Автор „Поверженного разума“ — известный испанский писатель, философ и психолог Хосе Антонио Марина, лауреат многих престижных наград, в том числе Национальной премии за лучшую научно-популярную книгу. Все его работы посвящены человеку — его силе и слабостям, возможностям и месту в социуме. Исследование человеческого разума для Марины — ключ к пониманию целого круга проблем, с которыми сталкивается личность в современном мире. Какие ошибки чаще всего совершает наш разум? Почему мы порой ведем себя откровенно глупо? Если существует научная теория разума, то и глупость заслуживает не менее глубокого изучения. Слово „глупость“ не стало научным термином, это слово чересчур часто превращается в оскорбление. По мнению Марины, если бы наука о глупости преподавалась в школах и университетах, то это принесло бы огромную общественную пользу. Ведь глупость — болезнь нашего времени, и она чрезвычайно заразна. Марина рассматривает наиболее действенные методы борьбы с глупостью и приводит ряд конкретных советов, которые позволят если не полностью победить этого извечного врага человечества, то, во всяком случае, успешно ему противостоять.
* * *
Бывают умные и глупые люди, умные и глупые семьи, умные и глупые общества. Почему в некоторых обстоятельствах даже человек и с высоко развитым интеллектом ведет себя необъяснимо глупо? Почему разуму не всегда удается управлять нашим поведением и мы совершаем жестокие ошибки? На эти и многие другие вопросы отвечает в „Поверженном разуме“ известный испанский философ, психолог и писатель Х.А. Марина.
1.0 — создание файла, mirabel.lv, February 2012
Изучение человеческой глупости всегда меня привлекало. Возможно, из-за того волнения, которое иногда охватывает, когда я вспоминаю об Эразме Роттердамском. Нет, я не стал бы писать глупости похвалу, но трактата она заслуживает. Если существует научная теория разума, то и глупость заслуживает такого же научного изучения. Я даже полагаю, что если бы подобная наука о глупости преподавалась в школах и университетах, то это принесло бы огромную общественную пользу. Можно даже помечтать о том, как все мы получили бы с помощью этого метода прививку от тупости. А ведь тупость — болезнь нашего времени, и она чрезвычайно заразна. Если разум — наше спасение, то глупость представляет собой гигантскую угрозу. Именно поэтому она должна быть исследована не менее внимательно, чем, например, СПИД.
Описывая историю глупости, нам пришлось бы обратиться практически ко всем периодам истории человечества. Наш биологический вид имеет обыкновение наступать на одни и те же грабли не два, нет, — двести раз. Тут есть о чем задуматься. С упорством пророка Ницше предсказывал, что все человеческие ценности будут переоценены, так как законы морали постоянно ставят их с ног на голову. Лично мне же представляется, что нам необходимо произвести переоценку всей истории, потому что часть того, что служит предметом нашей гордости, на самом деле является постыдным. Борхес написал книгу под названием „Всеобщая история бесславья“. Вместе с Марией де ла Вальгома мы написали контркнигу — „Всеобщая история достоинства“, представляющую собой памятник той нелегкой победе, которой добился разум. Я надеюсь, что кто-нибудь когда-нибудь напишет историю глупости, которая поразит нас всех и заставит понять, прочувствовать, что мы были обманутыми и обманщиками одновременно. Роберт Музиль в своем сочинении „О глупости“ предупреждает об этой ловушке: „Если бы глупость не обладала некими свойствами, которые позволяют ей выдавать себя то за талант, то за прогресс, то за надежду или совершенствование, никто не стремился бы быть глупцом“[1].
Были авторы, которые попытались написать подобную историю человечества, но с иронией, юмором или вовсе в виде анекдотического повествования, то есть упрощая ее. Хотя есть и исключения. Доказательством служат такие труды, как „Парад безумия“ Барбары Тачмэн — история политической тупости или „О психологии военной некомпетентности“ Нормана Диксона. Но в целом ироничный подход к вопросу поставил под удар серьезность намерения. „Глупость“ не стала научным термином — слово чересчур часто превращается в оскорбление. Поэтому я тоже почти не буду употреблять его. Я предпочитаю говорить о „неудачах разума“, подчеркивая таким образом серьезность темы обсуждения. Я буду обращаться к литературе, исследующей брожения в умах и те действия, в которые они выливались, и опубликованной в последние годы (Аркес, Канеман, Тверски, Бэрон, Станович, Перкинс, Стернберг и некоторые другие).
Разум терпит неудачу тогда, когда ему не удается приспособиться к окружающей действительности, осознать, что происходит вокруг или что с нами происходит, и разрешить эмоциональные, социальные или политические проблемы. Когда он совершает систематические ошибки, ставит перед собой нелепые цели или упорствует в использовании методов, оказавшихся неэффективными. Когда он сознательно осложняет себе жизнь или выбирает пути жестокости и насилия. Итальянский историк Карло Чиполла, который описал законы глупости, выдвигает следующее определение: „Глупый человек — тот, кто причиняет вред другому человеку или группе людей, не получая при этом никакой пользы или даже нанося вред самому себе“. Мне оно кажется неполным. Все гораздо более серьезно. И я надеюсь это доказать. Нужно включить сюда и тех, кто причиняет вред исключительно самим себе, и тех, кто причиняет вред другим, получая от этого пользу для себя. Тяжелые ошибки совершает не только индивидуальный, но и коллективный разум. В этих случаях само взаимодействие людей между собой приводит к
Чем были нацистский режим и советский тоталитаризм? Разве не страшной глупостью являлись эти тысячи помпезных парадов? А восхваление своей расы, своей нации, своей партии? А жажда власти, коллективное помрачение рассудка, жизнь в страхе, глубокомысленное резонерство, с которым подобные явления преподносились? Все это должно рассматриваться как ошибки разума. Нам нужен современный Пастер для того, чтобы изобрести вакцину против этого всепобеждающего бешенства. Нам нужна особая педагогика, которая научила бы наш разум бороться с убийственной слепотой или хотя бы не восхвалять ее. Это нелегко, потому как безумие рядится в разные одежды. Музиль, например, утверждает, что „жестокость есть одно из практических проявлений глупости“. И он прав, но он втихую примешивает в свое утверждение элементы морали. Наполеон считал: нужно применять силу, для того чтобы управлять нацией, потому что сила — единственный язык, который понимают животные, а „мы окружены животными“. Его метод был весьма успешен, и для огромного количества людей Наполеон — один из величайших умов в истории. Кто же прав, Музиль или почитатели Наполеона?
В этой книге я свергаю разум с его платонического трона, восседая на котором он был поглощен лишь самим собою, математическими построениями или плетением затейливого кружева картезианских рассуждений. Я низвергаю его в пучину обыденности, заставляю пуститься в путешествие по лабиринту человеческого сердца и заняться решением практических задач. Ведь великая цель разума — это то, что мы называет счастьем, а раз так, то любая его неудача ведет к страданию. Печально и трагично сознавать, что часто обстоятельства, жизненный опыт ограничивают ресурсы разума, его способность противостоять жизненным трудностям. Тогда можно говорить об объективном поражении, а его жертвой, конечно, является тот, кто за него не ответствен. Ребенок, который с детства впитал в себя ненависть, будет всю жизнь страдать от внутреннего разлада. Это
Часто бывает сложно разделить поврежденный разум и разум, совершивший ошибку, потому что и тот и другой приводят к одинаково печальным результатам. Речь идет о сложных явлениях, которым трудно дать определение. Возьмем пример Франца Кафки. Он всегда считал себя несчастным, потерпевшим жизненное поражение, но не из-за отсутствия литературного признания, а от того, насколько трудно ему было жить. Иногда он пишет об этом поражении как о „судьбе“, а иногда — как о „преднамеренной цели“. „Я стремился к тому, чтобы продолжать свое существование, не испытывая дискомфорта“. Он был жертвой своей невероятной уязвимости, которая заставила его написать: „На трости Бальзака было начертано: „Я ломаю все преграды“. На моей: „Все преграды ломают меня“. Откуда эта хрупкость? Можно ли было избежать ее? Нужно ли было избегать ее? Задам более каверзный вопрос: а мы хотели бы, чтобы он от нее не страдал?
Признаюсь, я не люблю поражений. Я считаю, что увлечение метафизикой разрушения, провала, несчастья было одной из болезней периода постромантизма. Увлечение созерцанием неудач разума, которые по возможности должны происходить не в моей голове, — вершина лицемерия. Фантазии де Сада очень увлекательны, если их читать, но не проживать. Превращение таких явлений, как деградация, разрушение, ужас, жестокость, абсурд в объекты эстетики неизбежно, но приводит к подмене понятий. Это отдаляет искусство от жизни. Скандал поднялся вокруг утверждения Джорджа Стайнера[2] о том, что культура не делает людей лучше, потому что оно правдиво. Очень жаль.
Приняться за изучение такой сложной темы меня сподвигнул мой оптимизм педагога. Я считаю, что разум может одержать победу, и было бы очень хорошо, если бы это произошло. По моему мнению, у нас нет другого выхода. Цель этой книги — помочь борьбе с человеческой уязвимостью.
Эта история потрясла юридическое сообщество Соединенных Штатов. Сол Уочтер, верховный судья штата Нью-Йорк и председатель апелляционной комиссии, весьма уважаемый коллегами за разумность своих решений по вопросам, связанным со свободой слова, гражданскими правами или случаями эвтаназии, был признан виновным в тяжком преступлении и заключен в федеральную тюрьму. А оказался он там вот почему. Любовница покинула его, и судья Уочтер в течение тринадцати месяцев атаковал женщину бранными письмами и телефонными звонками, в которых непристойные оскорбления перемежались угрозами похитить ее дочь. Мы сталкиваемся с примером жизненного парадокса: умный человек перечеркивает всю свою достойную жизнь совершенно нелепым поведением.
Расскажу вам нечто более близкое к нашей с вами повседневной жизни, а именно историю одного из моих учеников, молодого человека с очень высоким коэффициентом интеллекта, которого погубили собственные блестящие способности. В период душевных метаний, через который проходят все подростки, он, внезапно осознав свои возможности, решил воспользоваться ими, но весьма своеобразно. Его товарищи казались ему туповатыми, а учителя — недалекими. В итоге он стал предводителем шайки малолетней шпаны; он наслаждался, досаждая окружающим, и в итоге превратился в банального квартального наполеончика. Юноша подстрекал своих „подданных“ к мелкому воровству. Ему понравилось всегда иметь деньги в кармане, и он связался с торговлей наркотиками; затем бросил учебу, потому что „только на улице и есть жизнь“, по его словам. Так он казался себе взрослее. Когда ему исполнилось двадцать, он попал в тюрьму. Был ли умен этот парень настолько, насколько демонстрировали результаты пройденных им тестов? Чтобы ответить на этот вопрос, мне придется написать целую книгу.
Дабы нам не потерять нить рассуждений, а также потому, что наука требует точности, я начну с нескольких концептуальных определений. Прежде всего я скажу о том, что, с моей точки зрения, есть разум.
Таким образом, разум может потерпеть неудачу, если не будет способен управлять поведением, если не будет воспринимать или запоминать информацию или не сумеет найти применение тому, что им усвоено. Может быть, в некоторых источниках вы прочтете, что „разум — это способность к управлению“. Я вспоминаю, как мой учитель Роджер Сперри, лауреат Нобелевской премии в области медицины, один из великих неврологов прошлого века, говорил, что главная функция мозга — не познавать, а управлять поведением человека и что сугубо ошибочной и идеалистической является точка зрения, будто желудок работает на мозг, потому что в действительности все происходит наоборот: как раз мозг и работает на желудок. В течение последних двух столетий человеческий разум оценивался по его базовым когнитивным способностям — воспринимать, устанавливать связи, обучаться, аргументировать, то есть как раз по тем признакам, которые обыкновенно измеряются тестами на уровень интеллекта. Эта ограниченность исключительно областью когнитивного представляется мне заблуждением.
Наивысшее достижение разума состоит в
Подчас разум не вполне справляется с исполнением своей основной функции. В одних случаях проблема существует с самого начала: речь идет о тяжелых ментальных патологиях, проистекающих либо из глубоких врожденных отклонений, либо из тяжелых младенческих или детских травм. Тогда речь идет о помрачениях рассудка, и мы попадаем в область патологии; это глубокая тема, которую мне хотелось бы обсудить тогда, когда у меня будет что на сей счет сказать. В иных же случаях проблема возникает как итог. Это и есть история разума, потерпевшего поражение, и именно ей посвящено настоящее исследование. То есть мы говорим о ситуациях, когда отсутствуют врожденные патологии, но человек, к примеру, выбирает неверный путь, или утрачивает ориентиры, или же плывет по течению. События могли бы развиваться совершенно иначе, так что именно неиспользованная возможность иного развития придает трагический оттенок описываемому феномену.
Каждому любителю психологии известно, что американский психолог Роберт Дж. Стернберг является создателем весьма уважаемой в академических кругах теории разума. Кроме того, он очень проницательный человек, обладающий талантом видеть то, что сокрыто от большинства. Не так давно он опубликовал книгу под названием „Почему умным людям часто не везет“, которая предупреждает о некоем парадоксе человеческой натуры. Достаточно легко проиллюстрировать примерами верность его утверждений. Начну с самого себя. Мои результаты тестирования уровня интеллектуального коэффициента всегда были высоки, и тем не менее на протяжении последних пяти лет у меня негодно работает пульт управления телевизором, что превращает любую попытку просмотра передач в трудновыполнимую задачу, это меня злит и приводит к потере времени. Что бы ни показывало тестирование, мое поведение в данном случае абсолютно глупо.
Дайана Ф. Халперн, одна из соавторов книги Стернберга, приводит в качестве примера глупости связь Клинтона с практиканткой. Бывший президент Соединенных Штатов представляется мне чрезвычайно умным человеком. Зачем же, почему он совершил столь глупый поступок? Ответ „в порыве страсти“ представляется малоинтересным объяснением. Сам Клинтон — уже много позже — дал лучшее толкование. „Я сделал это потому, что мог это сделать“, — сказал он, скорее удивляясь, чем упиваясь своим былым могуществом. В том-то и дело — ему было легко, ничего не стоило просто плыть по течению, наслаждаясь стремительным скольжением вниз по крутой ледяной горке, когда уже ничто, кроме этого упоительного скольжения и скорости, не имеет значения. Весьма часто властитель не осознает в достаточной мере цену и значение своих поступков, потому что обстоятельства или люди не противятся ему. Дать человеку погрузиться в такую злокозненную бессознательность — жестокая ошибка разума, и, несомненно, это крайне опасная штука. „Чудесно обладать силой гиганта, — писал Шекспир, — но ужасно пользоваться ею как гигант“.
Если мы хотим трезво смотреть на вещи, то должны признать, что у нашего разума есть как будто бы два слоя — можно назвать его „разум-дуплекс“. Нижний слой — наши интеллектуальные способности, верхний слой — то, как мы используем эти способности.
Альваро Помбо[3] в своем замечательном рассказе под названием „Длинная ложь“ повествует о ярком случае ошибки разума. Молодой человек лжет своей невесте и ее родителям, говоря им о том, что уже стал дипломированным архитектором, в то время как на самом деле он еще должен пройти пару курсов. Это банальная, ненужная ложь, которая используется только для того, чтобы произвести хорошее впечатление; своего рода светская любезность, позволяющая избежать огорчительных разговоров в добром семейном кругу. Будущий тесть, архитектор, предлагает юноше работу. И с этой минуты вся жизнь главного героя будет отравлена ложью, в которой он не осмеливается признаться. Обман как будто овладевает всей его жизнью. Не лгать трудно, но жить, запутавшись в постоянной лжи, просто невыносимо. Кьеркегор был прав, когда написал: „Тому, у кого есть тайна, лучше не жениться“. Тайна, как, впрочем, и любая ложь, разрастается сама по себе и душит своего создателя. Необходимость постоянно изобретать несуществующую действительность давит на плечи тяжелым грузом. Невозможность сказать простую правду, всего лишь признаться, что осталось проучиться еще два курса, приводит к драматическим последствиям. Как герой рассказа мог не отдавать себе отчета в своих действиях и их последствиях? Сартр вспоминает в „Дневниках странной войны“ случай императора Вильгельма II: после атрофии мышц руки он в течение всей жизни мучил себя бесполезными упражнениями, стремясь вернуть руке подвижность только потому, что император-воитель не может признаться в физическом несовершенстве. Этот и подобные ему случаи я имею в виду, когда говорю об ошибках разума.
Попытаемся составить первую картограмму разума. Мы должны выделить в ней два уровня:
1)
2)
И между этими двумя уровнями мы должны поместить некий
Я не знаю, откуда берутся эти строки. Я сел перед компьютером, послал некий смутный сигнал моему вычислительному разуму — „я должен писать книгу“ — и ждал. Самое большее, что мне пришлось сделать, — отобрать нужные из внезапно посетивших меня мыслей или использовать некоторые из них для разъяснений или внесения изменений в содержание. Анри Пуанкаре, великий математик, пришел к выводу о том, что все математические доказательства были выработаны неким чрезвычайно способным „подсознательным математиком“. Прав был Э.М. Форстер[4], говоря: „Как я могу знать, что я думаю, если я этого еще не сказал?“ То есть мой вычислительный разум уже знает содержание этой книги, то содержание, с которым я знакомлюсь лишь по мере того, как пишу. И поэтому я иду от открытия к открытию.
Представляется, что механизмы разума формировались в процессе длительной биологической эволюции, причем часто случайным образом. Они работают как некие модули с определенной степенью взаимной независимости. Механизмы зрения не зависят от механизмов волевого контроля, ибо в противном случае мы видели бы то, что нам хотелось бы видеть, например — море вместо кастильских суходолов, и это было бы крайне непрактично, так как мы бы занялись рыбной ловлей, вместо того чтобы выращивать томаты. Мы не можем полностью избежать иллюзий восприятия, хотя осознаем, что это именно иллюзии. Также нам довольно трудно избежать заблуждений в оценках. Тот, кто однажды пожертвовал чем-либо (деньгами, временем, усилиями) ради того, чтобы чего-то добиться, продолжает приносить жертвы и в дальнейшем, несмотря на то что это сулит больше потерь, чем приобретений. Почти все мы хотя бы раз в жизни платили деньги за то, чтобы посмотреть фильм, оказавшийся в итоге плохим. Любопытно, как часто мы отказываемся встать и уйти. Нам кажется, что, оставшись, мы сможем как-то оправдать трату наших денег, хотя нам до тошноты скучно. Эта ошибка, называемая „упрямство инвестора“, — к ней я обращусь чуть позже, — объясняет, в частности, сохранение многих браков. „Я столько вложила в него, что должна и дальше нести это бремя только ради того, чтобы оправдать прежние вложения“. Подобная модель поведения приводит к краху многих биржевых игроков.
Автономные модули предлагают очень конкретные решения очень конкретных задач. Страх — прекрасный тому пример. В животном мире опасность в зависимости от своей природы влечет за собой одну из трех возможных реакций: бегство, оцепенение и атаку. Это модель взведенного курка, когда выстрел производится, едва лишь появляется повод. Но человеческий разум упорно стремится соединить этот набор запрограммированных с доисторических времен модулей для того, чтобы приспособить их к более сложным задачам. В случае страха мы создали новый сценарий: не дать страху включить программу автоматической реакции. Теперь нам нужно не бегство, оцепенение или нападение, а анализ того, реальна ли опасность, стоит ли встретить ее лицом к лицу или надо постараться избежать столкновения. У этого сценария есть свои достоинства и свои недостатки.
Можно легко доказать, что существуют убеждения, обычаи, поступки, которые представляются упрятанными в броню и находятся вне сферы нашего контроля. Простой пример: страх полета. Тот, кто испытывает его, знает, что доводы разума в данном случае бесполезны. Ознакомление с убедительными доводами статистики в пользу безопасности полетов не сделает путешествие более спокойным. Приведу другой набивший оскомину пример. Отношения между полами управляются древней системой эмоциональных проявлений, которая плохо сочетается с современными обстоятельствами. Изначальная ситуация состояла в том, что женщина, будучи физически более слабой и чрезвычайно уязвимой (частые беременности, выкармливание младенцев и так далее), нуждалась в защите со стороны мужчины. Мужчина, таким образом, играл роль отца, защитника и судьи. Женщина искала гарантий на будущее для себя и своих детей и поэтому так старалась установить с ним эмоциональную связь. Сейчас же, когда женщина стремится к независимости и утверждению своей самодостаточности, этот тип эмоционального поведения, созданный для иного образа жизни, может превратиться в огромное препятствие — прежде всего потому, что архаичные эволюционные механизмы очень трудно изжить.
Эмоциональные модули могут вступать в противоречия друг с другом. Человек одновременно является эгоистом и альтруистом, независимым и социальным, пылким и рациональным. Для того чтобы облегчить нам задачу выживания, эволюция произвела некое организующее воздействие на этот хаос разрозненных механизмов. Появляются большие объединяющие системы: речь, рассудок, способность планировать и принимать решения. Но эти надстроечные структуры чрезвычайно молоды и должны взаимодействовать с древними модулями, которые остаются в неизменном состоянии. Так зарождается процесс согласования, перекомпоновки, который и определяет в конечном счете разумное поведение. Он может достигать своих целей — и тогда побеждает, или не достигать их — и тогда терпит поражение. Из всего этого рождается то, что я называю исполнительным разумом, задача которого — осуществлять запуск, управление и контроль в том, что касается действий вычислительного разума. Приведу пример: я уже говорил, что механизмы зрения являются автоматическими. Я стою лицом к своему огороду и вижу то, что вижу. Но, не меняя фокуса зрения, я могу поставить перед собой поэтические цели, которые позволяют мне увидеть все это иначе. Я ищу и нахожу сходства. Артишок превращается в воина в доспехах, а кочаны капусты начинают примерять юбки. Исполнительный разум управляет выдумками вычислительного разума, задав ему цель. Сказанное позволяет сделать промежуточный вывод:
Вот очень простой случай. Ярость — эмоциональный модуль, который приводит к агрессии. Я только что прочел в газете, что в приступе гнева мужчина плеснул в свою жену кипящим маслом из сковороды, а затем, испугавшись, бросился вниз с балкона. Во всех случаях ошибок разума, которые я намерен проанализировать и которые отличаются большим или меньшим драматизмом, присутствует один из следующих элементов. Речь может идти либо о неадекватности модуля, возникающей по причине упрямства, устаревших привычек, отрицания опыта, нежелания продолжать жить, либо о недостаточной эффективности исполнительного „я“, связанной с излишним автоматизмом его работы или чрезмерным эмоциональным возбуждением. Мы никуда не денемся от Сартра, который в своей крайне сложной, но и обязательной для чтения книге „Идиот в семье“ утверждает, что глупость — это мысль, превращенная в безжизненную материю, мышление, превращенное в механизм. Его соотечественник Пьер Жане, великий психиатр, который, к сожалению, оказался в тени своего слишком знаменитого современника Фрейда, говорил, что причина всех аномальных видов поведения кроется в разрыве связей, обеспечивающих гармоничное взаимодействие различных ментальных модулей. Он назвал это
Существуют, таким образом, разум торжествующий и разум поверженный. Достаточно ли разуму достичь своих целей, чтобы мы сказали, что он преуспел? В теории так оно и есть. Много лет тому назад меня удивило утверждение американца Герберта Саймона, лауреата Нобелевской премии в области экономики и отца искусственного разума, человека, которым я искренне восхищаюсь. Он говорил в своей книге „Природа и предел человеческого разума“, что „человеческий разум не только инструмент для моделирования мироустройства в его целостном единстве, для создания всеобщей модели, принимающей во внимание все варианты, но прежде всего инструмент разрешения проблем и удовлетворения нужд, частичных и специфических“. Достаточно скромная функция. Он добавлял: „Разум исключительно инструментален. Он не может выбрать наши конечные цели. Он не может указать нам, куда идти, в лучшем случае он может показать нам, как туда добраться“. Это здравое утверждение — минное поле. Мы можем взлететь на воздух, если вторгнемся в данную область. Эффективность превращается в основной критерий. Верно использовать разум означало бы использовать его эффективно. Этот критерий правилен, но недостаточен. При германских княжеских дворах в XVII веке использовался педагогический прием, неэффективность которого не нуждается в доказательствах. Наказания, заслуженные монаршими детьми, несли вместо последних дворянские дети из их свиты, называвшиеся мальчиками для битья. Разумеется, наказания „за того парня“ не могли привести ни к чему хорошему. Когда этот метод попытались применить во Франции, Генрих IV отказался утвердить его. В письме, датированном 14 ноября 1607 года, он пишет: „Повелеваю, чтобы дофин всегда наказывался за совершение дурных поступков или плохое поведение; я на собственном опыте знаю, что ничто так не идет на пользу ребенку, как хорошая взбучка“. Нельзя отрицать: совершать очевидно бесполезные поступки глупо, но и высокая эффективность каких-либо действий не является критерием их разумности. В своей книге „Теория созидательного разума“ я уже критиковал то определение разума, которое используют информатики, возглавляемые Алленом Ньюэллом, коллегой Саймона; для них разум — это информационное приложение к достижению целей. Мне представлялось ошибочным исключение выбора целей из сферы разума. Изобретать цель — одно из главных свойств человеческого разума. И если он путается в целях, то он путается во всем остальном. Разум служит не столько для разрешения проблем, сколько для их постановки. Дискуссия о том, какого пола ангелы, не позволяет в полной мере проявить блестящие интеллектуальные способности, она скорее является образцом риторического искусства или силлогистического фехтования. Смутная или ошибочная цель сама искажает и разрушает все построения, ведущие к ней. Здесь мы сталкиваемся с принципом, речь о котором пойдет в этой книге далее. Провозглашать принципы — великое искушение для каждого философа, это известный факт. С большим удовольствием я предлагаю вашему вниманию звучный „принцип иерархии уровней (или рамок)“:
Некоторое время назад в одной немецкой газете было напечатано жалобное письмо некоего инженера, который разрабатывал печи крематориев для нацистских лагерей смерти. Он жаловался на то, что никто так и не оценил техническое качество его разработок. Ведь уничтожить быстро и эффективно миллион или несколько миллионов человеческих тел не так уж легко. Процесс уничтожения человеческих останков должен был быть непрерывным, быстрым и дешевым. Как вам нравятся претензии немецкого инженера? Не стоит преждевременно негодовать, потому что мы все часто используем сходный критерий. Военные технологии, например, прекрасны. Я как страстный поклонник авиации не могу удержаться от восхищения, глядя на то, как истребитель — само совершенство, — словно металлический дельфин, стремительно пронзает бесконечную синь небес. Но гонка вооружений находится в области иррационального. Эта красота предназначена только для того, чтобы убивать. Во время холодной войны в ядерных арсеналах сторон имелись бомбы, способные уничтожить планету сотни раз. То есть девяносто девять процентов бомб были не нужны. Несомненно, такое наращивание арсеналов было результатом рациональных решений, но сами эти решения принимались в рамках абсурда. Развитые страны должны сократить производство продовольствия или уничтожить часть урожая для того, чтобы не обрушить рынок. Деньги платятся фермерам за то, чтобы у них не было урожая. Это верное решение с точки зрения экономики. Но ведь миллионы людей умирают от голода, стало быть, такое решение, адекватное в рамках одной сферы, становится преступным в более широком смысле. Согласно данным ООН, в мире насчитывается более 1 миллиона 200 тысяч человек, живущих на один доллар в день и менее, однако мы в Европейском союзе платим каждой корове субсидию в размере двух долларов ежедневно. Я понимаю, эта помощь направлена на развитие скотоводства в наших странах, но простое сравнение цифр по меньшей мере внушает тревогу.
