шлимана.[33]

— Похоже, здесь немало чего сгорело, — задумчиво проговорил мистер Контрерас.

Я раздумывала над дальнейшим маршрутом. Элина всегда отличалась верностью старым привычкам и старым местам. Наверняка выбрала для укрытия какое-нибудь местечко поближе к «Копьям Индианы», как она уже однажды сделала. Ладно, пока светло, осмотрим два ближайших здания, остальные подождут до завтра.

Мы вошли в старое здание склада, по соседству с обгоревшей гостиницей. Мистер Контрерас ловко обстучал дверную раму обломком трубы — беспокоясь, как бы она не осталась без применения, — Пеппи гонялась за крысами. Я держала пистолет наготове на случай, если какая-нибудь из них бросится на собаку, но они убегали потайными ходами. Минут через десять весьма оживленной охоты я подозвала Пеппи и дальше уже держала ее при себе.

Внутренние стены почти полностью развалились; нам даже не нужно было искать двери между комнатами. Повсюду валялись куски штукатурки, с потолка свисали обрывки проводов. Я даже вскрикнула, наткнувшись на такой провод, — показалось, будто чья-то рука схватила меня за волосы. Мистер Контрерас, спотыкаясь на сгнившем полу, тут же бросился смотреть, что со мной. Единственным признаком того, что здесь когда-то кипела человеческая деятельность, была огромная тракторная шина, сиротливо прислонившаяся к стене.

Когда мы покончили с этим зданием и вышли на улицу, уже совсем стемнело. По-видимому, не было смысла продолжать поиски. К тому же нахлынули вдруг воспоминания о гостинице «Берега прерий» — с меня так же лил пот, такими же грязными стали руки оттого, что я шарила по грязным стенам. Хорошо еще, что Пеппи мне помогала.

С мистера Контрераса, кажется, тоже было достаточно. Он лишь для видимости запротестовал, когда я предложила прекратить поиски, и с энтузиазмом сказал, что готов прийти сюда завтра вместе с братьями Стритерс.

— Конечно-конечно, они будут счастливы, — задушевно сказала я.

Я засунула револьвер обратно за пояс моих джинсов, и мы пошли к машине. Всю обратную дорогу старик сокрушенно качал головой и что-то бормотал себе под нос. До меня доносились лишь обрывки фраз: «…может, все-таки Элина…» — р-р-р-р… «…это не место для…» — р-р-р-р… «…тебе бы надо, голубушка…» — р-р-р-р… Я посильнее нажала на газ, чтобы грохотом заглушить, что мне там «надо бы».

Для парковки я присмотрела местечко на улице Веллингтона: может, там мои преследователи не так скоро найдут машину. Я отклонила приглашение мистера Контрераса поужинать с ним и отправилась наверх, светя себе фонариком.

Майкл Фери ждал меня на площадке третьего этажа. Я выронила фонарик и стала нашаривать револьвер. Он кинулся на меня… Я помчалась вниз. Но недостаточно быстро. Он схватил меня за ногу, а потом сгреб мою голову.

— Ты едешь со мной, Вик. Поцелуешь на прощание свою тетушку, а потом мы устроим тебе прощальный вечер.

Он навалился мне на спину. Я пыталась вырваться, укусила его за ногу. Он взвыл от боли, однако успел-таки схватить меня за руку и надеть наручники. И поволок вниз по лестнице. Я заорала. Дверь квартиры мистера Контрераса открылась, и старик показался на пороге вместе с собакой.

— Я пристрелю их, Вик, — прошипел Фери, — за сопротивление полиции при исполнении обязанностей. Хочешь на это посмотреть? Если нет, кончай сопротивляться и поехали со мной.

Я набрала в легкие воздуха и подождала немного, пока сердце успокоится.

— Идите… идите домой, — проговорила я. — Он застрелит Пеппи.

Не слушая меня, старик вышел в холл, размахивая обломком трубы. Фери выстрелил. Старик мешком свалился на пол, обломок трубы вылетел из его рук. Пеппи бросилась к нему и стала лизать в лицо. Кажется, он поднял руку и погладил ее. Я вышла, давясь слезами.

Его машина стояла за квартал от дома. Он рывком открыл дверцу и втолкнул меня на заднее сиденье, втолкнул так резко, что я свалилась на пол, едва успев прикрыть лицо скованными руками. Левая нога застряла в дверной щели; Фери грубо втолкнул ее в машину, так что я совсем скрючилась. Одно хорошо — он почему-то не удосужился обыскать меня; наверное, забыл, что я иногда ношу с собой пистолет. Может быть, я еще и сумею извлечь из этого пользу. Только бы сохранить присутствие духа.

На улице были люди, но они демонстративно не смотрели в нашу сторону — должно быть, не хотели вмешиваться в очередную семейную распрю, как они думали. Закричать? Позвать полицию? Но Фери и есть полиция. Он может сказать им все что угодно, например, что я опасная преступница.

Он сел за руль, захлопнул дверцу и обернулся ко мне.

— Ну, уж теперь я тебя не упущу… Эрни и Рон были правы — бесполезно тебя убеждать. Тебя же не интересуют вещи, которыми занимаются обыкновенные женщины. Ты только и ждешь случая, чтобы наступить парню на яйца.

Я откинулась на кожаном сиденье:

— Ах ты, храбрый Фери… Пристрелить старика, который тебе в дедушки годится! Этому, что ли, обучают в Полицейской академии? Наверное, специальные занятия устраивают?

— Заткнись, ты… — процедил он. И залепил мне оплеуху.

— Ну, Майкл, вот теперь ты меня действительно напугал. Вы знаете, как обращаться с женщинами, ты и твои дружки. Может, теперь накинешь на меня привязной ремень? А то еще вылечу в окно. Как ты потом объяснишь это Бобби?

На это он не обратил внимания и рванул с места с такой скоростью, что меня вдавило в подушки сиденья. Я сделала попытку дотянуться до привязного ремня — он висел на двери.

— Они все смеялись надо мной за то, что я с тобой так ношусь. Когда Ле Анн один раз попробовала Эрни возразить, он быстро показал ей, кто в доме хозяин. И мне надо было так же вести себя с тобой с самого начала. Тогда на пикнике они мне говорили, что ты лишь с виду такая мягкая, а сама только и ждешь удобного случая… Я их тогда не слушал, дурак!

Мне наконец удалось пристегнуть ремень безопасности.

— Три недели назад, когда ты пришел ко мне с этими историями про Элину — будто бы она пристает к мужчинам в Аптауне, — это ведь все было вранье, да? Поэтому ты так испугался, что я расскажу Бобби?

Он повернул на Дайверси, потом резко свернул направо, на боковое ответвление.

— Ты чертовски сообразительна, Вик. Это меня всегда в тебе привлекало. Ну почему ты не можешь быть и умненькой, и мягкой одновременно?

— Такой уж уродилась, — заметила я. — Ты сказал, что нашел мою тетушку? И где же? В одном из этих заброшенных зданий на Сермак?

