С тех пор Торбинсы весело и радушно отпраздновали одиннадцать общих дней рождения: но на двенадцатый раз, судя по всему, готовилось что-то невиданное и неслыханное. Бильбо исполнялось сто и одиннадцать лет — три единицы — по-своему круглое и вполне почётное число (даже легендарный Старый Крол прожил только до ста тридцати), а Фродо — тридцать три, — две тройки, — тоже случай особый: на тридцать четвёртом году жизни хоббит считался совершеннолетним.

Языки в Хоббитоне и Приречье мололи без устали, и слух о надвигающемся событии пошел гулять по всему Ширу. Приключения и чудачества мистера Бильбо опять стали главной темой сплетен, и старики внезапно обнаружили, что спрос на их воспоминания резко возрос.

Никто не пользовался большим вниманием, чем старый Хэм Скромби (обычно его звали просто Старик). Он обосновался в небольшой харчевне "Укромный уголок", что у Приречного тракта, и рассказы его считались весьма достоверными, потому что Хэм уже лет сорок был садовником в Торбе, а до этого помогал там же старому Хэллу. Теперь он и сам состарился и изрядно закаленел суставами, так что большую часть работы выполнял его младший сын, Сэм Скромби. Оба они жили в № 3 Исторбинки и были на короткой ноге с Бильбо и Фродо.

— Я всегда говорил, что мистер Бильбо — весьма вежливый и почтенный хоббит, — вещал Старик.

Что правда, то правда: Бильбо неуклонно обращался к нему "мистер Хэмфаст" и неизменно советовался по поводу всего, что растёт. В вопросе "корешков", особенно картофеля, Старик был (в том числе и по собственному мнению) признанным знатоком во всей округе.

— А как насчёт этого самого Фродо, который живёт вместе с ним? — спросил старый Ноакс из Приречья. — Говорят, что он больше чем наполовину Брендизайк, хотя и зовётся Торбинсом. Это чтоб Торбинсы из Хоббитона, да таскались жениться аж в Забрендию! Народ-то там, слышно, сплошь чудаковатый…

— Ещё бы им не быть чудаковатыми! — вмешался Додди Двоелап (ближайший сосед Старика). — Живут себе на дурном берегу Брендидуина, прямо супротив Вековечного Леса. Вот уж где неладно-то, если хоть половина того, что про него болтают — правда.

— Верно, Дод, — согласился Старик. — Не то, чтоб Брендизайки жили в самом Вековечном Лесу, но уж правда, что они, видать, все со странностями. Болтаются себе в лодках по этой громадной реке, как ненормальные… А я говорю: неудивительно, что от этого сплошные беды! Но как там ни было, а мистер Фродо — уж такой приятный молодой хоббит, что и желать больше нечего. Очень уж любит мистера Бильбо, даже больше, чем кажется. Да и отец-то его был ведь Торбинс. А уж Дрого Торбинс был самым почтенным хоббитом, так что и сказать-то о нем было бы нечего, кабы он не потонул.

— Потонул?! — воскликнуло несколько голосов сразу.

Присутствовавшие, конечно, и раньше кое-что об этом слыхали, но хоббиты очень любят семейные предания и готовы выслушивать их бесконечно.

— Ну да, так говорят, — продолжил Старик. — Понимаете, мистер Дрого женился на бедняжке мисс Примула Брендизайк, а она была двоюродной сестрой с материнской стороны нашему мистеру Бильбо как внучка Старого Крола от его младшей дочери. А мистер Дрого — троюродный брат мистера Бильбо. Так что выходит, мистер Фродо ему стразу и троюродный, и четвероюродный племянник. Ну вот, а мистер Дрого после женитьбы частенько гащивал в Брендихолле у своего тестя, старого мистера Горбадока, благо тот уж больно хорошо угощать умел. А возвращался-то он оттуда на лодке по Брендидуину, вот однажды и потонул вместе с женой, а малыш Фродо остался совсем один. Так-то вот.

— Я слыхал, что они поплыли лунной ночью после ужина, — вставил старый Ноакс, — вот лодка просто-напросто и не выдержала веса Дрого.

— А вот я слыхал, что она его толкнула, а он стащил её за собой, — вмешался мельник Пескунс.

— А ты, Пескунс, не верь всему, что болтают, — буркнул Старик, который не особенно жаловал мельника. — И сплетня-то вздорная, и повода-то к ней никакого нет. Лодки сами по себе достаточно ненадежны, даже если сидеть смирно, знать не зная о грядущей беде. Что бы там ни было, а мистер Фродо остался сиротой и, как говорится, на мели среди этих чудаковатых Брендизайков, и воспитывался в Брендихолле. Настоящий кроличий садок, по общему мнению. Старый господин Горбадок вечно был окружён сотней родственничков. И мистер Бильбо поступил великодушно и по-родственному, забрав паренька обратно, чтобы жил среди приличного народа.

А уж что за щелчок был этим Лякошель-Торбинсам! Они-то мечтали завладеть Торбой еще в ту пору, когда мистер Бильбо ушел и все думали, что он сгинул. А он-то взял да вернулся и указал им на дверь, и живёт себе и живёт, и даже на счастье-то и на день старше не стал выглядеть. А тут вдруг взял — и назначил наследника, и бумаги все оформил. Надо надеяться, что теперь Лякошель-Торбинсам не видать Торбы, как своих ушей.

— Поговаривают, что там припрятана уйма денег, — сказал хоббит, приехавший в западный удел по делам из Михелевых Норок. — Я слыхал, что вся вершина вашей Кручи изрыта коридорами, забитыми сундуками с золотом, серебром и драгоценными камнями.

— Стало быть, тебе наговорили лишку, — ответил Старик. — Понятия не имею ни о каких драгоценных камнях. Мистер Бильбо щедр и, похоже, не испытывает недостатка в деньгах; а вот о том, чтобы рыли туннели, я не слыхал. А знаю я мистера Бильбо лет шестьдесят, с тех пор, как он вернулся. Я-то тогда был мальчишкой и только-только поступил в подмастерья к старому Холману, кузену моего деда. Он и возьми меня с собой присматривать, чтоб сад не вытоптали, когда началась распродажа. А мистер Бильбо вернулся на Кручу в самый её разгар с пони и несколькими большими мешками да парой сундуков. Они, конечно, и были, небось, в основном набиты сокровищами, которые он набрал в чужих краях, где, говорят, горы золота… да только чтоб забить туннели этого не хватило бы. Мой Сэм знает об этом получше. Он ведь днюет и ночует в Торбе, просто помешался на старых преданиях, — и всё-всё слышал, что рассказывал мистер Бильбо. Мистер Бильбо его и читать выучил, — заметьте себе, не имея в виду ничего дурного, и я надеюсь, что ничего другого из этого и не выйдет.

Я ж ему всё время твержу: "Эльфы и драконы! Знай, парень, свои кочаны да картошку! И не лезь ты в дела тех, кому не чета, а то, пожалуй, заваришь кашу, которой вовек не расхлебаешь!" И другим я сказал бы то же самое, — добавил Старик, покосившись на захожего хоббита и мельника.

Но убедить своих слушателей ему не удалось: слишком уж прочно укоренилась в умах юного поколения легенда о несметных сокровищах Бильбо.

— Хм! Похоже, что у него была полная возможность добавить кое-что к тому, что он привез сначала, — возразил мельник, выражая всеобщее мнение. — Он частенько исчезал из дома. Да ещё чужаки всякие, что к нему захаживают: гномы, которые там появлялись по ночам, и этот старый странствующий колдун Гэндальф, и прочие там еще. Можешь говорить всё, что тебе угодно, Старик, а в Торбе — неладно, а народ так ещё чуднее.

— Ну, болтай-болтай о том, в чём разбираешься не больше, чем в плаванье, — взорвался Старик, которого мельник окончательно вывел из себя. — Если уж это вам странно, так мы тут, пожалуй, и с кое-чем почуднее управиться сможем. Есть у нас некоторые, которые пожалеют для приятеля кружку пива, даже если живут в норе с позолоченными стенами. А вот в Торбе-то поступают, как полагается! Сэм говорит, что пригласят всех, причём и подарки будут, подарки для всех и каждого, заметьте себе. Вот в этом самом месяце.

Ходили слухи о каких-то диковинных делах за границей; Гэндальф не появлялся уже несколько лет, и даже вестей о себе не слал, так что Фродо подбирал каждую малую весточку. Через Хоббитанию торопливо двигались отряды эльфов — раньше-то хоббиты знали про них только понаслышке, — а теперь эльфы шли и шли по вечерам лесною окраиной, проходили и не возвращались. Но они покидали Средиземье, и его тревоги стали им безразличны. Шли, однако, и гномы — тоже во множестве. Древний путь с Востока на Запад вел по Брендидуинскому Мосту через Хоббитанию в Серую Гавань; гномы же издавна хаживали этим трактом в копи на Голубые Горы. От них-то хоббиты и узнавали, что делается в чужих краях; правда, хозяева были нелюбопытны, а прохожие неразговорчивы. Но теперь Фродо попадались всё чаще другие, дальние гномы. Они спешили на запад и, озираясь, полушёпотом говорили про Врага и про страну Мордор.

Это слово было известно только по самым старинным сказаниям: оно затемняло их зловещей тенью. А теперь похоже было, что победа Светлых Сил в Лихолесье привела лишь к усилению древних твердынь Мордора. Чёрный замок, оказывается, был опять отстроен, и от него расползался по Средиземью холодный мрак и обессиливающий ужас. Далеко на востоке и на юге гремели войны. В горах множились орки. И тролли стали не те, что прежде — не тупоумные, а хитрые и опасно вооружённые. Заходила речь и о чудищах пострашнее — но тут уж говорили обиняками.

Гэндальф пробыл в Хоббитании больше двух месяцев. Потом, однажды вечером к концу июня, как раз, когда планы Фродо устоялись, он вдруг объявил, что наутро уходит.

— Надеюсь, ненадолго, — сказал он. — Пособираю новости на юге. Я у вас и то засиделся.

Сказано это было невзначай, но Фродо показалось, что маг сильно озабочен.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

— Да пока ничего; но до меня дошли тревожные и не слишком понятные вести — надо разобраться. Если решу, что тебе надо выходить немедленно, — тут же вернусь или, на худой конец, подам весточку. А пока поступай, как решено, только берегись, а пуще всего береги Кольцо. И непреложный тебе совет: не надевай его!

На рассвете он ушёл.

— Я могу вернуться в любой день, — сказал маг. — Самое позднее — перед прощальным угощением. Похоже, что пригожусь тебе в пути.

Сначала Фродо опасливо прикидывал, какие такие вести мог получить Гэндальф. но потом успокоился: уж очень хорошая была погода. Лето пышное, осень плодоносная — Хоббитания давно такого не видывала. Ветви ломились от яблок, соты истекали мёдом, и пшеница вздымала тугие колосья.

Лишь когда вплотную подошла осень, Фродо встревожился не на шутку. Середина сентября, а Гэндальф как в воду канул. На носу день рождения и переезд, а от него ни слуху, ни духу. Между тем начались хлопоты. Приезжали и помогали упаковываться друзья Фродо: Фредегар Боббер, Фолко Булкинс и, уж конечно, Перегрин Крол с Мерри Брендизайком. Их общими стараниями в Торбе все было вверх дном.

20 сентября от жилища Фродо в Забрендию по дороге к Брендидуинскому Мосту отъехали два фургона, гружёные нераспроданной мебелью и утварью. На следующий день всерьез обеспокоенный Фродо всё время выглядывал Гэндальфа, но безрезультатно. Утро пятидесятилетия выдалось ясное и яркое, такое же, как в памятный день Угощения. Гэндальфа не было. Под вечер Фродо накрыл на пятерых праздничный стол, пытаясь разогнать своё уныние. Вот и с друзьями тоже скоро надо будет расставаться. Интересно, сказать-то им как?

Молодые хоббиты — Мерри Брендизайк, Фредегар Боббер, Фолко Булкинс, Перегрин Крол — веселились шумно и беспечно. И ужин скоро потёк радостно, несмотря на отсутствие Гэндальфа. Столовая была пуста, если не считать стола и стульев, но еда хорошая, вино тоже: его-то Фродо Лякошель-Торбинсам не продал.

— Что бы там ни случилось с остатками моего брахла, уж это не пропадёт! — сказал он, осушив стакан. В нём были последние капли "Старого Виноградника".

Прогорланив уйму песен, припомнив всякую быль и небыль, друзья выпили за здоровье Бильбо, потом за обоих новорожденных вместе, как было заведено на днях рождения Фродо. Затем вышли подышать свежим воздухом, поглядели на звёзды — и отправились спать. Угощение кончилось, а Гэндальф так и не явился.

Они прошли, наверное, ещё пару миль. Сквозь рваные тучи проглянуло солнце, и дождь стал реже. Было за полдень, а голод не тётка. Они устроились под развесистым ильмом; пожелтевшая листва его ещё не осыпалась, и у корней было совсем сухо. Эльфы наполнили их фляги давешним бледно-золотистым напитком, свежим, чистым, медвяным. Вскоре они уже смеялись над моросившим дождём, а заодно и над Чёрными Всадниками. Идти-то оставалось всего ничего.

Фродо привалился спиной к стволу и закрыл глаза. Сэм с Пином, устроившиеся рядом, в полголоса завели:

— А ну! Во флягу загляну! — чуть громче пропели они — и осеклись.

Фродо вскочил на ноги. С ветром донёсся протяжный вой, цепенящий, злобный и унылый. Он перекатывался из дола в дол, наливаясь холодной, хищной яростью, и, как тупой бурав, сверлил уши. Они слушали, словно бы оледенев; а вою, не успел он прерваться, ответило дальнее завывание, такое же яростное и жуткое. Потом настала мёртвая тишина. Лишь ветер шуршал в листьях.

— Странный какой крик, правда? — сказал Пин деланно-бодрым, но слегка дрожащим голосом. — Птица, наверно; правда, не слышал я у нас в Хоббитании таких птиц.

— Не зверь и не птица, — возразил Фродо. — Один позвал, другой ответил — и даже слова были в этом кличе, хоть я и не разобрал их. Только перекликивались точно не хоббиты.

Обсуждать не стали. На уме у всех были Чёрные всадники, а про них лучше помалкивать. Идти — опасно, оставаться — ещё опаснее, но ведь рано или поздно всё равно придётся пробираться через поля к парому, — и тогда лучше поскорее, чтоб засветло. Они вскинули мешки на плечи и припустили.

Паром тихо подплывал к чужому берегу. Переправа была в новинку только Сэму, и ему казалось, что речные струи отделяют его от былой жизни, оставшейся в тумане: впереди зияла чёрная неизвестность. Он почесал в затылке и на мгновение пожалел, что мистеру Фродо не дали спокойно остаться в Торбе.

Хоббиты спрыгнули с парома. Мерри зачаливал, а Пин уже вёл пони по дорожке. Сэм в последний раз оглянулся на Хоббитанию и сиплым шёпотом вымолвил:

— Гляньте-ка, мистер Фродо! Кажется мне, что ли?

На дальней пристани в тусклом свете фонарей кто-то появился — кто-то или что-то, чёрный живой мешок, колыхавшийся у причала. Сперва он ползал и словно бы обнюхивал пристань, а потом попятился и скрылся в темноте за фонарями.

— Это что ещё за новости в Шире? — вытаращил глаза Мерри.

— Это за нами попятам, — сказал Фродо. — И больше пока не спрашивай! Скорее!

Они взбежали вверх по дорожке, оглянулись на туманный берег и ничего не увидели.

— Спасибо, хоть лодок больше нет на западном берегу! — сказал Фродо. — А верхом можно переправиться?

— До Брендидуинского Моста двадцать миль — разве что вплавь, — сказал Мерри. — Только я в жизни не слыхал, чтобы лошадь могла переплыть Брендидуин. А кто — верхом-то?

— Потом скажу. Когда дверь запрём.

— Потом так потом. Вы с Пином дорогу знаете: я тогда на пони к Толстику — вас небось ещё ужином корми.

— Мы вообще-то поужинали у Бирюка, — сказал Фродо, — но можем и ещё раз.

— Вот обжоры! Давай корзину! — потребовал Мерри и скрылся в темноте.

Путь их светлел, деревья расступались. Хоббиты вдруг вынырнули из-под ветвей и оказались на широкой поляне. Над ними раскрылось небо, неожиданно голубое и чистое. Под пологом леса они даже не заметили, как рассвело и поднялся туман. Но солнце было ещё слишком низко, чтобы его лучи падали на поляну, хотя они уже озарили макушки деревьев. Листва по краям Прогалины была гуще и зеленее, словно отгораживала её от леса. Здесь не было ни деревца: только жёсткая трава да квёлый болиголов, купырь, всякий бурьян, жирующий на пепле, буйная крапива и чертополох. Унылое место, но после чащоб Вековечного леса оно казалось прелестным ярким садом.

Хоббиты приободрились и с надеждой поглядывали на небо, где разгорался день. На дальнем конце Прогалины среди деревьев ясно обозначилась тропа. Она уходила в лес, открытая и местами довольно широкая, хотя деревья то и дело подступали к ней, прикрывая своими тёмными сучьями. По ней они и направились. Тропа уводила вверх по пологому склону, но теперь путники ехали веселее и куда быстрее прежнего, в надежде, что Лес смилостивился и всё-таки пропустит их.

Однако не тут-то было, вскоре тайное лиходейство стало явным. Спёртый воздух напитался духотой, деревья стиснули их с обеих сторон и заслонили путь. Копыта пони утопали в грудах прелых листьев, запинались за скрытые корни, и в тишине звук этот глухо отдавался в ушах. Фродо попытался было запеть, чтобы приободрить друзей, но смог только негромко пробормотать:

На слове "исчез" голос его окончательно затих. Воздух казался тяжёлым и словно заталкивал слова назад в горло. Прямо за ними на тропу с треском рухнул со старого склонившегося дерева длинный сук. А впереди стволы будто сомкнулись.

— Что-то на "исчез" совсем не похоже, — заметил Мерри. — Погоди ты петь. Вот выберемся, тогда уж хором споём на прощание, да погромче!

Говорил он весёлым тоном, стараясь прикрыть им собственную тревогу. Остальные не ответили. Фродо грызла неуверенность и угнетала тоска; он корил себя за легкомыслие и уж совсем собрался было повернуть всех вспять (то есть неведомо куда) — как вдруг тягостный подъем кончился, деревья раздвинулись и они увидели, что тропа бежит прямо к зелёному холму, который возвышался над лесом, точно бритая макушка.

К середине ночи Фродо отуманил тяжёлый сон. Ему грезилось, будто встаёт молодая луна, и в её бледном свете перед ним возникает чёрная стена скал, прорезанная тёмной аркой, словно огромными воротами. Потом его словно подняли ввысь, и он увидел, что стена скал образует круг, а внутри его — равнина, посреди же равнины — каменный пик, похожий на огромную башню, но не творение рук. На вершине пика стоит человек. Поднимающаяся луна на мгновение зависла над его головой, осветив седые, развевающиеся на ветру волосы. Внизу, на тёмной равнине, перекрикивались свирепые голоса и злобно рычали волки. Луну вдруг перечеркнула крылатая тень; тот, наверху, вскинул руки, и ослепительным лучом ударило из его посоха. Могучий орёл ринулся вниз и унёс его. Голоса взвыли, волки заклацали зубами. Порыв ветра донёс яростный стук копыт — с востока, с востока, с востока. "Чёрные Всадники!" — понял Фродо и проснулся в холодном поту; быстрыми молоточками стучала у него в висках кровь. "Неужели же, — подумал он, — я наберусь храбрости покинуть эти стены?" Он лежал, затаив дыхание, но теперь всё было тихо. Наконец Фродо перевернулся на другой бок и погрузился в сон без сновидений.

Пину, спавшему рядом, снился приятный сон; но вот он изменился. Пин повернулся и застонал. Затем мгновенно проснулся, или подумал, что проснулся, и всё же продолжал слышать в темноте звук, нарушивший его сон: тип-тап, скри-и-п. Шум походил на раздражённое потрескивание ветвей на ветру, пальцы-прутья царапали стену и окно: крак, крак, крак. Неужели здесь под домом ивы? А затем Пин со страхом ощутил, что он вообще не в обычном доме, а внутри ивы, и прислушивается к ужасному сухому скрипучему голосу, который снова смеётся над ним. Он сел, почувствовал, что мягкая подушка уступает его рукам, и облегчённо лег обратно. В ушах эхом прозвучали слова: "Доброй ночи до утра! Ночных звуков и шорохов не бойтесь!". Тут он снова заснул.

Мерри в своём спокойном сне слышал шум падающей воды: вода мягко струилась вниз, а затем растекалась, растекалась неодолимо вокруг всего дома в тёмное безбрежное озеро. Оно бормотало у стен и медленно, но верно поднималось. "Я утону! — подумал Мерри. — Оно проникнет сюда, и я утону". Он почувствовал, что лежит в мягком вязком болоте и, вскакивая, коснулся ногами твердого холодного пола. Тут Мерри вспомнил, где находится, и снова лёг. Ему показалось, что нежный голос произносит: "Сквозь наши окна пробивается только лунный и звёздный свет, да ветер с вершин". Лёгкое дыхание свежего ветерка колыхнуло занавеску. Мерри глубоко вздохнул и погрузился в сон.

Сэм, насколько мог припомнить, спал всю ночь в своё удовольствие, как бревно, если только бревно может быть довольным.

Трудный путь, сытная еда, тёплое солнце и запах травы — перележали, вытянув ноги и глядя в небо, оттого всё и случилось. Проснулись они в испуге: ведь вовсе не думали спать. Камень захолодел и отбрасывал длинную бледную тень на восток. Желтоватое солнце низко над горизонтом еле-еле просвечивало сквозь туман; а он поднимался, густой и белый, поднимался с севера, юга и востока. Тишь и стылая сырость. Пони сбились в кучу и опустили головы.

Торопливо вскочив, хоббиты бегом кинулись к западной закраине — они были на острове среди тусклой мглы. Солнце утонуло в белёсом разливе, а с востока наползала холодная серая муть. Мгла, мгла и мгла; она крышей склубилась над их головами. Мглистая зала и камень — колонной.

Они почувствовали себя, как в ловушке, но пока ещё не потеряли присутствия духа. Они ещё помнили, как видели линию Тракта, ещё не забыли, в каком направлении она лежит. А остаться здесь, у камня, переждать туман — об этом у них даже мысли не было. Они упаковались со всей скоростью, которую позволяли окоченевшие пальцы.

Вскоре хоббиты вели своих пони, одного за другим, пологим северным склоном холма вниз, в туманное море. А промозглая серая мгла набухала сыростью — даже волосы их стали мокрыми и липкими. В самом низу они остановились и надели плащи, которые мигом отсырели и отяжелели. Сели верхом. Пони пробирались медленно, кое-как нащупывая путь. Они старались ехать к похожему на ворота северному устью ложбины, которое видели утром. Лишь бы выбраться из неё — а там по прямой, там не собьёшься до самого Тракта. Дальше они и не загадывали, только надеялись, что за Могильниками туман поредеет или вообще рассеется.

Совсем стемнело, когда Фродо и его спутники, уже при звёздах, миновали Неторное перепутье и подъехали к селенью. Западные ворота были заперты, но на крыльце сторожки за ними сидел человек. Он изумлённо вскочил и с фонарём в руках поспешил им навстречу.

— Кто такие, куда едете? — неприветливо спросил он.

— Хотим остановиться у вас в трактире, — ответил Фродо. — Едем на восток, а пока что приехали сюда.

— Хоббиты! Целых четыре хоббита! Судя по выговору, из самой Хоббитании, вот оно как, — пробормотал привратник. Еще раз окинув путников мрачным взглядом, он неспеша растворил ворота и пропустил их.

— Редко прибывают к нам ночью гости из Хоббитании! — продолжал он вслух, когда они приостановились у сторожки. — А чего это, простите, вам понадобилось ехать на восток ещё дальше Пригорья? И как вас величать прикажете, не сочтите за любопытство?

— Мало ли как нас величают и мало ли что нам понадобилось, — отрезал Фродо, — здесь не место об этом разговаривать. — Ему не понравился чересчур любознательный привратник.

— Ваши дела, конечно, вам и вести, — не растерялся тот, — А мое дело — вопросы по ночному времени задавать.

— Мы — хоббиты из Забрендии, которым вздумалось попутешествовать и остановиться у вас в харчевне, — сказал Мерри. — Я мистер Брендизайк. Вам достаточно? А ещё говорили, что в Бри гостям всегда рады.

— Да рады, ещё бы не рады! — заверил их привратник. — Я-то ничего такого, а вот вы погодите, вас ещё доймут расспросами! Уж подумаешь, старый Гарри полюбопытствовал. К нам сейчас кто только не забредает. В "Пони" приедете, сами удивитесь.

Привратник пожелал им доброй ночи, они кивнули и проехали; однако Фродо заметил, что человек поднял фонарь и смотрит им вслед. Ворота лязгнули: хоть это хорошо — заперты. Любопытно, с чего это привратник такой подозрительный, уж не спрашивали ли у него про приезжих хоббитов? Может, Гэндальф появился, пока они торчали в Лесу и Могильниках? Всё равно, как-то подозрительно этот привратник себя вёл и разговаривал.

А привратник посмотрел-посмотрел вслед хоббитам и пошёл в свою сторожку. Но едва он повернулся спиной к воротам, их перемахнул какой-то человек — и тут же растворился в уличной темноте.

В дверь постучали, и на пороге появился господин Буттербур со свечами, а за ним виднелся Ноб с кувшинами горячей воды. Бродяжник незаметно встал и отступил в тёмный угол.

— Пришёл пожелать вам доброй ночи, — сказал хозяин, ставя подсвечники на стол. — Ноб! Воду не сюда, а в спальни! — Он захлопнул перед ним дверь. — Тут вот какое дело, — продолжил трактирщик смущённо и нерешительно. — Если из-за меня вышел какой вред, уж простите великодушно. Сами ведь знаете, одно на другое налезет, а я человек занятой. Однако сначала одно, а потом и другое память-то мне, как говорится, подхлестнуло… надеюсь, не поздно. Видите ли, мне велено было поджидать одного хоббита из Хоббитании, по имени Торбинс, кстати.

— Ну, и при чём же тут я? — спросил Фродо.

— А, ну да! — закивал трактирщик. — Вы, значит, просто примите к сведению. Мне было сказано, что придёт он под именем Накручинс, и даже даны, извините, приметы.

— Да? И какие же приметы? — опрометчиво прервал его Фродо.

— Плотненький краснощёкий крепыш, — торжественно отчеканил наизусть господин Буттербур.

Пин прыснул, Сэм нахмурился.

— "Хотя — говорит он, — это тебе, Барли, не приметы, — продолжил хозяин, покосившись на Пина. — Хоббиты, — мол, — все плотненькие, все краснощёкие. Но этот повыше прочих и волосами посветлее, чем большинство из них, подбородок раздвоенный, держится уверенно, глаза яркие". Прошу прощения, если что не так, но это его слова, не мои.

— Его? А кто говорил-то? — взволнованно спросил Фродо.

— Ах ты, батюшки, забыл сказать: да приятель мой, Гэндальф. Вообще-то он маг, но мы с ним всегда были в дружбе. А теперь вот и не знаю, чего от него ждать: или всё пиво мне сквасит, или меня самого в чурбан превратит. У него это мигом, он на расправу-то скор. Впрочем, что сделано, то сделано, уже не разделаешь.

— Так что же вы сделали? — подстегнул его Фродо, которому надоело неторопливое развитие мыслей хозяина.

— О чём бишь я? — задумался трактирщик, щёлкнув пальцами. — Ах, ну да, старина Гэндальф. Месяца три тому влетает он на ночь глядя ко мне в комнату — даже постучать забыл — и говорит: "Утром, Барли, мы уже не увидимся, я до света уйду. У меня к тебе поручение". — "Слушаю, — говорю, — хоть десять". А он мне: "Ты сможешь с надёжной оказией отправить письмо в Хоббитанию? Сможешь передать? Самому-то мне некогда". — "Уж подыщу кого-нибудь, — отвечаю. — Завтра или послезавтра". — "На послезавтра, — говорит, — не откладывай". И даёт мне письмо. Адрес тут вполне ясный, — продолжил господин Буттербур, доставая письмо из кармана.

Он принял важный вид (ибо очень гордился своей грамотностью) и зачитал по слогам:

— "ШИР, ХОББИТОН, ТОРБА-НА-КРУЧЕ, мистеру ФРОДО ТОРБИНСУ".

Задержались они больше, чем на три часа. Боб явился с известием, что поблизости никаких лошадей или пони в наём или на продажу нет — вот только Билл Осинник соглашается уступить одну дряхлую животину.

— Кожа да кости, — сказал Боб. — Этому пони давно на живодёрню пора, а Осинник за него втрое запросит — учуял, скалдырник, поживу. Знаю я его.

— Осинник? — насторожился Фродо. — Может, здесь какой-нибудь подвох? Может, этот пони убежит к нему назад со всею нашей поклажей или они через него нас выследят — мало ли?

— Любопытно, — сказал Бродяжник. — Только вот не вернётся к Осиннику никакое животное, единожды от него избавившись. Скорее, господин Осинник просто решил на прощание урвать лишний клок. Основная опасность в том, что несчастный пони, скорее всего, действительно при последнем издыхании. Впрочем, выбора у нас нет. Сколько он за него хочет?

Билл Осинник запросил двенадцать серебряных монет — в самом деле втрое против здешней цены за крепкого пони. Купленная скотинка была костлявая, заморенная, забитая, но подыхать, вроде, пока не собиралась. Господин Буттербур заплатил за неё из своего кармана и предложил Мерри ещё восемнадцать монет — возмещение за пропавших пони. Он был человек честный и довольно зажиточный; но тридцати серебряных пенни ему было жалко до слёз, тем паче, что половину пришлось выложить паршивцу и сквалыге Осиннику.