Второй пример связан с терроризмом. Передо мной фотографии молодых студенток-мусульманок с горящими как уголья глазами, они красивы, в их лицах сквозит серьезность детей, которым пришлось преждевременно погрузиться во взрослые заботы. Они должны были стать ходячими бомбами и умереть, нанеся урон врагу. Их самопожертвование — образец храбрости, но сам террор, в рамках которого нужна такая храбрость, является аморальным и бессовестно использует этих девушек. Ребенок, идущий в школу, женщина, думающая о том, как свести концы с концами, мужчина, радующийся тому, что внес последний платеж по ипотечному кредиту, — все они погибают из-за чего-то, о чем порой даже не имеют представления. Что общего было у жертв взрыва на вокзале Аточа с войной в Ираке? Для терроризма человеческая жизнь — средство добиться выполнения неких политических требований. Двойственность уровней становится очевидной. Можно воздать должное патриотизму террориста и в следующий же миг бросить его в тюрьму за убийство.
Интеллектуальная оценка нашего поведения напоминает матрешку. Матрешки, находящиеся внутри, сами по себе могут быть разумнейшими, но это ничего не стоит, если матрешка-мать глупа. Из всего сказанного выше я вывожу другой принцип:
Человеку, не способному справляться с проблемами, избавляться от тоски, переносить скуку, может представляться разумным употребление наркотиков. В этом случае цель ясна: ему нужно выйти из затруднительного положения, для чего существует эффективный способ — доза героина. Есть, однако, одно „но“. Для того чтобы подобное решение было по-настоящему эффективным, оно должно в ту же секунду привести человека к смерти, то есть преодоление трудностей должно стать наивысшим из всех уровней. В противном случае продолжение жизни с усугубившимися проблемами превращает прием дозы героина в неразумный шаг. Продление времени — уровень намного более высокий, чем преодоление мгновения (это, конечно, верно лишь для того, кто хочет жить дальше).
Выводя принцип за принципом, я осмеливаюсь провозгласить еще один, третий. Прозорливый Пирс, американский философ и психолог, уже отмечал любопытную склонность философов группировать свои мысли в триады.
Я прекрасно понимаю, что это крайне расплывчатая формулировка. И обещаю разъяснить ее. Обратимся к Кафке. В его „Письмах к Фелице“ описана идеальная, с его точки зрения, модель жизни. „Оказаться вместе с моими письменными принадлежностями и лампой в самом потайном углу глухого, герметично запертого подземелья. Мне приносили бы еду, оставляя ее при этом всегда как можно дальше от моего убежища, у внешней двери в подземелье. Единственным предназначением моей прогулки — всегда в плаще с капюшоном, скрывающим лицо, — по всем подземным галереям был бы путь за едой“. Мне подобный образ жизни не представляется разумным, но, несомненно, случай Кафки отличается от моего. 22 января 1922 года он отмечает в своем дневнике: „С тем, чтобы спасти себя от того, что называют нервами, я начал понемногу писать“. Так как он испытывал потребность жить в укрытии, литература была, несомненно, его наиболее надежным убежищем. Но посмотрим шире. Откуда взялась эта непреходящая потребность скрываться? Об этом рассказывается Милене в потрясающей притче о лесном звере:
Отвечу примерно так: я, зверь лесной, был тогда едва ли даже и в лесу, лежал где-то в грязной берлоге (грязной только из-за моего присутствия, разумеется) — и вдруг увидел тебя там, на просторе, чудо из всех чудес, виданных мною, и все забыл, себя самого забыл, поднялся, подошел ближе, — еще робея этой новой, но и такой родной свободы, я все же подошел, приблизился вплотную к тебе, а ты была так добра, и я съежился перед тобой в комочек, будто мне это дозволено, уткнулся лицом в твои ладони и был так счастлив, так горд, так свободен, так могуч, будто обрел наконец дом — неотступна эта мысль: обрел дом, — но по сути я оставался зверем, чей дом — лес, и только лес, а на этом просторе я жил одной лишь милостью твоей, читал, сам того не осознавая (ведь я все забыл), свою судьбу в твоих глазах. Долго продолжаться это не могло. Даже если ты и гладила меня нежнейшей из нежнейших рукой, ты не могла не углядеть странностей, указывавших на лес, на эту мою колыбель, мою истинную родину, и начались неизбежные, неизбежно повторявшиеся разговоры о „страхе“, они терзали мне (и тебе, но тебе незаслуженно) душу, каждый мой обнаженный нерв, и мне становилось все ясней, какой нечистой мукой, какой вездесущей помехой я был для тебя, — отсюда пошло недоразумение с Максом, а в Гмюнде все стало уже совершенно ясно, потом явились Ярмилино сочувствие и недопонимание и, наконец, эта смесь глупости, грубости и равнодушия у В., а вперемежку еще множество мелочей. И я вспомнил о том, кто я есть, я читал в твоих глазах, что ты во мне уже не обманываешься, и свой кошмарный сон (о человеке, оказавшемся не на месте, но распоясавшемся так, будто он у себя дома), этот кошмар я переживал в реальности, я чувствовал, что надо мне уползти назад, в мою тьму, я не выносил света солнца, я был в отчаянии, как заблудившийся зверь, и я помчался что было сил, и эта неотступная мысль: „Взять бы ее с собой!“ — и мысль прямо противоположная: „Да разве будет тьма там, где она?“
Ты спрашиваешь, как я живу; вот так и живу[7].
В страшном „Письме к отцу“ Кафка отчасти разъясняет свое положение:
Я все время испытывал стыд: мне было стыдно и тогда, когда я выполнял Твои приказы, ибо они касались только меня; мне было стыдно и тогда, когда я упрямился — ибо как смел я упрямиться по отношению к Тебе! — или был не в состоянии выполнить их, потому что не обладал, например, ни Твоей силой, ни Твоим аппетитом, ни Твоей ловкостью, а Ты требовал всего этого от меня как чего-то само собой разумеющегося. Это, конечно, вызывало у меня наибольший стыд. Так складывались не мысли, но чувства ребенка[8].
В конце письма Кафка предоставляет слово своему отцу, который ставит своему сыну жестокий диагноз: „Ты не жизнеспособен“. Вероятно, разум Кафки был поврежден.
Вскоре после публикации „Лабиринта чувств“, в котором я не раз цитировал этот фрагмент из писем к Милене, я получил патетическое письмо, где объяснялось, до какой степени талант Кафки универсален, ибо Кафка описывает не столько свой собственный случай, сколько выражает некие общие чувства. Автор письма рассказывал мне в драматическом, возвышенном стиле, что он воспринимает себя так же, как кафкианский лесной зверь, и это не позволило ему стать счастливым. Он любил женщину, которая отвечала ему взаимностью. Но, по его признанию, раздеться перед ней ему было невыносимо стыдно, и он сбежал. Не знаю, в чем была его проблема, предполагаю, что она была связана с пенисом, но меня удручила эта история не меньше, чем история Кафки. Прав Стюарт Сазерленд, когда в книге „Иррациональность. Внутренний враг“ утверждает: „Стыд лежит в основе значительной части человеческой иррациональности“. Он действует как могущественный и неуязвимый модуль, становясь непреодолимым препятствием на пути к счастью. Поэтому, когда стыд преодолевает отведенные ему границы и начинает управлять внутренним миром человека, это можно определить как ошибку разума.
Я уже раскрыл три возможные причины глупости. Это вмешательство неадекватных ментальных модулей, неэффективность исполнительного разума и неверная иерархия уровней.
Есть множество способов потерпеть поражение, так же как и множество способов одержать победу. В „Теории созидательного разума“ я показываю их, изучая созидательное преобразование каждой из базовых функций. Воспользуюсь этим же опытом, составляя перечень разрушений. Испанское слово
Исследование будет состоять из четырех больших разделов:
1) когнитивные ошибки;
2) аффективные ошибки;
3) ошибки коммуникации;
4) поверженная воля.
Когда мы дойдем до последнего пункта, будет ясно, нужно ли добавлять еще одну главу.
Совершая ошибку, разум терпит поражение. Но трудности даются нам для того, чтобы, преодолев их, открыть истину, и поэтому я предположу, что опыт ошибки — это часть естественного хода событий. Все мы переживали подобный опыт, когда то, что нам казалось очевидным, внезапно опровергается иной, куда более яркой очевидностью. Я полагал, что выключил свет в помещении, но выясняется, что это не так. Я доверял одному человеку, но его поступки показывают мне, что я заблуждался. Я был уверен в том, что Солнце движется вокруг Земли, но астрономия учит, что, напротив, Земля движется вокруг Солнца. В опыте ошибки всегда присутствует прогресс знания. Признать ошибку и суметь воспользоваться осознанием этой ошибки — признак гениальности. Великий французский математик Жак Адамар остроумно говорил: „В доказательствах я совершаю приблизительно те же ошибки, что и мои ученики. Единственное мое преимущество перед ними состоит в том, что я отдаю себе в этом отчет немного раньше, чем они“. В книгах, посвященных технологическим изобретениям, упоминается случай внедрения клейких листков для заметок
В состоянии нормальности наблюдается похожий тип поведения, и это явные просчеты разума. Я займусь исследованием трех подтипов: предубеждений, суеверий, догматизма, а также опасной смеси всех трех — фанатизма.
Подчас предубеждения опасны. Достаточно много говорилось уже о побоищах, спровоцированных расистскими предубеждениями. Как и все ошибки разума, предубеждения неизбежно приносят вред. Тимоти Бенеке в своей книге „Мужчины об изнасиловании“ перечисляет некоторые из высказанных насильниками мыслей о своих жертвах.
Всем женщинам нравится быть изнасилованными.
Невозможно изнасиловать женщину против ее желания.
Женщинам нельзя верить.
Когда женщина говорит „нет“, на самом деле это означает „да“.
Женщины плачут крокодиловыми слезами.
Они напрашиваются на насилие.
У женщин семь пятниц на неделе, этим они разрушают надежды и разбивают сердца.
Женщины постоянно рисуются и этим обретают власть над мужчинами.
Они провоцируют и напрашиваются.
Они смеются над мужчинами, чтобы их унизить.
Такие взгляды на женщин обычно тесно связаны со следующими взглядами на мужчин:
Общественное мнение видит настоящего мужчину самцом, который постоянно хочет секса, при этом он должен быть агрессивен и груб с женщинами.
Никто не станет насиловать женщину, если его не спровоцировали.
Насилие — это месть женщинам, которые ведут себя двусмысленно и противоречиво.
Мужчина испытывает сильный сексуальный импульс и готов насиловать.
Фантастическая приспосабливаемость и гибкость предубеждений, догматизма и суеверий даруют им, словно кошкам, семь жизней. Приведу здесь разговор двух людей, назовем их Икс и Игрек, в качестве примера одного из механизмов адаптации указанных явлений.
Икс. Один из главных пороков евреев состоит в том, что они озабочены судьбами только своих соплеменников.
Игрек. Но итоги кампании, проведенной Фондом помощи городу, показывают, что евреи гораздо щедрее, чем неевреи.
Икс. Это лишь демонстрирует, что они всегда покупают признательность людей и постоянно вмешиваются в дела христиан. Они не думают ни о чем, кроме как о деньгах, поэтому среди банкиров так много евреев.
Игрек. Но последнее исследование показывает, что процентная доля евреев, занятых в банковском бизнесе, крайне невелика и во много раз меньше доли неевреев.
Икс. Ну конечно! Ведь они конспирируются. Они всегда действуют в тени, под прикрытием подставных лиц.
И так далее, и так далее… Этот процесс рационализации — стремление во что бы то ни стало обосновать свои позиции — чрезвычайно близок к патологическому типу поведения. Предубеждение запускает механизм обоснований, который на самом деле лишь укрепляет человека в его изначальном убеждении и не допускает возникновения диссонанса между ним и новой информацией. Все это движется по замкнутому кругу, и такое движение самодостаточно. Никто и ничто не может поколебать подобные заблуждения. Все происходит как в анекдоте: человек рассказывает своим приятелям о том, что его приходский священник — святой, потому что ежедневно и ежечасно разговаривает с Богом. Приятели-скептики спрашивают: „А ты-то откуда знаешь?“ — „Он сам мне это сказал“. — „А с чего ты взял, что он тебе не врет?“ — „Да разве станет врать человек, который все время разговаривает с Богом!“
А теперь о второй опасной стороне фанатизма: готовности и стремлении к действию. Вольтер однажды дал фанатизму такое определение: „Это слепое и страстное рвение, возникающее из суеверий и порождающее нелепые, жестокие и несправедливые деяния, совершающиеся не только безо всякого стыда и угрызений совести, но, напротив, с радостью и утешением. Фанатизм есть не что иное, как суеверие, введенное в повседневную практику“. Кальвин — яркий тому пример, когда в „Защите истинной веры“ он пишет: „Каждый, кто станет защищать мнение, что наказания еретиков и богохульников могут быть несправедливыми, точно так же виновен в ереси и богохульстве. Земные власти не смеют возразить — властью Бога утверждаю это, и пусть будет всем совершенно ясно, что так Господь спасает Человека в теле своей Церкви для Страшного суда“.
Во всех этих случаях появляется тот же самый
Эта неспособность учиться на опыте, конечно же, весьма распространенное зло. Согласно Генри Киссинджеру[9], который, несомненно, говорил об этом со знанием дела, политики, приходя к власти, не способны усвоить ничего из того, что противоречит их убеждениям. „Их убеждения — тот интеллектуальный капитал, который они потратят в течение своего срока пребывания у власти“ (
Замкнутый на себя самого модуль приобретает значимость, которой он не заслуживает. Предпосылки для такого хода вещей могут быть различными. Иногда это просто привычка, воспитанная средой, иногда — рефлексивная защита от чего-либо непонятного, странного, а очень часто — неспособность переживать сложные или неясные ситуации. В 1944 году Американский еврейский комитет спонсировал широкомасштабное исследование, целью которого было понять, что же произошло в нацистской Германии, и вскрыть механизмы предубеждений. В исследовании приняли участие Адор-о, Хоркхаймер, Аккерман, Ягода и другие известные ученые. Они пришли к такому выводу: предубеждения — феномен, в котором задействована вся личность целиком. Они внедрили новый термин, чересчур категоричный, на мой взгляд, для того чтобы описать личность, склонную к предубеждениям: „личность, нуждающаяся в авторитарном управлении“, личность, которой необходимо чувствовать себя в подчинении строгой и непререкаемой власти. Я упоминаю об этом эпизоде потому, что он лишь подкрепляет убеждение, которое я с некоторых пор разделяю: более, чем о разуме, мы должны говорить о разумных личностях. И о неразумных, конечно, тоже. У каждого из нас могут быть различные ментальные „новообразования“, например мании, и важно не дать этим „новообразованиям“ проникнуть в жизненно важные центры, не позволить распространять ментальные „метастазы“, нужно изолировать их. Важно не дать им обрести власть над человеком.
Почему эти феномены являются ошибками разума? Потому что блокируют одну из важнейших функций разума — познание действительности. Познание — не привилегия, а жизненно необходимая функция. Мне необходимо знать, ядовит этот гриб или нет. Если бы мы могли жить в мире фантазий, все было бы прекрасно, но это невозможно. Я могу вообразить, что я Супермен, но иллюзия просуществует ровно до тех пор, пока я не брошусь с крыши с намерением полететь. Стоит только это сделать, и реальность вернется в то же мгновение, когда я разобью себе голову об асфальт.
Для того чтобы проиллюстрировать опасные последствия тех ошибок разума, которые привели к Инквизиции, Крестовым походам, религиозным войнам, газовым камерам, исламскому джихаду, приведу совсем недавний пример: светская идеология против женщины. Святой Фома Аквинский изрек: „Женщине нужен мужчина не только для того, чтобы она могла зачать, но и для того, чтобы ею можно было управлять: ведь разум мужчины куда более совершенен и потому он гораздо более добродетелен“ („
Упорство в дискриминации вело к сохранению определенных взглядов на роль и место женщины — взглядов, которые легко было бы развенчать одним лишь обращением к фактам. Это типично для догматизма, суеверий и предубеждений. История взглядов на менструацию, например, похожа на хронику коллективного психоза. В Библии, или в индийских трактатах, или в христианских ептимиях менструация рассматривалась в категориях чистого и нечистого. Она была естественным явлением, но нечистым. Имеются в виду отчасти религиозные суеверия, отчасти гигиенические. Но меня сильнее всего шокируют предрассудки, которые ссылаются на реальные факты и вместе с тем не имеют никакой связи с действительностью. Плиний Старший говорит в своей „Естественной истории“: „Менструирующая женщина губит урожай, разоряет сады, уничтожает семена; из-за нее опадают плоды, она убивает пчел, и если прикасается к вину, то вино превращается в уксус; молоко скисает“. Еще в 1878 году член Британской медицинской ассоциации направил сообщение в „Британский медицинский журнал“, в котором провозглашал: „Несомненно, что мясо гниет, когда к нему прикасаются женщины во время месячных“. Симона де Бовуар очень остроумно рассказывает в своей книге „Второй пол“, до какой степени эти убеждения доходили во французской деревне:
Любая хозяйка знает, что у нее ни за что не получится майонез во время женского недомогания или в присутствии женщины, у которой в этот момент месячные. В Анжу недавно один старый садовник, поставив в погребе сок из годового урожая яблок, писал хозяину дома: „Надо попросить живущих в доме и приглашенных молодых дам не заходить в погреб в определенные дни месяца, а то сидр не будет бродить“. Кухарка, узнав об этом письме, пожала плечами. „Это никогда не мешало сидру бродить, — сказала она, — это только для сала плохо: нельзя солить сало перед женщиной, у которой эти дела, а то оно стухнет“[10].
Предрассудки, догматизм и суеверия являются ложными, но, по крайней мере, сознательными убеждениями. Есть, однако, и другие убеждения, неявные, не сформулированные, которые представляются опасными прежде всего из-за их бессознательности. Мы могли бы сказать, что они бессознательны, хотя это выражение не совсем точно. Эти убеждения воздействуют на наши отношения, чувства, решения, но воздействуют скрытно. Ортега[11] с великой прозорливостью провел грань между мыслями и верованиями. Идеи человек обретает, верования и убеждения ему присущи.
Рассмотрим чувство стыда. Суть этого понятия отточена обычаями и временем. Не удержусь от цитирования определения, данного Домингесом[12] в его „Словаре“ (1848): „Стыд. Вид целомудренной сдержанности, робкого и скромного смущения, как бы потревоженной невинности. Чистая, застенчивая и непритворная скромность, осторожность, порядочность, особенно у женщины; держащийся, однако, на очень тонкой нити, с высокой степенью угрозы разрыва ее и наступления непоправимых последствий“. Разумеется, Домингес не прав. Физический стыд бывает мужским и женским, детским и взрослым. Он основан, вероятнее всего, на неких анатомических представлениях, происхождение которых нам неизвестно и которые меняются по мере развития человека от эпохи к эпохе, от одной формы общества к другой; поэтому я и завел о нем разговор. Стыд связан с понятием
Некоторые верования оказывают мощное воздействие на формирование личности. В особенности те, что относятся к нам самим. Ребенок создает собственный образ, утверждая свое „я“. В пятнадцать месяцев он узнает себя в зеркале. Вероятно, что его собственная деятельность, чувство, что его собственные поступки оказывают влияние на действительность, служат основанием для его субъективного самоосознания. В два с половиной года дети — уже разумные существа, и, возможно, к четырем годам у них складывается представление о том, как функционирует разум. Ребенок начинает осознавать свое „я“, вырабатывать серию представлений о себе самом, которые со временем подвергаются пересмотру. Эти представления о себе включают оценку, положительную или отрицательную, уважение или неуважение к себе самому, которое вкупе с представлением о своей способности справляться с проблемами будет определять в значительной степени эмоциональную сторону его жизни.
Среди этих могущественных убеждений мы находим также социальные роли, то есть модели поведения, которые соответствуют, например, женщинам или мужчинам; своего рода сценарии, которым мы следуем в жизни. Мы держим в голове модель мира, и она нужна нам для того, чтобы переосмысливать информацию и оценивать то, что с нами происходит. На этом основываются наши чувства и наши ожидания. Американский антрополог Маргарет Мид описала две разные мыслительные модели. Одна относится к племени арапеш, вторая — к племени мунгудумор. Великая цель арапешей состояла в том, чтобы ямс и дети росли хорошо. Вся их социальная организация была подчинена достижению этих целей. Они считали, что мир должен быть радушным. Мунгудумор думали иначе. Мир — это опасное место, в котором можно выжить, только находясь в состоянии постоянной тревоги, будучи готовым отразить нападение. В детях воспитывалась агрессивность, которая считалась спасительной. Социальная организация племени целиком и полностью основывалась на подозрительности, силе и постоянной враждебности.
Таким образом, движение от желания к действию, проходящее через этап чувственной оценки, попадает под воздействие систем убеждений и верований, определенных моделей. Некоторые из них благоприятствуют дисфункциональному или деструктивному поведению. Я ненадолго задержусь на той системе убеждений, которая ведет к употреблению наркотиков. Безусловно, можно говорить о влиянии темперамента, например о потребности в новых эмоциях, импульсивности, неспособности переносить скуку. Другие склонности являются приобретенными — например чувство бессилия или беспомощности. Некоторые убеждения, похоже, присутствуют постоянно: „Я должен был быть совершенным. Я должен был быть сильным. Я всегда должен был добиваться того, чего хочу. В жизни не должно быть места боли, жизнь не должна требовать от меня никаких усилий. Я не в состоянии влиять на то, что меня окружает. Наркотик может дать мне силы, которых мне не хватает. Мир — дерьмо, и я тоже дерьмо“.
Американский психиатр Аарон Бек пытался обнаружить убеждения, называемые им патологическими; я, в свою очередь, предпочитаю именовать их токсичными. Он полагает, что у всех них есть следующие общие черты:
1)
2)
3)
4)
5)
Эти убеждения являются на самом деле приобретенными привычками, действующими скрытно на уровне памяти; они вызывают серьезные искажения в области чувственной оценки. Выявить и изменить эти привычки — вот правильное решение.
Меня живо интересует, почему так мало внимания уделяется исследованию „доверчивости“, чрезмерной склонности верить во что бы то ни было. Полагаю, что человек по природе своей доверчив, то есть располагает эффективными и подсознательными механизмами формирования верований и убеждений. Верования и убеждения — это умственный навык, то, что усваивается в процессе неоднократного повторения, механизм усвоения унаследован нами от наших братьев — животных. Вспомните собаку Павлова. Павлов включал звонок незадолго до того, как собаке давали пищу, и слюноотделение у нее начиналось уже в момент звонка. В человеческом измерении собака твердо верила в то, что еда последует за звонком, и соответственно себя вела.
Верования и убеждения появляются автоматически. Я не могу поверить во что-либо по собственной воле. Многие хотели бы исповедовать или, напротив, перестать исповедовать какую-либо религию. Но ведь вера — совсем не то, что можно обрести произвольно, на самом деле обретение веры происходит в рамках совершенно определенных моделей, которые стоит знать для того, чтобы либо использовать их, либо, напротив, избегать. Человек склонен верить той информации, которая постоянно повторяется и приходит к нему из самых разных, но подтверждающих друг друга источников. Такой механизм становится спасительным в сфере опыта. Я вижу тень и не знаю, медведь это, скала или оптический обман. Я двигаюсь для того, чтобы понять, исчезнет ли она. Я приближаюсь. Спрашиваю своего спутника, видит ли он тень. Впечатление подтверждается, если я слышу рычание медведя, чую его запах или чувствую прикосновение его лапы на своей спине, — тут уже не приходится сомневаться в том, что медведь и на самом деле рядом. Устойчивость восприятия и взаимное подтверждение сигналов, получаемых по различным чувственным каналам, достойны доверия. Они являются эффективным механизмом для нашего приспосабливания к действительности.
