Зима в тот год удалась снежной, морозы стояли суровые: птицы на лету замерзали. А в избе натоплено, душно… Раннее утро. Свет чуть брезжит через занавешенные, подслеповатые окна… Новорожденный покричал и успокоился. Мать его, Мария Михайловна, пребывает в полудреме, набирается сил… Перед мысленным взором проплывают картины пережитого. Вспоминаются родители. Отец — титулярный советник Михаил Тимофеевич Назарьев, мать — Надежда Львовна… Хоть и строгими они были, любили по-своему. Стремясь дать образование, устроили в пансион, где учили и музыке и французскому… вспоминается свадьба, рождение дочери Марии, что лежит теперь под крестом на погосте; потом рождались сыновья… Вот уже третий… С мужем Мария Михайловна живет в ладу. Все вроде бы хорошо, да вот начальство его не жалует: в службе неусерден, добр к людям, может быть, слишком… Взяток не берет… А жалованье-то какое?

Послышались легкие шаги… Глаза у Марии Михайловны прикрыты, но она четко представляет, как муж, Михаил Павлович, осторожно вышагивает без обуви в связанных ею недавно шерстяных носках. Вот он наклонился к ней, и они соприкоснулись губами. Она подняла руку, погладила его буйную шевелюру и впервые за сегодняшнее утро улыбнулась. «Ну как там?» — «Все в порядке. Сын — богатырь!» И в это время из соседней комнаты донесся плач новорожденного.

Столица государства Российского — Санкт-Петербург — встретила юношей из Вятки гомоном многоликой вокзальной толпы. На перроне мелькали фуражки, цилиндры, шляпы, картузы, чиновничьи и офицерские сюртуки, черные рясы священников, пестрые рубахи ремесленников и купеческие поддевки. Еще разнообразнее выглядели светские дамы в длинных платьях с множеством украшений, в невообразимых головных уборах. Бледные их лица были полуприкрыты вуалью, и это придавало им некую загадочность. Дамы прижимали к груди букетики цветов, многие держали в руках зонтики, хотя перрон, покрытый широченной застекленной крышей, был сух, а солнце через тусклое стекло едва пробивалось.

Прильнув лицом к вагонному окну, взволнованный Володя Бехтерев все воспринимал с жадностью провинциала. Он ощущал торжественность момента — шутка ли, впервые оказаться в главном городе огромной страны, величие которой Володя особенно живо ощутил во время завершающегося сегодня недельного путешествия по светлым водам родной Вятки, по могучей, сумрачной Каме, по бескрайней величественной Волге и по железным дорогам, о существовании которых раньше знал лишь по описаниям да по рассказам бывалых людей, а поезд видел лишь на картинках в иллюстрированных журналах.

Но вот пыхтящий паровоз пронзительно загудел, как бы извещая встречающих о том, что в целости и сохранности доставил в столицу всех тех, чья судьба была доверена ему на пути от Москвы до Петербурга. Как только поезд, медленно пробравшись под крышу перрона, качнулся последний раз и замер на месте, толпа встречающих еще больше засуетилась и стала фрагментироваться. При этом самая нарядная публика оказалась у красных вагонов первого класса, те, что выглядели попроще, стекались к синим вагонам второго класса, а у зеленых вагонов третьего класса вдруг образовалась пустота — встречающих здесь почти не оказалось, так как ехали в этих вагонах те, кого, за редким исключением, встречать было некому. Никто не встретил и наших юношей… Однако они, уподобившись соседям по вагону, тоже вдруг заспешили и вскоре оказались на перроне, где были подхвачены стремительной толпой и вместе с нею устремились из вокзального чрева на просторную Знаменскую площадь.

Фасады выходящих на площадь огромных каменных зданий, масса снующих повсюду людей, гомон толпы, в котором выделялись призывные крики носильщиков и извозчиков, скопление разнокалиберных экипажей — все это их ошеломило. Как же в этой бурлящей круговерти многолюдного, многоликого города найти цель путешествия — Медико-хирургическую академию? Посовещавшись, молодые люди наняли извозчика и через несколько минут уже сидели в потрепанной пролетке. Впереди маячила спина угрюмого кучера, вяло понукавшего старую, неопределенной масти лошаденку, с явной неохотой передвигавшую ноги и только время от времени, после взмахов кнута переходившую на рысь. Ехали сперва по Невскому, затем свернули на Литейный проспект и наконец выбрались к Неве. Величественная панорама набережных хорошо просматривалась с Литейного моста, по которому они пересекли многоводную, спокойную реку. Съехав с моста, оказались на Выборгской стороне, а вскоре и у огромного главного здания Медико-хирургической академии, центральная часть которого была как бы отодвинута в глубину, а крылья распластались вдоль Нижегородской улицы.

Здание, построенное в начале века зодчими Антоном Порте, Воронихиным и Захаровым, имело лишь два этажа, но казалось высоким. Шестиколонный классический портик придавал его фасаду стройность и завершенность. Перед ним простирался довольно просторный двор, отгороженный высокой чугунной решеткой от Нижегородской улицы, на которой остановился извозчик. Посреди двора громоздился массивный памятник на квадратном каменном пьедестале, украшенном барельефами, в содержании которых разобраться было не так-то просто. На пьедестале с кариатидами по углам картинно восседал важный господин из бронзы со свитком в одной руке и, по-видимому, с карандашом в другой. Это был легендарный баронет лейб-медик Я. В. Виллиа. Когда-то совсем молодым прибыл он в Россию из далекой Шотландии и вскоре оказался во главе медицинской службы русской армии. С 1808 по 1838 год он возглавлял Медико-хирургическую академию и немало способствовал становлению этого первого в Русском государстве высшего медицинского учебного заведения.

Но об этом приехавшие из Вятки юноши узнают позже. А сейчас они, побросав свой нехитрый скарб у подножия памятника, устремились к главному входу в академию, у которого толпились их сверстники. Кто-то указал вятичам, как пройти в приемную комиссию, которую представлял, по сути, один расторопный мужчина средних лет, выполнявший секретарские обязанности. Он быстро просматривал документы и определял судьбы просителей. Успевшие уже окончить полный, восьмилетний, курс гимназии зачислялись в академию тут же. Бывшим же семинаристам и гимназистам, имеющим лишь свидетельство об окончании семи классов, предстояло сдавать проверочные экзамены. Володя Бехтерев и его товарищи в общем-то знали правила приема и к экзаменам готовились. Однако, когда в руках секретаря оказались документы Володи, выявилось препятствие: по положению в академию принимались лица не моложе 17 лет, Бехтереву же до 17 лет не хватало неполных пяти месяцев. Рушились планы и надежды. Что же предпринять? Взглянув на растерявшегося юношу, секретарь предложил ему обратиться непосредственно к самому начальнику академии профессору Я. А. Чистовичу.

В служебном кабинете начальника не оказалось, и кто-то посоветовал пойти к нему на квартиру, которая располагалась тут же, на территории академии. Идти к начальнику домой было боязно, но Володя, преодолев робость, подошел к массивной резной двери и дернул за шнурок звонка…

Когда слуга ввел Бехтерева в домашний кабинет профессора, Яков Алексеевич Чистович сидел за огромным письменным столом и что-то быстро писал. Профессор внимательно выслушал сбивчивый рассказ молодого человека, поинтересовался его планами, спросил, с какими современными работами по естествознанию он знаком, поинтересовался его семьей и ее достатком, а затем быстро набросал резолюцию на врученном ему прошении.

Несмотря на внешность, кажущуюся грозной, и некоторую суховатость в манерах, Яков Алексеевич был человеком гуманным и никогда не забывал собственной нелегкой юности. Сын дьякона, он окончил когда-то калужскую духовную семинарию, но карьерой священнослужителя пренебрег. Как и сидящий перед ним молодой человек, он хотел заниматься естественными науками; мечтал об университете, но попал в Медико-хирургическую академию. Учился, преодолевая трудности и лишения… В результате стал врачом, профессором, заведующим кафедрой судебной медицины, а последние два года возглавлял академию. Пребывая на этом посту, он делал все возможное для улучшения в ней учебного процесса и условий жизни студентов. Много сил отнимала и печальная необходимость гасить конфликты, которые то и дело возникали между немецкой и русской группировками профессоров и лихорадили работу руководящего общественного органа академии — Конференции, или, как мы сказали бы теперь, ученого совета.

Проведя рукой по пышным седеющим бакенбардам, переходящим в усы с подусниками, профессор еще раз внимательно посмотрел на взволнованного юного просителя и, возвращая ему заявление, произнес: «Ну что ж, подарим вам эти четыре месяца». Пробормотав слова благодарности, Володя бегом бросился в приемную комиссию, где секретарь теперь уже беспрепятственно вписал его фамилию в экзаменационный список.

Остаток дня ушел на поиски жилья. С 1866 года академия общежитием студентов не обеспечивала, и иногородние (а таких было подавляющее большинство) жили на частных квартирах, которые снимали главным образом на Выборгской или Петербургской стороне — к академии поближе, да и подешевле, чем в центральной части города. Володя с товарищами разместились в меблированных комнатах на Сампсоньевской набережной, кое-как перекусили в ближайшей кухмистерской и, утомленные массой впечатлений пережитого дня, легли спать.

В Институт усовершенствования при Военно-медицинской академии Бехтерев, как и другие его однокурсники, удостоенные этого права, в 1878 году зачислен не был. Ввиду напряженной внешнеполитической обстановки все они вошли во временно организованный запас врачей действующей армии при клиническом военном госпитале — базовом лечебном учреждении академии. Это позволило Бехтереву оказаться в положении армейского врача-стажера при возглавляемой Иваном Павловичем Мержеевским клинике душевных и нервных болезней Военно-медицинской академии.