Однако он не прогадал. Позднее оказалось, что свели только одну лошадь. Других просто спугнули, и они потом отыскались в разных уголках Пригорья. Пони Мерри Брендизайка все вместе удрали к Тому Бомбадилу, искать Толстого Лямпкина. Там они паслись и нагуливали жирок как ни в чём не бывало, но когда Том узнал, что стряслось в Бри, он отправил их обратно к мистеру Буттербуру, который нежданно-негаданно получил пятерых лошадок по весьма сходной цене. В Бри, им, конечно, было не так привольно, но всё же Боб ухаживал за ними на славу, и они как-никак избежали тяжёлого и опасного путешествия. Ну, зато и в Раздоле не побывали.

Однако, как бы там потом ни обернулось, а в данный момент денежки мистера Буттербура уплыли. Да вдобавок на него свалились и другие хлопоты. Как только слух о налёте на трактир разнёсся среди прочих постояльцев, поднялась суматоха. Южане, у которых тоже пропало несколько лошадей, кляли хозяина трактира на чём свет стоит до тех пор, пока не обнаружилось, что один из их компании тоже исчез этой ночью: никто иной, как косоглазый приятель Билла Осинника. Подозрение сразу пало на него.

— Если уж вы подцепили где-то конокрада и ввели его в мой дом, — сердито сказал Буттербур, — так пеняйте сами на себя, и нечего тут орать. Ступайте к Осиннику и спросите, где ваш распрекрасный дружок!

Но выяснилось, что его никто не знал, и никто даже не мог припомнить, когда именно он пристал к их компании.

Медленно и осторожно обогнули они юго-западный склон Заверти и подобрались к Тракту. Всадников заметно не было. Но стоило им ступить на дорогу, как поодаль перекликнулись два бросивших их в дрожь голоса: один позвал, другой ответил. Они перебежали Тракт и поспешили к ближайшим кустам. Начался унылый путь по бездорожью. Равнина постепенно снижалась к югу; кустарники и чахлые деревья росли пятнами, между ними широкие голые пространства. Трава редкая, серая, грубая; листва в зарослях редела и опадала. Безрадостный край. Продвигались медленно, разговаривали мало. Фродо тоскливо оглядывал понурившихся друзей, которые брели, согнувшись под ношей. Даже Бродяжник казался усталым и угрюмым.

Уже к концу первого дня плечо заново стало наливаться ледяной болью, но Фродо терпел, стиснув зубы, и скрывал свои страдания долгие дни. В течение четырёх тяжких суток пути местность почти не менялась: только Заверть отдалилась, а дальние горы немного приблизились. После того крика у Тракта враги не объявлялись — как в бездну канули. Ночами путники сторожили по двое, с дрожью ожидая, что сероватую лунную мглу прорежут чёрные пятна; но никого не было, и слышался только сухой шелест жухлой травы. Ни разу не возникало ощущение того, что зло таится где-то рядом, как перед атакой на Заверти. Но вряд ли Всадники сбились со следа. Наверняка выжидают, готовят новую засаду.

К концу пятого дня начался медленный подъём из широкой плоской долины, в которую они спустились. Бродяжник опять повернул к северо-востоку, и на шестой день они выбрались, наконец, наверх и увидели вдали скопление покрытых лесом холмов, у подножия которых змеился Тракт, а справа в бледном солнечном свете тускло отливала серая река. За ней в затянутой дымкой каменистой долине виднелась ещё одна.

— Придётся пока вернуться на Тракт, — сказал Бродяжник. — Нам нужно пересечь Туманную реку, по-эльфийски Митейтиль. Она стекает с Тролльего плато, севернее Раздола, и чуть южнее впадает в Буйную. Некоторые называют её после слияния Сивочем — большая река, которая впадает в море. Перебраться можно только у самых истоков на Тролльем плато или по Последнему Мосту, по которому и проходит Тракт.

— А там, дальше, что за река? — спросил Мерри.

— Это Буйная, Бруинен, текущий из Раздола, — ответил Бродяжник. — Тракт тянется от Моста к Бруиненскому броду вдоль подножия холмов многие мили. Как будем перебираться через брод, я пока даже думать не хочу. На данный момент хватит и одной реки! Нам ещё крупно повезёт, если у Последнего Моста мы не наткнёмся на засаду.

Трапезный зал в доме Элронда был полон: в основном здесь собрались эльфы, но были и другие народы. Элронд, как обычно, занял роскошное кресло во главе длинного стола, стоявшего на возвышении; по одну руку от него сел Глорфиндель, по другую Гэндальф.

Фродо смотрел на них — и не мог насмотреться: ведь Элронда, героя стольких легенд, он видел впервые, а Глорфиндель и Гэндальф — даже Гэндальф, которого он вроде бы знал, — обрели рядом с ним свой истинный облик — облик достойных и могущественных лордов.

Гэндальф был ниже Элронда и Глорфинделя, но его длинные белые волосы, густая серебрящаяся борода, покрытое морщинами лицо и широкие плечи делали его похожим на короля из древней легенды; а его зоркие глаза под снежными бровями напоминали приугасшие до времени угольки, способные вспыхнуть в любое мгновение ослепительным — если не испепеляющим — пламенем.

Глорфиндель — высокий, статный, с волосами, отливающими светлым золотом, с яркими, проницательными глазами и музыкальным голосом — казался юным, отважным и беззаботным, но чело его говорило о мудрости, а руки о силе.

По лицу Элронда возраст не угадывался: оно, вероятно, казалось бы молодым, если б на нём не отпечатался опыт бессчётных — и радостных и горестных — лет. На его густых пепельных волосах неярко мерцала серебряная корона, а в серых, словно светлые сумерки, глазах трепетали неуловимо поблёскивающие звёздные искры. Он выглядел мудрым, как древний властитель, и могучим, как зрелый, опытный воин. Да он и был воином-властителем, этот исконный Владыка Раздола, пользующийся равным уважением среди эльфов и людей.

В середине стола напротив стены, украшенной шпалерами, в кресле под балдахином сидела прекрасная гостья, но в чертах её лица, женственных и нежных, повторялся — или, вернее, угадывался — мужественный облик хозяина дома, и вглядевшись внимательней, Фродо понял, что она не гостья, а родственница Элронда. Была ли она юной? И да и нет. Изморозь седины не серебрила её волосы, и лицо у неё было по-юношески свежим, как будто она только что умылась росой, и чистым блеском предрассветных звёзд лучились её светло-серые, как ясная северная ночь, глаза… но в них таилась зрелая мудрость, которую даёт только жизненный опыт, только опыт прожитых на земле лет. В её невысокой серебряной диадеме мягко светились круглые жемчужины, а по вороту серого, без украшений, платья тянулась чуть заметная гирлянда из листьев, вышитых тонкой серебряной нитью.

Такой предстала перед Фродо та, кого доводилось видеть немногим смертным: Арвен, дочь Элронда, в которой, как говорила молва, на землю воротилась краса Лучиэнь; а эльфы называли её Андомиэль: для них она была Вечерней Звездой. Долго жила она в Лориэне, долине за горами, вместе с роднёй по материнской линии, и лишь недавно возвратилась в дом отца, в Раздол. А её братья, Элладан и Элроил, странствовали где-то далеко; часто уходили они со следопытами Севера, потому что никогда не забывали о мучениях своей матери в логовищах орков.

Красота Андомиэль ошеломила Фродо — он с трудом верил, что живое существо может быть таким ослепительно красивым; а узнав, что ему приготовлено место за столом Элронда, он почти испугался: его смутила столь высокая честь. В особом кресле с несколькими подушками он был не ниже остальных гостей, но самому-то себе он казался крохотным и недостойным своих замечательных сотрапезников. Однако это чувство вскоре прошло. За столом царило непринуждённое веселье, а обильная и поразительно вкусная еда была под стать его аппетиту, так что некоторое время он смотрел главным образом в тарелку.

Но, утолив первый голод, он поднял голову, отыскивая взглядом своих друзей. Они сидели у верхнего конца одного из боковых столов, совсем рядом с возвышением, где стоял главный стол, — Пин, Мерри и его верный Сэм. Фродо вспомнил, как Сэма убеждали, что здесь он не слуга, а почётный гость — он хотел прислуживать Фродо. Однако Бродяжника Фродо не увидел.

Справа от Фродо восседал гном — необычайно важный и богато одетый. Его раздвоенная седая борода ниспадала на ослепительно белый камзол, закрывая пряжку серебряного пояса. С шеи спускалась массивная серебряная цепь, украшенная бриллиантами. Заметив, что Фродо на него смотрит, гном повернулся к нему и сказал:

— Здравствуй и процветай, уважаемый хоббит! — Он встал с кресла и, поклонившись, добавил: — Глоин, к вашим услугам, — а потом отвесил ещё один поклон.

Фродо удивился, однако не растерялся. Он встал и, не обратив ни малейшего внимания на посыпавшиеся с кресла подушки, ответил:

— Фродо Торбинс, к вашим услугам и к услугам вашей семьи. — Он поклонился гному и с интересом спросил: — Скажи, пожалуйста, ты — тот самый Глоин, один из двенадцати спутников великого Торина Дубощита?

— Совершенно верно, — подтвердил гном. — Он поднял с пола упавшие подушки и помог Фродо забраться в кресло. — Тебе я подобного вопроса не задаю, поскольку мне уже сообщили, что ты родственник и наследник нашего знаменитого друга Бильбо. Позволь мне поздравить тебя с выздоровлением.

— Большое спасибо, — искренне поблагодарил Фродо.

— Я слышал, что тебе и твоим спутникам довелось пережить в пути несколько очень странных приключений, — продолжил гном. — Хотел бы я знать, что могло заставить целых четверых хоббитов отправиться в путешествие? Ничего подобного не случалось со времён Бильбо. Впрочем, может быть, я слишком назойлив? Элронд и Гэндальф дали мне понять, что они не желают об этом распространяться.

— Их мудрость не вызывает у меня сомнений, — осторожно, но вежливо ответил Фродо. Он решил, что даже в гостях у Элронда о Кольце следует говорить с осторожностью; да ему и не хотелось о нём говорить. — Должен сознаться, — добавил он, — что мне в свою очередь не терпится узнать, зачем всеми уважаемый гном пустился в долгое и опасное путешествие, покинув свои чертоги в Одинокой Горе?

— Мудрость Элронда и Гэндальфа несомненна, — тонко усмехнувшись, заметил Глоин. — Они намерены собрать Совет, и на нём, я думаю, мы многое узнаем. А пока — Глоин опять усмехнулся, — не поговорить ли нам о чём-нибудь другом?

Они понимающе поглядели друг на друга и завели разговор об их родных местах, который не иссякал до конца застолья. Вернее, говорил главным образом Глоин, потому что Хоббитанию, как считал Фродо, серьёзные происшествия обходили стороной (он твёрдо решил не упоминать о Кольце), а гному было что порассказать про последние события на севере Глухоманья. Он поведал Фродо, что владыкой земель между Мглистыми горами и Лихолесьем стал теперь Гимбеорн Старый, сын Беорна, и границы его обширных владений не смеют нарушать ни орки, ни варги.

— Я уверен, — оживлённо рассказывал Глоин, — что по старой дороге из Дола в Раздол можно путешествовать, ничего не опасаясь, только благодаря беорнингам. Эти доблестные люди не дают перекрыть Горный Перевал и Брод у Крутня. Но их пошлины высоки и они по-прежнему не жалуют гномов, — покачав головой, добавил Глоин. — Зато в них нет ни капли вероломства, а это сегодня многого стоит. Но лучше всего к нам относятся люди из Дола. Хороший народ, эти бардинги. Сейчас ими правит внук Барда Лучника, старший сын Бейна, король Бранд. Он могуч, и его королевство теперь простирается далеко к югу и востоку от Эсгарота.

— А как поживает твой народ? — спросил его Фродо.

— У нас произошло множество событий, и плохих, и хороших, — ответил Глоин. — Но хороших, пожалуй, всё-таки больше. До сих пор нам везло, хотя тень от тучи, нависшей над Средиземьем, пала и на нас. Если хочешь, я с удовольствием расскажу тебе про нас поподробней. Но как только устанешь, сразу же оборви меня! На гнома, говорят, не найдёшь угомона, когда он растолкуется про свою кузницу.

И Глоин начал подробный рассказ о судьбе Подгорного царства гномов. Он встретил внимательного и чуткого слушателя: Фродо не прерывал его, не показывал, что устал, ни разу не попытался сменить тему, хотя уже через четверть часа перестал улавливать смысл рассказа, потерявшись среди многих странных имён и земель, о которых он и слыхом не слыхивал. Его, правда, порадовала весть о Даине — тот по-прежнему правил Подгорным царством. Ему шёл двести пятьдесят первый год, он пользовался всеобщим уважением и любовью, и был сказочно богат. Из десяти участников знаменитого похода, оставшихся в живых после Битвы Пяти армий, семеро так и оставались с ним: Двалин, Глоин, Дори, Нори, Бифур, Бофур и Бомбур. Бомбур стал таким толстым, что не может перебраться с дивана за стол — перед трапезой его поднимают шестеро молодых гномов.

— А что случилось с Балином, Ори и Оином? — спросил Фродо.

Лицо Глоина омрачилось.

— Мы не знаем, — ответил он. — В основном из-за Балина-то я и пришёл сюда просить совета у тех, кто живёт в Раздоле. Но сегодня давай поговорим о чём-нибудь более весёлом!

И Глоин пустился в описание всего, что гномы успели сделать в Доле и под Горой.

— У нас есть на редкость искусные мастера, — говорил он, — хотя в работе с металлом мы не в силах соперничать с нашими отцами, поскольку многие древние секреты утеряны. Оружие получается неплохое, однако до захвата Горы драконом кольчуги были прочнее, а мечи — острей, чем сейчас. Зато в рудном деле и строительстве мы превзошли своих предков. Посмотрел бы ты на каналы в Доле, на пруды и фонтаны! Видел бы мощёные цветными плитками дороги! А подземные залы и сводчатые переходы с каменными деревьями-колоннами, а террасы и башни на склонах Горы! Тогда бы ты смог воочию убедиться, что мы не бездельничали.

— Если смогу, я обязательно к вам наведаюсь, — пообещал Фродо. — Представляю, как изумился бы Бильбо, если бы увидел, как изменилась Драконова Пустошь!

— Ты его очень любишь, не так ли? — заметил Глоин и, посмотрев на Фродо, лукаво улыбнулся.

— Ещё бы! — воскликнул хоббит. — Да за одну встречу с ним я отдал бы все красоты и башни на свете!

Не всё, что обсуждалось на Совете Элронда, надобно пересказывать в нашей истории. Многое говорилось о событиях в окружающем мире, особенно на Юге и в обширных землях восточнее Гор. Об этом Фродо уже слышал довольно много, но рассказ Глоина был новостью и для него, так что когда слово предоставили гному, хоббит принялся слушать очень внимательно. Оказалось, что окружённые великими творениями своих рук гномы Одинокой Горы давно уже ощущают смутную тревогу.

— Много лет назад, — рассказывал Глоин, — нас обуяла тяга к переменам. Всё началось незаметно, исподволь. Пошли всяческие перешёптывания; заговорили, что не худо бы найти пристанище попросторней, что в мире есть места побогаче и овеянные большей славой. Вспомнили о Мории, или как мы называем её, Казад-думе, созданной великими трудами наших отцов. Многие утверждали, что настало время вернуться в наши исконные владения.

Мория! Мория!.. — вздохнул Глоин. — Чудо Северного мира! Слишком глубоко врылись мы там и пробудили безымянный ужас. Надолго опустели огромные залы, когда дети Дарина бежали. Но сейчас мы снова заговорили о ней с тайной надёждой вернуться, и всё же не без страха, ибо короли сменялись королями, но на протяжении многих поколений ни один гном не смел войти в ворота Казад-дума, кроме Трора, а Трор погиб там. Тем не менее, Балин наконец прислушался к шёпоту и решился идти. Он взял с собой Ори и Оина, а также много других отважных гномов, и, хотя Даин отпустил их с большой неохотой, отправился с ними на юг.

Это было почти тридцать лет тому назад. Вначале Балину сопутствовала удача: присланный от него гонец рассказал, что они проникли в Морию и начали восстанавливать брошенные жилища. Но с тех пор никто не слышал о Балине.

Ну вот. А потом, около года назад, к Даину прибыл ещё один гонец, но не из Мории, а из Мордора. Он явился ночью, на чёрном коне, и, вызвав Даина к вратам, сказал, что Саурон Великий желает его дружбы. Кольца он даст за неё, такие же, как давал в древности; после чего гонец начал настойчиво выпытывать про хоббитов: как они выглядят и где живут. "Ибо Саурону известно, — заявил он, — что одного из них ты некогда знал".

Даин не сразу нашёлся с ответом, и тут мерзкий голос гонца смягчился — стал почти сладким, если бы мог. "В знак будущей дружбы, — сказал он — Саурон просит найти этого вора — именно так выразился гонец — и отнять у него, добром или силой, безделушку, паршивенькое колечко, которое он когда-то украл. Кольцо ничего не стоит, но Саурон Великий хочет увериться в твоей дружбе на деле. Найди его, и Три Кольца, которыми в древности владели ваши предки, вернутся к тебе, да и царство в Мории навеки перейдёт к вам. Найди хотя бы сведения о воре, жив ли он ещё и где находится, и тебе обеспечена щедрая награда и вечная дружба Великого Властелина. Откажись, и обстоятельства сложатся далеко не так удачно. Посмеешь ли ты отказать?"

Последние слова вырвались у него со змеиным шипом, так что все, кто стоял рядом, вздрогнули, но Даин ответил: "Я не скажу ни да, ни нет. Мне надо обдумать твои слова, ибо посулы слишком щедры". — "Думай, но не трать слишком много времени", — с явной угрозой проговорил гонец. — "А разве я не властен над своим временем?" — не теряя достоинства, спросил Даин. — "Пока ещё властен", — буркнул гонец и, не попрощавшись, скрылся во тьме.

С той ночи наших старейшин гложет мрачная тревога. Даже если бы голос гонца не был столь мерзок, мы и без того знали, что слова его обманчивы и опасны, поскольку нам ведомо, что Сила, вернувшаяся в Мордор, Сила, которая постоянно предавала нас в древности, не изменилась. Дважды возвращался гонец Саурона и дважды уезжал, не получив ответа. Он назначил нам последний, по его словам, срок — и явится за ответом в конце этого года.

Вот Даин и послал меня в Раздол предупредить Бильбо, что его разыскивает Враг, и узнать, если возможно, зачем Врагу понадобилось это кольцо, которое ничего не стоит. И ещё нам настоятельно необходим совет Элронда. Ибо Тень растёт и подползает всё ближе. Нам стало известно, что гонцы Саурона приходили и в Дол, к королю Бранду, и король испуган. Мы боимся, что он может дрогнуть. У его восточных границ уже копятся военные силы. Если гонцы не получат ответа, Враг двинет подчиняющихся ему людей и на Бранда, и на Даина.

— Ты пришёл вовремя, — сказал Элронд. — Сегодня ты услышишь всё необходимое, чтобы понять цели Врага. У вас нет иного выхода, кроме сопротивления ему, даже без надежды победить. Но вы не одиноки. Ты узнаешь, что ваши тревоги — лишь часть опасности, нависшей над западным миром. Кольцо! Что нам делать с этим Кольцом, паршивеньким колечком, безделушкой, которую захотелось получить Саурону? Именно это вы призваны решить здесь.

Я сказал призваны, — продолжал Элронд, — однако не я созвал вас сюда, гости из дальних краёв. Вы пришли сами, пришли в одно время и встретились, словно бы случайно. Но это не так. Скорее, изначально было определено, что нам, именно нам, собравшимся здесь, и никому иному, предстоит решить, как отвести опасность, нависшую над миром.

А потому будем открыто говорить о том, что до сих пор было известно лишь очень немногим. И прежде всего, чтобы опасность была ясна, будет рассказана История Кольца — с самого начала и вплоть до сегодняшнего дня. Я начну рассказ; закончат его другие.

Хоббиты прожили в доме Элронда около двух месяцев. С последними клочками осени облетел ноябрь, да и декабрь близился уже к концу, когда разведчики начали возвращаться. Одни обследовали северные земли: верховья реки Туманной и Троллье плато; другие прошли к западу и разведали с помощью Арагорна и следопытов течение Сивоча вплоть до руин Тарбада, где реку пересекает Северный тракт; третьи ушли на юго-восток — одни из них перевалили горы и вступили в Лихолесье, другие взошли на перевал у истоков Ирисной реки и, спустившись к Ирисной низине, дошли по землям Глухоманья до старого дома Радагаста в Коневодье, но Радагаста там не было, и они вернулись через перевал, носивший название Тёмнореченского Каскада. Последними возвратились сыновья Элронда, Элладан и Элроил: они проделали долгий путь, спустившись по Серебрянке в заповедный край, но рассказали о своём путешествии лишь отцу.

Разведчики нигде не обнаружили ни признака Всадников или других прислужников Врага. Даже орлы Мглистых гор не сообщили ничего нового. Горлум тоже бесследно исчез, но волки по-прежнему собирались в большие стаи и рыскали по берегам Великой Реки почти у границ Лихолесья. Три утонувших чёрных коня были найдены почти сразу, неподалёку от Брода, ещё пять трупов чуть ниже — на перекатах; там же был обнаружен изодранный чёрный плащ. О самих же Чёрных Всадниках не было ни слуху, ни духу: создавалось впечатление, что их нет больше на севере.

— По крайней мере, восьмерых призраков Кольца Река спешила, — рассуждал Гэндальф. — Особой уверенности, конечно, нет, но можно надеяться, что Всадники оказались рассеяны и им пришлось вернуться бесформенными духами к своему хозяину в Мордор, поодиночке и с пустыми руками.

Если так, то понадобится некоторое время, прежде чем они снова смогут начать охоту. Разумеется, у Врага есть и другие слуги, но им придётся сначала добраться до Раздола, чтобы разыскать наши следы. А мы постараемся всеми силами усложнить им эту задачу. Однако медлить больше нельзя.

Чтобы обезопасить себя на ночь Отряд поднялся на вершину невысокого холма, у подножия которого они укрывались. Вершина была увенчана кучкой старых кривых деревьев в круге из серых валунов. Очутившись под деревьями, хранители развели небольшой костер, прекрасно понимая, что ночная тьма не помешает рыскающим вокруг варгам найти их.

Путники сидели возле костра и все, кроме двух часовых, дремали, — это был не сон, а тревожное забытьё. Пони Билл трясся от страха; он взмок, словно только что пробежал миль двадцать. Вой теперь слышался со всех сторон, то ближе, то дальше, и сверкающие глаза то и дело заглядывали в чёрной ночной темноте через кромку холма. Некоторые их обладатели подходили едва ли не к самому каменному кругу. Внезапно в проходе между валунами возникла фигура огромного волка — он застыл в проёме и хрипло взвыл, словно капитан, который подал сигнал к атаке.

Гэндальф встал и, подняв свой жезл, шагнул навстречу зверю.

— Слушай, собака Саурона! — крикнул он. — Перед тобою Гэндальф! Прочь, если тебе дорога твоя вонючая шкура! Посмей только вступить в этот круг, и я освежую тебя от пасти до хвоста!

Волк зарычал и прыгнул вперёд. Мелодично прозвенела спущенная тетива, и, коротко взвыв, он рухнул на землю: эльфийская стрела пронзила ему горло. Следящие за хранителями глаза моментально исчезли. Гэндальф и Арагорн подошли к ограде: волков на склонах холма уже не было — стая отступила. Путников окружала безмолвная тьма, нарушаемая лишь вздохами ветра.

Миновала полночь, близился рассвет; на западе, почти у самой земли, то гасла, ныряя в драные тучи, то снова бледно вспыхивала убывающая луна. Внезапно громкий многоголосый вой вырвал Фродо из зыбкого забытья: варги, беззвучно окружившие холм, со всех сторон ринулись в атаку.

— Сушняка в костер! — крикнул Гэндальф хоббитам. — Мечи наголо! Стать спиной к спине!

В неверном свете разгорающегося костра Фродо видел, как серые тени перемахивают через валуны. Арагорн сделал молниеносный выпад — и огромный зверь, злобно скуля, рухнул на землю с пронзённым горлом; холодно блеснул меч Боромира — и у второго отлетела голова; рядом с ними, крепко упершись ногами в землю, вращал своим топором Гимли; пел лук Леголаса; однако всё новые серые тени волна за волной вплескивались в ограду.

Фродо с надеждой глянул на Гэндальфа. Фигура мага, как показалось хоббиту, неожиданно выросла. В пляшущих языках пламени она походила на статую древнего короля, высеченную из серого камня и водружённую на вершине холма. Вот эта грозная тень склонилась, как туча, подняла горящий сук и шагнула навстречу волкам. Те попятились. Гэндальф швырнул горящий сук высоко в воздух, и тот внезапно полыхнул слепящей молнией, а за вспышкой громом раскатилось произнесенное магом заклинание:

— Наур ан едраит аммен! Наур дан и нгаурот!

Раздался громкий гул и треск, и дерево над его головой превратилось в неистово полыхающий факел; огонь быстро побежал по вершинам, и над холмом, ярко осветив поле битвы, распустился гигантский огненный цветок. Мечи хранителей, разбрызгивая искры, крушили ошеломлённых зверей. Последняя стрела Леголаса вспыхнула в воздухе и пронзила сердце огромного варга — вожака стаи. Остальные обратились в бегство.

Огонь медленно угасал; к рассвету лишь искры пробегали по серому пеплу, да горький дым курился над обугленными стволами, а ветер сдувал его тёмные клубы с холма. Враги были разбиты и не вернулись.

— Ну, что я говорил? — сказал Сэм Пину, устало засовывая в ножны свой меч. — Старину Гэндальфа просто так не сожрёшь. Во даёт! Этак и без волос недолго остаться!

Когда совсем рассвело, от волков и следа не осталось: на склонах холма не было даже трупов! О разыгравшейся битве напоминали только остатки стволов да валявшиеся на земле стрелы Леголаса — все целые, кроме одной, от которой остался только наконечник.

— Этого я и опасался, — заметил Гэндальф. — На нас набрели вовсе не обычные волки, искавшие себе добычи. Давайте быстро позавтракаем — и в путь!

Погода в этот день опять изменилась, словно по приказу могущественной силы, которая больше не нуждалась в буране, потому что путники отступили от перевала, а, напротив, испытывала нужду в ясном небе, когда всё, что шевелится на пустошах, видно издалека. Ветер, сменившийся ночью с северного на северо-западный, утих. Тучи исчезли далеко на юге, и над путниками засинело высокое небо, а вершины гор озарили лучи бледного зимнего солнца.

— Мы должны добраться до ворот Мории до заката, — сказал Гэндальф, — иначе, боюсь, мы вообще до них не доберёмся. Расстояние небольшое, но Арагорн редко бывал в этих местах и не знает здешних дорог, да и я был у западной стены Мории всего один раз, причём очень давно, так что, возможно, нам придётся поплутать.

Ворота вон там, — продолжал маг, указывая жезлом на юго-восток, где склоны гор круто обрывались и терялись в тенях, лежащих у их подножия. Там смутно угадывалась линия отвесных утесов, центральный из которых, самый высокий, походил на огромную серую стену. — Когда мы спустились с перевала, я, как некоторые, безусловно, заметили, вывел вас значительно южнее исходной точки, и это оказалось весьма кстати, потому что теперь наш путь сократился на несколько миль, а нам надо спешить. Идёмте!

— Уж не знаю, на что надеяться, — мрачно заметил Боромир. — Гэндальф ли найдет то, что ищет, или, подойдя к стене, мы обнаружим, что ворот там больше нет. И то и другое не сулит добра, а самое вероятное из всего — что мы окажемся зажатыми между стеной и волками. Веди!

Гимли подгоняло пылкое нетерпение, и он шагал впереди, рядом с Гэндальфом, который вёл отряд назад, к горам. Когда-то у Ворот Мории бил родник, питающий небольшую речку Привратницу, или, как называли ее эльфы, Сираннону, и Гэндальф надеялся отыскать эту речку, чтобы выйти по древней приречной дороге — единственной дороге, которая вела из Остранны в Морию — к Воротам. Однако то ли Привратница пересохла, то ли маг взял неверное направление, но ему не удалось отыскать русло там, где он рассчитывал.

До полудня путники блуждали по каменистой равнине, иссечённой сетью извилистых трещин и усеянной россыпями бурых камней, но так и не смогли заметить блеска воды или услышать её журчание, — только бесплодная, иссохшая почва да красноватые камни. Вокруг ни души, в небе ни птицы. Путники обречённо шагали за Гэндальфом и старались не думать, что с ними будет, если ночь застигнет их посреди этой пустоши.

Неожиданно Гимли, ушедший немного вперёд, обернулся и подозвал их. Гном стоял на бугре и указывал вправо. Путники поспешили к нему и увидели у своих ног глубокое узкое русло пересохшей речки. По его дну едва сочилась тонкая струйка воды, то и дело пропадающая среди красно-бурых камней, но на ближнем к ним берегу ещё были заметны остатки некогда мощёной и огороженной стенками дороги.

— Ага, наконец-то! — воскликнул Гэндальф. — Вот она, Привратница, или, по-эльфийски, Сираннона. Раньше это была быстрая, звонкая речка; понятия не имею, что с ней стряслось, однако идёмте! Надо спешить. Мы припозднились.

Невзирая на боль в ногах, уставшие путники шли и шли по разбитой, извилистой дороге на протяжении многих миль. Полдень давно миновал, солнце начинало клониться к западу. Хранители сделали короткий привал, торопливо поели и отправились дальше. Перед ними маячили неприветливые горы, но дорога не поднималось из глубоко врезанной речной долины, поэтому они видели лишь плечи высоких хребтов и далёкие восточные пики.

Наконец отряд добрался до крутого поворота. Здесь дорога, до сих пор тянувшаяся на юг по извилистому берегу глубокого канала, резко забирала к востоку. Обогнув угол, они очутились перед невысокой — футов в тридцать — скалой с неровным, зазубренным краем, через который капал тонкий ручеёк, хотя некогда, судя по оставшейся промоине, здесь низвергался бурный водопад.

— Да, все изменилось! — сказал Гэндальф. — Но, вне всякого сомнения, место то самое. Вот и всё, что осталось от Приморийского Порога. Если я правильно помню, в скале должны быть вырублены ступеньки, а основная дорога сворачивает налево и, сделав несколько петель, поднимается вровень с Порогом и снова идёт вдоль русла Сиранноны. Сразу за этой скалой начинается неглубокая долина, которая ведёт к Морийской Стене. По ней-то и бежала раньше Сираннона. Давайте поднимемся и посмотрим, как обстоит дело сейчас!

