Станислав Гагарин?

Станислав Гагарин!

— Как же, все читали его шпионский роман «Три лица Януса»!

— А я вот не читал, слыхать — слыхал, но книги этой в упор не, видел…

— А «Ящик Пандоры»? «Возвращение в Итаку»? Фантастические романы «Дело о Бермудском треугольнике», «Опасный свидетель», «Вторжение», «Вечный Жид»?

— Не читали, нет? Вы жалкая и ничтожная личность! — восклицал по сходному поводу незабвенный мосье Паниковский.

— Слушайте! Слушайте! И не говорите, что вы не слышали…

Станислав Семенович Гагарин прожил бурную, незаурядную, лихую и крутую жизнь. Будущий писатель Земли Русской родился в Подмосковье, на Можайщине, но детство и отрочество провел на Тереке, являясь по матери терским казаком.

Будущий писатель ухитрился поучиться в мореходных училищах Сахалина, Ростова-на-Дону, Ленинграда. Нестандартной личности, мятущемуся характеру, видимо, мало одной мореходки… В 1956 году он закончил, наконец, штурманский факультет и выбрал для работы Дальневосточное пароходство, плавал на торговых, рыбопромысловых и экспедиционных кораблях от залива Посьет до мыса Шмидта, в Японском и Беринговом морях, у мыса Дежнёва, залива Лаврентия и острова Аракамчечен.

Моря Тихого и Ледовитого океанов — вот среда обитания будущего сочинителя увлекательных романов, она до титановой прочности закалила его упрямый и живой характер.

Станислав Гагарин попадал в переделки у порта Пусан в годы корейской войны, видел чудовищное цунами на Курильском острове Парамушир, дрейфовал в паковых льдах в проливе Лонга, штормовал у западного берега Камчатки и в опасных водах Охотского моря.

И учился одновременно во Всесоюзном юридическом заочном институте. Он закончил его досрочно и поступил в аспирантуру кафедры теории государства и права, которую вообще прошел за… один год.

И вот Станислав Гагарин — молодой старший преподаватель кафедры, ему сулят блестящую научную карьеру…

Но силы Зла не дремлют, ломехузы, о которых сочинитель создаст впоследствии фантастический роман «Вторжение», ощетиниваются, и Станислав Гагарин… шкипер на несамоходной барже Калининградского рыбного порта.

Здесь, в Калининграде, в шкиперской каюте он напишет знаменитый рассказ «Шкипер», после чего поймет, наконец, что истинное его призвание — литература.

И снова океан… На этот раз — Атлантический. Лабрадор и Фарерские острова, банка Флемиш-Кап и остров Сейбл, берега Исландии и банка Джорджес, Шпицберген и Саргассово море, экватор и Канарские острова. Где только не приходится бросать трал Станиславу Гагарину, удачливому рыбаку, вынимавшему вместе с рыбой и сюжеты морских повествований.

Роман «По дуге большого круга» — небывалое явление в отечественной маринистике. Рассказы «Мыс Палтусово Перо», «Последняя буфетчица «Зарайска», «Цветы для механика с «Андромеды», «Женщина для старпома» — написаны в океане.

А удивительная пьеса «Сельдяной король»? Она сочинялась начинающим автором в тяжелом зимнем промысле на Лабрадоре, у берегов Северной Канады, среди льдов и айсбергов, между опасными вахтами и подвахтами, ночным бдением на ходовом и промысловом мостике и коротким отдыхом в каюте, когда спишь и чувствуешь каждый поворот винта, шорох льдин за бортом, каждое увеличение или уменьшение оборотов судовой машины.

Из рейса в рейс у бывшего теоретика государства и права, юриста, вернувшегося в океан, сбежавшего сюда от фарисейского мира академической науки, растет намерение стать профессиональным писателем.

И Станислав Гагарин уходит на вольные хлеба, бесстрашно пускается в новое плавание — на волнах моря литературного.

В 1972 году в издательстве «Молодая гвардия» выходит его первая книга, конечно же, о море — «Возвращение в Итаку». Затем появился сборник детективов — «Бремя обвинения», фантастика — «Разум океана», исторический роман — «Память крови».

Станислав Гагарин живет на Рязанской Земле, потом перебирается на Урал, в Екатеринбург. Его творчество отличают занимательность, динамичность изложения событий, острый и крутой сюжет, глубокая проникновенность в духовный мир человека, чёткое и логичное обоснование поступков его героев.

Уже став профессиональным литератором, Станислав Семенович время от времени рвёт литературные швартовы и уходит на несколько месяцев в океан. Его видят на капитанском мостике теплоходов «Приамурье», «Кировск», «Мария Ульянова» и «Любовь Орлова» берега Японии и Бразилии, Гонконг и Рио-де-Жанейро, Роттердам и Пуэрто-Мадрин, Гамбург и Монтевидео, Антверпен и Буэнос-Айрес, Паранагуа и Сингапур, экзотические страны, названия которых звучат, как необыкновенные ноты сказочных песен — Аргентина, Малайзия, Гвиана, Уругвай…

Рождаются новые книги, в которых романтика дальних странствий не затмевает в творчестве Станислава Гагарина основной и, пожалуй, единственной темы его сочинительства: высокая духовность русских людей, попадающих в экстремальные, крайние ситуации.

Кто же они, герои Станислава Гагарина, персонажи его восемнадцати романов, уникальных по остросюжетности, закрученности фабульной интриги?

Шпионы, контрразведчики и капитаны дальнего плаванья, стратегические русские и американские ракетчики и северные летчики, океанские рыбаки, пахари морей и бродяги-геологи, современные русские крестьяне и легендарные Батый, полководец Сыбудай, могучий вождь ратников-мстителей Евпатий Коловрат — вот далеко не полный перечень наших соотечественников и их противников, судьбы которых привлекают писателя.

Фантастика и детектив, морские приключения и расследования загадочных преступлений, трагическая история Второй ударной армии и возможность глобального ядерного конфликта, возвращение на Землю товарища Сталина и Вечный Жид в качестве посланца галактических сил, предлагающих россиянам альтернативный расклад Смутного Времени — вот диапазон сюжетных интересов необыкновенного писателя всех времен и народов, истинного патриота Великой, единой и неделимой Земли Русской.

Как образчик человеческой породы, Станислав Гагарин не только многоплановая личность. В нем уживаются несколько различных по характерологической, психологической палитре индивидуумов, от мечтательного романтика и лирического созерцателя до решительного делового человека, умеющего организовать единомышленников на материализацию очередной высокодуховной Идеи.

Обращённый всеми гранями отзывчивой души к людям, писатель умеет оставаться интровертом, погружаться в собственный внутренний мир, ибо не только из внешнего окружения, но и в глубинах той вселенной, которая таится в гагаринском микрокосмосе, черпает он затейливые сюжеты для увлекательных романов.

Не лишён Станислав Гагарин и недостатков, в конце концов, ничто человеческое ему не чуждо. Он излишне доверчив, не умеет до конца разбираться в людях, и поэтому писателя часто обманывают те, кому он доверяет в предпринимательских делах, его же собственные сотрудники предают, используя испытанное оружие прежних времен — доносы и клевету.

К сожалению, оружие сие эффективно и в демократической России.

Утопичен Станислав Гагарин и в надеждах, попытках превратить любой созданный им коллектив в семью единомышленников, братьев и сестер, объединенных общим Большим Делом. И уж совсем не годится для руководства людьми гагаринский принцип, по которому он всех меряет на собственный аршин.

— Если я умею то-то и то-то, — искренне удивляется Станислав Семенович, — то почему Петров, Сидоров, Иванов не в состоянии справиться с подобным делом?

Работать с Гагариным трудно, ведь за ним не угнаться, но интересно.

Некоторые принимают его за хвастуна, ибо писатель с жаром, романтическим пылом говорит о собственных делах. Но сами-то дела суть свершившийся факт, о котором становится рано или поздно известно, и тогда рождается чёрная зависть, от которой писатель претерпел более чем достаточно в жизни.

Трудная, наполненная неожиданностями, отмеченная неблагодарным отношением литературной критики и издателей к его творчеству, парадоксальная сочинительская судьба Станислава Гагарина отразилась и в судьбах его героев.

Подверженные экзистенциалистским вывертам Рока, они самоотверженно сражаются едва ли не с самими богами и дьявольскими силами Зла, как и Станислав Гагарин в обычной жизни, защищают униженных и оскорбленных, исповедуют принципы Добра и справедливости.

Именно Станислав Гагарин еще весной 1989 года придумал и создал Военно-патриотическое объединение «Отечество» при Военном издательстве Министерства обороны СССР и принялся выпускать популярнейшее издание «Военные приключения».

Именно внук сотника Войска Терского, не имея на расчетном счете в банке ни копейки, выпустил в свет «Ратные приключения», создав, как и в первом случае, на пустом месте Российское творческое объединение «Отечество» при Литературном фонде РСФСР, а затем открыл полюбившуюся читателям серию: «Фантастика, приключения и отечественная история». Станиславу Гагарину принадлежит идея выпуска шеститомного «Современного русского детектива», сериала «Памятство Руси Великой», уникального двенадцатитомного издания «Русский сыщик».

Творчество Станислава Гагарина, его издательская и неуемная просветительская деятельность суть воплощенная в литературных образах и Замечательных книгах совесть и интеллект нации.

Читайте увлекательные романы, сочиненные и изданные славным сыном Отечества, которого зовут СТАНИСЛАВ ГАГАРИН!

Дмитрий Королев

Пакет для «Валькирии». — На пляже Копакабана. — Немцы в Бразилии. — Встреча в океане. — «Получите аванс, парни!» — Сон командира субмарины. — Воздушный пузырь. — Операция «Никель». — «Центр благодарит тебя, Янус!» — Новое задание.

В марте 1944 года подводная лодка германского флота «Валькирия» не вернулась из рейса.

Когда истекли контрольные сроки, корабли военно-морской базы, к которой была приписана «Валькирия», приспустили флаги, офицеры надели траурные повязки. В штабе внесли подводную лодку в реестр пропавших без вести кораблей, и родные невернувшихся моряков узнали про их славную гибель в бою с врагами великого рейха.

Однако мало кто знал, что «Валькирия» вовсе не предназначалась для военных действий. Более того, у нее никогда не было ни одного торпедного аппарата и никакого артиллерийского вооружения. Спаренный пулемет на рубке да пистолеты у офицеров. «Чтобы самому отправить себя в Валгаллу», — мрачно острил Теодор фон Бетман, старший помощник командира субмарины, чистопородный дворянин из Пфальца, элегантный моряк-наци, поклонник Вагнера и Гете.

Об истинном предназначении подводной лодки знали немногие. Еще в меньшей степени были известны маршруты ее длительных плаваний в океане.

Перед очередным рейсом «Валькирии» начальнику базы вручали секретный пакет, привезенный фельдкурьером из Берлина. Начальник вызывал командира субмарины, и тот в присутствии первых двух вскрывал пакет после регистрации его в специальном журнале. За сургучными печатями скрывался другой конверт, его командир подводной лодки уносил на корабль нераспечатанным. «Валькирия» отдавала швартовы, и только в открытом море, придя в назначенный квадрат, командир ее мог узнать, куда ему предстоит проложить курс подводной лодки.

Такая процедура неукоснительно выполнялась перед каждым выходом субмарины. Так было и в январе нынешнего года. «Валькирия» вышла в открытое море. Вышла и не вернулась.

Загорелый мускулистый человек вышел из океана на золотистый песок пляжа, отряхнул капли и не торопясь двинулся вдоль кромки воды.

Стоял тот ранний час, когда на пляже Копакабана, что в Рио-де-Жанейро, людей было еще немного. С Атлантического океана тянул освежающий ветер, отодвигая в глубь континента плотное покрывало горячего воздуха, подымающегося от асфальтовых улиц города.

Этот знаменитый пляж был второй половиной улицы Авенида Атлантика. С другой стороны располагались знаменитые отели и рестораны, жильцы и посетители которых, перейдя мостовую, могли окунуться в ласковые воды океана.

Человек остановился и ногой шевельнул полузасыпанную бутылку. Он наклонился, поднял ее, вытряхнул песок, повертел в руках, вдруг резко размахнулся и далеко забросил ее в воду.

— Здравствуйте, Герман, — обратился к нему пожилой мужчина с рыжеватой шкиперской бородкой и крепко сбитым совсем не по возрасту телом. Он лежал на спине шагах в пяти и сейчас приподнялся на локте, прикрывая глаза от солнца рукою.

— Здравствуйте, доктор Зельхов, — ответил Герман и опустился рядом на песок.

— Вы опоздали на пятнадцать минут, — сказал доктор Зельхов.

— Чистейшая случайность, — сказал Герман. — Видите ли…

— Не надо подробностей. Давайте о деле, и да пусть обходят вас случайности стороной, мой мальчик. Даже когда вы находитесь дома. Хотите сигарету?

— Благодарю вас, я недавно курил. Шхуна пришла ночью, доктор Зельхов. Команда рассчитана сразу и теперь, наверно, уже пропивает полученные деньги. На судне остались капитан и этот мексиканец Перес.

— Как он работает, Перес? — перебил доктор Зельхов.

— Надежный парень, на него можно положиться. У него слишком темное прошлое, а концы все у меня в руках.

— Но вдвоем они не выведут шхуну из порта?

— Да, конечно, — ответил Герман. — Я подготовил еще двоих. Пятым буду я сам. После перегрузки лишних людей устраним.

— Будьте осторожны. Не забывайте, что правительство этой страны еще в сорок втором объявило нам войну. И мне не нужны здесь никакие осложнения, Герман.

— Понимаю вас, доктор. Нашим землякам в Бразилии приходится сейчас туго. Где произойдет встреча?

— Квадрат 27–15. Вы должны находиться в нем с двадцати трех часов до полуночи. Сигнал — красный огонь, видимый по всему горизонту, и ниже его зеленые вспышки. Сигнал подаете вы. Они подойдут к вам сами. Их пароль: «Доброе утро!» Вы ответите: «Неисправен компас, ночи сейчас холодные». Разговор вести только на испанском языке.

— Все понимаю, — сказал Герман. — Сегодня в ночь?

— Именно сегодня. Сколько груза на борту?

— Сто шестьдесят тонн, — сказал Герман. — Сто пятьдесят в слитках, остальное в монетах.

Доктор Зельхов поморщился.

— Надо переплавлять все. С монетами опаснее.

Герман пожал плечами.

— Это уже не наша с вами забота, доктор Зельхов, — сказал он.

— Да, — сказал доктор. — Минут через пять уходите, Герман. Сначала в воду. Потом выйдите где-нибудь. Отдохните днем. Сегодня ночью вам предстоит тяжелая работа. И помните: в квадрате 27–15.

— Помню… Хорошо бы работать нам в штате Риу-Гранди-ду-Сул. Хоть родную речь услышишь.

— Вы слишком наивны, Герман, для столь серьезного дела, которое нам поручили, — сказал доктор Зельхов, отвернувшись от собеседника и рассеянно разглядывая на линии горизонта темные острова-скалы. — Разве не дошла до вас информация о том, что бразильское правительство запретило немецким колонистам штата Риу-Гранди-ду-Сул разговаривать на их родном языке? Радуйтесь тому, что здесь, в штате Гуанабара, почти нет наших соотечественников, и потому мы можем работать спокойно. Относительно, конечно.

— Знаю я все это, — махнул рукою Герман. — Просчитались мы с дурацким рейдом «Ундербот-507». Надо было ей топить эти жалкие пять бразильских торговых судов… Что они стоили с теми миллионами тонн, которые отправили на дно наши парни? А это неумная операция «V-507» толкнула Бразилию в объятия врагов рейха.

— Неумно поступаете вы, Герман, пытаясь критиковать действия фюрера. Ладно, ладно, я только вас предостерегаю. Ваше время истекло. Идите.

Наивный, по мнению доктора Зельхова, Герман Краузе, сотрудник специальной группы РСХА, выполняющей в Бразилии особое задание рейха, в общем-то был прав, называя неразумными действия германской субмарины «V-507», которая 16 и 17 августа 1942 года потопила у побережья Бразилии пять бразильских гражданских судов. Эта акция вынудила крупнейшее государство Латинской Америки объявить 22 августа 1942 года нацистской Германии и фашистской Италии войну. По иронии судьбы именно в этот день гитлеровцы объявили на весь мир, что их знамя со свастикой развевается на вершине Эльбруса…

Вступив в войну на стороне союзников, Бразилия предоставила им свои аэродромы и порты. Действуя оттуда, объединенные силы антигитлеровской коалиции довольно быстро нейтрализовали попытки субмарин адмирала Деница блокировать Южную Атлантику.