Медико-хирургическая академия вела свое летосчисление с 1798 года. Психиатрическая же кафедра при ней была создана в 1857 году по инициативе президента академии П. А. Дубровицкого. Для организации кафедры душевных болезней им был тогда приглашен молодой энергичный военный врач Иван Михайлович Балинский, выходец из обедневшей польской дворянской семьи. Психиатрия в академии к тому времени была представлена шестым отделением 2-го военно-сухопутного госпиталя, располагавшимся в двух деревянных бараках. Это была «…трущоба, в которой сплелись человеческие несчастья и жестокость и в которой свило себе гнездо медицинское невежество» (И. П. Мержеевский). Работа в отделении для душевнобольных рассматривалась как своеобразное наказание. Специалистов-психиатров не было вовсе, а функции их временно исполняли проштрафившиеся в чем-то врачи других клинических отделений, направлявшиеся сюда «на исправление». Беспокойным больным в то время назначались главным образом слабительные средства. Для поддержания порядка в бараках смотрители нередко прибегали к кулачным расправам, надевали на больных «смирительные» рубахи, которые изнутри иногда еще и обкладывались нарывным пластырем.

Балинского можно назвать по справедливости реформатором психиатрии в России. Возглавив психиатрическую службу при академии, он сразу же занялся подбором сотрудников. Вскоре он добился перестройки и переоборудования отделения для душевнобольных, а затем и пристройки для него дополнительного помещения. По согласованию с военным ведомством Балинскому удалось ликвидировать «перенаселенность» отделения, ограничив максимальное количество находящихся в нем больных: 12 офицеров, 12 женщин и 96 «нижних чинов» — всего 120 человек. Балинским были отменены надписи на кроватных досках с наименованием болезни, многое делалось для улучшения содержания и лечения больных.

С 1863 года прекратило существование общежитие для студентов, и освободившееся в правом крыле главного здания академии помещение по настоянию Балинского переоборудовали под психиатрическую клинику на 100 коек. В ноябре 1867 года состоялось открытие первой в России клиники душевных болезней. Директором ее стал Балинский, в числе его сотрудников находились Мержеевский, Дюков, Чехов. В старых помещениях психиатрического отделения тогда же организовали приют для хроников, вскоре переведенный в 1-й Сухопутный (Николаевский) госпиталь. В приюте работали врачи-психиатры Щепетов, Никифоров, Черемшанский. На базе клиники и кафедры душевных болезней, возглавляемых Балинским, проводилась специализация врачей, и практически все русские психиатры того времени были его учениками.

Как член медицинского совета при министерстве внутренних дел, на которое в то время возлагались и заботы о научной организации медицинского обеспечения населения, Балинский много сил отдавал организации психиатрической службы в России. По его инциативе для оказания помощи душевным больным стали создаваться огромные по тем временам (до 1000 коек) окружные психиатрические лечебницы, в каждую из которых госпитализировались больные, проживающие на территории определенного учебного округа, включавшего в себя несколько губерний.

В 1870 году Балинский добился организации при психиатрической клинике Медико-хирургической академии отделения на 20 коек для больных-«пансионеров». На эти койки обычно помещали больных душевными болезнями в ранней стадии из числа гражданских лиц. За их лечение с родственников клиника получала значительную плату: от 35 до 70 рублей в месяц. Вырученные таким образом деньги давали возможность содержать работавшего в этом отделении врача, дополнительный вспомогательный персонал и, кроме того, несколько повысить затраты на питание и лечение всех прочих больных, находившихся в клинике. На должность ординатора для ведения больных-«пансионеров» был приглашен выпускник Киевского университета И. А. Сикорский, проходивший в то время усовершенствование по психиатрии под руководством Мержеевского. Этот энергичный, работавший с увлечением молодой врач в 1873 году лечил и студента-первокурсника Володю Бехтерева.

По воспоминаниям современников, Балинский блистательно читал лекции для врачей и студентов. Интересными и весьма поучительными были и проводимые им клинические разборы больных. Речь его отличалась образностью, изяществом, ясностью суждений и логикой. Балинский всегда охотно делился со своими учениками собственным богатым врачебным опытом и глубокими знаниями научной литературы. К сожалению, он не оставил научных трудов. Балинский не писал их, считая, что для этого ещё не настало время, так как психиатрия находится лишь в стадии становления и не накопила достаточного количества бесспорных фактов, необходимых для научных обобщений.

Тяжелое хроническое заболевание побудило Балинского уйти в отставку в возрасте 49 лет. Возможно, к этому шагу его приблизил и трагический случай: после выписки из клиники застрелился пациент, который, по мнению Балинского, был излечен.

Во главе кафедры и клиники душевных болезней после отставки Балинского оказался один из его ближайших учеников — приват-доцент И. П. Мержеевский, которого через год Конференция академии официально избрала на должность заведующего кафедрой и присвоила ему профессорское звание. Мержеевский, как и Балинский, происходил из польских дворян. В 1861 году он окончил Медико-хирургическую академию и был оставлен при ней для совершенствования знаний. Психиатрию он изучал главным образом под руководством Балинского. В период же заграничной командировки Мержеевский проходил стажировку в возглавляемом Жаном Шарко неврологическом отделении Парижского университета и под его влиянием увлекся невропатологией. Тогда уже Мержеевский на многочисленных клинических примерах утвердился во мнении о том, что психические функции определяются деятельностью мозга и могут быть в той или иной степени нарушены при различных его заболеваниях и травматических поражениях. Это определило его материалистический подход к проблеме о сущности психической деятельности в норме и в условиях ее патологии. Такой взгляд на зависимость психики от работы мозга не был тогда чем-то само собой разумеющимся, так как даже среди врачей преобладало идеалистическое представление о независимости идеальной души от материального тела, определившее в какой-то степени в дальнейшем выделение невропатологии и психиатрии в самостоятельные клинические дисциплины. При этом основой для понимания происхождения неврологической патологии служили морфологические изменения в нервной системе, объяснять же различные формы психопатологии длительное время пытались на основании представлений о расстройстве психологических процессов, зависящих от состояния нематериальной души.

После возвращения из заграничной командировки Мержеевский стал преподавать невропатологию — клинический предмет, который в то время только создавался. Первое неврологическое отделение (на 19 коек) в России открылось в 1869 году. Инициатором его создания был «отец русской невропатологии» А. Я. Кожевников. Оно возникло на базе московской Ново-Екатерининской больницы (ныне 24-я городская клиническая больница). В Петербурге же только в 1881 году Мержеевскому удалось добиться выделения для неврологических больных шести штатных коек в возглавляемой им клинике.

Убедившись в том, что психика больных страдает при многих неврологических заболеваниях, Мержеевский стремился к поиску той самой, вполне возможной, по его мнению, морфологической основы и при первичных расстройствах психической деятельности. Особенно наглядной она представала при врожденной дефектности психической сферы у детей, родившихся с слишком малой головой (у микроцефалов). Клинико-морфологические исследования при микроцефалии составили одно из основных направлений в научно-исследовательской деятельности Мержеевского. Этому вопросу он посвятил и свою диссертационную работу.

В 1878 году, когда в клинику был прикомандирован военный врач-стажер Бехтерев, в штате ее, помимо Мержеевского, состояли врачи-психиатры Дюков, Черемшанский, Эрлицкий и Рагозин. Сикорский по-прежнему работал в отделении пансионеров. В 1882 году его должность была упразднена. К тому времени он уже защитил диссертацию на степень доктора медицины и имел звание приват-доцента. Оставшись без штатной должности, Сикорский переехал в Киев, где с 1885 года возглавил вновь организованную кафедру психиатрии Киевского университета.

Особенно близко в период усовершенствования знаний в клинике душевных болезней Медико-хирургичвской академии Бехтерев сошелся с Рагозиным, с ним он в последующем постоянно сотрудничал и был дружен многие годы. В клинике Бехтерев много внимания уделял работе с больными. Кроме того, он регулярно посещал лекции Мержеевского, изучал литературу по нервным и душевным болезням, выполнял диссертационную работу на степень доктора медицины. Тему диссертации в какой-то мере подсказали ему наблюдения за больными в период пребывания на лечении в клинике С. П. Боткина и лекции этого выдающегося клинициста, который многократно указывал на возможную зависимость соматических[2] функций от состояния психиатрической деятельности больных.

Чтобы объективизировать влияние болезней души на состояние тела, Бехтерев решил выполнить экспериментально-клиническое исследование, которое позволило бы выяснить зависимость состояния температуры тела от изменений деятельности мозга, возникающих в случаях развития психических болезней. Мержеевский, всегда проявлявший интерес к соотношению психических и телесных функций, замысел работы одобрил.

24 июля 1885 года министр народного просвещения подписал приказ о назначении Бехтерева экстраординарным профессором и заведующим кафедрой психиатрии Казанского университета. В начале осени того же года 28-летний профессор прибыл в Казань.

Поначалу на новом месте всегда непросто. Здесь же, в Казани, сделаться «своим» особенно сложно среди множества знаменитых, убеленных сединами маститых профессоров, имена иных ярко сияли на небосводе российской науки. Университет, куда пригласили Бехтерева, насчитывал к тому времени за своими плечами 80-летнюю, богатую событиями историю. Он открылся 14 февраля 1805 года. Один из самых крупных приволжских городов, Казань насчитывала в ту пору около 25 тысяч жителей и была своеобразной перевалочной базой между европейской частью России и землями на ее востоке. Через Казань проходили многочисленные обозы и караваны барж — иные в Москву и Петербург, другие же навстречу им — на Урал и в Сибирь. По Волге шли грузы в Симбирск и Астрахань, а из нее по Каспию дальше на Кавказ и в Среднюю Азию.

По мысли основателей Казанского университета, туда в первую очередь должны были приниматься дети дворян, владеющих землями в Поволжье и Прикамье. В задачи университета входило содействие укреплению связей центра России с ее окраинами и граничащими странами. Для этого в университете готовили специалистов самых различных профилей — начиная от ученых-востоковедов и кончая чиновниками-администраторами для управления восточными землями империи.