Они без труда отыскали ступеньки, и Гимли тут же побежал по ним наверх; Гэндальф и Фродо последовали за ним. Добравшись до вершины скалы, они поняли, почему пересохла Сираннона: на месте долины чернело озеро. Заходящее солнце вызолотило небо за их спинами, но в матовой, неподвижной воде не отражались ни небо, ни закат. Сираннону, видимо, запрудил обвал, и она затопила долину. На противоположном конце зловещего озера вздымались отвесные утесы — их монолитные, неприступные стены хмуро серели в меркнущем свете. Фродо не смог разглядеть в них не то что ворот, но даже маленькой трещинки.

— Вот она, Морийская Стена, — сказал Гэндальф, указывая на утесы. — Когда-то в ней была дверь, которую называли Эльфийскими Воротами, потому что к ним подводила дорога из Остранны, по которой мы пришли. Но путь напрямик отрезан. Думаю, никому из Отряда не захочется плавать в этой мрачной воде на ночь глядя. У нее нездоровый вид.

— Нужно попробовать обогнуть это озеро с севера, — сказал Гимли. — Давайте поднимемся по основному тракту и посмотрим, куда он нас приведёт. Даже если бы здесь не было озера, мы не смогли бы поднять пони по лестнице в скале.

— Мы в любом случае не сможем взять несчастное животное в Морию, — заметил Гэндальф. — Дорога под горами идет в кромешной темноте, и там иногда встречаются такие узкие, крутые переходы, через которые ему никак не протиснуться.

— Бедный Билл! — пробормотал Фродо. — Я об этом как-то не подумал. И бедный Сэм! Что-то он на это скажет?

— Мне очень жаль, — сказал Гэндальф. — Старина Билл служил нам верой и правдой, и мне тяжело бросать его на произвол судьбы. Я ведь предлагал не брать вьючное животное, особенно Билла, который так дорог Сэму, а идти налегке, ибо с самого начала подозревал, что нам придётся воспользоваться этим путем.

Меркла, догорая, вечерняя заря, и в небе уже поблескивали звезды, когда спешившие изо всех сил путники преодолели последние склоны и вышли к берегу озера. В самой широкой точке его размер не превышал двух-трех фарлонгов. Как далеко оно простирается к югу, в сумерках было не разобрать, но его северный край находился всего в полумиле от них, и между водой и замыкающим долину каменистым хребтом тянулась узкая полоска земли. Хранители торопливо двинулись дальше, потому что до другого берега, куда вел их Гэндальф, оставалась ещё пара миль, а ведь им ещё предстояло найти дверь.

Добравшись до северной оконечности озера, они обнаружили, что путь им преграждает узкий залив. Вода в заливе была зелёная и затхлая, и весь он походил на слизистую руку, протянутую к скалам. Гимли отважно шагнул вперёд и обнаружил, что вода неглубока: у края она едва доходила ему до щиколоток. Вслед за гномом цепочкой двинулись и остальные путники, осторожно нащупывая дно, потому что под водорослями скрывались скользкие, предательские камни. Фродо невольно содрогнулся от омерзения, когда тёмная вонючая вода коснулась его ног.

Когда замыкавший шествие Сэм вывел на Билла на полоску земли с другой стороны залива, раздался приглушённый всплеск, как будто из воды вдруг выпрыгнула рыба и тотчас же шлёпнулась обратно. Все резко обернулись и увидели, что по озеру вкруговую расходятся волны — чёрные в сумеречном вечернем свете. Они начинались где-то далеко в озере. Потом раздалось прерывистое бульканье, и над озером снова сомкнулась тишина. Последние отблески вечерней зари скрылись за тучами; сумрак сгущался.

Гэндальф торопливо шагал вперёд; остальные поспевали за ним, как могли. Теперь они опять двигались по полоске суши между утёсом и озером; полоса была узкой — местами шириной всего в дюжину ярдов, кроме того, её сильно загромождали обломки скал и скатившиеся вниз камни, но пройти по ней было все-таки можно. Путники старались не отходить от Морийской Стены, даже придерживались за неё руками, чтобы тёмная вода подозрительного озера была от них как можно дальше. Когда они одолели около мили, перед ними неожиданно возникли падубы. На мелководье догнивали ветви и остовы почерневших стволов, которые когда-то образовывали заросли или живую изгородь вдоль дороги через затопленную теперь долину, но у самого утёса сохранились два живых дерева. Их громадные корни тянулись от скалы к воде. Фродо никогда не видел ничего подобного и даже не подозревал, что падубы могут быть такими высокими и могучими. Издали, с Порога, они казались кустарником, выросшим под отвесной стеной, но сейчас древние деревья возвышались над головами Хранителей неподвижные, тёмные, безмолвные, с глубокими тенями у подножья, словно сторожевые столбы в конце дороги.

— Наконец-то! — обрадовано сказал Гэндальф. — Здесь кончается Эльфийский тракт из Остранны. Гномы прорубили Западные Ворота, чтобы беспрепятственно торговать с эльфами, а эльфы посадили на границе своих владений падубы, поскольку падуб был символом Остранны. В те благословенные времена народы Средиземья нередко связывала тесная дружба, даже гномы и эльфы умели не ссориться.

— Эта дружба прервалась не по вине гномов, — вставил Гимли.

— Я ни разу не слышал, что она прервалась из-за эльфов, — тут же отозвался Леголас.

— Я не раз слышал и то, и другое, и сейчас не время решать, кто прав, — прекратил начинающуюся перепалку Гэндальф. — Леголас, Гимли, надеюсь, хоть вы-то двое останетесь друзьями. Мне очень нужна ваша помощь. Мы должны найти и открыть Ворота, пока совсем не стемнело.

А вы, — сказал он, повернувшись к остальным, — приготовьтесь без промедления вступить в Морию, как только мы отыщем и отворим Ворота. Боюсь, что здесь нам придётся расстаться с нашим замечательным пони, поэтому надо его разгрузить. Тёплую одежду можно не брать: в Мории она нам не понадобится, и потом, надеюсь, тоже, когда мы пройдём горы насквозь и продолжим путешествие на юг. А пищу и, главное, бурдюки с водой, которые тащил до сих пор пони, надо распределить между всеми Хранителями.

— А что же будет со стариной Биллом? — испуганно и негодующе воскликнул Сэм. — Да я без него с места не сдвинусь! Завели беднягу невесть куда, а теперь возьмём и бросим его, да?

— Мне очень жаль, Сэм, — сказал маг, — но тебе придётся выбирать между Биллом и твоим хозяином. Когда Ворота откроются, не думаю, что тебе удастся затащить пони в беспроглядную тьму Мории.

— Со мной он последует за мистером Фродо даже в драконье логово, — возразил Сэм. — Бросить его тут на растерзание волкам, это ж чистое убийство!

— Ну, до убийства-то, надеюсь, не дойдет, — проговорил Гэндальф. Он положил руку на голову пони и негромко произнёс: — Ступай, и да хранят и направляют тебя мои слова. Ты умное животное и многому научился в Раздоле. Иди туда, где сможешь найти траву, и потихоньку возвращайся к дому Элронда или туда, куда пожелаешь… Ну вот, Сэм! Теперь у него столько же шансов спастись от волков и вернуться домой, сколько у нас.

Угрюмо стоявший рядом с пони Сэм ничего не ответил. А Билл, словно поняв, что происходит, прижался мордой к его голове, сунул нос прямо в ухо и шумно вздохнул. Сэм захлебнулся слезами, взялся за ремни и принялся развьючивать пони, швыряя тюки наземь. Остальные путники сортировали поклажу, разбирая по своим мешкам то, что надо было взять с собой. Оставшееся просто свалили в кучу.

Покончив с поклажей, Хранители принялись следить за тем, что делает Гэндальф. Но он, казалось, ничего не делал — стоял между двумя падубами и пристально смотрел в стену, как будто хотел просверлить её взглядом. Леголас прижимался к скале, словно вслушивался в камень. Гимли бродил вдоль стены, постукивая по ней обухом топора.

— Ну вот, мы готовы, — сказал Мерри. — А где же Ворота? Я что-то ничего не вижу.

— Сделанные гномами ворота и нельзя увидеть, если они закрыты, — со сдержанной гордостью ответил Гимли. — Они невидимы, и даже сами гномы не в силах найти или открыть эти двери, если их секрет позабыт.

— Да, но Западные Ворота не были тайной, известной лишь гномам, — внезапно обернувшись, заметил Гэндальф. — И если в наше время их не переделали, тот, кто знает, что именно искать, может обнаружить их.

Гэндальф подошел к стене. Там, куда не достигала тень падубов, было гладкое пространство; маг провёл по нему руками, бормоча какие-то слова, потом отступил.

— Смотрите! — сказал он. — Теперь вы что-нибудь видите?

Серую поверхность скалы освещала взошедшая луна, но Хранители не заметили никаких изменений — сначала. А потом на стене, там, где её коснулся маг, медленно проступили тонкие линии, похожие на серебряные жилки в камне. Сначала они были не толще паутинки, прерывисто поблескивающей под лучами луны, но постепенно становились ярче, отчетливее, и вскоре глазам изумленных путников открылся искусно выполненный рисунок.

Вверху, так высоко, как Гэндальф мог дотянуться, аркой выгибалась надпись из прихотливо сплетённых эльфийских букв. Под надписью, хотя линии местами потускнели и стёрлись, угадывались очертания молота и наковальни, увенчанные короной с семью звёздами. Ниже шли два дерева с листьями в форме растущего месяца, а в центре двери ярко сияла звезда, окружённая ореолом расходящихся лучей.

— Эмблема Дарина! — воскликнул Гимли.

— И Дерево Высших эльфов! — сказал Леголас.

— И Звезда Дома Феанора, — добавил Гэндальф. — Они выполнены из итилдина, который отражает лишь лунный да звездный свет и просыпается при прикосновении того, кто произносит слова, давно забытые в Средиземье. Немало времени прошло с тех пор, как я слышал их, и долго пришлось мне размышлять, прежде чем удалось вызвать их в своей памяти.

— А что здесь написано? — спросил Фродо у Гэндальфа, безуспешно попытавшись разобрать надпись. — Мне казалось, что я знаю эльфийские руны, но эту надпись прочитать не могу.

— Она на языке эльфов, живших на западе Средиземья в эпоху Эльдар, — ответил Гэндальф. — Но ничего интересного для нас не содержит. Здесь сказано: "Ворота Дарина, Владыки Мории. Скажи, друг, и входи". А ниже мелкими буквами идёт: "Я, Нарви, сделал их. Келебримбор из Остранны начертал эти знаки".

— А что подразумевают слова "скажи, друг, и входи"? — поинтересовался Мерри.

— Это достаточно ясно, — ответил Гимли. — Если ты друг, скажи ключевое слово. Ворота откроются, и ты войдёшь.

— Да, — согласился Гэндальф. — Скорее всего, эти ворота управляются словами. Некоторые двери, сделанные гномами, открываются только в определённое время или перед определёнными посетителями, а некоторые снабжены замком, так что к ним нужен ключ, даже если известно подходящее для открытия время и слова. У этих дверей замка нет. В дни Дарина они не считались тайными. Обычно Западные ворота стояли открытыми, и привратники мирно сидели под деревьями. А если Ворота порой закрывали, то любой, кому было известно ключевое слово, мог произнести его и войти. Правильно я понял эту надпись, Гимли?

— Совершенно правильно, — подтвердил гном. — Но слово это, к несчастью, забыто, ибо род Нарви давно угас.

— Как, разве ты, Гэндальф, не знаешь ключевого слова? — ошарашено спросил Боромир.

— Нет, не знаю, — ответил Гэндальф.

Хранители с беспокойством переглянулись; лишь Арагорн, который хорошо знал Гэндальфа, остался невозмутим и не проронил ни слова.

— Тогда зачем было вести нас в это проклятое место? — воскликнул Боромир, с содроганием глянув через плечо на тёмную воду. — Ты говорил, что спускался в Морию, что прошёл её насквозь… и не знаешь, где вход?!

— Я знаю, где вход, и привел вас к нему, — бесстрастно ответил гондорцу Гэндальф, но глаза его блеснули под сдвинувшимися бровями. — Я не знаю ключевого слова — пока. Ты спрашиваешь, зачем мы сюда пришли? Отвечаю: чтобы нас не сожрали волки. Но ты задал мне ещё один вопрос. И в ответ мне придется спросить тебя: не усомнился ли ты в моих словах, Боромир? Или полностью утратил здравый смысл? — Боромир промолчал, и Гэндальф, смягчившись, добавил: — Я спускался в Морию с востока, из Темноречья, а не отсюда. Западные ворота открываются наружу; изнутри на них надо легонько нажать, и они откроются, как обычные двери; а тот, кто стоит перед ними здесь, должен произнести ключевое слово, иначе отсюда в Морию не проникнешь.

— Так что же ты собираешься делать? — спросил Пин, которого совершенно не испугали нахмуренные брови мага.

— Постучать в Ворота твоей головой, Перегрин Крол, — ответил Гэндальф. — Авось сломаются. А не поможет, попробую подобрать ключевые слова — если меня перестанут донимать дурацкими вопросами.

Было время, когда я знал все заговоры, когда-либо употреблявшиеся для этой цели, на всех наречиях эльфов, людей и орков. Да и сейчас без труда вспомню примерно с сотню. Думаю, что нескольких попыток будет достаточно, и мне не придется обращаться к Гимли за заветными заклинаниями на языке гномов, которые они хранят в тайне от всех. Ясно, что ключевые слова были эльфийскими, как и надпись на арке.

Гэндальф опять подошел к скале, легко коснулся своим посохом звезды Феанора и властно произнес:

Аннон эдхеллен, эдро хи аммен!

Феннас ноготрим, ласто бет ламмен!

Серебряные линии потухли, но стена осталась монолитной.

Маг повторил те же самые слова в других сочетаниях — и ничего не добился. Попробовал много иных заклинаний, говорил то негромко и медленно, нараспев, то громко и повелительно, тоном приказа, произносил отдельные эльфийские слова и длинные, странно звучавшие фразы — отвесные утёсы оставались неподвижными, и лишь тьма всё больше скрадывала их резкие очертания. От озера подувал промозглый ветер, в небе зажигались всё новые звёзды, а Ворота по-прежнему были закрыты.

Наконец Гэндальф вплотную подступил к стене, воздев руки, гневно скомандовал:

— Эдро, эдро! — и ударил утёс своим посохом.

Потом повторил это слово — Откройся! — на всех без исключения западных языках Средиземья, однако опять ничего не добился. Он швырнул свой посох на землю и молча сел на обломок скалы.

И тотчас же ветер донёс до напряженно прислушивающихся Хранителей волчий вой. Билл испуганно взбрыкнул, но Сэм кинулся к нему и зашептал что-то успокоительное на ухо.

— Не упусти его! — сказал Боромир. — Похоже, что он нам ещё понадобится, если, конечно, волки нас не найдут. Проклятая лужа! — Боромир нагнулся, поднял камень и изо всех сил запустил его в тёмную волу.

Камень исчез с тихим всплеском, и тут же опять что-то плюхнуло, булькнуло, и по воде поползли медленно расходящиеся круги. Только начинались они гораздо дальше, чем упал камень.

— Зачем, Боромир? — ахнул Фродо. — Мне тоже здесь не нравится, и мне страшно. Это гиблый пруд. Он страшней волков, страшней Мории, а ты его баламутишь!

— Бежать отсюда надо! — пробормотал Мерри.

— Что же Гэндальф копается? — дрожащим голосом спросил Пин.

А Гэндальф, казалось, не замечал своих спутников. Он сидел, поставив локти на колени и обхватив ладонями склонённую голову — то ли задумавшись, то ли отчаявшись. Опять послышался заунывный вой волков. Раскатившаяся по озеру круговая зыбь плеснула в берег.

Внезапно маг с хохотом вскочил, перепугав и без того напуганных путников.

— Ну конечно же! — весело воскликнул он. — Проще простого! Впрочем, любая разгаданная загадка кажется потом поразительно лёгкой!

Он поднял посох, встал перед скалой и звонким голосом произнес:

— Меллон!

Звезда вспыхнула и снова погасла. В стене, где прежде не было заметно ни щелки, на глазах изумлённых путников совершенно беззвучно обозначились створки Ворот, которые медленно, дюйм за дюймом раскрылись и замерли, прижавшись к скале. В проёме смутно угадывалась круто уводящая вверх лестница, но всё, кроме первых ступенек, тонуло в непроглядной тьме, более тёмной, чем самая черная ночь.

— Я все-таки ошибся, — сказал Гэндальф, — да и Гимли тоже, и только вопрос Мерри натолкнул меня на правильную мысль. Ключевое слово всё время было у нас прямо перед глазами! Надпись на арке следовало перевести так: "Скажи "друг" и входи". Когда я сказал по-эльфийски "друг" — "меллон", — Ворота сразу же открылись. Все просто. Слишком просто для сведущего в преданиях мудреца в наше напряжённое, исполненное подозрительности время. Блаженные дни всеобщего дружелюбия давно миновали. Однако Ворота открыты. Идёмте!

Маг шагнул вперёд и уже поставил ногу на нижнюю ступень, но тут, с неистовством лавины в горах, на путников обрушилось множество событий. Фродо кто-то ухватил за щиколотку, и он, вскрикнув, упал. Пони Билл пронзительно заржал, круто развернулся и в страхе помчался вдоль берега пруда, мгновенно растворившись в ночной тьме. Сэм бросился было за ним, но, услышав крик хозяина, ругаясь и плача побежал обратно. Остальные круто обернулись и увидели, что вода пруда яростно бурлит, словно с юга быстро плывут полчища разъярённых змей.

Одна змея — впрочем, нет, не змея, а змеистое, мокрое, фосфоресцирующее, бледно-зелёное щупальце с пальцами на конце уже выбралось на берег, схватило Фродо за ногу и теперь тащит его в воду. Сэм, стоя на коленях, изо всех сил рубит по нему своим мечом.

Пальцы разжались, и Сэм оттащил Фродо от воды, громко зовя на помощь. Из воды показалось ещё штук двадцать таких же щупалец. Тёмный пруд клокотал, в воздухе разнеслось удушливое зловоние.

— В Ворота! Вверх по лестнице! Быстро! — ринувшись обратно, прокричал Гэндальф.

Подгоняемые им Хранители очнулись от сковавшего их всех (кроме Сэма) ужаса и поспешили вперёд — как раз вовремя. Сэм с Фродо едва успели взбежать на несколько ступенек, а Гэндальф только начал подниматься, как извивающиеся щупальца переползли узкую полоску суши, отделявшую их от Ворот, и принялись ощупывать утёс. Одно, влажно поблескивающее в свете звёзд, просунулось внутрь дверного проёма. Гэндальф повернулся, однако если он мысленно подыскивал слово, которое закрыло бы Ворота изнутри, его вмешательства не потребовалось. Множество сплетённых щупалец уже ухватились за створки Ворот и с чудовищной силой повернули их. Ворота гулко захлопнулись. Хранители остались в полной темноте; сквозь каменную толщу слабо доносился треск и глухие удары.

Сэм, цеплявшийся за руку Фродо, всхлипнул и бессильно опустился на холодную ступеньку.

— Бедный Билл, — сдавленно пробормотал он. — Кто ж это выдержит: и волки, и змеи! Змеи оказались последней каплей. У меня не было другого выбора, мистер Фродо. Я должен был идти с вами.

Они услышали, как Гэндальф спустился по ступенькам и стукнул своим посохом о Ворота. Скала дрогнула, дрожь эта отозвалась в ступеньках, но двери не открылись.

— Так, так, — сказал маг. — Вход заблокирован, так что выйти мы теперь сможем только по ту сторону гор. Судя по звукам, эти щупальца вырвали последние падубы, бросили их поперек Ворот и завалили всё камнями. Жаль: деревья были очень красивые и стояли так долго…

— Едва вступив в эту мрачную воду, я почувствовал, что в ней таится нечто ужасное, и оно недалеко, — проговорил Фродо. — Что это было? Или их было много?

— Не знаю, — ответил Гэндальф, — но все эти щупальца направляла одна воля. Что-то выползло или было выгнано из самых глубинных подземных вод. В чёрных провалах мира обитают твари, гораздо древнее и страшнее орков.

Маг не стал говорить остальным, что кем бы ни была тварь, живущая в озере, охотилась она, по-видимому, именно за Фродо.

— В чёрных провалах мира… — пробормотал Боромир себе под нос, но гулкое эхо усилило звук настолько, что его услышали все. — И именно туда мы и направляемся, вопреки моей воле. Кто поведёт нас в этой гибельной мгле?

— Я, — отозвался Гэндальф. — И Гимли: он пойдёт со мной. Следуйте за моим посохом!

Маг начал подниматься по ступенькам, подняв вверх посох, на кончике которого засветился слабый огонек. Лестница была широкой и отлично сохранившейся. Путники насчитали двести удобных ступеней и очутились перед сводчатым коридором с ровным полом, который вёл дальше, во тьму.

— Давайте передохнём немного и перекусим, — предложил Фродо. — Вряд ли в Мории найдётся столовая, а здесь, на ступеньках, можно есть сидя.

Хоббит уже успел оправиться от ужаса, который испытал, когда его схватило скользкое щупальце, и внезапно почувствовал, что ужасно проголодался.

Предложение было охотно принято, и путники устроились на ступеньках: смутные фигуры во мраке. После еды Гэндальф дал каждому ещё по глотку мирувора, тоника из Раздола.

— Боюсь, надолго его не хватит, — сказал он, — но нам всем надо прийти в себя после испуга, пережитого у Ворот. И думаю, мы осушим его до капли прежде, чем выйдем с другой стороны! Разве что нам очень и очень повезёт. С водой тоже будьте поаккуратнее! В Мории много ручьёв и колодцев, но пить подземную воду нельзя. Вряд ли нам представиться возможность пополнить бурдюки и баклаги, пока мы не спустимся в Темноречье.

— А долго нам придётся идти? — спросил Фродо.

— Не могу сказать, — ответил Гэндальф. — Зависит от многого. Думаю, нам понадобится три или четыре перехода, если всё сложится удачно, с нами ничего не произойдёт и мы не заблудимся. По прямой от Западных ворот до Восточных никак не меньше сорока миль, но, возможно, придется немало попетлять.

После короткой передышки Хранители двинулись дальше. Всем хотелось побыстрее оказаться у Восточных ворот, и они были готовы идти ещё несколько часов, невзирая на крайнюю усталость. Гэндальф, как и прежде, возглавлял шествие. Левой рукой он высоко поднимал свой посох, дававший ровно столько света, чтобы осветить перед ним пол на шаг вперёд, а в правой держал Яррист. За магом шел Гимли; его глаза блестели в неярком свете, когда он поворачивал голову из стороны в сторону. За гномом шагал Фродо с обнажённым Разителем. Клинки Разителя и Ярриста не светились, и это немного успокаивало, ибо мечи, изготовленные эльфами в эпоху Эльдер, вспыхивали холодным светом, когда поблизости появлялись орки. Позади Фродо шел Сэм, Леголас, Мерри с Пином и Боромир, замыкал шествие, уже в полной темноте, молчаливый и мрачный Арагорн.

Коридор сделал несколько поворотов и пошёл под уклон. Это продолжалось довольно долго, но потом он опять выровнялся. Стало жарко и душно, хотя воздух не был затхлым, а иногда их лица овевало прохладой: тянуло из едва угадывавшихся проходов в стенах. Проходов было много. В бледном свете магического посоха Фродо видел арки, лестницы, какие-то другие переходы и туннели, то забирающие вверх, то круто ныряющие вниз, то просто чернеющие по бокам, и совершенно не понимал, как можно разобраться во всех этих хитросплетениях, а тем более запомнить их.

Гимли, если и помогал Гэндальфу, то главным образом непоколебимой отвагой. По крайней мере, его, в отличие от остальных, не смущала непроглядная тьма. Маг часто советовался с ним, когда выбор пути представлялся сомнительным, однако последнее слово оставалось не за гномом. Шахты Мории были столь велики и запутаны, что даже Гимли, сын Глоина, не мог представить себе ничего подобного, хоть и принадлежал к племени горных гномов. Да и Гэндальфу вряд ли могли помочь воспоминания о прежнем путешествии по Мории, однако, несмотря на мрак и бесчисленные повороты, маг твёрдо знал, куда хотел прийти, и безошибочно выбирал путь, ведущий к цели.

— Не бойтесь! — сказал Арагорн. Гэндальф, стоя у развилки коридора, дольше обычного совещался с Гимли, и столпившихся позади них Хранителей охватила тревога. — Не бойтесь! Я путешествую с ним не впервые, хоть никогда наш путь не был столь темён; а в Раздоле мне доводилось слышать о его деяниях куда более опасных и серьёзных, чем те, которые я видел собственными глазами. Если дорога есть, он никогда не потеряет её. Он повёл нас сюда вопреки нашим страхам, и он выведет нас обратно, чего бы ему это ни стоило. В умении возвратиться домой даже в самую глухую ночь он не уступит кошкам королевы Берутиэль.

Такой проводник был спасением для Отряда. У Хранителей не было ничего, что годилось бы для факелов — во время свалки у Ворот никто об этом, разумеется, не подумал, а без света они не ушли бы далеко. Во-первых, коридор постоянно разветвлялся; во-вторых, на пути им попадались ямы, ловушки и глубокие колодцы, откликавшиеся гулким эхом на звук их шагов. Пол и стены пересекали щели и трещины, то и дело прямо под ногами открывались глубокие расселины. Через одну из них, шириной шага в три, со дна которой доносились звуки бурлящей воды, словно где-то очень глубоко под ними работало мельничное колесо, Пина едва уговорили перепрыгнуть.

— Верёвка! — бормотал Сэм. — Так и знал, что она понадобится, если её не будет!

Идти становилось всё труднее, и они продвигались удручающе медленно. Спуску, казалось, не будет конца. От усталости у них подкашивались ноги, однако отдыхать никто не хотел. Фродо опять стало не по себе. Сначала, после спасения от щупалец и глотка тоника, он как будто совсем успокоился, а теперь его снова одолевал страх. Хотя он полностью вылечился от раны, нанесенной ему Черным Всадником у Заверти, ранение не прошло для него бесследно. Он начал отчетливей воспринимать мир: ему нередко открывалось то, чего другие не замечали. И прежде всего, он видел во тьме лучше спутников, возможно, за исключением Гэндальфа. Кроме того, Фродо был Хранителем Кольца: оно висело на его груди и временами наливалось холодной тяжестью. Сейчас он с уверенностью ощущал, что зло ждет их впереди и зло крадётся следом за ними, однако ничего не говорил, только крепче сжимал рукоять своего меча и упрямо шагал дальше.

Хранители почти не разговаривали друг с другом, а если и обменивались короткими фразами, то понижали голос до глухого шёпота. Тишину нарушал лишь шорох шагов: глухой стук башмаков гнома, тяжелая поступь Боромира, легкие шаги Леголаса, тихий, едва слышный топоток хоббитов, а позади — размеренный, неторопливый звук широких твёрдых шагов Арагорна. Когда Гэндальф выбирал дорогу и путники поневоле стояли на месте, в чёрном безмолвии слышалось только журчание воды или падение тяжёлых капель. Но с некоторых пор Фродо стал улавливать — или ему это только казалось? — какой-то едва различимый звук, напоминавший осторожное шлёпанье босых подошв. Когда Хранители останавливались, шлёпанье обрывалось — однако не сразу и слышалось дольше, чем звучало бы эхо.

Отряд вступил в Морию в начале ночи. Они шли с небольшими перерывами уже несколько часов, когда Гэндальф впервые серьезно задумался. Перед ним возвышалась тёмная широкая арка, за которой открывалось сразу три коридора. Все они были попутными, ибо вели, в общем-то, на восток, но левый круто опускался, правый не менее круто поднимался, а средний тянулся вдаль горизонтально, но был очень узок.

— Решительно не помню этого места! — признался маг, неуверенно останавливаясь под аркой. Он поднял вверх посох в надежде обнаружить какую-нибудь надпись или другие указатели, которые помогли бы ему сделать выбор, но никаких знаков на стенах не было.

— Видимо, я слишком устал, чтоб решить сейчас, куда нам идти, — сказал он, покачав головой. — Да и вы, я думаю, устали не меньше, если не больше. Лучше будет провести остаток ночи здесь. Я, разумеется, о той ночи, что снаружи. Здесь всегда темно, но над горами луна уже клонится к западу и полночь давно миновала.

— Бедный Билл! — пробормотал Сэм. — Где-то он сейчас? Надеюсь, волки его ещё не съели.

Слева от арки путники заметили каменную дверь. Она была едва приоткрыта, но легко распахнулась от легкого нажима. За дверью оказалась просторная комната, вырубленная в скале.

— Назад! — рявкнул маг, когда Мерри и Пин рванулись было вперед, довольные, что наконец-то нашлось местечко поукромнее, чем голый пол бесконечного коридора. — Тихо! Мы еще не знаем, что там внутри. Я войду первый.

Гэндальф осторожно вступил в комнату, остальные гуськом потянулись за ним.

— Вот! — сказал он, осветив посохом пол в центре. Прямо у ног мага чернела круглая дыра, похожая на колодец. Рядом с ней валялась ржавая цепь, конец которой свешивался в дыру, и осколки каменной крышки.

— Кто-нибудь из вас вполне мог ухнуть вниз и, может быть, еще и сейчас гадал бы, когда ему суждено долететь до дна, — сказал Арагорн Мерри. — Если у вас есть проводник, незачем соваться вперед.

— Это помещение похоже на караульню для охраны тех трёх коридоров, — высказал свое мнение Гимли. — А дыра — это колодец, пробитый для стражников. Раньше его прикрывала каменная крышка, но сейчас она разбита, так что в темноте нам всем стоит быть поосторожнее.

Колодец словно бы притягивал Пина. Пока Хранители расстилали одеяла поближе к стенам и как можно дальше от чёрной дыры, Пин подполз к краю колодца и заглянул внутрь. Из незримых глубин веяло прохладой. Он непроизвольно нашарил мелкий камушек, разжал руку над отверстием и долго прислушивался к стуку собственного сердца, пока до его ушей донёсся отдаленный всплеск, многократно повторенный колодезным эхом.