Но с появлением языка многое меняется. Люди начинают верить не только тому, что они видят, но и тому, что им говорят. И это уже куда более опасно, потому что язык служит своего рода заменой опыта, но без всяких гарантий. Слово породило коммуникацию, а вместе с ней и ложь, и наши механизмы формирования убеждений могут быть легко обмануты. Средства массовой информации часто прибегают ко лжи, потому что могут таким образом создавать симулякры действительности.
Власть всегда использовала эту анахроническую слабость. Механизмы реализации власти постоянны и сводятся к трем основным. Способность причинять зло. Способность поощрять. Способность влиять на убеждения. Последнее сумел понять Наполеон — это было одним из проявлений его гениальности и делает его столь современным. Я вновь рассматриваю пример Наполеона не только потому, что восхищаюсь им, но еще и потому, что ниже — в последней главе — снова вернусь к нему. Он берег свой публичный образ так, как иные оберегают священные образы, — упорно и истово. Он обнаружил, что общественное мнение всемогуще, и посвятил весь свой талант его моделированию или управлению им. Он должен был внушить народу мысль о своей непогрешимости. Он сумел создать миф, славную легенду о себе самом, хотя его настоящая история временами была незавидной или даже ужасной. Он создал тип диктатора, который впоследствии неоднократно копировался, — особый тип провидческой личности. Захватив власть, Наолеон должен был узаконить беззаконие. И добился, чтобы французский народ избрал его пожизненным консулом — причем подавляющим большинством.
Он захотел не только воевать, но также и рассказывать о войне. Будучи командующим армией в Италии, он основывает газету „Курьер итальянской армии“ и через месяц еще одну — „Взгляд на Францию из итальянской армии“. На следующем этапе он строит свой собственный образ со всем присущим ему бесстыдством: „Бонапарт стремителен, словно молния, он разит, как луч. Он повсюду, он все видит. Он — посланец Великой Нации. Он из тех людей, чья власть ограничена только пределами его воли“. Когда он отбывает в Египет, то не упускает случая создать новую газету. Выпускается „Египетский курьер“. Он так хорошо знает, какой может быть власть прессы, что на следующий день после осуществленного им государственного переворота признает: „Если я выпущу из рук прессу, то не продержусь у власти и трех дней“. В тот же день — 19 брюмера — он приказывает начать издавать „Парижский ежедневник“: „Первый воин Европы, ставший верховным правителем Франции, провидческая личность, в которой нуждается измученная страна“. И годом позже, меняя провидческий миф на миф о сверхчеловеке, он публикует свой новый портрет: „Исключительная телесная мощь Первого консула дает ему возможность работать двадцать восемь часов в сутки; позволяет ему в течение этих двадцати восьми часов как сконцентрироваться на одном и том же деле, так и столь же успешно заниматься двадцатью делами одновременно, и ни усталость, ни трудности не в силах помешать решению проблем. Его способность организовать работу позволяет ему, занимаясь каждым конкретным делом, глубоко осмысливать всю совокупность своих забот“.
Доверчивость, механически отторгающая всякую критику, дурацкое пассивное принятие всего что приходит к нам по информационным каналам, — это еще один, и весьма драматический, дефект разума. Другая крайность — острое недоверие, вечное сомнение — всего лишь обратная сторона той же медали.
К счастью, мы придумали способы, как избежать когнитивных поражений, предубеждений, суеверий, догматизма, объяснений, которые ничего не объясняют, а также излишней доверчивости. Накопив огромный опыт проб и ошибок, Человечество обнаружило различные возможности использования разума. Мы знаем, что есть рациональное и нерациональное использование его. Оба оперируют логическими умозаключениями, но у них разные цели. Рациональное использование разума ищет универсальные очевидности, которые могут стать общими. Нерациональное же его использование замыкается в частном мире отдельного человека. Ко всему прочему, этот отдельный мир может функционировать автономно и даже изолированно. Психиатрам известна форма помешательства, когда больные теряют всякую связь с действительностью. Не стоит путать
Моя защита
Птицами небо узорит
свой шар, огромный и ясный[14].
Это неправда! В жизни такого не бывает. Но ведь до того прекрасно, что меня тянет пожить в этом мире детских сказок. Действительность и ее субъективная посланница — Правда — являются для нас необходимостью. Разум нужен для того, чтобы выживать и быть счастливым. Расскажу попутно одну историю. Мышление ребенка, которое изначально бывает эгоцентрично и непоследовательно, движется в сторону логики и объективности. Швейцарский психолог и философ Жан Пиаже, хотя и занимался в первую очередь когнитивными аспектами разума, соглашался с тем, что сильная мотивация необходима ребенку для того, чтобы оставить свое внутреннее укрытие и броситься на завоевание действительности. Что побуждает его делать это? То, что движет ребенком при переходе от частной очевидности к межсубъектной, не может быть логикой, потому что детская логика слишком слаба для того, чтобы ребенка заботили противоречия. Импульс проистекает из потребности взаимодействовать с окружающими. Стремление жить вместе с другими людьми подвигает ребенка к модели
Жизненная необходимость требует от нас адекватного отношения к действительности, установления связи с другими людьми и взаимодействия с ними в практическом смысле. Все эти вещи требуют определенной конфигурации сознания индивида в объективном пространстве, пространстве взаимодействия. К примеру, диалог, хотя бы фрагментарный, возможен только тогда, когда он может выйти за рамки частного мира, для того чтобы приблизиться к объективности, пространству, которое не принадлежит никому в отдельности, но одновременно всем вместе.
В этом и состоит рациональное использование разума, так же как в использовании всей его преобразованной оперативности, в том числе, разумеется, размышлений, для поиска общих аргументов. Человек нуждается в знании действительности и взаимопонимании с окружающими, и для этого он должен оставить удобное и спасительное лоно частного, потаенных верований. Сравнивать разные аргументы, свои и чужие, подвергать их критике — значит открыть путь для поиска истины и более твердых, более ясных и лучше обоснованных ценностей. Иррациональность, замкнутость в рамках собственного опыта неминуемо приводит к насилию. Карл Поппер говорил: „Необходимо, чтобы идеи сражались — для того чтобы не сражались люди“. Рациональное использование разума, непременное условие выживания, воплощается в двух великих областях универсальной аргументации: науке и этике. Я показал возможность и необходимость вырабатывания универсальной этики в своих книгах „Этика для пострадавших“ и „Борьба за достоинство“, написанной вместе с Марией де ла Вальгома. С этими работами вы можете ознакомиться.
Традиционно говорилось о том, что эмоции являются главной причиной ошибок, совершаемых разумом. Страсть ослепляет. Ярость — кратковременное помешательство, и любовь тоже. Модульная теория разума отлично согласуется с различными типами переживаний. Ипохондрия — владения злокачественной иррациональности, вторгшейся в жизнь нормального человека. Стресс подобен короткому замыканию. Если принимать во внимание всепоглощающую и разрушительную мощь страстей, то
Американский ученый Антонио Дамасио, один из самых блестящих нейрологов современности, убедительно показал, что между мыслью и действием нет прямой связи. Сейчас я набросаю короткую схему нашей церебральной архитектуры. В подвале, в глубине мозга, находится лимбическая зона, центр нашего эмоционального мира. Это эволюционно очень древние и устойчивые структуры. Они образуют палеомозг. А вот кора головного мозга — образование новое и активное, управляет познавательными, речевыми и логическими функциями. На самом верхнем этаже — в лобных долях — находится наша способность планировать, принимать решения и управлять всем мозговым хозяйством. Эта зона тесно связана с эмоциональной. Мощные нейронные нити связывают лобные доли с лимбическими. То есть, если говорить очень и очень упрощенно, они связывают разум с эмоциями. Дамасио показал, что, когда эти связующие нити рассоединяются — например, в результате несчастного случая или хирургического вмешательства с целью удаления опухоли, — возникает примечательный феномен: пациент сохраняет все свои мыслительные способности, показывает хорошие результаты интеллектуальных тестов, но при этом он не способен принимать решения. Он погружается в бесконечную внутреннюю дискуссию „за“ и „против“ каждого действия, которая его парализует. Стивен Пинкер[15] рассказывает о случае одного молодого человека, который проводил долгие часы в душе потому, что никак не мог решить, достаточно ли хорошо он уже вымылся или еще нет. Похоже, без аффективного толчка разум человека может истощиться в бесконечной череде рассуждений и размышлений.
В заключение скажу: истинный разум, который в итоге управляет поведением, является продуктом смешения знаний и эмоций. Первые имеют дело с фактами, вторые — с ценностями. Мы неизбежно оказываемся между этих двух огней.
Таким образом, не существует познавательного разума и разума эмоционального. Как сказал великий Аристотель, мы все представляем собой
1) понимать собственные чувства;
2) контролировать чувства;
3) способность к самомотивации;
4) понимать чужие чувства;
5) контролировать отношения с людьми.
Эти авторы сводят все к двум хорошим советам: познай себя и не позволяй страсти завладеть твоей душой. В диалоге „Федр“ Платон создает знаменитый образ колесницы, где разум — это возница упряжки строптивых лошадей, мчащихся во весь опор, наших страстей. Спиноза, старательный еврейский полировщик линз, — еще один знаменитый предшественник теории эмоционального интеллекта. С его точки зрения, наше спасение состоит в том, чтобы делать страсти рациональными. Меня не удивляет, что Фрейд был очарован этой теорией. Также Спиноза полагал, что знание как будто разряжает заложенные нами самими заряды, которые таятся в нашем сердце. Я конечно же согласен с ними. Чувства становятся иррациональными тогда, когда завладевают не только нашим сердцем, но и всем сознанием человека. Но думаю, что наша эмоциональная география заслуживает гораздо более подробного картографирования.
Множество аффективных опытов можно распределить по трем группам: импульсы, чувства и привязанности. Нельзя забывать о таком членении, если вы пожелаете проанализировать свою внутреннюю жизнь, избежав при этом серьезных ошибок или, скорее, ужасной путаницы.
Другой уровень —
Третий уровень составляют
Первая ошибка эмоционального интеллекта может выражаться в том, что человек путается в своих чувствах. Моим самым юным ученикам, пребывающим в полной эмоциональной растерянности, я обычно читал лекцию, которая называлась „Почему человек решил, что он влюблен?“. Вопрос вызывал сперва нервные юношеские ухмылки, которые сползали с лица по мере осознания сложности ответа на него. Первый ответ — „Это заметно“ — не выдерживал огня простейшей критики.
„Беглянка“ Марселя Пруста начинается с фразы, резкой, как звон бьющейся посуды: „Мадемуазель Альбертина уехала!“ Сто страниц книги посвящены рассказу главного героя о том, что он уже не любил Альбертину, что он только терпел ее исключительно из страха перед теми хлопотами и переживаниями, к которым привело бы расставание с ней.
Только что, осмысливая свое душевное состояние, я думал, что разлука без последнего свидания — это как раз то, о чем я мечтаю, я сопоставлял небольшие удовольствия, какие доставляла мне Альбертина, с богатой палитрой влечений, которым она препятствовала, и сознание, что она живет у меня, мое угнетенное состояние дало им возможность выдвинуться в моей душе на первый план, но при первом же известии об ее отъезде они не выдержали соперничества — мгновенно улетучились, я переломился, я пришел к выводу, что не хочу больше ее видеть, что я ее разлюбил. Но слова „Мадемуазель Альбертина уехала“ причинили мне жгучую боль, я чувствовал, что мне с ней не справиться, я должен был прекратить ее[17].
Таким образом, по Прусту, именно боль разлуки показывает нам глубину наших собственных чувств. Но он не говорит нам, к каким именно чувствам это относится. В его случае речь может идти об исчезновении привычки, нарушении укоренившихся обычаев, уязвленном самолюбии, утрате права обладания, смутном чувстве неуверенности, возможных элементах любовного чувства, которые, тем не менее, представляются несколько неясными, потому что могут также сопровождать и другие чувства, в том числе гнев.
Я говорю о любви потому, что это чувство следует глубоко проанализировать, поскольку под его влиянием мы принимаем необычайно важные решения. Любовные неудачи случаются довольно часто, обычно они переживаются болезненно, и представляется полезным знать, чему мы этим обязаны. Вот две самые очевидные причины:
1) то, что мы чувствовали, на самом деле не было любовью;
2) любовь была, но прошла.
Обе эти ситуации заслуживают внимательного рассмотрения.
Любовь по своей сути является желанием, и существует столько же видов любви, сколько объектов желания. Деньги, слава, тело, человек, дети, родина, я сам, Бог. Мы можем определить наиболее плодотворную любовь как желание счастья для другого человека. Будучи одним из видов желания, любовь может быть легко спутана с другими его видами. Подростком я прочитал новеллу Стефана Цвейга „Нетерпение сердца“, в которой рассказывалась трагическая история подобной ошибки. Желание помочь, или смягчить боль другого человека, или спасти его легко принять за любовь. Также и тщеславие, чрезмерное желание услышать похвалы, способствует заблуждению. Взаимная лесть является частью стратегии ухаживания. То, что представляется любовью, может быть удовлетворенным тщеславием. Также часто путают любовное возбуждение и охотничий азарт, азарт завоевателя. Ведь завоевание — мощное желание, но при этом не специфически любовное. Пусть эти примеры послужат иллюстрацией первой причины любовной неудачи: веры, что любовью было то, что на самом деле ею не являлось.
Для того чтобы осветить вторую причину, то есть когда любовь была, но прошла, необходимо вернуться к разнице между желанием и чувствами. Любовь — это желание, и некоторые желания со временем блекнут. Например, желание завоевать другого человека. Коль скоро оно исполнено, то безвозвратно пропадает. И нечто похожее случается с сексуальным желанием, когда за ним не следует нечто большее. Физическое привыкание умеряет возбуждение. Как говорил Тоно: „В человеческом теле нет ничего особенного“. Человеческая личность, напротив, неисчерпаема, поэтому, даже когда качества личности проявляются в том числе и с помощью тела, тело становится столь же неисчерпаемым. Истинный эротизм исполнен глубоко духовным содержанием.
Есть и иной мотив увядания любви. Как я уже объяснял, глубина и полнота желаний определяется чувствами. Чувства не являются, таким образом, любовью, но, скорее, ее неизбежными спутниками. Поэты, которые, как сказал Рильке, часто и много лгут, создали массу поводов для путаницы. Я обращусь к сонету Лопе де Веги, который дает парадигматическое определение любви.
Но нет же! Это разнообразные, противоречивые и смутные чувства, которые могут сопровождать человека в течение долгой любовной истории и которые показывают нам, как эта история развивается. В случае, описанном Лопе де Вегой, подозреваю, что плохо. Легко предрекать, что эротическая любовь иссякнет только в том случае, если она будет сопровождаться неприятными чувствами. Беспокойство, скука, ревность, страх истощают желание. Хотя в отдельных случаях, напротив, они могут оживить его, потому что, как говорила Вирджиния Вульф, „людям нравится чувствовать, а там будь что будет“. Ничего человек не страшится больше, чем чувственной анестезии. Он часто предпочитает преисподнюю лимбу. Но стоит прочитать письма, которые Марианна Алькофарадо, португальская монахиня, пишет своему соблазнителю: „Люби меня вечно и причини этим больше страданий твоей бедной Марианне“. Есть много пар, долго живущих в этом эмоциональном аду, и почти всегда это объясняется тем, что их отношения превратились в привычку, установилась прочная зависимость. Пристрастие к наркотикам ужасно, но абстинентный синдром, пожалуй, еще хуже.
Особый случай, на который я обратил внимание в своей работе „Головоломка сексуальности“, — это любовь к детям, из которой, согласно Айбл-Айбесфельдту[19], во Вселенной вырастает раскидистое дерево бескорыстной любви. Это фундаментальная привязанность, и она не исчезает, даже если сопровождается постоянными болезненными переживаниями.
Иногда узы привычки вызывают к жизни совершенно разрушительные заблуждения. Я передам случай, описанный испаноамериканским терапевтом Уолтером Ризо. Эта история, благодаря ее простоте, представляется чрезвычайно показательной. Одна из его пациенток следующим образом описывает врачу свою „любовную связь“:
Я живу с мужчиной двенадцать лет, и это уже начало становиться невыносимым. Дело не в долгой совместной жизни, а в его обращении со мной… Нет, он не бьет меня, но обращается со мной очень плохо… Он говорит мне, что я безобразна, что я внушаю ему отвращение, особенно мои зубы, что мое дыхание (плач)… простите, мне стыдно говорить об этом… что мое дыхание отдает гнилью… Когда мы находимся в каком-нибудь общественном месте, он требует, чтобы я шла позади, с тем чтобы никто не подумал, что мы вместе, так как ему стыдно появляться со мной на людях… Когда я приношу ему какую-нибудь вещь, если она ему не нравится, он кричит на меня „дура“ или „идиотка“, в ярости ломает ее или швыряет в мусорное ведро. Я всегда виновата. Как-то я принесла ему кусочек торта, но ему он показался слишком маленьким, он бросил торт на пол и раздавил ногой… Я расплакалась… Он оскорбил меня и сказал, чтобы я убиралась из дома, потому что, если я не способна купить какой-то жалкий торт, я не способна вообще ни на что. Но самое ужасное — это когда мы с ним находимся в постели. У него вызывают отвращение мои попытки приласкать его или обнять… Не говоря уж о поцелуях… Удовлетворившись сексуально, он немедленно встает и идет в ванную (плач)… Он говорит мне… как бы я не заразила его чем-нибудь… Что самое худшее, что может произойти с ним, — это подцепить от меня какую-нибудь заразу.
Жалоба бедной женщины по своему напряжению подобна рассказу Борхеса. Мы можем только представить себе, исходя из этих строк, весь ужас ее существования. Терапевт спрашивает ее: „Почему же вы не прекратите эти отношения?“, и она отвечает с горечью и надеждой: „Я ведь люблю его… Но я знаю, что вы поможете мне перестать его любить. Правда ведь?“
Благодаря сложившимся взглядам на любовь получило широкое распространение представление о любви как о привычке, весьма неразумное представление.
После столь душераздирающей истории позволю себе небольшую и не слишком трагичную интерлюдию. Тщеславие является глупым и подчас разрушительным желанием. Я знал людей, которые разорились именно из-за тщеславия, а не из-за экономической конъюнктуры. „Тщеславие — это неуемная и все подавляющая жажда обожания“, — пишет Мария Молинер[20]. Оно приводит к тому, что человек в своем поведении выходит за определенные границы, потому что у него резко нарушаются представления об иерархии рамок. Казаться в данном случае важнее, чем быть. Хроники рассказывают, что придворные наших королей умирали от тоски, когда их удаляли от двора. В действительности они умирали от уязвленного тщеславия. Гонка за должностями и чинами представляет собой уморительный спектакль. Можно с волнением наблюдать за восходом солнца над горизонтом, но прислуживать при утреннем
Скука — желание новых впечатлений — скрывает под своей невыразительной маской удивительно сильный деструктивный потенциал. Специалисты знают, что неспособность освободиться от нее или терпеть ее чаще всего и приводит к употреблению наркотиков. Судя по всему, именно скука — виновница большей части перестрелок, случающихся в США; она же является причиной бесчинства болельщиков или уличного вандализма и других опасных деяний. Вспомним кастильскую поговорку: „Когда дьяволу нечего делать, он бьет мух хвостом“. Мух или тех, кто попадется под его хвост. В 1973 году самолет DC-10 летел над Мехико на автопилоте. Командир корабля и бортмеханик сидели без дела, но не должны были предаваться пустой болтовне. Как стало известно после расшифровки записей черного ящика, бортмеханик спросил командира, как отреагирует автопилот, если дернуть за один из рычагов управления. Решили попробовать, что из этого выйдет. Больше им скучно не было. Один из двигателей заглох. Да и катастрофа в Чернобыле могла быть результатом несанкционированного действия со стороны одного из сотрудников, которому, возможно, было скучно. Это не мое мнение — об этом пишут Хоукс и его соавторы в книге „Самая страшная авария в мире“ (1986).
Чувства являются только опытом, который предоставляет нам информацию о том, как ведут себя наши проекты и желания при соприкосновении с действительностью. Они перестают соответствовать своему предназначению тогда, когда несут нам ложную информацию о ситуации, когда преувеличивают наши страхи, воспринимают дары как оскорбление, наслаждаются тем, что их разрушает, или принимают любовь за угрозу, или же несут удовольствие от унижения. Эмоциональная структура личности, то, что называется аффективным стилем, может существенно искажать реальность в представлении человека. В некоторых случаях этот аффективный стиль явно патологичен и должен быть классифицирован в рамках представления о поврежденном рассудке. Есть депрессии и патологические страхи. Но в отдельных случаях мы видим, что подобные искажения являются не плодами некоего биологического детерминизма, а скорее жизненного отклонения. Разум, наш великий ресурс, оказывается перегружен чувствами, которыми не умеет управлять. Наш эмоциональный стиль может быть депрессивным, яростным, экзальтированным, меланхоличным, слабовольным, оптимистичным, пессимистичным, податливым, жестким. То есть таким образом мы реагируем на многие ситуации. Это своего рода чувственные образцы, рокировочные модули, которые образуют часть нашей личности. Они интерпретируют действительность. Они не лгут нам полностью, но и не полностью объективны. Фернандо Пессоа[22] описал в своих стихах способ чувствования. Его переполняет темная скорбь.
Есть личности, которые кажутся не готовыми к счастью, потому что в каждой рытвине видят пропасть, а в каждом разочаровании — трагедию. У них нет иллюзий, и, более того, они глубоко презирают иллюзии, как тот же Пессоа в своем романе „Книга тревог“: „Усталость от иллюзий… Потеря иллюзий… Ненужность иллюзий… Заранее устал от иллюзий, от того, чтобы иметь их лишь для того, чтобы утратить… Горечь обладания иллюзиями… Стыд оттого, что имел иллюзии, заранее зная, к чему они приведут“. Пессоа тщательно подготовил капкан, в который сам должен был попасть.
Другие, напротив, обладают острым зрением, позволяющим увидеть стимулы. Для этого сравним стихи Пессоа со стихами Уолта Уитмена.
Возможно, читатель предпочтет стихи Пессоа стихам Уитмена, которые могут слегка и утомить. Но в реальной жизни, а не в книжной кто же не предпочтет радость грусти, покой тревоге, живость подавленности, восторженность меланхолии, любовь зависти, щедрость ненависти, отвагу трусости? Плохо тут то, что, повзрослев, мы сталкиваемся с так называемым зрелым чувственным стилем, который формирует „тяжелое ядро“ нашей личности… Одним словом, люди различаются по своему умению быть счастливыми. Для некоторых авторов (например, для Ягоды) способность наслаждаться жизнью является критерием умственного здоровья. Я пойду немного дальше и со всей осторожностью замечу, что, как мне представляется, эта способность могла бы считаться критерием разумности. Ментальная структура, которая делает человека не способным наслаждаться всем тем хорошим, что у него есть, не представляется мне разумной. Ясно, что есть трагические обстоятельства, которые неизбежно вызывают чувство горя, но я говорю не об этом, а о тех случаях, когда человек мог бы быть счастливым и пренебрег такой возможностью. Гарсиласо[24] написал стихотворение, проницательное и жалкое одновременно: „Как сладок из чужого сада плод“. Неспособность распознавать сладость плода из собственного сада — это глупость. Еще одно свидетельство нашего упрямого стремления портить себе жизнь.
Похоже, мы безоружны перед этими аффективными стилями, которые образуют, в силу усвоения привычки, часть нашего вычислительного разума. „Характер человека — это его судьба“, — говорил старик Гераклит, и не всегда приятная судьба. Унамуно[25] рассказывает в романе „Абель Санчес“ историю человека, умирающего от зависти. Он живет завистью. Завистник зорко следит за судьбой того, кому завидует, принижает его заслуги или, напротив, безмерно их преувеличивает, чтобы успокоить свою совесть. Он строит вокруг себя особый мир, некую искаженную легенду, в которой все события, признаки и приметы служат лишь укреплению его веры. Он живет в своем чувстве, сливаясь с ним, растворяясь в нем, не имея возможности сделать шаг назад и понаблюдать за действительностью и за своей ролью в ней. Он считает, что осознает, хотя в действительности лишь интерпретирует. Хоакин Монегро, герой романа Унамуно, сгорающий в своей страсти, не верит в то, что он испытывает зависть. Он полагает, что объективно осознает коварство и злонамеренность тех, кому завидует. „Они поженились, чтобы унизить меня, чтобы растоптать меня, чтобы опозорить меня; они поженились, чтобы посмеяться надо мной; они поженились из враждебности ко мне“.