Он рассмеялся:

— Представь себе, она была прямо у меня под носом. На моем участке, что называется, за углом. Айлин случайно ее увидела и сказала моей маме, а мама упомянула об этом за ужином. Она там укрывалась с кем-то из старых дружков. Ну а потом ее замучила жажда. Я так и рассчитывал: если она жива, обязательно выползет за бутылкой. Только я не ожидал, что она окажется совсем рядом. Я покараулил там всего лишь полдня, а ближе к вечеру она объявилась и угодила прямо ко мне в машину. Конечно, пыталась заговаривать мне зубы… Слушать противно!

Он ехал через парк по направлению к Лейк-Шор-Драйв на скорости шестьдесят миль. Но ему это сходило с рук — наверное, полицейские знали его машину, а может, узнавали по радиотелефону, что он детектив, и отступались.

— А почему тебе было противно ее слушать? — спросила я. — Потому что старая, или потому что пьяница, или сразу по двум причинам?

— Мне вообще отвратительны женщины, которые воображают, что они все еще сексуально привлекательны, а на самом деле…

— Некоторые все еще находят ее привлекательной, — сказала я. — Может быть, она просто не твой тип.

Он так резко свернул на Лейк-Шор-Драйв, что меня кинуло вперед, прямо на него. Выпрямившись на сиденье, я продолжила нашу дружескую беседу:

— Вот мне, например, противно прикасаться к тебе, но это же не значит, что ты не можешь нравиться другим женщинам.

Он ничего не сказал, лишь рванул на скорости девяносто по переулкам и улочкам, беспрестанно сворачивая, обгоняя другие машины. Я всерьез испугалась, что меня сейчас вырвет от такой гонки. Но на повороте у Мичиган-авеню ему пришлось притормозить — слишком плотным был здесь поток машин.

— Ты погорел, Майкл, — оставил след шириной в целую милю. Даже если Роланд Монтгомери твой сообщник, боюсь, он не сможет тебя защитить — тебя теперь запомнили на всех чикагских улицах.

При свете фонарей я увидела крупные капли пота у него на лбу. Он резко взмахнул правой рукой, и машина вильнула в сторону, он чудом выровнял ее и влился в транспортный поток.

— Скажи, а как на самом деле обстоят дела? — продолжала я ровным тоном. — Чем Роланд так обязан Бутсу? И почему он привлек тебя к этому поджогу? Неужели сам не мог справиться?

Он оскалился в усмешке.

— А все-таки ты не очень сообразительна, Вик. Это я взял Монтгомери в сообщники! Я нашел его для Бутса. От него потребовалось лишь достать мне зажигательную смесь и последить, чтобы не было слишком пристального расследования.

— Ну молодец! — с восхищением сказала я. — Тогда тебе и подарили эту машину?

— Ты же ничего не понимаешь! Я был к этому готов, я созрел для этого… И ты могла бы жить так же, как Ле Анн и Клара. У тебя было бы все, что только пожелаешь, но ты…

— У меня есть все, что мне нужно, Майкл, — своя собственная жизнь и независимость. А ты никогда этого не понимал. И сейчас не понимаешь: все это барахло, все эти бриллианты… они меня совершенно не интересуют.

Он свернул у Гранд-авеню, сделал несколько поворотов и выехал к участку Рапелек. Остановил машину достаточно далеко от проезжей части — у деревянного забора, окружавшего строительный участок. Быстро выскочил из машины и подошел к задней дверце. Я надеялась, что смогу как-нибудь изловчиться и лягнуть его, когда буду выходить из машины, но ему не раз случалось брать опасных преступников, и опыта у него было достаточно. Он широко открыл дверцу и встал подальше, ожидая, пока я справлюсь с привязным ремнем и выберусь из машины. А уж потом с насмешливой галантностью обхватил меня и поволок к зданию.

Мы шли по темным коридорам, и меня непроизвольно начала бить дрожь. Еще три недели назад я ходила по этим деревянным настилам, разыскивая какое-нибудь начальство. А где же Элина? Жива ли еще? И какой трагический конец ожидает нас обеих?

Мы шли в полном молчании. Тишина давила, как наручники на руки. Чтобы разрядить обстановку, я опять начала разговор:

— Скажи, ты пришел сегодня из-за того, что Мак-Гоннигал рассказал тебе про браслет?

Он снова оскалился в усмешке.

— Ты оставила шарфик в «Алма Миджикана». Айлин подарила его тебе в тот день, когда нас только что познакомили, я видел, как ты его разворачивала. Ты, может, и забыла, а я все помню, потому что ты мне тогда очень понравилась. Браслет я бы тоже хотел получить назад, но это не к спеху.

— Прекрасно, — спокойно сказала я, хотя и боялась, что жить мне осталось недолго. — Он остался у меня дома. Правда, чтобы проникнуть в квартиру, тебе понадобится целая команда. У тебя есть такая под рукой? После бойни, которую ты учинил, ни один коп не станет тебя покрывать. Даже Бобби, хоть это и разобьет его сердце.

Он развернулся и тыльной стороной ладони дал мне по зубам.

— Тебе придется кое-чему научиться, Вик. И первое — если я говорю «заткнись», надо заткнуться.

Было больно, но не слишком.

— Боюсь, у меня уже нет времени этому учиться, Майкл, даже если бы я и попыталась. От тебя меня тошнит.

Он резко остановился и оттолкнул меня к стене.

— Я сказал, заткнись, Вик. Или ты хочешь, чтобы я разбил тебе челюсть, тогда, может, заткнешься?

Я смотрела на него и не могла понять, неужели вот эти самые злые глаза когда-то казались мне привлекательными?

— Конечно, не хочу, Майкл. Мне просто интересно, что ты испытываешь, когда бьешь беззащитную женщину — чувство всемогущества или стыда?

Левой рукой он держал меня, а правой попытался еще раз ударить. Я изловчилась и саданула его левой ногой в колено с такой силой, что могла бы разбить коленную чашечку. Он вскрикнул от боли и отпустил мое плечо.

Я помчалась что было мочи вниз по деревянному настилу. Оказывается, очень трудно бежать со связанными руками… Там, наверху, Фери что-то кричал, а потом я услышала голос Эрни Вунша. Он спрашивал, что, черт возьми, происходит. Я мчалась по узким проходам, натыкаясь в темноте на доски и страшно грохоча. Да, так они меня легко найдут.

Я сбавила темп и стала продвигаться медленно и бесшумно. Заметила впереди массивную колонну из железобетона и спряталась за ней, стараясь не дышать и пытаясь в то же время добраться до револьвера. Увы, в наручниках это оказалось невозможным.

Пространство вокруг меня внезапно осветилось мощным лучом света. Я не двинулась с места.

— Не будем играть в кошки-мышки, — услышала я голос Эрни. — Иди приведи тетку. Она ее быстро нам добудет.

Я стояла, не двигаясь и не дыша. Через несколько минут послышался дрожащий голос Элины:

— Что вы делаете? Мне больно! И не нужно держать меня так крепко. Не знаю, кто вас воспитывал, но в мое время джентльмены никогда так сильно не жали руки дамам.