— Что это? — воскликнул Гэндальф. Пришлось Пину во всём признаться, и тут-то ему довелось увидеть, как сверкают глаза разгневанного мага.

— Идиот! — сердито проворчал он. — Мы тут не на прогулке для развлечения юных Кролов. Когда опять соскучишься, прыгни туда сам, чтобы избавить Отряд от бестолкового неслуха. А сейчас угомонись и посиди молча.

Несколько минут всё было тихо, но вдруг из темной глубины колодца донеслось слабое постукивание: так-тук, так-тук. Потом оборвалось и, когда эхо смолкло, зазвучало опять: так-так, так-тук, тук-тук, так. Донельзя подозрительное и странное постукивание — как будто кто-то подавал сигналы; но вскоре оно стихло и больше не повторялось.

— Мы слышали молот, или я в этом ничего не смыслю, — объявил Гимли.

— Да, — согласился Гэндальф, — и мне это совсем не нравится. Возможно, что камень Пина тут ни при чём, но все же что-то явно было потревожено, и это что-то лучше было бы оставить в покое. Пожалуйста, не делайте больше ничего подобного! Будем надеяться, что нам удастся немного отдохнуть без прочих неприятностей. А тебе, Пин, в награду достается первая вахта, — ворчливо закончил он, заворачиваясь в одеяло.

Несчастный Пин в кромешной тьме сидел у двери, но постоянно оборачивался, опасаясь, что из колодца вот-вот выползет незнамо что. Ему ужасно хотелось прикрыть дырку, хотя бы одеялом, но теперь он даже шевельнуться не смел, а не то что подойти к ней, хотя Гэндальф, по-видимому, крепко спал.

На самом деле Гэндальф не спал, а просто неподвижно лежал, мучительно вспоминая своё прежнее путешествие и пытаясь решить, куда им идти, поскольку неверно выбранный путь теперь мог закончиться гибелью Отряда. Через час он встал и подошёл к Пину.

— Иди в уголок, малыш, и отдохни, — ласково сказал он. — Тебе наверняка хочется спать. Я всё равно глаз не могу сомкнуть, так что заодно и покараулю.

Я знаю, почему мне так трудно думать, — усевшись у двери, пробормотал маг. — Все дело в том, что я давно не курил. Ну да, я выкурил последнюю трубку накануне штурма Багровых Ворот.

Последнее, что видел, засыпая, Пин, был маг, прятавший в ладонях трубку. Её огонек высветил на мгновение узловатые пальцы и крючковатый нос.

Утром Хранителей разбудил Гэндальф. Он так и просидел у дверей весь остаток ночи, часов шесть; зато его спутники прекрасно выспались.

— Я решил, куда мы пойдём, — сказал маг. — Мне не нравится средний коридор и не нравится запах, идущий из левого коридора: там плохой воздух, или я вовсе не гожусь в проводники. Я поведу вас правым коридором. Нам пора снова начать подниматься.

Они шли восемь долгих часов, не считая двух коротких привалов, но не встретили ничего опасного, ничего не больше не слышали и видели только слабый магический огонёк на верхушке посоха, который прыгал перед ними, как шарик на палочке. Выбранный ими коридор, насколько они могли судить, неуклонно поднимался длинным серпентином в толще горы, постепенно становясь шире и выше. Он нигде не разветвлялся, проходы в стенах, ведущие в другие коридоры или туннели исчезли, пол стал ровным и гладким, без ям и расселин. Было очевидно, что хранители попали на важный тракт, и шли они теперь гораздо быстрее, чем вчера.

По прямой они продвинулись, как считал Гэндальф, миль на пятнадцать, хотя на деле преодолели около двадцати миль, а то и больше. Когда дорога пошла вверх, настроение Фродо тоже постепенно стало подниматься; однако он все ещё был угнетен и временами слышал — или думал, что слышит, — приглушённое шлепанье босых подошв, которое не было эхом.

Хранители упорно двигались вперёд, пока у хоббитов не кончились силы; все уже начали подумывать о ночлеге, когда неожиданно стены и справа и слева исчезли, и путники оказались в чёрной пустоте. Они даже не заметили, как вышли из коридора. Оттуда тянуло теплом, но воздух впереди был прохладным и на диво свежим. Хранители взволнованно сгрудились за спиной Гэндальфа.

— Я выбрал верную дорогу, — обрадовано сказал тот. — Мы наконец-то вышли к жилым помещениям и, надо полагать, уже недалеко от Восточных ворот в Темноречье. Но пока, если только я не ошибаюсь, мы гораздо выше их. Судя по воздуху, мы стоим в большом зале. Думаю, можно оглядеться при свете.

Он поднял свой посох, и окружающую черноту озарила ослепительная вспышка. Метнулись громадные тени, и на мгновение путники увидели высоко над собой сводчатый потолок, поддерживаемый могучими каменными колоннами. Они действительно стояли в огромном зале с полированными зеркально-чёрными стенами и четырьмя широкими стрельчатыми арками, за которыми угадывались четыре коридора — один позади (из которого путники вышли), один впереди, ведущий на восток, и два по бокам. Но тут свет погас.

— На большее я сейчас не рискну, — сказал Гэндальф, притушив свой посох. — В склонах гор были прорублены окна и световые колодцы, проводившие свет к верхним ярусам шахт, но снаружи сейчас ночь, так что прав ли я, выяснится только утром. Возможно, что нам не придётся вставать в темноте. Сегодня дальше идти не стоит. Давайте отдохнём, пока есть возможность восстановить силы. До сих пор нам неизменно сопутствовала удача, и большая часть пути уже пройдена, однако мы ещё не покинули Морию, а Восточные ворота — далеко внизу.

Хранители устроились на ночь в уголке у стены и лежали, тесно прижимаясь друг к другу, чтобы защититься от холодного сквозняка, тянувшего из восточного коридора. Их окружала глухая тьма, целый океан тьмы, и путники чувствовали себя заброшенными и потерянными в бесконечном лабиринте гулких залов, лестниц и пустых коридоров. Самые мрачные легенды, когда-либо достигавшие ушей хоббитов, об ужасе и чудесах Мории, оказались страшно далеки от действительности.

— Ай да гномы! — пробормотал Сэм. — Это ж надо — продолбить такую Чёрную Бездну, да еще по большей части в твёрдой породе! И трудилась тут, наверно, прорва работников лет с полсотни, причём каждый вкалывал, как бобр! А зачем? Ведь не жили же они в этих мрачных дырах?

— Это не дыры, — обиделся Гимли. — Это столица великого Подгорного царства. И в древности здесь вовсе не было мрачно, ибо Мория была залита светом огней и светом славы — так говорится в наших преданиях.

Гимли встал и запел в темноте под аккомпанемент гулкого эха:

Был свет ещё не пробуждён, Когда, стряхнув последний сон, Великий Дарин, первый гном, Легко шагнул за окоём Высоких колыбельных скал, И в лунной тьме ему предстал Неназванною новизной Новорождённый мир земной. Дарил он землям имена, И оживала тишина В названьях рек, равнин и гор, Болот, ущелий и озёр; Но вот, как видят вещий сон, Зеркальное увидел он И, отражённый в бездне вод — Короной звёздной — небосвод. На царство первая заря Венчала юного царя У вод Зеркального. Но трон Был в Морию перенесён, И золочёный Тронный Зал Огнями вечными сиял — Ни тьма ночей, ни злая мгла Сюда проникнуть не могла. Искристый свет крыла простёр Под лёгким сводом юных гор, Чертоги светлые всегда Звенели музыкой труда — Не зная страхов и забот, Трудился даринский народ. А в копях донных добывал Сапфиры, лалы и металл. Дремал в глубинах грозный Рок, Но этого народ не знал — Ковал оружие он впрок И песни пел под кровлей скал. Недвижный мрак крыла простёр Под грузным сводом древних гор, И в их тени давным-давно Зеркальное черным-черно; Но опрокинут в бездну вод — Короной звёздной — небосвод, Как будто ждёт он, словно встарь, Когда проснётся первый царь.

— Здорово! — восхищенно воскликнул Сэм. — Надо мне выучить ваше сказание. Но после него здешняя темнота кажется еще чернее. А интересно, драгоценные камни тут так и лежат?

Гимли промолчал. Окончив песнь, он не захотел участвовать в разговоре.

— Драгоценные камни? — переспросил Гэндальф. — Нет. Орки не раз грабили Морию, так что в верхних залах ничего не осталось. Но никто, даже орки, с тех пор, как гномы бежали, не смел разыскивать сокровища в нижних ярусах: они затоплены… если не водой, то страхом.

— Тогда зачем же гномы захотели сюда вернуться? — спросил мага дотошный Сэм.

— За легендарным мифрилом, — ответил Гэндальф. — Богатство Мории было не в золоте и драгоценных камнях — игрушках гномов, и не в железе— их подручном материале. Всё это здесь есть, особенно железо, но им не было нужды рыть глубокие шахты, чтобы добыть их: ведь всё необходимое им гномы могли получить с помощью торговли. Однако лишь здесь, в единственном месте во всём мире, обнаружилось месторождение истинного, или морийского, серебра, которое эльфы называли мифрилом. А как называют его гномы, неведомо никому, ибо они хранят это в тайне. В те времена морийское серебро стоило раз в десять дороже золота, а сейчас оно стало поистине бесценным, поскольку орки не добывают его, и мифрила практически не осталось. Рудные жилы морийского серебра залегают на самых глубинных ярусах, уходят к Карадрасу и там ныряют в недоступные бездны. Предания гномов молчат, однако именно несказанно обогативший гномов мифрил стал причиной их гибели, ибо, охотясь за этим металлом, они жадно вгрызались в земные недра, пока не потревожили то, перед чем бежали: Проклятие Дарина. Тот мифрил, который они успели добыть, почти весь перешёл в руки орков, а орки заплатили им дань своему владыке, Саурону.

Мифрил! Мечта народов Средиземья. Ковкий, как медь, прочный, как закалённая сталь, сияющий после полировки, как зеркало, никогда не тускнеющий и удивительно лёгкий. Эльфы очень ценили мифрил; помимо прочих вещей они изготовляли из него итилдин, что отражает лишь лунный и звёздный свет. Вы видели его на воротах. Между прочим, Торин подарил Бильбо мифрильную кольчугу. Интересно, что с ней сталось? Наверно, всё еще пылится среди прочего брахла в Михелевых Норках.

— Что?! — изумлённо вскричал Гимли. — Мифрильную кольчугу?! Вот уж воистину королевский дар!

— Ты прав, — спокойно подтвердил Гэндальф. — Я ему не говорил, но кольчуга эта стоит дороже, чем весь Шир со всем, что в нём найдётся.

Фродо просунул руку под рубашку и погладил прохладные колечки кольчуги, однако сдержался и ничего не сказал своим спутникам. Слова Гэндальфа его ошеломили. Чтобы заплатить за его кольчугу не хватило бы всех богатств Хоббитании?! Знал ли об этом Бильбо? Наверняка! Да, он преподнес ему королевский дар. Но, вспомнив Бильбо и далекий Шир, Фродо припомнил то давнее время, когда он жил себе в Торбе-на-Круче и знать не знал, ведать не ведал про Морию, про мифрил, а главное — про Кольцо. Как ему хотелось повернуть время вспять!..

Вскоре путники уснули, и Фродо остался один на один с чёрной тишиной — он был часовым. Ему стало жутко. Сквозь невидимые арки из глубин Мории сквозняком просачивался страх. Руки хоббита похолодели, на лбу выступил пот. Два часа своего дежурства, которые показались ему годами, он напряжённо вслушивался в мёртвую тишину, однако решительно ничего не слышал, даже воображаемого эха шагов.

Его вахта почти подходила к концу, когда ему вдруг почудилось, что там, где по идее должна быть западная арка, вспыхнули две точки, похожие на два светящихся глаза. Фродо вздрогнул, потряс головой — огоньки исчезли. "Позор, — укоризненно сказал он себе. — Наверно, я просто заснул на посту". Он встал, протёр глаза и больше уже не садился, пока его не сменил Леголас.

Добравшись до одеяла, он мгновенно уснул, и на него навалился всё тот же сон: ему чудился шёпот и два светящиеся глаза, которые медленно, ужасно медленно приближаются… Он в ужасе проснулся — на его лицо падал сероватый свет, а его спутники негромко переговаривались друг с другом. Высоко над восточной аркой через потолочную щель пробивался бледный луч; далёкий слабый отсвет виднелся и через северную арку. Фродо сел.

— Доброе утро! — сказал ему Гэндальф. — Ибо над миром разгорается утро. Как видите, я был прав. Мы действительно находимся в верхних ярусах с восточной стороны Мории и ещё до вечера, пожалуй, выйдем к Великим воротам и увидим воды Зеркального в долине Темноречья.

— Да, хорошо бы, — пробормотал Гимли. — Я поглядел на Морию. Она действительно велика, но ужасна своей темнотой. И нигде ни следа моих родичей. Сомневаюсь, что Балину удалось проникнуть сюда.

После завтрака Гэндальф решил немедленно двигаться дальше.

— Мы все устали, но отдыхать полезнее на свежем воздухе, — сказал он. — Полагаю, никому из нас не хочется провести в Мории ещё одну ночь.

— Разумеется, нет! — подтвердил Боромир. — Куда нам идти? По восточному коридору?

— Возможно, — ответил Гэндальф. — Но я ещё точно не знаю, где мы. Если только я не заплутал, сейчас мы должны быть выше и севернее Великих ворот, так что отыскать к ним путь может оказаться непросто. Весьма вероятно, что восточный проход ведет в нужном направлении, но, чтобы решить, куда идти, следует оглядеться. Давайте заглянем в северный коридор. Если мы сможем добраться до окна, это здорово поможет, но боюсь, что свет падает из щели, расположенной высоко вверху.

Хранители быстро свернули лагерь, и Гэндальф повел их в северный коридор. Он был широк, и вскоре выяснилось, что свет попадает в него справа из-за полуоткрытой каменной двери. За дверью обнаружилась просторная квадратная комната. Освещена она была тускло, но путники, привыкшие к полной темноте, невольно зажмурились, когда переступили порог.

Под ногами похрупывали какие-то осколки, покрытые толстым ковром чёрно-серой пыли. В восточной стене была пробита наискось узкая шахта, заканчивающаяся почти под потолком маленьким квадратиком окна, через которое синел кусочек неба. Свет падал точно на стол в центре комнаты: прямоугольный плоский камень около двух футов высотой, прикрытый белой мраморной плитой.

— Уж не могилу ли мы нашли? — пробормотал Фродо и со скверным предчувствием склонился над плитой. К нему быстро подошёл Гэндальф. На плите были высечены руны:

— Это руны Даэрона, которыми в древности писали в Мории, — посмотрев на плиту, проговорил маг. — Здесь выбито на языках гномов и людей:

БАЛИН,СЫН ФУНДИНА,

ГОСУДАРЬ МОРИИ.

— Значит, Балин погиб, — сказал Фродо с грустью. — Я боялся, что так оно и окажется.

Гимли надвинул свой капюшон на глаза.

Едва Гэндальф успел произнести эти слова, как в гулких глубинах Мории глухо зарокотало — Р-Р-Р-Р-О-К — и каменный пол под ногами путников содрогнулся. Они, не сговариваясь, ринулись к двери.

Р-Р-Р-Р-О-К — волна грохочущего рокота снова прокатилась по пещерам, и потом ещё раз, и ещё, и ещё — Р-Р-Р-Р-О-К, Р-Р-Р-Р-О-К, Р-Р-Р-Р-О-К, Р-Р-Р-Р-О-К, — как будто кто-то превратил недра необъятной Мории в громадный барабан. И, словно в ответ громоподобному рокоту, неподалеку резко протрубил рог, ему ответили другие рога и хриплые вопли, а потом Хранители услышали тяжелый топот.

— Они приближаются! — вскричал Леголас.

— Нам не выбраться, — пробормотал Гимли.

— Ловушка! — воскликнул Гэндальф. — Зачем я замешкался?! Мы попались, как некогда гномы. Но тогда с ними не было меня! Посмотрим…

Р-Р-Р-Р-О-К, Р-Р-Р-Р-О-К — гремела Мория, и стены комнаты явственно содрогались.

— Закройте двери и попытайтесь заклинить их! — крикнул Арагорн. — И не снимайте с себя заплечных мешков, пока в силах их держать. Нам ещё может представиться шанс прорубить себе дорогу!

— Нет! — остановил Арагорна Гэндальф. — Нам незачем запираться здесь. Оставь восточную дверь открытой! Мы отступим в эту сторону, если получится.

Снова хрипло взревел рог и раздались пронзительные вопли. Слитый топот ног быстро приближался. В ответ послышался лязг — Хранители выхватили мечи. Яррист полыхал бледным светом, и тем же светом сверкали края Разителя. Боромир навалился плечом на западную дверь.

— Подожди! Не закрывай пока! — сказал Гэндальф, шагнул к Боромиру, выпрямился во весь рост и громко выкрикнул: — Кто нарушает покой Балина, государя Мории?

Ответом ему был взрыв грубого хохота, прорезанный резкими словами команды. Р-Р-Р-Р-О-К, Р-Р-Р-Р-О-К — гремело из глубины.

Гэндальф мгновенно очутился против узкой щели и просунул в неё свой посох. Ослепительная вспышка озарила летописный чертог и коридор снаружи. Маг быстро выглянул и отпрянул обратно прежде, чем засвистели стрелы.

— Орки, — сказал он. — Целая толпа. И среди них черные урхи из Мордора, они крупнее орков и более свирепые, хотя пока держатся позади. Но за ними был кто-то ещё. По-моему, гигантский пещерный тролль, а может, и несколько, я не разглядел. Обратно в зал нам не пробиться.

— И вообще отсюда не выбраться, если они подойдут и к другой двери, — угрюмо добавил Боромир.

— С этой стороны пока тихо, — заметил Арагорн, который тем временем подошёл к восточной двери и напряженно прислушивался. — Коридор за дверью кончается лестницей, ведущей вниз. Так что в зал мы в любом случае не попадём. Но по-моему, отступать не зная куда, с погоней за плечами, очень опасно. Мы не сможем запереть эту дверь: ключа нет, запор сломан, да и открывается она внутрь. Сначала надо остановить врагов. Мы научим их бояться Мазарбула! — добавил он мрачно, пробуя остроту Андрила.

Дорога свернула к югу и, быстро спускаясь, вывела путников из сжатой отрогами долины. Оказавшись немного ниже озера, они подошли к глубокому источнику, чистому, как хрусталь, через каменный край которого переливался поток и бежал, сверкая и бурля, по скалистому руслу с отвесными стенками.

— Это родник, дающий начало Серебрянке, — сказал Гимли. — Не пейте из него! Ключ холоден, как лед.

— Скоро он вбирает в себя воды других горных ручьёв и становится быстрой речкой, — добавил Арагорн. — Наш путь будет идти вдоль неё много миль, ибо я поведу вас дорогой, которую наметил Гэндальф. И для начала я надеюсь достигнуть вон тех лесов, где Серебрянка впадает в Великую Реку.

Хранители посмотрели в указанном направлении и увидели перед собой поток, который устремлялся вниз по долине и бежал по подгорной равнине все вперёд и дальше, пока не терялся в золотистой дымке.

— Там лежат леса Лотлориэна! — с радостным волнением подхватил Леголас. — Это самое прекрасное место из всех, где живёт мой народ. Нигде нет деревьев, подобных тем, что растут здесь, ибо осенью их листья не опадают, но становятся золотыми. И лишь весной, когда лопаются почки, опадают они, а на ветвях, одновременно с новыми листьями, распускаются золотисто-жёлтые цветы, и тогда пол лесных чертогов устлан золотом, и золотом крыты их своды, и серебряные колонны поддерживают их, ибо стволы покрыты гладкой серебристой корой. Так поют у нас в Лихолесье. Я был бы сердечно рад оказаться под сводами этого леса весной!

— Я буду сердечно рад оказаться под ними даже зимой, — сказал Арагорн. — Но до Золотых Лесов еще идти и идти. Поспешим!

Неспешно поднимаясь вверх, Фродо миновал много платформ: то на одной стороне, то на другой, то прямо у ствола, так что лестница вела сквозь них. Наконец, на огромной высоте от земли, показался, словно днище большого корабля, широкий белый талан. Фродо вылез на него и увидел дом, такой просторный, что мог бы послужить дворцом любому земному владыке. Халдир вошёл первым, хоббит последовал за ним.

Глазам Фродо открылся овальный зал, посреди которого широкой колонной по-прежнему уходил вверх ствол гигантского мэллорна. Зал с серебристо-зелёными стенами и золотой крышей заливал мягкий свет. В центре зала у ствола на тронах под балдахином живых ветвей сидели рядом Келеборн и Галадриэль, окружённые многочисленной свитой эльфов. Они встали, чтобы приветствовать гостей, как поступают у эльфов даже самые великие властители, — одинаково высокие, строгие и красивые. Владыки были с ног до головы облачены в белое, на их плечи ниспадали длинные волосы: золотые у Галадриэли и серебряные у Келеборна. Возраст по лицам Владык не угадывался, и только глаза, глубокие, словно Море, но острые, как лучи Вечерней Звезды, говорили об их глубочайшей памяти и опыте древнейших мудрецов Средиземья.

Халдир подвёл хоббита к Владыкам. Галадриэль молча и пристально посмотрела ему в лицо, а Келеборн сказал на всеобщем языке:

— Добро пожаловать, Фродо из Шира! Сядь рядом с нами. Мы поговорим, когда придут остальные.

По мере того, как Хранители появлялись в зале, он вежливо приветствовал их, обращаясь к каждому по имени:

— Добро пожаловать, Арагорн, сын Арахорна! С тех пор, как ты последний раз был здесь, во внешнем мире минуло тридцать и еще восемь лет, которые тяжело легли на твои плечи. Но, к добру или худу, конец близок. А пока — забудь о своих заботах: в Лориэне ты сможешь спокойно отдохнуть.

— Добро пожаловать, сын Трандуила! Увы, мы не избалованы визитами наших северных родичей.

— Добро пожаловать, Гимли, сын Глоина! Поистине немало времени прошло с тех пор, как мы видели того, кто принадлежит к народу Дарина, в Карас Галадоне. Но сегодня мы нарушили наш древний закон. Да послужит эта встреча знаком того, что, несмотря на тьму, сгущающуюся над миром, близки лучшие дни и да поможет восстановить нашу былую дружбу.

Гимли низко поклонился Владыкам.

Утром, когда Хранители принялись собирать свои скудные пожитки, к их шатру пришли эльфы, знающие всеобщий язык, и принесли изрядные запасы продовольствия и одежду. Дорожные припасы были в основном в форме очень тонких лепёшек из пресного теста, снаружи золотисто-коричневых, а на изломе кремовых. Гимли взял одну лепёшку и с сомнением повертел её в пальцах.

— Галеты, — пробормотал он, отломил кусочек, положил в рот… Выражение его лица немедленно изменилось, и гном в одно мгновение сжевал всю лепёшку.

— Хватит, хватит! — со смехом закричали эльфы. — Ты и так съел достаточно, чтобы шагать день напролёт до самого вечера!

— А я думал, что это просто галеты, типа сухарника, который пекут жители Дола для путешествий в глуши, — удивлённо заметил Гимли.

— Так оно и есть, — ответили эльфы. — Но мы называем их лембас, или дорожным хлебом. Они гораздо лучше поддерживают силы, чем любая еда, изготовленная людьми, и уж во всяком случае, вкуснее сухарника.

— Кто бы спорил! — согласился гном. — Да они гораздо вкуснее даже медовых кексов беорнингов, а это говорит о многом, потому что пекарей, лучше беорнингов, пожалуй, и не найти. Но в наши дни они не очень-то охотно снабжают путников своими изделиями. Вы очень радушные хозяева!

— Тем не менее, обращайтесь с лембас поэкономнее, — посоветовали эльфы. — Ешьте их понемногу и только в крайней нужде, ибо они даны вам на чёрный день. Если их не ломать и не вынимать из листвяных обёрток, в которых мы принесли их, они останутся свежими даже через месяцы пути. Одной лепёшки достаточно, чтобы сохранить силы путнику в течение целого дня тяжёлой дороги, даже если этот путник — высокий человек из Минас Тирита.

Затем эльфы развернули и вручили каждому Хранителю по плащу и капюшону, сшитому точно по их мерке из лёгкой, но тёплой шелковистой ткани. Трудно было сказать, какого она цвета: серая, как прозрачные сумерки под деревьями, при малейшем движении и смене освещения она переливалась разными оттенками: то зеленела, как густая листва, то темнела, как травы осенних полей под ночным небом, то тускло серебрилась, как вода под звёздами. Плащи застёгивались на шее брошью в форме зелёного листа с серебряными жилками.

— А эти плащи — волшебные? — спросил Пин, восхищённо разглядывая свой.

— Мы не понимаем, что значит "волшебные", — ответил хоббиту один из эльфов. — Они красивы, да и ткань хороша, поскольку соткана в Лориэне. Во всяком случае, они совершенно точно эльфийские, если ты имел в виду именно это. Вода и воздух, земля и камни, деревья и травы Благословенного Края отдали им переливчатые краски, мягкость и красоту, прочность и вековечность, ибо всё, что окружает эльфов, оживает в изделиях их мастеров. Плащи — одежда воинов и разведчиков, но именно одежда, а не доспехи: от стрел или копий они не спасут. Зато защитят от холода и дождя, прикроют в жару от палящего солнца и скроют в походе от вражеских глаз. Вы удостоились особой милости Владычицы, ибо ткут эту ткань она сама и её девушки, и доселе ни один чужестранец не получал в подарок лориэнской одежды.

Среди ночи Фродо проснулся от того, что Сэм трясёт его за плечо.

— Жалко будить вас, сударь, — шепнул он, — да вы сами велели. Рассказать особо нечего. Вроде что-то плеснуло в реке недавно, да засопело ещё, но ночью на реке слышится много странных звуков.

Потом Сэм лёг, а Фродо сел, позёвывая и кутаясь в одеяло. Минуты тянулись медленно, как часы, но ничего не происходило. Фродо уже поддался было искушению улечься обратно, как вдруг у одной из причаленных лодок беззвучно всплыло что-то тёмное, едва различимое. Из воды высунулась длинная бледная рука и ухватилась за борт; блеснули холодным светом два бледно светящихся глаза, заглянули в лодку, потом поднялись и уставились на Фродо, сидящего на островке. Глаза были от него всего в паре ярдов, и хоббит услышал, как существо со свистом втянуло в себя воздух. Он вскочил, выхватил из ножен меч… Но светящиеся глаза мгновенно погасли. Снова послышался шип, потом всплеск, вниз по течению пронеслось что-то, похожее на бревно, и исчезло в ночи. Арагорн вздрогнул во сне, перевернулся и сел.

— Что случилось? — шёпотом спросил он, вскочив и подойдя к Фродо. — Я почувствовал что-то сквозь сон. Почему ты обнажил меч?

— Горлум, — ответил Фродо. — По крайней мере, я так думаю.

— О! — удивился Арагорн. — Так ты знаешь об этом разбойнике? Он шлёпал за нами через всю Морию и до самой Нимродели. А когда мы сели в лодке, приладился плыть за нами на бревне, гребя руками и ногами. Я пару раз пытался изловить его ночью, но он хитёр, как лиса, и скользок, как угорь. Я надеялся, что путешествие по воде его остановит, но больно уж он искусный пловец.

Придётся завтра грести побыстрее. Ты ложись, я до утра покараулю. Хотелось бы мне поймать этого негодника. Он мог бы пригодиться. А если не получится, попробуем всё-таки уплыть от него. Он очень опасен. И сам способен исподтишка убить, и врагов может на наш след навести.

Без всякой цели бродя по лесу, Фродо незаметно для себя добрался до склонов холма и случайно вышел на остатки заброшенной дороги. Там, где подъём становился круче, в горе были высечены каменные ступени, теперь истёртые, растрескавшиеся, расколотые во многих местах корнями деревьев. Фродо машинально пошёл вверх и вскоре оказался на лужайке, окружённой с трёх сторон старыми рябинами. В центре лужайки лежал широкий плоский камень. С восточной стороны она была открыта, и поэтому вся залита утренним солнцем. Фродо задержался здесь, глядя на Реку глубоко под собой, Тол Брандир и птиц, кружащихся в воздушной пропасти, которая отделяла его от нехоженых склонов острова. В немолчном зове Рэроса рёв потока смешивался с тяжёлой пульсацией падающей воды.

Фродо сел на камень и, подперев подбородок ладонями, притих, слепо уставившись на восток. Перед его мысленным взором мелькали один за другим события, случившиеся после ухода Бильбо из Хоббитании, и он старательно припоминал всё, что когда-либо говорил ему Гэндальф. Время шло, а решение ускользало.

Внезапно ему стало не по себе: чей-то недружелюбный взгляд в спину оборвал, скомкал его раздумья. Он торопливо вскочил, оглянулся — и с невольным облегчением увидел Боромира. На лице гондорца застыла чуть напряжённая, но добрая улыбка.

— Я беспокоился за тебя, Фродо, — сказал он, выходя на лужайку. — Если Арагорн прав и орки близко, то никому из нас не следует бродить в одиночку, и особенно тебе: ведь от тебя зависит столь многое. У меня тоже тяжело на душе. Раз уж я тебя отыскал, можно мне посидеть тут с тобой? Я был бы рад этому. Когда собираются многие, каждое слово вызывает бесконечные споры. Но двоим, быть может, удастся отыскать мудрое решение.

— Спасибо тебе, Боромир, — отозвался Фродо, — да только разговорами тут делу не поможешь. Потому что я знаю, как мне надо поступить, но боюсь. Просто боюсь.

Боромир молча стоял на краю лужайки. К ровному гулу Рэроса примешивался шёпот ветра в голых ветвях деревьев. Фродо дрожал.

Внезапно Боромир подошёл к хоббиту и сел рядом с ним на камень.

— А ты уверен, что мучаешься не впустую? — мягко спросил он. — Зачем заранее отвергать всякую помощь? Я же вижу, что тебе нужен совет. Выслушай меня, Фродо!