Но еще до начала второй мировой войны президента Бразилии Жетулио Варгаса тревожили активные действия германских нацистов в стране, хотя именно его правительство в 1932 году фактически санкционировало создание профашистской партии «Интегралистское движение», которую возглавил реакционный журналист Плинио Салгадо.

Но одно дело свои, доморощенные интегралисты, а другое — действия германских нацистов на юге страны, где еще в 1824 году была основана первая немецкая колония Сан-Леопольду. И Жетулио Варгасу были известны слова фюрера о намерениях рейха относительно его, Варгаса, родины.

«В Бразилии, — нагло утверждал Гитлер, — мы будем иметь новую Германию! Мы имеем особое право на этот континент… Прошло время, когда немцы вынуждены были уступать место Испании и Португалии и играть повсюду роль опоздавших».

Немцы появились в Бразилии, сначала в самом южном штате ее, Риу-Гранди-ду-Сул, во времена правления короля Педру I. Занималась переселением их из Германии его жена Леопольдина, потому и нарекли свое первое поселение колонисты, основанное 25 июля 1824 года, Сан-Леопольду. Находится этот город к северу от Порту-Алегри, столицы штата.

Первыми колонистами были осужденные преступники и бывшие солдаты. Они создали хорошо организованную систему гражданской обороны и под ее охраной принялись корчевать тропические леса и обрабатывать землю. А на помощь им ехали все новые и новые переселенцы из фатерланда, и уже в описываемое время число немцев перевалило далеко за миллион человек.

В первую мировую войну власти несколько умерили националистический пыл бразильских немцев, запретив немецкие школы, стрелковые клубы, издательскую деятельность. Но уже в начале двадцатых годов в Порту-Алегри было полтысячи германских предприятий, из Германии ехали священники, основывались новые монастыри, союзы обороны могли при случае поставить под ружье тысячи хорошо обученных волонтеров. В 1940 году в штате существовала тысяча частных немецких школ, в них обучалось более 40 тысяч немецких детей. Обучалось в соответствующем духе, ведь во всех кинотеатрах шли фильмы, произведенные в Германии. Население собиралось у радиоприемников и восторженно внимало речам фюрера, которые со скоростью 300 тысяч километров в секунду пересекали океан и ударялись в сердца тоскующих по фатерланду немцев.

Были созданы заграничные отделения НСДАП, гитлерюгенда, их боевики маршировали по бразильской земле в нацистской форме, распевая: «Сегодня мы завоюем Германию, а завтра весь мир…» Дело принимало нешуточный оборот, в прессе постоянно появлялись сообщения о гитлеровских планах захвата Нового Света.

Ведь именно из Южной Бразилии собирался Гитлер завоевывать Латинскую Америку, «прыгнув» сюда через Атлантику после захвата французских колоний в Экваториальной Африке… И соотечественники ждали его с нетерпением, накопив изрядное количество гранат, пулеметов, автоматов и патронов к ним и тайно обучаясь в джунглях стрелковому искусству и методам диверсионной войны.

Тогда правительство Варгаса вынуждено было принять в 1941 году решительные меры против «собственных», но таких ненадежных немцев. Закрыли их школы и газеты, выходившие на немецком языке с 1824 года, конфисковали радиоприемники и нацистскую литературу, все бразилейро германского происхождения были взяты под полицейский надзор, говорить по-немецки разрешалось лишь у себя дома. Были закрыты и церкви.

Бразильское правительство сделало все, чтобы ликвидировать немецкую «пятую колонну» в стране. Но с профессионалами типа доктора Зельхова справиться куда труднее. Их действия могут парализовать только другие профессионалы, но более высокого класса.

Крупный марлин стремительно пошел в атаку. Стайка летучих рыб вырвалась на поверхность океана, поднялась над водой и на длинных плавниках стремительно заскользила в сгустившейся темноте, спасая жизнь.

Вскоре летучие рыбы опустились в воду. И только одна из стаи, летевшая выше других, не вернулась обратно. Зацепив плавником перископ, она упала под ноги стоящих на мостике субмарины людей, едва не сбив белую фуражку с головы командира лодки.

— Пакость! — выругался командир и пинком отшвырнул летучую рыбу в угол.

— Срок встречи со шхуной через полчаса, — отозвался Теодор фон Бетман, его старший помощник.

— Вы уверены в обсервации нашего места? — спросил командир.

— Вполне, фрегатен-капитан.

— Хорошо, тогда подождем.

«Валькирия» с погашенными огнями стояла в квадрате 27–15. Она находилась в позиционном положении, длинный узкий корпус субмарины прятался под водой, и лишь рубка, словно рифовый утес, едва угадывалась в быстро наступавших сумерках.

— Наше место как раз на тропике Козерога, — после минутной паузы нарушил молчание старший помощник.

Ему никто не ответил. Командиру не хотелось говорить, матрос-сигнальщик и боцман не имели права на праздные разговоры, и на мостике «Валькирии» наступила тягостная тишина.

Тем временем шхуна «Ориноко» приближалась к месту встречи. Несколько часов назад под командованием Ганса Древица, немца, родившегося в Аргентине, она вышла из порта Рио-де-Жанейро в открытое море. Портовые власти по заявлению капитана отметили в документах: порт назначения — Санту-Каравелос, груз — швейные машины, команда — пять человек.

Помимо капитана, на борту находились его помощник, мрачного вида мексиканец Перес, по слухам отъявленный в прошлом бандит, знакомый уже читателю Герман Краузе, который считался в Бразилии эмигрантом из Чехии по имени Густав Симак, и два матроса с аргентинского парохода, отставшие от судна и соблазненные перспективой подработать немного в этом рейсе. Звали их Джо и Луис.

На шхуне был установлен сильный двигатель с дистанционным управлением из рубки. Он гнал сейчас «Ориноко» в указанный квадрат. Капитан Древиц и Герман Краузе смотрели вперед. Перес стоял на руле, матросы играли в кубрике в кости.

— Кажется, мы прибыли на место, — сказал капитан и сбросил ход до малого.

— Стопорите машину и приготовьте огни. Через пятнадцать минут начнем, — распорядился «чех».

Над морем загорелась красная звездочка, а ниже ее мигнул зеленый огонек…

— По времени им пора бы уже появиться, — проворчал командир «Валькирии», поднося к глазам светящийся циферблат часов.

— Прошло только десять минут после срока, — ответил фон Бетман. — Они могли и опоздать.

— А вы уверены, что мы находимся там, где следует нам быть? — снова спросил командир.

Теодор фон Бетман обиженно засопел.

— Я лично проверил расчеты штурмана. Можете посмотреть сами.

— Вижу огни! — крикнул сигнальщик.

— Нельзя ли потише, — буркнул командир. — Вы не на загородной прогулке. Боцман, становитесь к штурвалу. Будем подходить. Это, видимо, они. Но будьте осторожны…

…Перегрузка тяжелых ящиков со шхуны на субмарину продолжалась до рассвета. В ней участвовали экипажи обоих судов.

Дважды ходил на подводную лодку Перес и возвращался с бутылкой настоящего шнапса в руках. В один из таких походов, улучив момент, когда в отсеке субмарины никого не было, Перес быстро вынул из внутреннего кармана куртки металлическую плоскую коробку размером в портсигар, нагнулся и засунул ее под одну из многочисленных труб, идущих вдоль внутренней палубы «Валькирии». Потом он не спеша выбрался наружу, перешел на шхуну, отдал бутылку Герману, выпил предложенные ему «чехом» полстакана и спустился в трюм, где работали Джо и Луис.

К утру все «швейные машины» лежали в стальной утробе «Валькирии». Герман Краузе поднялся на мостик лодки, минут пять поговорил с командиром, склонившись к его уху, тот согласно кивал, затем вернулся на шхуну «Ориноко». Матросы с «Валькирии» отдали концы, и корабли разошлись в разные стороны.

— Пойдем на север, капитан, — сказал Герман. — В порт Ресифи. Перес, встаньте к штурвалу. Хочу выдать аванс этим ребятам. Эй, вы! Джо, Луис!

Матросы сидели на трюме, опустив уставшие от ночной работы руки. Услышав зов «чеха», они тяжело поднялись и направились к стоявшему у дверей рубки Герману.

Субмарина «Валькирия» скрылась из виду. Шхуна «Ориноко» набрала уже скорость и быстро удалялась от места встречи на север.

— Вы молодцы, парни, — сказал Герман. — Что скажете в отношении доброго глотка и пары монет авансом?

Джо, здоровенный мулат, радостно засмеялся и подпрыгнул на палубе.

— Хорошо, хозяин, это хорошо, — сказал он.

Луис, длинный худой индеец-полукровка, застенчиво улыбнулся.

— Держите бутылку и деньги, — сказал Герман Краузе. — И можете отдохнуть в кубрике.

Матросы повернулись и плечом к плечу пошли к себе в кубрик на полубак.

Герман Краузе посмотрел на капитана, стоявшего у открытого окна рубки, показал глазами в длинную спину Луиса и левой рукой достал из шкафчика короткий автомат.

Выстрелы грянули одновременно. Луис споткнулся, ничком упал на палубу, дернулся, затих, и бутылка выпала из его рук, медленно покатилась к фальшборту.

Пуля остановила Джо, словно стена возникла перед ним. Мгновение стоял он, не двигаясь с места, и Герман Краузе стал вновь поднимать короткий автомат.

Только не успел он выстрелить в спину мулата. Джо резко повернулся. На светлой рубашке уже расплылась вишневая клякса. Побелевшими белками смотрел мулат перед собой и надвигался на Германа, поднимавшего автомат.

Джо приближался, а Герман дергал затвором и пятился к рубке. Наконец над притихшим утренним океаном разнесся треск очереди, и пули из автоматной обоймы разодрали в клочья здоровенную грудь мулата.

Он сделал последний шаг.

— Хозяин, — прохрипел Джо. — Зачем…

Изо рта мулата показалась кровавая струйка. Глаза его закатились. Он вскинул руки и повалился навзничь на деревянную палубу «Ориноко».

…Субмарина германского флота «Валькирия» некоторое время после того, как закончилась погрузка «швейных машин», двигалась в надводном положении. Затем командир приказал начать погружение. Лодка пересекала район интенсивного судоходства, и немецким подводникам вовсе не улыбалась перспектива быть обнаруженными.

— Послушайте, Теодор, я посплю пару часов, — обратился командир к фон Бетману. — Идите пока к острову Мартин-Вас. Там привяжемся к суше пеленгами, определим координаты и повернем к экватору. Побудьте здесь вместо меня. Я сменю вас через два часа, Теодор.

Бесшумно работали электромоторы «Валькирии». Вахтенные стояли на своих местах, старший помощник сидел в командирском кресле в центральном посту управления, время от времени наливал из термоса кофе и выпивал его из фарфоровой чашки маленькими глотками. Потом проверял курс и глубину, с тоской думал о немыслимой сейчас сигарете и поглядывал на часы.

Все остальные спали на узких койках, спали без сновидений, тяжелым сном измученных ночной работой людей.

Теодор фон Бетман сидел в центральном посту управления и думал о превратностях судьбы, забросившей его, блестящего офицера-подводника, в эту жестяную банку, начиненную «швейными машинами» вместо грозных торпед. Он, Теодор фон Бетман, понимает, конечно, как важен этот груз для рейха. Но ведь его дело топить корабли врага, а не мотаться через океан на субмарине без торпедных аппаратов.

Он взглянул на часы и выругал рулевого, отклонившего лодку на три градуса от курса. Потом, сгибаясь в овальных дверях отсеков, пошел в каюту командира.

Дойти Теодору фон Бетману не удалось. Плотный воздух толкнул его в спину. Фон Бетман упал вперед, ударившись подбородком о комингс двери. Боль в подбородке — последнее, что ощутил старший помощник командира.

Рулевой в центральном посту увидел, как развернулась внутрь обшивка, и черная вода ринулась к нему, чтобы схватить, смять его и уничтожить.

Командир подводной лодки умер, не просыпаясь. Матросы в носовом отсеке, оторванном взрывом, но сохранившем герметичность, прожили еще немного. Железная урна, кувыркаясь, падала на дно океана, и где-то на третьей сотне метров ее раздавила толща воды.

…В полумиле по правому борту грузового парохода, идущего из Риу-Гранди в Монровию, поднялся и заискрился на солнце водяной купол. Он помедлил мгновение и лопнул, вызвав переполох среди экипажа бразильского парохода «Сао Пауло».

На месте исчезнувшего купола ширилось радужное пятно. Пароход подвернул к нему, спустил шлюпку, стал подбирать обломки и трупы, выброшенные вместе с воздушным пузырем.

Время было военное, и капитан «Сао Пауло» запретил радисту сообщать о случившемся в эфир. Он попытался определить национальность тех, кого выловили его матросы, но это не представлялось возможным. Ни документов, ни каких-либо примет, кроме признаков расы, капитан не обнаружил. Трупы были похоронены в океане, а по приходе в свой порт капитан написал о случившемся рапорт судовладельцам. Рапорт был прочитан и спрятан в секретный сейф фирмы. Возможно, он лежит в нем до сих пор…

На подводной лодке «Валькирия», исчезнувшей при загадочных для германского командования обстоятельствах, находилось сто шестьдесят тонн никеля в слитках и монетах Соединенных Штатов Америки и Канады.

Никель — блестящий серебристо-белый металл, значащийся в периодической таблице Менделеева под номером 28, тугоплавкий, твердый и не изменяющийся на воздухе, с удельным весом 8,9, который до конца XVIII века химики принимали за «жженый, потерявший душу кобальт», был такой же сложной проблемой для Германии, как и горючее, а может быть, и более сложной. Ведь горючее из нефти можно хоть чем-то заменить. Никель же незаменим. Без никеля нет брони. Без брони нет танков. Без танков нет победы на огромных военных театрах второй мировой войны…

Уже в прошлом веке люди научились получать чистый никель. Было известно, что металл этот очень тверд и при полировке довольно красив. При обыкновенной температуре обладает магнитными свойствами, но будучи нагрет до 250 градусов теряет их. Чистый никель не окисляется в атмосферных условиях, плавится при той же, чуть ниже, температуре, что и железо, легко сплавляется с большинством металлов, хорошо вытягивается в проволоку и прокатывается в самые тонкие листы.

Хотя впервые на этот элемент обратили внимание в Саксонии, в Германии руд, содержащих никель, мало, природа обделила Германию никелем. Крайне незначительные запасы его есть в Рейнской долине. Основную часть никеля Германия получила из Канады, а также через посредников из французской Новой Каледонии.

Началась война, канадский и каледонский источники были потеряны для рейха. Гитлер захватил Грецию, а вместе с нею и никелевые рудники. Союзница Германии Финляндия открыла для немцев рудники на севере, в районе Петсамо. Там работали заключенные и военнопленные. Целый эсэсовский корпус обеспечивал охрану рудников и гарантировал бесперебойную добычу красного никелевого колчедана и отправку его в Германию на металлургические заводы.

Еще в 1890 году на заводах Шнейдера в Крезо были организованы опыты по изучению главного свойства никеля. Испытывалась сталеникелевая броня, которую шнейдеровский завод изготовил по заказу военно-морского флота США. При этом выяснилось, что прибавка никеля к стали намного увеличивает способность брони сопротивляться снарядам. Присутствие никеля в стали делало ее вязкой, она переставала растрескиваться при ударах снарядов о нее… Специалисты установили, что вообще прибавка никеля к железу увеличивает предел упругости и сопротивление разрыву металла, не уменьшая его вязкости.

При пятнадцатипроцентном содержании никеля с прибавкой небольшого количества хрома сталь приобретала небывалую прочность, а сопротивление разрыву доходило до 180 килограммов на квадратный миллиметр. В обычных промышленных условиях добавка в сталь до четырех процентов никеля давала прекрасные результаты.

Но где взять столько никеля при массовом производстве танков?

Когда советские танки Т-34 появились на полях сражений, немецкие специалисты были поражены неуязвимостью их брони.

По приказу из Берлина первый же захваченный Т-34 был доставлен в Германию. Здесь за него взялись химики. Они установили, что русская броня содержит довольно большой процент никеля, что и делает ее сверхпрочной.