Империя испытывала острую потребность в образованных людях. Но в то же время правящие ее круги с настороженностью относились к распространению знаний, стремясь ограничить доступ к ним представителям низших сословий. В связи с этим министр народного просвещения и президент Российской академии наук адмирал А. С. Шишков в одном из своих программных выступлений говорил так: «Обучать грамоте весь народ или несоразмерное количество людей принесло бы более вреда, чем пользы; наставлять земледельческого сына в риторике — было бы предуготовить его быть худым и бесполезным или еще и вредным гражданином».

Назначавшиеся министерством просвещения попечители нередко оказывались ярыми врагами просвещения. Так, возглавлявший в 1819 году Казанский учебный округ M. Л. Магницкий начал свою деятельность с увольнения девяти профессоров и предложения — «публично разрушить университет», который он рассматривал как «гнездо вольнодумства». Александр I на его докладе начертал резолюцию: «Зачем же разрушать, можно исправить». И Магницкий «исправлял» университетскую науку, делая все возможное, «чтобы дух вольности ни открыто, ни скрыто не ослаблял учения церкви».

Однако с годами Казанский университет наращивал свой научный потенциал, тесня религиозные догматы и выполняя роль светильника, огонь которого уничтожал тьму невежества и реакционного застоя. Успехами в своем развитии Казанский университет во многом был обязан тому, что с 1827 по 1846 год должность его ректора занимал выдающийся математик Н. И. Лобачевский, создавший новее направление в математике — неэвклидову геометрию. Он содействовал успеху работы всех кафедр университета, умело подбирал кадры, поощрял научную деятельность своих талантливых современников. На посту ректора его сменил И. М. Симонов, который в 1819 году участвовал в качестве астронома в легендарной экспедиции в Антарктику на шлюпках «Восток» и «Мирный», возглавляемой, Беллинсгаузеном и Лазаревым.

В Казанском университете, состоявшем с 1814 года из четырех (и в том числе медицинского) факультетов, работали такие выдающиеся деятели русской науки, как создатель синтетического анилина H. H. Зинин, автор способа получения этилена А. М. Бутлеров, основоположник востоковедения в России О. М. Ковалевский, патологи Ф. В. Овсянников и В. В. Пашутин, анатом П. Ф. Лесгафт, один из основателей нейрофизиологии Н. О. Ковалевский…

В Казани учились многие подлинные светочи русской культуры. Среди них С. Т. Аксаков и Л. Н. Толстой. И не просто учились, но и многое открыли для себя за время пребывания на студенческой скамье. Так, в студенческом сочинении о «Наказе» Екатерины II, выполненном по заданию профессора гражданского права Д. И. Мейера, Л. Н. Толстой отмечал, что «свобода при повиновении законам, не от народа происходящим, не есть свобода». Сам он признавал, что эта работа открыла ему «новую область умственного самостоятельного труда».

Преподаватели и студенты Казанского университета не раз проявляли чувства гуманизма и гражданственности, живо реагировали на политические события, происходившие в России. Так, в 1858 году казанские студенты выразили протест по поводу идеалистической направленности лекций физиолога Берви. Возникший при этом конфликт лег в основу опубликованной в «Современнике» статьи Н. А. Добролюбова, после чего Берви вынужден был подать в отставку. В апреле 1861 года студенты Казанского университета организовали панихиду по убитым карателями восставшим крестьянам села Бездны Спасского уезда Казанской губернии. На панихиде по «убиенным за свободу и любовь к отечеству» выступил профессор истории А. П. Щапов. Он признал погибших «жертвами деспотизма за давно ожидаемую всем народом свободу», которые разрушили «неправильное сомнение, будто бы народ наш не способен к инициативе политического движения», и закончил свою речь призывом к борьбе за свободу и лозунгом: «Да здравствует демократическая конституция!» После этого крамольный профессор был арестован, а девять наиболее активных студентов исключены из университета.

Осенью 1861 года более 300 студентов устроили политическую демонстрацию, вошедшую в историю Казанского университета как «Октябрьский бунт». 46 участников демонстрации после этого были исключены из числа студентов. Среди исключенных был Д. В. Каракозов, который через пять лет на набережной Невы у Летнего сада совершил покушение на царя.

В 1870 году разыгралось так называемое «дело Лесгафта». Профессор физиологической анатомии П. Ф. Лесгафт осудил незаконные действия ставленника министра просвещения графа Д. А. Толстого — попечителя Казанского учебного округа П. Д. Шестакова в статье, опубликованной в одной из столичных газет. После этого «по высочайшему повелению» Лесгафт был из университета уволен «без права учебной службы» в будущем. Тогда же в знак протеста против самоуправства властей университет покинуло семь профессоров (Головкинский, Голубев, Данилевский, Имшенецкий, Левитский, Морковников, Якоби).

26 сентября 1893 года статский советник ординарный профессор Бехтерев был назначен начальником кафедры душевных и нервных болезней Военно-медицинской академии и директором клиники душевных болезней Клинического военного госпиталя, на базе которой располагалась кафедра. Он возвращался в ту самую клинику, которую покинул, уезжая девять лет назад в заграничную командировку. Но уезжал он отсюда младшим врачом, а возвращался директором.

Теперь ему 36. За проведенные вне Петербурга годы он стал маститым профессором, в чинах вырос и теперь в академии должен носить мундир с двумя просветами на погонах[4]… Но главное — прошедшие годы были прожиты им в трудах и борении, и сам он стал более мудрым. Новое служебное положение открывало перед ним большие возможности. И Бехтерев воспользуется этим сполна.

Изменился за минувшие девять лет Бехтерев, но изменилась и клиника; она размещалась теперь в новом, лишь год назад построенном здании. И нетрудно понять досаду уходившего в отставку «за выслугой лет» Мержеевского, который так много сил вложил в создание этого великолепного, просторного помещения, создающего куда лучшие условия для больных и для занятий лечебной, преподавательской и научной работы.

Мечту о новой клинике Мержеевский вынашивал давно. В 1885 году он подал начальнику академии пространный рапорт о насущной необходимости строительства клиники душевных болезней. В старом помещении было тесно. Печное отопление создавало опасность пожара. Отсутствовала вентиляция. В таких условиях больным приходилось тяжко, да и сотрудникам нелегко. А между тем в задачу клиники и кафедры входило выполнение роли научно-методического центра для обучения не только студентов, но и прикомандированных врачей. В связи с этим, как мыслил Мержеевский, клиника должна стать эталоном, по образу и подобию которого со временем следовало бы преобразовать всю психиатрическую службу. Ему удалось убедить в этом начальника академии Быкова и военного министра Ванновского. Проектирование клиники поручили видному военному инженеру генерал-майору Войницкому. Тогда же была создана комиссия по строительству клиники во главе с находившимся в отставке профессором Балинским. Помощь Балинского и Мержеевского позволила инженеру быстро завершить проект. Уже 16 декабря 1886 года его утвердил царь. Под строительство выделили четыре с половиной десятины земли — здесь же на Выборгской стороне между улицами Нижегородской (теперь Лебедева), Нюстадтской (теперь Лесной) и Самарской (теперь Боткинской). 24 мая 1887 года состоялась закладка здания клиники, а 24 июля 1892 года происходило официальное ее открытие. Клиника была рассчитана на пребывание в ней ста душевнобольных и состояла из главного трехэтажного здания и восьми двухэтажных павильонов, позволявших удобно разместить больных, соблюдая принцип их разделения по характеру недуга. В новом здании располагались также особые помещения для лабораторий и проведения учебных занятий. Особую гордость строителей составлял лекционный зал на 250 человек, в котором места для слушателей располагались амфитеатром. Для больных в клинике имелись спальные комнаты и отдельно — комнаты для дневного пребывания, а также для свидания с родственниками. Непривычными новинками оказывались читальня, бильярдная, гимнастический зал, зимний сад и хорошо оснащенные процедурные и физиотерапевтический кабинет.

Чтобы помещения для больных не походили на места заключения, проектировщики отказались от установки на окнах традиционных решеток. В палатах для беспокойных больных окна застеклили отличающимся исключительной прочностью корабельным стеклом. Отопление обеспечивалось водяными калориферами. Вентиляционные установки давали возможность подачи во все помещения свежего, при необходимости подогретого воздуха. Связь между отдельными службами клиники осуществлялась с помощью внутреннего телефона. Все это в ту нору являлось техническими новинками и позволяло говорить, что клиника оснащена буквально по последнему слову техники.

26 января 1904 года японский флот напал на русскую эскадру в Порт-Артуре, а у берегов Кореи были атакованы и погибли в неравном бою ставший легендарным крейсер «Варяг» и сопровождавшая его канонерская лодка «Кореец». На следующий день царский манифест возвестил о начале русско-японской войны. Несмотря на то, что Россия сразу же понесла значительный урон и ситуация на Дальнем Востоке с первого дня войны складывалась сложно, император российский и его приближенные в победе не сомневались. Раздавались — почти официально — голоса, утверждавшие, что русские-де солдаты «этих макак» шапками закидают. Назначенному главнокомандующим всех сухопутных и морских сил на Дальнем Востоке адмиралу и генерал-адъютанту Е. И. Алексееву Николай II телеграфировал: «Войска должны окончательно обеспечить преобладающее положение России на берегах Тихого океана».

Однако неподготовленность к войне на Дальнем Востоке, огромная растянутость транспортных коммуникаций и бездарность военного руководства, прежде всего главнокомандующего Е. И. Алексеева и командующего Маньчжурской армией А. Н. Куропаткина, привели к тому, что после серии крупных поражений на море и на суше, стоивших жизни сотням тысяч русских солдат, матросов и офицеров, царская Россия проиграла войну по всем статьям. По заключенному 23 августа 1905 года Портсмутскому договору Россия признала Корею сферой японских интересов и уступила Японии Порт-Артур и южную часть острова Сахалин. При этом обе стороны обязались вывести войска из Маньчжурии. Как писал В. И. Ленин, «не русский народ, а самодержавие пришло к позорному поражению». Это военное поражение самодержавия ускорило революционные события в России.