О, милая моя старушка Элина… Может быть, мне суждено умереть, смеясь над твоей воркотней.

— Твоя тетка у нас, Варшавски! — Это выкрикнул Рон Грассо. — Ну-ка, тетушка, позови племянницу.

Они сделали с ней что-то, и она громко вскрикнула. Я вздрогнула.

— Громче, тетушка!

Она закричала снова, это уже был крик настоящей боли:

— Вики, мне больно!

— Варшавски, мы только что сломали ей палец. И переломаем все косточки, пока ты не решишь, что с тебя хватит.

Я сглотнула слюну и вышла из-за колонны.

— Ладно, храбрые ребята, с меня уже хватит.

— Вот и молодчина, — произнес Эрни, подойдя ко мне. — Я всегда говорил Мики, что с тобой можно управиться, если взяться по-умному. Следи за ней, Ронни. Эта сучка, похоже, раздробила Майклу колено. Не хочу, чтобы она и на меня кинулась. — Он схватил меня за руку. — Не вздумай бузить, Вик, не то Эрни опять примется за тетушку.

— Вики! — плачущим голосом выкрикнула Элина. — Ты на меня не сердишься? Не сердишься на старушку Элину?

Я протянула к ней скованные руки.

— Конечно нет, тетечка. Ты у меня умная и ловкая — вон как долго от них скрывалась.

Какой смысл упрекать ее сейчас в том, что вовремя не рассказала мне все или что сбежала с больничной койки.

— Я не хотела кричать, Вики, но они сломали мне мизинец, и я не выдержала.

Лица ее не было видно, но я чувствовала, что она плачет.

— Знаю, родная, знаю… Все нормально, успокойся.

Я погладила ее худые старческие руки. Господи, косточки такие тоненькие, их так легко перебить.

Позади стоял Огаст Крей, ночной менеджер.

— А где же остальные? — спросила я. — Где крошка Стар? Мы с ней так мило поболтали сегодня днем.

Мои слова остались без ответа.

— Мы сейчас поедем, Вик, — сказал Рон. — Имей в виду, нас здесь трое, и если ты попытаешься что-нибудь выкинуть, поездка окажется для вас не слишком приятной.

— Всего только трое? — издевательски спросила я. — А где же Фери? Неужели я его действительно покалечила? Для такого удара нужна большая практика. — Меня саму удивляло, как свободно и непринужденно я болтала. — Знаете, если вы решили отправить его в больницу, боюсь, у вас будут некоторые проблемы. Особенно если потом обнаружат мой труп с его наручниками.

— Не думай, что ты здесь одна такая умная, Варшавски, — резко произнес Эрни. — Мики не оставит нас одних с этим…

— Ах да, я и забыла, вы же старые друзья. А старые друзья все делают вместе. Даже невиновных людей убивают вместе.

— Не строй из себя святую невинность, Вик, не заставляй рыдать над тобой.

Мы дошли до подъемника, и они впихнули нас туда. Крей нажимал на кнопки, а Рон и Эрни надзирали за нами. Эх, как жаль, что я почти не знаю польского языка — только и могла поздравить бабушку в Рождество. Иначе я бы попросила Элину вытащить у меня револьвер, прежде чем Рон или Эрни обнаружат его.

Чем выше мы поднимались, тем больше меня охватывал ужас и чувство беспомощности. Я уже воочию представляла себе наш конец: как мы свалимся оттуда, с самого верха. Алкоголичка, которая едва держалась на ногах, и ее племянница, которая безуспешно пыталась ей помочь.

Я замолчала и, обхватив голову руками, сползла по стене на пол.

— В чем дело? — спросил Рон.

— Мне плохо, — проговорила я. — Меня сейчас вырвет.

— А это сколько угодно, — сардонически произнес Эрни.

Я скрючилась на полу и стала издавать рвотные звуки. Элина кинулась ко мне:

— О моя бедная девочка! Что сказала бы Габриела, если б увидела тебя? Я знаю, Она никогда не простит меня. Какое счастье, что я не попаду на небо — я бы просто не перенесла встречи с ней. Я одна во всем виновата. Иди ко мне, моя девочка, иди сюда, склони голову на грудь своей старой тетке. Может быть, тебе станет легче.

Я прижалась к ней и едва слышно прошептала ей в ухо:

— Подожди, пока нас выведут, а там в темноте вытащи у меня револьвер и подай мне.

По-видимому, страх придал ей сообразительности. Она и вида не подала, что услышала меня.

— Конечно, конечно, Вики, как ты скажешь. Только не плачь, моя девочка. Вот и умница.

А может, она не поняла меня? Повторить еще раз? Но в это время подъемник остановился, и Эрни рывком поднял меня на ноги. Держась за живот и постанывая, я выбралась наружу.

Мы стояли на открытой площадке на самом верху здания, на высоте двадцать пятого, а может, тридцатого этажа. Стальные опоры темными пальцами упирались в черное небо. Балки раскачивались на ветру. От вида совершенно открытого, ничем не защищенного пространства меня и вправду затошнило. Я упала и, кажется, даже на секунду потеряла сознание. Элина тут же подскочила ко мне, причитая насчет своей бедной маленькой Вики. А руки ее в это время шарили в поисках револьвера. Подошел Рон и стал оттаскивать от меня Элину. Она уже успела достать револьвер, но не удержала его, и он с громким стуком упал на бетонную плиту. Стук металла о бетон отдался в моих ушах десятикратно усиленным грохотом.

Эрни и Рон не сразу поняли, что произошло. В слабом свете, идущем от подъемника, я уловила блеск металла в темноте и стремительно бросилась за револьвером. И успела схватить его как раз в тот момент, когда Эрни рывком поднял меня на ноги. Неловко держа револьвер в правой руке, я сняла его с предохранителя, вывернулась из рук Эрни и спустила курок. Эрни упал.

Крей все еще стоял в подъемнике. Услышав выстрел и увидев, как упал Эрни, он быстро закрыл дверцу и стал спускаться. Рон потащил Элину к краю площадки. Я с трудом различала его в темноте — какая-то темная масса, медленно двигающаяся по более светлой поверхности бетона. Преодолевая тошноту и головокружение, я последовала за ним, с трудом прицелилась ему в спину и нажала на спуск.

Рон упал в каком-нибудь ярде от края площадки, подмяв пол себя Элину. Мне еще ни разу в жизни не случалось убить человека, но по тому, как он лежал, скрючившись, на бетонной плите, я поняла, что Рон мертв. Я не могла заставить себя подойти, чтобы удостовериться в этом. Да и что бы я стала делать, даже если бы он оказался живым? Руки скованы наручниками, подъемник далеко внизу…

Но надо было вытащить Элину, она начала копошиться под ним. Это заставило меня двинуться к трупу. Даже на расстоянии нескольких ярдов от края меня зашатало. Я закрыла глаза и сбросила труп Рона с тела Элины. Потом оттащила ее к центру площадки.