Хроническая нехватка никеля привела к тому, что к 1944 году имперские военные заводы вынуждены были изготовлять танковую броню повышенной толщины, до 165 миллиметров. В этой броне вместо требовавшихся двух-четырех процентов никеля содержалось один-полтора. Такая броня была более хрупкой, и «тигры», «пантеры», «фердинанды», одетые в нее, оказывались тяжелее и слабее советских танков и самоходок.

«Никель и никель! Больше никеля!»

Панический вопль германской промышленности был услышан в рейхсканцелярии, и ведомство Гиммлера-РСХА[1] получило указание фюрера взять никелевую проблему под особый контроль.

Помимо усиления эксплуатации европейских источников, никель решено было добывать через немецкую агентуру на Североамериканском континенте. Любыми путями! Пятая колонна Германии в Штатах и Канаде не гнушалась даже сбором никелевых монет, часть которых переплавлялась в слитки, а часть в первозданном виде вместе с серебристыми брусками отправлялась в рейх.

Тщательно продуман был маршрут таких транспортов. Никель отправляли в нейтральные латиноамериканские государства на обычных судах. Там в условленном месте их ждали подводные лодки, подобные «Валькирии». С субмарины снимали торпедные аппараты, чтобы взять на борт побольше никелевых брусков.

Со второй половины войны Германия потеряла преимущество в танковых силах. Советский Союз, создавший новую танковую промышленность на Урале и в Сибири и обладающий поистине неисчерпаемыми запасами никелевой руды, выставлял против немецких танковых армий все новые и новые машины с непроницаемой броней. Чтобы успешно соперничать с русскими, необходимы были новые танки, нужна была отличная броня. Нужен был никель. Никель — любой ценой…

Карлсхорст, один из пригородных районов Берлина, разбросал свои улицы, составленные из уютных особняков, на восточном берегу озера Руммельсбург. Предместье надвое разрезала железная дорога, идущая из Франкфурта в столицу.

В тот день, один из последних дней июля 1944 года, погода с утра была солнечной. Но ближе к полудню, когда человек среднего роста в новеньком мундире гауптмана германской армии вышел из вагона метро на последней станции в северной части Карлсхорста, небо затянуло тучами. Вскоре стал накрапывать дождь, и, переходя мост, переброшенный через железнодорожную линию, гауптман развернул черный клеенчатый плащ и накинул его на плечи.

Вдоль озера он прошел километра полтора и свернул наконец в тенистую улицу. Огромные липы на ней сомкнули кроны, на улице было темно, словно наступил вечер. Дождь продолжался, но листья деревьев закрывали ему дорогу, и мостовая оставалась сухой.

На калитке третьего от поворота дома висела бронзовая табличка с готическою надписью:

Гауптман помедлил, повернувшись, оглядел пустынную улицу, очевидно, так поступали все клиенты профессора, нажал кнопку звонка. Над головой его щелкнуло. Один из двух массивных столбов из песчаника, между ними находилась чугунная калитка, откашлялся и пророкотал:

— Входите, не заперто.

Гауптман толкнул калитку, быстро прошел к входной двери особняка, взбежал по ступенькам и открыл тяжелую дверь со львиными головами вместо ручек.

После небольшой прихожей гауптман попал в просторный высокий холл с мягкими креслами вдоль стен и лестницей, спиралью поднимающейся наверх, где опоясывал помещение круглый балкон.

Офицер сделал шаг и остановился, осматриваясь.

— Молодой человек — жертва любви?

Гауптман обернулся. За спиной его стоял плотный седой старик с короткой клочковатой бородкой, прикрывавшей румяные щеки. Старик улыбался.

— Здравствуй, мой мальчик, — тихо сказал он. — Наконец-то я вижу тебя.

— Дядя Иоганн!

Гауптман бросился к старику и обнял его.

— Полегче, эй, полегче! — смеялся старик. — Сумасшедший!

Он вдруг напрягся, легко оторвал гостя от пола и закружил с ним по комнате.

Наконец оба они угомонились и принялись хлопать друг друга по плечам, смеялись и снова тискали друг друга.

Вдруг гауптман остановился, улыбка пропала с его лица, он обвел рукою вокруг и вопросительно взглянул на старика.

— Чудак, — сказал Дядя Иоганн. — И меня ты хочешь учить конспирации, поросенок?

— Ну что вы, дядя Иоганн! — запротестовал гауптман. — Как можно!

— Ладно, ладно. Дома никого нет, Вернер. Пойдем наверх. Угощу тебя чем-нибудь. И поговорим. Сколько лет мы не виделись?

— Восемь, — сказал Вернер. — Восемь лет.

«Крепок старик, — подумал он. — И само время его не берет…»

Вернер вспомнил первую свою встречу с профессором, когда он только что приехал в Германию и два месяца жил в доме Иоганна Шванебека в качестве племянника, приехавшего погостить у столичного дядюшки.

По документам он вырос в Азии, потом жил в Южной Америке, в семье германского инженера-дипломата, и почти не бывал в фатерланде.

Профессор Иоганн Шванебек был первым человеком, с которым встретился Вернер на чужой земле. Он был ему наставником, по-настоящему добрым другом, оберегающим от неосторожных поступков, за любой из которых пришлось бы заплатить жизнью…

Они стояли наверху у открытого окна и смотрели на блестящие от дождя листья деревьев. Сиреневый сигаретный дым лениво подбирался к окну и, достигнув его, начинал метаться в стороны, не решаясь покинуть комнату.

— В чем дело? — сказал Вернер. — Почему на меня надели этот мундир? Ведь я был прочно забронирован от фронта…

— Так приказано, мой дорогой. Завтра ты явишься в свое ведомство и получишь назначение в Кенигсберг. Будешь работать в штабе.

— А мое задание у Круппа?

— Ты его выполнил, Вернер. Теперь мы имеем надежные связи в Швеции. И все это благодаря тому, что ты руководил поставками оттуда редких металлов для Круппа. Очень полезными оказались сведения о том, что некоторые американские монополии сотрудничают с немцами через нейтральные государства. Эта информация передана правительству, и Москва использует ее по назначению. Я уполномочен передать тебе благодарность командования. И большой привет от твоего отца…

Профессор Иоганн фон Шванебек протянул Янусу руку и крепко стиснул его ладонь:

— И от меня тоже.

— Спасибо, дядя Иоганн, — сказал гауптман. — Служу Родине.

— В Швеции ты показал высокий класс работы, мой мальчик. У нацистов там хорошо налаженная служба, они не дали в свое время развернуться англичанам, сотрудникам знаменитой Сикрет интеллидженс сервис, а у тебя вот получилось… Молодец!

Профессор хлопнул гауптмана по плечу.

— Перехвалите, дядя Иоганн, зазнаюсь и стану плохо работать…

Оба рассмеялись. Теперь можно и посмеяться, одна из опасностей позади.

Действительно, с самого начала второй мировой войны англичане совершали в разведывательной работе в Швеции серьезные проколы. Уже в тридцать девятом году «Интеллидженс сервис» стало известно, что в Германии осталось запасов руды для производства высоколегированной стали всего на десять месяцев, почти полностью нацисты зависят от поставок из Швеции, идущих через порты Окселелунд на юге страны и Лулео в Ботническом заливе. В Лондоне приняли решение сорвать эти перевозки и тем самым нанести значительный урон военной промышленности рейха. И тогда в Скандинавию отправились два крупных специалиста по щекотливым операциям: Стефенсон, он же автор задуманной диверсии, и профессионал по подрывным работам Александр Риксман.

Стефенсон рассчитывал взорвать краны и другие портовые механизмы в Лулео и Окселелунде взрывчаткой, которую прислали в Швецию дипломатической почтой. Она хранилась в подвалах британского посольства, а также в студии одного шведского скульптора. Но и сам Стефенсон, и его технический, так сказать, эксперт Риксман действовали настолько бездарно и неосторожно, что вскоре об их будущей затее узнала едва ли не вся Швеция.

Перестало это быть секретом и для немцев. Их посол проинформировал о готовящейся акции правительство нейтральной Швеции. Стефенсона выслали из страны, а Риксмана посадили в тюрьму.

Усложнила действия английских агентов в Швеции и неприятная история с тремя эсминцами, которые в свое время, еще до войны, шведы заказали в Италии. Эсминцы сошли со стапелей, когда началась уже вторая мировая война… Надо было провести корабли через блокированный Ла-Манш и Северное море. Немцы против этого не возражали и даже предлагали нейтральным шведам свою помощь. Но англичане перехватили эсминцы, привели их в Шотландию, интернировали экипажи и относились к шведским морякам едва ли не как к военнопленным.

Это обстоятельство отнюдь не способствовало развитию проанглийских настроений в стране, а наоборот, усиливало благосклонное отношение к немцам, в итоге усложняло работу сотрудников СИС в Швеции.

— Мой скромный успех, дядя Иоганн, не только моя заслуга, — сказал Вернер. — Сама наша политика в этой нейтральной стране, умная и дальновидная, помогла мне в работе. Шведы хорошо понимают, что после операции «Упражнение Вебер» их родину ждала судьба Норвегии и Дании. И только вмешательство нашего правительства в 1940 году спасло Швецию от вторжения Гитлера.

— Ты прав, Вернер, — сказал профессор. — И для тебя я уполномочен передать личный привет Арвида Яновича, так сказать, неслужебного характера. Сейчас твой старик наш непосредственный и главный шеф…

— Какой он сейчас, отец? — задумчиво произнес Вернер. — Сколько лет мы не виделись с ним…

— Ну, если судить по его указаниям да разносам, Арвид Янович еще хоть куда! А ведь отца твоего дольше, чем ты, не видел. А когда-то вместе с ним воевали в дагестанских горах.

Гауптман грустно улыбнулся.

— Горы… Увижу ли я их когда-нибудь?

— Э, брось, дружок, ты что-то хандришь! Ведь недавно побывал в горах…

— Это Альпы, дядя Иоганн. А мои горы далеко отсюда…

— Ладно, перестань грустить. Мы еще вместе с тобой туда уедем, шашлыки будем жарить. И обязательно поедем в Араканское ущелье, поклониться могилам Ахмеда и Муслимат. Да! Есть приятная новость. В Латвии нашли Велту…

— Мама Велта! — воскликнул гауптман. — Говорите же, дядя Иоганн, что с ней?

— Не волнуйся, все в порядке. Велта, как ты знаешь, не сумела эвакуироваться, уж очень быстро они захватили Ригу. Но ей удалось скрыться, ее нашли подпольщики, потом Велта была в партизанском отряде, под другой фамилией, участвовала в боевых операциях. Сейчас ее вывезли в Москву самолетом. Индра около года находилась на передовой, в батальоне связи, была ранена, ее демобилизовали. Анита тоже хотела удрать на фронт: не пустили, мала еще. Так что все Вилксы теперь в сборе, один ты еще здесь…

— Не пришло время, дядя Иоганн, — сказал Вернер.

— Кстати, пользуюсь случаем сообщить тебе о новой акции, проведенной бывшими твоими людьми в Бразилии. Исчезла еще одна подводная лодка. Косвенно — твоя заслуга тоже, Вернер.

Гауптман улыбнулся.

— Это, конечно, Перес… Молодец! Его работа… Отличный он человек, этот мексиканец. Внешность — ну только детей пугать, а большой души человечище… В Испании воевал. Я ему жизнью обязан.

— Ловко они эти операции проводят, — сказал профессор. — Там ведь не один Перес, да, Вернер?

— Дядя Иоганн! Но ты ведь сам понимаешь…

Гауптман укоризненно посмотрел на старика.

— Молчу, молчу!

Профессор замахал руками.

— Стар становлюсь, Вернер. Разболтался, любопытствую… Ты прав, мой мальчик. Излишняя, не по делу информация мешает разведчику. А о Бразилии я начал говорить все же неспроста.

— Знаю, дядя Иоганн, вы никогда не говорите просто так…

— Вот послушай, Вернер. Сейчас нацисты хотят отказаться от доставки никеля через океан и наладили активную разработку никелевых руд на севере Финляндии, в Петсамо. Оттуда они доставляют никелевый концентрат в порт Турку. А от Турку рукой подать до Кенигсберга. Это ближайший от центров военной промышленности германский порт, к тому же отлично оборудованный. Транспорты с никелем идут в Кенигсберг, а затем по сухопутью никель поступает в центральные районы. Надо обрубить и этот путь. Командованию нужен график движения транспортов. Более того, если транспорт ускользнет от наших подводных лодок на Балтике, нужно предпринять другие меры. Только никель ни в коем случае не должен поступать в Германию.

— Понятно, дядя Иоганн.

— У нас в Кенигсберге есть наш человек. Псевдоним его — Слесарь. Я дам тебе к нему рекомендательное письмо. Будешь держать через него связь. Слесарь в курсе всех дел.

— У меня будет прямой выход в Центр? — спросил Вернер.

— Да. Через Слесаря. Твоя миссия в Кенигсберге основная. Все остальные люди, связанные со Слесарем, будут работать на тебя. Но ты будешь знать только Слесаря. Понимаешь?

— Конечно. Подробную ориентировку я получу от вас?

— И только от меня. Здесь, в Берлине, тебя никто больше не должен знать, никаких лишних встреч и знакомств до отъезда в Кенигсберг. Но это еще не все. Нам известно, что в управлении имперской безопасности подготовлен проект приказа о создании на германских территориях, которые будут заняты войсками Красной Армии, диверсионных подразделений. Заниматься этим будет гестапо и СД. Возможно, к организации таких групп привлекут армию. По крайней мере с технической стороны. Имей это в виду. Не исключено, что именно тебя подключат к этой деятельности.

— Когда вступит в действие этот приказ?

— Его прочитал Гиммлер и сделал ряд замечаний. Они учитываются сейчас в РСХА. Я думаю, что когда приказ вступит в силу, ты будешь уже в Восточной Пруссии. Это твое второе задание. И не знаю, какое из них важнее.

— Надеюсь не подвести, дядя Иоганн.

Вернер вдруг широко ухмыльнулся, пытался стереть улыбку с лица, но это ему не удалось, и гауптман рассмеялся.

Профессор Шванебек подозрительно посмотрел на него, нахмурился.

— Что с тобой, Вернер? Кажется, я говорю о серьезных вещах…

— Простите меня, дядя Иоганн. Опять вспомнил о табличке у вашей калитки. Лучшего прикрытия и придумать не могли… Ведь все клиенты ваши должны казаться возможным наблюдателям людьми подозрительными, пытающимися проскользнуть в этот дом незаметно. А уж их шефам давно известно, что профессор Шванебек пользует тех, кто приобрел сомнительную болезнь.

Профессор хмыкнул.

— Доннерветтер! — сказал он. — Мне эту специализацию твой папаша удружил… Ведь я хирург, Вернер, и будто бы неплохой. Но мой старый друг Арвид Вилкс, когда обговаривались подробности моего длительного оседания в Берлине, вдруг сказал: «Иоганн, а ты подумал, по какой медицинской профессии ты будешь здесь работать?» А о чем тут думать? — воскликнул я. — Или ты забыл, как вытащил из твоего брюха басмаческую пулю в двадцать втором году? «Нет, — сказал Арвид, — этого я не забыл… Но для пользы нашего дела тебе надо стать венерологом. Поэтому до Берлина ты пройдешь курс в Вене. Мы устроим тебе стажировку у лучших специалистов Европы… А про особую пользу своей новой профессии ты, надеюсь, уже сообразил». Он оказался прав, Вернер. Мое нынешнее положение, как ни парадоксально на первый взгляд это выглядит, гораздо прочнее, надежнее и полезнее, нежели положение хирурга. Если бы ты знал, Вернер, какие пикантные, с нашей точки зрения, конечно, бывают у меня клиенты… Но тут я умолкаю, ибо для меня врачебная тайна — прежде всего.

— Клятва Гиппократа?

— Вот-вот, мой мальчик. Но вернемся к нашим баранам, как говаривали в старину. Ты мой лучший ученик, Вернер. Только не зарывайся, береги себя. Мне хочется вместе с тобой отпраздновать нашу победу. И еще раз побывать в твоих кавказских горах. Вспоминай иногда, как утверждал в «Одах» Гораций: «Nil mortalibus ardue est — Нет ничего трудного для смертного».

— Будет и на нашей улице праздник, дядя Иоганн.