Осенью 1904 года Общество поощрения художеств организовало в Петербурге выставку картин замечательного художника В. В. Верещагина, только что погибшего на броненосце «Петропавловск», подорвавшемся на мине на рейде Порт-Артура. Множество людей посетило выставку. Осмотрел ее и Бехтерев. Особенно тронули его душу картины, написанные по впечатлениям памятной и ему самому русско-турецкой войны.

Картина «Панихида на поле битвы» напоминала Бехтереву виденное им под Плевной устланное трупами и ранеными солдатами поле. Возвратившись с выставки, Бехтерев записал навеянное ему верещагинским полотном стихотворение:

А сколько таких устланных трупами полей оставила русско-японская война на Дальнем Востоке? И зачем велась эта бесславная война? Когда она завершилась, Бехтерев записал в дневниковой тетради стихи, отражавшие его отношение к ней: «…Немало слов лилось в печали о том, как в мукденском бою сыны отчизны умирали за участь рабскую свою».

Порицая войну, Бехтерев стремился сделать все возможное, чтобы облегчить участь русского солдата. Он обращал внимание на то, что отсталость царской России оборачивалась, в частности, и нехваткой врачей. «В период русско-японской войны, — писал Бехтерев, — в России с 150-миллионным населением врачей было 22 тысячи, тогда как в Японии с 40,5 миллиона жителей врачей насчитывалось 31 тысяча». Многие из молодых сотрудников и учеников Бехтерева оказывали в войну помощь раненым и больным непосредственно на полях сражений. Сам он активное участие принимал в работе Красного Креста и получил медаль этого общества.

Между тем всеобщее недовольство царизмом обернулось трагедией 9 января 1905 года. Вспоминая о событиях Кровавого воскресенья, Горький — их очевидец — писал: «Люди падали по двое, по трое, приседали на землю, хватались за животы, бежали куда-то, прихрамывая, ползли по снегу, и всюду обильно яркие красные пятна. Они расползались, дымились, притягивали к себе глаза…»

Царизм усиливал репрессии. Но они уже не могли ему помочь овладеть ситуацией. Рабочие вооружались и все чаще вступали в борьбу с царскими войсками. В июне 1905 года красный революционный флаг впервые в русской истории взвился на военном корабле — броненосце «Князь Потемкин Таврический».

По-своему выражали недовольство политикой царя и русские интеллигенты.

В январе 1905 года 342 петербургских ученых подписали адресованную царскому правительству «Записку» с настоятельным требованием реорганизации всей системы среднего и высшего образования и демократизации государственного строя в стране. Одной из первых под текстом «Записки» стояла подпись академика В. М. Бехтерева. Среди подписавших были академики и профессора филологи А. А. Шахматов, А. Н. Веселовский, В. В. Радлов, С. А. Венгеров, ботаник И. П. Бородин, физиолог И. П. Павлов, физик А. С. Попов, физикохимик Н. Н. Бекетов, художник И. Е. Репин.

В «Записке», в частности, говорилось: «Правительственная политика в области просвещения народа, внушаемая преимущественно соображениями полицейского характера, является тормозом в его развитии, она задерживает его духовный рост и ведет государство к упадку». Далее там указывалось, что «академическая свобода несовместима с государственным строем России. Для достижения ее недостаточны частичные поправки существующего порядка, а необходимо полное и коренное его преобразование».

С весны того же года стали образовываться профессионально-политические союзы представителей интеллигентных профессий — академический, писательский, инженеров, врачей, учителей и т. д. В мае в Москве проходил учредительный съезд «Союза Союзов», на который собрались представители 14 профессий. В июле состоялся уже третий съезд «Союза Союзов». На нем подавляющее большинство делегатов осудило представленный министром внутренних дел А. Г. Булыгиным проект созыва Государственной думы, которая непременно должна была сохранять «незыблемость основных законов империи». Булыгинский проект съездом был признан «дерзким вызовом со стороны правительства всем народам России». Организуемую правительством «булыгинскую» думу тогда было решено бойкотировать. Большевики к тому времени уже объявили ей активный бойкот. В решении «Союза Союзов» В. И. Ленин увидел «первый шаг мелкобуржуазной интеллигенции к сближению с революционным народом». Революция развивалась по восходящей линии, и лозунгом дня стал призыв к вооруженному восстанию.

Представители интеллигенции активно выступали против существующих порядков и на заседаниях научных обществ. Бурно проходили в 1905 году заседания руководимого Бехтеревым Петербургского общества психиатров, на которых было принято несколько резолюций с требованием реформ и, в частности, восьмичасового рабочего дня на производстве, свободы стачек, охраны детского и женского труда, бесплатного обучения в школе, отделения церкви от государства и т. д. Многие из этих резолюций были проявлением солидарности к справедливым требованиям революционного пролетариата. В высказываниях на заседаниях общества подвергались критике карательные правительственные меры, направленные на пресечение любых проявлений борьбы за справедливость, за демократические права. Среди причин душевных заболеваний указывалось неуверенность людей в завтрашнем дне в стране, где каждый человек находится под постоянной угрозой ареста или, по крайней мере, обыска. Это обстоятельство ведет к тому, что массы людей находятся в состоянии постоянного нервного напряжения. Нередко на заседаниях общества звучали высказывания о том, что демократические свободы могут быть добыты только после ликвидации монархического строя. Правда, в среде членов общества не было единства. Некоторые врачи выступали от имени определенных политических группировок. Бехтерев же всегда подчеркивал свою непричастность к политическим партиям и в оценке общественных событий, к которым он, как правило, постоянно проявлял живейший интерес, стремился руководствоваться понятиями справедливости и общественного блага.

По прошествии нескольких лет всевозможных проволочек 9 июня 1907 года властелин Российской империи соизволил начертать на проекте устава Психоневрологического института: «Быть посему». Это давало задуманному Бехтеревым институту право на существование. В соответствии с первым параграфом устава институт должен был представлять собой «ученое и учебное учреждение, имеющее целью разработку и распространение знаний в области психологии и неврологии, а также сопредельных с ними наук».

После утверждения устава пришла пора создавать сам Психоневрологический институт. Для этого требовалось многое, но прежде всего надежные помощники, деньги и помещения. В работу по созданию института включились все сотрудники клиники душевных и нервных болезней академии. Длительная совместная работа с Бехтеревым вселяла в них веру в осуществимость грандиозной и несомненно общественно полезной идеи своего учителя. Добротворский, Останков, Никитин и еще многие его соратники добровольно взяли на себя проведение в жизнь смелого замысла Владимира Михайловича.

Большую изобретательность и находчивость проявили Бехтерев и его сотрудники в изыскании необходимых для нового научно-учебного заведения средств. Любая трибуна использовалась ими для пропаганды создаваемого института. Появилось немало сочувствующих идее, организовывались подписки по сбору так необходимых средств. Первое крупное пожертвование — 50 тысяч рублей — внесла состоятельная семья некоего Алафузова.

21 июня 1907 года состоялось последнее заседание Организационного комитета Психоневрологического института, на котором были избраны первые профессора, составившие ядро будущего Совета: академик Бехтерев, профессора — физиолог В. И. Вартанов, гигиенист Г. В. Хлопин, антрополог Д. А. Дриль и ученики Бехтерева А. В. Гервер, М. С. Добротворский и А. Ф. Лазурский. 2 сентября того же года Совет впервые собрался, пополнив свой состав еще несколькими учеными. На следующем заседании, 20 сентября, Бехтерева единогласно избрали президентом института. Министерству народного просвещения не оставалось ничего иного, кроме как утвердить его в этой должности.

Работа по организации института шла полным ходом. Готовились программы обучения и учебные планы. 20 декабря Совет утвердил правила приема в институт. Начался набор слушателей.

Оставалось еще одно срочное дело — арендовать подходящее помещение. В этот трудный для находящегося в стадии становления института период помощь ему предложил выдающийся ученый, просветитель и общественный деятель, руководитель существовавшей с 1894 года Петербургской биологической лаборатории П. Ф. Лесгафт — широко известный как основатель физиологической анатомии, активный поборник физической культуры. С 1896 года на базе возглавляемой им лаборатории работали «Временные курсы для подготовки руководительниц физических упражнений и игры», ставшие широко известными как курсы Лесгафта. Курс обучения сначала был двухлетним, потом увеличился до трех лет, и курсы фактически превратились в высшее учебное заведение, готовившее организаторов и преподавателей физической культуры.

Лесгафт, многие его сотрудники и слушательницы («лесгафтички») принимали активное участие в первой русской революции. В разгар революционных событий Лесгафт добился согласия правительства на создание первого в России Вольного университета, названного позднее Вольной высшей школой, состоящего из трех отделений: биологического, педагогического и социологического. Через год число учащихся в нем превысило две тысячи человек. Вырос и преподавательский коллектив. В него вошли, в частности, и бывшие узники Шлиссельбургской крепости Н. А. Морозов, M. H. Новорусский и И. Д. Лукашевич. При Вольной высшей школе открылось специальное «народное» отделение, и в студенческий коллектив таким образом влилась большая группа передовой рабочей молодежи.

Агенты охранки доносили о том, что в помещениях возглавляемого Лесгафтом учебного заведения «…происходят собрания преступного характера, заседания революционных комитетов и партийные лекции противоправительственного направления с участием рабочих». В Вольной высшей школе заседали первый Петербургский совет рабочих депутатов и Союз рабочих печатного дела. В здании Биологической лаборатории на Английском проспекте (ныне проспект Маклина, дом № 32) в ноябре 1905 года с членами исполкома Совета рабочих депутатов встречался В. И. Ленин, в том же месяце он проводил здесь занятия в кружке марксистов-аграрников; неоднократно выступал он здесь и в 1906 году.