Над нами высился кран, его металлический крюк чуть поблескивал в свете луны. А под ним, я это знала, был колодец шахты глубиной в тридцать этажей. Я содрогнулась.

Оказывается, Эрни был жив, я лишь раздробила ему плечо. Но он потерял много крови, и ему нужна была срочная помощь. Он не очень-то охотно отвечал на мои вопросы. Сказал лишь, что поднять подъемник наверх без посторонней помощи мне не удастся. Я попыталась выяснить, почему они с Роном так ревностно служили Бутсу и Макдональду, но он заявил, что я дотошная дрянь, и посоветовал заняться своими собственными проблемами, пока еще не поздно. Правда, посоветовал сползти на землю по веревочным лестницам — они их укрепили в тех местах, где должны быть потом установлены пожарные лестницы.

— Могла бы в конце концов привести кого-нибудь мне на помощь. Ты меня продырявила, ты и обязана помочь.

— Эрни, радость моя, я в тебя выстрелила только потому, что ты собирался скинуть меня с тридцатого этажа. В темноте мне по этой лестнице не спуститься, к тому же я в наручниках.

Тут Вунш снова начал сыпать проклятиями, на этот раз в адрес своих сообщников. Как выяснилось, ключ от наручников Фери отдал Крею. Предполагалось, что он снимет их с меня перед тем, как столкнуть вниз: они не хотели рисковать — вдруг какой-нибудь случайный прохожий подбежал бы к моему телу раньше, чем они.

— А теперь этот подонок сбежал и оставил нас здесь подыхать.

— Да… А я-то считала вас крутыми ребятами. Джон Уйан[34] никогда не стал бы распускать сопли и писать кипятком только из-за того, что схлопотал пулю, а его вонючие дружки разбежались, — укоризненно произнесла я.

Он опять грубо выругался, на этот раз на меня, потом попросил, чтобы я сняла свою рубашку и перевязала его — ему становилось холодно от потери крови.

— Эрни, ты что забыл — у меня же руки в наручниках. И потом, я не собираюсь торчать всю ночь на этом ветру в одном лифчике.

Эрни отпустил еще несколько эпитетов в мой адрес и замолчал. Но на смену ему пришла Элина. Один-разъединственный раз в жизни сыграв главную роль, тетушка почувствовала себя героиней, и ее как будто прорвало. Рассказы о детстве, о ссорах с моей матерью, о том, что сказал Тони, обрезав волосы ее кукле — ей тогда было восемь, — лились бесконечным потоком.

Через некоторое время я подумала, что сейчас закричу. Эрни тоже не выдержал и потребовал, чтобы «старая идиотка заткнулась»!

— Она сведет меня с ума своей болтовней.

Я сразу представила себе, какую реакцию это вызвало бы у него дома: Ле Анн хихикнула бы, сказала что-нибудь вроде: «Ну, Эрни, ты такой остроумный» — и стала бы выпроваживать из гостиной детей, или подруг, или собственную мать — в общем, всех, кто раздражал Эрни своей болтовней. Интересно, что они теперь станут делать — Ле Анн и Клара.

— Она же тебе ничего плохого не делает, Эрни. Лучше послушай ее, может, отвлечешься от своих бед. — И попросила Элину повторить тот захватывающий рассказ про дядю Питера, собаку и соседский цветник.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я услышала звук подъемника — он возвращался. Должно быть, все это длилось не очень долго, но в темноте в обществе раненого и что-то бормочущей старухи мне показалось, что миновали часы.

— А теперь помолчи, тетечка. Может, они снова идут убивать нас. Не будем облегчать им задачу, — сказала я, увлекая ее за какую-то плиту.

— Да-да, Вики, как ты скажешь. Знаешь, я так испугалась, когда этот молодой человек с потрясающими глазами поймал меня в винном магазине и…

Я закрыла ей рот рукой:

— Заткнись, дорогая, расскажешь попозже.

Подъемник застонал и остановился. Руки у меня окоченели. Я с трудом соображала, какая рука левая, какая правая, и лихорадочно пыталась сосчитать, сколько пуль осталось в обойме. Нужно унять дрожь в правой руке, чтобы ни одна пуля не пропала даром.

Я ждала, когда откроется дверь и послышатся шаги. Прошла минута… По-прежнему ни звука. Я выглянула из-за колонны и напрягла слух, но ничего не услышала, кроме свиста ветра в балках и нервного шепота Элины. Тогда, игнорируя все ее сетования, я пошла вперед.

Слева от меня вдруг мелькнул свет. Я двигалась осторожно, на цыпочках, стараясь не провалиться в какую-нибудь дыру.

Свет мигнул снова и погас. Эрни упоминал о лестнице в лестничном пролете. Должно быть, Крей или его сообщник надеются вскарабкаться по ней и захватить нас врасплох.

Мои глаза уже настолько привыкли к темноте, что я смогла различить провал в настиле. Наверное, там и есть лестница. Я легла на живот и настороженно следила за движущимся сгустком темноты. Через некоторое время снизу показалась рука и ухватилась за край. Я изо всех сил ударила по ней рукояткой револьвера.

Крей дико вскрикнул, однако удержался на лестнице, вскинул другую руку и выстрелил. Пуля ушла в ночь, но я отползла назад, а он вылез наружу. Я лежа прицелилась в темное пятно и выстрелила. Отдача в плечо была такая сильная, что я едва не выронила револьвер. Свет ослепил меня, и я инстинктивно откатилась в сторону — он выстрелил в ответ.

Каким-то образом мне удалось встать на ноги и скрыться за одной из балок. Крей посветил фонариком, и я тут же выстрелила. Свет погас — Крей понял, что тоже стал мишенью. Я на четвереньках перебралась за другую балку. Элина снова начала что-то бормотать.

— Крей, ты можешь поймать старуху, она где-то здесь и все время болтает, — прохрипел Эрни.

Элина захныкала, но бормотать не перестала.

— Эй, Вунш, ты еще там? — закричал Крей. — Держишь, сейчас я спущу тебя вниз.

Он стал кружить вокруг, меня в темноте. Мне не удавалось уследить за ним, к тому же я совсем выдохлась и потому просто прижималась к балке, даже не пытаясь предугадать его следующий шаг.

Вдруг раздался дикий крик, нет, не крик — вой. Сердце у меня оборвалось.

— Что случилось? Где ты? — закричал Эрни.

Снизу донесся приглушенный крик Крея. Он свалился в яму для крана, но защитная сетка спасла его.

Я с трудом вспоминаю, что было дальше. Каким-то чудом мне удалось спуститься по планкам, соединившим нашу площадку с предыдущим этажом. Руки мои так дрожали, что я до сих пор не могу понять, как мне это удалось. После множества проб и ошибок я исхитрилась даже поднять наверх подъемник. Со скованными руками это была еще та работа. А потом умудрилась втащить в подъемник Эрни и Элину и благополучно спуститься на первый этаж.