— В том-то и дело, что я догадываюсь, какой совет ты мне дашь, Боромир, — сказал Фродо. — Он кажется мудрым… но сердце предостерегает меня.

— Предостерегает? Против чего? — резко спросил Боромир.

— Против отсрочки, — ответил Фродо. — Против лёгкого пути. Против желания сбросить с плеч тяжёлое бремя. Против… извини, но это должно быть сказано: против слепой веры в силу и надёжность людей.

— Однако эта сила, пусть издалека, долго защищала вас в вашей маленькой стране, хоть вы и не знали об этом.

— Я нисколько не сомневаюсь в доблести гондорцев. Но мир меняется. Стены Минас Тирита крепки, но всё же они недостаточно крепки. Если они падут, что тогда?

— Мы встретим смерть, как подобает воинам. Да и есть ведь ещё надежда, что они не падут.

— Нет такой надежды, пока существует Кольцо, — отрезал Фродо.

— А! Кольцо! — подхватил Боромир, и глаза его вспыхнули. — Кольцо! Не странно ли, что нам всем доставляет столько тревог и переживаний крохотное колечко? Такой пустяк! А я ведь и видел-то его всего лишь мельком в Доме Элронда. Нельзя ли взглянуть на это колечко ещё раз?

Подняв голову, Фродо заметил странный блеск в глазах Боромира. И хотя лицо гондорца было по-прежнему дружелюбным, хоббит почувствовал холодную отчуждённость.

— Его лучше не вынимать, — коротко сказал он.

— Как хочешь, мне всё равно, — пожал плечами Боромир. — Но говорить-то о нём, надеюсь, можно? Ты, кажется, всё время думаешь только о его силе в руках Врага, то есть, когда оно будет употреблено во зло, а не на добро. Мир меняется, говоришь ты. Минас Тирит падёт, поскольку существует Кольцо. Но почему? Да, так всё и произойдёт, если оно окажется в руках Врага. Но что, если оно будет у нас?

— Разве ты не был на Совете? — ответил Фродо. — Мы не можем использовать его, и всё сделанное с его помощью служит лишь злу и обращается ко злу.

— Да не пой ты с чужого голоса! — вскричал Боромир. Он встал и принялся беспокойно ходить по лужайке. — А впрочем, может, они и правы — Гэндальф, Элронд, все эти эльфы, полуэльфы и маги — для самих себя. Быть может, они действительно плохо кончат, если Кольцо попадёт к ним. Хотя я часто спрашивал себя, мудрые они или просто робкие. Однако, каждому своё. Но нас, чистосердечных людей Минас Тирита, не совратить. Это доказано долгими годами испытаний. Нам не нужно могущество магов, но лишь сила, чтобы защитить себя, сила для справедливой борьбы. И смотри! В нашей горчайшей нужде благодаря простой случайности Кольцо Всевластия вновь выходит на свет! Это дар, говорю я, дар всем врагам Мордора. И безумно не воспользоваться им, не обратить мощь Врага против него самого! Чего не сделает в подобный час истинный воин и вождь? Чего не сделает Арагорн? А если он откажется, то почему бы не Боромир? Кольцо даст мне силу Приказа. И тогда я смету и погоню перед собой войска Мордора, и все люди стекутся под мои знамёна!

Боромир, казалось, позабыл про Фродо. Он возбуждённо метался по лужайке, толкуя про защиту Минас Тирита и наступательные бои, про могучие союзы людей и будущие победы. Его голос гремел всё громче, а уверенность в окончательной победе над Врагом стремительно росла. И вот уже Мордор ниспровергнут, а он, Боромир, стал великим королём, могучим и милосердным, справедливым и мудрым…

Внезапно гондорец замер перед понуро сидящем на камне хоббитом.

— Так нет же, они хотят лишиться Кольца! — воскликнул он. — Именно лишиться, а не уничтожить. Последнее ещё не так неплохо, если бы была хоть какая-то надежда на это. Но её нет. Единственный предложенный нам план, — вслепую послать невысоклика в Мордор, чтобы Врагу было его там легче сцапать. Глупость!.. Надеюсь, ты сам понимаешь это, мой друг? — спросил он, неожиданно снова переключившись на Фродо. — Ты сказал, что боишься. Это поймёт и самый бесстрашный. Но ты уверен, что в тебе говорит страх, а не здравый смысл?

— Нет, я боюсь, — возразил Фродо. — Просто боюсь. Но я рад, что ты высказался так откровенно. Теперь мне гораздо понятнее, что делать.

— Значит, ты идёшь в Минас Тирит? — с горячей надеждой воскликнул Боромир. Глаза гондорца сияли.

— Ты неправильно меня понял, — возразил Фродо.

— Но ты хотя бы заглянешь туда? — продолжал настаивать Боромир. — Мой город уже близко, и оттуда до Мордора немногим дальше, чем отсюда. Мы долго пробыли в глуши, и тебе необходимо узнать последние сведения о действиях Врага, прежде чем двигаться дальше. Пойдём со мной, Фродо, — закончил Боромир, дружески положив руку ему на плечо. — Тебе нужно отдохнуть перед своей рискованной попыткой, если уж она неизбежна.

Но рука гондорца мелко дрожала, выдавая скрытое возбуждение. Фродо быстро встал и, с беспокойством оглядев Боромира, отступил — человек был вдвое выше хоббита и намного сильнее.

— Почему ты так неприязненно относишься ко мне? — спросил Боромир. — Я честный человек, не вор и не разбойник. — Да, мне нужно твоё Кольцо, теперь ты это знаешь, но клянусь честью, что я не собираюсь оставить его у себя навсегда. Дай мне хотя бы попробовать осуществить свой план! Одолжи мне Кольцо!

— Нет, нет! — воскликнул Фродо. — Совет доверил его мне!

— Враг одолеет нас лишь из-за твоей глупости! — прорычал Боромир. — Как же это меня бесит! Идиот! Упрямый дурак! Добровольно стремиться в объятия смерти, чтобы погубить всё! Если кто из смертных и может претендовать на Одно Кольцо, то это люди Нуменора, а вовсе не невысоклики! Оно досталось вам по несчастной случайности. Оно могло быть моим. Оно должно быть моим. Отдай его мне!

Фродо, не отвечая, попятился, чтобы отгородиться от громадного гондорца хотя бы камнем.

— Тише, тише, мой друг! — немного спокойнее сказал Боромир. — Почему бы тебе не избавиться от него? Освободиться от всяческих сомнений и страхов? Если хочешь, можешь возложить всю вину на меня. Скажи, что я гораздо сильнее тебя и отнял его силой. Потому что я гораздо сильнее тебя, невысоклик! — воскликнул он, неожиданно перескочив через камень и бросаясь на Фродо. Его красивое, мужественное лицо отвратительно исказилось, глаза полыхнули алчным огнём.

Увернувшись, Фродо опять спрятался за камень. Ему оставалось только одно, и хоббит, вынув дрожащей рукой Кольцо, быстро надел его на палец как раз тогда, когда Боромир снова прыгнул к нему. Ошеломлённый гондорец на мгновение замер с открытым ртом, а потом слепо заметался по лужайке, ища Фродо между камней и деревьев.

— Жалкий штукарь! — яростно орал он. — Попадись мне только! Теперь я знаю, что у тебя на уме! Ты только и ждёшь, чтоб сбежать и предать нас всех! Будь ты проклят! Будь проклят ты и все невысоклики, прокляты на вечную тьму и смертный мрак! — в слепом неистовстве гондорец споткнулся о камень, рухнул ничком и мёртво застыл, словно его сразило собственное проклятие; а потом вдруг начал бессильно всхлипывать.

Потом медленно поднялся и провёл рукой по глазам, стирая слёзы.

— Что я тут нагородил? Что натворил?.. Фродо! Фродо! — со страхом закричал он. — Фродо, вернись! У меня помутился разум, но это уже прошло! Фродо!..

Они быстро обыскали тела орков и собрали их клинки, расколотые шлемы и щиты в груду.

— Смотрите! — воскликнул Арагорн. — Вот и следы! — Он вытащил из груды зловещего оружия два кинжала с широкими лезвиями и золотисто-красным узором и, поискав ещё, чёрные, отделанные красными камнями ножны.

— Это не орков! — сказал он. — Их носили хоббиты. Несомненно, орки ограбили их, но не решились взять клинки, зная, что это работа западных мастеров с наговором на погибель Мордора. Значит теперь наши друзья, если они ещё живы, безоружны. Я возьму эти вещи в надежде когда-нибудь вернуть их.

— А я, — сказал Леголас, — соберу все стрелы, какие смогу найти. Мой колчан пуст.

Он перерыл всю кучу, обшарил прогалину и нашёл немало неповреждённых стрел, которые, однако, были длиннее, чем те, какими обычно пользуются орки. Леголас пристально их рассматривал.

Арагорн же, посмотрев на убитых, сказал:

— Многие, что лежат здесь, не из Мордора. Если я что-нибудь знаю об орках и их племенах, то некоторые с севера, с Мглистых гор. Но кое-каких я вижу впервые. Их вооружение совершенно не похоже на обычное оружие орков!

Среди трупов было четыре воина-гоблина громадного роста, смуглых, раскосых, с толстыми ногами и длинными руками. Они были вооружены короткими широкими мечами, а не изогнутыми ятаганами, как принято у орков, и имели при себе луки из тиса, по длине и форме похожие на луки людей. На их щитах была начертана странная эмблема: маленькая белая рука в центре чёрного поля. А на их железных шлемах спереди была выведена белым металлом руна "S".

— Я до сих пор не видел таких знаков, — сказал Арагорн. — Что вы думаете?

— "S" — это Саурон, — сказал Гимли. — Самое очевидное прочтение.

— Нет! — возразил Леголас. — Саурон не пользуется рунами эльфов.

— И никогда он не пользуется своим настоящим именем, а также не позволяет его писать или произносить, — добавил Арагорн. — И он никогда не использует белый цвет. Орки из Барат-дура носят эмблему Красного Глаза.

Он на мгновение задумался.

— Я полагаю, что "S" — это Саруман, — сказал он наконец. — В Скальбурге творится нечто недоброе, и запад больше небезопасен. Всё, как опасался Гэндальф: предатель Саруман каким-то образом узнал о нашем походе. Весьма возможно, что ему известно и о гибели Гэндальфа. Выходцы из Мории могли ускользнуть от бдительных лориэнцев, или же они могли обойти Лориэн и попасть в Скальбург другим путём. Орки передвигаются быстро. Но у Сарумана много способов узнавать новости. Помните тех птиц?

— Ладно, у нас нет времени на разгадывание загадок, — перебил его Гимли. — Давайте унесём отсюда Боромира!

— Но затем нам придётся разгадать эти загадки, если мы хотим правильно выбрать путь, — ответил Арагорн.

— Может быть, здесь нет правильного выбора, — отозвался Гимли.

Арагорн внимательно осмотрел землю по широкому кругу, но никаких других следов сражения не нашёл. Они двинулись дальше. Небо на востоке уже стало бледнеть, звёзды погасли, постепенно светало. Ещё немного к северу, и они подошли к узкой расщелине, сквозь которую тонкий ручей, падая и разбиваясь, прорубил себе каменистую тропку вниз, в долину. Кое-где по его берегам пробивалась трава и росли кустарники.

— Наконец-то! — сказал Арагорн. — Вот след, который мы искали! После спора орки поднялись вверх по этому ручью.

Преследователи быстро повернули и последовали по новой тропе. Они прыгали с камня на камень бодро, словно освежённые ночным отдыхом. Наконец они выбрались на вершину серого хребта, и вдруг свежий ветер развеял их волосы и плащи: холодный ветер рассвета.

Обернувшись, они увидели, как озарились за Рекой дальние холмы. В небе разгорался день. Над плечами тёмной земли вставал красный край солнца, но мир на западе оставался бесформенным и сумрачным. Однако, пока они стояли и смотрели, следы ночи растаяли и краски вернулись на просыпающуюся землю: зелень разлилась по степям Ристании, белые туманы замерцали над речными долинами и далеко слева, в тридцати или более лигах, встали голубые и пурпурные Белые горы, взметнув свои пики, увенчанные сверкающими снегами, которые утро окрасило в розовый цвет.

— Гондор! Гондор! — воскликнул Арагорн. — Увижу ли я тебя снова в лучший час?! Мой путь пока не ведёт на юг к твоим прозрачным рекам:

— А теперь идёмте! — сказал он, отведя глаза от юга и устремив их на северо-запад, на путь, по которому они должны были идти.

— Прихватите с собой пленников! — крикнул Углук. — Да не выкидывайте фокусов с ними! Если, когда мы вернёмся, они не будут живы, кое-кто тоже сдохнет!

Какой-то орк схватил Пина, как мешок, сунул свою голову между его связанных рук, грубо потянул их вниз, так что лицо Пина упёрлось ему в шею, и потрусил с ним прочь. Другой так же обошёлся с Мерри. Крепкие, словно клешни, кисти орка, сжимали руки Пина, как железные тиски; когти впивались в мясо. Хоббит закрыл глаза и снова погрузился в кошмарное забытьё.

Внезапно его снова бросили на каменистый грунт. Была ранняя ночь, но тонкий месяц уже клонился к западу. Они находились на краю утёса, который как бы выплывал из туманной мглы. Поблизости раздавался шум водопада.

— Разведчики наконец вернулись, — сказал какой-то орк совсем рядом.

— Ну, и что видели? — прорычал голос Углука.

— Только одиночного всадника, который ускакал к западу. Теперь всё чисто.

— Теперь, это точно. Но надолго ли? Идиоты! Надо было застрелить его. Он поднимет тревогу. Уже утром эти проклятые лошадники узнают о нас. Теперь нам придётся сваливать вдвое быстрее.

Над Пином склонилась какая-то тень. Это был Углук.

— Сядь! — велел он. — Моим парням надоело тащить тебя. Мы спускаемся, и теперь ты пойдёшь на своих двоих. И без глупостей! Не кричать, не пытаться удрать. Ты заплатишь нам за любой фокус, и плата тебе не понравится, хотя не испортит удовольствие хозяину.

Он перерезал путы на коленях и лодыжках Пина, схватил его за волосы и поставил на ноги. Пин упал, и Углук снова поднял его за волосы. Орки захохотали. Углук просунул ему между зубов фляжку и влил в горло несколько глотков жгучей жидкости. Пин почувствовал, как по его жилам пробежал огонь. Боль в ногах утихла, и он смог стоять.

— Теперь другого! — бросил Углук.

Пин увидел, как он направился к Мерри, лежавшему рядом, и пнул его. Мерри застонал. Грубо схватив хоббита, Углук привёл его в сидячее положение и сорвал повязку с его головы. Затем намазал рану какой-то тёмной мазью из маленькой деревянной коробочки. Мерри кричал и неистово дёргался.

Орки хлопали и хохотали.

— Не может выдержать такого лечения, — ржали они. — Не знает, что для него полезно! Ай! Мы повторим эту забаву позднее!

Но в настоящий момент Углук не был склонен к развлечениям. Он спешил, и потому вынужден был потворствовать невольным спутникам. Он лечил Мерри на манер орков, и его средства подействовали быстро. Когда он влил напиток из своей фляги в горло хоббита, перерезал верёвки на ногах и поднял его, Мерри остался стоять. Выглядел он бледно, но мрачно и вызывающе, и гораздо более живым. Рана на голове больше не мучила его, но коричневый шрам на лбу остался до конца его дней.

— Привет, Пин! — сказал он. — И ты тоже участвуешь в этой небольшой экспедиции? Где нас ждёт постель и завтрак?

— Где, где, — рыкнул Углук. — Нигде! Придержите языки. Не разговаривать друг с другом! Обо всём будет доложено наверх, и уж Он найдёт, чем вам отплатить. Вас и уложат, и накормят, как полагается: больше, чем сможете сожрать.

— Тебе почти что понравился Лес! Это хорошо! Это необыкновенно любезно с твоей стороны, — произнёс странный голос. — Обернитесь и дайте мне взглянуть на ваши лица. Мне сдаётся, что я чувствую неприязнь к вам обоим, но не будем спешить. Обернитесь!

Две длинные руки с узловатыми пальцами легли им на плечи и повернули их, мягко, но с неодолимой силой; затем обе громадные руки подняли их в воздух.

Хоббиты обнаружили, что их рассматривает в высшей степени необыкновенное лицо, принадлежащее человекообразной, почти троллеобразной фигуре добрых четырнадцати футов высотой, очень крепкой, с высокой головой и практически без шеи. Было ли это существо одето в материал, похожий на серо-зелёную кору, или это было его шкурой, трудно сказать. Во всяком случае, руки на небольшом расстоянии от туловища были не сморщены, а покрыты тёмно-коричневой кожей. Большие ступни тоже. Но в тот момент хоббиты почти ничего не заметили, кроме глаз. Эти глубокие глаза рассматривали их медленно и торжественно, но очень проницательно. Они были карими, но светились зелёным светом. Впоследствии Пин часто пытался описать свои первые впечатления о них: "Казалось, будто за ними был бездонный колодец, наполненный памятью веков и долгими, медленными, неизменными мыслями, но на их поверхности рябило настоящее, подобно солнцу, просвечивающему сквозь густую листву раскидистого дерева, или зыби на поверхности очень глубокого озера. Я не знаю, но казалось, что было в них нечто, что проникало в самую суть, спящее, можно бы сказать, или, точнее, ощущавшее себя между корнями и кроной, между недрами земли и небом, которое внезапно пробудилось и рассматривало тебя с тем же спокойным вниманием, какое оно уделяло в течение бессчётных лет собственным внутренним делам".

— Хрум, хум, — пробормотал голос. Низкий голос, похожий на звук большой эоловой арфы. — Действительно, очень странно! Не спешить — это мой девиз. Но если бы я увидел вас прежде, чем услышал ваши голоса — приятные, тонкие голоса; они напомнили мне о чём-то, что я не могу вспомнить, — я мог бы растоптать вас, приняв за мелких орков, и лишь затем обнаружить свою ошибку. Но вы очень странные. Клянусь корнями и сучьями, очень странные!

Пин, хотя ещё не оправился от изумления, не слишком испугался. Под взором этих глаз он испытывал странное беспокойство, но не страх.

— Пожалуйста, — проговорил он, — скажите, как вас зовут? И кто вы?

В древних глазах появилось странное, почти осмотрительное выражение. Глубокий колодец закрылся.

— Хрум, — ответил голос. — Ну, хорошо. Я энт, или, точнее, так меня называют. Да, энт, вот слово. Вы можете сказать, что я господин Энт, как принято говорить у вас. Одни называют меня Фангорном, другие Древобородом. Пусть будет Древобород.

— А энт? — спросил Мерри. — Что это такое? И как вы называете себя сами? Как ваше настоящее имя?

— Охо-хо! — отозвался Древобород. — Хо! Это был бы долгий рассказ! Не так быстро. И сейчас я спрашиваю. Вы в моей стране. Интересно, кто вы такие? Я не могу определить вас. Похоже, что вас нет в древних списках, которые я учил, когда был молод. Но это было очень, очень давно, и с тех пор могли появиться новые списки. Посмотрим! Посмотрим! Как это там?

Хум, хм, хум, хм, как там дальше? Рум тум, рум тум, румти тум том. Это был длинный список. Но в любом случае вы, похоже, нигде в нём не упоминаетесь!

— Нас, наверное, всегда забывали включить в старые списки и старые легенды, — сказал Мерри. — Хотя мы существуем достаточно давно. Мы хоббиты.

— Почему бы не добавить новую строчку? — предложил Пин:

Невысоклики-хоббиты, жители нор.

Поместите нас среди четырёх, следом за людьми (Большим народом), и всё будет в порядке.

— Хм! Неплохо, неплохо, — проговорил Древобород. — Так и сделаем. Так вы живёте в норах, э-э? Это весьма похоже на правду и весьма уместно. Но кто называет вас хоббитами? Это слово не похоже на эльфийское. Эльфы придумали все старые слова, они создали речь.

— Никто больше не зовёт нас хоббитами. Мы сами называем себя так, — сказал Пин.

— Хум, хмм! Продолжим! Не так быстро! Вы называете сами себя хоббитами? Но вы не станете представляться так кому-либо. Вы должны открыть ваши настоящие имена, если вы этого не боитесь.

— Мы этого не боимся, — сказал Мерри. — По-настоящему я Брендизайк, Мериардок Брендизайк, но все зовут меня просто Мерри.

— А я Крол, Перегрин Крол, но обычно меня называют Пин.

— Хм, я вижу, что вы действительно торопыги, — сказал Древобород. — Я польщён вашим доверием, но вам не следовало бы сразу вести себя так свободно. Есть энты и энты, знаете ли; или, можно сказать, есть энты и существа, похожие на энтов, но не они. Я стану называть вас Мерри и Пином, если позволите — приятные имена. Но я не сообщу вам своего имени, во всяком случае, не сейчас. — В его глазах зелёными искрами замерцало странное полу-сочувственное, полу-насмешливое выражение. — Во-первых, это заняло бы слишком много времени: моё имя растёт вместе со мной, а я прожил долго, очень долго, так что моё имя подобно истории. Истинные имена поведают вам историю вещей, к которым они относятся; имена, данные на моём языке, на древнем энтском, как вы можете сказать. Это красивый язык, но нужно очень много времени, чтобы произнести что-либо на нём, поскольку мы ничего не говорим на этом языке, если только это не стоит времени, потраченного на то, чтобы сказать и чтобы выслушать.

А теперь, — его глаза словно сузились и прояснились, а взгляд стал очень внимательным и почти пронзительным, — что происходит? Как вы во всём этом замешаны? Я могу видеть и слышать (и осязать, и чувствовать) многое с этого… этого… этого а-лалла-лалла-румба-каманда-линд-ор-бурамё. Извините меня: это часть названия, данного мной этой вещи. Я не знаю, каким словом называется она на других языках: понимаете, то, где мы находимся, где я стоял и смотрел на прекрасное утро, и думал о солнце, и травах за пределами леса, и лошадях, и облаках, и о пробуждении мира. Что происходит? Что затевает Гэндальф? И эти… бурарум, — он издал рокочущий звук, как диссонанс на большом органе, — эти орки, и молодой Саруман в Скальбурге? Я жду новостей. Но только не слишком быстро.

— Много чего происходит, — сказал Мерри. — И даже если мы поторопимся, нам пришлось бы рассказывать очень долго. А вы просите нас не спешить. Но должны ли мы вообще говорить вам что-либо прямо сейчас? Вы не сочтёте грубостью, если мы спросим, что вы собираетесь делать с нами и на чьей вы стороне? Вы знаете Гэндальфа?

— Да, я знаю его: это единственный маг, которого действительно заботят деревья, — ответил Древобород. — А вы знаете его?

— Да, — сказал Пин печально, — мы его знали. Он был нашим большим другом и нашим предводителем.

— Теперь я могу ответить на ваш другой вопрос, — сказал Древобород. — Я ничего не собираюсь делать с вами, если только вы не подразумеваете под этим "сделать для вас" без вашего позволения. Возможно, мы кое-что сделаем вместе. Я ничего не знаю о сторонах. Я иду собственным путём, но ваш путь может некоторое время идти рядом с моим. Но вы говорите о мастере Гэндальфе так, как будто он принадлежит истории, что окончилась.

— Да, — подтвердил Пин грустно. — История, кажется, продолжается, но я боюсь, что Гэндальф выбыл из неё.

— Хо, продолжим! — сказал Древобород. — Хум, хм, ах, так. — Он помолчал, смерив хоббитов долгим взглядом. — Хум, ах, тогда я не знаю, что сказать. Продолжим!

— Если вы хотите услышать больше, — произнёс Мерри, — мы расскажем вам. Но это займёт некоторое время. Может быть, вы нас спустите? Не посидеть ли нам вместе на солнышке, пока оно не ушло? Наверное, вы устали держать нас.

— Хм, устал? Нет, я не устал. Я не скоро устаю. И я не могу сесть. Я не слишком, хм, гибок. Но солнце, действительно, уходит. Оставим этот… скажите, как вы его называете?

— Холм? — предположил Пин.

— Уступ? Ступень? — предположил Мерри.

Древобород задумчиво повторил слова.

— Холм. Да, вот что. Но это слишком быстрое слово для вещи, которая стоит здесь с тех пор, как был создан мир. Неважно. Покинем его и пойдём.

— Куда пойдём? — спросил Мерри.

— Ко мне домой, точнее, в один из моих домов, — ответил Древобород.

— Это далеко?

— Не знаю. Возможно, вы назовёте это далёким. Но какое это имеет значение?

— Видите ли, мы лишились всех своих вещей, — сказал Мерри. — И у нас очень мало еды.

— О! Хм! Не тревожьтесь об этом, — отозвался Древобород. — Я дам вам напиток, который поможет вам зеленеть и расти долго, долго. А если мы решим расстаться, я могу доставить вас к границам моей страны в любом месте по вашему выбору. Идёмте!

Вскоре Арагорн нашёл свежие следы. В одном месте, вблизи берега Энтрицы, он натолкнулся на отпечатки ног: безусловно, следы хоббитов, но слишком нечёткие, чтобы можно было сказать что-то определённое. Затем эти отпечатки обнаружились у корней большого дерева на самом краю леса. Но земля была голая и сухая и не поведала многого.

— По крайней мере один хоббит стоял здесь и смотрел назад, а затем направился в лес, — сказал Арагорн.

— Тогда нам тоже придётся идти туда, — отозвался Гимли. — Но что-то не нравится мне вид этого Фангорна, да нас и предостерегали против него. Хотелось бы мне, чтобы погоню можно было продолжить где-нибудь в другом месте!

— Я не думаю, что лес таит зло, что бы там ни говорили легенды, — сказал Леголас. Он стоял у края леса, подавшись вперёд, словно прислушиваясь, и вглядываясь широко раскрытыми глазами в лесные тени. — Нет, он не злой, или же то, что есть в нем недоброго, очень далеко отсюда. Я ощущаю лишь слабое эхо тёмных мест, где сердца деревьев черны. Вблизи нас нет злобных намерений, но всё очень насторожённое и гневное.

— Да, но у него нет причин сердиться на меня, — поспешно проговорил Гимли. — Я не причинял ему вреда.

— Совершенно верно, — отозвался Леголас, — Но, тем не менее, ему был нанесен вред. Здесь что-то происходит внутри, или собирается произойти. Вы не ощущаете напряжённости? Она стесняет мне дыхание.

— Я чувствую, что воздух спёртый, — ответил гном. — Этот лес светлее Лихолесья, но он ужасно глухой и замшелый.

— Он стар, очень стар, — сказал эльф. — Настолько стар, что я снова почти ощущаю себя юным, чего не чувствовал с тех пор, как путешествую с вами, дети. Он стар и полон воспоминаний. Я мог бы быть счастлив здесь, если бы пришёл сюда в дни мира.

— Ты-то, пожалуй, мог бы, — фыркнул Гимли. — Ведь ты, как-никак, лесной эльф, хотя все эльфы, к каким бы племенам они ни относились, — странный народ. Тем не менее, ты успокоил меня. Куда пойдёшь ты, пойду и я. Но держи свой лук наготове, а я ослаблю пояс, чтобы мой топор ходил посвободнее. Не для того, чтобы вредить деревьям, — добавил он поспешно, поднимая глаза на дерево, под которым они стояли. — Просто я не хочу неожиданно столкнуться с тем стариком без убедительного аргумента в руке, вот и всё. Идёмте!

Утро было светлым и ясным, и птицы пели, когда путники подъехали к реке. Она быстро сбегала на равнину, изгибалась у подножья холмов широкой излучиной, преграждая им путь, и текла в сжатых тростниками берегах на восток, чтобы слиться с Энтрицей. Местность была зелёной: на влажных лугах и вдоль травянистых берегов реки росли ивы. В этих южных краях они уже слегка окрасились по краям ветвей в розоватый цвет, чувствуя приближение весны. Здесь, между низкими берегами, был брод, сильно утоптанный лошадьми. Путники переехали через него и вышли на широкую дорогу с колеями, ведущую к нагорью.

У подножья обнесённого стеною холма дорога бежала в тени высоких и зелёных могильных насыпей. На их западных склонах трава белела, словно занесённая снегом: среди дёрна проглядывали бесчисленными звёздочками небольшие цветы.

— Взгляните! — сказал Гэндальф. — Как прекрасны эти ясные глазки в траве! Симбельмюнё называют их люди в этой стране, вечнопамятки; ибо они цветут круглый год и растут там, где лежат мёртвые. Смотрите! Мы достигли великих курганов, где спят предки Теодена.

— Семь насыпей слева и девять справа, — промолвил Арагорн. — Много человеческих жизней окончилось с тех пор, как был построен Золотой замок.

— Пять сотен раз опадали красные листья в Лихолесье, на моей родине, с тех пор, — сказал Леголас. — Но для нас это кажется очень небольшим сроком.

— Однако для всадников герцогства это было столь давно, — отозвался Арагорн, — что само основание этого дома — лишь предание, сохранённое в песнях, а предшествовавшие этому годы утеряны во мгле веков. Теперь они называют эту страну их домом, их родиной, и язык их отличается от северного диалекта.

Он тихо запел на неторопливом языке, неизвестном ни эльфу, ни гному, но они слушали, поскольку строгая музыка была в нём.

— Полагаю, это и есть наречие Ристании, — сказал Леголас, — потому что оно очень похоже на эту страну: сочное и широкое, как степи, и вместе с тем твёрдое и суровое, как горы. Но я не понимаю, о чём речь, за исключением того, что песня полна печали смертных.

— Я постарался перевести её на всеобщий язык, — сказал Арагорн. — На нём она звучит примерно так:

Так говорил давным-давно забытый поэт Ристании, напоминая, как высок и благороден был Эорл Младший, прискакавший с севера, и какие крылья были на ногах его коня, Феларофа, отца лошадей. Люди и доныне поют так вечерами.

Когда он договорил, курганы остались позади. Следуя извилистой дорогой, карабкающейся на зелёные склоны холмов, они достигли наконец широких, обдуваемых ветром стен и ворот Эдораса.

Там сидело много людей в блестящих кольчугах, которые мгновенно вскочили и загородили дорогу копьями.