Вольная высшая школа просуществовала недолго. В мае 1907 года она была закрыта «как очаг революционной заразы». Ее помещения по просьбе Бехтерева Лесгафт передал Психоневрологическому институту, который таким образом как бы принял от нее эстафету борьбы за знания, культуру и права человека. Эта преемственность подчеркивалась и тем, что сам Лесгафт и многие преподаватели Вольной высшей школы сразу же вошли в состав Совета Психоневрологического института, а сотни ее слушателей стали учиться в созданном Бехтеревым новом учебном заведении.

Открытие учебных курсов Психоневрологического института состоялось 3 февраля 1908 года в переполненном зале Петербургской городской думы. С речью «Задачи Психоневрологического института» выступил Бехтерев. Кратко изложив историю создания института и основные положения его устава, он сообщил о соглашении между Советом Биологической лаборатории и Советом Психоневрологического института, по которому институт получал необходимые для открытия курсов помещения на Английском проспекте. Затем Бехтерев благодарил всех, кто содействовал созданию института.

В докладе Бехтерев обращал внимание слушателей на своеобразный парадокс: «…в то время как культурный человек мнит себя победителем природы и объясняет свое существование различными условиями, созданными пытливостью его ума, орудие этого ума, то есть самый мозг, до сих пор еще остается малообследованным даже в архитектурном, или так называемом морфологическом смысле. Изучению этого важнейшего из органов, — говорил Бехтерев, — уделяется мало времени в тех высших школах, которые посвящают себя изучению человеческого организма вообще».

Задачей Психоневрологического института, заявлял докладчик, следует считать «не только изучение мозга, но и всестороннее изучение психики вообще и, в частности, разнообразных проявлений деятельности человеческого ума и творчества и вместе с тем и изучение всех важных в общественном смысле ненормальных, болезненных отклонений психической деятельности человека».

Психология, как отмечал Бехтерев, обычно «читается как обязательный предмет лишь на историко-филологическом факультете университета. Но и здесь она не составляет особой кафедры и входит в предмет ведения кафедры философии. Являясь таким образом подчиненной научной дисциплиной, влачась постоянно на запятках философии, она, естественно, не может получить того значения и развития в курсе наук, которые ей принадлежат по праву». Докладчик указывал на необходимость преподавания в институте не только индивидуальной, но и общественной психологии, которая помогает «улавливать народный пульс», понимать «психологическую сторону общественных событий и даже… предвидеть исход народных движений».

В докладе сообщалось решение Совета Психоневрологического института о том, чтобы для всех обучающихся в нем два первых курса сделать общеобразовательными. Там намечалось преподавать дисциплины, знание которых желательно всем людям, намеренным в дальнейшем работать с людьми: анатомия, гистология, физиология, химия, физика, общая биология с учением о наследственности, общая психология, сравнительная психология, введение в философию, логика, основные моменты русской и всеобщей истории, история литературы, общая социология, психофизиология органов чувств, антропология, экспериментальная психология, история культуры и религии, история искусств, политическая экономия, общая теория права, общая теория государства.

Лица, завершившие образование на двух первых курсах или уже имеющие высшее образование, могли поступать сразу на третий курс, на котором шла подготовка по разным профилям. В связи с этим с третьего курса учащиеся разделялись на секции соответственно своей будущей специальности. Предполагалось со временем создать секции: психологическую, педагогическую, юридическую (криминалистическую) и психиатрическую.

«Познать человека!» — так Бехтерев кратко сформулировал девиз Психоневрологического института. «Как это ни печально, — говорил он в докладе, — но следует отметить парадоксальный факт, что в наше время сам человек остается как бы забытым. Все наши высшие школы преследуют большей частью утилитарные и профессиональные задачи. Они готовят юристов, математиков, естественников, врачей, архитекторов, техников, путейцев и т. п. Но при этом упущено из виду, что впереди всего этого должен быть поставлен сам человек и что для государства и общества, кроме профессиональных деятелей, нужны еще лица, которые понимали бы, что такое человек, как и по каким законам развивается его психика, как его лучше уберегать от ненормальных уклонений в этом развитии, как лучше использовать школьный возраст человека для его образования, как лучше направить его воспитание, как следует ограждать сложившуюся личность от упадка интеллекта и нравственности, какими мерами следует предупреждать вырождение населения, какими общественными установлениями надлежит поддерживать самодеятельность личности, устранение развития пагубной в общественном смысле пассивности, какими способами государство должно оберегать и гарантировать права личности, в чем должны заключаться разумные меры борьбы с преступностью в населении, какое значение имеют идеалы в обществе, как и по каким законам развивается массовое движение умов и т. п. Все это, — заявлял докладчик, — вопросы капитальной важности для современного человека, значение которых не может быть переоценено».

Бехтерев призывал «…познать человека в его высших проявлениях ума, чувств и воли, в его идеалах истины, добра и красоты для того, чтобы отделить вечное от бренного, доброе от дурного, изящное от грубого; познать дитя в его первых проявлениях привязанности к матери, к семье, чтобы дать ему все, что жаждет его младенческая душа; познать юношу в его стремлении к свету и правде, чтобы помочь ему в создании нравственных идеалов; познать сердце человека в его порывах любви, чтобы эту любовь направить на все человечество; познать обездоленного бедняка, толкаемого судьбой на путь преступления, чтобы предотвратить последнее путем проведения улучшения его быта и перевоспитания; познать и изучать душевнобольного, чтобы облегчить его страдания и, где можно, излечить, — не значит ли это разрешить больные и самые жгучие вопросы нашей общественной жизни.

…Но познать человека, познать в нем личность, возвышающуюся над другими существами в виде бессловесных тварей, признать в нем стремление к высшему идеалу, к прогрессу, к знанию — это значит его полюбить, это значит его уважать.

Таким образом, на знамени Психоневрологического института должен быть начерчен девиз не просто только познать человека, но и любить в нем все человеческое и уважать в нем права человеческой личности. И пусть этот девиз познания любви и уважения личности в человеке взрастит в юных любовь к знанию о человеке как человеке и воспитает в них те социальные чувства и те идеалы, которые будут вечно светить над человечеством, и пусть эти чувства и эти идеалы будут служить для них верными руководителями не только в светлые периоды подъема общественных сил, но и в мрачные эпохи испытания…».

На торжественном открытии Психоневрологического института, кроме Бехтерева, с докладами выступали профессора — зоопсихолог В. А. Вагнер и социологи Е. В. де Роберти и M. M. Ковалевский. Два последних ранее преподавали в Вольной русской школе социальных наук в Париже, созданной на средства эмигрантов. Оба они были активными пропагандистами демократических идей.

Собрание прошло с большим подъемом. Поток желающих учиться в институте возрос после него еще более. К 15 февраля 1908 года на первый курс записалось 421 человек, в том числе 313 женщин. Совет института за обучение в первом семестре установил плату в 30 рублей, при этом 36 неимущих слушателей от платы за обучение были освобождены.

В сентябре 1908 года в Психоневрологический институт приняли еще 479 человек. С 15 сентября лекции и занятия велись уже параллельно со студентами 1-го и 2-го семестров. Это привело к необходимости иметь более обширное помещение. Тогда и был арендован дом Груздева (Невский проспект, д. 104), который и стал на некоторое время главным зданием Психоневрологического института. Увеличился и состав Совета. К осени 1908 года в него входили 42 профессора. Среди вновь избранных профессоров были физиолог H. E. Введенский, историк всемирной литературы Ф. Д. Батюшков, математик В. И. Бауман, антрополог Р. Л. Вайнберг, профессор уголовной социологии С. Г. Гогель, специалисты по общему землеведению А. В. Клоссовский, по общему государственному праву М. А. Рейснер, по всеобщей истории Е. В. Тарле, по химии Д. М. Цвет и другие. 11 декабря 1908 года Совет института избрал своим почетным членом великого русского писателя Л. Н. Толстого.

Проявляя колоссальную настойчивость и титаническую трудоспособность, Бехтерев достиг немалых успехов в осуществлении поставленных целей. При этом на его пути, помимо естественных трудностей, встречались и искусственно создаваемые препятствия. Так, в 1912 году он был вовлечен в скандальную историю в связи с созданием Экспериментально-клинического института по изучению алкоголизма, которая отняла у него немало энергии и сил.

При создании Экспериментально-клинического института по изучению алкоголизма Бехтерев добился решения о выделении министерством финансов 400 тысяч рублей, необходимых для его строительства и оснащения. Однако к тому времени, когда строительство института уже было завершено, министерство ассигновало на него лишь 250 тысяч. 80 тысяч рублей Совету Психоневрологического института пришлось затратить из своих фондов. Требовались дополнительные расходы на оснащение столь необходимых в научно-исследовательском учреждении лабораторий. В связи с этим Совет принял решение направить министерству финансов запрос на дополнительные ассигнования. К запросу прилагалась объяснительная записка «Об устройстве лабораторий для изучения влияния алкоголя на организм и для исследования алкоголизма в населении». Составление записки поручили сотрудникам Экспериментально-клинического института Горелову и Михайлову. Текст запроса и приложение к нему были одобрены на заседании Совета Психоневрологического института, проходившем под председательством профессора Гервера.

В министерстве финансов запрос и сопровождающая его объяснительная записка были приложены к проекту сметы департамента неокладных сборов и казенных питий и направлены для обсуждения в бюджетную комиссию Государственной думы. Член думы М. Д. Челышев счел нужным передать записку председателю алкогольной комиссии при Обществе народного здравия доктору M. H. Нижегородцеву «для открытого обсуждения с участием компетентных лиц». Такими лицами были признаны физиологи академики А. Я. Данилевский и И. П. Павлов и профессор H. E. Введенский.