Там нас ждал Фери, но на этот раз в сопровождении целой группы настоящих полицейских. В проезжавшей мимо патрульной машине услыхали выстрелы и остановились посмотреть, что происходит. Фери очень ловко заговаривал им зубы, пока мы не спустились. Да и потом… Остаток ночи я провела в полицейском отделении на Одиннадцатой улице, все еще в наручниках, — Фери сумел всех убедить, что я сопротивлялась при аресте.

Сам Фери, оказывается, несмотря на страшную боль в колене, все это время оставался внизу и ждал возвращения своих дружков. Ему не повезло, что первыми появились полицейские. В конце концов его отправили в больницу. Я же никак не могла втолковать полицейским, которые держали меня, что на крыше остался еще один человек — он застрял в сетке крана и именно у него есть ключ к моим наручникам. Убедившись в бесплодности всех попыток, я замолчала. Только назвала полицейским свое имя. Меня заперли в камере, где я сразу же заснула прямо на полу, не обращая внимания на пьяный гам вокруг.

Часа через два меня снова вызвали и повезли. Я была такой сонной, что даже не спросила, куда меня везут, — решила, что, очевидно, в суд. Вместо этого меня привезли на третий этаж в отдел тяжких преступлений в угловой офис. Там сидел Бобби Мэллори с глазами, воспаленными от бессонной ночи. Правда, чисто выбрит и галстук аккуратно завязан.

— Почему она в наручниках? — спросил Бобби.

Полицейские, которые меня привели, ничего об этом не знали. Им сказали, что я опасна и что меня лучше оставить в наручниках.

— Снимите сейчас же. Иначе я доложу вашему начальству.

Больше он не сказал ни слова, пока они не нашли подходящий ключ и не сняли наручники. Когда они вышли, он разразился потоком горьких слов. Он говорил и говорил о том, что я играю в полицейские игры, что порчу ему лучших людей, переворачиваю вверх дном его отдел и так далее, и тому подобное. Я молчала, растирая затекшие, стертые в кровь руки: не было сил говорить, его ярость подавляла меня.

Когда же, устав, он замолчал, я увидела, что по его обветренным багровым щекам катятся слезы.

— Можно идти? — спросила я едва слышно. — Или меня еще в чем-нибудь обвиняют?

— Иди, иди, — хрипло сказал он, закрыл лицо одной рукой, а другой махнул, выпроваживая меня.

Я на секунду задержалась у порога.

— Ребята не стали меня слушать, но там остался еще один человек, Огаст Крей, он застрял в сетке. И скажите, где моя тетка?

— Иди, Вики, иди, ради Бога. Не могу тебя слышать…

На выводе из управления стояла Лотти. Не говоря ни слова, не задавая никаких вопросов, я бросилась к ней в объятия.

В четверг Лотти взяла выходной специально для того, чтобы побыть со мной. Она бдительно охраняла мой покой и никого ко мне не подпускала — ни Мюррея, ни даже окружного прокурора. Последний, как добрый республиканец, наверняка упивался мыслью о возможности свалить нашего главного демократа и председателя окружного совета. Со свойственной ей обстоятельностью Лотти записала на моем автоответчике свой номер телефона, с тем чтобы все мои звонки перебрасывались сюда, к ней. К телефону она меня, однако, тоже не подпускала.

Около пяти вечера, окончательно проснувшись, я вспомнила про мистера Контрераса. Но, прежде чем поведать мне о конце всей одиссеи, Лотти переселила меня в гостиную, на диван, завернула в одеяло и настояла, чтобы я съела тарелку супа.

А произошло, оказывается, вот что: на звук выстрела в холл выбежали Рик и Винни. Пуля попала мистеру Контрерасу в плечо, но он был в сознании и даже смог дать им номер телефона Лотти.

— С ним все будет в порядке, — заверила меня Лотти. — Простреленным плечом его не остановить. Как только ему сделали перевязку, он тут же хотел бежать разыскивать тебя. Пришлось дать ему успокоительное.

— А как ты меня нашла? — спросила я из своего гнездышка на диване.

— Позвонила лейтенанту Мэллори. Оказывается, твой неугомонный сосед узнал того, кто в него стрелял. Похоже, он знает всех твоих знакомых мужского пола. И следит за ними. — Тут Лотти усмехнулась. — По всей видимости, лейтенанту совсем не хотелось вмешиваться, но не мог же он игнорировать свидетельские показания человека, в которого стреляли. В конце концов он согласился позвонить мне и сообщил, где ты находишься. Господи, как же я испугалась!

Она сжала губы и отвернулась, чтобы успокоиться.

— Честно говоря, я и сама испугалась, — призналась я. — Даже не представляла себе, в какое отчаянное положение попали эти ребята. Я не понимала тогда, что они готовы на все.

— В общем, я добралась до помощника федерального прокурора, ну или как там она называется, и рассказала ей все, что знала. Думаю, она бросила на розыски тебя своих людей, но к этому времени ты уже объявилась в полицейском управлении на Одиннадцатой улице. Кошмарное место! Как я ни старалась проникнуть туда, они меня просто не пропустили! Физически не пропустили!

Я вылезла из своего гнезда и кинулась к ней на шею. Я знаю, у нее с самого детства аллергия на полицейских. Тем более драгоценными были для меня ее усилия.

Я спросила ее об Элине. У тетки нашли истощение, ну и, кроме того, был сломан палец. Ей оказали необходимую помощь, но где-то после полудня уже отпустили из больницы. Лотти рассказала мне все это, а потом предложила подумать о себе. Она сказала, что мне сейчас необходимо что-то вроде каникул, и достала целую кипу туристских проспектов — Карибские острова, Коста-Брава и так далее… Теплые, приветливые места, которые помогут мне на время забыть про грядущую чикагскую зиму.

В пятницу Лотти позволила наконец внешнему миру навалиться на меня. Но поставила жесткое условие: каждый, кто хочет меня повидать, должен прийти на Шеффилд-авеню. К сожалению, таких оказалось слишком много, невзирая на все ограничения.

Первой появилась Элисон Винштейн, помощник прокурора, чью жизнь Лотти спасла год назад. Она расспросила меня обо всем, что произошло; кроме того, ее интересовали мои выводы и предположения. Как и все прокуроры, сама она говорила очень мало. Тем не менее мне удалось выяснить, что получены ордера на обыск в фирмах «Алма Миджикана» и «Фармуоркс». Они также попытались затребовать все окружные контракты, о, похоже, без боя Бутс и Ральф их не отдадут.

После ухода миссис Винштейн я стала просматривать газеты. Что там пишут про мои приключения? Мюррей сделал очень неплохой материал, даже не поговорив со мной. Он получил эксклюзивное интервью у мистера Контрераса и умудрился встретиться с Элиной, прежде чем ее выпустили из больницы. Интервью с мистером Контрерасом меня здорово позабавило. Из всех известных мне мужчин старик больше всего не любил Мюррея, считал его пронырой и ловкачом. Тому, наверное, пришлось немало потрудиться, чтобы получить у старика эксклюзив.