— Стойте, неизвестные здесь путники! — крикнули они на языке Ристании и потребовали от путешественников назвать имена и цель прибытия. В глазах их было удивление, но мало дружелюбия, и они бросали мрачные взгляды на Гэндальфа.

— Хорошо, что я понимаю ваш язык, — ответил маг на том же наречии. — Однако мало путников знают его. Почему вы не говорите на всеобщем языке, как это принято на западе, если хотите, чтобы вам отвечали?

— Такова воля герцога Теодена, который не желает открывать ворот перед теми, кто не говорит на нашем языке и не является нашим другом, — ответил один из стражей. — Здесь принимают радушно в дни войны только наш народ и тех, кто приходит из Мандбурга, что в Гондоре. Кто вы, прискакавшие без оглядки через степи в столь странных одеждах и на лошадях, похожих на наших собственных коней? Мы давно уже сторожим здесь и долго наблюдаем за вами. Никогда ещё мы не видели столь странных всадников и ни одной лошади более резвой, чем конь, что несёт тебя. Он один из меарас, или наши глаза обмануты чарами. Кто ты — маг, шпион Сарумана или вы призраки, созданные им? Говори и не медли!

— Мы не призраки, — сказал Арагорн. — И твои глаза не обманули тебя. Действительно, мы приехали на ваших лошадях, о чём ты, конечно, знал прежде, чем задал вопрос, как я полагаю. Но воры редко возвращаются в конюшню. Это Счастьедар и Арод, которых Эомир, Третий маршал Герцогства, одолжил нам всего два дня тому назад. Мы привели их обратно, как и обещали ему. Разве Эомир не вернулся и не предупредил о нашем приходе?

В глазах стража отразилось волнение.

— Я ничего не могу сказать об Эомире, — ответил он. — Если то, что ты сказал мне, правда, тогда Теоден, без сомнения, слышал об этом. Быть может, ваше появление не было полностью неожиданным. Две ночи тому назад к нам пришёл Злоречив и объявил, что по воле Теодена ни один путник не должен пройти сквозь ворота.

— Злоречив? — переспросил Гэндальф, кинув острый взгляд на стража. — Не говори больше ничего! У меня дело не к Злоречиву, а к самому герцогу. Я спешу. Может быть, ты сходишь или пошлёшь известить его о нашем прибытии?

Глаза мага сверкнули под густыми бровями, когда он устремил их неотрывный взгляд на человека.

— Да, я пойду, — медленно проговорил тот. — Но чьи имена я должен сообщить? И что сказать о тебе? Сейчас ты выглядишь старым и усталым, но я догадываюсь, что под этой видимостью ты силён и страшен.

— Ты хорошо видишь и говоришь, — сказал маг. — Ибо я Гэндальф. Я вернулся. И смотри! Я тоже привёл назад лошадь. Это Тенегон Великий, с которым не может совладать ничья другая рука. А рядом со мной Арагорн, сын Арахорна, наследник Королей, и идёт он в Мандбург. Здесь также Леголас, эльф, и Гимли, гном, наши товарищи. Теперь иди и скажи своему хозяину, что мы у его ворот хотели бы поговорить с ним, если он позволит нам войти в его замок.

— Странные имена назвал ты, однако! Но я сообщу о вашей просьбе и узнаю волю моего хозяина, — пообещал страж. — Подождите здесь немного, и я принесу вам ответ, который он пожелает дать. Но особенно не надейтесь! Сейчас тёмные дни.

Он быстро ушёл, предоставив своим товарищам охранять путников.

Спустя некоторое время он вернулся.

— Следуйте за мной! — сказал он. — Теоден разрешил вам войти, но всё ваше оружие, будь то просто посох, вы должны оставить у порога. Стражи дверей сохранят его.

Когда начался второй день их скачки, духота усилилась. Вечером над ними начали скапливаться догнавшие их чёрные тучи; мрачную пелену с клубящимися краями испещряли блистающие вспышки. Солнце село, кроваво-красное в мглистой дымке. Наконечники копий всадников вспыхнули огнём, когда последние лучи света подожгли бок Трихирна; войско уже очень близко подошло к последнему северному отрогу Белых гор с его тремя зазубренными вершинами, щетинившимися на фоне заката. В последних вспышках красного света люди из авангарда заметили чёрное пятнышко: всадник, скачущий им навстречу. Они остановились, дожидаясь его.

Он подъехал — усталый человек в погнутом шлеме и с расколотым щитом, медленно спешился и некоторое время стоял, тяжело дыша. Наконец он заговорил:

— Эомир здесь? — спросил он. — Вы пришли наконец, но слишком поздно и со слишком малыми силами. Дела шли всё хуже с тех пор, как пал Теодред. Вчера нас отбросили назад за Скальток с большими потерями, многие погибли при переправе. А ночью свежие силы перешли через реку и напали на наш лагерь. Весь Скальбург, должно быть, опустел, а Саруман вдобавок вооружил диких горцев и пастухов с Сирых равнин за рекой, и эти тоже напали на нас. Нас задавили численностью. Стена щитов была прорвана. Эркенбранд из Западных Лощин увёл всех, кого смог собрать, к своей крепости в Теснину Хельма. Остальных рассеяли.

Где Эомир? Скажите ему, что впереди нет надежды. Он должен вернуться в Эдорас прежде, чем туда придут волки из Скальбурга.

Теоден сидел молча, скрытый от взгляда воина спинами своих телохранителей. Теперь он послал лошадь вперёд.

— Подойди, встань передо мной, Кеорл, — сказал он. — Я сам здесь. Последнее войско эорлингов скачет вперёд. Я не вернусь без битвы.

Лицо всадника озарилось радостью и удивлением. Он выпрямился, затем преклонил колено, протягивая свой изрубленный меч герцогу.

— Приказывай, повелитель! — воскликнул он. — И прости меня! Я думал…

— Ты думал, что я остался в Медусельде, согбенный, как старое дерево под зимним снегом. Ведь было так, когда ты уходил на войну. Но западный ветер отряхнул сучья, — сказал Теоден. — Дать этому человеку свежего коня! Веди нас на помощь к Эркенбранду!

Вечером отряд Теодена приготовился к походу. Похороны только начались, и Теоден, оплакивая потерю Хамы, бросил первую горсть земли на могилу.

— Великий урон причинил Саруман мне и всей этой стране, — и я вспомню про это, когда мы встретимся.

Солнце уже склонялось к холмам на западе Ущелья, когда Теоден, Гэндальф и их спутники поскакали от Вала вниз. Позади них собралась большая толпа всадников и жителей Западных Лощин, старых и молодых, детей и женщин, которые вышли из пещер. Песнь победы пели они ясными голосами, а затем замолкли, не сводя глаз с деревьев и гадая, что произойдёт дальше, потому что они боялись их.

Всадники приблизились к лесу и остановились: ни лошади, ни люди не хотели входить в него. Деревья были серыми и грозными, и под ними была тень или мгла. Концы их длинных веток свисали, подобно скрюченным пальцам, их корни выпирали из земли, словно тела невиданных чудовищ, и тёмные пещеры открывались под ними. Но Гэндальф двинулся вперёд, возглавив отряд, и в том месте, где дорога из Горнбурга уходила под деревья, они заметили теперь проход, похожий на тёмную изогнутую арку под мощными сучьями. Сквозь него и двинулся Гэндальф, а они последовали за ним и, к своему изумлению, обнаружили, что тракт тянется дальше, а рядом с ним течёт Теснинная река, и небо над ними открыто и залито золотистым светом. Однако по обеим сторонам большого прохода в лесу всё уже было окутано сумраком, сгущавшимся чуть дальше в непроницаемый мрак, из которого доносились скрип и стоны сучьев, и отдалённые крики, и гневный ропот без слов. Не было видно ни орков, ни других живых существ.

Леголас и Гимли снова ехали вместе на одной лошади, держась теперь рядом с Гэндальфом, потому что Гимли боялся леса.

— Здесь жарко, — сказал Леголас Гэндальфу. — Я ощущаю вокруг себя сильный гнев. Ты чувствуешь, как пульсирует в ушах воздух?

— Да, — подтвердил Гэндальф.

— Что же сталось с несчастными орками? — спросил Леголас.

— Этого, думаю, никто никогда не узнает, — ответил Гэндальф.

Некоторое время они молча курили, и солнце светило на них, посылая косые лучи в долину между высоких белых облаков на западе. Леголас лежал неподвижно, пристально глядя вверх на солнце и небо и тихонько напевая себе под нос. Наконец он уселся.

— Ну, давайте! — сказал он. — Время уходит, а туманы унесены ветром, точнее, были бы унесены, если бы вы, странный народ прекратили окутывать себя дымом. Как насчёт рассказа?

— Ну, моя история начинается с того, что я выплыл из тьмы и очутился скрученным среди лагеря орков, — сказал Пин. — Погодите, какой сегодня день?

— Пятое марта по счёту Шира, — ответил Арагорн.

Пин посчитал на пальцах.

— Всего девять дней назад! — сказал он. — А кажется, что год миновал с тех пор, как нас схватили. Что ж, хотя половина из всего этого была похожа на кошмарный сон: по моему подсчёту он длился три ужасных дня. Мерри поправит меня, если я забуду что-нибудь существенное. Я не буду входить в подробности: плётки, отвратительная еда, вонь и тому подобное, — нечего тут вспоминать.

С этими словами он углубился в рассказ обо всём, что касалось последней битвы Боромира и пробежки орков от Эмин Муила до Леса. Остальные кивали головами, когда некоторые события совпадали с их предположениями.

— Вот некоторые драгоценности, которых вы лишились, — сказал Арагорн. — Вы будете рады получить их обратно.

Он расстегнул под плащом пояс и снял с него два кинжала в ножнах.

— Здорово! — сказал Мерри. — Никак не предполагал, что мы увидим их снова! Я пометил своим нескольких орков, но Углук вырвал их у нас. Как он злился! Сначала я подумал, что он собирается заколоть меня, но он отбросил их прочь, словно обжёгся.

— А вот и твоя брошь, Пин, — сказал Арагорн. — Я бережно хранил её, потому что это очень ценная вещь.

— Я знаю, — отозвался Пин. — Было очень жалко расставаться с ней, но что ещё я мог сделать?

— Ничего больше, — ответил Арагорн. — Тот, кто не может при необходимости расстаться с сокровищем, — раб. Ты поступил правильно.

— Ловко тебе удалось перерезать верёвку на запястьях! — заметил Гимли. — Тебе помог счастливый случай, но, можно сказать, ты ухватился за него обеими руками!

— И задал нам хорошенькую задачку, — добавил Леголас. — Я-то всё удивлялся, не удалось ли вам отрастить крылья!

— К несчастью, не удалось, — сказал Пин. — Но вы ещё не знаете о Гришнаке.

Он содрогнулся и ничего больше не добавил, предоставив Мерри рассказывать о последних ужасных моментах: обыскивающих лапах, горячем дыхании и страшной силе волосатых рук Гришнака.

— Всё, что вы рассказали об этих орках из Мордора, или Лугбурза, как они его называют, тревожит меня, — сказал Арагорн. — Чёрный Властелин уже знает слишком много, и его прислужники тоже. И Гришнак, очевидно, отправил нескольких гонцов за Реку после ссоры. Красный Глаз будет смотреть в сторону Скальбурга. Но Саруман, во всяком случае, сам себя загнал в тупик.

— Да, какая бы сторона ни победила, его виды на будущее плоховаты, — согласился Мерри. — С того момента, как орки сунулись в Ристанию, для него всё пошло наперекосяк.

— Мы видели мельком старого негодяя, по крайней мере, так намекнул Гэндальф, — сказал Гимли. — На краю Леса.

— Когда это было? — спросил Пин.

— Пять ночей назад, — ответил Арагорн.

— Постойте-ка, — сказал Мерри. — Пять ночей назад… Теперь мы подошли к той части истории, о которой вы не знаете ничего. Мы встретили Древоборода утром после битвы, и той же ночью мы были в Родниковом Зале, одном из его энтских домов. Следующим утром мы пошли на Спорище Энтов — это собрание энтов, самая странная вещь и всех, какие мне только доводилось видеть. Оно продолжалось весь тот день и следующий, а мы провели обе ночи с энтом по имени Быстрокив. И затем, уже к вечеру на третий день их собрания, энты внезапно затрубили. Это было потрясающе. Лес вёл себя так, словно в нём копилась грозная буря, и вдруг всё разом прорвало. Хотел бы я, чтобы вы слышали их песню, когда они двинулись строем.

— Если бы её слышал Саруман, он был бы теперь за сотню миль отсюда, даже если бы ему пришлось улепётывать на своих двоих, — добавил Пин:

Они сделали гораздо больше. Основная часть пения была без слов и напоминала звуки рогов и бой барабанов. Это очень будоражило. Но тогда я подумал, что это был всего-навсего марш и ничего больше, просто песня — до тех пор, пока не попал сюда. Теперь-то я знаю лучше.

— Мы спустились с последнего хребта в Нан Курунир, когда наступила ночь, — продолжил Мерри. — Именно тогда мне впервые подумалось, что сам Лес двинулся за нами. Сначала я решил, что сплю и вижу энтский сон, да Пин увидел то же самое. Мы оба тогда перепугались, но что это было, поняли только гораздо позднее.

Это шли хуорны, по крайней мере, так их называют энты на "коротком языке". Древобород не захотел распространяться о них, но я думаю, что это энты, которые стали почти совсем как деревья, во всяком случае, с виду. Они молча стоят здесь и там в лесу или на его опушках и беспрерывно наблюдают за деревьями. Но я полагаю, что в глубине самых тёмных лощин их сотни и сотни.

Они обладают огромной мощью и, кажется, могут закутываться в мглу: увидеть их движущимися очень трудно. Но они движутся. Они могут двигаться очень быстро, если они рассержены. Стоишь себе спокойно, скажем, наблюдая за погодой или вслушиваясь в шорох ветра, и затем внезапно обнаруживаешь, что оказался посреди леса с громадными деревьями, которые ощупывают всё вокруг. У них сохранились голоса, и они могут разговаривать с энтами — поэтому их и называют хуорнами, сказал Древобород, — но они стали дикими и сумасбродными. Опасными. Встреча с ними перепугала бы меня насмерть, если бы рядом не было истинных энтов, которые следят за ними.

Итак, когда упала ночь, мы прокрались вниз по глубокому ущелью к внешнему краю Чародейского Дола — энты вместе со всеми их шелестящими позади хуорнами. Конечно, видеть их мы не могли, но весь воздух был полон скрипа. Это была очень тёмная, ненастная ночь. Как только они спустились с гор, то начали двигаться с громадной скоростью и шумели, как порывы ветра. Луна так ни разу и не выглянула из-за туч, и вскоре после полуночи вдоль всей северной стороны Скальбурга вырос высокий лес. Врагов было не видно и не слышно. Только высоко в башне мерцало одинокое окошко, и всё.

Древобород и ещё несколько энтов тишком обогнули стену так, чтобы видеть большие ворота. Пин и я были с ними. Мы сидели на плечах Древоборода и чувствовали, как он дрожит от возбуждения. Но, даже взбудоражившись, энты могут быть очень терпеливы и осмотрительны. Они стояли неподвижно, как высеченные из камня, дышали и слушали.

Затем внезапно поднялась ужасная суета. Ревели трубы, и рёв этот эхом отражался от стен Скальбурга. Мы думали, что нас обнаружили, и сейчас начнется битва. Но ничего подобного. Просто все люди Сарумана маршировали прочь. Я мало знаю об этой войне и о всадниках Ристании, но кажется, Саруман рассчитывал покончить с герцогом и всем его войском последним ударом. Он опустошил весь Скальбург. Я видел, как проходили враги: бесконечные ряды марширующих орков и целые их отряды верхом на крупных волках. А затем ещё и батальоны людей. Многие из них несли факелы, и в бликах я мог разглядеть их лица. Большинство было вполне обычными людьми, довольно высокими и темноволосыми, хотя и свирепыми, но выглядевшими не совсем по-злодейски. Но были и другие, совершенно отвратительные: ростом с людей, но с лицами гоблинов, жёлтые, косоглазые, со злобным выражением. Знаете, они напомнили мне того южанина в Бри, но только тот не так явно походил на орка, как большинство из этих.

— Я тоже подумал о нём, — сказал Арагорн. — Нам пришлось иметь дело со множеством этих полу-орков в Теснине Хельма. Теперь, кажется, совершенно ясно, что тот южанин был шпионом Сарумана, но действовал ли он совместно с Чёрными Всадниками или работал только на Сарумана, я не знаю. Очень сложно понять с этими лиходеями, когда они объединяются, а когда обманывают друг друга.

— Ну вот, всех их вместе было никак не меньше десяти тысяч, — продолжил Мерри. — Им понадобился целый час, чтобы пройти сквозь ворота. Одни спустились по тракту к Бродам, другие повернули на восток. Там, примерно в миле, где река бежит по глубоко врезанному руслу, был сооружён мост. Вы можете увидеть его, если встанете. Они все пели наперебой, хохотали и вообще поднимали ужасный шум. Я думал, что для Ристании дела выглядят очень мрачно. Но Древобород не шевельнулся. Он сказал: "Этой ночью я займусь Скальбургом, скалами и камнями".

Но хотя я и не мог различить, что творилось во мраке, мне кажется, что, как только ворота закрылись, хуорны начали двигаться к югу. Я думаю, что они занялись орками. К утру они были далеко внизу долины, или, во всяком случае, там была тень, сквозь которую никто не мог бы проникнуть взглядом.

Как только Саруман отправил всю свою армию, настала наша очередь. Древобород спустил нас вниз и отправился к воротам. Затем он принялся стучать в них и звать Сарумана. Ответа не было, разве что со стены посыпались стрелы и камни. Но стрелы бессильны против энтов. Они ранят их, конечно, и приводят в бешенство, подобно жалящим насекомым, однако энт может быть так густо утыкан стрелами, как подушечка для иголок, и не понести серьёзного ущерба. Во-первых, их нельзя отравить, а кроме того, их кожа, по-видимому, очень толстая и плотная, как кора. Нужен очень сильный удар топора, чтобы ранить их серьёзно. Поэтому они не любят топоров. Но на одного энта нужно очень много воинов с топорами: человек, один раз ударивший энта, никогда не получит возможности для второго удара. Удар кулака энта сминает железо, как тонкую жесть.

Когда в Древоборода вонзилось несколько стрел, он разгорячился и, безусловно, начал действовать, по его выражению, "поспешно". Он издал громкий хум-хом, и более дюжины энтов заторопились к нему. Энт в гневе ужасающ. Их пальцы на руках и ногах словно вмёрзли в скалу, и они разорвали её, будто хлебную корку. Это было очень похоже на столетний труд древесных корней, но всё произошло в несколько мгновений.

Они напирали, тянули, рвали, трясли и колотили, и кланг-банг, краш-крак, в пять минут они превратили в руины эти гигантские ворота, а некоторые уже принялись вгрызаться в стены, как кролики в песчаный холм. Уж не знаю, что думал Саруман о происходящем, но, во всяком случае, он не знал, что тут делать. Может быть, конечно, его колдовская сила ослабла за последнее время, однако, как бы там ни было, по-моему, у него гораздо меньше духу, самой обычной отваги в трудном положении, если он оказался в нём один, без своих рабов, механизмов и всего прочего, ну, вы понимаете, что я хочу сказать. Совсем не так, как у старины Гэндальфа. Я не удивлюсь, если окажется, что всей своей славой он обязан преимущественно тому, что когда-то ловко засел в Скальбурге.

— Нет, — возразил Арагорн. — Некогда он был велик настолько, насколько о нём шла слава. Его познания были глубоки, мысли остры, а руки обладали волшебным искусством, и он умел властвовать над мыслями других. Он мог убедить мудрых и запугать простой народ. И эту силу он определенно сохранил и поныне. Я рискну назвать лишь немногих в Средиземье, кто мог бы безопасно поговорить с ним с глазу на глаз даже теперь, когда он потерпел поражение. Гэндальф, Элронд и Галадриэль, возможно, да и то лишь потому, что его порочность стала совершенно очевидна, но других таких очень мало.

— Включи в их число энтов, — сказал Пин. — Кажется, один раз он смог их обойти, но никогда больше ему этого не удастся. И в любом случае, он не понял их и допустил грандиозную ошибку, не приняв их в свои расчёты. У него не было плана против них и не было времени составить его, когда они взялись за дело. Вскоре после начала нашей атаки из всех дыр, проделанных энтами, посыпались оставшиеся в Скальбурге крысы. Людям энты позволили уйти, допросив их, всего двум-трём дюжинам. Но не думаю, что удалось удрать хоть одному орку, во всяком случае, не от хуорнов. Вокруг Скальбурга к тому времени вырос целый их лес, не считая тех, что спустились в долину.

Когда энты разнесли большую часть южной стены и когда все его слуги удрали, бросив хозяина, Саруман в панике бежал. Похоже, что, когда мы появились, он был у ворот. Наверное, вышел понаблюдать за маршем своего блистательного воинства. Когда энты взломали ворота, он помчался прочь. Они сначала не заметили его, но ночь прояснилась, и засияли звёзды; их света вполне достаточно для энтов. Внезапно Быстрокив издал громкий вопль: "Убийца деревьев! Убийца деревьев!" Быстрокив — спокойное, мягкое существо, но тем яростнее он ненавидит Сарумана за то, что его племя жестоко пострадало от топоров орков. Он устремился по дороге, ведущей от внутренних ворот, а двигаться он, когда взбудоражен, может со скоростью ветра. Бледная фигура, мелькавшая между тенями колонн, уже почти добралась до лестницы к воротам башни, но только почти. Быстрокив так стремительно бросился за ней, что ему не хватило всего одного или двух шагов, чтобы схватить и придушить врага, когда тот проскользнул в дверь.

Когда Саруман целым и невредимым достиг Ортханка, он очень быстро привёл в действие некоторые из своих драгоценных механизмов. К тому времени многие энты были уже внутри Скальбурга: одни последовали за Быстрокивом, другие ворвались с севера и востока. Они были повсюду и успели нанести немалый урон. Внезапно вспыхнул огонь и повалили зловонный дым: отдушины и шахты по всей равнине принялись извергать струи и столбы огня. Некоторые энты обожглись и покрылись волдырями. Один из них, кажется, его звали Букотел, очень высокий и красивый энт, попал под струю жидкого огня и вспыхнул, как факел, — ужасное зрелище!

Это привело их в бешенство. Я-то думал, что они ещё до этого были действительно взбудоражены, но я ошибался. Наконец-то я увидел, на что это похоже. Это было просто ошеломляюще. Они ревели, гудели и трубили, пока камни не начали трескаться и падать от одного производимого ими звука. Мы с Мерри лежали на земле, затыкая уши плащами. Повсюду вокруг утёса Ортханка метались энты, подобно воющему урагану, ломая колонны, обрушивая лавины валунов в скважины и взметывая вверх огромные каменные плиты, как листочки. Крепость очутилась в центре бушующего смерча. Я видел, как железные столбы и каменные блоки взлетали ввысь на сотни футов и разбивались об окна Ортханка. Но Древобород не потерял головы. Он, к счастью, не получил ни одного ожога. Ему не хотелось, чтобы его народ в своей ярости покалечил сам себя или чтобы Саруман удрал среди всего этого смятения через какую-нибудь дыру. Многие энты бросились на Ортханк, но тот победил их. Он очень гладкий и твёрдый. Быть может, в нём скрыто какое-то волшебство, более древнее и сильное, чем Сарумана. Во всяком случае, они не могли ни ухватиться за него, ни расколоть, и только наносили себя раны и синяки, пытаясь сделать это.

Так что Древобород вступил в круг и громко закричал. Его чудовищный голос перекрыл весь грохот. Внезапно наступила мёртвая тишина. Из высокого окна башни послышался пронзительный смех. Но он оказал на энтов странное действие. Прежде они кипели, теперь стали холодны, неумолимы, как лёд, и спокойны. Они покинули равнину и, неподвижные и безмолвные, встали вокруг Древоборода. Он немного поговорил с ними на своём языке: наверное, сообщил им план, который задолго до этого сложился в его старой голове. А затем они просто молчаливо исчезли в сером свете. К тому времени начало светать.

Думаю, что они выставили часовых у башни, но те были так надёжно укрыты в тени и держались так тихо, что я не мог разглядеть их. Остальные ушли на север. Весь этот день они что-то делали, но что именно, видно не было. Большую часть времени мы провели одни. Это был унылый день. Мы побродили немного, стараясь держаться так, чтобы нас не увидели из окон Ортханка: они глазели на нас так угрожающе… Большую часть времени мы потратили на поиски чего-нибудь съедобного. Ну, и ещё сидели и беседовали, прикидывая, что происходит на юге, в Ристании, и что сталось со всеми остальными из нашего Отряда. Временами до нас доносился отдалённый грохот, стук падающих камней и глухой шум, отдающийся в горах.

Вечером мы обошли круг, чтобы посмотреть, что происходит. В верхнем конце долины стоял большой тёмный лес хуорнов, другой такой же лес окружал северную стену. Мы не осмелились войти внутрь. Но оттуда доносился шум, словно что-то рвалось и раздиралось. Энты и хуорны рыли громадные ямы и траншеи и сооружали большие дамбы и запруды, собирая в них все воды Скальтока и других речек и ручьёв, которые только смогли найти. За этим занятием мы их и оставили.

В сумерках Древобород ввергнулся к воротам. Он бормотал и гудел себе под нос и казался довольным. Он остановился, распрямил свои большие ноги и руки и глубоко вздохнул. Я спросил, не устал ли он. "Устал? — переспросил он. — Устал? Нет, не устал, но одеревенел. Мне нужен хороший глоток из Энтрицы. Мы тяжело поработали, за сегодня мы раздробили больше камней и изгрызли больше земли, чем за многие годы до этого. Но конец уже близок. Когда настанет ночь, не медлите вблизи этих ворот или в старом туннеле! Здесь хлынет вода, и сначала это будет гнилая вода, пока не смоется вся грязь Сарумана. Тогда Скальток снова побежит чистым". Он принялся разбирать стену дальше, действуя неторопливо и спокойно, словно бы развлекаясь.

Мы уже прикидывали, где лучше устроиться, чтобы спокойно улечься и поспать, как произошла самая поразительная вещь из всего, что только было. Послышался стук копыт, как будто по дороге мчится всадник. Мы с Мерри быстро легли и затаились, а Древобород укрылся в тени под аркой. Внезапно появился гигантский конь, похожий на вспышку серебра. Было уже темно, но я отчётливо видел лицо всадника: казалось, что оно светится, и все его одежды были белыми. Я уселся, открыв рот и не сводя с него глаз. Попытался окликнуть, и не смог.

Этого и не потребовалось. Он остановился как раз рядом с нами и посмотрел вниз. "Гэндальф!" — произнёс я наконец. Но мой голос был не громче шёпота. Думаете, он сказал: "Привет, Пин! Какой приятный сюрприз?". Ничего подобного! Он сказал: "Вставай, олух из породы Кролов! Где, во имя всех чудес, среди всех этих руин Древобород? Он мне нужен. Быстро!"

Древобород услышал его голос и выступил из тени, и странная же это была встреча! Я был поражён, потому что никто из них, по-видимому, совсем не удивился. Гэндальф, очевидно, рассчитывал найти здесь Древоборода, а Древобород, вероятнее всего, специально мешкал вблизи ворот с целью встретить его. Хотя мы рассказали старому энту всё про Морию. Но затем я вспомнил странный взгляд, которым он посмотрел на нас тогда. Я могу только предположить, что он видел Гэндальфа или имел какие-либо известия о нём, но ничего не хотел говорить наспех. "Не спешить" — его девиз; но никто, даже эльфы, не скажут многого о передвижениях Гэндальфа, когда его нет.

"Хум! Гэндальф! — сказал Древобород. — Я рад, что ты пришёл. Я могу распоряжаться лесом и водой, стволами и камнями, но здесь требуется управиться с колдуном".

"Древобород, — сказал Гэндальф. — Мне нужна твоя помощь. Ты сделал много, но нужно больше. Мне нужно управиться примерно с десятью тысячами орков".

Затем оба отошли и посовещались друг с другом в уголке. Это должно было показаться Древобороду очень поспешным, потому что Гэндальф страшно торопился и уже очень быстро говорил что-то, прежде чем они вышли за пределы слышимости. Они совещались несколько минут, возможно, четверть часа. Затем Гэндальф вернулся к нам с гораздо более довольным, почти весёлым видом. Ну, и сказал, что рад видеть нас.

"Но Гэндальф! — воскликнул я. — Где ты был? И видел ли ты других?"

"Где бы я ни был, я вернулся, — ответил он в своей обычной манере. — Да, кое-кого из остальных я видел, но с новостями придётся подождать. Это опасная ночь, и я должен быстро уехать. Но рассвет может оказаться ярче, а коли так, то мы снова встретимся. Позаботьтесь о себе сами и держитесь подальше от Ортханка! Пока!"

После того, как Гэндальф исчез, Древобород был очень задумчив. Очевидно, он много узнал за короткое время и теперь переваривал это. Он посмотрел на нас и сказал: "Хм, так, я нахожу, что вы не такие торопыги, как я думал. Вы сказали много меньше, чем могли бы, и не больше, чем были должны. Хм, да уж, здесь целая охапка новостей! Ладно, сейчас Древобород снова должен заняться делом".

Прежде чем он ушёл, мы кое-что у него выспросили, и это совсем нас не утешило. Правда, в тот момент мы больше думали о вас троих, чем о Фродо и Сэме или о бедном Боромире. Потому что мы поняли, что началась или вскоре начнётся великая битва, и что вы участвуете в ней и можете никогда не вернуться.

"Хуорны помогут", — сказал Древобород. Затем он ушёл, и больше мы его не видели до нынешнего утра.

Теперь они приблизились к подножью Ортханка. Он был чёрен, а утёс блестел, словно мокрый. Края многогранных камней были острыми, будто только что высеченными. Несколько царапин и мелких плоских выбоинок у подножья — вот и все следы, оставленные яростью энтов.

С восточной стороны высоко над землёй меж двух столбов были большие двери, а над ними — закрытое ставнями окно, выходящее на балкон, загороженный железными прутьями. К дверям вёл крутой пролёт из двадцати семи широких ступеней, каким-то неизвестным образом высеченных из того же чёрного камня. Это был единственный вход в башню, но в её уходящих ввысь стенах было пробито множество узких окон, прячущихся в глубоких амбразурах. Издали они выглядели как маленькие глазки на отвесных стенах из рога.