Зависть — это любопытнейший из аффективных стилей. Мы все можем „завидовать“ кому-то, кто красивее нас, могущественнее, счастливее, остроумнее. Всегда есть кто-то, кто превосходит нас в чем-либо. Почему одни люди испытывают зависть, а многие другие — нет? Почему это чувство приводит к появлению некой особой внутренней жизни у некоторых из нас? Вивес[26] говорил, что зависть — дочь тщеславия и подлости, и замечал, что это стыдное чувство. „Потому никто не согласится признаться в том, что завидует другому; скорее человек будет готов признать, что гневается или ненавидит, а также что боится; ибо эти страсти куда менее постыдны и отвратительны“. Это означает, что для того, кто испытывает подобное чувство, его зависть — недостаток. Завистник хотел бы жить, не будучи отравленным этой жуткой болезнью, но постоянно ощущает, что терпит поражение в своем настойчивом стремлении избавиться от нее. Однако с каждым днем мы узнаем все больше и больше о разнообразных формах, в которых усваиваются эти душевные навыки. Очень близка к зависти ревность, аффективное отклонение, которое колеблется между нормальностью и патологией, как выяснил Кастилья дель Пино[27].
Обида — еще один аффективный стиль, который искажает, корежит всю нашу жизнь. Это упорное нежелание забывать о причиненном нам зле. „Подавленная агрессия остается на дне нашего сознания, подчас существуя незаметно; там внутри она вызревает, становится яростнее, острее; она проникает во все поры существа человека и наконец становится тем, что управляет нашим поведением и нашими реакциями. Это чувство, которое не было устранено, но, напротив, сохранилось и вросло в нашу душу, и есть обида“, — писал Мараньон[28] в своем труде „Тиберий. История одной обиды“. Как и все прочие аффективные стили, обида разрушает всю чувственную сферу. Известна фраза Робеспьера, возможно произнесенная им в досаде, которую нельзя читать без дрожи: „Я очень рано почувствовал тягостную зависимость от признательности“. Ницше и Шелер[29] писали, что обида способна обрушить всю иерархию ценностей. „Это психическая самоинтоксикация, — определил Шелер, — которая возникает при систематическом подавлении выплеска некоторых эмоций и чувств, являющихся нормальными и принадлежащих к числу естественных человеческих проявлений (например, месть); следовательно, обида вызывает в человеке постоянное стремление к определенного рода ценностным ошибкам и соответствующим ценностным суждениям“. Как зависть и ревность, с которыми он генетически очень близок, этот аффективный стиль ведет к жизненному краху, потому что его жертва живет одержимостью, направляемой обидчиком извне, причем нанесенная обида проживается вновь и вновь беспрестанно.
Я уже сказал о том, что ошибки разума вызываются тем, что „окукленный“ — замкнутый на себя — модуль неумолимо управляет поведением. Зависть, ревность, обида являются яркими примерами тому. Шекспир глубоко изучил их механизмы, поэтому можно проиллюстрировать эту книгу примерами из его трагедий. „Ричард III“ рассказывает о разуме, изуродованном злопамятством. Поднимается занавес, персонаж нам все разъясняет, и его объяснение так прекрасно, что я привожу его здесь полностью:
Ричард III рассудителен и ловок, он достигает своих целей расчетливо и хитро, но мне представляется, что разум его действует неудачно. Он воспринимает действительность лишь сквозь фильтр собственной ущербности. Нечто подобное случилось с герцогом Орсини, создателем парка Бомарцо[31], который во второй половине XVI века соорудил подобие сада, представляющего собой апофеоз искажения реальности. Этот сад находится в местечке Витербо, в нескольких десятках километрах от Рима, и в нем, по словам Луи Вакса[32], „все извращено, искажено. Человеческие тела, архитектура, сама природа. Мы читаем в надписях, встречающихся в зарослях, что автор стремился создать священный лес, „который не походил бы ни на один другой“, который был бы „похож только сам на себя“.
Я выбираю эти примеры в качестве великой метафоры. Чувство гнева, злопамятство, стыд, зависть могут полностью разрушить представление о мире. Такое чувство вырывается на высшие ступени психологической иерархии, и мы увидим, почему оно не должно оказываться там.
Аффективные стили, неразделимо связанные с нашей биографией, образуют часть нашего характера. Они усвоены разумом, хотя иногда могут быть утрачены. Так как предупредить болезнь куда правильнее, чем лечить ее, я занимаюсь так называемой поверхностной психологией, которая изучает внешние проявления человеческой личности, исходя из физиологии, темперамента, воспитания, социальной среды. Речь идет об эволютивной психологии и психологии оценок, которая полагает своей целью помощь в появлении разумной личности, так сказать, в наилучших возможных условиях для того, чтобы быть счастливой, и эта психология получает свое развитие в
Для специалиста в области „психологии личности“ скорее всего окажется труднодостижимым и даже неприемлемым говорить о „личности как цели“. Для него личность находится не в конце, а в начале пути, в исходной точке поведения, это совокупность постоянных качеств человека, его способ чувствования, мышления, действия. Она служит, с одной стороны, чтобы распознать его идентичность; с другой стороны, чтобы отличить его от остальных людей. Она образует часть первого уровня личности, личности структурной, „вычислительной“. Я не могу изменить ее посредством моих действий, потому что мои действия проистекают из этой личности.
Я предложил во всех моих книгах более четкую теорию личности, которая представляется мне действенной и полезной для жизненной практики. Вернемся еще раз в аудиторию. Я выделяю три этапа в личностных проявлениях. На основе биологической матрицы складываются еще два — посредством сложных воспитательных процессов, постепенных и основанных на приобретаемом опыте. Этими тремя этапами являются:
Я представлю это в простой схеме:
базовый разум + темперамент + пол =
личность врожденная + привычки =
характер + планы + поведение =
Все мы рождаемся с личностью врожденной, персональной матрицей, которая дает нам наклонности к счастью или к несчастью. Детские психологи, изучавшие темперамент, говорят о сложных детях или детях с негативным гедоническим тоном. К счастью, речь не идет о неизбежной предопределенности. За исключением патологических случаев, склонности, обусловленные темпераментом, могут меняться или, как минимум, обновляться. Моим самым юным ученикам я стараюсь объяснить, что человеческий разум очень похож на игру в покер. В начале партии, при рождении, нам достаются определенные карты, генетические или иные. Кому-то достаются лучшие карты, кому-то — худшие, предпочтительнее всего располагать хорошими. Но ведь выигрывает не тот, у кого на руках изначально хороший расклад, а тот, кто умеет хорошо играть. Воспитание разума — это не что иное, как прививание умения хорошо играть с теми картами, которые у тебя есть, а ведь очень часто эти карты совсем не хороши…
(Внимание! Далее я объясню, что одной из целей социального разума, побудившего нас внедрить обязательное образование, социальное страхование, правовую систему, является ограничение власти случая и судьбы. Так сказать, постараться, чтобы роль изначально выпавших нам карт была, насколько это возможно, меньшей.)
Аффективные стили — один из компонентов характера. Как и все прочие привычки, они в итоге становятся частью вычислительного разума. Они действуют в его пространстве. Они являются источниками событий, активными механизмами памяти, второй природой. Они отбирают информацию, управляют опытом, побуждают к действию или предотвращают его. Но, внимание: они усвоены извне, и это позволяет нам участвовать в строительстве нашей мыслительной машины, нашего вычислительного разума.
Для того чтобы понять, как мы можем помочь их конструированию или разрушению, имеет смысл изучить структуру этих привычек. Их тремя главными составляющими являются:
1) система желаний и проектов;
2) представления о мироустройстве и о том, чего мы можем ожидать от него;
3) представления о себе самом и о своих способностях справляться с проблемами. Легко увидеть, что здесь смешиваются аффективные и когнитивные навыки. Так мы устроены.
Наши
Второй фактор — это представления о том, как функционирует мир, а также наши ожидания от действительности. Под грузом чувств, которые представляются спонтанными и оригинальными, действуют убеждения, имплицитные по своей сути. Даже ревность зависит от них. В обществах, где „мы“ превалирует над „я“, беспорядочные половые связи не представляют угрозы для структуры личности. Хупка уточняет, что в начале XX века так жили индийские тода. Они не чувствовали ревности, когда их партнер имел половые связи с членом их же группы, но ревновали, если женщина поддерживала такие отношения с кем-либо за пределами племени.
Убеждения — главные действующие лица и того „эмоционального навыка“, который сегодня заботит всякого разумного человека. Я имею в виду национализм. Прежде всего рассмотрим некую терминологическую проблему: мы называем „патриотизмом“ чувство, испытываемое человеком по отношению к собственной стране, но можем неодобрительно назвать „национализмом“ тот патриотизм, который испытывает другой человек по отношению к его стране. Это сложный вопрос, и в настоящий момент я стараюсь лишь исследовать его психологическую структуру. Он основывается на базовой потребности принадлежать к какой-либо группе. Это уровень мотивации или желания, который я упомянул как первый фактор эмоционального стиля.
Познавательный процесс начинается с этого базового желания. Идентификация с группой определяется двумя элементами. Прежде всего надо дать определение группе. И во-вторых — выявить характер отношений между индивидуумом и группой, устанавливаемых в рамках каждой культуры.
Определение группы внушается детям как базовое и, боюсь, опасное убеждение. Прежде всего потому, что оно превращается в абсолютный критерий идентификации. Ребенок может научиться воспринимать себя как жителя Сан-Себастьяна, баска, испанца, европейца, наконец человека. Какова оптимальная идентификация, которая не будет зависеть ни от эмоционального произвола, ни от исторической случайности? Как определяется отечество: Сан-Себастьян, Гипускоа, Страна Басков, Испания, Европа или весь земной шар? Есть и вторая проблема. Психология исследовала, как развивается чувство национальной принадлежности. В четыре года дети уже предпочитают их собственную страну, и чувство национальной гордости составляет часть их самооценки с самого раннего возраста. Осознание национальной идентичности возникает вместе с предубеждением против других народов и стран, потому что детям необходимо проводить четкие различия и оценивать свое как априори хорошее и чужое как плохое — это простой критерий. Все дети исповедуют манихейский дуализм, не осознавая этого. Другой метод упрощения состоит в том, чтобы свести восприятие других групп к стереотипу. Культурные различия могут привести к прямому антагонизму, когда нет чувства единения со всем родом человеческим. Многие народы называют себя „человек“ или „люди“, и, таким образом, все остальные автоматически исключаются из этой категории.
В конце концов, в соответствии с персональной матрицей и под воздействием различных видов убеждений каждый человек строит свои аффективные пространства, так сказать свои формы привязанности, свои стили мотивации и свои эмоциональные стили.
А как быть тем, кому прожитые годы уже дали прочность того или иного рода, кто обрел внутреннюю несгибаемость, которая находит свое продолжение в непреклонности внешней, в достигнутом положении — разновидности „внешнего скелета“? Неужели надо смириться со своей незавидной судьбой? Измениться — вот великая надежда многих людей, кидающихся в период жизненных штормов к книгам о самопознании или обращающихся к психотерапевтам всех мастей в поиске хотя бы легкого утешения. Но можно ли измениться? Да, но речь идет о том, чтобы в корне перестроить саму разумную личность, добиваясь того, чтобы великие планы по строительству жизненной гармонии совмещались бы с маленькими психологическими царствами. Демократия чего-то стоит, в том числе и как внутренний ресурс. Эта задача требует такого же запаса терпения, как и изучение нового языка, потому что, в сущности, об этом идет речь — о том, как научиться воспринимать мир иным образом.
Марта. Ха-ха-ха! Налей мне еще… возлюбленный мой.
Джордж
Марта
Джордж. О боже!
Марта
Джордж. Марта, я давно тебя увенчал… Нет такой премии за мерзость, которую бы ты не…
Марта. Вот честное слово!.. Существуй ты на самом деле, я бы с тобой развелась…
Джордж. От тебя требуется только одно: держись на ногах… Эти люди твои гости, и… сама понимаешь…
Марта. Где ты там, я тебя не вижу… И уже давно — много лет тебя не вижу[33].
Язык, великая система общения и понимания, превратился в смертельное оружие домашнего разрушения. Восемьдесят процентов испанских женщин жалуются на то, что спутники их жизни мало разговаривают с ними. В Соединенных Штатах эта цифра достигает восьмидесяти четырех процентов. Печальное утешение. Ошибки коммуникации отравляют жизнь многим людям. Проблема тяжелая, потому что наш разум по своей структуре связан с языком, как и наша жизненная среда. Поэтому я всецело согласен с одним из моих учителей, филологом Эмилем Бенвенистом[34], говорившим: „Язык не только помогает общаться, язык помогает жить“. В действительности слово прежде всего помогает жить.
С появлением слова мир расширил свои границы. И более того, границы человеческого разума также расширились, так что он превратился в одну из сторон диалога с самим собой. Мы проживаем жизнь, разговаривая с окружающими, но также говоря и с самими собой. Мы задаем вопросы, мы обвиняем себя, мы рассказываем себе нашу собственную историю, мы приказываем себе. С кем я спорю, когда ищу оправдания своему желанию пойти поиграть в бильярд, вместо того чтобы продолжить писать? Этот внутренний разлом, эта личностная двойственность обязывают меня исследовать два разных случая:
1) ошибки в разговорах с самим собой;
2) ошибки в разговорах с окружающими.
Речь — одна из соединительных систем, служащих для того, чтобы унифицировать модули нашего разума. Ее интегрирующие функции многочисленны. Это великий инструмент исполнительного разума. Он „переводит“ то, что происходит в вычислительном разуме, он позволяет нам искать в памяти, строить планы, отдавать приказы себе самим. В одной из наиболее влиятельных книг по психологии прошлого века — „Планы и структура поведения“ Миллера, Галантера и Прибрама — мы читаем: „Наиболее разработанные нами планы подразумевают вполне осознанное использование языка. Внутренняя речь — это материал, из которого состоит наша воля“.
Две важнейшие функции языка — передавать информацию и влиять на поведение посредством просьб, вопросов, мольбы, приказов, угроз, искушений. Эти две функции реализуются не только вовне, но и по отношению к себе самому.
Похоже также, что наше сознание сплетено из слов. Это удивительное открытие сделал столь любимый мною Роджер Сперри, о котором я уже говорил. Для того чтобы лечить неконтролируемые эпилепсии, он испробовал хирургические операции, разделявшие два полушария головного мозга, иссекая нейронные пучки, соединявшие их, так называемое „мозолистое тело“. Внешне эта эффектная операция не вызывала никаких осложнений у пациентов. Однако более пристальное наблюдение позволило сделать вывод о том, что информация, поступавшая в одно полушарие, оставалась недоступной для другого. Вычислительный разум оказался разделенным, и каждая из его половин, каждое полушарие принимало решение и обрабатывало информацию самостоятельно. Но с какой из двух „личностей“ ассоциировал себя субъект? С которой из них он себя идентифицировал? Какая из них управляла его сознательным поведением? В каком из полушарий находился исполнительный разум? Конечно, в левом полушарии, так сказать речевом.
Речь позволяет нам стать сознательными и частично подчинить себе скрытые механизмы нашего вычислительного разума, который беспрерывно работает за пределами досягаемости нашего сознания. Фрейд сказал об этом очень выразительно: излечение происходит, „когда больного заставляют предоставить слово своим чувствам“. Молчание — вот что делает пациента больным. Именно язык позволяет сделать шаг от бессознательного к сознательному. В книге „Я и оно“ (1923) Фрейд пишет: „Различие между бессознательным и предсознательным представлениями заключается в том, что первое происходит на каком-то материале, остающемся неизвестным, в то время как у последнего (предсознательного) добавляется соединение с словесными представлениями“[35]. Поэтому фундаментальное правило психоанализа заключается в формуле „Скажи это громко“, которую Фрейд и Юнг использовали в своей переписке.
Прав ли Фрейд? Ведь и на самом деле „непроговоренная“ индивидуальность обедняет жизнь человека, делает его чувства более грубыми. Есть убедительные доказательства связи между речевыми затруднениями и агрессивностью. У большого процента детей, которых приводят к психологу из-за склонности к насилию, наблюдаются трудности с речью, в ряде случаев не выявленные ранее. На самом деле ученые обнаруживают у импульсивных детей неспособность внутренней речи контролировать поведение. А в книгах по психиатрии начинают говорить об алекситимии, неспособности человека распознавать и выражать свои чувства.
Без помощи внутренней речи наша индивидуальность остается невыраженной, неясной, смазанной. На нас давят эмоции, не получившие названия, которых мы не понимаем. „Не знаю, что значит такое, что скорбью я смущен…“ — жалуется Гейне в известном стихотворении[36], и я его понимаю. У нас есть потребность анализировать наши собственные чувства, используя те ресурсы, которые предоставляет нам язык. Благодаря ему мы можем обратить внимание на нашу собственную сознательную жизнь. Это орган рефлексии. Но здесь нас поджидают две опасности. Отсутствие интроспективного анализа делает разум импульсивным, грубым, непредсказуемым, но избыточный анализ, постоянное пережевывание одной и той же темы парализуют. Точную меру, как в этом, так и во многих иных случаях, определяет практика. Адекватным может считаться тот уровень самоанализа, который улучшает наши отношения с действительностью, увеличивает наши возможности быть счастливыми.
А теперь рассмотрим под лупой феномен, который я только что затронул: мы безостановочно говорим сами с собой. „Человек — это внутренний диалог“, — писал Паскаль. В нашем внутреннем пространстве мы передаем сами себе информацию, а также приказываем себе и задаем вопросы. Создается впечатление, что речь служит не только для нашего общения с окружающими, но и для того, чтобы общаться с самими собой. И это по крайней мере мне самому представляется поразительным. Почему мы это делаем? Мы учимся управлять нашим собственным разумом в обществе посредством языка и делаем это в течение всей нашей жизни. Почему мы задаем вопросы сами себе? Разве это не бесполезное и лишенное смысла поведение? Я спрашиваю, и я же сам отвечаю. К чему ведет эта игра в раздвоенность? Американский философ Дэниел Деннетт задал тот же вопрос и предположил, что на протяжении всей эволюции человек приучил себя просить помощи у своего ближнего, и в некий критический момент он обратил внимание на то, что произошло неожиданное короткое замыкание в этой социальной сети. „Он попросил помощи в необычных обстоятельствах, когда не было никого, кто мог бы услышать и ответить на его призыв, кроме него самого! Когда человек услышал свою собственную просьбу, это спровоцировало некий „полезный“ ответ, как если бы о помощи молил кто-то другой, и, к своей радости, человек убедился, что сумел породить ответ на собственный вопрос. Он открыл полезность когнитивной самостимуляции“.
Все это заставляет нас признать, что индивидуальный разум в действительности социален по своему происхождению и в своем функционировании. Внутренняя речь возникает в ходе интроекции[37] коммуникативной речи и перенимает ее свойства. Звуки в своих внешних проявлениях — это объективные инструменты взаимосвязи с окружающими. Изданный звук — прежде всего инструмент психологического влияния на поведение, не важно, идет ли речь о поведении другого человека или своем собственном. Язык родился для выполнения практических задач в мире, наполненном трудом. Изначально он использовался для решения социальных задач — сотрудничества, предостережения, угрозы, обучения, и только позже превратился в инструмент воздействия человека на себя самого. Намерение говорящего, замечает Шлезингер, прежде всего императивно: он стремится управлять сознанием или вниманием слушателя.
Возвратившись внутрь, язык превращается во внутренний и субъективный инструмент взаимосвязи с самим собой. Я говорю не с кем-то другим, а с самим собой. И делаю это посредством социального инструмента, который придает социальность и моей мыслительной деятельности. „Сознание, — пишут Сильвестри и Бланк, — появляется тогда как
Здесь может проявиться еще один тип ошибок внутренней речи.
Напомню, что первой ошибкой была неспособность познать себя. Сейчас меня занимают речевые механизмы, жесткость которых может превратить их в самоубийц или убийц. Это пагубные привычки. Например, муссирование, пережевывание. Некое беспокойство запускает злополучный „припев“, порождает фразы, которые повторяются бесконечно, получается колесо, вращение которого выматывает, но не указывает выхода. Вы становитесь жертвой вечного пережевывания, потому что не можете проглотить жвачку. Мне вспоминается картинка, увиденная в детстве: водокачки, черпающие воду из моей любимой реки Тахо. Терпеливое животное, которому обычно завязывали глаза, ходило по кругу, проделывая путь без начала и конца. В мыслительной водокачке, порожденной какой-либо тревогой, — мы не говорим о патологической водокачке, об одержимости, — речь „закольцовывается“, застаивается. Душевные болезни дают жуткие примеры того, как вычислительный разум создает подобные застывшие конструкции. Немецкий психиатр Губерт Телленбах, описывая тяжелые депрессии, уточняет, что не вполне правильно определять речь пациентов как депрессивную. Было бы вернее сказать, что депрессия говорит устами пациентов из-за затяжного характера патологического процесса.
Наша речь не является ни уникальной, ни шаблонной. В любом из нас могут существовать разногласия или плюрализм. И здесь кроется тот дефект, который стоит проанализировать. Всякое желание, всякое чувство, всякий поступок могут превратиться в слово. Есть очень „речистые“ аффективные модули — например, желания. „Сердце переполнено — рот не закрывается“, — гласит старая поговорка. Желание завоевать или желание принести вред пробуждают неудержимое красноречие. Есть „болтливые“ чувства — радость, например, — и „молчаливые“ чувства — грусть и тоска.
Эти голоса имеют свойство преувеличивать свою значимость, провозглашать свою независимость, и тогда они обретают смысл, идущий намного дальше слов. Иногда они добиваются такой автономии, что человек забывает о том, что они представляют собой всего лишь порождения его разума. Так случается у психически больных, страдающих галлюцинациями. Патология в ряде случаев является не более чем утрированной нормой. Такие люди часто воспринимают воображаемые события как реальные. Например, они слышат голоса. Передаю случай, рассказанный Кастильей дель Пино в его „Теории помрачения“. Пациент рассказывает, что он слышит:
Это голоса ребенка и женщины и также каких-то пожилых людей. Мне говорят, что я хороший архитектор, меня подбадривают. Вчера они говорили мне: „Ты лучший архитектор в Ла-Корунье, ты великий, ты должен вдохновиться и этого достичь“. Но также они спорят со мной или, например, говорят мне: „Ты должен разрушить свою семью“. Голос звучит пронзительно, металлически, тот, который говорит, чтобы я разрушил мою семью… это голос извне.
У нормальных людей внутри рождается голос, который обыкновенно обретает столь же могущественную автономию. Голос сознания. Чей это голос? Кант писал об этой „удивительной особенности“ морального сознания, которую он описывает как аутореферентную взаимосвязь: „Она призывает человека в свидетели за или против самого себя“. Фрейд определил ее как сверх-эго и толковал как сдерживающее присутствие отеческого голоса. Бахтин, опираясь на марксистскую точку зрения, говорил, что „всегда один из этих голосов, независимо от нашей воли и сознания, сливается с точкой зрения, с мнениями и оценками класса, к которому мы принадлежим. Всегда второй голос становится голосом наиболее типичного, наиболее идеального представителя нашего класса“[38]. Хайдеггер упоминал о подобной же двойственности: один голос — это голос неаутентичный, голос общественный, заимствованный, сопровождающий ежедневные события и заботы, другой — это голос истины.
Все мы одновременно судьи и подсудимые, и если свод законов, который использует судья, оказывается несправедливым, если этот властный голос — надо заметить, совершенно необходимый — несправедлив по причине своей безнравственности или жестокости, ущерб, нанесенный языку, будет глубоким и болезненным. Голос сознания, который нас стыдит, обвиняет, одергивает, может превратиться в автономный модуль, не способный воспринять какой бы то ни было аргумент или саму очевидность. Одним словом, деструктивный.
Я изучил некоторые ошибки нашей внутренней речи. Внутренняя речь терпит неудачу, когда она не способна управлять поведением или когда подчиняется экспрессивным модулям, возникшим на основе верований, чувств, давления общества, — косным, замкнутым на самих себя, которые, если дорываются до власти, творят бесчисленные несчастья. Распространение автоматических навыков и сдача позиций свободолюбивыми силами — то есть исполнительным разумом — объясняют эти ошибки, как и все остальные тоже. Разум находится в зависимости от бессвязного многоголосия. Индусские мудрецы, создавшие йогу, старались выработать технику, способную заглушить эти кичливые голоса. Они верили, что наблюдать за миром можно лишь в состоянии полного покоя и отрешенности. Как сказал Сан Хуан де ла Крус[39]: „…И упокоился мой дом“.
А теперь я коснусь некоего речевого механизма, обладающего особым влиянием. Обычно мы живем и параллельно комментируем для себя самих то, что проживаем. Эта хроника прочно зависит от состояния души и личностного восприятия, которые являются великими источниками смыслов. Ранимая личность станет непременно сопровождать все события обидчивым комментарием. Поэт — поэтическим комментарием. Мы комментаторы самих себя и из этих комментариев иногда черпаем силы, а иногда комментарии сокрушают нас. Любая школа психиатрии была бы очень заинтересована в том особом резюме, которое мы составляем для себя самих, потому что все это может оказаться пожизненным бременем. Отдельные люди воспримут любое событие как поражение, или опасность, или преступление. Слишком разговорчивый вычислительный разум может оказаться невыносимым.
Некоторые комментарии способны вмешиваться в реальный разговор в качестве подспудной его части, которая дублирует его, как если бы два человека говорили между собой и в то же время каждый из двух других потихоньку произносил свой монолог. И в итоге понять что-либо становится совершенно невозможно.
Вот один пример, который я позаимствовал у Аарона Бека:
Лаура. Ты останешься дома этой ночью? Думаю, у меня грипп.
Фред. Я договорился зайти к Джо (товарищу по работе).
Лаура.
Фред.
Лаура.
Такая игра в „прятки“ и есть серьезная ошибка.