— Дай бог, — сказал профессор. — Ладно, садись в кресло и слушай. Слесарь живет в Кенигсберге под фамилией…

История эта для автора началась с того, что он узнал о взрыве элеватора в Кенигсберге, осажденном в 1945 году Красной Армией. Эта загадочная история, о виновниках которой не было ничего известно ни гестапо, ни позднее советской службе государственной безопасности, заставила автора попытаться отыскать следы тех, чьи останки обнаружили горожане под рухнувшей кровлей элеватора, хранившего основные запасы хлеба столицы Восточной Пруссии.

Когда идешь по незнакомой дороге, не знаешь, что ждет тебя за поворотом… Этот закон, закон ожидания неизвестного в дороге, присущ и деятельности каждого разведчика. Впрочем, у него неизвестное — все. Разведчик и себя самого, полностью, без остатка, отдает служению тому, чтобы тайное стало явным…

Потом был неожиданно обнаруженный бункер… И новый трагический след, оставленный войною двадцать лет назад.

Снова дорога, снова мучительные поиски следов Шлидена — Ахмедова — Вилкса, советского военного разведчика, носившего условное имя Янус. Начались попытки обнаружить его настоящее лицо. Ведь особенность работы разведчика еще и в том, что он шлёт в Центр донесения, в которых аккумулирован лишь конечный результат его бессонных ночей, нечеловеческого напряжения, нужных и ненужных разговоров, встреч, психологических, именно психологических поединков. Эффектная стрельба и приемы специальной борьбы тоже имеют место, но это далеко не главное в беспощадной войне нервов.

О личной жизни разведчика, как правило, мало кому известно. И как трудно через много лет восстанавливать ее! Но трудно не означает невозможно. Попробуем заглянуть в далекое прошлое и некоторое время прожить рядом с нашим героем.

Теперь мы встретились с ним, таинственным Янусом, встретились в тот момент, когда гауптман Вернер фон Шлиден получил новое задание, на этот раз в Кенигсберг. Через несколько дней после встречи с резидентом советской военной разведки в Берлине профессором Шванебеком офицер вермахта, бывший крупповский инженер, отправился к месту службы. Янус получил внешне незаметную, но крайне важную для разведывательных целей должность. Фон Шлиден — старший офицер отдела вооружения Восточнопрусского военного округа. Он будет ведать технической работой в штабе, его психика не станет нести особой нагрузки, какая выпадает на долю советских разведчиков, вынужденных надеть мундиры сотрудников гестапо, эсэсовских офицеров или абверовцев и соответственно этому «выть по-волчьи» среди волков, в этом логика их беспримерной профессии.

Порой мы будем оставлять Януса своим вниманием, чтоб напомнить о той международной обстановке, которая оказывает непосредственное влияние на его работу. Ведь крайне необходимо рассказать о происках разведок союзнических государств, начавших «холодную войну» задолго до окончания «горячей», о том, как идеи, родившиеся в Швейцарии, Вашингтоне, Тегеране, Лондоне и Москве, оказали прямое воздействие на события в Кенигсберге.

И всегда, когда Вернер фон Шлиден вдруг уйдет со страниц повествования, чтоб уступить место старому Кранцу, подполковнику Климову, или шефу «Сикрет интеллидженс сервис», мы должны помнить, что где-то там, в столице Восточной Пруссии, носит мундир офицера вермахта советский парень, который обязан на время забыть о том, что он советский, и помнить об этом до последнего мгновения жизни.

Встреча с трупом. — Агент «Зероу». — «Недооцениваете противника, оберет». — Подполковник Климов принимает дела. — «Главная наша опора — Янус». — Индейское лето. — Элвис летит в Москву.

— Вам кофе, месье? Боюсь, что огорчу вас сегодня. Вы же знаете, как трудно достать сейчас натуральный. В Европе война, месье. И кофе у нас не растет. А чтобы привезти его из-за океана, надо избежать встречи с субмаринами бошей. В Европе убивают, а в Швейцарии тихо. Только нет натурального кофе… Старые запасы, увы, подошли к концу. Конечно, конечно, вы старый клиент, аккуратно платите по счетам. Я понимаю вас, месье, но я согласен совсем отказаться от кофе, только бы они… Знаете, я никогда не любил этих соседей. Их и сейчас слишком много в Швейцарии. Нужна валюта, месье, кофе можно найти на черном рынке. Возьмите этот пакетик. Только для вас, месье, ведь вы старый клиент…

Выходя на улицу, покупатель кофе осторожно придержал дверь, услыхал, как нежно звякнул колокольчик, и улыбнулся. Поправил неопределенного цвета мохнатую кепку, сунул руки в карманы светлого плаща и, ощупывая сквозь бумагу кофейные зерна, медленно двинулся по тротуару.

Бакалейщик был прав, когда говорил, что в Швейцарии тихо… Окруженная со всех сторон дивизиями вермахта, эта страна банкиров и часовщиков была ареной других, тайных битв, которые вели между собой разведчики воюющих государств.

Внешне спокойно было сейчас и в Женеве, по улицам которой шел неторопливо человек с пакетиком бразильского кофе в кармане плаща. Главный город одноименного швейцарского кантона, Женева, известная уже в 58 году до нашей эры и укрепленная в свое время Юлием Цезарем, переживала сложные времена. Резко сократилось число иностранцев, оставлявших здесь в прежние времена свою валюту в любое время года. Обезлюдели красивые бульвары и сады, сократилось число студентов университета, основанного еще Кальвином. Некому было любоваться городской ратушей шестнадцатого века, древним собором Святого Петра и образцом готики — церковью Сен-Жерве, обсерваторией, музеями Рота и Фоля с их изумительными художественными и антикварными коллекциями. Опустел и квартал Сен-Жерве, который давно облюбовали для постоянного проживания иностранцы — до войны они составляли в Женеве добрую половину жителей города.

Человек вступил на мост через Рону, прошел его и оказался на левом берегу, где располагался Старый Город.

Через пятнадцать минут он подошел к небольшой площади, купил в киоске газету, развернул ее и пробежал глазами заголовки. Последнюю полосу рассматривал, может быть, несколько дольше и пристальней.

Часы на башне ратуши пробили четыре раза. Человек в светлом плаще свернул газету, сунул ее в карман и быстро пошел по тенистой аллее, ведущей к городскому кладбищу.

Метров за триста до главного входа он замедлил шаги. Выражение скорби появилось на его лице.

Потом он долго, незаметно посматривая по сторонам, выбирал цветы у пожилой расплывшейся торговки, которая даже не глядела на него, занятая спицами, клубками разноцветной пряжи и чем-то невообразимо пестрым, создаваемым ее проворными руками.

Даже не глянув на букет, торговка равнодушно назвала цену, и человек осторожно положил монету в массивную фаянсовую тарелку с идиллическими пастушками на дне.

На кладбище было пустынно. Две старушки в черных одеждах встретились ему по дороге.

Листья еще не начали опадать, но осень уже тронула их своим дыханием. Они потеряли часть изумрудных красок, зарделись горячим румянцем, а солнце, все еще горячее солнце, наполняло их радостным светом, и деревья словно смеялись, забыв о неизбежном завтра. Деревья смеялись. Они не знали, что это неуместно здесь, на кладбище, куда попали они волею человека, чтобы создать ему иллюзию умиротворенности и покоя, помогать предаваться размышлениям о бренности мира и тщетной суете сует.

«Memento mori! — Помни о смерти! — подумал человек. — Эти слова могут быть нашим профессиональным девизом…»

Он свернул на боковую дорожку. Потом медленно шел мимо мраморных надгробий и, когда увидел хорошо одетого мужчину в шляпе, сидевшего на скамейке со склоненной на грудь головой, не изменяя ритма движения, прошел мимо.

Шагов через пятьдесят человек остановился. Он повернулся, внимательно, но внешне незаметно посмотрел по сторонам и пошел обратно. Когда садился на скамейку, мужчина в шляпе не шевельнулся.

— Красивая осень в этом году, — громко сказал человек в плаще, глядя в сторону.

Мужчина в шляпе не ответил.

— Оранжевая осень, правда? — сказал человек в плаще и повернулся к соседу.

Сосед безмолвствовал.

— Оранжевая осень, правда? — повторил человек в плаще и тронул соседа за рукав.

Мужчина в шляпе склонился в сторону. Человек в плаще вскочил на ноги. Его сосед медленно, неестественно медленно, упал рядом со скамейкой, раскинув в стороны руки. Шляпа покатилась по дорожке и застыла на обочине полями кверху.

Широко раскрытые глаза трупа удивленно смотрели в синее небо Швейцарии.

С дерева оторвался первый лист и, вспыхнув янтарным светом на солнце, кружась, опустился на черный мрамор.

Начальник шестого управления РСХА, ведающего заграничной разведкой, не любил солнца. Окна его кабинета выходили во внутренний двор здания и большую часть суток были закрыты шторами.

И сейчас в комнате царил полумрак. Свет небольшой матовой лампы освещал блестящую поверхность дубового стола и, отражаясь, падал на моложавое лицо шефа, делая его неестественно бледным.

На столе почти ничего не было. Лежали только несколько листков с отпечатанным на машинке текстом. И еще скромный чернильный прибор.

Бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг собрал листки, поднес к глазам и близоруко сощурился.

На панели вспыхнула синяя лампа. Шеф бросил листки и протянул руку к кнопке. Почти одновременно отворилась дверь. Вошел человек в таком же темном костюме, в какой был одет сидящий за столом Шелленберг.

— Есть новости, Шмидт?

— Да, экселенц. Из страны № 18[2] наш А-3244, псевдоним Маркиш, подтвердил сообщение о ликвидации Зероу.

— Давайте сюда. Дело принесли?

— Так точно.

Шмидт подошел к столу, подал листок бумаги, потом развязал тесемки объемистой папки в черном переплете.

Внутри лежала другая папка несколько иной формы и красного цвета. На переплете было написано: «Агент-0117-Зероу». Шмидт раскрыл ее и подал шефу.

— Ганс-Иоахим-Мария-Генрих фон Штакельберг, — прочитал вслух Шелленберг. — Вы знали его лично, Шмидт?

— Так точно, экселенц. Он работает, простите, работал с 1915 года. Находка полковника Николаи. Помните, знаменитое дело на русском фронте в 1916 году? Это его работа, Штакельберга.

Шеф перелистал страницы.

— Россия, Бразилия, Штаты, Испания, Португалия, Франция, Швейцария… И везде был натурализован?

— Он знал пять языков, как свой родной. Это был разведчик высшего класса, экселенц.

— И все же… Его больше нет с нами, Шмидт.

Шеф выпрямился в кресле и щелкнул пальцами.

— Пути господни неисповедимы, экселенц.

— Не сваливайте на бога. Рейхсфюрер оторвет нам головы, если не раскопаем этого дела. Вернее, оторвет мне, а уж о вашей голове позабочусь я сам. Гораздо раньше, гораздо раньше, Шмидт! Ваши соображения?

— Русские или англичане.

— «Или» в устах разведчика? Стареете, Шмидт… А почему не янки?

— Очень уж аккуратно сделано. Американцы работают грубее.

— Недооцениваете противника, штандартенфюрер.

— Я десять лет работал с ними, экселенц, — обиженно произнес Шмидт.

— Ладно, ладно. Поручите расследование «Лопусу».

— Уже сделано, экселенц. Он выехал в Женеву.

— Важно знать, почему произошел провал. Вы помните, к чему готовили Зероу?

— Разумеется.

— Значит, вам понятно, почему мы должны знать причины его провала. Кто-то докопался до нашей идеи. И наверняка знал, что Зероу мы перебрасываем в Кенигсберг.

Он снова раскрыл папку, с минуту смотрел на большую фотографию, наклеенную на первой странице, потом написал несколько слов на листке бумаги, положил сверху на фотографию, захлопнул папку и протянул ее Шмидту. Встал из-за стола, мягко потянулся, медленно подошел к окну и поднял штору.

— Скажите, Шмидт, как относился Канарис к покойному Штакельбергу? Ведь это его человек…

— Так точно, бригаденфюрер. Один из лучших сотрудников адмирала. Он называл Зероу «верной лошадкой», фаворитом, который всегда приходит первым к барьеру.

Не поворачиваясь к Шмидту, бригаденфюрер тихонько рассмеялся.

— Вот он и пришел к барьеру, Шмидт…

Штандартенфюрер укоризненно промолчал. Он был суеверен, как бывают суеверны люди опасных профессий и сейчас молчанием своим как бы упрекал Шелленберга: вовсе неосторожно смеяться над мертвецами, да еще если они, эти мертвые, твои товарищи по партии, общей борьбе.

Вальтер Шелленберг, выдвинутый на пост главы управления партийной разведки и контрразведки за границей самим Гейдрихом, с самого начала начал конкурировать с ведомством адмирала Канариса. Он создавал целые направления и резидентуры, которые фактически дублировали деятельность агентов абвера. Но Шелленберг не был, увы, профессионалом, не обладал основным достоинством разведчика — умерять свое воображение и опираться исключительно на факты, только факты и одни факты. Беда его была в том, что он постоянно корректировал донесения агентов, подправлял их в ту сторону, которая казалась ему более желательной, давая при этом безудержную волю своему воображению.

Когда 19 февраля 1944 года адмирала Канариса сняли с поста начальника абвера и подчинили эту организацию военной разведке и контрразведке РСХА, именно Вальтеру Шелленбергу поручил Гиммлер реорганизацию детища Канариса. Теперь бригаденфюрер мог делать с осиротевшей агентурой все, что ему хотелось. И этот болезненно самолюбивый дилетант устроил такую чистку, что эффективность работы германских агентов за пределами рейха заметно снизилась. Покойный Штакельберг был также зачислен начальником VI управления в разряд бесперспективных, он направлялся в Кенигсберг для проведения операции контрразведывательного свойства внутри службы СД, и вот его загадочная смерть заставила бригаденфюрера другими глазами взглянуть на А-0117 Ганса фон Штакельберга.

«Из переброски Зероу в Кенигсберг на новую работу особого секрета никто не делал, — подумал бригаденфюрер. — И убивать его в таком случае было ни к чему. Но кому-то очень не хотелось, чтобы Штакельберг оказался в Восточной Пруссии… Кому?»

За окном умирал день. Последние лучи спустившегося солнца проникли во двор и зажгли пожелтевшую листву кленов.

Сощурившись от непривычного света, Шелленберг смотрел на верхушки деревьев, потом сказал, не поворачиваясь:

— Кажется, уже осень?

— Так точно, осень, бригаденфюрер, — ответил Шмидт.

Второй день над городом висели низкие тучи, и самолет долго скользил вниз, выходя на посадку, пока вдруг не показалась в чахлых перелесках земля. Последние обрывки облаков, словно клочья ваты, рванулись вверх, исчезли, и майор Климов облегченно вздохнул.

Двухмоторный «Дуглас» подвернул влево, резко «притормозил», так, что пассажиров, сидящих на металлических скамейках, бросило вперед, качнулся из стороны в сторону, зазвенело пустое ведро в хвосте, мягко прикоснулся к земле и побежал полосой, разбрызгивая лужи.

Климов думал, что его встретят, но машины из управления не было видно. Подошла «санитарка», забрала восьмерых раненых. Четверо летчиков, прибывших пассажирами, подхватили свои вещички и, весело галдя, подались к низкому строению аэродромного штаба. Майор достал было папироску, потом вспомнил, что курить здесь нельзя, и положил ее обратно в портсигар. Забросил на плечи рюкзак и хотел идти вслед за парнями, позвонить или вообще что узнать, но услышал шум мотора и повернулся.

Черная «эмка» затормозила рядом с ним. Открылась передняя дверца, и сидящий рядом с солдатом-шофером человек в кожаной, военного образца фуражке, черной без погон куртке быстро спросил:

— Майор Климов?

— Да…

— Мы за вами приехали. Садитесь в машину.

…Худощавый, среднего роста человек с редкими блестками седины в темно-русых волосах вышел из-за большого письменного стола и шагнул Климову навстречу с протянутой рукой.

— Здравствуйте, подполковник. Удивлены? Да, майора Климова больше нет. Приказ о присвоении вам очередного звания подписан сегодня. Поздравляю. И благодарю за отличное выполнение задания.

Климов ответил на приветствие и продолжал стоять, не опуская руки и растерянно глядя на хозяина кабинета.