У основания лестницы Гэндальф и герцог спешились.

— Я собираюсь подняться, — сказал Гэндальф. — Я был в Ортханке и знаю грозящую мне опасность.

— И я тоже поднимусь, — сказал герцог. — Я стар и больше не боюсь опасностей. Я хочу поговорить с врагом, который причинил мне столько зла. Эомир пойдёт со мной и присмотрит, чтобы мои старые ноги не дрожали.

— Как хочешь, — отозвался Гэндальф. — Со мной пойдёт Арагорн. Остальных оставь дожидаться нас у подножья лестницы. Они увидят и услышат достаточно, если будет на что смотреть и что слушать.

— Нет, — возразил Гимли. — Мы с Леголасом хотим увидеть всё поближе. Мы с ним одни представляем здесь оба наших народа. Мы тоже хотим сопровождать вас!

— Тогда идём! — сказал Гэндальф и начал подниматься по лестнице. Рядом с ним шёл Теоден.

Всадники беспокойно сидели на лошадях по бокам лестницы и мрачно поглядывали на высокую башню, опасаясь, что с их господином может случиться недоброе. Мерри и Пин сидели на нижней ступеньке, чувствуя себя неуверенно и небезопасно.

— Верных полмили до ворот, да ещё и по грязи, — бормотал Пин. — Хотел бы я как-нибудь незаметно ускользнуть отсюда обратно в караульню! И зачем мы сюда потащились? Нас не звали.

Гэндальф встал перед дверями Ортханка и стукнул по ним своим посохом. Раздался гулкий звук.

— Саруман, Саруман! — крикнул он громко и повелительно. — Саруман, выходи!

Ответа некоторое время не было. Наконец открылось окно над дверьми, но в тёмном отверстии никто не показался.

— Кто здесь? — спросил голос. — Что вам надо?

Теоден вздрогнул.

— Мне знаком этот голос, — сказал он. — И я проклинаю тот день, когда впервые прислушался к нему.

— Ступай и приведи Сарумана, раз уж ты стал его лакеем, Грима Злоречив, — сказал Гэндальф. — И не трать наше время!

Окно захлопнулось. Они ждали. Внезапно зазвучал другой голос, тихий и мелодичный, и звук его зачаровывал. Те, кому доводилось прислушиваться к этому голосу без опаски, редко могли повторить услышанные ими слова, а если и могли, то начинали удивляться, как мало они значили. Большинство же помнило только, что слушать его было наслаждением; всё, что он произносил, казалось мудрым и убедительным, и в слушателях просыпалось желание поспешно согласиться с ним, чтобы и самим выглядеть мудрыми. Другие же речи казались им по контрасту путанными и нескладными, и, если они противоречили голосу, в очарованных им сердцах просыпался гнев на говоривших. На некоторых чары действовали только пока голос обращался непосредственно к ним, а когда он заговаривал с другими, то прежние слушатели улыбались, как люди, разобравшиеся в ловком фокусе, на который остальные смотрят, разинув рот. Многим же достаточно было лишь звука этого голоса, чтобы покориться ему; но для тех, кого голос подчинил, действие чар продолжалось и тогда, когда они были далеко, и они постоянно слышали убеждающие нашёптывания этого мягкого голоса. Но никто из слушающих этот голос не оставался равнодушным, никто не мог без усилия мысли и воли отбросить его требования и приказы, пока хозяин голоса владел им.

— Да? — спросил сейчас этот голос кротко. — Зачем вы тревожите меня? Вы не хотите дать мне покоя ни днём, ни ночью?

Его тон был тоном доброжелательного сердца, огорчённого незаслуженной несправедливостью.

Они поражённо подняли глаза, ибо не слышали, как Саруман подошёл, и увидели фигуру, которая стояла у перил балкона и смотрела на них сверху вниз: старик, закутанный в большой плащ, цвет которого нельзя было определить точно, потому что он изменялся при его движениях или когда они водили глазами. Лицо его было продолговатым, лоб высоким, глаза — запавшие и тёмные с неуловимым выражением, однако взгляд, обращённый на них, был степенным, доброжелательным и немного усталым. Его волосы и борода были белыми, но у губ и ушей проглядывало несколько тёмных прядей.

— Похож и непохож, — пробормотал Гимли.

— Но к делу, — сказал мягкий голос. — По крайней мере, двух из вас я знаю по именам. Гэндальфа я знаю слишком хорошо, чтобы надеяться, что он будет искать здесь помощи или совета. Но ты, Теоден, Властелин Герцогства Ристания, славный своим благородным гербом, но ещё более благородным выражением лица, присущему роду Эорла. О, достойный сын Тенгеля Триждыславного! Почему ты не пришёл прежде и как друг? Ибо я очень хотел видеть тебя, могущественнейший владыка западных стран, и особенно в эти последние годы, чтобы уберечь тебя от глупых и дурных советов, которые тебе давали! Неужели теперь уже поздно? Несмотря на обиды, нанесённые мне, в которых воины Ристании — увы! — тоже принимали участие, я, тем не менее, мог бы спасти тебя и избавить от краха, который неотвратимо приближается, если ты и дальше поскачешь по избранному тобою пути. В действительности лишь я один могу сейчас тебе помочь.

Теоден открыл рот, словно хотел заговорить, но ничего не сказал. Он взглянул вверх в лицо Сарумана с тёмными степенными глазами, устремлёнными на него, а затем на Гэндальфа, который стоял рядом с ним, и казалось, что он колеблется. Гэндальф не шевельнулся; он стоял молча, как камень, как тот, кто терпеливо ждёт сигнала, который ещё не прозвучал. Всадники сначала было зашевелились, сопроводив слова Сарумана одобрительным бормотанием, а затем также затихли, словно зачарованные. Им казалось, что Гэндальф никогда не обращался столь учтиво и почтительно к их господину. Грубым и злонамеренным показалось им всё, что они совершили вместе с герцогом, и сердца их окутала мгла, страх перед великой опасностью: им виделся конец Герцогства в том мраке, куда вёл их Гэндальф, тогда как Саруман стоял рядом со спасительной дверью и приоткрывал её таким образом, что из неё пробивался луч света. Нависло тяжёлое молчание.

Внезапно гном Гимли прервал его.

— Слова этого колдуна поставлены с ног на голову, — прорычал он, хватаясь за рукоять топора. — На языке Ортханка "помощь" означает "разрушение", а "спасение" — "убийство", это ясно. Но мы пришли сюда не умолять о подачке.

— Тише! — произнёс Саруман, и на мгновение его голос стал менее мягок, а в глазах полыхнула молния и исчезла. — Я обращаюсь пока не к тебе, Гимли, сын Глоина. Твой дом очень далеко, и мало касаются тебя все тревоги этой страны. Но ты оказался впутан в них отнюдь не по своей воле, так что я не хочу порицать тебя за ту роль, которую ты сыграл, — доблестную роль, я не сомневаюсь. Но я умоляю тебя, позволь мне сначала поговорить с герцогом Ристании, моим соседом, а некогда и моим другом.

Что ты скажешь, герцог Теоден? Примешь ли ты мир от меня и всю ту помощь, которую могут оказать тебе мои знания, накопленные за долгие годы? Будем ли мы вместе держать совет против злых дней и загладим ли наши обиды с такой доброй волей, что наши страны расцветут так дивно, как никогда раньше?

Теоден всё ещё не отвечал. Никто не мог сказать, боролся ли он с гневом или с сомнением. Заговорил Эомир.

— Господин, выслушай меня! — сказал он. — Сейчас мы чувствуем опасность, о которой нас предостерегали. Неужели мы прискакали с победой только затем, чтобы под конец остановиться в изумлении перед старым лжецом с медоточивым жалом? Загнанный волк говорил бы так, если бы мог, с собаками. Какую помощь может он оказать тебе на деле? Все его желания направлены на то, чтобы выкарабкаться из своего бедственного положения. И ты хочешь вести переговоры с этим предателем и убийцей? Вспомни Теодреда у Бродов и могилу Хамы в Теснине Хельма!

— Если я говорю ядовитым языком, то что сказать о тебе, молодой змеёныш? — сказал Саруман, и вновь в его глазах отчётливо промелькнула гневная вспышка. — Но тише, Эомир, сын Эомунда! — он опять вернулся к своему мягкому голосу. — Каждому своё. Ты доблестный воин, и этим ты стяжаешь себе великую славу. Убивай тех, кого твой господин называет врагами, и довольствуйся этим. Не вмешивайся в политику, в которой ты ничего не понимаешь. Но, может быть, если ты станешь герцогом, ты поймёшь, что своих друзей следует подбирать очень тщательно. Нельзя с лёгкостью отбросить прочь дружбу Сарумана и могущество Ортханка, какие бы обиды, реальные или вымышленные, не лежали позади. Вы выиграли битву, но не войну, причём с помощью, на которую не можете рассчитывать вновь. В следующий раз вы можете обнаружить лесной мрак рядом со своими дверями: лес своенравен и бесчувственен, и он не любит людей.

Но герцог Ристании, разве я заслуживаю названия убийцы потому только, что в битве пали доблестные воины? Если вы объявили войну, бессмысленную, ибо я не желал её, значит, воины могли погибнуть. Но если я убийца по этой причине, то тогда весь Дом Эорла запятнан убийствами, потому что им выиграно много войн и совершено нападение на многих, кто бросал ему вызов. И, тем не менее, с некоторыми из них был потом заключён мир, пусть даже по чисто политическим причинам. Я спрашиваю тебя, герцог Теоден: заключим ли мы с тобой мир и дружбу, ты и я? Это в нашей власти.

— Мы хотим мира, — произнёс наконец Теоден хрипло и с усилием. Некоторые всадники радостно закричали. Теоден поднял руку. — Да, мы хотим мира, — повторил он, но теперь ясным голосом. — Мы хотим такого мира, когда погибнут и ты, и все твои дела, и дело твоего чёрного господина, которому ты хотел нас предать. Ты лжец, Саруман, и растлитель людских сердец. Ты протянул мне свою руку, а я увидел лишь коготь лапы Мордора. Жестокий и равнодушный! Даже если бы твоя война со мной была справедливой, — а она не такова, ибо будь ты даже в десять раз мудрее, и тогда ты не имел бы права управлять мной и моими людьми так, как пожелаешь, ради собственной выгоды, — даже тогда: что ты скажешь о своих факелах в Западных Лощинах и детях, что лежат там мёртвыми? И о теле Хамы, изрубленном перед воротами Горнбурга уже после того, как он был мёртв? Когда ты повиснешь в петле перед твоим окном на потребу своим собственным воронам, тогда я заключу мир с тобой и с Ортханком. Для Дома Эорла и этого много. Я слабый потомок великого рода, но я не нуждаюсь в том, чтобы лизать тебе руку. Поищи кого-нибудь ещё. Но я боюсь, что твой голос утратил очарование.

Всадники уставились на Теодена, подобно людям, внезапно воспрянувшим от сна. Голос их господина по сравнению с музыкой Сарумана прозвучал в их ушах хрипло, как у старого ворона. Но Саруман какое-то время был вне себя от ярости и, перевесившись через перила, взмахнул посохом, словно хотел обрушить его на герцога. Некоторым внезапно показалось, что они видят змею, свернувшуюся перед броском.

— Петля и вороны! — прошипел он, и люди содрогнулись от ужасной перемены. — Выживший из ума старик! Что такое Дом Эорла, как не конюшня, крытая соломой, в которой в чаду пьянствуют разбойники, а их отродья катаются по полу среди собак? Слишком долго они сами избегали виселицы! Но петля приблизится, сначала, пока затягивается, почти незаметная, но тугая и прочная в конце. Виси, если желаешь! — Его голос снова изменился, как будто он медленно овладел собой. — Ибо я не нуждаюсь ни в тебе, ни в твоей крошечной банде головорезов, скорых как на наступление, так и на бегство, Теоден Лошадник. Уже давно я предлагал тебе положение, которое превышало и твои заслуги, и твой ум. Я предложил его тебе снова, так что те, кого ты завёл в заблуждение, могут теперь ясно увидеть дороги, лежащие перед ними. Ты ответил мне хвастовством и бранью. Да будет так. Возвращайся в свою хибарку!

Но ты, Гэндальф! За тебя, по крайней мере, я огорчён и жалею тебя. Как случилось, что тебе приходится терпеть подобную компанию? Ибо ты горд, Гэндальф, и не без причины, потому что мысли твои благородны, а глаза видят глубоко и ясно. Ты даже теперь не хочешь прислушаться к моему совету?

Гэндальф пошевелился и посмотрел наверх.

— Что ты можешь сказать, кроме того, что сказал мне в нашу последнюю встречу? — спросил он. — О, может быть, ты хочешь взять кое-какие слова обратно?

Саруман помедлил.

— Взять обратно? — задумчиво произнёс он, как бы в замешательстве. — Обратно? Я пытался дать тебе совет к твоему же благу, но ты едва слушал. Ты горд и не любишь советов, ибо действительно в изобилии обладаешь запасом собственной мудрости. Но в данном случае, мне кажется, ты ошибся, неверно и предосудительно истолковав мои намерения. Боюсь, что в пылу убеждения я потерял терпение. И в этом я весьма раскаиваюсь, потому что я не желал тебе зла, и даже теперь не желаю, хотя ты вернулся ко мне в компании буянов и невежд! И с чего бы? Разве мы оба — не члены высшего и древнего ордена, наиболее чтимого в Средиземье? Наша дружба была бы одинаково полезна нам обоим. Вместе мы могли бы добиться ещё многого для исцелений болезней мира. Давай же поймём друг друга, забыв на время об этом низшем народе! Пусть дожидаются наших решений! Ибо для всеобщего блага я охотно забуду прошлое и приму тебя. Не хочешь ли ты посоветоваться со мной? Не хочешь ли подняться?

Так велико было могущество, которое Саруман вложил в эту последнюю попытку, что никто из стоявших внизу и слышавших не остался равнодушным. Но теперь чары совершенно отличались. Они слышали мягкий выговор милостивого короля своему ошибающемуся, но любимому министру. Но они не были допущены на аудиенцию, слушая непонятные им слова под дверью, словно плохо воспитанные дети или тупые слуги, которые подслушивают разговор старших, говорящих обиняками, пытаясь при этом понять, как он повлияет на их участь. Эти двое, почтенные и мудрые, не им чета. Они неминуемо заключат союз. Гэндальф поднимется в башню для обсуждения глубоких вопросов, лежащих за пределами их понимания, в высокие покои Ортханка. Дверь закроется, а они останутся снаружи ожидать назначенной работы или наказания. Даже в голове Теодена тенью сомнения промелькнула мысль: "Он хочет предать нас, он войдёт… Мы пропали".

И тут Гэндальф рассмеялся. Наваждение исчезло, как кольцо дыма.

— Саруман, Саруман! — сказал Гэндальф, всё ещё смеясь. — Саруман, ты ошибся в выборе призвания. Тебе следовало стать королевским шутом и зарабатывать свой хлеб, и колотушки тоже, передразнивая его советников. Уф! — Он помолчал, пытаясь справиться с весельем. — Понять друг друга? Боюсь, что меня ты понять не сможешь. Но тебя, Саруман, я теперь понимаю слишком хорошо. Я сохранил более ясное воспоминание о твоих доводах и поступках, чем ты предполагаешь. Когда я навещал тебя последний раз, ты был тюремщиком Мордора, и туда я должен был быть отправлен. Нет, гость, который бежал через крышу, подумает дважды, прежде чем вернуться назад через дверь. Нет, я не думаю, что захочу подняться. Но слушай, Саруман, последний раз! Не хочешь ли ты спуститься? Скальбург оказался на проверку менее сильным, чем ты надеялся и воображал. Такими же могут оказаться и другие вещи, в которые ты до сих пор веришь. Разве не лучше было бы на время оставить их все? Возможно, заняться чем-нибудь другим? Подумай хорошенько, Саруман! Не хочешь ли ты спуститься?

По лицу Сарумана мелькнула тень, затем оно смертельно побледнело. Прежде, чем он успел снова взять себя в руки, они разглядели под этой маской мучительное смятение мысли, страшащейся остаться и ещё более страшащейся покинуть убежище. Мгновение Саруман колебался, и все затаили дыхание. Затем он заговорил, и голос его был резок и холоден. Им овладели гордость и ненависть.

— Не хочу ли я спуститься? — передразнил он. — Должен ли безоружный спуститься, чтобы поговорить с разбойниками у дверей? Мне достаточно хорошо слышно тебя и отсюда. Я не идиот, и я не верю тебе, Гэндальф. Они не стоят открыто на моей лестнице, но я знаю, где таятся по твоему приказу дикие лесные демоны.

— Предатели всегда подозрительны, — утомлённо ответил Гэндальф. — Но тебе незачем дрожать за свою шкуру. Я не хочу убить тебя или причинить тебе вред, и ты знал бы это, если бы действительно меня понял. И у меня есть сила защитить тебя. Я даю тебе последний шанс. Ты можешь покинуть Ортханк свободным — если предпочтёшь это.

— Звучит хорошо, — усмехнулся Саруман. — В истинной манере Гэндальфа Серого: так снисходительно и в высшей степени любезно. Я не сомневаюсь, что тебе хотелось бы увидеть Ортханк без хозяина, и что мой уход тебе удобен. Но почему я должен захотеть уйти? И что ты подразумеваешь под "свободным"? Есть и условия, я полагаю?

— Доводы за уход ты можешь увидеть из своих окон, — ответил Гэндальф. — Остальное само придёт тебе в голову. Твои слуги уничтожены и рассеяны, своих соседей ты превратил во врагов, и ты обманул, или пытался это сделать, своего нового хозяина. Когда его глаз посмотрит сюда, это будет красный глаз гнева. Но когда я сказал "свободным", я подразумевал именно "свободным": свободным от оков, пут или приказаний, свободным идти, куда ты захочешь, даже, даже в Мордор, Саруман, если пожелаешь. Но сперва ты должен отдать мне Ключ от Ортханка и свой посох. Они будут залогом твоего поведения и могут быть впоследствии возвращены тебе, если ты заслужишь их.

Лицо Сарумана стало мёртвенно бледным и исказилось от ярости, а в глазах вспыхнул красный свет. Он исступлённо захохотал.

— Впоследствии! — крикнул он, и его голос сорвался в визг. — Впоследствии! Да, когда ты получишь также ключи от Барат-дура, я полагаю, и короны Семи Королей, и посохи Пяти Магов, и приобретёшь пару сапог несколькими размерами больше, чем те, что ты сейчас носишь. Скромный замысел. Вряд ли такой, где требуется моя помощь! У меня есть другие заботы. Не будь дураком! Если хочешь иметь со мной дело, пока есть такая возможность, так убирайся и приходи, когда протрезвеешь! Только оставь позади этих глоткорезов и мелких оборванцев, которые болтаются за тобой, как банки, привязанные к хвосту! День добрый!

Он повернулся и покинул балкон.

— Вернись, Саруман, — сказал Гэндальф тоном приказа.

К изумлению остальных Саруман снова повернулся, медленно, будто его тащили против воли, подошёл к железным перилам и опёрся на них, тяжело дыша. Его лицо выглядело дряблым и изборождённым морщинами, рука обхватывала тяжёлый чёрный посох, как клешня.

— Я не разрешал тебе уйти, — сказал Гэндальф строго. — Я не кончил. Ты стал глупцом, Саруман, но все же ты вызываешь жалость. У тебя оставалась возможность отвернуться от безрассудства и зла и оказаться полезным. Но ты решил остаться и до конца испытать мучительные последствия своих старых козней. Так оставайся же! Но предупреждаю, что тебе нелегко будет выйти вновь. Если только не протянется чёрная рука Востока, чтобы взять тебя. Саруман! — крикнул он, и его голос зазвучал могуче и властно. — Смотри! Я не Гэндальф Серый, которого ты предал. Я Гэндальф Белый, вернувшийся после смерти. У тебя больше нет цвета, и я изгоняю тебя из Ордена и из Совета!

Он протянул руку и медленно проговорил ясным холодным голосом:

— Саруман, твой посох сломан.

Раздался треск, и посох разлетелся в руке Сарумана на осколки, а набалдашник упал к ногам Гэндальфа.

— Иди! — сказал Гэндальф.

Саруман со вскриком упал и уполз. В этот момент сверху стремительно сорвался тяжёлый сияющий предмет. Он сверкнул над железными перилами как раз тогда, когда Саруман их оставил, и просвистел рядом с головой Гэндальфа, врезавшись в ступеньку, на которой тот стоял. Перила зазвенели и погнулись. Ступенька треснула, и во все стороны брызнули сверкающие искры. Но ядро осталось невредимым: оно покатилось вниз по лестнице — хрустальный шар, тёмный, но светящийся изнутри огнём. Пин побежал за ним, когда тот запрыгал по направлению к луже, и подхватил.

— Кровожадный негодяй! — воскликнул Эомир.

Но Гэндальф остался невозмутим.

— Нет, это было брошено не Саруманом, — сказал он. — Думаю, даже и не по его приказанию. Это свалилось из окна высоко вверху. Прощальный выстрел мастера Злоречива, как я представляю, но плохо направленный.

— Быть может, прицел был плох, потому что он не мог решить, кого ненавидит больше, тебя или Сарумана, — проронил Арагорн.

— Может быть, и так, — сказал Гэндальф. — Эти двое будут иметь мало удовольствия от взаимного общества, бесконечно терзая друг друга словами. Но наказание справедливое. Если Злоречив когда-нибудь выйдет из Ортханка живым, это будет больше, чем он заслуживает.

Сюда, паренёк! Я возьму это! Я не просил тебя хвататься за него! — крикнул он, круто обернувшись и увидев Пина, медленно поднимающегося по ступенькам, словно он нёс большую тяжесть. Гэндальф спустился к нему навстречу и поспешно взял тёмный шар у хоббита, завернув его в полу своего плаща.

— Я позабочусь об этом, — сказал он. — Полагаю, это не тот предмет, который Саруман выбрал бы, чтобы сбросить.

— Но у него есть для этого другие предметы, — заметил Гимли. — Если спор закончен, то давайте выйдем наконец из-под каменного обстрела.

— Он закончен, — сказал Гэндальф. — Идёмте!

Тракт неторопливо тянулся, прокладывая свой извилистый путь по долине. То ближе, то дальше тёк в своём каменистом русле Скальток. Ночь спустилась с гор. Весь туман рассеялся. Дул холодный ветер. Луна, уже почти полная, заливала небо на востоке бледным сиянием. Плечи гор справа от них постепенно перешли в голые холмы. Перед ними открывались широкие серые степи.

Наконец они остановились, потом свернули в сторону от тракта и снова поехали по свежему дёрну нагорья. Пройдя примерно милю к западу, они достигли открывающейся к югу лощины в склоне крутолобого Дол Барана, последнего холма северных хребтов, подножье которого поросло травой, а вершина была увенчана вереском. Борта лощины покрывал косматый прошлогодний бурьян, среди которого уже прокалывали ароматную землю плотные завитки первых весенних ростков. Низкие террасы густо поросли колючим кустарником, под которым они и разбили свой лагерь часа за два до полуночи. Развели костёр в ямке между корней раскидистого боярышника, высокого, как дерево, корявого от старости, но совершенно здорового. На конце каждого его сучка набухали почки.

Выставили часовых, по двое на вахту. Остальные, после того как поужинали, завернулись в плащи и одеяла и заснули. Хоббиты притулились в уголке на кучке старых папортниковых листьев. Мерри клонило в сон, но Пин вёл себя на удивление беспокойно. Листья трещали и шуршали, когда он ворочался.

— В чём дело? — спросил Мерри. — Ты что, лежишь на муравейнике?

— Нет, — ответил Пин. — Но мне неуютно. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как я спал в кровати?

Мерри зевнул.

— Посчитай на пальцах! — посоветовал он. — Но ты должен был бы помнить, сколько прошло с тех пор, как мы ушли из Лориэна.

— А, это! — сказал Пин. — Я подразумевал настоящую кровать в спальне.

— Хорошо, тогда Раздол, — ответил Мерри. — Но лично я мог бы уснуть сегодня где угодно.

— Тебе повезло, Мерри, — произнёс Пин тихо, немного помолчав. — Ты скачешь с Гэндальфом.

— Так что из этого?

— Ты выспросил у него что-нибудь новенькое?

— Да, много чего. Больше, чем обычно. Но ты слышал всё или почти всё, ведь ты был рядом, а мы не секретничали. А завтра сам можешь ехать с ним, если считаешь, что сумеешь вытянуть из него больше… и если он тебя возьмёт.

— Могу? Отлично! Но он скрытный, не так ли? Совершенно не изменился.

— О нет, он изменился! — возразил Мерри, немного проснувшись и начав удивляться, что беспокоит его товарища. — Он вырос, или что-то вроде того. Я думаю, что он стал как бы одновременно добрее и тревожнее, веселее и более важным, чем прежде. Он изменился, но нам ещё не представилось случая увидеть, насколько сильно. Подумай только о том, чем кончилось это дело с Саруманом! Помнишь, Саруман был некогда выше Гэндальфа — глава Совета, как ни как, что бы там это ни значило. Он был Саруман Белый. А теперь Белый — Гэндальф. Саруман вернулся, когда ему было приказано, и посох был отобран у него, а потом ему просто велели уйти, и он ушёл!

— Да, но если Гэндальф и изменился, то он просто стал ещё более скрытным, чем прежде, вот и всё, — упорствовал Пин. — Вот хоть этот… хрустальный шар. Кажется, он очень ему обрадовался. Он что-то знает о нём, или догадывается. Но нам-то он хоть что-нибудь сказал? Нет, ни слова. А ведь я поймал его, можно сказать, спас, иначе бы он утоп в луже. "Сюда, я возьму его, паренёк", — вот и всё. Интересно, что это такое? Он казался таким тяжёлым… — Голос Пина почти стих, как будто он разговаривал сам с собой.

— Эй! — сказал Мерри. — Так значит, вот что тебя тревожит? Ну, Пин, мальчик мой, не забывай, что сказал Гилдор — Сэм это часто цитировал: "В дела мудрецов носа не суй — голову потеряешь".

— Но мы уже много месяцев, как сунули нос в дела магов, — возразил Пин. — И мне ужасно хочется узнать хоть что-нибудь, пусть даже это и опасно. Мне очень хотелось бы поглядеть на этот шар.

— Ложись спать! — сказал Мерри. — Раньше или позже, но ты узнаешь достаточно. Дорогой мой Пин, ни одному Кролу никогда ещё не удавалось превзойти в любопытстве Брендизайков. Но разве сейчас время, я тебя спрашиваю?

— Да ладно! Ну что плохого в том, что я тебе сказал, что мне хочется поглядеть на тот камень? Я знаю, что не могу этого сделать, потому что Гэндальф носится с ним, как курица с яйцом. Но твоё ты-не-можешь-это-сделать-так-что-ложись-спать тоже не очень-то помогает!

— Да, но что я ещё могу сказать? — отозвался Мерри. — Извини, Пин, но тебе действительно придётся подождать до утра. Я буду настолько любознателен, насколько ты захочешь, — после завтрака, — и я изо всех сил помогу подольститься к магу. Но я больше не в силах держать глаза открытыми. Если я зевну ещё раз, то разорвусь до ушей. Спокойной ночи!

Они повернулись и спустились в каменистую лощину. Солнце на западе утонуло в тучах, так что стемнело быстро. Хоббиты, насколько им позволил холод, выспались по очереди в закутке среди зазубренных обломков выветрелой скалы. По крайней мере, здесь они были защищены от восточного ветра.

— А вы видели его снова, мистер Фродо? — спросил Сэм, когда они сидели, окоченевшие от холода, в холодном сером свете раннего утра, и жевали галеты.

— Нет, — ответил Фродо. — Я ничего не видел и не слышал уже две ночи.

— И я, — сказал Сэм. — Брр! От этих глаз меня просто тошнит! Но, может быть, мы наконец-то отделались от склизкого лиходейщика. Горлум! Я запихну ему его горрлум в глотку, если мне когда-либо удастся сцапать его за шею.

— Надеюсь, что тебе этого никогда не понадобится, — отозвался Фродо. — Не знаю, как ему удавалось следовать за нами, но, может быть, он, как ты и говоришь, снова потерял нас. В этих сухих голых скалах мы не можем оставить ни особых следов, ни запаха, даже для его чуткого носа.

— Надеюсь так оно и есть, — согласился Сэм. — Мне хотелось бы удрать от него по-хорошему!

— И мне, — сказал Фродо. — Но главная моя забота не в этом. Я хочу, чтобы нам наконец удалось убраться с этих холмов! Я ненавижу их. Я чувствую себя здесь, на восточном берегу, голым, застрявшим на самом виду без всякого укрытия, и ничто, кроме этих мёртвых равнин не отделяет меня от вон той Тени. В ней прячется Глаз. Идём! Мы должны попытаться сегодня как угодно, но спуститься отсюда.

Хоббиты молча жевали лембас. Сэм думал, что, так или иначе, а теперь на вкус они гораздо лучше, чем уже долгое время: отвращение Горлума словно возвратило для него их прежний аромат. Но ему было неуютно. Горлум караулил каждый отправляемый в рот кусочек, как собака, ждущая за ужином у стула. Только когда хоббиты закончили есть и приготовились отдыхать, он, очевидно, убедился, что у них нет припрятанных деликатесов, которые он мог бы разделить с ними. Тогда он отошёл на несколько шагов, уселся там и тихонько заскулил.

— Послушайте! — шепнул Сэм Фродо, но не слишком тихо, поскольку не очень-то заботился о том, услышит его Горлум или нет. — Нам бы поспать, но только не одновременно, учитывая этого голодного разбойника под боком. Обещал он там или нет, Смеагорл или Горлум, но, держу пари, он не бросит так сразу свои привычки. Вы ложитесь, мистер Фродо, а я разбужу вас, когда не смогу больше держать веки открытыми. Будем, пока он на свободе, как и прежде, дежурить по очереди.