Предыдущий пример ввел нас в особого рода ситуацию — любовную, — которая меня особенно интересует. Предполагается, что в таком случае общение должно быть более легким, но в действительности это источник самого болезненного непонимания. Я расскажу о четырех типах ошибок: умалчивании, подчинении речевому автоматизму, недопонимании и следовании гендерным стереотипам.
1. Первая ошибка речи — это ее отсутствие. Я уже упоминал выше о том, что молчание может быть начальным шагом к покою, но сейчас имею в виду совсем другое. С молчанием происходит то же самое, что и с одиночеством. Бывает, что так складываются реальные обстоятельства: человек просто молчит или ему в данный момент не с кем разговаривать. Бывает, что кто-то считает это особым своим достижением. А для кого-то, напротив, молчание — беда, когда человек нуждается в собеседнике, надеется услышать нужные слова, но не находит отклика.
Молчание в семьях — настолько распространенный феномен, что он заслуживал бы полновесного исследования, которое, не скрою, мне хотелось бы написать. Есть много пар, мечтающих поговорить, но говорить им не о чем. Они не способны найти подходящие темы — вычислительный разум оказывает сопротивление нашим желаниям, что ведет к печальным последствиям. Если когда „сердце переполнено, рот не закрывается“, то сухость чувств замыкает уста. На эту тему есть жутковатое стихотворение Жака Превера[40], в котором подобная ситуация описана с предельной яркостью:
Темы для разговора, как я говорил выше, проистекают из области желаний. Молчаливые семьи обычно превращаются в разговорчивые, когда к тому появляется повод — какое-нибудь желание. Например, побольнее уколоть. Гнев и злоба многословны. Или когда хочется произвести хорошее впечатление на людях. Любой домашний зануда в чужом доме нередко становится „очаровательным гостем“.
Существуют чувства, которые блокируют речь. Тоска — одно из них. И страх тоже. Джон Готтман из Вашингтонского университета, психолог, специалист по семейным отношениям, который в течение тридцати лет занимался изучением причин разрушения браков, обозначил четыре этапа разрушения супружеских отношений: критические высказывания, пренебрежение, оборонительная позиция, уклончивая позиция. Два последних — этапы молчания.
2. Вторая ошибка состоит в подчинении речевому автоматизму. Очень часто разговор сворачивает туда, куда никто не желал его уводить, при этом разгораются беспощадные споры, превращающие собеседников в противников. Приведу простой пример. Один из супругов, муж или жена, приходит с работы домой:
— У меня был ужасный разговор с начальником. Он только и делает, что подрывает мой авторитет и унижает меня. Я его не выношу. Он отравляет мне жизнь, я больше так не могу. Пойду и скажу ему все в лицо. Пусть уволит меня.
Эта реплика требует ответа, который будет зависеть от душевного состояния другого человека или от его отношения в более широком плане — заботливого или безразличного. Я покажу два возможных варианта ответа, каждый из которых предполагает свое развитие ситуации.
Ответ А:
— Ты опять преувеличиваешь. У твоего начальника масса проблем, на него давят, от него многое требуют. Ты должен (должна) понять его. Я уверен(-а), что ничего особенного тут нет.
— Я говорю тебе, как он со мной обошелся.
— Ты всегда думаешь о худшем. Успокойся, ты заводишься из-за каждой мелочи.
— Ну вот, теперь я же и виноват(-а). Забудь об этом. Не хочу еще больше портить себе настроение.
Ответ Б:
— Нет ничего хуже, чем начальник, который не умеет быть начальником. Какой идиот! Если у него есть проблемы, пусть терпит. И что ты сказал ему?
— Что если ему есть в чем меня упрекнуть, пусть скажет прямо. Пусть не ходит вокруг да около.
— Какой ужас — каждый день терпеть рядом с собой такого типа! Меня выводят из себя эти выскочки! Почему бы тебе не послать его куда подальше?
— Ладно, я не дам ему возможности отравлять нам жизнь.
Начало разговора запускает спонтанный, не запланированный заранее процесс, который часто приводит к нежелательным последствиям. В первом варианте ответа ставится цель успокоить другого человека, не придавая значения случившемуся. Разумеется, сделано это неуклюже. Джон Готтман, который написал очень известную книгу под названием „Что предвещает развод“, утверждает: „Я могу предсказать, разведутся ли супруги, посмотрев на них и послушав их в течение пяти минут“. В этом утверждении звучит ребячливое самомнение, однако и оно указывает на важность фактов, которые я рассматриваю.
3. Третья ошибка связана с недопониманием. Это
Мы, например, говорим о „содержании“ письма или фразы. Это заставляет нас думать, что, высказываясь, мы вручаем слушателю конвертик с тем, что собираемся ему сказать, точно так же, как в ходе эстафеты один бегун передает эстафетную палочку следующему. Это ошибочное и опасное представление. Речь — прежде всего система побуждений и искушений. Говоря, мы не передаем материальный объект, готовый и завершенный, человеку, который должен сразу понять его, уяснить или усвоить. Эта метафора — „усвоение знаний или информации“ — опять-таки неверна. „Ты не переварил его аргументы“, — говорим мы. Как если бы информация была едой, которую надо было бы проглотить и переварить. Вовсе нет. Так же сбивает с толку метафора о „каналах коммуникации“, которая создает представление о том, что информация будто бы переливается, перетекает из одного сосуда в другой. Но ведь в жизни так не происходит. Говорю я или пишу, я стремлюсь оказать воздействие на слушателя, с тем чтобы он совершил определенные операции на полпути между выводом и пониманием и усвоил определенный смысл, близкий к тому, который я хочу внушить. Тот, кто говорит, дает ряд намеков или знаков — более или менее точных, — для того чтобы слушатель воссоздал его изначальный замысел. Писатель, излагающий свои мысли ясно, достигает этой цели легко; „темный“ писатель возводит сложные конструкции. Это уместно в поэзии, но в области философии или в реальной жизни представляется мне опасным.
Принято считать, что супруги, живущие вместе и любящие друг друга, приходят к пониманию соответствующих разговорных стилей. Однако исследование показало, что продолжительное взаимодействие не приводит непременно к лучшему пониманию. Напротив, оно может укрепить людей в неверных суждениях относительно намерений другого человека и усилить ожидания того, что он будет вести себя так же, как и раньше.
Корни многих случаев недопонимания кроются в незнании фундаментального принципа: мы всегда интерпретируем то, что слышим. Невозможна простая и прозрачная передача значения. Что означает фраза: „С каждым днем ты становишься все больше похожей на свою мать“? Контекст, намерение, ирония, предшествующие события, наше отношение управляют истолкованием сказанного.
Вацлавик[42] и вся пало-альтовская школа[43] исследовали проблемы коммуникации. Я опишу диалог супружеской пары, состоящей в браке на протяжении двадцати одного года. Муж — успешный предприниматель, на него, несомненно, оказали влияние наставления великих гуру менеджмента. Жена жалуется на то, что за все эти годы она так и не поняла, что ее муж на самом деле о ней думает.
Психотерапевт. Стало быть, вы говорите, что не получаете от мужа информации, необходимой вам для того, чтобы знать, ведете вы себя хорошо или плохо?
Жена. Совершенно верно.
Психотерапевт. Дэн критикует вас, когда вы этого заслуживаете, я хочу сказать, в позитивной или негативной форме?
Муж. Я очень редко критикую ее.
Жена
Психотерапевт. Хорошо, откуда вы знаете?..
Жена
4. Четвертая ошибка вызвана гендерными механизмами. В нашей культуре мужчины и женщины ждут от беседы разного, и это может вызвать серьезные разлады в семьях. Лесли Броди и Джудит Холл утверждают, что девочки лучше развивают свои вербальные навыки, и это делает их более искусными в выражении чувств и более ловкими в выборе слов, в итоге они располагают более богатым запасом речевых ресурсов. По мнению упомянутых исследователей, „мальчики, не получившие никакой подготовки, которая помогла бы им выразить словами свои чувства, демонстрируют полную неосознанность в отношении эмоциональных состояний, как собственных, так и чужих“.
Мальчиков воспитывают, делая акцент на самодостаточности; при воспитании девочек внимание фокусируется на навыках поддержания сети взаимосвязей. Как указывает Дебора Таннен в книге „Ты меня не понимаешь!“, это различие в перспективе приводит к тому, что они ожидают различных вещей от простого разговора; если мужчина удовольствуется самим разговором о чем-либо, то женщина ищет наибольшего эмоционального контакта. Фактически исследование, в котором приняли участие двести сорок шесть супружеских пар, выявило, что женщины удовлетворены отношениями со спутником жизни, главным образом когда „существует хорошее взаимопонимание в семье“. С точки зрения жены, совместная жизнь предполагает среди прочего способность обсуждать самые разные проблемы и, главное, сами отношения. Большая часть мужчин, напротив, не в состоянии понять эту потребность и обычно дает ответы вроде „я хочу делать что-нибудь вместе с женой, но она хочет только говорить“. Мальчики и девочки разговаривают о разных вещах. Мальчики спорят. Играть в войну, меряться силой и ловкостью — это развлечение. Девочки предпочитают посидеть и поговорить о своих делах.
Наконец, женщины стремятся к обсуждению своих проблем, чтобы справляться с ними. Им нравится сопереживать, и они больше расположены к доверительности. Мужчины избегают говорить на интимные темы и склонны слушать женщин, обсуждающих с ними проблемы, так, будто те нуждаются в конкретной помощи, а вовсе не ищут сочувствующего слушателя. Нечто похожее происходит и с вопросами. Женщины, похоже, воспринимают вопросы как средство для поддержания разговора, в то время как мужчины слышат их как просьбу об информации.
Культурные различия также выражаются и в речевых механизмах, осложняющих взаимопонимание. Например, в 1992 году случился политический скандал в Японии. Премьер-министр Нобору Такешита был обвинен в том, что он прибегнул к услугам мафии, для того чтобы остановить кампанию по его дискредитации, организованную оппозицией. Вроде бы ничего особенного. Но в этой истории трудно поддается пониманию то, что эта клеветническая кампания представляла Такешиту как „величайшего лидера, чьи достоинство и честность не имеют себе равных“. На Западе это похвала. Но в Японии чрезмерно хвалебная фраза воспринимается как сарказм или ирония. Чрезмерное восхваление общественного деятеля приводит к тому, что по-японски называется
Половые или культурные различия в механизмах выражения или понимания не являются вредоносными сами по себе. Они вредны лишь в том случае, когда человек не может преодолеть их, не может вырваться из порочного круга полового или культурного автоматизма.
Речь терпит поражение тогда, когда, будучи средством взаимопонимания, приводит к непониманию. Пропадает динамизм, появляется косность, коммуникация становится механической. И вновь разум терпит поражение, когда:
1) вычислительный разум приобретает дурные навыки (ложные убеждения, неэффективные механизмы, опасные чувства);
2) исполнительный разум использует неверные критерии или неверные намерения (понимать другого человека — это намерение);
3) исполнительный разум не способен управлять вычислительным разумом.
Я размышлял над тем, не стоило ли назвать эту главу „Утраченная свобода“. Позже вы поймете почему. Человек терпит поражение в силу разных причин. Он обретает опасные убеждения, которые делают его глухим к критике, аргументам и невосприимчивым к опыту, так что он теряет способность усваивать что-то новое. Также он может выработать аффективные стили поведения, которые крайне осложняют его приспособление к реальности, потому что из-за них он неправильно оценивает происходящее, испытывает тягу к разрушениям, и будущее кажется ему недостижимым (например, в случае безнадежного отчаяния), а настоящее — непереносимым (например, в случае депрессии). В области межличностной коммуникации, чувственных отношений созревает обильный урожай неудач. Постепенно вырисовывается этиология пораженчества, весь спектр его причин, которые я перечислил в конце предыдущей главы.
В этой главе я займусь исследованием поражений, которые терпит „я исполнительное“, то есть проблем, которые традиционно связывали с волей — это понятие было отвергнуто психологией, однако теперь мы вернемся к нему, но в его обновленном виде. „Старая“ воля была
Особая сложность темы обязывает меня посвятить ей две главы. Вспомните, что, исследуя разум, я выделил структурный уровень и пользовательский уровень. Разум может быть структурно силен или слаб. Структурный разум может быть использован хорошо или плохо. Путешествие может провалиться, потому что автомобиль испортился или же потому что путешественник перепутал дороги. В этой главе я займусь исследованием структурных дефектов воли, а в следующей — ошибок в ее использовании.
Воля — это разумно управляемая мотивация. В нашу голову приходят многочисленные порывы и сильные желания, часто они противоречат друг другу. Я хочу отправиться в отпуск, но не хочу потерять работу. Хочу закончить книгу и одновременно хочу пойти в кино. Хочу есть, но хочу быть стройным. То, что я называю „я исполнительным“, должно навести определенный порядок в этом беспорядочном хоре. Его функция весьма проста. Чтобы разъяснить, в чем она состоит, незачем воображать, будто гомункул, который сидит внутри нашего черепа, будет отвечать за управление. Не существует никакого возницы (вспомним Платона), управляющего мыслительной колесницей. Не станем говорить и о душе, властвующей над телом. Воля — средоточие свободы, то есть немеханического поведения, — была частью стройной психологической мифологии. На самом деле все гораздо проще. „Новая“ воля эффективна, но роль ее скромнее.
Желания, которые появляются в моем сознании, проистекают из нашего потаенного, вычислительного разума, который есть постоянный источник идей и планов. Несколько месяцев тому назад, в то время когда я писал книгу, озаглавленную „Пособие по взращиванию мыслей“, которую я пообещал Хорхе Эрральде[44], мне пришла в голову мысль написать „Поверженный разум“. Почему именно в тот момент? Почему я так этого захотел? Не знаю. Существует период вызревания идей. Как и дельфины, они рождаются и питаются в воде, а потом вдруг выныривают из-под воды в солнечное пространство сознания.
Пойдем дальше. „Я исполнительное“ не порождает никаких идей. Это всего лишь великий таможенник. Когда оно спит, все мысли переходят в поступки. Так бывает, например, в состоянии опьянения или при неконтролируемом поведении. В этом случае нет посредника между желанием и действием. Но когда „я исполнительное“ стоит на посту, оно осознанно фиксирует идеи „я вычислительного“ и оценивает их, с тем чтобы понять, можно ли позволить им пройти через таможню. „Я исполнительное“ нуждается для выполнения этой миссии в как минимум двух вещах. В методах контроля над движением и в критериях оценки. Если бы я был фрейдистом — каковым я не являюсь, — я говорил бы о супер-эго. Но я говорю о простом умении управлять, о программе, которую любой программист может распознать на своем компьютере. В ситуации, когда существует множество доступных программ, необходима одна, но более высокого уровня, которая определила бы, какую из них необходимо задействовать. В человеческой жизни происходит то же самое. Когда звучит множество голосов — в области глубоко личного так же, как и в области общественного, — необходима некая инстанция, которая упорядочит эту разноголосицу.
Достаточно легко различить два аспекта „я исполнительного“: его способ контроля и способ оценки. Таможенник либо бодрствует, либо спит, он порядочен или берет взятки, строг или уступчив. Кроме того, таможенник действует в согласии со своими критериями того, что пропускать, а что нет, можно сказать, согласно своему собственному своду правил. Сообразно этим критериям — адекватным или неадекватным, хорошим или плохим, умным или глупым — „я исполнительное“ станет применять свои способности тем или иным образом. Мастерство водителя ничего не стоит, если автомобиль движется в неверном направлении.
Для иллюстрации действия этого механизма можно привести примеры, связанные с описанием процесса творчества в искусстве. К примеру, у художника внезапно в голове мелькнула мысль. Поль Валери рассказывает, что при создании поэмы „Кладбище у моря“ у него в сознании возник „ритмический образ, пустой или наполненный бессмысленными слогами, который преследовал меня в течение некоторого времени“. „Добрый Бог — Муза — нам дарит первый стих“. Луи Арагон начинал писать роман, после того как у него в голове непроизвольно рождалась первая фраза. Он рассказывает об этом в своей книге „Я никогда не учился писать, или Первые слова“. Гарсиа Маркесу однажды пришла в голову фраза: „Много лет спустя, перед самым расстрелом, полковник Аурелиано Буэндия припомнит тот далекий день, когда отец повел его поглядеть на лед“[45]. Несколькими годами позже он вспоминал: „И тогда я подумал: а что же будет дальше?“ То, что получилось дальше, было романом „Сто лет одиночества“. Гарсиа Маркес придает большое значение первой фразе. „Это может стать лабораторией для определения многих элементов стиля, структуры и даже длины книги“. Достоевский рассказывает, как Раскольникову, главному герою „Преступления и наказания“, пришла в голову мысль совершить убийство, в то время пока он пил чай в трактире. „Странная мысль проклевывалась в его мозгу, подобно цыпленку сквозь скорлупу“. Достоевский находит удачную метафрору. Это всегда неожиданность — видеть голову цыпленка, высовывающуюся из яйца. Или чувствовать, как мысль появляется в сознании.
При появлении таких идей — а они рождаются тысячами — „я исполнительное“ действует по очень простому шаблону. Оно сопоставляет идеи со своей шкалой ценностей и впоследствии препятствует или разрешает им развиваться дальше. Это и есть то, что мы называем „решением“. Часто решение не исчерпывает проблему, если только оно не сопровождается планом действий: продолжить роман или совершить убийство. В этом случае вычислительный разум должен производить все новые и новые идеи, пока не будет достигнута цель. „Я исполнительное“ примется классифицировать их, деля на хорошие и плохие. Это и есть его главная функция. Дильтей[46] написал: „Когда нам удается заглянуть во внутреннюю жизнь поэта, мы видим, что там происходят беспрестанные пробы и прикидки, и совсем малая часть всего этого воплощается во что-то реальное“.
Согласно Т.С. Элиоту, „возможно, большая часть авторского труда при создании произведения является трудом критика: ему приходится строить, отвергать, исправлять и доказывать“. Валери был с этим согласен: „На три четверти хорошо сделанная работа состоит в том, чтобы отвергать“. Чайковский также придавал наибольшее значение фазе оценки, когда „то, что было написано в минуту озарения, должно быть критически выверено, улучшено, расширено или сжато“. В науке происходит нечто похожее. Гордон Гоулд, изобретатель лазера, утверждает, что „нужно быть способным критически оценить то, о чем думалось, и выделить то малое, в чем есть толк. Нужно быть способным отвергнуть девяносто процентов мыслей, которые нас озаряют, не подавляя при этом прогресс нашей мыслительной деятельности“. Великий математик Анри Пуанкаре изрек: „Изобретать означает прежде всего не создавать бесполезные конструкции и строить только те, что могут быть востребованы, — хотя таких на самом деле лишь ничтожная часть. Изобретать — значит распознавать, выбирать“.
Тот же самый процесс постоянно происходит в нашей повседневной жизни. Базовые черты „я исполнительного“ всегда одинаковы: оно не порождает идеи, у него есть критерий оценки, и оно может осуществлять только три действия:
1) позволить мысли развиваться дальше;
2) решительно блокировать ее;
3) возвратить мысль обратно к „я вычислительному“, для того чтобы оно отшлифовало, заменило, доработало или окончательно аннулировало ее.
Если говорить о творческой деятельности, то автор сортирует собственные мысли и находки в соответствии со своим собственным критерием, со своим эстетическим вкусом. Если вкус плох, произведение будет плохим. Опираясь на вкус, автор должен решить, например, в какой момент его произведение будет завершено. Пикассо очень хорошо осознавал важность такого момента. В 1912 году, когда он пришел к соглашению с Канвейлером[47] о продаже тому всех своих картин по цене, установленной в соответствии с размерами каждой, он поставил единственное условие: только он, Пикассо, будет решать, закончено ли произведение: „Вы обращаетесь ко мне с тем, чтобы услышать, закончена ли работа“. Когда художник не обладает хорошими критериями, чтобы разработать и реализовать свои замыслы, ничего выдающегося у него не получится. Многие художники XIX века, работавшие в историческом жанре, были так же хороши, как Моне, но у него был более интересный замысел: вместо того чтобы писать портреты исторических личностей, он писал причудливую игру света.
То же самое происходит в совместной жизни. Если один выбирает ложный критерий, если он не способен заблокировать действие или вычислительный разум не считается с его решением, то „я исполнительное“, то есть воля, терпит поражение.
Я попробую в общих чертах выстроить типологию неудач воли, когда она выполняет контролирующую функцию. Тут и недостаток желания, и рабство воли (зависимость от чего-то и страх), импульсивность, медлительность, нерешительность, косность, непостоянство и ослепление.
1.
Несовершенство желания заключается в его неустойчивости, непостоянстве. Почему я отношу к недостаткам непостоянство и своенравность — ведь вроде бы у них неплохая репутация? По той же самой причине, по какой отношу к когнитивным дефектам неспособность сосредоточить внимание. Действие и познание нуждаются в определенной стабильности желания или в концентрации. Без нужной степени стабильности они превращаются в упрямство или же в одержимость. Рибо[49] посвятил главу одной своей книги о патологии воли „царству капризов“. Это тип характера, говорит он, в котором воля либо не проявляется, либо не функционирует иначе как в колеблющемся, нестабильном и неэффективном виде. Это неудача структурного характера.
Желание — призыв к действию, поэтому еще один из его дефектов появляется, когда существует желание, но оно не сопровождается импульсом. Есть некая пассивная установка желания. Многие люди считают себя неудачниками потому, что не смогли удовлетворить то желание, которое сами же никогда и не пытались вывести за рамки собственно желания, то есть оно никогда не воплощалось в намерение. Скажем, некто жалуется на то, что не стал знаменитым хирургом, хотя никогда не изучал медицину. Руссо определял это как „нерадивый в делах, но чрезмерно пылкий в желаниях“ („Исповедь“, кн. 1). Испанское слово „desidia“, которое описывает тип нерадивости, лености, этимологически означает „щедрый в желаниях“ (исп. „deseos“).
В книгах по психиатрии в начале прошлого века много говорилось об
Если, как я подозреваю, наша вера в собственные способности быть свободными — это действительно часть нашей способности быть таковыми, то, боюсь, сфера зависимостей может расшириться безгранично, ведь все чаще нам твердят, что наша жизнь предопределена множеством разных вещей: генетического порядка, социального, экономического, психологического.
Каждый день открываются новые типы зависимостей. Американский психолог Кеннет Герген пишет: „Недавно я был приглашен принять участие в конгрессе, посвященном зависимостям, организованном для специалистов в области душевного здоровья в Калифорнии. В обращении к участникам можно было прочесть следующее: „Необходимо признать, что аддиктивное поведение является социальной проблемой и проблемой здравоохранения номер один, с которой сталкивается сегодня наша страна. Ряд известных исследователей-клиницистов, ведущих специалистов в этой области в своих докладах обрисовали сегодняшнюю ситуацию на материалах их исследований, теорий и клинических процедур применительно к различным типам зависимостей, включая следующие: гимнастика, религия, питание, работа и половая жизнь“.
Популярная психология, так сказать, то толкование, которое мы даем поведению людей в повседневной жизни, считает необъяснимым действие, совершенное без какого бы то ни было мотива, и видит в этом симптом нездоровья. Одна из причин успеха романа Трумэна Капоте „Хладнокровно“ — неприятные ощущения, которые читателю доставляет жестокое событие, необъяснимое и ненужное. Роман рассказывает историю двух молодых людей, Перри Смита и Дика Хикока, которые убили фермера и его семью. Внимание прессы привлекло то, что убийства, в особенности первое, мистера Клаттера, фермера, казались абсолютно немотивированными. Стараясь объяснить случившееся, Перри поведал: „Я не хотел причинять вред тому человеку. Я думал, что он был хорошим человеком. Приятным. Так я думал до того момента, пока не перерезал ему горло“. Психиатры из клиники Меннингера, которые обследовали его, не смогли обнаружить мотива преступления, хотя раскрыли предпосылки тяги к насилию. Они ограничились утверждением: тот поступок был, по всей видимости, спровоцирован ситуацией.
Стоит разделять три различных феномена: импульсивность, принуждение и автоматизм.
В
Разные виды
Нежелательные мысли, которые лезут в голову, привязчивость отдельных слов или идей, размышления или цепочки рассуждений воспринимаются жертвой как неуместные или бессмысленные. Навязчивая идея воспринимается как чуждая личности, но произрастающая из нее самой. Вычислительный разум, как я многократно говорил, функционирует независимо от „я сознательного“. Попытки отбросить нежелательные мысли или рассуждения могут привести к жестокой внутренней борьбе, которая изматывает человека. Отец испытывает побуждение убить своего сына, религиозный человек мысленно богохульствует, психолог Эмье в своей книге об одержимости и нерешительности рассказывает историю женщины, которая время от времени, боясь пыли, тратила шестьдесят литров одеколона на протирание потолков в своем доме. Ее жизнь проходила на верхушке стремянки. Она говорила с трагическим простодушием: „У меня был прекрасный муж, замечательные дети, отличное здоровье и счастливая судьба. Но ведь было много пыли…“
Такого рода принуждение — аномальное новообразование в нормальных личностях. Это случаи, которые зарождаются в вычислительном разуме, в соединении мыслительных механизмов, неподвластных нашему сознанию. Часто они могут находиться на периферии, как мании, с которыми необходимо бороться, и не наносят существенного вреда нашему поведению, хотя в ряде случаев появляются метастазы, завладевающие всем мыслительным организмом в целом.