Покончив с газетами, я позвонила Робину Бессинджеру в «Аякс». Он уже, конечно, обо всем читал и был очень сконфужен.

— Извини, Вик, что мы усомнились в твоих выводах. Ты показала себя высоким профессионалом. Я бы хотел… мы не могли бы как-нибудь опять пообедать вместе?

— Не знаю, надо подумать, — медленно ответила я. — А пока окажи одну любезность — приготовь чек для мистера Селигмана, отвезу ему завтра утром.

— Мы собираемся возбудить иск против Мигера и Макдональда, — сказал он.

— Это сколько угодно. Но не заставляйте старика ждать, пока вы решите свои дела. Он и так три недели висит в воздухе, и это после того, как потерял свою любимую женщину и любимую помощницу. Я знаю, вы вполне способны обойти всякие там бюрократические препоны. Завези мне чек по дороге домой, а я завтра утром доставлю его мистеру Селигману.

Робин согласился, правда очень неохотно. Думаю, если бы не перспектива ужина со мной… и всего остального, может, он и вообще бы не согласился. Я же совершенно не была настроена на «все остальное» — слишком много ран надо зализать, прежде чем мне снова этого захочется.

Лотти утром убежала в «Бет Изрейэль» проверить самых неотложных больных, но к обеду вернулась и накормила меня куриным супом собственного приготовления.

— Слишком уж ты исхудала, голубка, — сказала она. — И эти круги под глазами… Хочу, чтобы они исчезли как можно скорее.

Я послушно съела две большие порции супа с гренками. В то время, как я все это приканчивала, объявился Мюррей. Мне не очень хотелось встречаться с ним, но чем скорее я через это пройду, тем лучше. Так оно и оказалось, тем более что он уже знал, что стало с Фери. Отстранен от должности без содержания, выпущен под залог с выплатой ста тысяч долларов за преступное нападение на меня, Элину и мистера Контрераса.

— То, что на нем смерть этой молодой женщины — как ее, Сериз? — никому и никогда не удастся доказать, хотя Мак-Гоннигал и сообщил мне, что у них обнаружена пропажа какого-то количества героина, Изъятого примерно за месяц до этого. Он считает, что управление будет стоять на этом. И все.

— А что Бутс? — спросила я. — Как его предвыборная кампания в следующем месяце?

Мюррей скривился в гримасе:

— Это же Чикаго, моя дорогая. Вчера на заседании окружного совета его встретили овацией… Аплодировали стоя, можешь себе представить? И деньги на избирательную кампанию продолжают поступать. Слишком много тех, кто всем обязан Бутсу. Они не собираются покидать этот корабль, пока вода не поднялась выше ватерлинии.

— Он не отступился от Роз?

— И здесь то же самое. Она слишком популярна в латиноамериканских кварталах Чикаго. Если Бутс ее выставит, ему придется распроститься с голосами Гумбольдт-парка и Логан-сквер. Кроме того, ее поддерживают и мексиканцы за пределами Чикаго.

— Тогда почему же она так тряслась? — взорвалась я. — В чем тут дело, в конце концов? Чего она так боялась — вот что не давало мне покоя с самого начала. Я уж думала, там двоемужество или, скажем, куча незаконнорожденных детей. А здесь… все тот же бизнес. Пусть и незаконный, но для Чикаго это обычное дело. Меня уже тошнит от всего этого. Но чего же она все-таки боялась?

Мюррей пожал плечами.

— Ну, может, чувствовала себя недостаточно защищенной. Все-таки первая женщина, которую Бутс по-серьезному решил поддержать. Первая латиноамериканка. Может, опасалась, что для нее будут другие правила игры. Я думала, ты лучше, чем кто-либо другой, можешь понять, в чем тут загвоздка.

А я вдруг почувствовала себя смертельно усталой, такой усталой, что не смогла вразумительно ответить на его вопрос об Элине. Кажется, стала засыпать на его последнем слове.

— Иди ложись, детка. «Женщина-чудо» еще раз спасла свой город. Иди поспи. — Он погладил меня по плечу и ушел, безмерно благодарный мне за ту журналистскую славу, которая ему досталась за мой счет.

Ближе к вечеру — я успела немного поспать — зашла Вельма Райтер. Когда Лотти объявила, кто пришел, мне захотелось спрятаться обратно под одеяло. Но вместо этого я доковыляла до гостиной и приготовилась к казни. Вельма стояла посреди комнаты и нервно вертела в руках последний номер «Стар».

— Неплохую историю ты тут раскопала, — проговорила она сухим, скрипучим голосом.

— Не думаю, чтобы это сильно повредило Роз, — устало произнесла я. — До выборов еще целый месяц.

— Даже не знаю, на кого я больше зла, — сказала она. — На Роз — за то, что проделала такое, или на тебя — за то, что выволокла это на свет Божий. За то, что пошла против сестры.

— У меня нет ответа на этот вопрос, Вельма. А что, быть феминисткой означает поддерживать абсолютно все, что делают твои «сестры»? Даже если это не согласуется с твоими собственными принципами?

— Но ты же могла поговорить с ней в частном порядке. Разве не так?

— Я пыталась. Она не пошла на это. Слишком уж ей хотелось золотых яблок, и только для себя одной. Но в яблоках могут быть черви, об этом она не подумала?.. И все же она справится с этой работой. Справится лучше любого другого, Вельма, я уверена.

Вельма вскинула руки.

— Нет, для меня это слишком. Лучше мне было заниматься своей фотографией. Намного спокойнее и надежнее.

Я взглянула ей прямо в лицо.

— Вельма, у тебя очень хорошие, честные фотографии. И они тоже требуют риска, я бы сказала, эмоционального риска. Этого ты ищешь и в каждой женщине, которую снимаешь. Я тоже этого ищу. И не прощаю, когда меня пытаются обвести вокруг пальца или когда спекулируют на старых привязанностях. Или когда заставляют… иметь дело с червями.

— Ты же знаешь, она это делала не ради денег.

Я ответила нетерпеливым жестом:

— Знаю-знаю, она пошла на это ради своего двоюродного брата, ради семьи, ради соплеменников… ради того, чтобы испаноговорящее население получило большой кусок пирога… Мотивы самые распрекрасные, и все же мне это не нравится.

Вельма долго, не мигая, смотрела на меня.

— По тебе, Варшавски, видно, что ты не боишься рисковать. Отдаю тебе должное. Я сегодня ушла от Роз, уволилась. Она, она… — ее большие полные губы искривились. — Она… ты не поверишь, она говорила со мной, как родная мать, которая поет своему младенцу колыбельную. И подумать только, что было на самом деле… Даже думать об этом не хочется. В общем, я должна была уйти.

Я молча кивнула. Вельма проглотила слезы, резко повернулась и вышла из комнаты.