— Возможно, ты прав, Сэм, — ответил Фродо, не понижая голоса. — Он действительно изменился, но в какую сторону и насколько глубоко, я ещё не знаю. Говоря серьёзно, не думаю, что есть повод для беспокойства… пока. Но, если хочешь, карауль. Дай мне пару часов, не больше, а затем разбуди меня.

Фродо был так утомлён, что голова его упала на грудь, и, едва договорив, он уже спал. Горлум, похоже, больше ничего не опасался. Он свернулся клубком и заснул — быстро и совершенно беззаботно. Только его дыхание с тихим свистом вырывалось сквозь клыки, а сам он лежал неподвижно, как камень. Спустя немного Сэм, который боялся, что тоже провалится в сон, если будет сидеть, прислушиваясь к дыханию своих спутников, поднялся и легонько толкнул Горлума. Его ладони дрогнули и сжались, но больше он не шевельнулся. Сэм наклонился и тихонько шепнул ему на ухо "рыб-с-с", — никакой реакции, даже частота дыхания Горлума не изменилась.

Сэм почесал голову.

— Кажется, действительно спит, — пробормотал он. — И если б я был он, он бы никогда больше не проснулся.

Он отогнал от себя невольно возникшие в уме мысли о мече и верёвке, вернулся и сел рядом с хозяином.

— Ладно, мы здесь! — сказал Сэм. — Вот Ворота, и сдаётся мне, что они не ближе, чем прежде. Тут я ручаюсь, хотя мой старик уж не упустил бы случая сказать пару слов, если бы увидел меня сейчас! Он частенько говаривал, что я плохо кончу, если не буду смотреть, куда иду, было дело. Да только вряд ли мне доведется ещё раз повидать его. Ну, что ж, он упустит случай повторить своё "я-ж-те-толковал-Сэм", и очень жаль. Если б я только мог опять увидеть его старое лицо, он мог бы толковать мне что угодно, пока дыхания хватит. Только сперва мне пришлось бы хорошенько вымыться, иначе он меня и не признает… Думаю, не стоит спрашивать "какой дорогой мы пойдём теперь"? Дальше нам не пройти: разве что попросим орков, чтоб они нас подбросили.

— Нет, нет! — отозвался Горлум. — Бесполезно. Мы не можем идти дальше. Смеагорл говорил так. Он сказал: мы придём к Воротам, и тогда мы посмотрим. И мы смотрим. О да, моя прелесть, мы смотрим. Смеагорл знал, что хоббиты не смогут идти этой дорогой. О да, Смеагорл знал.

— Тогда какого рожна, спрашивается, ты нас сюда притащил? — бросил Сэм, не будучи расположенным быть справедливым или благоразумным.

— Так сказал хозяин. Хозяин сказал: приведи нас к Воротам. Хороший Смеагорл так и сделал. Так сказал хозяин, мудрый хозяин.

— Сказал, — подтвердил Фродо. Его лицо было хмурым и застывшим, но решительным. Он был грязен, измучен и очень устал, но он больше не сомневался, и глаза его были ясными. — Я сказал так, потому что собираюсь войти в Мордор и не знаю другой дороги. Поэтому я пойду здесь. Я никого не прошу следовать за мной.

— Нет, нет, хозяин! — взвыл Горлум, вцепившись в него, словно в большой муке. — Не иди этим путём! Не надо! Не неси Прелесть к Нему! Если Он получит его, Он проглотит нас всех, проглотит весь мир. Береги его, славный хозяин, и будь добр к Смеагорлу. Не дай Ему завладеть им. Или уходи, уходи в славные места, а его верни обратно маленькому Смеагорлу. Да, да, хозяин, отдай его, э-э? Смеагорл сбережёт его, он сделает много хорошего, особенно для славных хоббитов. Хоббиты отправятся домой. Не ходи к Воротам!

— Мне велено идти в Мордор, поэтому я пойду, — сказал Фродо. — Если туда только один путь, я должен воспользоваться им. И будь, что будет.

Усиливающийся свет явил перед ними край уже не такой пустынный и разорённый. Горы по-прежнему грозно маячили слева, но совсем рядом с собой они разглядели южный тракт, который теперь постепенно склонялся к западу, отходя от подножия чёрных холмов. За ним лежали склоны с тёмными деревьями, похожими на дождевые облака, но путников окружала лохматая пустошь, поросшая вереском, ракитником, кизилом и другими кустарниками, которых они не знали. Там и здесь виднелись купы высоких сосен. Несмотря на усталость, сердца хоббитов опять немного приободрились: воздух был свеж и благоуханен и напомнил им верховые равнины далёкого Северного удела. Было очень приятно получить передышку, пройтись по стране, которая оказалась под господством Чёрного Властелина всего несколько лет назад и ещё не полностью пришла в упадок. Но они не забыли ни грозящей им опасности, ни Чёрных Ворот, которые были ещё слишком близко, хоть и прятались теперь за мрачными высотами. Они осмотрелись в поисках убежища, где можно было бы укрыться от злых глаз, пока длится день.

— Увы! — проговорил Фродо. — Это действительно был Боромир, каким я его знал, потому что золотой пояс был дарован ему в Лотлориэне Владычицей Галадриэлью. Это она одела нас, как вы видите, в эльфийское серое. Эта брошь тоже изготовлена там.

Фарамир внимательно рассмотрел её.

— Она прекрасна, — промолвил он. — Да, это изготовлено с тем же искусством. Так, значит, вы прошли через страну Лориэн? Лаурелиндоренан называли её в древности, но уже давно люди ничего не знают о ней, — добавил он тихо, глядя на Фродо с уважительным удивлением. — Теперь я начинаю понимать многое из того, что странно в тебе. Ты не хочешь поведать мне больше? Ибо очень горько сознание того, что Боромир погиб на пороге своего дома.

— Я не могу сказать больше того, что сказал, — ответил Фродо. — Хотя твой рассказ и исполнил меня дурным предчувствием. Я думаю, ты видел лишь призрак, лишь тень несчастья, которое настанет или может настать. Если только это не ложное видение, вызванное коварством Врага. Я видел лица благородных воинов древности, спящих на дне омутов в Гиблых Болотах, или явленные там его губительными чарами.

— Нет, это было не то, — возразил Фарамир. — От его дел сердце наполняется отвращением, а моё почувствовало горе и жалость.

— Однако, как нечто подобное могло произойти в действительности? — спросил Фродо. — Ибо ни одну лодку невозможно пронести по скалистым холмам за Тол Брандиром, а Боромир собирался идти домой через Энтрицу и степи Ристании. И потом, может ли хоть какое-нибудь судно соскользнуть по пене гигантского водопада и не пойти ко дну в кипящем водовороте у его подножья, хоть залито водой?

— Не знаю, — сказал Фарамир. — Но откуда эта лодка?

— Из Лориэна, — ответил Фродо. — В трёх таких лодках прошли мы на вёслах вниз по Андуину к водопаду. Они тоже эльфийской работы.

— Вы прошли через Тайную Страну, — сказал Фарамир, — но, похоже, плохо поняли её могущество. Если люди имеют дело с Госпожой Чар, что живёт в Золотом Лесу, следует ожидать, что им будут сопутствовать странные вещи. Ибо опасно смертному человеку покидать мир под этим солнцем, и сказано, что немногие в древности возвращались оттуда прежними.

Боромир, о, Боромир! — воскликнул он. — Что сказала она тебе, бессмертная Владычица? Что увидела она? Что проснулось в твоём сердце затем? Зачем же свернул ты в Лаурелиндоренан, а не пошёл своим собственным путём, чтобы прискакать однажды утром домой на коне Ристании?

Затем, опять обратившись к Фродо, он снова заговорил спокойным голосом:

— Полагаю, что ты мог бы ответить на эти вопросы, Фродо, сын Дрого. Но, быть может, не здесь или не сейчас. Однако если ты всё ещё думаешь, что рассказанное мной было лишь видением, то я скажу тебе следующее: по крайней мере рог Боромира вернулся на самом деле, не в воображении. Рог вернулся, но расколотым надвое, словно мечом или топором. Осколки попали на берег порознь: один был найден среди камышей там, где прячутся часовые Гондора, на севере, ниже места впадения Энтрицы, другой был найден кружащимся в потоке тем, кто выполнял свою задачу на реке. Странная случайность, но говорят, что убийство не скроешь.

И ныне рог старшего сына лежит в двух осколках на коленях Денетора, который сидит на своём троне и ждёт вестей. И ты не можешь сообщить мне ничего о том, как был расколот рог?

— Нет, я ничего не знаю об этом, — сказал Фродо. — Но день, когда ты слышал его, если твой подсчёт верен, был тем днём, когда мы расстались, когда я и мой слуга покинули Отряд. И теперь твой рассказ страшит меня, потому что если Боромир находился тогда в опасности и был убит, то, боюсь, все мои спутники тоже погибли. А это были мои родичи и мои друзья.

Может быть, ты оставишь свои подозрения и отпустишь меня? Я устал, глубоко огорчён, и мне страшно. Но я должен выполнить или попытаться выполнить поручение, прежде чем меня тоже убьют. И тем более надо спешить, если из всего нашего Отряда остались лишь мы, два невысоклика.

Возвращайся, Фарамир, доблестный капитан Гондора, и защищай свой город, пока можешь, и позволь мне идти туда, куда ведёт меня рок.

— Я тоже не почерпнул утешения в нашем с тобой разговоре, — ответил Фарамир. — Но ты, без сомнения, представил себе всё хуже, чем нужно. Если не сами лориэнцы пришли к нему, то кто облачил Боромира как для похорон? Не орки или слуги Безымянного. Полагаю, некоторые из твоего Отряда ещё живы.

Но, что бы ни произошло на северной границе, относительно тебя, Фродо, я больше не сомневаюсь. Если суровые дни научили меня разбираться в словах и лицах людей, то я могу судить и о невысокликах! Хотя, — и тут он улыбнулся, — в тебе есть нечто странное, Фродо, эльфийский дух, быть может. Теперь я должен был бы забрать тебя в Минас Тирит держать там ответ перед Денетором, и жизнь моя будет заслуженной расплатой, если сейчас я выберу то, что послужит во вред моему городу. Поэтому я не хочу решать наспех, что надлежит делать. Тем не менее, отсюда нам следует уходить незамедлительно.

Он вскочил на ноги и отдал несколько приказов. Окружавшие его люди мгновенно разбились на маленькие группки и разошлись в разные стороны, быстро исчезнув в тени скал и деревьев. Вскоре остались только Маблунг и Дамрод.

— Сейчас вы, Фродо и Сэммиум, пойдёте со мной и моей охраной, — сказал Фарамир. — Вам нельзя идти по тракту к югу, если таково было ваше намерение: несколько дней он будет небезопасен и, после нашей сегодняшней вылазки, за ним будут наблюдать гораздо пристальнее, чем всегда. Да и в любом случае, не думаю, что вы сможете сегодня уйти далеко, потому что вы утомлены. И мы тоже. Сейчас мы пойдём в наше тайное убежище, которое находится меньше чем в десяти милях отсюда. Орки и шпионы Врага пока ещё его не обнаружили, а если и обнаружат, то мы смогли бы долго продержаться там даже против многих. Там мы сможем укрыться и передохнуть, и вы с нами. Утром я решу, что будет лучше сделать для меня и для вас.

Они уставились вниз на тёмную заводь. Маленькая чёрная голова вынырнула у дальнего края бассейна, как раз за глубокой тенью от скал. Что-то серебристо блеснуло и разошлась лёгкая рябь. Голова поплыла в сторону, и затем с поразительным проворством из воды на берег выбралась похожая на жабу фигура. Она моментально уселась и принялась пережёвывать маленькое серебристое тельце, взблёскивающее, когда фигура шевелилась: последние лучи луны падали теперь из-за скал на край пруда.

Фарамир тихо рассмеялся.

— Рыба! — сказал он. — Всего-навсего не столь опасный голод. А возможно, и нет: рыба из заводи Хеннет Аннуна может стоить ему всего, что он способен отдать.

— Я держу его на прицеле, — вмешался Анборн. — Должен ли я стрелять, капитан? Ибо по нашему закону смерть тому, кто придёт сюда непрошенным.

— Подожди, Анборн, — сказал Фарамир. — Это более трудное дело, чем кажется. Что ты скажешь теперь, Фродо? Почему мы должны пощадить его?

— Это жалкое, голодное создание, — ответил Фродо, — которое не подозревает об опасности. И Гэндальф, по-вашему, Митрандир, просил бы вас не убивать его по этой причине и по другим, как раньше просил эльфов не делать этого. Я не знаю точно почему, а о том, о чём догадываюсь, не могу говорить здесь открыто. Но это создание связано каким-то образом с моим поручением. Пока ты не нашёл нас и не забрал, он был моим проводником.

— Твоим проводником! — воскликнул Фарамир. — Дело становится всё более странным. Я многое сделал бы для тебя, Фродо, но одного не могу допустить: позволить этому пронырливому бродяге свободно уйти отсюда, когда захочет, чтобы позднее присоединиться к тебе, если ему будет угодно, или быть пойманным орками и рассказать всё, что он знает, под угрозой пытки. Он должен быть убит или схвачен. Убит, если не будет схвачен очень быстро. Но как можно поймать эту увёртливую тварь без помощи оперённой стрелы?

— Позволь мне тихонько спуститься к нему, — предложил Фродо. — Вы можете держать луки наготове и пристрелить на худой конец меня, если я потерплю неудачу. Я не убегу.

— Тогда иди и торопись! — сказал Фарамир. — Если он выйдет живым из этой передряги, он должен будет преданно служить тебе до конца своих несчастных дней. Проводи Фродо к берегу, Анборн, и двигайтесь тихо. У твари есть нос и уши. Дай мне твой лук.

Анборн недовольно фыркнул и пошёл вниз по винтовой лестнице на площадку, а затем вверх по другой лестнице, пока в конце её они не добрались до узкой щели, скрытой плотным кустарником. Молча выбравшись наружу, Фродо обнаружил, что очутился на макушке южного берега заводи. Теперь она была тёмной, а водопад серым и бледным, отражая последние остатки лунного света, медлившие в западной части неба. Горлума видно не было. Фродо прошёл немного вперёд, а Анборн тихо ступал следом за ним.

— Иди дальше! — дохнул он в ухо Фродо. — Держись правее. Если свалишься в пруд, то никто, кроме твоего рыбачащего приятеля не сможет помочь тебе. И не забывай, что рядом лучники, хоть ты их и не видишь.

Фродо пополз вперёд, используя руки на манер Горлума, чтобы нащупать дорогу и для дополнительной опоры. Скалы были большей частью гладкие и плоские, но скользкие. Он остановился, прислушиваясь. Сначала ему не удавалось расслышать ничего, кроме неумолчного гула водопада позади. Затем недалеко впереди он услышал пришепётывающее бормотание.

— Рыбка-с-с, славная рыбка-с-с. Белое Лицо исчезло, моя прелесть, наконец-то, да-с. Теперь мы можем спокойно съесть рыбку. Нет, не спокойно, прелесть. Потому что Прелесть пропала, да, пропала. Грязные хоббиты, мерзкие хоббиты. Ушли и оставили нас, горрлум; и Прелесть ушла. Только бедный Смеагорл всегда один. Нет Прелести. Мерзкие люди, они забрали его, украли мою Прелесть. Воры. Мы ненавидим их. Рыбка-с-с, славная рыбка-с-с. Сделай нас сильными, сделай глаза ясными, пальцы хваткими, да. Задушим их, прелесть. Задушим их всех, да, если представится случай. Славная рыбка-с-с! Славная рыбка-с-с!

Так это и продолжалось, почти столь же непрестанно, как водопад, прерываясь лишь слабыми звуками чавканья и глотания. Фродо содрогнулся, вслушиваясь с жалостью и отвращением. Ему хотелось, чтобы это прекратилось, чтобы ему никогда вновь не пришлось услышать этот голос. Анборн остался позади, рядом. Можно отползти назад и попросить его дать знак охотникам стрелять. Вероятно, они смогут подобраться достаточно близко, пока Горлум обжирается и потерял бдительность. Всего один верный выстрел, и Фродо навсегда будет избавлен от этого жалкого нытья. Но нет, Горлум теперь имеет на него права. Слуга имеет право требовать от хозяина вознаграждения за службу, даже за услуги, оказанные из страха. Если бы не Горлум, они утонули бы в Гиблых Болотах. И, кроме того, Фродо каким-то образом совершенно ясно понимал, что Гэндальф не хотел бы этого.

— Смеагорл! — тихо позвал он.

— Рыбка-с-с, славная рыбка-с-с, — сказал голос.

— Смеагорл! — позвал он немного громче.

Голос замолк.

— Смеагорл, хозяин пришёл, чтобы отыскать тебя. Хозяин здесь. Подойди, Смеагорл!

Ответа не было, только тихий свист, как от резкого вдоха.

— Подойди, Смеагорл! — повторил Фродо. — Мы в опасности. Люди убьют тебя, если найдут тебя здесь. Иди быстро, если хочешь избежать смерти. Иди к хозяину!

— Нет! — сказал голос. — Хозяин не славный. Оставил бедного Смеагорла и ушёл с новыми друзьями. Хозяин может подождать. Смеагорл не кончил.

— Нет времени, — возразил Фродо. — Возьми рыбу с собой. Подойди!

— Нет! Должен прикончить рыбу.

— Смеагорл! — сказал Фродо, отчаявшись. — Прелесть рассердится. Я возьму Прелесть и я скажу: пусть проглотит кость и подавится. Никогда больше не попробует рыбки. Иди, Прелесть ждёт!

Раздался пронзительный шип. Вскоре из темноты появился Горлум, ползущий на четвереньках, как нашкодившая собака, получившая команду "к ноге". Во рту он держал съеденную наполовину рыбу, а другую — в руке. Он вплотную, почти нос к носу, приблизился к Фродо и обнюхал его. Его бледные глаза светились. Затем он вынул рыбу изо рта и встал.

— Славный хозяин! — прошептал он. — Славный хоббит, вернулся к бедному Смеагорлу. Хороший Смеагорл пришёл. Теперь пойдём, пойдём быстро, да. Сквозь деревья, пока Лица темны. Да, сейчас, пойдём!

— Да, мы скоро пойдём, — сказал Фродо. — Но не сразу. Я пойду с тобой, как и обещал. Я обещаю снова. Но не сейчас. Ты сейчас в опасности. Я хочу спасти тебя, но ты должен верить мне.

— Мы должны верить хозяину? — повторил Горлум с сомнением. — Почему? Почему не пойти сразу? Где другой, сердитый, грубый хоббит? Где он?

— Там, наверху, — сказал Фродо, указывая на водопад. — Я не пойду без него. Мы должны вернуться к нему.

Его сердце упало: это было слишком похоже на обман. Он по-настоящему не боялся, что Фарамир допустит, чтобы Горлум был убит, но весьма вероятно, что он сделает его пленником и велит связать, и совершенно точно, то, что сейчас делает Фродо, будет выглядеть предательством в глазах этого жалкого вероломного существа. И, вероятно, будет невозможно когда-либо объяснить ему или доказать, что Фродо спас ему жизнь единственным доступным ему способом. Что ещё он мог сделать, чтобы, насколько это вообще возможно, сохранить верность обеим сторонам?

— Пойдём! — сказал он. — Или Прелесть рассердится. Сейчас мы вернёмся назад, вверх по течению. Идём, идём! Ты пойдёшь впереди!

Горлум некоторое время полз вдоль самого края, подозрительно принюхиваясь, но вскоре остановился и поднял голову.

— Там кто-то есть! — сказал он. — Не хоббит.

Внезапно он развернулся. Его выкаченные глаза полыхнули зелёным.

— Х-х-х-хозяин! Х-х-х-хозяин! — прошипел он. — Злой! Обманул! Предал!

Он плюнул и вытянул вперёд свои длинные руки с белыми цепкими пальцами.

В это мгновение позади него возникла большая тёмная фигура Анборна и бросилась на него. Крупная сильная рука схватила Горлума за загривок и прижала. Он молниеносно извернулся, весь мокрый и скользкий, и принялся извиваться, как угорь, кусаться и царапаться, словно кошка. Но из теней выступили ещё двое людей.

— Не двигайся! — велел один. — Или мы утыкаем тебя иголками, как дикобраза. Не двигайся!

Горлум обмяк и принялся рыдать и скулить. Они связали его, не заботясь о деликатности.

— Легче! Легче! — сказал Фродо. — Он не настолько силён, чтобы соперничать с вами. Постарайтесь не делать ему больно. Он будет спокойнее, если вы так поступите. Смеагорл! Они не хотят причинить тебе вреда. Я пойду с тобой, и с тобой ничего не случится. Разве только они убьют и меня тоже. Верь хозяину!

Горлум повернулся и плюнул в него. Люди подняли его, завязали глаза и понесли.

Фродо шёл следом, чувствуя себя очень скверно. Они прошли в отверстие за кустами, спустились по лестницам и вернулись по коридору в пещеру. Были зажжены два или три факела. Люди просыпались. Сэм был в пещере и с подозрением поглядел на мягкий свёрток, который несли люди.

— Схватили его? — спросил он Фродо.

— Да. То есть, нет. Я его не хватал. Боюсь, что он подошёл ко мне, потому что сначала доверял мне. Я не хотел, чтобы его так связали. Надеюсь, что всё будет хорошо, но мне всё это крайне не нравится.

— Мне тоже, — сказал Сэм. — Да и чего хорошего можно ждать там, где появляется этот кусок несчастья?

Подошёл человек и, поманив хоббитов, провёл их в знакомый уголок в глубине пещеры. Фарамир сидел там в своём кресле, и светильник снова был зажжён в нише над его головой. Он указал хоббитам на стулья рядом с собой.

— Принесите вина гостям, — велел он. — И доставьте мне пленника.

Вино было принесено, затем появился Анборн, нёсший Горлума. Он снял ткань с его головы и поставил на ноги, придерживая сзади. Горлум заморгал и сощурился, пряча злобный взгляд под тяжёлыми бледными веками. Он выглядел очень жалкой тварью, мокрой и скользкой, насквозь провонявшей рыбой (он всё ещё сжимал одну в руке); его жидкие волосы висели редкими прядями над костистым лбом, как сорняки, нос был в соплях.

— Развяжите нас! Развяжите нас! — проскулил он. — Нам больно от верёвок, да, больно, нам больно, а мы ничего не сделали.

— Ничего? — произнёс Фарамир, глядя на жалкое создание проницательным взором, но без всякого выражения на лице: ни гнева, ни жалости, ни удивления. — Ничего? И ты никогда не делал ничего, стоящего оков или худшего наказания? Однако об этом, к счастью, судить не мне. Но сегодня ночью ты пришёл туда, где за приход — смерть. Рыба из этой заводи очень дорого стоит.

Горлум выронил рыбу из руки.

— Не хотим рыбу, — сказал он.

— Расплата не за рыбу, — сказал Фарамир. — Достаточно прийти сюда и увидеть заводь, чтобы навлечь на себя смертный приговор. До сих пор я щадил тебя лишь по просьбе Фродо, который сказал, что, по крайней мере от него, ты заслужил некоторую благодарность. Но ты должен также убедить и меня. Как твоё имя! Откуда ты пришёл? И куда ты идёшь? Чем занимаешься?

— Мы пропали, пропали, — взвыл Горлум. — Ни имени, ни занятия, ни Прелести, ничего. Только пустота. Только голод; да, мы голодны. Несколько рыбёшек, противных костистых рыбёшек для бедняги, и они говорят — смерть. Они такие мудрые, такие справедливые, очень справедливые.

— Не очень мудрые, — сказал Фарамир, — но справедливые, да. Возможно, настолько справедливые, насколько позволяет наша малая мудрость. Освободи его, Фродо!

Фарамир вынул из-за пояса небольшой нож и протянул его Фродо. Горлум, неверно поняв жест, взвизгнул и упал.

— Нет, Смеагорл, — сказал Фродо. — Ты должен верить мне. Я не брошу тебя. Отвечай правдиво, если можешь. Тебе же будет лучше, и это не принесёт тебе никакого вреда.

Он перерезал верёвки на запястьях и лодыжках Горлума и поставил его на ноги.

— Подойди сюда! — велел Фарамир. — Смотри на меня! Ты знаешь название этого места? Бывал ли ты здесь прежде?

Горлум медленно поднял взгляд и неохотно посмотрел в глаза Фарамиру. Весь свет исчез из его глаз, и несколько мгновений они, чёрные и тусклые, смотрели прямо в ясные неподвижные глаза гондорца. Стояла мёртвая тишина. Затем Горлум уронил голову и начал съёживаться, пока не очутился, трясясь, на корточках на полу.

— Мы не знаем и мы не хотим знать, — захныкал он. — Никогда не были здесь, никогда не вернёмся.

— В твоей памяти запертые двери и захлопнутые окна, и тёмные комнаты за ними, — сказал Фарамир. — Но в данном случае, я решил, что ты говоришь правду. Это хорошо для тебя. Чем ты поклянёшься никогда не возвращаться сюда и никогда не направлять сюда никакое живое существо словом или жестом?

— Хозяин знает, — сказал Горлум, покосившись на Фродо. — Да, он знает. Мы поклянёмся хозяину, если он спасёт нас. Мы поклянёмся Им, да.

Он подполз к ногам Фродо.

— Спаси нас, славный хозяин! — заскулил он. — Смеагорл обещает Прелести, обещает честно. Никогда не возвращаться, никогда не говорить, нет, никогда! Нет, прелесть, нет!

— Ты доволен? — спросил Фарамир.

— Да, — сказал Фродо. — В конце концов, вам следует либо принять его обещание, либо исполнить ваш закон. Ничего другого вы не добьётесь. Но я обещал, что, если он подойдёт ко мне, ему не причинят вреда. И мне не хотелось бы оказаться вероломным.

Фродо вздохнул и повернулся лицом к югу. Словно желая продемонстрировать своё пренебрежение ко всем этим церемониям, Горлум скрёб лапой лесную подстилку у корней дерева. "Опять, что ли, голоден? — подумал Сэм. — Ладно, займёмся снова своим делом!"

— Ушли они наконец? — спросил Горлум. — Мерз-з-ские, злые люди! Шея Смеагорла всё ещё болит, да, болит. Идём!

— Да, идём, — проговорил Фродо. — Но если ты можешь сказать о тех, кто даровал тебе жизнь, только дурное, — храни молчание!

— Славный хозяин! — сказал Горлум. — Смеагорл просто пошутил. Он всегда прощает, да, да, даже небольшую проделку-с-с славного хозяина. О да, славный хозяин, славный Смеагорл!

Фродо и Сэм не ответили. Вскинув на плечи свои мешки и взяв в руки посохи, они пошли по лесам Итилии.

За этот день они дважды останавливались и подкреплялись теми припасами, что им дал Фарамир: сухие фрукты и солёное мясо, которых хватит на много дней, и хлеб в достаточном количестве для того, чтобы его хватило, пока он ещё свежий. Горлум не ел ничего.

Солнце поднялось и проплыло невидимкой над головами, и начало опускаться, и свет между деревьями на западе стал золотым, а они всё шли в прохладной зелёной тени, окружённые безмолвием. Казалось, что все птицы улетели прочь или онемели.

В молчаливый лес пришли ранние сумерки, и прежде, чем наступила ночь, они остановились, усталые, так как отошли от Хеннет Аннуна более чем на семь лиг. Фродо лёг и крепко проспал всю ночь в глубоком слое старой листвы под древним деревом. Сэм рядом с ним спал более беспокойно: он часто просыпался, но нигде не было и следа Горлума, который ускользнул сразу же, как остальные расположились на отдых. Спал ли он в какой-нибудь дыре поблизости или шатался где-то всю ночь, он не сказал, но он вернулся с первым проблеском света и поднял своих спутников.

— Должны встать, да, они должны! — сказал он. — Впереди всё ещё длинный путь, на юг и на восток. Хоббиты должны спешить!

Фродо шевельнулся. И внезапно сердце его обратилось к Фарамиру. "Буря, наконец, разразилась, — подумал он. — Эта громада копий и мечей движется к Осгилиату. Успеет ли Фарамир пройти наперерез? Он отгадал это, но знал ли он час? И кому теперь под силу удержать переправу, если идёт сам Король Девяти Всадников? И придут другие армии. Я опоздал. Всё пропало. Я слишком замешкался в пути. Всё пропало. Даже если моё поручение будет выполнено, об этом никто не узнает. Не останется никого, кому бы я мог рассказать. Это будет напрасным". Сломленный усталостью, он заплакал. А войско Моргула всё ещё переходило через мост.

Затем, из дальнего далека, словно из воспоминаний о Хоббитании, как ранним солнечным утром, когда начинаются дневные дела и открываются двери, он услышал голос Сэма, который говорил: "Проснитесь, мистер Фродо! Проснитесь!" Если бы голос добавил: "Ваш завтрак готов", — он вряд ли бы удивился. Сэм, конечно, не отвяжется.

— Проснитесь, мистер Фродо! Они ушли, — сказал он.

Раздался глухой лязг. Ворота Минас Моргула закрылись. Последний ряд копий исчез, спустившись по тракту. Крепость всё ещё скалилась с той стороны долины, но её свечение померкло. Весь город вновь погрузился во мглу и безмолвие, но он по-прежнему был исполнен бдительной настороженности.

— Проснитесь, мистер Фродо! Они ушли, и нам бы лучше тоже идти. Там всё ещё есть что-то живое в том месте, что-то с глазами, или с видящей мыслью, если вы меня понимаете. И чем дольше мы будем стоять на одном месте, тем скорее оно нас найдёт. Идёмте, мистер Фродо!

Фродо поднял голову, а затем встал. Отчаяние не оставило его, но слабость прошла. Он даже мрачно улыбнулся, чувствуя теперь так же ясно, как за минуту до этого он чувствовал прямо противоположное, что он должен сделать то, что должен, если это удастся; а узнает ли когда-нибудь Фарамир, или Арагорн, или Элронд, или Галадриэль, или ещё кто-нибудь про это — к делу не относится. Он взял посох в одну руку, а фиал в другую. Увидев, что чистый свет уже струится сквозь его пальцы, он сунул его поглубже за пазуху и прижал к сердцу. Затем, отвернувшись от Моргула, который теперь выглядел лишь тусклым серым пятном на той стороне тёмного ущелья, он приготовился идти вверх.