— Простите, — запинаясь начал он, — но я вас видел уже… Не может быть… Вы ведь товарищ Ян? Ян Милич?

Климов теперь окончательно узнал в этом человеке тяжело раненного советника испанской республиканской армии. Его привезли на рыбацкой шхуне к борту парохода, где находился Климов, уже получивший сообщение с приказом забрать человека по имени Ян Милич и доставить его в Советский Союз. Только перед Одессой Ян Милич пришел в себя. Климов не раз заходил к нему в каюту, но пассажир его был очень плох и разговаривать им не пришлось.

В порту Яна Милича встретили товарищи из одесского управления НКВД и бережно, на руках, перенесли в санитарную машину. Потом Климов получил благодарность командования и больше с тем человеком не встречался. Это было в тридцать девятом году…

— Откуда вы знаете Милича? — спросил генерал.

— Помните пароход «Красный Крым»? Я принимал вас на борт у тех берегов…

— Так это был ты? Спасибо, родной…

Генерал подошел к Климову и крепко обнял его.

— Значит, я должник твой, Климов, — сказал он, внимательно глядя подполковнику в глаза.

Потом он усадил Климова в кресло и, взяв стул, сел напротив.

— Житейскими делами займешься позднее. Подробный отчет напишешь завтра. Жилье для тебя приготовлено. Обедом покормили?

— Так точно, товарищ генерал.

— Меня зовут Арвид Янович. Кури.

Он протянул Климову пачку папирос.

— Надо бы тебе отдохнуть с дороги, да уж никак нельзя. Собственно, дело даже не в тебе, а в том товарище, который завтра рано утром должен уехать. Пейте с ним крепкий чай: работать придется всю ночь. Примешь у него дела. Для этого мы и вызвали тебя так срочно.

Арвид Янович отложил в сторону коробок со спичками.

— Так вот, Алексей Николаевич, решено оставить вас в Центре, — сказал, снова переходя на «вы», Арвид Янович. — Возглавите отделение по Восточной Пруссии. Ваш главный объект — Кенигсберг. Участок трудный, предупреждаю, весьма трудный, но интересный… Подойдите сюда.

Генерал подошел к стене, где висели закрытые шторками карты, и отодвинул одну из них.

— Вот Кенигсберг, — сказал он. — Оплот и твердыня пруссачества. Плацдарм для нападения на славянские земли, «железная перчатка к горлу России».

— И «пистолет, приставленный к виску России», — подхватил Климов.

— Да, да. Ведь вы историк философии, Алексей Николаевич. Я просматривал вашу диссертацию об исторических предпосылках двойственной природы философии Канта. Знаете, мне понравилась смелость ваших суждений…

— Читали мою диссертацию? Господи, да я и думать о ней забыл. Представить только: я занимался философией Канта! Гм…

— О Канте в следующий раз, — мягко остановил его Арвид Янович. — Перейдем к делу.

Он посмотрел на часы.

— Сейчас придет ваш предшественник, а я должен еще ввести вас в курс дела, хотя бы в самых общих чертах. Район у вас будет трудный. На местное население рассчитывать, понятное дело, нельзя. Правда, в сопредельных польских, литовских и белорусских землях это не исключено. Там можно найти друзей нашей страны, хоть какую-то опору. Впрочем, в самой Польше обстановка довольно сложная. Я имею в виду деятельность Армии Крайовой и те надежды, которые возлагают на нее эмигрантское правительство в Лондоне и стоящие за «лондонцами» англичане. Этим занимаются другие товарищи, вам придется работать с ними в контакте. Вопрос с Польшей, как вы понимаете, деликатный.

— Понял вас, Арвид Янович.

— Ну и отлично. Личная ваша задача — Кенигсберг, промышленные районы Пруссии, порты, секретные военные заводы, оборонительные объекты. Ваши сотрудники там: это, с одной стороны, кадровые, натурализовавшиеся работники Центра. Сюда я включаю и подлинных немцев, привлеченных к сотрудничеству в последнее время. С другой стороны — наши люди среди военнопленных и угнанных из России в Германию на работу. Между теми и другими поддерживается сложная многоступенчатая связь. Связь надежная, но процесс прохождения сведений следовало бы ускорить. Общая задача: сбор военной и экономической информации, нейтрализация немецкой агентуры, расширение наших связей, организация диверсионной работы в Восточной Пруссии и постоянные контакты с работниками штаба партизанского движения через отряды, действующие в районах Польши, Литвы и Белоруссии.

— Нас интересуют также, — продолжал Арвид Янович, — любые сведения о деятельности немцев по созданию нового оружия. У нас есть кое-какие данные. Они проверяются, и если подтвердятся — новое оружие по-настоящему опасная вещь…

Когда наши войска пойдут по территории Восточной Пруссии, их встретит ощетинившаяся оружием и укреплениями земля. Ваше отделение и вы сами, конечно, должны сделать все, чтобы облегчить нашим солдатам этот путь. Понимаете?

— Так точно, — сказал Климов. — Понимаю…

— И вот еще что. На конференции глав великих держав в Тегеране решено навсегда уничтожить опасность, которую представляет собой это гнездо германского милитаризма. Поэтому Кенигсберг и Мемель[3] с прилегающими промышленными районами Тильзит, Инстербург, Гумбинен и так далее отходят к нам. К сожалению, информация уже попала в руки немцев. По каким каналам, вам это должно быть понятно. Впрочем, рано или поздно это стало бы известно. Так или иначе, но этот фактор в своей работе вы должны учитывать.

Он осторожно закрыл карту шторой и взглянул на часы. Открылась дверь. Вошел высокий, широкоплечий мужчина лет сорока. Светлые волосы, крупный с горбинкой нос и серые выразительные глаза. Отлично сшитый костюм, белая сорочка с тщательно завязанным галстуком придавали ему чуждый военной Москве вид.

— А, полковник, — весело сказал Арвид Янович. — А вот и твоя замена.

— Знакомьтесь, товарищи, — продолжал он. — И за работу. К утру все надо закончить.

Генерал вздохнул.

— Такова наша жизнь… За дело. Времени у вас немного. Желаю успеха.

— Пойдемте, коллега.

Высокий полковник обнял Климова за плечи и легонько повернул к двери.

— Устраивайтесь поудобнее, Алексей Николаевич, — сказал он, когда они вошли в кабинет, — теперь это ваши апартаменты.

Он жестом показал на письменный стол и удобное кресло за ним.

Потом подошел к большому сейфу и, трижды меняя ключи, открыл тяжелую дверцу. Полковник достал оттуда тонкую кожаную папку и положил на стол.

— Здесь самые общие сведения о наших людях, действующих на подопечной нашему отделению территории, — сказал он. — Личные дела вы посмотрите завтра, в нашем специальном хранилище. Здесь только короткие характеристики сотрудников, находящихся там, их закодированные имена. Я сейчас расскажу вам о каждом из них, поясню их возможности и связи.

— Начнем? — сказал полковник.

Климов согласно кивнул.

— Сначала представлю вам Януса. Прямо скажу: человек это необычный. На него мы возлагаем большие надежды.

…Всю ночь на Москву сыпал мелкий холодный дождь. К утру облака поредели. Поднявшийся ветер вконец изодрал ватное одеяло, которым укрылось небо, и после двух дней сырого сумрачья москвичи снова увидели солнце.

— I like this season.

— Indians summer?

— Yes.

— I like too[4].

…Полчаса назад голубовато-серый «Линкольн» миновал предместье американской столицы, развил скорость семьдесят миль в час, пересек окружную дорогу, свернул на узкий асфальтированный проселок и вскоре остановился. С двух сторон машину теснили красные, в осенней листве деревья. Солнечные лучи ударялись о ветви столетних вязов и кленов, дробились на тысячи длинных горячих искр и усиливали впечатление пожара, охватившего лес.

Люди, их было двое, оба средних лет, в твидовых костюмах, с непокрытыми головами, стояли у отдыхавшего «Линкольна» и молчали, завороженные ошеломляющим зрелищем умирающей природы.

— Чертовски красиво, Джимми, — сказал наконец один. — Я рад, что снова вижу все это.

— Знал, что тебе будет приятно, Эл. Потому и привез сюда для разговора. Надоело просиживать стул в кабинете. Итак?

— Сработано все было чисто. Сам готовил и проводил операцию. Нашему человеку в Кенигсберге Зероу больше не страшен. Ведь этот нынешний труп в Женеве был единственным, кто знал Ирокеза в лицо и мог провалить его, стремясь выслужиться перед новым начальством. Хоть мы и успели перевербовать Зероу, но веры в него до конца не было ни у меня, ни у тебя, Джимми. Но теперь Ирокез может спокойно работать в Кенигсберге. Что же, вовремя исправили наш просчет. Но ты бы посмотрел, какая физиономия была у типа, что пришел на явку к Зероу! Я наблюдал эту комедию из фамильного склепа какого-то часовщика. Пленки проявлены, негативы отменные. Сдать в отдел?

— Давай сюда. Что еще?

— В Швейцарии немцы упорно подсылают своих людей к нашим парням. На всякий случай я разрешил завязать ни к чему не обязывающие контакты.

— Молодец, Элвис! Это именно то, что сейчас всем нам так нужно. Можешь рассчитывать на большую благодарность Дяди Билла[5].

— А на премию?

— Разумеется. Ну а остальное в письменном докладе. И готовься к отъезду.

— Слушай, Джимми, я буду жаловаться в профсоюз! Гм, его у нас нет, а надо бы создать… Тогда надежнее станет фирма. Послушай, Джимми, я хочу подышать американским воздухом! Слышишь, Джимми, американским воздухом!..

— Однако ты становишься сентиментальным, Элвис. Что же, хороший патриотизм и доллары — отличное сочетание. Ты будешь дышать в старой доброй Америке ровно сорок восемь часов после сдачи доклада и всех материалов. И потом… Мы снимаем тебя со Швейцарии, Эл. Дела передашь… Впрочем, об этом дома. Ты полетишь в Москву, Элвис Холидей.

Каждая разведка опекает своих людей, находящихся за кордоном. Мы еще не видели Ирокеза, но, судя по проявленной о нем заботе, Ирокез стоит того. А ведь он тоже в Кенигсберге… Именно там находится сейчас гауптман Вернер фон Шлиден.

Как скрестятся пути Януса и Ирокеза?

«Немцы упорно подсылают своих людей к нашим парням», — обмолвился Холидей, эмиссар Управления стратегических служб, только что побывавший в Швейцарии. Увы, это действительно было так. Пренебрегая союзническим долгом, американская и английская разведки задолго до описываемых событий вступили за спиной Советского Союза в сверхсекретные контакты с нацистами, имея целью сепаратные переговоры с гитлеровской Германией. Первый раунд начали, как водится, англичане, большие специалисты по закулисным делам. Уже в сентябре 1941 года офицер английской армии Эйткен, имеющий полномочия от королевского правительства, встретился в Лиссабоне с Густавом фон Кевером, уполномоченным Берлина.

Самым энергичным эмиссаром рейха среди тех, кому Берлин доверял столь деликатные поручения, связанные с переговорами о сепаратном мире, был князь М. Гогенлоэ. Именно при его содействии в октябре 1941 года, когда танки и пехота вермахта рвались к Москве, приблизившись вплотную к ее стенам, в Лондон прибыл представитель Международного комитета Красного Креста, который привез с собой предложения германского правительства о перемирии. Князь М. Гогенлоэ и в последующее время, на протяжении всей второй мировой войны, лидировал в попытках нацистов сговориться с западными союзниками антигитлеровской коалиции. Активно подыгрывал ему в этом германский банкир Ялмар Шахт.

В декабре 1942 года по инициативе Гиммлера адвокат Карл Лангбен предпринял зондаж в отношении возможного договора между США и Англией, с одной стороны, и Германией, с другой, о заключении сепаратного мира. С этой целью Карл Лангбен встретился с американским разведчиком Хоппером в столице Швеции и с официальным представителем английского правительства в Цюрихе. По возвращении в рейх Лангбен доложил Гиммлеру, что возможность договориться не исключена, но при обязательном условии устранения фюрера с политической арены и даже физического уничтожения его…

После вояжа Карла Лангбена в Стокгольм и Швейцарию обеим сторонам стало ясно, что игра стоит свеч, теперь переговоры на тему «договоримся по-хорошему» ведутся почти непрерывно. В Берн прибывает Аллен Даллес и в уютном, окруженном небольшим садом особняке на улице Херрен основывает свою резидентуру, которая становится вскоре центром разведывательной деятельности Соединенных Штатов в Европе.

Сам Аллен Даллес, имеющий особые полномочия Вашингтона, с середины января 1943 года открывает целую серию тайных встреч с пресловутым князем М. Гогенлоэ, которые продлились до начала апреля. Мистер Балл, так именовал себя для протокола Даллес, и господин Паульс — псевдоним князя — довольно быстро столковались друг с другом и предложили своим хозяевам план создания блока государств, направленного против Советского Союза.

Вскоре подключились в закулисную игру с А. Даллесом и представители обергруппенфюрера Кальтенбруннера, начальника РСХА, Главного управления имперской безопасности.

Закидывали нацисты удочки в отношении сепаратного мира и через союзную для них Испанию. В начале 1943 года и в феврале в Мадриде посол Великобритании Самуэль Хор встречался с Каудильо Франко и его министром иностранных дел Хорданной.

В частности, во время встречи 22 февраля высокопоставленные испанцы настойчиво призывали Англию «…не оставлять без внимания ни единой возможности сообразования общего европейского фронта против большевизма».

В мае 1943 года состоялось совещание у Круппа, на котором присутствовали крупнейшие германские промышленники и банкиры. Участники совещания пришли к единогласному выводу: война, судя по всему, будет Германией проиграна, пора начинать переговоры с США и Англией. Ялмар Шахт, бывший президент Рейхсбанка, обратился к союзникам с просьбой сохранить в случае поражения Германии ее вооруженные силы «для защиты Европы от большевизма». Для конкретных действий в этом направлении совещание у Круппа отправило в Лиссабон, а затем в Мадрид своего полномочного представителя Шницлера, главу «ИГ Фарбениндустри». Он провел серию переговоров с представителями английских и американских монополий.

Серьезно работал в этом направлении и начальник абвера адмирал Канарис. Посол Германии в Турции фон Папен и представитель абвера Пауль Леверкюн организовали своему шефу конфиденциальную встречу с американским военно-морским атташе Джоном Эрлом. Во время обстоятельной беседы адмирал Канарис и фон Папен предложили правительству США довольно радикальный план вывода Германии из войны. Они обещали отстранить Гитлера от руководства, подвергнуть его смертной казни, сдать армию союзникам, не допустив при этом выхода войск Красной Армии на территорию Центральной Европы.

Но Канариса устранили его могущественные соперники Гиммлер и Кальтенбруннер. Провалилась попытка уничтожить Гитлера 20 июля 1944 года, инспирируемая разведками союзников, акция, о которой заговорщики заранее сообщили Уинстону Черчиллю.

И на первое июля 1944 года на Восточном фронте против Красной Армии по-прежнему действовало свыше ста восьмидесяти дивизий.

Война продолжалась. Продолжались и тайные, поистине коварные по отношению к своему союзнику — Советскому государству — переговоры английской и американской разведок с немыслимыми врагами человечества.

Гауптман Вернер фон Шлиден получает инструкции. — Больная нога старого Кранца. — «Не надо шуметь, Гельмут». — Карта под плащ-палаткой. — Разговор с Берлином. — «Пленных ликвидировать!» — Кранц узнает ночной голос.

— Вы у нас недавно, гауптман?

— Так точно, экселенц, с начала августа. Прибыл из Рейнской области. Инженер по вооружению одного из заводов Круппа. Подготовку проходил в…

— Достаточно, фон Шлиден. Мне все известно о вас. Подойдите поближе.

Генерал от инфантерии Отто фон Ляш, командующий Первым военным округом Восточной Пруссии, подтянутый, выше среднего роста, начинающий полнеть, но умело скрывающий это, мужчина, мягко ступая по ковру, вернулся к столу и взял в руки пакет, запечатанный сургучом.

— Гауптман фон Шлиден! Я поручаю вам сугубо секретное задание. Вам известно, что русские стоят на границе. Месяц, другой, и они, возможно, будут на нашей территории. Мы с вами солдаты и потому должны трезво оценивать обстановку… По приказу рейхсфюрера Гиммлера в оставляемых нами районах должны быть созданы группы «вервольф». Это будут особые подразделения, если хотите, наши немецкие партизаны. Сейчас формированием «вервольф» занимаются господа из СД, гестапо, партии и «гитлерюгенд». Вермахту приказано оказать им всякое содействие, и, в частности, выделить необходимое оружие и боеприпасы. Вы, гауптман, старший офицер отдела вооружения и потому сделаете это лучше других.