В субботу, по дороге к мистеру Селигману, я заехала в дилерскую контору «Понтиак» на улице Вестерн и купила себе ярко-красный «транс-ам». У меня никогда еще не было нового автомобиля, тем более такого, в сто восемьдесят лошадиных сил и с двумя выхлопными трубами. Я не очень ясно себе представляла, где взять деньги, чтобы расплатиться за нее, но когда машина тронулась с места и я набрала скорость пятьдесят, буквально дунув на газ, мне стало ясно — вот та машина, о которой я мечтала всю жизнь.

Надо бы ехать в Норвуд-парк. Айлин все-таки решила не отменять день рождения — она столько времени к этому готовилась и столько людей ожидали этого праздника… Соседи даже предоставили свои лужайки для пикника.

Сначала я позвонила Айлин и сказала, что не в силах видеть Бобби, но она стала умолять меня прийти:

— Пожалуйста, Вики, попытайся понять. Майкл — его крестник; он для Бобби все равно как седьмой ребенок, и, кроме того, он был его опорой в управлении. Бобби кричал на тебя только потому, что ему было слишком больно.

— Я не могу, Айлин… Майкл пытался убить меня, и ему это почти удалось. Знаешь, к концу нашего разговора с Бобби у меня сложилось впечатление, что он именно этого и хотел.

— Что ты, Вики, не смей так думать! — Ее звучный голос задрожал. — Дочь Тони и Габриелы! Ты что?! Это он не на тебя, он на себя кричал. За то, что позволил так себя обмануть. Он… он хороший человек, Вики. И хороший полицейский, ты сама это знаешь. Иначе бы Тони никогда не взял его к себе. Но он… он не очень хорошо разбирается в таких вещах. Он силен в другом. И я тебя прошу — нет, умоляю — понять его и быть лучше, чем он. Это так важно. Не только для него, но и для меня.

Вот так и получилось, что вскоре я уже миновала рекламный щит на углу улицы Негл — огромный потрет улыбающегося Бутса и надпись под ним, возвещающая, что «Бутс — это и есть Чикаго», — и въехала в предместье, где жил Бобби. И Майкл. Предместье, откуда вышли и Бутс, и Рон, и Эрни… Здесь они росли, дружили и помогали друг другу выбираться из всяких передряг. А это очень важно, особенно в Чикаго, где каждый думает только о себе.

Когда въезжаешь в Норвуд-парк, появляется такое чувство, будто пересек невидимую границу и попал совсем в другое царство. Небольшие аккуратные домики-бунгало, ухоженные лужайки… Благополучие, мир и покой. Этот сказочный мир, кажется, не имеет ничего общего с огромным, расчерченным граффити, заваленным всевозможным мусором городом на юге.

Сегодня, однако, предместье как будто вымерло. В сером октябрьском воздухе на фоне черного неба дома выглядели бесцветными и убогими. Даже лужайки и клумбы в ухоженных двориках не могли оживить пейзаж. В общем, очень скоро я пожалела, что приехала сюда.

Перед домом Бобби было полно машин — они даже перегораживали улицу. Я поставила свою новую игрушку в ряд с другими. Билетов никто не спрашивал. Откуда-то из-за дома слышались голоса и звуки трубы. Я медленно, нехотя пошла туда. В этот момент несколько человек показались из-за дома на Передней лужайке. Они улыбались мне, махали руками, звали… Этакое веселое содружество. Я помахала в ответ — пусть все будет, как положено.

Я прошла за дом. Народу полным-полно, аж травы не видно. Гости заняли не только участок Айлин, но и два прилегающих соседних участка. В центре из цветных лампочек было выложено имя Бобби. Ни музыкантов, ни одного знакомого лица я пока не видела. Вдруг неизвестно откуда явилась Айлин и крепко прижала меня к своей необъятной груди.

— Вики! Как хорошо, что ты пришла. Спасибо тебе! Я так боялась… Бобби вон там… Он будет так рад… Он ничего не говорит, но ты же знаешь…

На ее длинных черных ресницах сверкнули слезы. Она схватила меня за руку и повлекла вперед, туда, где играл трубач и стоял Бобби. Толпа, собравшаяся вокруг, уговаривала Бобби танцевать. Айлин дождалась, пока музыка смолкнет, и вытолкнула меня вперед.

— Бобби, смотри, кто пришел! — воскликнула она.

Улыбка медленно сошла с его лица, сменившись выражением растерянности и какой-то скованности.

— Извините, ребята, — резко произнес он. — Мне нужно сказать два слова этой юной леди. — Он взял меня за руку и повлек через толпу, что оказалось не так-то просто. Кого там только не было! Я заметила даже офицера Нили в ярком цветастом платье. Были здесь и горластые ребятишки, внуки юбиляра.

Бобби привел меня в дом, где две его дочери трудились над гигантским тортом. Обе раскричались, увидев отца:

— Папа, тебе сюда нельзя! Ты же знаешь!

— Ладно-ладно, детки, я ничего не видел. Мы с Вики пройдем на несколько минут в нашу комнату, а вы больше никого не впускайте. Договорились?

— Договорились, папочка, только идите скорее. — Они подтолкнули нас к лестнице.

Бобби сам достраивал подвальный этаж. Поставил ванну, настелил полы, выложил настоящие стены, оборудовал двухъярусную постель для своих двоих сыновей. Это еще когда его шестеро детей оказались в семи комнатах наверху. Сейчас с ним оставались только две дочери, но он оставил здесь все, как было, — для внуков. Он очень любил, когда они приезжали.

Бобби зажег лампу и сел на красную, застеленную шотландским пледом кушетку. Я села напротив, в старое кресло около декоративного камина. Он потирал свои большие руки, явно не зная, как начать разговор. Я не стала ему помогать.

— Не ожидал увидеть тебя здесь, — произнес он наконец.

— Я и не собиралась приходить. Айлин уговорила.

— Вики, — пробормотал он, глядя в пол, — на прошлой неделе я наговорил тебе всего такого… я не должен был… Не имел права… Прости меня.

— Да, Бобби, мне было тогда очень больно. — Как я ни сдерживалась, мой голос задрожал. — Твой проклятый золотой мальчик чуть не убил меня, а ты говорил со мной так, будто я какая-нибудь шлюха.

Он потер лоб рукой.

— Я… Вики, я говорил с Айлин… хотел, чтобы она мне объяснила… Не знаю, почему я так говорил с тобой. Клянусь Богом. И доктор Хершель звонила мне… Я только от нее узнал о том, что произошло. Она тебе рассказывала?

Я молча кивнула.

— К тому времени я уже знал, что это был Мики. Я знаю… ты пыталась меня предупредить. Но я не мог поверить, до тех пор пока она не сказала, что он стрелял в того старика. Я… Вики, не смотри на меня так! Мне и без того трудно…

Не говоря ни слова, я отвернулась.

— Я позвонил Джону и Финчли, — продолжал он. — Они были не слишком удивлены — уже несколько дней Мики вел себя довольно странно, практически с того дня, как ты принесла тот чертов браслет. Да и раньше они кое-что за ним замечали. Конечно, мне они ничего не говорили. Еще бы — ведь я их лейтенант, а он — мой золотоволосый крестник. — Бобби издал короткий хриплый смешок. — Что это за история с браслетом? Почему он взвился до небес?