Наконец, в
Это два очень похожих значения, но они мне не представляются все же его синонимами. Откладывание не является ни простой отсрочкой, ни отказом от действия. Это, несомненно, расхлябанность, но расхлябанность, сопровождаемая сложными тактиками промедления. Волокитчик принимает твердое решение сделать нечто завтра, решение, которое будет на следующий день отложено с той же самой непреклонностью. Таким образом, он обладает мощной силой воли для действий в будущем, но слабой волей в настоящем. Как будто вручил себе самому билет с открытой датой. Поддакивающий внутренний голос говорит волокитчику, что он пробудится после этой ночи преображенным, обогащенным волшебной энергией и все будет гораздо легче сделать. Кто же будет спорить: всегда лучше взяться за дело, чувствуя себя полным сил. Волокитчик обыкновенно старается представлять свои поступки обдуманными, у него всегда есть очень веские — для него самого — аргументы, которые велят отложить дело. Я проведу сейчас с вами один короткий тест, который покажет вам, являетесь ли вы волокитчиком.
1. Вы часто оплачиваете пени из-за просроченных чеков, задержанных выплат, просроченных счетов или не вовремя выплаченных налогов?
2. Часто ли вы оказываетесь на шоссе без бензина из-за того, что решили заправиться на следующей бензоколонке под тем предлогом, что следующая заправка, например, лучше освещена?
3. Вы знаете, что вам нужно навести порядок на вашем рабочем столе, но говорите себе: это такая важная операция, что стоит подождать до понедельника или до отпуска и тогда посвятить себя этому важному делу с полной отдачей?
4. Когда наконец вы решаете убраться, вы ограничиваетесь тем, что просто перекладываете ту же кучу, но по-другому?
5. Если у вас накапливается корреспонденция, вы принимаете, к стыду своему, решения, которые еще больше осложняют вашу жизнь? Например, то, что требовало всего лишь одного короткого письма, сейчас уже требует длинного письма, но оно откладывается до дня рождения получателя, с тем чтобы приложить к нему подарок. Так как это письмо также не пишется, вы решаете заменить его визитом и лично вручить подарок. Но в таком случае вам кажется логичным подождать возвращения из какой-нибудь поездки, тогда вы сможете сослаться на то, что купили подарок за границей. И так далее, и так далее, и так далее.
6. У вас часто случается так, что вы терпите ежедневные досадные неудобства, из-за того что не устранили неисправность, не купили новый телевизор или отвертку большего размера?
7. Вы часто откладываете дело потому, что вам недостает маленькой детали, которая именно в этот момент кажется вам самой необходимой? Например, есть шариковая ручка с заостренным кончиком, но вам нравятся скругленные. И вы убеждены, что ручкой с заостренным кончиком у вас ничего путного не напишется. Так что вы решаете отложить сочинение письма до того времени, пока не приобретете ручку необходимого типа.
8. Вы продумываете план действия так тщательно, что у вас уже не остается времени на то, чтобы осуществить его?
9. Вы считаете, что не стоит делать ничего до тех пор, пока не сможете сделать это безупречно?
Психолог Рита Эмметт в своей занятной книге „Книга для лентяя, или Как научиться не откладывать все на потом“ излагает неопровержимый „Закон Эмметт“.
Есть и еще одна причина, которая облегчает перенос дел на завтра. Речь идет о восприятии времени. Волокитчики обычно полагают, что некое дело требует гораздо большего времени, чем оно отняло бы у них в действительности, и что не стоит начинать дело, если его нельзя завершить одним махом, и что мало времени — это вообще не срок. Они распоряжаются временем оптом, а не в розницу — то есть не так, как в действительности мы его проживаем. Вспоминаю, что Грегорио Мараньон считал себя „старьевщиком секунд“. В действительности существуют маленькие лоскутки, кусочки времени между одним делом и другим, похожие на куски пустого пространства в ящиках с бутылками — их-то волокитчик и растрачивает.
Нерешительность часто проистекает из соответствующего аффективного стиля, сутью которого является страх перед ошибкой или перед чем-либо новым и неизведанным. Подобный стиль отдает предпочтение уже хорошо известному злу, а не добру, которое еще только предстоит познать; и когда человека с таким стилем поведения вынуждают принять решение, его обрекают на адские муки. Кьеркегор объяснял, что тоска — это осознание возможности. Эрих Фромм сказал нечто похожее относительно страха свободы. Неспособность принимать решения — несомненно, дефект разума.
О подобной косности я не раз упоминал в этой книге, потому что считаю ее одной из наиболее частых причин личностных поражений.
Непостоянство — то, что заставляет нас отбросить планы по похудению при появлении первых признаков перемен, — связано также со способностью переносить напряжение сил. Речь идет о любопытном феномене — на полпути между индивидуальной и социальной психологией. Люди переносят неудобства или напряжение сил совершенно по-разному, и общества ведут себя точно так же. Общества на каждом историческом этапе различными способами — сложными и запутанными, о которых я отнюдь не все знаю, — определяют для себя уровень переносимости трудностей. Современные медицина и психология обратили особое внимание на обучение выносливости, на тренировки, позволяющие подготовиться к перенесению нагрузок, то есть сложного психофизиологического воздействия, в котором участвуют мускульная, эндокринная и нервная системы.
Непостоянство, непоследовательность — это дефект, но дефектом может быть и его противоположность — ослепление или упрямство. Едва ли можно найти более волевую личность, чем сумасшедший или фанатик, что подводит нас к выводу: абстрактная сила воли не бывает ни хорошей, ни плохой. Хороша разумная сила воли, которая знает, когда необходимо упорствовать, а когда — отступить.
Немецкий психолог Юлиус Куль, исследуя дефицит воли, упоминает о трудностях с изменением замыслов. Барбара Тачман[52] считает, что упорствование в ошибках является одной из самых частых причин политических просчетов. После того как решение принято, политикам крайне трудно признать ошибку и переменить точку зрения или мнение, что вынуждает их еще настойчивее следовать по тому же самому пути. Она изучала войну во Вьетнаме как пример этого губительного процесса.
Те, кто чем-то пожертвовал — деньгами, временем, силами — для достижения цели, склонны и дальше продолжать делать то же самое, даже если они теряют больше, чем приобретают. Такое поведение я назвал ошибкой инвестора, о чем уже говорил выше. Сазерленд[53] описывает драматический случай:
Генералы известны тем, что упорно применяют стратегии, бесполезность которых давно доказана. Во время Первой мировой войны было очевидно, хотя для этого понадобилась битва при Вердене, в которой погибло 800 тысяч человек, что в позиционной войне лобовые атаки не только приводят к поражению, но и влекут за собой большее количество жертв у атакующих, чем у обороняющихся. Однако в битве на Сомме генерал Хейг, который уже в первые часы потерял 57 тысяч человек, продолжал атаковать очень хорошо укрепленные германские позиции, вновь и вновь неся ужасные потери в живой силе.
В этом случае, разумеется, пострадал не Хейг, а его люди („Иррациональность: внутренний враг“, 1996).
А вот как обосновал сенатор Дентон в своем обращении к сенату Соединенных Штатов просьбу не отказываться от развития очевидно нежизнеспособного оросительного проекта: „Решение закрыть проект, в который вложены один миллиард сто миллионов долларов, представляет собой недопустимое разбазаривание денег участников проекта“. В чем он не отдавал себе отчета, так это в том, что продолжение работ привело бы к еще большему их разбазариванию.
Упрямство, таким образом, может таить в себе большую опасность. Поэтому восхваление „силы воли“ представляется мне ошибочным. Я предпочел бы говорить о правильном или ошибочном использовании воли, об умном или глупом ее применении.
Вновь мы встречаем старых знакомых. Ошибки воли всегда проистекают из злоупотребления властью. Когнитивные или аффективные модули, поведенческие привычки лишают „я исполнительное“, с одной стороны, необходимой энергии, а с другой — соответствующей гибкости, то есть оно становится либо чрезмерно жестким, либо чрезмерно податливым. Это я имел в виду, когда говорил о том, что качество воли зависит от качества разума. Личность, не способная контролировать свои поступки, не может быть особенно разумной, но точно так же разумным нельзя считать человека, который одержим какой-нибудь идеей или глупой целью.
Мы не можем создать универсальную модель — волю на весь размерный ряд, „прет-а-порте“. Надо принимать во внимание своеобразие каждого конкретного случая, умело используя адекватные критерии. На стокилометровом шоссе погрешностью в десять сантиметров можно пренебречь, другое дело, когда речь идет о нейрохирургической операции и врач удаляет опухоль мозга. Действие окончится неудачей, когда применяется неподходящий свод правил, плохие критерии оценки. В ряде случаев мы должны выбрать между двумя диаметрально противоположными критериями. То, что мы подчас воспринимаем как частный успех, может считаться провалом с точки зрения социального разума. Обогатиться, вырубая бразильские леса, — да, это большая удача для участника сделки, но и большая беда для общества. Принцип иерархии рамок вступает в игру, заставляя нас делать выбор. Этой проблеме посвящена следующая глава.
14 января 1913 года Кафка пишет Фелице:
Как-то раз Ты написала, что хотела бы сидеть рядом со мной, когда я пишу; представь себе, я бы тогда не смог писать (у меня и сейчас-то не особенно получается), напрочь не смог бы. Писать — это ведь раскрываться до самого дна; даже крайней откровенности и самоотдачи, допустимой в общении между людьми, такой, когда, кажется, вот-вот потеряешь себя, чего люди, покуда они в здравом уме, обычно стараются избегать, ибо жить, покуда жив, хочет каждый, — даже такой откровенности и самоотдачи для писательства заведомо бесконечно мало. Все, что с этой поверхностной плоскости ты переносишь в писательство — если уж иначе не получается и более глубокие родники в тебе молчат, — все это ничто и распадется в прах в тот самый миг, когда более истинное чувство поколеблет в тебе эту первую, поверхностную оболочку. Вот почему никакого одиночества не хватит, когда пишешь, и любой тишины мало, когда пишешь, и никакая ночь не бывает достаточно темна. Вот почему и никакого времени никогда не хватает, ибо пути твои долги, сбиться с них легче легкого, и иной раз такой страх накатывает, что, забыв все влечения и соблазны, хочется повернуть и бежать назад (за что потом всякий раз тяжело бываешь наказан) — как при нежданном поцелуе, случайно сорванном с вожделенных уст!
Кафка считает, что его писательское призвание несовместимо с любовью, о которой он, тем не менее, мечтает.
Побуждаемые желаниями и потребностями, мы должны строить планы на жизнь, и от этой операции в значительной мере зависят наши успехи или поражения. Важно разобраться с противоречивыми планами (противоречие, которое видел Кафка между писательством и жизнью с другим человеком), составить совмещенные планы (как совместить работу и личную жизнь, например) или реализовывать планы по отдельности (любовь, работа, политическая деятельность).
Мы постоянно сталкиваемся с тремя проблемами. Я не знаю, что делать. Я знаю, что я хочу сделать, но не знаю как. Я знаю как, но не решаюсь. У всех нас есть непременный и непременно туманный замысел: мы хотим быть счастливыми. Однако мы не знаем, какие шаги конкретно надо сделать, чтобы приблизиться к неясной цели. Выбор задач — одна из наиболее тонких операций разума. В последнее время возрастная психология пристально исследовала способы, при помощи которых подростки выбирают себе карьеру. Психолог Э. Гинзберг разработал теорию, согласно которой дети и подростки проходят через три этапа выбора: этап фантазий, этап проб и реалистический этап. Последний этап сигнализирует о зрелости, но как его достичь?
Многие неудачи случаются потому, что цели, которые мы намечаем, недостижимы сами по себе или же недостижимы для нас. Невозможно быть всемогущим, невозможно сделать яичницу, не разбив ни одного яйца. Сартр считал, что невозможно сохранить руки чистыми, борясь с несправедливостью. Камю рассказал в „Чуме“ историю писателя, который потерпел поражение, потому что стремился построить совершенную фразу. Перед смертью обнаружился чемодан, наполненный вариантами этой фразы. Фраза, тысячу раз написанная и тысячу раз отвергнутая, в одной из своих версий гласила: „Прекрасным утром мая элегантная амазонка на великолепном гнедом коне скакала по цветущим аллеям Булонского леса…“ Неудовлетворенный автор так объясняет то, что он думает об этой фразе: „Пока что все это еще очень приблизительно. Когда мне удастся непогрешимо точно воссоздать картину, живущую в моем воображении, когда у моей фразы будет тот же аллюр, что у этой четкой рыси — раз-два-три, раз-два-три, — все остальное пойдет легче, а главное, иллюзия с первой же строчки достигнет такой силы, что смело можно будет сказать: „Шапки долой!“[54]
Бинсвангер[55] рассказывает нам случай одной женщины, измученной несбыточными мечтами. С малых лет она могла плакать часами, если в любом деле не превзошла всех своих подружек, но даже несомненные успехи не приносили ей удовлетворения, ибо она вознамерилась достичь столь чудесных высот, которые обеспечили бы ей бесконечную славу. Живя под лозунгом „Или Цезарь — или никто“, она воспринимала свои успехи как оскорбительные провалы. Она была жестока не только по отношению к себе, но и других постоянно меряла той же меркой, применяя к ним те же самые нереальные критерии. Когда парализующее отчаяние начало подтачивать ее способности, она погрузилась в глубочайшее чувство собственной ненужности и бесполезности. Только смерть могла избавить несчастную от мук, и она искала смерти, пройдя сквозь череду попыток самоубийства.
Иногда достижимая сама по себе цель оказывается недостижимой для определенного человека. В фильме „Бунт на „Каине“ знаменитый американский актер Хэмфри Богарт показал крах человека, который хотел командовать, но не умел этого делать. Герой много лет проводит в чиновничьей должности, а потом его назначают командиром военного корабля. Исполняется, таким образом, его страстное желание командовать, и пост дает ему власть, но не проницательность. Он не способен отличить пустое от важного, понять мотивы человеческого поведения, он запутывается в собственных бессмысленных приказах, не понимает, когда нужно быть жестким, а когда — гибким, и в конце концов провоцирует бунт на корабле, одержимо пытаясь выяснить, кто же все-таки сожрал украденную на камбузе банку земляники. Принимать в расчет то, на что мы способны, а на что нет, тонкая задача. Если цель чрезмерно высока, вероятность потерпеть поражение также очень высока. Если цель, напротив, слишком занижена, многие потенциальные возможности человека так и не получат своего развития.
Ставить противоречащие друг другу цели — пусть даже они таковыми не кажутся — значит обречь себя на неминуемое поражение. Физики знают, что невозможно одновременно измерить скорость и положение элементарной частицы, потому что фиксация ее положения изменит ее траекторию. Теологи не смогли узнать, как Бог мог быть абсолютно справедлив и абсолютно милосерден. Многие родители ставили перед своими детьми противоположные цели: они хотели бы, чтобы те были одновременно эгоистами и справедливыми, голубями и соколами, и это смешение представляется крайне трудным. Гарсиа Маркесу пришлось поменять свои планы, когда у него уже был почти написан первый вариант „Осени патриарха“: с самого начала он хотел во что бы то ни стало добиться безличностного повествования, написанного при этом от первого лица, что оказалось неодолимым противоречием. Миллера, Галантера и Прибрама, о которых я вам уже говорил, авторов „Планов и структуры поведения“, удивила частота, с которой люди строят противоречивые планы, не отдавая себе в том отчета. „Кажется, будто такой человек сознательно стремится к поражению, но не может понять почему. Он знает, что есть какая-то ошибка, но не может понять, где она кроется“. Оба плана, возможно, никак не соприкасаются между собой, и у этого человека никогда не будет случая сопоставить их. В более серьезных ситуациях мы можем столкнуться с феноменом „раздвоения личности“.
Школа Пало-Альто исследует парадоксальные ситуации или ситуации двойных уз. Например, когда мать приказывает дочери: „Ты должна быть более непосредственной“, это требование неизбежно ведет к парадоксальной ситуации, в которой сам факт выдвижения требования, то есть принуждения, делает невозможным его спонтанное выполнение. Нечто похожее происходит на уровне политики, когда силой пытаются внедрить демократию. Используются одновременно два различных критерия: сила и демократия. Австрийский психотерапевт Петер Шмид в шестидесятые годы изучал парадоксы американо-японских отношений. Япония металась между двумя целями, исключавшими друг друга: безопасность и отказ от власти. Он писал:
Власть, как известно, это плохо; следовательно, я отказываюсь от власти, но не от всей ее полноты, но до той степени, до которой я могу себе это позволить. Друг защищает меня. Могущественный… и потому плохой. Поэтому я его презираю, ненавижу и, однако, вынужден держаться за его руку. Я слаб, потому что хочу быть хорошим… поэтому мой плохой друг обладает властью надо мной. Я порицаю то, что он делает, будучи могущественным, но трясусь от страха при мысли, что он потерпит крах. Потому что если мой покровитель потерпит крах, что было бы, конечно, справедливо, так как он плохой, то паду и я, хотя я хороший.
Нам необходимо знать, не противоречат ли одна другой наши цели, чтобы не потерпеть поражение. В современном мире ведется спор о том, совместима ли глобализация со справедливостью, или о том, совместимо ли государство всеобщего благополучия с экономической эффективностью. Многие либеральные мыслители последнего времени полагают, что система прав человека противоречива, потому что для ее внедрения необходимо сильное и способное держать все под контролем государство, то есть как раз такое, от которого и стремится освободить нас система прав человека. Легко увидеть, чем мы рискуем, ведя подобные дискуссии.
Задача координации своих целей с целями других людей — несомненно, самая важная, самая трудная, и поэтому весьма часто решить ее не удается. Семейные отношения являются в этом смысле парадигматическим случаем. Личные цели могут объединяться, как минимум теоретически, когда имеется общая цель. Так устроены, например, предприятия. Предприятие как организация имеет свои собственные цели: производить товары и зарабатывать деньги. Эта общая цель однозначно управляет жизнью предприятия. Каждый исследователь общественных движений знает, что необходима общая цель для того, чтобы объединять энергию группы людей. Вот слова главного героя „Цитадели“ Сент-Экзюпери, книги, полной противоречий и парадоксов: „Отец говорил мне так: „Заставь их строить башню, и они почувствуют себя братьями. Но если ты хочешь, чтобы они возненавидели друг друга, брось им маковое зерно“[56]. Для того чтобы привести общество в движение, нужно всего лишь разбудить ненависть или страх, потому что оба эти чувства предполагают очень ясные цели: разорвать врага на куски или обеспечить себе безопасность.
Семейные отношения могут рассматриваться в разных плоскостях: подчинение одного жизненного плана плану другого человека, координация двух планов или следование двух человек одной общей цели. Подчинение — модель патриархального общества. Часто на нее накладывалась модель следования обоих супругов общей цели — собственно семье, которая воспринималась как высшая реальность и которую необходимо было защищать даже от кого-то из ее членов. Старое изречение „дети сильно объединяют“ имело в виду не весеннюю свежесть чувств, а общую цель. Семья оставалась очень устойчивой, пока она являлась необходимым для выживания экономическим институтом. Существовала важнейшая общая цель. В бедных обществах холостяки не выживают. Когда меняется экономическая ситуация, на первый план выходят эмоциональные цели семьи, появляются более высокие ожидания, но и намного больше возможностей проиграть. В настоящее время внедряется чисто договорная модель, в ней есть только две воли, которые на равных договариваются между собой, которые могут прийти к соглашению сохранить свой союз или развестись, ревностно оберегая собственную независимость. Пожалуй, здесь присутствует проблема противоречивых целей. Нельзя плавать и сторожить одежду. Страх неудачи в семейных отношениях влечет за собой то, что каждый из супругов старается меньше вкладывать в семью, становится чрезмерно скрытным, подготавливая для себя возможность отхода. Вероятность развода, с самого начала совместной жизни нависающая над супругами, вынуждает их готовиться к такому развитию событий, что лишь увеличивает шанс того, что именно так все и произойдет. Это еще один случай, когда предсказание сбывается благодаря самому факту его провозглашения.
Западная цивилизация так высоко вознесла личные цели, что постепенно обесценила цели общие. Если тщательно изучить это явление, мы увидим, что оно заключает в себе неизбежный парадокс. Общий замысел — защитить достоинство личности — приводит к защите личностных прав, что во многих случаях истолковывается как наивысшая оценка частных намерений. „Мы не можем прийти к согласию в понимании счастья“ — это довольно глупая догма либеральной философии, которая, защищая ее, в то же самое время борется за общую цель: освободить нас от тирании государства, для того чтобы мы могли воплотить на практике нашу идею счастья. Общая цель — жить, пользуясь правами, — создала основу для индивидуалистического образа жизни, который уничтожает общую цель.
Как говорит Ульрих Бек[57], „основные институты современного общества — базовые гражданские, политические и социальные права — ориентированы на индивидуума, а не на группу. По мере того как базовые права усваиваются и перенимаются, спираль индивидуализации разрушает существующие основы социального сосуществования“. Личные цели отдаляются от общих. Неолиберальная экономика опирается на представление об автаркическом человеческом я. Допускается, что индивидуумы могут управлять — они сами — всей своей жизнью и что они обладают и будут обновлять способность к действию, для которой черпают ресурсы из себя самих. Когнитивная психология защищает подобную точку зрения, когда говорит: „Нас заставляют страдать не вещи, а наши представления о вещах“. Если это правда, то решение состоит в изменении наших представлений, а не в изменении ситуации. Это верх реакционного консерватизма.
Мы уже выявили три типа ошибок, связанных со ставящимися целями. Я плохо выбрал цель (она была невозможной, противоречивой, разрушительной). Я не сумел согласовать мои цели с целями другого конкретного человека (неудавшиеся браки). Я не сумел согласовать мои цели с целями, поставленными обществом с опорой на мораль и права (крайний индивидуализм).
Мне хотелось бы тщательно исследовать последний случай. Индивидуализм может привести к триумфу частного разума и поражению коллективного. Я отдаю себе отчет в том, что начинаю погружаться в дебри, но такой путь представляется мне неминуемым.
Давайте поговорим об этом. Я считаю, что злоба — грандиозная ошибка разума. Я воспользуюсь недвусмысленной и элементарной идеей зла: плохим является то поведение, которое покушается на права другого человека и тем самым влечет за собой вред и несправедливость. Так как я вроде бы увязываю добро с триумфом разума и зло — с его ошибкой, возможно, вы подумаете, что я сравниваю кислое с холодным. Умнейший человек может быть злонамеренным, и, наоборот, хороший человек может быть глупым. Так нас учит популярная психология, которая часто оказывается поверхностной. В кастильских деревнях inocentes („невинными“) называли умственно отсталых, а когда мы говорим о ком-нибудь, что он „хороший человек“[58], мы почти что оскорбляем его. Антонио Мачадо должен был остеречься от такого ложного употребления слова:
Почему я настаиваю на связи моральных категорий (добро/зло) с интеллектуальными (знание/истина, эффективность/неэффективность)? Потому что считаю, что это единственный способ понять главные составляющие нашей жизни и разрешить трагические проблемы. Мне нужно показать, что в данном случае особенно важно и непросто применить „принцип иерархии рамок“. Есть частное использование разума, у которого свои цели, критерии и ценности. И есть общественное использование разума со своими целями, критериями и ценностями. Мой личный интерес толкает меня к частному его использованию. Наука или право — к общественному. Каждый вид использования разума определяет оценочную рамку, и вполне может статься так, что поведение, приводящее к триумфу в области частного, оказывается ошибочным в области общественного. Что же нам делать в таком случае? Какой рамке отдать предпочтение?
В качестве примера обращусь к персонажу, который уже встречался в этой книге: Наполеону Бонапарту. Восхищение, которое он вызывал у современников, было невероятно. Жак де Норвен, занимавший различные посты в правительстве, написал биографию императора, имевшую большой успех. Согласно де Норвену, Наполеон переживал трагедию переизбытка. Он был слишком гениален, слишком счастлив и слишком несчастен.
Были опубликованы мемуары барона Агатона Фэна, который долгие годы служил личным секретарем императора. В них нам представлен необычный взгляд на Наполеона, рассказано о его манере работать в кабинете и организовать деятельность своей администрации.
Фэн детально описывает распорядок рабочего дня императора. Его личный кабинет — куда он позволял себе являться в халате — находился между спальней и приемной — куда он выходил одетым соответствующим образом. Он сам делал эскизы мебели — во всех кабинетах всех его дворцов имелся особый стол в форме восьмерки, — а также придумал тетради, которые раз в две недели должны были направлять ему министерства, тетради, содержащие все данные о стране с отчетом обо всем в ней произошедшем. Он знал то, что хотел знать, и знал, в каком виде должна поступать к нему информация, чтобы он успевал мгновенно усваивать ее. „Ремесло императора предполагает свои инструменты, как и всякое иное ремесло“, — часто говорил он.
Тетради, постоянно находившиеся на его столе, представляли собой свод сведений о жизни страны. Император понял, что информация — это власть, гораздо раньше, чем наши политологи. Он читал все и требовал, чтобы сохранялись все доклады, все письма, все записи. Он был буквально помешан на цифрах. „Императору, — писал Фэн, — чрезвычайно нравилось производить подсчеты. Работая с цифрами, он испытывал особое удовольствие“. Фэн добавляет: „Таким образом император, сидя в своем кабинете, мог заниматься самыми разными делами и казаться одновременно таким внимательным, таким точным и в то же время таким быстрым. С подобным набором информации в голове и под рукой он никогда не мог быть захвачен врасплох: напротив, он превосходил своих сотрудников во всем — во всех областях и во всех мелочах“.