Ляш протянул фон Шлидену пакет.

— Здесь ваши полномочия, инструкции, списки частей, у которых возьмете оружие. Поступаете в распоряжение оберштурмбанфюрера Хорста. Это офицер для особых поручений при восточнопрусском начальнике СД. Отправляйтесь немедленно. Хорст ждет в гестапо. У вас есть машина?

— В ремонте, экселенц…

— Возьмите одну из моих.

Он позвонил и сказал вошедшему адъютанту:

— Распорядитесь, Фридрих: машину гауптману. Идите, фон Шлиден.

— Хайлитль!

Машина мягко тронулась с места, вывалилась за ворота штаба и, набирая скорость, понеслась через Альтштадт.

Центральная часть Кенигсберга, превращенная в развалины летними бомбардировками, подавляла обезображенными стенами домов, слепыми окнами и красной кирпичной пылью, словно кровавыми пятнами, покрывавшей землю. Вернер фон Шлиден, прибывший в самый разгар бомбардировочного сезона, на себе испытал, что такое тысяча самолетов, которые утюжат небо, по несколько раз заходя на смертоносный курс.

«Летающие крепости» янки и томми обычно летали на большой высоте, стремясь уйти от огня зенитных батарей. Они летели строем ромба, в каждом из которых было до полусотни огромных машин. За одной эскадрильей шла вторая, третья, четвертая… Однажды Вернер фон Шлиден насчитал двадцать «летающих ромбов».

Бомбы самолеты сбрасывали все разом, когда эскадрилья оказывалась над необходимым для бомбометания квадратом. Взрывались они, бомбы, тоже почти одновременно — эффект был ужасающим… Это был один гигантский и как бы растянутый во времени взрыв, после которого вместо городских кварталов возникали пустыри, заваленные битым кирпичом.

Уходили «летающие крепости», и растерзанная земля покрывалась серебристыми полосками из станиоля. Их сбрасывали самолеты, чтобы создавать помехи на экранах радиолокаторов противовоздушной обороны Кенигсберга. Порой вместе с бомбами на головы жителей столицы Восточной Пруссии падали и подвесные баки из-под горючего, которые английские и американские летчики сбрасывали на землю, израсходовав топливо в них и перейдя на основные запасы…

Сейчас Кенигсберг получил передышку. Второй фронт застрял в Бельгии. Союзникам было не до Восточной Пруссии, а русские город сейчас беспокоили редко. «Затишье перед бурей», — мрачно говорили товарищи Вернера. Сам Вернер фон Шлиден отмалчивался, и лишь иногда таинственно намекал на главный шанс фюрера, который повернет ход событий.

Улицы, заваленные обломками разрушенных зданий, давно уже расчистили, и черный «мерседес» быстро добрался до площади. Обогнув площадь перед Нордбанхоф[6], машина повернула в проулок между канареечного цвета зданием криминальной полиции и угрюмой громадой судебных учреждений Восточной Пруссии. Через сотню метров Ганс, здоровенный детина-шофер, ефрейтор из личной охраны командующего округом, резко затормозил у здания Управления имперской безопасности.

— Поедем во двор, господин гауптман?

— Не стоит, Ганс, ждите меня здесь.

Фон Шлиден открыл дверцу, подхватил с сиденья сумку с пакетом и шагнул к подъезду. Навстречу ему шел длинный унтерштурмфюрер[7], в фуражке с высоченной тульей.

— Гауптман фон Шлиден? — отрывисто спросил он. — Идемте со мной. Они прошли подъезд с автоматчиком у входа, миновали темный вестибюль, поднялись на второй этаж и долго шли длинными коридорами, заполненными эсэсовскими офицерами в черных мундирах и сотрудниками гестапо в штатских костюмах.

У одной из дверей, обитой черной клеенкой, офицер, сопровождающий гауптмана, знаком предложил Вернеру фон Шлидену остановиться.

— Входите, гауптман, — сказал он.

За дверью была маленькая приемная с двумя узкими диванчиками и небольшой конторкой, за которой у пишущей машинки сидела молодая женщина в форме шарфюрера СС.

— Оберштурмбанфюрер у себя? — обратился к ней унтерштурмфюрер.

Она молча повернула голову в сторону двери и пожала плечами.

Унтерштурмфюрер приоткрыл дверь, потом распахнул ее шире и пригласил фон Шлидена войти.

Тот прошел вперед, остановился, щелкнув каблуками и выбросил в приветственном жесте руку.

— Входите, входите, гауптман…

Оберштурмбанфюрер[8] Хорст поднялся из-за стола и направился к Вернеру.

— Вы привезли пакет от генерала Отто фон Ляша?

— Так точно, оберштурмбанфюрер!

— Давайте сюда. И можете сесть.

Хозяин кабинета показал ему на кресло, потом вернулся к столу, сломал сургучные печати, вытащил несколько исписанных на машинке листков бумаги, быстро пробежал глазами первый из них, заглянул в последний, отложил все листки на край стола и повернулся к расположившемуся в кресле гауптману.

— Сидите, сидите, — сказал Вильгельм Хорст, увидев, что Вернер попытался вскочить. — Генерал инструктировал вас, фон Шлиден?

— В самых общих чертах, оберштурмбанфюрер.

— Общих чертах? — Хорст усмехнулся. — Что ж, частности, гауптман, я возьму на себя.

Он уселся за стол, пододвинул листки из пакета, привезенного Вернером, стал внимательно рассматривать каждый. Потом отобрал некоторые из них и звонком вызвал молодую женщину из приемной.

— Зарегистрируйте, Элен, и под расписку передайте этому офицеру.

— Это будут экземпляры для вас, гауптман, — продолжал он. — После операции не забудьте сдать в канцелярию нашего отдела.

— Будет исполнено, оберштурмбанфюрер! — ответил Вернер.

— А теперь слушайте меня внимательно, — сказал он, когда Элен вышла из кабинета. — Вы, гауптман, поступаете в мое распоряжение на четыре-пять дней, может быть на неделю. С собою в дорогу ничего не брать. Все приготовлено. Выезжаем немедленно. Вы с машиной?

— Так точно, машина генерала Ляша. И шофер…

— Машину отпустите. Поедете вместе со мной. Подождите в приемной.

— Слушаюсь, оберштурмбанфюрер.

Вернер поднялся.

— Разрешите идти?

Хорст вместе с ним подошел к двери.

— Гельмут, — сказал он унтерштурмфюреру, вскочившему с диванчика в приемной, — отпустите машину гауптмана. Он едет с нами. И сразу зайдите ко мне.

Вернер сидел в приемной, изредка поглядывая на стучавшую на машинке женщину за конторкой. Она работала очень быстро, не обращая никакого внимания на постороннего офицера. Появился унтерштурмфюрер и молча прошел в кабинет Хорста.

Вернер фон Шлиден разглядывал женщину в эсэсовской форме и старался угадать, что она за человек и какой ключ к ее сердцу подойдет безотказно, если возникнет в этом потребность. И надо ли вообще подбирать ключи к женскому сердцу, чтоб использовать его хозяйку в своей работе. Гауптман считал, что женщин опасно вовлекать в такие дела, какими занимается он сам. Вернер отнюдь не умалял женских достоинств, но справедливо не доверял преданности, основанной только на чувстве. Это всегда осложняло работу и требовало излишних затрат духовной энергии. А на такую роскошь гауптман не имел права.

«И все же надо выяснить, кто она, — подумал он. — И вообще поручение генерала подоспело вовремя…»

Из коридора в приемную вошел высокий, под стать своему шефу, унтерштурмфюрер, которого Хорст назвал Гельмутом.

Потом он еще два раза выходил и входил в кабинет, пока, наконец, не показался оттуда сам оберштурмбанфюрер в длинном блестящем плаще. Вернер фон Шлиден встал.

— Едем, гауптман, — сказал Хорст.

Длинными коридорами они проходили быстро. В здании стало безлюдно, словно и не было час назад тех эсэсовцев в черных мундирах и сотрудников в штатском, которых видел фон Шлиден. Во дворе стоял «мерседес», похожий на тот, что привез гауптмана, но за рулем сидел рыжий солдат в черной форме.

Рядом стоял уже знакомый Вернеру офицер-эсэсовец.

— Гельмут фон Дитрих, — сказал он, протягивая руку Вернеру. Шлиден назвал себя, и унтерштурмфюрер сел рядом с шофером.

— Садитесь, гауптман, — жестом показал рядом с собой на сиденье Хорст.

«Мерседес» выехал на Гендельштрассе, повернул налево, и Вернер на повороте увидел, что за ними следом идет крытый грузовик.

Старый Кранц давно собирался сходить в Ландсберг, чтобы достать табаку у двоюродного брата, державшего небольшую лавку на самом перекрестке дорог, идущих через городок. Днем Кранца совсем одолели хозяйственные заботы. Один мужчина на весь дом, от невесток проку мало, старуха почти не встает, а купить на бирже Арбайтсамт в Кенигсберге русского или польского батрака и потом содержать его старику Кранцу не по карману. Да и не по душе ему такие работники. Мать у Кранца происходила из мазурских славян, поэтому нет-нет да и вспоминал Кранц, что немец он только наполовину. Особенно в последнее время.

Осеннее солнце низко висело над горизонтом, когда он собрался наконец в дорогу. От хутора до Ландсберга добрых восемь километров по шоссе, но если идти баронским лесом, просекой, останется не больше шести.

— Пойду к Иоганну. Если задержусь, останусь ночевать. Не забудь ночью встать к стельной корове, Луиза, — сказал он старшей невестке, высокой худой женщине с сумрачным лицом и безразличными глазами. Такими стали они после того, как ее Курт, сын Кранца, пропал без вести под Сталинградом.

Кранц прошел те триста метров, что отделяли его дом от шоссе, пересек его и сразу свернул по боковой дороге к лесу, синевшему вдали. Когда он подходил к первым деревьям, словно выбежавшим навстречу, стал накрапывать дождь. Солнце село, лиловые тучи затягивали небо, и старик подумал, что не самый удачный вечер выбрал он для визита к брату. Потом вспомнил, как мучился весь день без табака, и прибавил шагу.

Он подумал еще, что ему совсем не улыбается вымокнуть под дождем, и, вступив в лес, свернул с просеки к большой разлапистой ели. Там он стоял с полчаса. Дождь не прекращался. Кранц махнул рукой и вышел на дорогу. Он вспомнил о тропе вдоль озера, она сократила бы его путь в Ландсберг.

Быстро темнело.

Дождь лил, не переставая.

Уже на тропе Кранц услышал шум моторов. Сначала он удивился: давно уже никто не пользовался просекой. Потом выругал себя за торопливость. Возможно, машины пошли на Ландсберг, может быть, кто-то и подвез бы его до городка.

Беда пришла неожиданно. Разбухшая от дождя тропа резко свернула вправо и круто пошла вниз. В этом месте и подвернулась нога Кранца, та самая, ее в сентябре четырнадцатого года полоснул штыком какой-то француз из армии генерала Жоффра во время сражения на Марне, когда Кранц и его камарады безуспешно пытались прорваться под Верденом к Парижу.

Старик сполз с тропы на увядшую траву, подобрался к высоченному вязу, сел под ним, протянул онемевшую ногу и принялся растирать ее.

«Париж, — подумал он, — так и не довелось мне его повидать… Теперь мы снова его потеряли… Многое мы уже потеряли… Что ж, это справедливо. Не кусай хлеб, масло на который намазывали другие».

Совсем уже стемнело, дождь продолжался, и Кранц услышал вдруг человеческие голоса.

Раздался треск сломанной ветки, раздраженное чертыхание, и на тропе показались черные фигуры.

Кранц хотел позвать людей на помощь, но внутренний голос подсказал ему, что на этот раз благоразумнее будет не обнаруживать своего присутствия…

Фигуры приближались, и Кранц различил людей, согнувшихся под тяжестью ящиков и мешков. Впереди шли три человека без ноши. Последний из троих, поравнявшись с деревом Кранца, оглянулся, догнал впереди идущего человека, тронув его за рукав, что-то сказал ему, протягивая руку вперед. Старику показалось, будто он знает, чей это голос. Он стал припоминать, а люди тем временем шли и шли мимо него…

Вот они спустились как раз там, где подвела Кранца нога, и, двигаясь по направлению к озеру, исчезли.

Размякший ком земли оторвался от стенки бункера и скатился вниз, рассыпавшись по ящикам.

— Все это надо тщательно и аккуратно накрыть, — сказал Вернер фон Шлиден Дитриху.

— Здесь не успели сделать накат, как обычно, — ответил унтерштурмфюрер. — Поэтому закроем просто брезентом. Упаковка ящиков надежная, не подведет.

— Послушайте, целенлейтер[9], как вас там, — обратился он к местному партийному вождю.

— Ганс Хютте, унтерштурмфюрер.

— Почему не подготовили настоящий бункер?

— Поздно получили приказ, унтерштурмфюрер…

— Черт побери, это не оправдание!

— Перестань, Гельмут, — сказал фон Шлиден. — Он действительно не виноват. И потом ведь у нас есть военнопленные, они все сделают.

За эти дни они сблизились и даже подружились и как-то во время одной из попоек, устроенной Хорстом в лесной резиденции Домбайса, перешли на «ты».

— Я промок, как…

Фон Дитрих не договорил. Тяжелый брезент, его тащили два военнопленных, ударил Гельмута по ногам и едва не свалил в яму.

Вернер схватил приятеля за полу плаща, и тот, с трудом выпрямившись, выхватил парабеллум.

— Идиоты!

— Не надо…

Вернер фон Шлиден перехватил руку унтерштурмфюрера.

— Не поднимай шума в лесу, Гельмут. Зачем привлекать внимание посторонних? — спокойно сказал он. — Это сделать никогда не поздно.

Военнопленные выпустили из рук брезент и стояли у края ямы, исподлобья посматривая на офицеров.

Дитрих махнул шарфюреру рукой.

— Работать, работать! — заорал шарфюрер, замахиваясь на военнопленных автоматом. Военнопленные спрыгнули в бункер. Шарфюрер загнал туда еще двоих, и вчетвером бывшие солдаты принялись закрывать брезентом уложенные внизу мешки и ящики.

— Ну и жизнь, — проворчал Гельмут фон Дитрих. — На своей родине я должен бояться пристрелить паршивого русского, чтобы, видите ли, не привлечь внимание выстрелом…

— Что делать, дорогой Гельмут, — сказал Вернер. — В таких делах, как наше с тобой, лучше соблюсти осторожность. Тут никогда не переберешь через край. И не мне тебя учить этому.

— Ты прав, гауптман. Не хочешь ли выпить глоточек?

Дождь перестал, и старый Кранц подумал, что если до утра не зарядит он снова, то тропа может просохнуть. О ноге Кранц старался не думать, он растирал ее теперь машинально. В чаще крикнула сонная птица, на востоке ветер разогнал облака и обнаружил кусок звездного неба.

Старик пошарил в карманах, вытащил пустую трубку, сунул ее в рот и снова принялся растирать ногу.

— Сейчас бы чашечку кофе покрепче, — вслух сказал он.

— Давайте фонарь, сержант, — сказал лейтенант Громакин. — И плащ-палатку…

Сержант Изет Гаджиев протянул фонарь. Вдвоем с Кузмичевым они накрыли плащ-палаткой лейтенанта, скорчившегося на земле с картой и фонарем. Пять человек стояли вокруг и молча смотрели на землю, где лежал сейчас их командир, изучающий карту под плащ-палаткой. Противный въедливый ветер шуршал кустами и раскачивал высокие кроны сосен. Кузмичев локтем коснулся сержанта Гаджиева и хотел что-то сказать, но в это время лейтенант откинул маскирующее свет фонаря покрывало, рывком поднялся, взмахнул зажатой в руке картой и шепотом сказал:

— Ребята, можно крикнуть тихонько «ура»…

Догадываясь, в чем дело, разведчики трижды прошептали «ура». Лейтенант свернул карту, положил ее в планшет, кивком подозвал товарищей поближе, обнял их за плечи и с силой топнул сапогом по земле:

— Германия! Вы понимаете, это уже Германия! Мы с вами на территории Восточной Пруссии…

— Вас вызывает Берлин, обергруппенфюрер!