Данилевский и Введенский, не вникая особенно глубоко в содержание бумаг, поддержали открытие нового научно-исследовательского учреждения. Павлов, придирчиво изучив текст «Записки», обнаружил в ней две весьма уязвимые фразы: «…Опыт показывает, что алкогольные напитки естественного брожения, не подвергнутые интенсивной обработке (дистилляции), не содержат более 9 % алкоголя, и при обыкновенном их употреблении количество вводимого в организм алкоголя не превышает отношения 1,0 грамм на 1 кг веса, то есть количества, остающегося безвредным…». И далее: «…Но если выяснится факт, что алкоголь является веществом, не чуждым реакциям организма, то не исключена возможность и того, что с течением времени после тщательного изучения вопроса можно будет найти способы употребления алкоголя без всякого побочного вредного его действия, соблюдая лишь определенные условия для пользования им».

Павлов дал на «Записку» разгромный отзыв. Рецензент высказался в том смысле, что вред алкоголя давно известен и изучать его не следует. 26 апреля 1912 года «Записка» обсуждалась на заседании алкогольной комиссии. «Для чего при изучении влияния алкоголя на живой организм требуется учреждение целого естественного факультета? Что значат слова «беспристрастное изучение»? Может ли оно быть беспристрастным, если ведется на деньги казенной палаты питий?» — задавал вопросы Павлов. А некие доктора Сажин и Мендельсон высказались даже о том, что организаторы Экспериментально-клинического института намерены обосновать спаивание населения России. Манипулируя с цифрами, содержавшимися в «Записке», эти два «критика» утверждали, что ее авторы полагают допустимым употребление водки из расчета грамм алкоголя на килограмм веса тела. Иными словами, у них получалось, что «Записка» как бы разрешает человеку выпивать ежедневно — без вреда! — примерно стакан водки. Нечего и говорить, что это была злонамеренная фальсификация. Член Государственной думы Челышев чувствовал себя героем-обличителем. Он витийствовал, громя Экспериментально-клинический институт.

Бехтерев высказал удивление стремлению подозревать какие-то подвохи и недобросовестность со стороны организаторов первого в Европе института по изучению алкоголизма. Он доказывал, что «на борьбу с алкоголизмом надо выходить не с голыми руками, не с проповедью, а во всеоружии», говорил, что институт является и лечебным учреждением, амбулаторию которого уже более полугода посещали сотни больных, желающих излечиться от тяжкого недуга. Заканчивая выступление, он отметил, что в обсуждении «Записки» на Совете Психоневрологического института ему участия принять не удалось, и признал неудачность некоторых формулировок в ее тексте. Малоприятная эта история тянулась еще несколько месяцев. В конце концов она завершилась, как и следовало ожидать, установлением непреложной истины: разумеется, ни Экспериментально-клинический институт, ни кто-либо из его сотрудников потворствовать алкоголизму не намеревался. Был и положительный момент во всей этой дискуссии: она показала, что изложение научных истин требует четкости и строгости в формулировках.

«В Февральскую революцию, — вспоминала дочь Бехтерева Екатерина Владимировна, — на Каменноостровском мосту встретила отца с красной лентой на груди, едущего в автомобиле с необычайно возбужденным и радостным лицом: «Катя! У нас объявлена республика!» Первые недели после свержения монархии знаменовались всеобщим ликованием. Изменение социального строя давало надежду на лучшее будущее. Но, как считал Бехтерев, лучшее будущее возможно лишь при условии коренных изменений представлений о целях жизни у всех или, по крайней мере, у подавляющего большинства людей. Ими должно стать не личное обогащение, не стремление к покорению, унижению других людей, но желание приносить пользу окружающим, а при возможности — и всему человечеству.

Жизнь для других, а при необходимости и самопожертвование ради других, альтруизм, коллективизм — вот какие черты хотел видеть Бехтерев у людей, которым суждено перестраивать социальные устои. Такие представления о человеке будущего увлекали ученого во время революционных событий 1917 года. Они нашли отражение в его докладе «О социально-трудовом воспитании», сделанном на съезде по экспериментальной педагогике, состоявшемся вскоре после февральских событий. В нем, в частности, говорилось: «…необходимо развивать в детях, наряду с инициативой, стремление к деятельности на общую пользу в форме совместного труда, тогда как все, что приводит к розни между людьми, должно быть совершенно и отовсюду изгоняемо. В виде основного условия такого воспитания необходимо образование среди детей общинного начала. Необходимо, чтобы вместе с этим социальность и право, а равно и чувство гражданского долга, вкоренилось в будущего человека наподобие инстинкта, чтобы благо общества всегда им ставилось выше своих личных выгод, чтобы он сделался всегда ревнителем общественных интересов и защитником их везде и всюду, чтобы его всегдашним идеалом была возможная помощь общественному делу, клонящемуся к общему благу».

Бехтерев считал, что надо воспитывать в детях стремление помогать ближнему; но «не только помощь «ближним» как основа гуманности должна быть лозунгом социально-трудового воспитания, но главным образом помощь социальному целому, причем общечеловеческие идеалы должны быть признаваемы высшими достижениями морали… Социально-трудовое воспитание, — указывал докладчик, — должно подготовить в будущем новый тип социальной личности с полным сознанием гражданских прав и обязанностей, который понесет впереди себя знамя единства, свободы и равенства между всеми вообще людьми и явится хранителем лучших основ гражданственности, свободы и братства».

Однако Бехтерев, как и многие другие либерально настроенные интеллигенты, явно переоценивал результаты Февральской революции, которая привела к власти буржуазию. С первых дней революции в стране установилось двоевластие. Наряду с возродившимися Советами к власти пришел наспех созданный буржуазным руководством Государственной думы Временный комитет. 1 марта Советом рабочих и крестьянских депутатов был утвержден приказ № 1, которым провозглашалась демократизация армии. Большинством членов Временного комитета этот приказ не одобрялся. Однако со временем противоречия между членами Временного комитета и Советом стали непринципиальными, так как пришедшие к руководству в Советах меньшевики и эсеры были склонны к соглашательской политике. Вскоре после революции они не скрывали своего мнения о том, что «власть, идущая на смену царизму, должна быть буржуазной». Вместе с тем буржуазия оказалась не подготовленной для обеспечения руководства страной. С ликвидацией царской власти она ощутила свою незащищенность перед восставшим народом. Как признавался позже один из членов Временного комитета, а затем и Временного правительства — В. В. Шульгин, «перед бездонной пропастью этого обвала у нас кружилась голова и немело сердце».

Опасаясь дальнейшего развертывания революции, члены исполкома Советов предоставили Временному комитету самостоятельно определить состав Временного правительства, решив при этом в него не входить. Таким образом, руководство Советов добровольно передало исполнительную власть Временному правительству, во главе которого оказался крупный землевладелец князь Львов.

Временное правительство прежде всего предприняло попытку сговора с царем. Предполагалось, что он отречется от престола в пользу своего сына Алексея, а регентом при несовершеннолетнем царе станет великий князь Михаил Александрович — родной брат Николая II. Царь, однако, отрекся от престола и за себя и за своего сына в пользу брата, который также счел благоразумным отказаться от императорского титула. В обращении к народу он призывал повиноваться Временному правительству, «по почину Государственной думы возникшему и облеченному всей полнотой власти». Главнокомандующим Петроградским военным округом Временное правительство назначило генерала Л. Г. Корнилова.

Двурушничество руководства Совета, реверансы перед царем со стороны Временного правительства, продолжение войны и усиление голода вызывали недоверие революционных масс. Буржуазия вынуждена была пойти на некоторые мелкие уступки, одной из них было введение в состав правительства «трудовика» А. Ф. Керенского — умело жонглирующего левыми фразами, в сущности беспринципного позера, претендующего на наполеоновскую карьеру.

Между тем мероприятия по обеспечению населения продуктами осуществлялись нерешительно, с оглядкой на реакцию биржевых комитетов и союзов крупных хлеботорговцев, тогда как трудящиеся голодали и с раннего утра у хлебных магазинов выстраивались длинные очереди. Сохранялась собственность помещиков на землю. Мало того, уже в марте на подавление крестьянских волнений посылались войска.

В 1924 году возглавляемый Бехтеревым Институт изучения мозга и психической деятельности (Институт мозга) состоял из пяти отделов: морфологии мозга, рефлексологии, младенческого (педологического), физиологии труда и научно-производственного отдела, включающего лабораторию НОТ. Широким фронтом велись исследования строения и функции нервной системы в условиях нормы и патологии. Методами экспериментальной психологии и рефлексологии изучались особенности личности; разрабатывались проблемы профориентации, научной организации труда на различных производствах, пути повышения производительности труда. С течением времени в сферу внимания ученых института вошел труд не только рабочих промышленных предприятий, но и лиц некоторых интеллигентных профессий: делопроизводителей, актеров, художников, врачей и др.

Исследования работы врачей и разработка научно обоснованных мероприятий по охране их здоровья производились сотрудниками Института мозга под руководством Бехтерева по заданию начальника Военно-санитарного управления П. И. Тимофеевского. Статистика указывала на относительно высокую смертность среди врачей повсюду в мире. В России положение с врачебными кадрами обстояло особенно трудно. В первую мировую войну большинство врачей попали в действующую армию. Многие погибли, остались инвалидами, умерли от сыпного тифа и других инфекционных заболеваний.

В 1919 году в России смертность врачей в 9 раз превышала среднюю, взятую для населения в целом. А между тем еще до революции Россия отставала от многих европейских стран по относительному числу врачей: их насчитывалось в ней 27 на сто тысяч жителей, в то время как во Франции на то же количество приходилось 39 врачей, в Германии — 51 и т. д.

В статье «О положении врачей в России и об исследовании врачебного труда» Бехтерев писал, что в первые годы Советской власти оставшиеся в стране врачи работали с перенапряжением. Кроме основной работы, им, как правило, приходилось работать по совместительству, а это вело к расходу их сил выше допустимого предела. Бехтерев отмечал тогда, что «вопрос об охране здоровья медицинских работников в интересах охраны народного здравия», важен, «подобно тому, как охрана материнства и детства важна в интересах здоровья будущего поколения».