Иначе говоря, его способность к восприятию информации, быстрота в принятии решений, дар понимания и управления людьми, мобилизующая энергия и точность в постановке целей заставляют нас признать в нем многогранный, изобретательный, колоссальный ум. Хотя судьба привела его к поражению, он успел достичь большего, чем сам мог пожелать.
Согласно Лас Казу[60], автору „Мемориала Святой Елены“, он обыкновенно восклицал, восхищенно и удивленно: „Моя жизнь была настоящим романом!“
Посмотрим на случай Наполеона с другой стороны. Его амбиции привели к гибели более чем двух миллионов человек — французов и не французов, и более чем на век парализовали движение вперед Французской революции. Люди были разменной монетой в достижении его грандиозных целей. Рассказывают, что, проходя среди мертвых тел на поле боя, он заметил: „Все это возместит одна парижская ночь“. Несмотря на то что он был творцом Гражданского кодекса, несмотря на то что, как он утверждал, целью его всегда было учредить империю, основанную на разуме и здравом смысле, Наполеон был убежден: сила — единственное средство управления людьми. Я приведу в качестве доказательства текст из XVIII главы „Государя“ Макиавелли (М) с примечаниями, сделанными Наполеоном (Н):
М. Излишне говорить, сколь похвальна в государе верность данному слову, прямодушие и неуклонная честность.
М. Однако мы знаем по опыту, что в наше время великие дела удавались лишь тем, кто не старался сдержать данное слово и умел кого нужно обвести вокруг пальца.
М. Такие государи в конечном счете преуспели куда больше, чем те, кто ставил на честность.
М. Надо знать, что с врагом можно бороться двумя способами: во-первых, законами, во-вторых, силой. Первый способ присущ человеку, второй — зверю[61].
Мы сталкиваемся с двумя возможными оценками Наполеона. В его частном мире он достиг своих целей. Но с точки зрения его жертв Наполеон был разрушителем. Как правитель он не сумел разрешить задачи, стоявшие перед нацией. Вот в чем дилемма.
Продолжу ту же тему. Наполеон был очень умен в частном пространстве (он взял свое), но едва ли его можно считать умным как правителя (он разрушил нацию). Я не утверждаю, что мы имеем дело с раздвоением личности, но можно говорить о раздвоении в использования разума. Возвращаясь к определениям, данным в первой главе, мы могли бы сказать, что Наполеон обладал могучим структурным разумом, который, невзирая на финальный крах, он сумел хорошо использовать в своем частном пространстве, но который плохо употребил в пространстве общественном.
Существует, таким образом, частное и общественное использование разума. Частное использование руководствуется частными критериями. Общественное — общественными. Я говорил во второй главе о рациональном использовании разума для достижения универсальных ценностей. В четвертой главе я указал, что коммуникация стала возможна только с появлением общего понятийного пространства. Сейчас нам нужно поговорить об общих целях, таких как мир, прогресс, справедливость, о том, что я назвал в других своих книгах политическим счастьем.
Частному использованию разума незачем вести нас к морали. Было бы наивностью утверждать обратное. Оно идет к своим целям. Если оно терпит поражение, то это происходит в пределах его личной программы счастья, которой оно следует. Кант безусловно верно говорил, что поведение эгоиста плохо, потому что оно не способно универсализироваться, но плохой человек ответит ему, что такое поведение хорошо для него самого и это — единственное, что его, плохого человека, интересует. Он выслушает аргументы противной стороны как пустые звуки. Идея стоиков о том, что плохие люди несчастливы и гораздо хуже для человека творить несправедливость, чем терпеть ее, не находит отклика в частной логике. Неправда, будто Пиночет страдал больше, чем несчастные женщины и мужчины, которые были замучены в годы его режима.
Частное использование разума, словно якорь, цепляется за дно и прочно держится. Хуберт Шлейхерт[62] показал в своей последней книге „Как спорить с фундаменталистом и не сойти с ума“ (2004), что невозможно аргументированно спорить с тем, кто отрицает сами принципы аргументации.
Я уже указал на некоторые причины. Взаимопонимание, возможность сосуществования, признание реальности требуют объективного мышления. Поддерживать счастливые любовные отношения можно только при том условии, что в действие будет пущен общий разум, то есть интерактивное использование мышления, чувствования, речи. Пара, которая владеет этим навыком, обладает прочными и эффективными каналами коммуникации, решает большую часть из поставленных проблем, находит себя в реальности и помогает каждому из них двоих в достижении его личных целей. Союз позволяет в таком случае соединять кажущиеся противоположными мотивации. Каждый его член стремится к своему собственному счастью, но в контексте, который предполагает и счастье другого человека. Одним из наиболее ярких проявлений общего разума является способность интегрировать конфликтующие цели.
Общий разум необходим для полноценной эмоциональной жизни, будь то семейные, любовные или соседские отношения. Но этого недостаточно, поскольку до всего этого нет дела тому, кто нуждается не в любви, а только в подчинении. Всегда плоха та власть, которая делает человека абсолютно самодостаточным. Могущественный злодей станет апеллировать к универсальным аргументам только тогда, когда окажется в опасности. Адвокаты Пиночета хотят добиться того, чтобы с их подзащитным не обращались в духе времен самого Пиночета. Тиран, который презрел закон, взывает к закону, оказавшись побежденным. Судебная система, великое творение общественного разума, требует выйти из частного пространства, чтобы подчиниться общим требованиям закона.
Общественное использование разума необходимо для того, чтобы избежать тирании и борьбы всех против всех. Индивидуальная логика — рациональность внутри иррационального использования разума — неизбежно приводит к иждивенчеству или насилию. Так называемая дилемма общего блага делает очевидным, что то, что хорошо для каждого отдельного человека, может быть дурным для общества. Безудержная эксплуатация ресурсов — лесов, рыбы, нефти — более чем устраивает некоего отдельного предпринимателя. „После меня хоть потоп“ — это очень разумный принцип для частного пространства. Нет никакого смысла в том, чтобы я заботился о других, и еще меньше смысла заботиться о последующих поколениях. Гаррет Хардин[64] в своей классической статье „Трагедия ресурсов общего пользования“ привел в пример скотоводство. Сверхэксплуатация общих пастбищ человеком может нанести вред всем, но при этом обогатить того, кто эксплуатирует угодья. Эта проблема получила множество названий: социальная дилемма, проблема общественного блага, проблема эгоизма, проблема коллективного действия, проблема негативного внешнего вмешательства. Она может обрести решение только в том случае, если мы переместимся из пространства частного использования разума к его общественному использованию, чьими основными продуктами являются наука, этика и право.
Необходимость допускать оба употребления проявляется при анализе научной или этической истины. Жан Пиаже проводил различия между
Все мы когда-то изучали философию. Давайте вспомним, что философы должны были изобретать „этического субъекта“, способного обнаруживать нормы таким же образом, как и „эпистемический субъект“ обнаруживал истины. Существовали разные характеристики этого этического субъекта: беспристрастный наблюдатель, всеобщность, пелена неведения. Теория беспристрастного наблюдателя предлагает использование разума „беспристрастного, свободного от интересов и эгоизма, который сопоставляет все противоречия“. Это восходит к Адаму Смиту, который пишет:
Мы стараемся проверить собственное поведение, как будто бы представляя себе, что это будет делать некий достойный и бесстрастный наблюдатель. Если, оказавшись в его положении, мы сможем постичь все страсти и мотивы, определяющие поведение, мы одобрим его из сочувствия к одобрению этого предполагаемого справедливого судьи. Если, напротив, мы примем участие в его осуждении, мы станем порицать наше поведение.
Необходимо отделиться от себя самого до такой степени, чтобы в момент вынесения суждений о наших поступках казалось, что мы разделились на две индивидуальности: „Первый — это зритель, чьи чувства, вызванные моим поведением, я стремлюсь разделять, становясь на его место и обдумывая то, что я вижу, если я созерцаю это с его точки зрения. Второй — это агент, человек, которого я определяю как себя самого и о чьем поведении я стараюсь составить мое мнение, как будто бы я сам являюсь наблюдателем. Первый — это судья, второй — тот, о ком выносится суждение“.
Кант предложил другое решение, впрочем не слишком отличающееся от первого. Он использовал концепцию категорического императива. Поступай таким образом, чтобы твое поведение могло максимально соответствовать универсальному правилу поведения. Лгать нехорошо, потому что это поведение, которое не может являться универсальным. Если бы весь мир лгал, жизнь превратилась бы в череду постоянных неприятностей. Я считаю хорошим только то, что любой рациональный человек счел бы хорошим. Сартр предложил более радикальную версию: когда ты решаешься на поступок, ты принимаешь решение во имя всего человечества. Но это не беспокоит могущественного злодея. Подобно Наполеону, он считает, что сила является единственным эффективным инструментом, и следует своему убеждению. Мораль Единственного живет в частном пространстве. В начале войны в Ираке появилась полемическая книга, написанная одним из американских неоконсерваторов, Робертом Каганом, под названием „Могущество и слабость“. В ней говорилось, в частности, о двух способах исторической интерпретации. Их представители — Гоббс и Кант. Гоббс живет в реальном мире и знает, что человек человеку — волк и что человек покоряется только силе. В противоположность ему, Кант верит, что человек рационален и может разрешать свои проблемы правовым путем. Каган заключает: „Вера в право — это самообман, при помощи которого слабый пытается возвести свою слабость в достоинство“.
Джон Ролз[65] предложил иную версию „этического субъекта“. Он утверждает, что справедливая норма — это та, которая воспринимает человека вне контекста его реальной ситуации, то есть не важно, мужчина это или женщина, ребенок или старик, рабочий или служащий, белый или черный. Таким образом можно справедливо защитить интересы всех людей. Например, при голосовании за или против закона о субсидиях безработным человек примет то или иное решение, не зная, окажется ли он сам в этой ситуации когда-нибудь. Здесь предполагается публичное использование разума в качестве метода достижения статуса „этического субъекта“. Хабермас[66] достигает этого другим путем: посредством диалога. Справедливой будет считаться норма, обретенная консенсусом, выработанным в процессе обсуждения, в котором примут участие на равных основаниях все заинтересованные лица.
Все эти теории объясняют, как мог бы действовать этический субъект, одержимый стремлением достичь справедливость, но они абсолютно неэффективны по отношению к человеку, который окопался в редуте частного разума и говорит: „Это не для меня. Пусть каждый сам себя обустроит как сумеет“. Очевидны резоны, по которым личность может отвергнуть переход из области частного в область общественного — если только она не будет к тому принуждена, и тогда от общества потребуется сильное решение: определить иерархию частного и общественного использования разума и четко установить связь между обоими уровнями. А какой из этих уровней надо выбрать в случае конфликта, чтобы не скатиться ни к ангельскому благодушию, ни к дьявольскому эгоизму? Об этом поговорим в следующей главе.
Эта глава, которая, быть может, окажется для вас самой трудной, пробуждает во мне особое чувство. Я собираюсь исследовать великое творение разума. До сего момента я говорил о разуме лишь как о глубоко личном деле. Он может жить в частном или общественном режиме, но не выходя при этом за пределы своего индивидуального пространства. В первом случае его деятельность основывается на частных очевидностях, он руководствуется частными ценностями и преследует столь же частные цели. Во втором случае разум ищет универсальные очевидности, руководствуется объективными ценностями и преследует общие цели. В обоих случаях, не забывайте об этом, я говорю об индивидуальном разуме, обладающем, если можно так сказать, удостоверением личности. Мыслитель-отшельник, укрывшийся в чаще, способен искать в своем уединении универсальные истины, то есть он использует свой разум для общества, хотя и находится в полном одиночестве.
Однако в этой главе я обращусь к социальному разуму, который появляется в группах и объединениях, который позволяет нам говорить о разумных и неразумных обществах. Испания начала XIX века кричала „Да здравствуют цепи!“[67], французское общество аплодировало неистовой алчности и безумным завоевательским планам Наполеона, немецкое общество восторгалось Гитлером и позволило заразить себя его безумием, передовое индустриальное общество, создающее экономику, которая непоправимо губит природу, или общество, внедряющее систему, которая делает несовместимыми частную и общественную жизнь человека, или глобализация, которая увеличивает пропасть между богатыми и бедными странами, — все это примеры заблуждений коллективного разума.
Пойдем шаг за шагом. Что я понимаю под социальным или коллективным разумом? Речь в данном случае идет не о разуме, который управляет социальными отношениями, но о разуме, который возникает из этих отношений. Это можно назвать „разговорным разумом“. Когда двое разговаривают, каждый привносит в беседу свои знания, свои способности, лучшее, чем он обладает, но разговор не является суммой достоинств обеих сторон. Взаимодействие увеличивает их или уменьшает. Все мы испытывали нечто подобное, когда некоторые наши отношения толкают нас к действию, в голове у нас рождаются новые идеи, мы начинаем глубже понимать ситуацию. В иных обстоятельствах, напротив, общение подавляет нас, оглупляет. Диалог скатывается к вещам банальным, к пересудам и навязавшим оскомину истинам. Такая беседа всех принижает. В обоих случаях я тот же самый человек, но первый из них вызвал к жизни лучшее, что было во мне, а другой — дурное. Ортега-и-Гассет произнес одну фразу, которая имела „половинчатый“ успех, потому что лишь половина ее сделалась популярной, а вот вторая осталась незамеченной. „Я есть Я и мое окружение“ — известная часть. „И если я не спасаю мое окружение, то не спасаюсь и сам“ — часть куда более важная, но забытая.
Социальный разум — сравнительно новый феномен. Я позаимствовал это понятие из экономики. Англосаксонские специалисты по менеджменту уже много лет назад выработали блестящую концепцию „обучающихся организаций“,
Умные компании добиваются того, что группы людей, возможно и совершенно ординарных, достигают экстраординарных результатов благодаря способу сотрудничества между ними. Умная организация — это та, которая позволяет развивать и использовать индивидуальные таланты посредством стимулирующего и плодотворного взаимодействия. Сейчас начинают говорить об „интеллектуальном капитале“ как об одном из величайших экономических активов, более того — как о единственном настоящем богатстве.
Мне представляется весьма полезным распространить такой подход на все типы организаций, групп, институтов или обществ. Есть умные и глупые пары, умные и глупые семьи, умные и глупые общества. Критерий всегда один и тот же. Умные сообщества лучше улавливают информацию, так сказать — правильнее воспринимают реальность, предвидят проблемы, внедряют эффективные решения и воплощают их в практической жизни. Таким образом, наряду с личностным разумом (который может использоваться частным или общественным образом) мы встречаемся с социальным разумом, который также терпит свои поражения и одерживает свои победы.
Можно ли говорить о социальном разуме, не впадая в опасное мифотворчество наподобие того, что восхваляет дух наций, рас или классов? Это не только возможно, но и просто необходимо. Для того чтобы объяснить, что я имею в виду под социальным разумом, я воспользуюсь особым примером: язык — одна из самых увлекательных тайн общества. Кто его создал? Кому в голову пришла счастливая мысль создать условное наклонение, наречия или страдательный залог? Никому и всем вместе. Языки, как культуры, являются коллективными творениями, сотами совершенно особого пчелиного роя, каждая из пчел которого является самостоятельным субъектом, могущим быть источником больших или маленьких изменений в улье. Всеобщая и вездесущая потребность — общаться — приводит к внедрению с каждым разом все более эффективных способов делать это, а они в свою очередь принимаются и, наподобие музыкального инструмента, „настраиваются“ обществом. Социальный разум — это густая сеть взаимодействий между разумными существами. Каждое привносит свои способности и знания и оказывается обогащенным или обедненным в результате своих связей с окружающими. Это великий многоголосый хор. Происходит взаимодействие между выдающимися и рядовыми людьми, революционными и консервативными группами, индивидуальными и общими событиями, которые образуют совокупное творение, зависящее от коллектива, но независимое от каждого в отдельности члена этого коллектива. Поразмышляйте о том, как устанавливается мода. Есть влиятельные люди — творцы, создатели тенденций, средства массовой информации, искусные „соблазнители“ всех мастей, — но в конечном итоге мода основывается на неопределенном, хотя весьма и весьма значительном числе более или менее свободных решений.
Никто не может, например, ввести слово в язык. Самое большее — можно изобрести термин и предложить его использовать, но получит ли он широкое распространение, зависит от всех остальных. Несколько лет тому назад я пытался запустить в оборот слово
Взаимодействие разумных существ создает новый тип разума — коллективный или социальный разум, — который в свою очередь создает свои творения: язык, мораль, обычаи, общественные установления. Не существует никакого народного духа или чего-то подобного, есть плотная материя, сотканная множеством ткачей. Постоянные взаимообмены — щедрые, ничем не ограниченные — творят устойчивые модели. Есть скрупулезный труд — это изобретения, размышления, критика, перерабатывание, оппонирование, апробации, прозелитизм, повторения, отвергания, откаты назад, утопии, требования, наказания, расследования. Есть свободомыслящие люди, ученые, глупцы, святые, злодеи, простолюдины, жертвы, палачи. Порой их дела причиняют невыносимые страдания, но благодаря суровым урокам — а это лучшие из учителей! — и урокам радости и наслаждения создают мощную вторую реальность. Теоретики, которые говорят о реконструкции действительности, подчас утрируя, ссылаются на плоды этих анонимных и бесконечных трудов.
Почему мы иногда делаем вывод о том, что то или иное общество терпит поражение? Человеческие существа по сути своей социальны. Общество, со своими преимуществами и требованиями, со своими сложностями и рисками, развивалось, видоизменяясь, расширяясь, взращивая человеческие разум и душу. Мы — гибриды неврологии и культуры. Язык и свобода — социальные творения. Но, кроме этой непременной социальности, человеческие существа осознанно хотят жить в обществе, потому что в нем они открывают для себя больше жизненных возможностей. „Никто не объединяется для того, чтобы быть несчастливым“, — говорили философы эпохи Просвещения, и революционеры 1789 года с радостью подтвердили это в своей Конституции: „Целью общества является общее счастье“. Слово „политика“ происходит от греческого πολιτικος — „принадлежащий гражданам, гражданский“, которое, в свою очередь, восходит к πολιτης — „гражданин“, а далее к πολις — „город“. Город, „полис“, таким образом, соответствуя своему классическому названию, является источником решений, принимаемых сообща, во имя коллективного блага. Одинокий человек не может выжить. Таким образом, в поиске своего личного счастья человеческое существо внедряется в общее пространство, и это влечет за собой весьма серьезные последствия. Первое заключается в том, что человек должен соотносить свои цели, свои интересы и поступки с целями, интересами и поступками других людей. Именно такое постоянное соотношение — основа социального разума, от которого зависит величина интеллектуального капитала общества, его ресурсы. Я предложу простую формулу, прежде всего мнемоническую, компонентов этого разума:
Общество малоумных людей, развратников, невежд, лентяев или тех, кто не способен критически мыслить, не выдержит теста на социальную разумность. Но этот тест не способно пройти и общество, состоящее сплошь из гениев, эгоистов или людей с неукротимым нравом. Общественное использование частного разума — вот что увеличивает интеллектуальный капитал сообщества. Превращаясь в гражданина, индивидуум обустраивается в новом пространстве — городе, который не может быть простым нагромождением замкнутых монад, а, напротив, вынужден быть нескончаемой системой связей, где все влияют на всех, к добру или ко злу. Системы общественного взаимодействия также опосредованы социальным разумом. Ведь очевидна разница между обществом, основанным на диалоге, и обществом, живущим распрями, между щедрым городом и скупым. Наконец, дурное правление может опрокинуть общество в бездну глупости, что всегда трагично, потому что невинные платят за бесчинства владык. Все еще кажется невероятным то, что Гитлер сделал с Германией, Сталин — с Россией, Пол Пот — с Камбоджей и — можно дополнить — Александр Великий — с Македонией, Калигула — с Римом, Наполеон — с Францией, папы эпохи Возрождения — с Церковью и т. д., и т. д., и т. д.
Граждане чрезвычайно заинтересованы в том, чтобы город обладал значительным интеллектуальным капиталом, чтобы он располагал необходимым разумом для того, чтобы разрешать волнующие всех проблемы. Историю человечества можно увидеть как историю попыток создать наиболее разумные формы сосуществования, а также — ибо это очевидно — как хронику его поражений и побед.
В архаичных культурах город занимал положение над гражданином, к которому он предъявлял требования безграничной покорности. Эта идея не исчерпала себя вплоть до тоталитарных государств прошлого века — оно распределяло между людьми любые права, и оно же могло отобрать их, стоило ему только захотеть. „Государство — все, личность — ничто“, — провозглашал фашизм. Социальный разум начал бунтовать против подобной тирании, защищая права личности, которые ставил выше государства, постепенно исцеляясь от покорности. Так появилась идея неприкосновенного достоинства личности. Запоздавшее достижение. Как удалось прийти к этому? Откуда черпал силы и знания коллективный разум, для того чтобы на свет появилась столь блестящая мысль? Очевидно, из разума сограждан. Они становились частью города, ища наилучших условий для воплощения своих частных целей, своего счастья, одним словом, и не могли допустить, чтобы город был источником бед. В таком случае они старались защититься от Города-тирана, оставаясь внутри Города-добродетеля. Личное счастье состоит в гармоничном осуществлении двух величайших человеческих целей: благополучия и расширения возможностей. Действительно, для достижения обеих целей мы просим помощи города, и город совершает грубую ошибку, если нам ее не предоставляет.
Отупевшее или развращенное общество именно к этому и приходит. Как и общество, основанное на привычках и зависимостях, такое, каким — согласно мнению экспертов — является наше общество. Склонность к зависимости, привыканию — культурный феномен. Известный американский исследователь Арнольд Уоштон замечает: „Все больше и больше людей начинают отдавать себе отчет в том, что наша национальная тяга к химическим продуктам — это только часть национальной проблемы аддиктивного поведения:
Я часто говорил о том, что сами по себе наркотики — не проблема, а лишь плохое решение проблемы. Уоштон пишет: „То, что мы постоянно стремимся получать вознаграждение ценой зависимости, многое говорит о том социальном контексте, в рамках которого это все происходит:
Я не могу обойти стороной еще одну проблему. Гарантирует ли одобрение общества добродетельность того или иного решения? Категорически нет. Неверно, что большинство всегда право, как неверно и то, что народ никогда не ошибается, как с явным легкомыслием утверждается в политкорректных лозунгах. Озлобленное, завистливое, фанатичное или расистское общество может ошибаться коллективно, и, напротив, отдельный человек может быть прав, в то время как все вокруг не правы. Поэтому, говоря об успехах или ошибках коллективного разума, нам необходимо выбрать некие критерии оценки. Я предлагаю вам следующий:
Но если в конечном итоге этот судья — отдельный, конкретный человек, то почему я придаю такое значение коллективному разуму? Потому что общество в целом не дает возможности отдельно взятому разуму владеть всей необходимой информацией. Личный опыт, разнообразие обстоятельств, практическое подтверждение эффективности предложенных теорий чрезвычайно необходимы для принятия справедливого решения по всем вопросам. Меня убедил в этом такой строгий рационалист, как Жак Маритен[68], который, попытавшись обосновать этические принципы, признал, что „самым важным фактором морального прогресса человечества является развитие знания за счет накопления опыта, о чем обычно упоминается на периферии философских систем“. Практика является конечным подтверждением теории.
Я многократно говорил о том, что История — хранилище свидетельств об испытаниях различных нормативных систем. Целый ряд убеждений, которые в определенное время принимались большинством людей, впоследствии оказались отвергнуты — после длительной и подчас жестокой проверки опытом. И наши познания — это тоже во многом плод горького опыта. Можно было бы перечислять без конца: рабство, дискриминация женщин или негров, отрицание прав детей, вера в святость монаршей власти, конфессиональные и теократические государства, процесс иммунизации, за которым скрываются разного толка религиозный догматизм, расовое превосходство, применение пыток в качестве законной юридической процедуры и многое другое. То, что эти убеждения, ошибочные, извращенные, нашли себе место в жизни, — пример величайших ошибок социального разума.
Ошибки общества, как и ошибки личности, могут быть когнитивными, аффективными и операционными. Эта глава, таким образом, служит напоминанием о том, что я уже разъяснял.
Протестантизм воспроизводит ту же модель. Лютер выступает за свободу совести, свободу обсуждения, видя в них грозное оружие, направленное против Церкви. Под угрозой неминуемого отлучения он упорно защищает религиозную свободу: „Не должно подчиняться князьям, когда они требуют покориться глупым суевериям, и точно так же не должно просить их помощи в защите Слова Божия“. Но через несколько лет, когда он уже чувствует за собой силу, Лютер забывает о сказанном, и просит помощи у князей, и призывает их безжалостно отомстить врагам. Лютеране беспощадно преследуют анабаптистов, а те по мере изменения обстоятельств с тем же пылом преследуют лютеран, захватив власть в Мюнстере.
То же самое произошло в исламском мире. И сегодня мы наблюдаем неприкрытую вражду между суннитами и шиитами, а в некоторых странах, таких как, например, Судан, мусульманское правительство ведет войну на истребление против христиан. Все эти случаи являются примерами жестоких ошибок разума, ставшего заложником фанатизма, и тот, будучи не способным по природе своей усваивать опыт, раз за разом повторяет все те же самые жестокости.
Можно было бы написать историю „отравленных“ культур и собрать там примеры ложных убеждений, послуживших легитимации несправедливостей. Например, радикального неравенства человеческих существ, радикальной кастовой сегрегации, которая все еще имеет место в различных районах Индии, дискриминации по признакам пола или расы. Даже Аристотель, великий этик и воспитатель Европы, был не свободен от этого вида убеждений, поскольку утверждал, что рабство — элемент естественного порядка вещей:
Природа стремится различить плоть рабов и свободных людей; одни, сильные, предназначены для необходимых работ; другие — стройные и изящные, не предназначены для подобных занятий, их удел — политическая жизнь („Политика“, 1254b).