Ганс-Иоганн Беме, начальник службы безопасности Восточной Пруссии, вздрогнул от неожиданности и недовольно посмотрел на стоящего напротив адъютанта. Беме тряхнул головой, прогоняя мрачные мысли, которыми была занята его голова перед появлением этого вылизанного хлыста. Недавно обергруппенфюрер[10] был вынужден ликвидировать своего прежнего адъютанта по делу 20 июля и к новому еще не привык.

Еще до неудачного покушения на Гитлера, совершенного одноруким полковником Штауффенбергом, хитроумный адмирал Канарис сломал шею, и рейхсфюрер Гиммлер окончательно подмял под себя осиротевший абвер. Он сумел убедить Гитлера в необходимости объединения гестапо, СД[11], абвера и криминальной полиции в одно целое. Рейхсфюрер, таким образом, сосредоточил в одних руках все тайные силы рейха, а его, Беме, назначил главой такого объединения по Восточной Пруссии, подкинув ему и местный абвер, которым руководит чудом уцелевший любимчик «черного адмирала» оберст фон Динклер. Этот Динклер в фаворе у Гиммлера, а к нему, Беме, относится прямо-таки по-свински. Сегодня утром была у них неприятная стычка, и сейчас, идя к телефону, обергруппенфюрер подумал: «Не продал ли фон Динклер своего бывшего хозяина Гиммлеру? Иначе чем объяснить столь благосклонное отношение шефа СС[12] к абверовцу…»

Канариса отстранили от должности начальника абвера 19 февраля 1944 года, но смягчили удар, поручив возглавить отдел экономической войны в ОКВ — штабе верховного командования. Тем временем центральным аппаратом абвера занялось IV управление РСХА — тайная государственная полиция, широко известная под сокращенным, леденящим душу словом «гестапо» — гехайм стаатс полицай. Группенфюрер Мюллер, глава IV управления, выявил среди ближайшего окружения «черного адмирала» группу антинацистов, недовольных режимом. А после покушения на Гитлера был арестован и сам Канарис.

— Будете говорить с рейхсфюрером, — послышался в трубке далекий голос, и у Беме засосало под ложечкой: Гиммлер не раздавал наград по телефону.

— Это вы, Беме? — услышал он голос Гиммлера. — Меня интересует, как выполняется мое распоряжение от шестого августа?

— Все сделано, рейхсфюрер, — ответил Беме. — Сегодня старший офицер по особым поручениям оберштурмбанфюрер Хорст заканчивает основную работу. Завтра со специальным курьером отправим для вас полный отчет.

— Могли бы и сегодня, Беме. Вам там лучше знать, что время не ждет. Что у вас с новым имуществом?

«Спрашивает об абвере, — мелькнула мысль. — Пожаловаться на Динклера? А если мои догадки верны?»

Беме вспомнил о своих подозрениях и произнес:

— Все в порядке, рейхсфюрер, с новой мебелью все в порядке.

— Это хорошо. И последнее: спецкурьера посылать не нужно. С отчетом в Берлин приедете сами. Наш фюрер хочет лично убедиться в качестве проделанной вами работы.

Трубка щелкнула, послышался короткий гудок, и наступила тишина. Обергруппенфюрер СС Ганс-Иоганн Беме холодный пот со лба стер рукавом мундира.

Работали они вторую неделю, вторую неделю не спали по ночам. Хорст со своим помощником Гельмутом, гауптман фон Шлиден, как представитель вермахта, и команда эсэсовцев, охраняющих рабочую силу — русских военнопленных. На местах Хорст устанавливал контакты с лесничими. Для связи с ними Рейнгольд Ломбойс, главный лесничий Восточной Пруссии, дал своего человека, а иногда и сам выезжал с офицерами в лес.

Вторую неделю Хорст не давал им и часа лишнего отдыха. Сам он порой оставался в местечке, а в лес отправлял Гельмута. Дважды за это время Хорст выезжал в Кенигсберг.

Маршрут их движения по Восточной Пруссии был извилист и запутан. Сразу из Кенигсберга отряд направился в Виттенбург. Затем они были в Тарау, Кройцбурге и Ландсберге.

В своем имении близ Ландсберга главный лесничий устроил отличный банкет для офицеров. Присутствовали и дамы. В тот вечер Гельмут и Вернер выпили на брудершафт и несколько дней с восторгом вспоминали пикантные подробности.

Из Ландсберга они повернули на Бартеншайн. Потом резко на восток. Гердауен, Норденбург, Даркеман. Оттуда на Гумбиннен. После Гумбиннена маршрут пошел по кольцу. Инстербург, Таппиау… И снова — Бартенштайн, Алленштайн, Хохенштайн, Нойденбург.

Когда они вернулись в Лансберг, Вильгельм Хорст вновь отправил в лес Дитриха, а сам собрался в Кенигсберг.

— Сегодня последняя ночь, друзья, — сказал он. — Утром возвращайтесь домой.

Атака на пулеметы. — Приказ Председателя Совнаркома. — Красные партизаны. — «Мы должны пройти ущелье». — Подвиг Муслимат. — «Прощай, Ахмед…» — Маленький горец едет в Москву. — Сиражутдин Ахмедов-Вилкс. — «Я должен быть там, где дерутся, отец…»

— Ну, братцы, — сказал Арвид Вилкс, — начнем, пожалуй…

Он привстал в седле и выхватил шашку из ножен.

— Во имя революции! Вперед!

Десять конников вырвались из-за скалы на дорогу перед ущельем и, сверкая клинками, понеслись к провалу между скалами. Дорога была узкой, и всадники растянулись по двое, скакать в три корпуса было невозможно.

В первое мгновение пулемет молчал. Верно, ошеломил белогвардейцев мужественный бросок этой десятки. Но так было лишь в первые мгновения. И вот пулемет заговорил:

— Ду-ду-ду-ду-ду!

Первая очередь прошла высоко, и всадники продолжали рваться по дороге в ущелье. Но вот срезало пулями задних бойцов. Один завалился в седле, а лошадь продолжала нести вперед его тело. Конь второго взвился свечкой и с маху вместе с седоком ринулся в пропасть.

Еще очередь — и новые жертвы… Не доскакал отряд Арвида Вилкса до мертвого пространства, не успел доскакать. Ударила пуля и в начальника разведки. Согнулся он, припав лицом к гриве коня, а рядом кунак его скачет, Ахмед.

— Арвид! — крикнул он, но Вилкс молчит, и только ниже и ниже клонится его голова.

Ахмед оглянулся и увидел, что лишь двое они идут верхом, — порезал пулемет остальных ребят. Вот его только пули никак не берут… Тогда Ахмед выхватил Вилкса из седла, бросил к себе на коня поперек, развернулся и, бросая лошадь из стороны в сторону, чтоб сбить прицельный огонь пулемета, поскакал к спасительной скале. И не хватило ему всего десятка шагов. Пуля догнала коня. Споткнулся тот, и Ахмед вместе с другом покатился по серой от пыли дороге. Но тут же выскочили бойцы и втащили их за скалу. Арвида Вилкса отнесли к лекарю Иоганну Шванебеку на перевязку, а Ахмед весь в пыли стоял перед командиром полка латышских стрелков Лапиньшем, скрипел зубами и требовал дать ему коня, чтоб одному пойти под пули и разделаться с этой сволочью.

— Успокойся, джигит, — сказал Лапиньш. — Я знаю, что ты пойдешь на смерть, не дрогнув. Только нам нужна твоя жизнь.

И тут к командиру полка подошел адъютант и тронул его за рукав.

Суровая страна — Дагестан…

Но люди, которые живут в этой стране, искренние, добрые к тем, кто пришел к ним с открытым сердцем, кто стал их другом, и всегда они беспощадны к врагу. Могучие, величественные горы научили их верить человеку на слово, свято относиться к законам гостеприимства. Свободные в своих ущельях и долинах, словно соседи их — орлы, дагестанцы мужественно защищали свои скалы от многочисленных пришельцев и не опускали оружия даже тогда, когда враг их был в тысячу раз сильнее и совсем не было надежд на победу…

…Словно снежная лавина, неслась по Кавказу гражданская война. А когда достигла она Дагестанских гор и Каспийского побережья, пришла в кумыкские, даргинские, лезгинские, лакские и аварские аулы, лучшие джигиты встали под знамена Советской власти.

Разбитые на Северном Кавказе части белой армии пробивались через Дагестан к Азербайджану и в Грузию, территории которых были оккупированы английскими интервентами. Белые офицеры надеялись перегруппировать свои вооруженные силы в Закавказье и оттуда вновь угрожать существованию Советской власти.

Латышские стрелки вместе с красными партизанами Дагестана по пятам преследовали беляков, стремясь обойти их, перекрыть горные перевалы и не дать уйти на ту сторону Главного Кавказского хребта.

Наконец латышскому полку Лапиньша и партизанам удалось вырваться к перевалам. Им оставалось пройти горное ущелье и выйти в тыл белым частям. Тогда врагов уже ничто не могло спасти.

Казалось, еще немного, заключительный бой — и операция выполнена. Можно будет по прямому проводу доложить в Кремль, что ни один белогвардеец не ушел в Закавказье.

Но… Едва первые разъезды втянулись в ущелье, сверху полоснула кинжальная очередь пулемета. Дорога через ущелье была закрыта напрочь: белые опередили Лапиньша.

Полк временно укрылся за скалой. Нечего было и думать идти через ущелье, очереди бы скосили людей. Это верное самоубийство, а другой дороги не было…

— Что будем предпринимать, товарищи? — обратился к своим командирам Лапиньш.

— Может быть, попытаться в обход? — неуверенно сказал один из собравшихся.

Начальник штаба прикинул расстояние по карте.

— Переход займет не меньше двух суток, — сказал он.

— Не годится, — произнес комполка. — Белые уйдут в Закавказье, прорвутся к Баку.

— Есть предложение…

Вперед выступил начальник разведки Арвид Вилкс.

— Беру с собой десяток ребят, из-за прикрытия разгоняем коней, проскакиваем аллюром пристрелянную зону, пока беляки соображают, мы влетаем в мертвое пространство, под скалу, а там… И — эх!

Арвид поднял руку и с силой рубанул воздух.

Лапиньш с сомнением покачал головой.

— Не успеешь, Арвид, — сказал он. — Порежут вас всех из пулемета.

— Успею, товарищ Лапиньш, ты только разреши, — с жаром заговорил начальник разведки, прижимая руку к груди.

— Можно успеть, командир…

Ахмед подошел к Арвиду и стал рядом.

— Если разрешишь, буду с ним вместе. Когда рядом друг, пуля обходит тебя стороной.

— Спасибо, Ахмед.

Арвид Вилкс пожал боевому товарищу руку.

— Ну хорошо, пробуйте, — сказал Лапиньш. Они попробовали… Но потеряли людей, сами едва не погибли. Отчаянная вылазка не удалась.

Тут Лапиньша тронул за рукав адъютант и, склонившись, шепнул на ухо.

— А что она хочет? — спросил командир полка.

— Не знаю, — сказал адъютант. — Но просится говорить лично с вами.

— Ну хорошо, позови.

Перед Лапиньшем стояла худенькая молодая женщина-горянка. Голова ее была закутана в большой белый платок, черные блестящие глаза спокойно смотрели на Лапиньша.

— Я пойду туда, командир, — сказала она. — Женщину они не тронут.

— Куда пойдешь? — не понял Лапиньш.

— К пулемету пойду.

Женщина развернула складки платка, сунула руку за пазуху и вытащила длинный кинжал.

— Еще не хватало, чтоб вместе с нами гибли женщины, — сердито сказал Лапиньш. — Или у нас мало смелых мужчин?

— Разреши мне пойти, командир, — повторила она. — Женщину они не тронут. Не догадаются, зачем к ним иду.

— Верно она говорит, товарищ Лапиньш, — сказал один из горцев. — Здесь пройдет только женщина…

В это время показался в толпе бойцов Ахмед, он уходил перевязать голову, ушибленную при падении с коня. Ахмед увидел женщину, стоявшую перед командиром с кинжалом в руке, и крикнул:

— Муслимат!

Женщина обернулась, увидев мужа, смутилась и спрятала оружие на груди.

— Ты знаешь ее, Ахмед? — спросил Лапиньш.

— Это жена моя, командир… Муслимат.

— Жена? А ты знаешь, что она предлагает одна снять пулеметчиков в ущелье?

— Если моя жена так говорит, значит, сможет, — сказал Ахмед.

Он повернулся к Муслимат.

— Я знаю, что ты сумеешь подойти к ним близко, — заговорил он с ней на родном языке. — Но скажи мне, Муслимат, не дрогнет ли у тебя рука, когда ты станешь убивать их? Это ведь не женское дело, убивать…

— Не дрогнет, Ахмед.

— Тогда иди. Наш сын Сиражутдин находится в надежном месте?

— Да, он у твоей матери, Ахмед.

— Тогда иди, Муслимат. И да поможет тебе аллах…

Он повернулся к Лапиньшу.

— Эта женщина пройдет, командир. Разреши ей…

— Хорошо, — поморщившись, сказал Лапиньш. — Только не по дороге же тебе идти…

— Да, командир, я пойду с другой стороны, — ответила Муслимат. — Когда все будет готово, я крикну вам и махну со скалы платком.

Весь отряд, сидя в седлах и изготовившись к решительной атаке, терпеливо ждал сигнала.

Лапиньш смотрел на часы и тихонько ругал себя по-латышски за то, что согласился отпустить Муслимат.

— Надо думать другой вариант, — сказал он, поворачиваясь к начальнику штаба.

И вдруг один из наблюдателей крикнул:

— Платок! Платок вижу! Белый! Эгей!

Из ущелья донесся женский крик.

— Вперед!

Лавою вырвались конники из-за скалы и понеслись к ущелью.

Пулемет молчал…

Оглушительное «Ура!» разорвало горный воздух и, отразившись о стены ущелья, многократным эхом прокатилось по горам.

— Ура!

Письмо Альберта Эйнштейна — Зловещая опасность — Абвер и атомная бомба — Проект «МЭП». — Ракеты летят на Лондон. — Что такое «Интеллидженс сервис»? — Предложение Сталина. — Судьба Кенигсберга. — «Русские наступают на пятки». — Мероприятие под девизом «Тау».

Но Альберт Эйнштейн не писал этого письма. Его авторами были венгерский физик Лео Сциллард, эмигрировавший в Соединенные Штаты, и американский экономист Александр Сакс, ближайший друг и советник президента Рузвельта. Лео Сциллард, к выдающимся способностям физика-экспериментатора которого с большим уважением относились и Нильс Бор, и Альберт Эйнштейн, и создатель квантовой механики Маркс Борн, одним из первых увидел опасность в том, что гитлеровская Германия может создать атомную бомбу. Он хорошо знал, каково состояние работ в области расщепления ядерного ядра, ведущихся в Германии, Сцилларду было известно также, что у Гитлера остались великие немецкие физики, и среди них Гейзенберг и Отто Ган.

Попав после эмиграции из Германии в Кавендишскую лабораторию Резерфорда, Сциллард попытался внушить ему, какие беды ожидают человечество, если нацисты овладеют секретом атомного распада. Но Резерфорд до самой смерти своей, последовавшей в 1937 году, не верил в практические возможности использования ядерной энергии, великий физик назвал Сцилларда «безнадежным фантастом», не понимающим, что освобождение внутриатомной энергии — вздор и чепуха.

Сциллард поссорился с Резерфордом и перебрался в Колумбийский университет. Работая в Америке, он продолжал предостерегать эмигрировавших туда физиков по поводу атомной опасности, о том, что необходимо вести каждому ученому самоцензуру для себя — не публиковать в открытой печати работ по ядерной физике, ибо любая публикация будет Гитлеру на руку. Конечно, он узнает о цепной реакции, рано или поздно это произойдет, но пусть узнает позже — тогда нацистам нас не догнать…

Венгерский физик обращался к Нильсу Бору, Жолио Кюри и Энрико Ферми. Бор согласился с самоцензурой при условии, если она будет всеобщей. Но в близкую бомбу он не верил…

В феврале 1939 года Сциллард обратился с письмом к Жолио Кюри. Но тот вежливо отказался от предложения о самоцензуре, считая, что эмигрант Сциллард чересчур уж страшится Гитлера, играет свою сольную партию, а он, Жолио, исповедует принцип Марии Кюри: каждое научное открытие должно быть обнародовано, чтоб принести пользу всему человечеству. Если же засекретить исследования, то это означает прекратить их вовсе… Жолио Кюри не мог и подумать, что через год с небольшим ему придется с риском для жизни спасать от гитлеровцев тяжелую воду своей лаборатории и отвечать потом на вопросы гестаповцев в Париже.