Возглавляемый Бехтеревым научный коллектив Института мозга занимался изучением физиологии труда лиц различных профессий л по заданию губернского отдела народного образования, Военно-морского ведомства, губернского комитета Российской Коммунистической партии (РКП), Совета НОТ рабоче-крестьянской инспекции, промышленного бюро ВСНХ, губпрофсовета, Наркомвнешторга и других государственных, партийных и профсоюзных органов. К примеру, в 1924–1925 годах в институте изучалась работа сотрудников Ленинградской биржи труда, губсоцстраха, грузчиков Ленинградского порта, исследовалось делопроизводство в Севзапторге и т. д. Результатом этой деятельности стали конкретные предложения по улучшению условий и повышению производительности труда рабочих и служащих. По согласованию с учебным управлением штаба РКК флота врачи и психологи (рефлектологи) Института мозга провели психотехническое обследование слушателей специальных военно-морских училищ: гидрографического, политехнического имени Рошаля, инженерного.

Научные исследования, выполнявшиеся сотрудниками Института мозга, имели, как правило, комплексный характер. Эта комплексность, придававшая научной продукции института особую ценность, обеспечивалась наличием в его штате высококвалифицированных специалистов разных профессий — гигиенистов, биохимиков, физиологов и многих других.

При Институте мозга функционировали музеи: сравнительной анатомии, возглавляемый крупным анатомом В. Н. Тонковым, рефлексологии, музей работ душевнобольных, музей психологии художественного творчества. Сотрудники института создали кружки по НОТ при райкомах партии, при Доме работников просвещения, при Ленинградском университете. В университете они организовали также кружок рефлексологии. В Институте мозга готовились к научной работе и принимали участие в выполнении отдельных исследований многие преподаватели и студенты медицинского института, ГИМЗа, Института педологии и дефектологии и других научных и учебных заведений. С 1922 года при Институте мозга регулярно собиралось созданное Бехтеревым научное общество рефлексологии, неврологии и биофизики.

Научные труды сотрудников Института мозга и других учреждений Психоневрологической академии по физиологии и научной организации труда публиковались в многочисленных в то время периодических изданиях: «Вопросы труда», «Гигиена труда», «Предприятие», «Психофизиология труда», «Русский физиологический журнал», «Гигиена и здоровье рабочей семьи» и пр. Особенно же часто они выступали на страницах изданий, редактируемых Бехтеревым: «Вопросы изучения и воспитания личности», «Вопросы рефлексологии и физиологии нервной системы», «Вопросы психологии и рефлексологии труда», «Педологический вестник», «Вопросы изучения алкоголизма».

В 1926 году Бехтерев в соавторстве с двумя своими сотрудниками — Васильевым и Вербовым — опубликовал книгу «Рефлексология труда». В этот период он планировал создание специализированного Научного института труда. Можно сказать, что в середине 20-х годов в Советской России вопросам физиологии и научной организации труда уделялось исключительно большое внимание. Они составили тогда целое научное направление, и Бехтерев был одним из его инициаторов, организаторов и руководителей.

Учреждения и издания Психоневрологической академии пользовались большим авторитетом не только в Советской стране, но и за рубежом. Институты академии поддерживали научные связи с Психоневрологическим институтом в Париже, с Неврологическим институтом в Берлине, Психоневрологическим институтом в Вене и с другими родственными зарубежными научно-исследовательскими учреждениями. Бехтерев, Павловский и другие ведущие ученые институтов Психоневрологической академии часто выезжали за границу в научные командировки. Бехтерев состоял членом английского и французского обществ сближения с СССР, преследовавших главным образом культурные цели: взаимную связь в науке, литературе и искусстве.

Страна залечивала раны, строилась, крепла. Победы в гражданской войне и в борьбе с интервентами, первые успехи в труде подтверждали жизнестойкость Советской власти. Все шире разворачивалось мирное строительство. Все больше значения придавалось науке. Но в стране не хватало научных кадров. В то же время немало работавших ранее в России научных работников и преподавателей в 20-е годы по разным причинам находилось за рубежом. Это обстоятельство побудило Бехтерева выступить с обращением к русским ученым, находящимся за границей. В нем говорилось: «…Находящиеся вне пределов России ученые и преподаватели, если они желают своей творческой деятельностью участвовать в создании культуры страны в новых условиях ее жизни, должны вернуться в Россию, дабы примкнуть к общей работе… В настоящих условиях… страна нуждается в научных деятелях, как лицах вполне подготовленных к творческой деятельности и в школе, и в жизни».

На это воззвание откликнулось немало находившихся в эмиграции ученых. Одним из них был человек сложной судьбы, невропатолог К. Н. Третьяков. В 1911 году он вместе со старшим братом за участие в революционном движении был исключен из Петербургского университета. Тогда же выехал во Францию, где учился, а с 1916 года работал в Парижском университете. В 1923 году его пригласили преподавать в бразильском городе Сан-Паулу. В связи с призывом Бехтерева вернуться на Родину Третьяков вступил с ним в переписку.

Вот текст ответа Бехтерева на одно из писем Третьякова: «Дорогой Константин Николаевич! Я получил Ваше письмо из Бразилии от 11 ноября 1923 года. И если бы случилось почему-либо оставить Сан-Паулу, и Вы решились бы возвратиться в Россию — в Ленинград (Петроград), то, конечно, найдете все условия для занятий по интересующим Вас предметам и постепенно устроитесь, чему я порадовался бы. Для признания за Вами права гражданства, необходимого для въезда в Россию, мною своевременно было принято все возможное. Но если Вы не имеете еще на руках надлежащего разрешения, то советую вновь обратиться в Москву, в Главнауку, Сретенский бульвар, 6, с соответствующим ходатайством. С искренним приветом и добрыми пожеланиями. Бехтерев. 31 марта 1924 года».

Хлопоты увенчались успехом, и, отработав в Сан-Паулу оговоренный в контракте срок, в сентябре 1926 года Третьяков приехал в Ленинград. Здесь по ходатайству Бехтерева его приняли на должность научного сотрудника в Патолого-рефлексологический институт имени Бехтерева. Кроме того, он консультировал как невропатолог в больнице имени Мечникова и в Государственном рентгенологическом институте. В 1931 году Третьяков стал заведующим кафедрой нервных болезней Саратовского медицинского института, где и проработал 25 лет. В 1945 году его избрали членом-корреспондентом Академии медицинских наук СССР. Всемирное признание получили работы Третьякова, способствовавшие выяснению причин развития паркинсонизма.

Со стороны эмигрантов — ярых антисоветчиков обращение Бехтерева вызвало злобную реакцию; они обвиняли его во всех смертных грехах. Отвечая на адресованное ему открытое письмо бежавшего из революционной России профессора Ростовцева, опубликованное в «Ревельских последних известиях», Бехтерев отмечал, что «профессору Ростовцеву следовало поставить перед собой альтернативу: оставаться ему с народом или без народа». Он осуждал Ростовцева за то, что приглашение вернуться на Родину им было воспринято как преступление против нее. Бехтерев утверждал, что если Родина переживает кризис, то обязанностью патриота должно быть стремление оказать ей помощь «всеми своими силами, всем своим умением, хотя бы даже путем тяжкого самопожертвования». Именно так, считал Бехтерев, должен поступать истинный патриот, а «не бежать в чужие страны за «белыми булками» и во избежание столкновения своих политических взглядов с большевизмом».

В ответ на обращение к ученым-эмигрантам Бехтерев стал получать сообщения о желании вернуться на Родину от оказавшихся за рубежом людей разных профессий. Так, именно ему направила телеграмму с просьбой оказать содействие группа офицеров и солдат бывшей армии Юденича, которая, как говорилось в их телеграмме, «стремится в Россию не для войны и политики, но жить и работать для России и примирения». Телеграмма была подписана от имени организации «Массовое влечение в Россию ушедших оттуда». Бехтерев передал эту телеграмму в Наркомат иностранных дел, откуда его известили, что «для возвращения в Россию бывших офицеров и солдат приняты все меры».

Известно, что с 1921 по 1931 год в Советский Союз возвратилось 181432 эмигранта. Какую-то роль в этом, по-видимому, сыграло и обращение Бехтерева.

Наконец-то в созданной М. Горьким серии «Жизнь замечательных людей» появилась книга о выдающемся деятеле отечественной и мировой науки, крупнейшем русском неврологе Владимире Михайловиче Бехтереве. Это был человек, наделенный необычайными способностями и поистине несравненным трудолюбием. Впрочем, читатель уже и сам, думается, пришел к такому выводу. Бехтерев не побоялся взяться за те именно дисциплины — невропатологию и психиатрию, которые во времена его становления как врача еще не имели достаточно надежного научного фундамента. Невзирая на множество встреченных трудностей и преград, молодой ученый принялся за изучение морфологии и физиологии нервной системы. Длительная, самоотверженная работа привела к тому, что он обогатил эти разделы неврологической науки множеством ценнейших открытий и создал фундаментальные труды, значение которых трудно переоценить. И прежде всего в их числе следует назвать двухтомный труд «Проводящие пути спинного и головного мозга» и семь томов под общим заголовком «Основы учения о функциях мозга». Названные книги стали настольными для нескольких поколений специалистов. Они не потеряли своего значения до настоящего времени.

Читатель, познакомившийся с книгой, несомненно, уже получил представление о характере и содержании деятельности Бехтерева. Здесь же, в заключительном слове, быть может, уместно сказать об этих работах уже несколько ближе к специфическим интересам сегодняшней медицинской науки, поскольку обращенная к самой широкой аудитории книга, естественно, писалась с вполне осознанным стремлением к определенному облегчению ее восприятия людьми, подчас весьма далекими от ее проблем.

Итак, еще раз кратко о главных достижениях, связанных с многолетней плодотворной деятельностью Бехтерева. Прежде всего он уделил много внимания совершенствованию методов обследования больных. Им описано более двадцати рефлексов и симптомов, содействующих выявлению определенных форм патологии нервной системы. Он сконструировал несколько приборов, позволивших расширить возможности уточнения диагноза у неврологических больных. Бехтерев впервые описал некоторые новые клинические формы, и в том числе одеревенелость позвоночника, широко известную сейчас как «анкилозирующий спондилоартрит» — иначе «болезнь Бехтерева».