Представления о гомосексуальности являют собой драматический и весьма актуальный предмет для исследования. В 1936 году Гиммлер издал декрет, который гласил: „Наше отношение к гомосексуальности (симптом дегенерации, который может разрушить нашу расу) должно определяться основополагающим принципом: уничтожение вырожденцев“. Впоследствии он отдал приказ отправлять гомосексуалистов в лагеря третьей категории, то есть в лагеря уничтожения. По данным австрийской лютеранской церкви, были уничтожены более двухсот тысяч человек. Но с несправедливостью не было покончено и после падения нацистского режима. После войны были произведены щедрые выплаты компенсаций выжившим узникам нацистских лагерей — всем, за исключением гомосексуалистов, потому что с точки зрения немецкого законодательства они оставались „преступниками“. Как минимум до 2000 года смертная казнь за гомосексуализм применялась в Афганистане, Пакистане, Саудовской Аравии, Объединенных Арабских Эмиратах, Иране, Йемене, Мавритании и Судане. Нетерпимость всегда была признаком помраченного разума, что, впрочем, не означает, что терпимость всегда является триумфом разума.
А сейчас я обращусь к не столь кровавым убеждениям, которые, тем не менее, оказывают определяющее влияние на общественную жизнь. Те идеи, которые вырабатываются в обществе относительно того, что, собственно, такое есть разум и свобода, обусловливают и способы решения им своих проблем. На Западе большая часть определений разума концентрируется на когнитивных навыках — чего мы не видим в других культурах. Пьер Дасен сравнил американские представления с подобными же представлениями у африканского племени бауле. Оба общества представляли себе основные качества разума в общих чертах как грамотность, память и способность быстро обрабатывать информацию, но бауле полагали, что эти навыки приобретают значение только в той ситуации, когда их применение приводит к росту благосостояния общества. Бауле превозносили социальный разум, то есть разум, ориентированный на взаимодействие и службу обществу. Я с ними согласен.
Идея свободы также определяет разумность общества. Великий Монтескье говорит в главе 2 книги XI „Духа законов“, рассматривая пример московитов эпохи Петра Великого, что „долгое время они считали, что свобода состояла в возможности носить длинную бороду“. Пожалуй, мы недалеко от них ушли. Какое место должна занимать свобода в иерархии ценностей? Прославление свободы — это выдумка Запада. Другие культуры полагают куда более значимыми иные ценности — такие как мир, согласие, законопослушность. А на Западе в последнее время воцарилось представление о свободе, которое чревато многими социальными бедами; его можно сформулировать так:
Для племени арапеш мир — это сад, который нужно возделывать. Моя душа садовода не может остаться равнодушной к столь поэтической концепции мира. Долг детей и ямса состоит в том, чтобы расти. Долг всех остальных членов племени состоит в том, чтобы делать все необходимое для того, чтобы дети и ямс росли. Возделывание детей, воспитание ямса — или наоборот. Мужчины и женщины посвящают себя этой глубоко материнской задаче с нежным энтузиазмом. Дети — центр их внимания, воспитание вообще — воспитание чувств. Не важно, что ребенок не усвоит каких-то вещей, так как на самом деле важно привить ему чувство доверия и безопасности. Сделать ребенка добрым и безмятежным. Его учат доверять всему на свете. Дети проводят определенное время в семьях родственников, чтобы приучиться к мысли, что весь мир наполнен родными.
В ста шестидесяти километрах от миролюбивых арапеш живут мундугумор, которые создали суровую, неудобную, мрачную культуру. Все представляется им отвратительным, что не удивляет, ибо социальная организация поддерживает их в состоянии постоянного напряжения. Принципы отношений с противоположным полом и семейная структура заботливо разработаны таким образом, чтобы постоянно вызывать непримиримые конфликты. Базовая структура родства называется
Социальные аффективные стили обусловливают жизнь индивида, расширяя ее или суживая. Ненависть, агрессивность, зависть, бессилие, тщеславие ввергают в заблуждение целые общества. Согласно Фукуяме[70], в шестидесятые годы произошел большой социальный надлом. Выросла преступность, в глубоком кризисе оказался институт семьи, уменьшилось доверие граждан друг к другу и к институтам общества. Эти три феномена вытекали из еще более глубокого изменения, а именно из банкротства социального капитала, коллективного разума, который под воздействием ядовитого коктейля из дурных убеждений и столь же дурных чувств посеял больше проблемных семян, чем мог собрать на этом социальном поле. Общества могут развратиться, если они замыкаются в своем гедонизме и лишаются трех базовых чувств: сочувствия, уважения и восхищения. Сочувствовать — значит переживать боль других людей, и это — основа морального поведения. Восприятие сочувствия как патерналистского и унижающего чувства — глубочайшее аффективное заблуждение. Всякий раз, когда кричат „Я хочу не сочувствия, а справедливости“, забывают о том, что именно сочувствие открывает путь к справедливости. Уважение — именно то чувство, которое надо испытывать перед тем, что этого достойно. Речь идет об активном чувстве, которое воплощается в заботе, защите и помощи, которое выделяет из ряда и оценивает человеческое достоинство. Когда оно исчезает, все скатывается к упрощению и тирании безразличия. Наконец, восхищение — это оценка превосходства. Плохо понятое равенство мешает нам оценить окружающих. „Никто не может быть равнее других“ — абсурдное утверждение, потому что оно принижает людей. Ведь нельзя приравнивать человека, помогающего людям, к тому, кто мучает и пытает их. Гитлер и Мандела — не одно и то же. Недостаток восхищения — это принижение. Руссо был прав, когда жаловался в письме к д'Аламберу: „Сегодня, сударь, мы уже не настолько велики, чтобы уметь восхищаться Вами“.
Общества могут преследовать одновременно противоположные цели. Советский режим пытался совместить огосударствление экономики с ее эффективностью. Это оказалось невозможным. Механизмы рынка обусловливают лучшее использование информации и более продуктивное распределение ресурсов.
Сбой исполнительных систем может произойти как по причине переизбытка, так и по причине недостатка. Переизбыток — это тирания, которая иногда с радостью принимается обществом, что указывает на то, что общественный разум поражен. Страх, например, побуждает к подобному отказу от свободы. Нехватка — это анархия, когда разрушаются все системы контроля. Обычно и она тоже приводит к тирании как мере противодействия ей. Геродот повествует о том, что, когда умер царь Персии, на пять дней было приостановлено действие всех законов. Беды, свалившиеся на народ в период этой анархической „паузы законов“, привели к тому, что люди возжаждали воцарения нового владыки.
Разум, как я уже много раз повторял, достигает наивысшего подъема в разрешении практических проблем, в особенности тех, которые относятся к области личного счастья и достойного сосуществования. Сосуществование людей всегда ставило острые проблемы, которые каждая культура стремилась разрешать по-своему. Умение ценить жизнь, собственность и ее распределение, сексуальность, семья и воспитание детей, организация политической власти, забота о слабых, стариках или больных, отношения с чужаками и с богами — все это было, есть и скорее всего всегда будет фундаментальными проблемами. Бурная и жестокая историческая эволюция шла, выбирая по ходу дела наилучшие методы разрешения бесконечных конфликтов. Коллективный разум, преодолев многие лабиринты, именует „справедливостью“ наилучший способ выхода из спорных ситуаций.
Одно дело — покончить с проблемой и совсем другое — разрешить ее. Ссора из-за луга для выпаса заканчивается, когда один из ее участников берет ружье и убивает соперника. Дело окончено, но проблема не разрешена. Знаменитое „баба с воза — кобыле легче“, пожалуй, не сгодится даже для кобылы. Важно ведь совсем другое — чтобы сил у кобылы было больше, а значит, решается эта проблема абсолютно иначе: надо лучше кормить кобылу. Проблема находит свое решение только тогда, когда в итоге не терпят ущерба ценности сосуществования. В противном случае она вернется. Израильский писатель Амос Оз[71] приводит разговор со своим соотечественником — сторонником политики с позиции силы. Основной довод этого ястреба состоит в следующем: для того чтобы достичь желанного мира, нужно уничтожить врага, даже ценой применения ядерного оружия, и любая отсрочка приведет лишь к росту страданий.
Я готов добровольно сделать грязную работу на благо народа Израиля, убивать арабов, если это необходимо, изгонять их, преследовать, сжигать, и пусть все нас будут ненавидеть… Сегодня мы могли бы уже считать это частью истории, могли бы быть нормальным народом с вегетарианскими ценностями… и со слегка преступным прошлым — как все. Как англичане, и французы, и немцы, и американцы, которые уже забыли о том, что они сделали с индейцами, как австралийцы, которые уничтожили почти всех аборигенов, — разве нет? Что плохого в том, чтобы быть цивилизованным народом, уважаемым народом с немного преступным прошлым? Это случается даже с очень хорошими семьями.
Он прав в том, что такая политика находила широкое применение на протяжении всей истории человечества. Удавалось покончить с конкретными проблемами, но не удавалось разрешить ни одной из них. Поэтому человеческая история остается летописью кровавых побоищ, эта печальная закономерность — жесточайшее поражение разума.
Триумф личностного разума — счастье. Триумф социального разума — справедливость. Оба явления состоят в почти забытом ныне родстве. Ханс Кельзен[72], один из великих юристов прошлого века, ясно описал это: „Поиск справедливости — бесконечный поиск человеческого счастья. Счастья, которое человек не может найти в одиночку и поэтому ищет его в обществе. Справедливость — социальное счастье, гарантированное общественным устройством“. Политическое счастье — непременное условие личностного счастья. Мы должны осуществлять наши самые интимные замыслы, как, например, мечту о счастье, включая их в общие планы. Только отшельники разных вероисповеданий и в разные эпохи стремились жить независимо от других и в полной самодостаточности. Они были титанами одиночества. Из всего этого выходит следующее:
Условием справедливости следует признать верный выбор рамки, которой присваивается наивысшее место в иерархии. В конце предыдущей главы ставился вопрос о том, какая именно рамка — личная или общественная — должна будет занимать эту позицию. Трения между человеком и обществом неизбежны. Человек, который приходит в город, чтобы обрести большую свободу, возвращается домой, обремененный обязанностями, долгом, что вызывает у него известное раздражение. Думаю, крупные просчеты социальный разум совершает тогда, когда не находит способов разрешить конфликт.
Крайний релятивизм загоняет нас в ловушку. Распространилось мнение, что он — симптом политической прогрессивности и что равноценность всех точек зрения — основа демократии. Но ведь это абсурд и полный идиотизм! Если все точки зрения имеют одинаковую ценность, то убеждения противников демократии ничем не хуже убеждений ее сторонников. И действительно, европейские неофашисты быстро приспособили под свои нужды постмодернистскую машину. Послушайте, что говорит Жан-Ив Галлу[73]: „Не существует универсальной логики, которая одинаково подходила бы всем людям. Каждому этническому субстрату соответствует своя логика, свое видение мира“. Культурный релятивизм, казавшийся носителем идеи свободы, приводит к нацизму.
Ноам Хомский[74], в чьих заслугах перед антиимпериалистическим и демократическим движением никто не может усомниться, заклеймил реакционный характер мнимого прогресса: „Сегодня наследники левых интеллектуалов стремятся лишить трудящихся инструментов эмансипации, сообщая нам, что замысел энциклопедистов мертв, что мы должны расстаться с упованиями на науку и рациональность; эта „новость“ доставит огромное удовольствие сильным мира сего, радующимся возможности монополизировать эти инструменты для своего личного пользования“.
Еще более сильный удар по социальному разуму наносят те воззрения, что способствуют падению нравов. Они отвергают необходимость или возможность прийти к согласию относительно идеи справедливости. Мы попали в жернова парадокса, порожденного всей историей западной морали. Мы провозгласили высшей ценностью личностную автономию, что ослабляет власть универсальных норм, одной из которых является ценность личностной автономии. Ручей затапливает ключ, из которого проистекает. Софокл уже показал это в „Антигоне“. Героиня следует голосу своей совести и бросает вызов законам города. Хор порицает ее, называя
Социальный разум открыл, таким образом, ценность свободы совести, что превращает совесть человека в главного судью любых его поступков. Это и верно и бессмысленно — смотря как взглянуть. Единственное, что такое право защищает, так это личный поиск истины. Да, защищает его, но также и требует его.
И тут замыкается круг. Говоря о личном разуме, я отмечал, что имеет место частное и общественное использование его. Частное ищет частных очевидностей, руководствуется частными ценностями и ставит частные цели. Общественное ищет универсальных очевидностей, вдохновляется объективными ценностями и ставит общие цели. Таким образом, коллективный разум говорит нам о том, что справедливость, то есть его наивысшее творение, требует общественного использования разума.
Свобода совести приобретает абсолютную легитимность лишь тогда, когда эта совесть берет на себя обязательство искать истину, слушать чужие аргументы, внимать доводам и смело признавать очевидность, хотя последняя и пойдет ей во вред. То есть выйдет за границы частного. Без такой компенсации право на свободу совести может обернуться защитой упрямства и фанатизма, защитой великих ошибок разума, как мы уже видели. Общественное использование разума предлагает покинуть мир частных очевидностей, где могут поджидать нас капканы капризов, ослепление и эгоизм, с тем чтобы открыть мир универсальных очевидностей, которые можно разделить со всеми человеческими существами. Вспомним слова Антонио Мачадо:
Современный мир, сотрясаемый столкновением цивилизаций, хочет знать, какую позицию выбрать в таких обстоятельствах. Частные убеждения законны до тех пор, пока они не приносят вреда другим людям. В последнем случае они должны подчиниться универсальным очевидностям. Насколько важно принять этот принцип, с особой остротой выявляют религиозные конфликты. И хотя читатель, дойдя до этого места моей книги, наверняка утомился, я должен все же попросить его сделать последнее усилие, потому что хочу рассказать ему кое-что об истине.
Обычно мы говорим, что истина — это согласие мысли с действительностью, но даже столь ясное определение оставляет в тени очень много вещей. Я предпочитаю определять истину как
Я должен предложить вам такое определение: я понимаю под истиной
Жизнь течет, подтверждая или опровергая существенную часть наших частных истин — не важно, идет ли речь о любви или о религиозном опыте. Вне субъекта такие истины, возможно, не имеют смысла, но и не могут быть оспорены. Я не стану утверждать, что тот, кто сказал, будто видел Бога, на самом деле не видел Его. Сам человек должен искать подтверждение своей истины, дабы доказать свою честность или из чистого интереса, как влюбленные, которые просят „доказательств“ любви у своих подруг. Мы, то есть все остальные, лишь готовы утверждать, что доказательство этой истины — частное дело и что со стороны мы можем только назвать ее гипотетической истиной, пока она не столкнется с какой-нибудь более сильной истиной. Иногда, например в случае галлюцинаций, легко доказать, что это ложная очевидность, что нет ни голосов, ни людей, ни тварей, карабкающихся вверх по простыням, но в иных случаях нам остается лишь воздержаться от каких-либо суждений.
И это еще и действенный механизм разрушения социального разума.
Из сказанного можно вывести этический принцип истины.
Религии — частные истины, чье подтверждение интересует человека, исповедующего их, но в сфере общественных отношений, например в конкретных поступках, в поведении, они должны подчиняться этическим истинам. С другой стороны, именно так обстояло или обстоит дело с любыми религиями. Поэтому они не могут навязывать себя силой, но не могут также искореняться силой, пока действуют в интимном пространстве человека и их воздействие не наносит никому ущерба.
Вот такая получилась коллекция ошибок и поражений. Вывод ясен. Мы должны добиваться триумфа разума, потому что от этого зависит наше личное счастье и наше общественное политическое счастье. В тех делах и заботах, что затрагивают всех нас, коллективный разум — последняя оценивающая инстанция. Он открывает для нас поле деятельности, где мы можем дать волю нашему личному разуму, где он раскроется в полную силу. Он послужит нашему благу и расширению наших возможностей. Справедливость — разумная и немного сентиментальная добродетель — несомненно является великим порождением разума. Все злое и низкое — окончательное его поражение.
Погрязший в ошибках разум порождает двух ужасных отпрысков: несчастье, из которого, однако, можно найти выход, и злобу, которая неминуемо приносит одну беду за другой. С ними связаны исследованные мною фанатизм, равнодушие, ненависть, насилие, преступные наклонности, ненависть, жажда власти, страх. Наша история вызывает жестокое похмелье. Почему же мы не извлекаем из нее уроков?
Я начал книгу с разговора о Кафке и позволю себе повториться: „Он был жертвой своей невероятной уязвимости, которая заставила его написать: „На трости Бальзака было начертано: „Я ломаю все преграды“. На моей: „Все преграды ломают меня“. Откуда такая хрупкость? Мог ли он спастись от нее? И должен ли был спасаться? И еще более коварный вопрос: а хотели бы мы, чтобы он спасся? Я подчеркну значение этого последнего вопроса. Мы действительно предпочли бы счастливого Кафку произведениям Кафки несчастного?
Вопрос может показаться риторическим, но я задаю его со всей серьезностью. Искаженное представление о человеческой природе подразумевает, что счастье — обывательство и глупость и что только страдание созидательно. Эта идея породила целую концептуальную систему, которая, начиная с романтизма, определяет наш культурный стиль: „Будь прекрасен и грустен“ — вот ее лозунг. Отсюда идет преклонение перед всем болезненным, перед безумием, хотя на самом деле в них нет ничего привлекательного. Что может быть ужаснее болезни или утомительнее безумия?
Наши идеи обретают собственную жизнь, как считал Гегель. Они рождаются, растут, воспроизводятся и порой умирают. Сами собой плетут заговоры. И в конце концов создают подспудное пространство, где действуют силы, скрытно управляющие нашими действиями. Мысль о том, что только несчастные могут быть созидателями, с очевидностью имеет оборотную сторону, хотя ее и не сразу обнаружишь, где читается: счастье — это скотство, вульгарность и буржуазность. И то же самое следовало бы сказать о доброте, в которой видят трусливое, косное и тупое подчинение определенным правилам. Как заявил один остроумный преступник: „Хорошим человеком остается тот, у кого не хватает смелости, чтобы стать чем-то другим“. В рамках подобного мировосприятия любой человек с утонченным душевным складом возжелает быть несчастным или порочным.
Лу Андреас Саломе написала биографию Ницше, где рисует его личностью крайне романтичной: он сам создает себе неслыханные страдания и муки, из которых восстанет его дух, истерзанный, но плодоносный:
С гордым восклицанием: „что не убивает меня, то делает меня сильнее!“ („Сумерки Богов“), — он истязает себя не до полного изнеможения, не до смерти, а как бы нанося себе болезненные раны, в которых он так нуждался. Этот поиск страдания проходит через всю деятельность Ницше, образуя истинный источник его духовной жизни. Лучше всего это выразилось в следующих словах: „Дух есть жизнь, которая сама же наносит жизни раны: и ее собственные страдания увеличивают ее понимание — знали ли вы уже это раньше? И счастье духа заключается в том, чтобы быть помазанным и обреченным на заклание — знали ли вы уже это?.. Вы знаете только искры духа: но вы не видите, что он в то же время и наковальня, и не видите беспощадность молота![76]
Таким образом утверждается представление о том, что счастье отупляет, а зло есть источник творческой энергии. У этой системы идей имеются прославленные сторонники. Хайдеггер утверждал, что только печаль позволяет выразить истинную реальность. Сартр добавлял, что именно скука и отвращение открывают нам подлинную сущность Бытия. Бытия, разумеется, проявляющегося в разрушении, как утверждал Ваттимо[77].
А если мы представили бы себе Ницше счастливым? И если бы он нашел то высшее здоровье, которое безнадежно искал? А если бы мы придали его речам обратный смысл и решили, что верный путь к видению мира — это радость, спокойствие и смелость? Мы бы выработали метафизику созидательных возможностей, нелегких и эйфоричных. Мы бы признали, что пессимисты живут хорошо за счет осмеянных оптимистов; сетующие на то, что ничего уже нельзя поправить, получают свои пенсии благодаря тем, кто считает, что найти выход можно; а скептицизм поддерживает реакционные силы, едва появится хотя бы намек на перемены.
Под нагромождением вздора, порождаемого разного рода болезненными творениями, таится ошибочная теория, которая отождествляет счастье с наслаждением. Она создает некое пугало, чтобы с легкостью его изничтожить. Если быть счастливым означает пить, есть, спариваться и спать сколько душе угодно, то человек, разумеется, испытывает искушение прославлять несчастье. Но Стюарт Милль[78] уже обратил внимание на одну ясную вещь: „Свинья стремится к свинскому счастью“. Ведь это не человеческое счастье, кроме тех случаев, когда человек успел абсолютно деградировать. Я уже говорил, что счастье человека — гармоническое удовлетворение двух великих стремлений: к благополучию и созиданию. К двум вещам. Это противоречивые желания, и часто мы желаем выбрать что-то одно, вместо того чтобы попытаться сохранить равновесие. Благополучие или созидание. Страдание или банальность. Я хочу, чтобы вы правильно меня поняли: усилия, предпринимаемые танцовщиком у станка, для того чтобы достичь легкости,
Во всех культурах — как минимум во всех, с которыми я знаком, — древних и современных, восточных и западных, религиозных и светских, особенно ценился этот тип разума, который понимает смысл ценностей, усваивает опыт и воплощает на практике то, что считает наилучшим. Мудрец не тот, кто много знает, а тот, кто действует мудро. Это сознательно избранный способ бытия, обдуманная личная программа, талант задавать правильные вопросы и искать хорошие ответы. Это поэтика жизни.
Какова его внутренняя основа? Я понимаю под мудростью соединение мощных творческих энергий. Мое определение созидания очень просто: созидать — значит сделать так, чтобы нечто ценное, чего не существовало ранее, стало существовать. Не бывает плохого созидания, говорил Ортега-и-Гассет. На самом деле сотворение чего-то дурного является не созиданием, а разрушением. Боль, ограниченность, бессмысленность — вот наши вечные враги. История человечества должна описать нашу борьбу с ними.
Торжествующий разум — это разум, который создает ценности в нашей частной или общественной жизни. Здесь таится наш великий шанс, наше спасение. Упорно избегающая разговора о недостатках, современная психология последовательно стремится возродить греческую концепцию
Я хочу вернуться к греческим поэтам, которые воспевали
Люди достигают своего основного
Биологическая эволюция сохранила человека в истории. Так началась великая культурная эволюция, трудный процесс гуманизации самого человека и окружающей его действительности, чье будущее все еще нам неясно. Ницше сказал это с завидной безапелляционностью, назвав человека
Я же буду вновь и вновь оптимистом. Разум — это огромное богатство, и, наперекор всем стихиям, он одержит победу, если только человеческий род не деградирует, устремившись к свинскому или волчьему счастью, если не капитулирует — а ведь такая легкая возможность всегда соблазняет его. Я верю в решительный, изобретательный, заботливый, поэтичный, искусный, сильный и вдохновенный разум. И надеюсь, что когда-нибудь мы сможем воспеть его триумф прекрасными, великими словами — вроде этих слов Пабло Неруды:
Ты придала мне силу всех тех, кто живет.
……………………………………………………………………
Ты мне свободу дала — одинокий ее не имеет.
Ты научила меня разжигать доброту, как огонь.
………………………………………………………………………………
Ты привела меня к правде, чтоб строить на ней, как на камне.
Ты меня сделала недругом ненависти и преградой неистовству злых.
Ты мне увидеть дала, что прозрачен весь мир и что радость возможна[82].
ДА БУДЕТ ТАК!
Перевод А. Карельского.
Эдвард Морган
„Атака легкой бригады“ Альфреда Теннисона (1809—1892) цитируется в переводе Юрия Колкера.
Перевод Нины Федоровой.
Перевод Евгении Кацевой.
Перевод С. Айвазовой.
Хосе
Рамон Хоакин
Непристойное
Федерико Гарсия Лорка, „Стоит ящерок и плачет“. Перевод М. Самаева.
Цитируется в переводе Н. Любимова.
Перевод И. Минаевой.
Иренеус
Выход (при дворе;
Перевод К. Чуковского.
Мигель де
Хуан Луис
Карлос
Грегорио
Макс
Перевод Анны Радловой.
Перевод Н. Волжиной.
Перевод М. Вульфа, Я. Когана и др.
Генрих Гейне, „Лорелея“. Перевод А. Блока.
„Конструкция высказывания“.
Перевод Павла Воронкова.
Пауль
Г. Гарсиа Маркес, „Сто лет одиночества“. Перевод М. Былинкиной.
Вильгельм
Даниэль-Анри
Теодюль
Джеймс
Перевод Н. Жарковой.
Людвиг
Перевод Марианны Кожевниковой.
Антонио Мачадо, „Портрет“. Перевод В. Андреева.
Эмманюэль А. де
Перевод Г. Муравьевой.
С человеком, отрицающим основные положения, спорить невозможно
Юрген
Речь идет о периоде завоевания Испании Наполеоном, когда испанцы убивали и французов-завоевателей, и симпатизирующих им собственных либералов с криком „Да здравствуют цепи!“.
Ёсихиро Фрэнсис
Аврам
Антонио Мачадо, из книги „Новые песни“. Перевод В. Столбова.
Перевод Ларисы Гармаш.
Джанни
Джон
Гибкость
Процветающий, течение
Перевод С. Кирсанова.