— Я же пыталась объяснить тебе, в ту среду. Я тогда не знала, чей это браслет. Он, может, всего раз или два надевал его в моем присутствии. Ну и испугался, что Элина, если останется в живых, может выдать, что это его браслет. Но дело не только в этом. Она могла связать его с тем пожаром в «Копьях Индианы». А позже это ведь именно он чуть не убил нас с ней, а потом пытался сжечь живьем.

Меня начало трясти. Ни слова не говоря, Бобби снял плед с одной из ребячьих кроватей и кинул мне. Я закуталась и ждала, пока пройдет дрожь. Некоторое время мы сидели молча, погруженные каждый в свои воспоминания.

Вчера у меня был еще один посетитель — Церлина. Она приехала тремя автобусами, чтобы узнать, как же все-таки погибла ее дочь. Я угостила ее кока-колой и Лоттиным супом, а потом мы вместе с ней поплакали. Больше всего ее изумило то, как Элина спасла мне жизнь.

— Да, пути Господни неисповедимы, — сказала она. — Кто бы мог подумать, что она способна на такое? Я полагала, она пропила свои мозги много лет назад.

Как бы прочитав мои мысли, Бобби вдруг спросил о тетке.

— С нее все как с гуся вода, — ответила я. — Как будто ничего не произошло. Я вчера заехала к ней в «Копья Виндзора» — она теперь там живет. И что ты думаешь? Стоит перед входом в толпе каких-то засаленных стариков, в руке бутылка, показывает мизинец и рассказывает про свои героические похождения. Похоже, некоторых не изменит и конец света. — Я безрадостно рассмеялась.

Бобби несколько раз кивнул, как бы отвечая на какие-то свои мысли.

— Постарайся понять, Вики… С первых дней, как я пришел в полицию, Тони взял меня под крыло. Он был лет на тринадцать-четырнадцать старше меня. Тогда многие ребята возвращались с войны, и нам, новичкам, было нелегко с ними справляться. Тони с самого первого дня приглядывал за мной… Я хотел быть таким же и для Мики. Ты не представляешь, как мне больно, как страдает моя гордость. Я все думаю, что сказал бы Тони, если бы узнал, как я ошибся.

Похоже, ответа он не ждал. Но я все-таки ему ответила:

— Ты же знаешь, он бы сказал: «Бобби, ошибаться может каждый, но лишь дурак держится за свои ошибки».

Бобби горько улыбнулся:

— Да-да, может быть, и так. Но постарайся понять, Вики. Я думал, за все, что Тони для меня сделал, я смогу отплатить ему тем, что буду присматривать за тобой. Я никогда не понимал, как Тони и Габриела воспитывали тебя — совсем не так, как я своих девочек. Мне ты казалась настоящей, и то, что ты делала, и то, что хотела делать… И из-за этого я даже не знаю, любил ли я тебя как следует. Я думал, ради Тони буду приглядывать за тобой, и все.

Я подумала, что он кончил. Но он похрустел пальцами, еще больше сгорбился и продолжал:

— Ты была непохожа на других девочек. А Айлин… Айлин никогда не обращала на это внимания. Она просто любила тебя, и все. Как родную дочь. А я вот не мог… А когда ты стала обвинять Мики… Пойми, ведь он был мне, как сын, а ты — непонятным, чужим существом. Будь у него твои мозги и твоя честность, он бы никогда не спутался с такими дружками. И не втоптал бы себя в эту грязь.

Мне нужно об этом подумать. О тебе, я имею в виду. Начать с самого начала. Я ведь люблю своих девочек. Люблю их такими, какие они есть. Но ты — дочь тех людей, которых, после Айлин, я люблю больше всего на свете, и ты не можешь стать другой. Так уж тебя воспитали. Понимаешь?

— Папа, тебя все ждут, — позвала Марианна, дочь Бобби.

— Идем, лапушка, сейчас идем! — крикнул он в ответ. — Пусть без нас не начинают. — Он встал и обернулся ко мне. — Идем?

— Идем, — ответила я, тоже встала, засунула руку в карман и протянула ему небольшой сверток. — Я тут кое-что принесла. Так, на всякий случай. Подумала, вдруг мне захочется сделать тебе подарок…

Он развернул бумагу и открыл коробку. Второй раз за эту неделю я увидела, как он плачет: в коробке лежал полицейский значок Тони.

Норвуд-парк — район в северо-западной части Чикаго.

СРО (SRO — single room occupants) — дешевые гостиницы с одноместными номерами, в которые строго запрещается приводить посторонних.

Президентские башни — серия высотных зданий с частными квартирами.

Непереводимая игра слов: boot (бут) — пинок; бутс — мн. ч, (give smb. boots — надавать пинков, выгнать).

Герои американских детективных романов, частные сыщики.

Георг VI (1895–1952) — английский король с 1936 года.

«Колесо фортуны» — передача, с которой сконструировано наше «Поле чудес».

Граффити — надписи, которыми испещрены дома и заборы в бедных районах.

Гринго — так латиноамериканцы называют «истинных американцев».

Веллингтон Артур Уэлсли (1769–1852) — герцог, английский фельдмаршал, командующий союзными войсками в войне против наполеоновской Франции.

Robin — малиновка (англ.).

Виктор Эммануил (1869–1947) — последний король Италии.

Олбани-парк — пригород Чикаго.

«Сокс» и «Кабс» — бейсбольные команды и их стадионы для игры в бейсбол.

Хэллоуин — канун Дня всех святых, отмечается 31 октября.

Аллюзия с рассказом Эдгара По «Убийство на улице Морг».

Трамп Дональд — один из богатейших людей Америки, владелец недвижимости — жилых домов и отелей, в том числе таких крупных, как «Плаза» в Нью-Йорке.

Аллюзии с рассказами писательницы Дороти Сейерс (1893–1957).

Федеральные маршалы — в Америке — судебные исполнители.

Мастер-ключ — ключ, который подходит ко всем комнатам гостиницы.

Юппи — амбициозные молодые люди, занятые в сфере рекламы и торговли.

Реп — музыкальный стиль.

Клэнси Том — американский писатель, автор шпионских романов о России.

«Пьета» — известная скульптура итальянского художника Микеланджело Буонарроти (1475–1564).

Чикаго — столица штата Иллинойс.

Уэст-Пойнт — высшее военное учебное заведение США.

Боливар Симон (1783–1830) — руководитель борьбы за независимость испанских колоний в Южной Америке.

Строка из популярной шуточной английской песенки.

Кьеркегор Серен (1813–1855) — датский теолог, философ-иррационалист, писатель.

Хайдеггер Мартин (1889–1976) — немецкий философ.

Фильм про жестокого полицейского с Иствудом в главной роли.

«Холстен» — марка пива.

Шлиман Генрих (1822–1890) — немецкий археолог, открыл месторасположение Трои, вел раскопки в Микенах.

Уйан Джон — американский актер, играющий обычно смелых, мужественных героев.