Наряду с И. П. Павловым Бехтерева следует считать в числе первооткрывателей метода условных (у Бехтерева — «сочетательных») рефлексов. Основанные на принципе такого рефлекса методы диагностики и лечения нервных болезней впервые в клинических условиях применил именно Бехтерев. Особый интерес у современников и ученых последующих поколений вызвали работы Бехтерева, посвященные влиянию нервной системы, и в том числе коры больших полушарий мозга, на внутренние органы. Эти работы во многом способствовали развитию идей невризма — того научного направления в медицине, у истоков которого стоял один из учителей Бехтерева — великий русский врач С. П. Боткин.

Признавая исключительную важность психологической науки, Бехтерев стремился сблизить ее с нейрофизиологией. Следуя заветам И. М. Сеченова, он главным методом познания психической деятельности признавал рефлекс. И разработанное им направление в психологии он назвал именно рефлексологией, придав ему характер самостоятельной научной дисциплины. Ей он посвятил такие монографии, как «Объективная психология», «Основы рефлексологии», «Коллективная рефлексология» и др. Следует сказать, что с позиций сегодняшней науки в них имеются спорные и даже ошибочные суждения. Но, во-первых, не следует забывать о том, какой немалый промежуток времени отделяет нас от этих книг. А во-вторых — и это самое главное, — в свое время они сыграли, несомненно, положительную роль в развитии науки.

Бехтерева следует считать одним из основоположников такого важного ныне направления психологии, как психология коллективов. Он же одним из первых начал научную разработку воспитания детей раннего возраста; показав, что формирование личности человека начинается буквально с первых месяцев его жизни.

Бехтерева неизменно отличала чуткость ко всему новому. Из массы публикуемых научных фактов он умел выделить наиболее перспективные проблемы и открытия. Яркий тому пример — рентгеновские лучи. Уже через год после их открытия в клинике Бехтерева производились первые рентгенограммы черепа. Тогда же Бехтерев предсказал возможность получения рентгеновского изображения сосудов, то есть то, что сейчас именуется ангиграфией.

Создав первую в России нейрохирургическую операционную, а затем и специализированную нейрохирургическую клинику, Бехтерев во многом способствовал становлению нейрохирургической службы, которой в последующем удалось спасти жизнь и восстановить здоровье многим тысячам людей. С именем Бехтерева связано широкое применение в клиниках нервных и душевных болезней многих наиболее прогрессивных способов лечения. Он внес большой вклад в разработку методов психотерапии, в частности, группового внушения под гипнозом.

Едва ли требует пояснений кипучая организаторская деятельность Бехтерева. Читатель — смею думать, не без некоторого удивления от неуемного трудолюбия ученого — уже знает, как много лечебных, научных, учебных центров страны обязаны ему своим рождением и укреплением. Эти черты натуры Бехтерева нашли особенно благоприятные возможности для своего проявления уже после победы Великого Октября. И потому имя Бехтерева с полным основанием следует назвать в числе основоположников и советской медицинской науки, и всего нашего здравоохранения в целом. Впрочем, едва ли стоит особенно подробно развивать эту тему: ведь читателю уже ясен идейный и моральный облик замечательного ученого, страстного патриота своего Отечества.

В заключение хотелось бы сказать несколько слов об авторе этой книги. Анатолий Сергеевич Никифоров — врач-невропатолог, кандидат медицинских наук, доцент. Он работает доцентом кафедры нервных болезней 2-го Московского медицинского института имени Н. И. Пирогова. Свою научную и лечебную деятельность он успешно сочетает с литературной. Помимо научных монографий, статей и учебника для студентов медвуза, он опубликовал имевшие заслуженный успех в широких читательских кругах научно-популярные книги «Эмоции в нашей жизни» и «Этюды о разуме». Обратившись к биографии Бехтерева, А. С. Никифоров провел кропотливую исследовательскую работу, тщательно и скрупулезно выявляя мельчайшие черточки этой замечательной личности в специальной и мемуарной литературе, в архивах, музеях и т. д. В своем повествовании он строго придерживается достоверных фактов, не оставляя места для вымысла и фантазии. Представляется, что это сильная сторона книги. К тому же она написана ясным литературным языком, читается легко и создает достаточно целостное и полное впечатление о личности и трудах одного из великих русских ученых. Можно надеяться, что книга А. С. Никифорова — первое крупное произведение о Бехтереве — вызовет одобрение ее многочисленных читателей.

Доктор медицинских наук Н. Трубилин.

1857, 20 января — Родился в селе Сорали Елабужского уезда Вятской губернии.

1865 — Смерть отца — Михаила Павловича Бехтерева.

1867 — Принят во второй класс Вятской гимназии.

1873 — Окончил 7 классов гимназии и принят на 1-й курс Медико-хирургической академии.

1877, май — сентябрь — Участвовал в русско-турецкой войне в составе санитарного отряда Рыжовых.

1878 — Закончил Медико-хирургическую академию и зачислен в запас врачей армии при Клиническом военном госпитале.

1879, 9 сентября — Женился на Наталье Петровне Базилевской.

1880 — Родился сын Евгений. В журнале «Вестник Европы» опубликовал очерки «Вотяки, их история и современное состояние».

1881 — Защитил диссертацию на степень доктора медицины. Получил звание приват-доцента.

1883 — Родилась дочь Ольга.

1884 — Назначен младшим врачом Клиники душевных болезней BMA.

1885 — Назначен заведующим кафедрой психиатрии Казанского университета. Создал Психофизиологическую лабораторию.

1887 — Родился сын Владимир.

1889 — Родилась дочь Екатерина.

1892 — Первая публикация книги «Проводящие пути мозга». Создание Казанского неврологического общества.

1893 — Создан журнал «Неврологический вестник» (ред. Бехтерев). Назначен начальником кафедры душевных и нервных болезней Военно-медицинской академии.

1896 — Создан журнал «Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии» (ред. Бехтерев). Родился сын Петр.

1897 — Открытие клиники нервных болезней BMA.

1898 — Умерла мать Мария Михайловна.

1899 — Избран академиком BMA. Награжден золотой медалью Российской Академии наук.

1900 — За книгу «Проводящие пути спинного и головного мозга» (2 тома) удостоен премии Вэра Российской АН. Избран председателем Русского общества нормальной и патологической психологии. Избран профессором Женского медицинского института.

1902 — Опубликовал книгу «Психика и жизнь».

1903 — Опубликовал книгу «Внушение и его роль в общественной жизни».

1904 — Выступил с предложением о создании Психоневрологического института. Родилась дочь Мария.

1905 — Выступил с речью «Личность и условия ее развития и здоровья».

1907 — Получил звание заслуженного ординарного профессора. Утвержден устав Психоневрологического института. Завершена публикация книги «Основы учения о функциях мозга» (7 томов). Избран президентом Психоневрологического института.

1909 — Избран президентом «Общества славянского научного единения».

1910 — Завершена публикация книги «Объективная психология» (3 тома).

1911 — Опубликовал книгу «Гипноз, внушение и гипнотерапия и их лечебное значение».

1912 — Открытие экспериментально-клинического института по изучению алкоголизма.

1915 — Завершена публикация книги «Общая диагностика болезней нервной системы» (2 тома). Опубликованы работы: «Моральные итоги мировой войны» и «Война и психозы».

1916 — Учебные подразделения Психоневрологического института выделены в частный Второй Петроградский университет.

1917, декабрь — Работа в научно-медицинском отделе Наркомпроса.

1918 — Введен в состав Ученого совета при Наркомздраве. Открытие Института по изучению мозга и психической деятельности (Института мозга). Опубликована книга «Общие основы рефлексологии» (1-е изд.).

1919 — При Психоневрологическом институте созданы курсы по подготовке фельдшеров для Красной Армии.

1920 — Избран в состав Петроградского Совета депутатов. Реорганизация Второго Петроградского университета, создание ГИМЗ.

1921 — Создание Психоневрологической академии и избрание Бехтерева ее президентом. Опубликовал книгу «Коллективная рефлексология».

1923, май — Консультировал В. И. Ленина. Участвовал в I Всероссийском съезде научных работников.

1924, 26 декабря — Публикация статьи о Ленине «Человек железной воли».

1925 — Начал выпускаться научно-популярный журнал «Вестник знаний», редактируемый Бехтеревым. Опубликовал книгу «Психология, рефлексология и марксизм». Торжественно отмечено 40-летие профессорской деятельности Бехтерева.

1926 — Опубликовал книги «Работа головного мозга» и «Рефлексология труда».

1927 — Удостоен звания заслуженного деятеля науки. Опубликована книга «Алкоголь и борьба с ним».

22 декабря — Выступление на I Всесоюзном съезде невропатологов и психиатров с докладом о коллективной психотерапии.

24 декабря, 23 часа 45 минут — Бехтерев скончался.

1928 — Публикация книги «Мозг и его деятельность».

Чин, равнозначный поручику в армии. Служащие полиции (за исключением жандармов) имели «статские» чины.

«Сома» по-гречески — тело. Соматический — телесный, относящийся к телу.

Морганатическим называют брак представителя правящей династии с лицом, к подобной же династии не принадлежавшим.

Военные врачи получали штатские чины, но носили военную форму с погонами соответствующего армейского чина. Однако, поскольку равнозначный статскому советнику чин бригадира был отменен еще в XVIII веке, врач в этом ранге носил полковничьи погоны. Следующий чин — действительного статского советника — относился уже к генеральским (с полагающимися генералам знаками различия).

В царской армии «нижним чинам» (солдатам и унтер-офицерам) при встрече с офицером полагалось не просто прикладывать пальцы к козырьку, а обязательно останавливаться по стойке «смирно». Офицеры же таким образом приветствовали только генералов. Студенты считали унизительным приравнивание их не к офицерам, а к нижним чинам.