А в июньском номере немецкого научного журнала «Натурвиссеншафтен» Лео Сциллард прочитал статью Флюгге «Возможно ли техническое использование энергии атомного ядра?» Было ясно: в Германии работы идут полным ходом.

Еще раньше, в марте 1939 года, Энрико Ферми, уже ставший сторонником Сцилларда и разделявший его тревогу, поехал в Вашингтон, чтобы встретиться с адмиралом Купером. Он вез рекомендательное письмо декана физического факультета Колумбийского университета Джорджа Пеграма, который лично знал адмирала. Пеграм писал, что опыты, проводившиеся в университете, показали: использование урана в качестве взрывчатого вещества дает взрывную силу, в миллионы раз превосходящую любую взрывчатку. Он присовокуплял также, что в ядерной физике нет человека более компетентного, нежели Энрико Ферми.

Но этого «компетентного физика» адмирал Купер даже не принял, поручив побеседовать с ним двум лейтенантам из своей канцелярии. Они сочли «этого итальяшку» попросту сумасшедшим, с опаской поглядывая на него, выслушали и вежливо выпроводили за дверь.

— Надо пробиваться к президенту! — воскликнул Лео Сциллард, узнав о неудаче друга.

Но как попасть к нему? Александр Сакс обещал передать письмо, посоветовав дать его подписать Альберту Эйнштейну, авторитет создателя теории относительности воздействует и на самого Рузвельта. Сакс и Сциллард встретились в банкирской конторе «Братья Леман» и набросали примерный текст письма.

Рано утром 2 августа 1939 года Сциллард взял с собой своего земляка Эдварда Теллера, венгерского физика, и оба они отправились на дачу доктора Мура, где жил Эйнштейн.

Втроем они отредактировали текст, и после некоторых колебаний, связанных с сомнениями относительно правомерности убивать людей с помощью энергии, которая скрыта природой за семью замками, Альберт Эйнштейн подписал письмо президенту Соединенных Штатов Америки.

Прошло еще два месяца, прежде чем Александр Сакс сумел попасть к Франклину Делано Рузвельту. И финансист пришел в смятение, увидев, что грозное предупреждение физиков оставило президента равнодушным. Более того, он выразил сомнение в целесообразности вмешательства в эту проблему на правительственном уровне.

Но упрямый Сакс тут же нашел верный ход. Он снова напросился к Рузвельту в гости и на следующий же день, завтракая с президентом, рассказал ФДР[13] историю недальновидности Наполеона Бонапарта, не сумевшего в свое время оценить предложение изобретателя Фултона о создании для империи эскадры паровых кораблей. Бонапарт счел идею Фултона бредовой и… проиграл войну на море англичанам.

Рузвельт был умным человеком и особенно ценил интеллектуальный язык аналогий. Он пригласил в столовую бригадного генерала Эдвина Уотстона, своего военного адъютанта, и передал ему письмо Эйнштейна.

— Необходимо действовать, Папа Эд! — сказал Рузвельт.

Когда весной 1940 года войска гитлеровской Германии ворвались в маленькую Бельгию, они захватили там в качестве трофея свыше тысячи тонн урановой руды, добытой в африканской колонии Бельгийское Конго. Теперь немецкие физики имели достаточное количество радиоактивных материалов для создания нового оружия.

А 12 ноября 1940 года Бременское управление абвера получило из США сообщение своего агента Р-2232. Под этим номером скрывался американский ученый немецкого происхождения, химик Альфред Холхауз. Он сообщал, что ряд американских заводов, которые вырабатывали гелий, увеличивают производственные мощности, наращивают выпуск продукции. Агент Р-2232 высказывал предположение, что увеличение производства гелия связано, возможно, с работами в области ядерной физики, экспериментами по использованию энергии атомного ядра в военных целях.

Это первое агентурное сообщение, связанное с наступлением ядерной эпохи, Альфред Холхауз отправил после посещения завода по производству гелия в городе Амарилло, который расположен в штате Техас. Во второй половине ноября и в декабре агент Р-2232 отправил еще несколько сообщений на ту же тему и с теми же предположениями.

Бременские абверовцы переадресовали сообщения Холхауза в разведуправления генштаба, ВМС и ВВС. Но эти ведомства интереса к сообщениям химика-шпиона не проявили. Неугомонный Холхауз уже направляет из Штатов целый меморандум, озаглавив его «Производство тяжелого урана из гелия для ВВС Соединенных Штатов». Агент убедительно просит начальника управления абвера в Бремене Карлса размножить его длинное сообщение и разослать в те же разведывательные учреждения.

Любопытны ответы руководителей этих ведомств. Глава разведки штаба военно-морского флота Германии дал понять, что абвер отвлекает его сотрудников на чтение фантастических бредней: «Увеличение выработки гелия никакого отношения к развитию ядерной техники не имеет и объясняется расширением флота дирижаблей, принадлежащих военно-морским силам США, а также необходимостью обеспечить потребности в этом газе для заправки многочисленных аэростатов заграждения».

Чуть меньше скепсиса содержалось в ответе, который направил своему бременскому коллеге Карлсу начальник разведывательного управления военно-воздушных сил рейха Шмидт: «По некоторым данным, работы в области ядерной физики, особенно в США, настолько продвинулись вперед, что в случае, если война затянется, они могут приобрести существенное значение. Желательно поэтому получить через абвер дополнительную информацию об американских планах и о прогрессе в США в области ядерных исследований».

И только начальник военно-технического управления вермахта Родер серьезно отнесся к тревожным сообщениям Р-2232. Он написал Карлсу: «Через другую агентуру, находящуюся пока в США, желательно выяснить: 1) какие процессы используют для выработки тяжелого урана; 2) где, включая частные промышленные лаборатории, ведутся такие эксперименты с большими количествами урана; 3) какое другое сырье используется в различных процессах».

Именно Родер посоветовал руководителям абвера послать в Америку специального агента, желательно физика по образованию, и поручить ему целенаправленный сбор информации.

Адмирал Канарис и начальник I отдела абвера Пиккенброк, отдела, ведающего разведкой, которым Карле сообщил об идее Родера, со своей стороны поддержав ее, согласились с доводами бременца. Для отправки в США был срочно подготовлен абверовский агент Кохлер, католик, голландец по происхождению.

Сильные взрывы сотрясали столицу Британской империи.

Третий рейх, разваливающийся под ударами Красной Армии, пытался спасти кровавую шкуру, надеясь за спиной Советского Союза договориться с другими членами антигитлеровской коалиции. И чтобы англичане стали сговорчивее, фашистская Германия решила вдохновить их дождем из ракет «фау».

Где-то в желтых дюнах Голландии и в мрачных фиордах Норвегии ударяло в многострадальную землю оплавляющее ее пламя, и в небо уходила ракета, несущая лондонцам разрушения и смерть. Зловещие «фау» направляли свой курс через стратосферу не только к английской столице. Они падали на Ковентри, Манчестер, Ливерпуль и первое время сумели вызвать панику среди населения и падение акций на лондонской бирже, хотя военное значение этих «фергельтунгсмиттель» — оружия возмездия ведомством Геббельса было чересчур преувеличено.

Первые «фау» были, собственно говоря, не ракетами, а реактивными самолетами-снарядами, которые носили официальное название «Физилер-103». Каждый такой летающий снаряд, работающий на смеси кислорода с воздухом только в условиях земной атмосферы, был начинен 800 килограммами взрывчатки и имел скорость около 600 километров в час. Англичане довольно скоро научились обнаруживать эти «фау-один» с помощью радиолокационных станций и сбивать их по пути к намеченным объектам с земли и воздуха, как обычные самолеты.

Но едва 6 июня 1944 года началась операция «Оверлорд» — высадка войск союзников в Нормандии, Гитлер отдал приказ пустить в ход управляемые по радио двухступенчатые баллистические ракеты, двигатели которых работали на смеси этилового спирта и кислорода. Во время испытаний опробовались несколько типов ракет, от A-I до A-IV. Последний и получил название «фау-два». С этими ракетами справиться было невозможно, не имея подобного оружия — ракет противовоздушной обороны, ибо скорость «фау-два» превышала скорость звука, достигая в конце активного участка траектории более 6 тысяч километров в час. Потолок траектории достигал 100 километров, потом немцы довели его до 170, а дальность полета увеличилась с 330 до 450 километров. И вот каждый такой двенадцатиметровый снаряд, начиненный тонной взрывчатки, устремлялся с фантастической скоростью к Лондону и падал там, производя опустошительные разрушения.

Первые ракеты ушли в стратосферу в сентябре 1944 года. Когда же одна из ракет «фау-два» угодила в штаб Дуайта Эйзенхауэра, расположенный в английской столице, органы массовой пропаганды рейхсминистра Геббельса отметили этот факт с особым злорадством[14].

Единственно возможным средством воспрепятствовать полетам «фау-два» было поскорее захватить стартовые площадки с ракетами, но после взятия 25 августа 1944 года союзниками Парижа, освобождению которого предшествовали активные действия отрядов французского Сопротивления, темпы продвижения английских и американских войск на восток замедлились. Было ясно, что до тех мест, откуда нацисты запускают ракеты, войска Монтгомери и Эйзенхауэра доберутся не скоро.

Все это крайне тревожило членов антигитлеровской коалиции. Ведь разведкам стран, воюющих с третьим рейхом, было известно, что самолеты-снаряды и ракеты не последнее средство из того арсенала, с помощью которого Гитлер надеялся выиграть войну. Истеричные выкрики нацистских пропагандистов о новом оружии «дьявольской силы», которое спасет тысячелетнюю империю и уничтожит всех ее врагов так, что «содрогнется мир», как теперь известно, имели под собой вполне реальную почву. И еще после захвата Чехословакии в 1939 году, когда нацисты получили доступ к урану, ученым, работающим в области теории атомного ядра, стало ясно, какая угроза нависла над человечеством.

Франклин Делано Рузвельт задолго до появления «фау» получил письмо от Альберта Эйнштейна. Великий физик предупреждал президента Соединенных Штатов Америки о том, что в гитлеровской Германии может быть создана невиданной силы бомба…

Теперь мы знаем, что она действительно создавалась. Норвежские диверсанты взорвали в Норвегии завод по производству тяжелой воды. Немцы восстановили его, они перенесли часть работ на свою территорию. Помимо Чехословакии, нацисты получали сырье для работ над созданием чудовищного оружия через третьи и четвертые руки, из других мест, широко используя для этого свою агентуру в нейтральных странах.

Когда в сентябре 1944 года первые ракеты «фау-два» пронизали стратосферу, и в Москве, и в Лондоне, и в Вашингтоне стали понимать, что может произойти, если вооружить эти недосягаемые пока для ПВО летающие снаряды взрывчатым веществом особой силы, хотя о действии его люди могли пока судить только по теоретическим расчетам физиков.

Черный лимузин с задернутыми шторами на боковых и заднем окнах пересек центр Лондона, свернул в одну из улиц и остановился перед воротами ничем не примечательного с виду четырехэтажного особняка. Ворота отворились, и машина въехала во двор. Шофер предупредительно открыл заднюю дверцу и поддержал за локоть выходящего из машины пожилого джентльмена в элегантном темном костюме и старомодной шляпе.

У широких дверей дома показались двое молодых людей. Они склонили головы и, всем своим видом выражая глубочайшее почтение к пожилому джентльмену, направились к машине.

— Рады вас видеть, сэр, — сказал один из молодых джентльменов. — Нам поручено проводить вас, сэр.

Пожилой джентльмен, сопровождаемый молодыми людьми, вошел в дом, который был ничем иным как резиденцией главного шефа «Сикрет интеллидженс сервис» — знаменитой английской разведывательной службы, история которой настолько обросла мифами и легендами, что иной раз трудно бывало отличить правду от вымысла.

Собственно, слова «Интеллидженс сервис» служили и служат по сей день в качестве собирательного наименования широкой сети самых различных имперских и ведомственных разведок и контрразведок Великобритании. Центральные разведывательные и контрразведывательные органы находятся в непосредственном ведении кабинета министров, например, «Сикрет сервис» — секретная служба — центральный орган разведки, в резиденцию шефа которой вошел сейчас пожилой джентльмен.

У «Форин-оффис» — английского министерства иностранных дел — есть «Политикел интеллидженс департамент» — орган политической разведки.

Особенно сложной является система военной разведки и контрразведки. Здесь и объединенный разведывательный комитет при комитете начальников штабов, и объединенное разведывательное бюро и департамент разведки при министерстве обороны, разведывательные департаменты военного министерства, министерства авиации и адмиралтейства. Для борьбы с вражеской агентурой существует центральный орган контрразведки, так называемая служба МИ-5, специальный отдел контрразведки при «Скотланд-Ярде», и служба безопасности министерства снабжения.

Деятельность «Сикрет сервис» особенно тщательно конспирируется. Опасное и коварное оружие британского империализма, секретная служба окружила себя покрывалом зловещей таинственности, которое ретиво поддерживает официальная пропаганда. По традиции имя шефа «Секрет сервис» известно лишь королю и премьер-министру. Этакая полумистическая фигура таинственного главного рыцаря плаща и кинжала…

«Интеллидженс сервис» успешно помогала английскому капиталу завоевывать мир, укрепляла его позиции в колониях, а после Октября семнадцатого года не раз и не два направляла свое отравленное жало против республики Советов. Достаточно вспомнить заговор Брюса Локкарта и мрачную фигуру международного авантюриста Сиднея Рейли. Да и сейчас, несмотря на союзнические отношения с СССР, английская разведка действовала по отношению к последнему не всегда достаточно лояльно…

Выпить за чужой счет. — «Бизнес» Вернера фон Шлидена. — Лысина Генриха Махта. — Кем был Ницше? — Оберштурмбанфюрер Вильгельм Хорст: «Дерьмо, а не офицер!» — Ирма. — Сигареты и зажигалка. — Клиентура бакалейщика Фишера.

Командир танкового батальона майор Отто Баденхуб стал «набираться» еще с обеда и сейчас находился в той стадии опьянения, после которой либо буйствуют, либо заваливаются спать.

Надо отдать ему справедливость: пить майор Баденхуб умел. Внешне он почти ничем не отличался от офицеров, сидевших в малом зале знаменитого кенигсбергского ресторана «Блютгерихт», расположенного в замке Альтштадт.

В зале было пустынно, и майор сидел один за столиком в углу. Перед ним стояла наполовину опорожненная бутылка с коньяком и лежала погасшая трубка. Время от времени майор наливал содержимое бутылки в высокую рюмку, залпом выпивал и принимался сосать погасшую трубку, тупо уставившись в пространство перед собой.

Постепенно ресторан «Блютгерихт» наполнялся офицерами в зеленых мундирах вермахта и в черных — войск СС. Свободных мест становилось все меньше и меньше. Дошла очередь и до столика Баденхуба. К нему подошли двое — маленький майор с большой плешью, рыжими усами и наметившимся брюшком и высокий подтянутый обер-лейтенант.

— Здравствуй, Отто, — приветствовал маленький майор Баденхуба. — Не возражаешь, если мы нарушим твое одиночество?

Тот мотнул головой и молча протянул руку.

— Знакомьтесь: майор Отто Баденхуб — обер-лейтенант фон Герлах.

Фон Герлах щелкнул каблуками, майор медленно оторвал зад от стула и снова тяжело плюхнулся обратно.

К столику спешил обер-кельнер.

— Подождите, — сказал низенький майор. — Дайте нам отдышаться и привыкнуть. И потом заказывать будет наш приятель, который подойдет через десять минут. Впрочем, принесите пока по рюмочке кюммеля.

Из большого зала послышались звуки оркестра: началась вечерняя программа. В дверях появилась большая группа эсэсовцев и принялась рассаживаться за банкетный стол, заказанный, очевидно, для них заранее.

— А вот и Вернер фон Шлиден, — сказал низенький майор Генрих Махт, комендант одного из кенигсбергских фортов.

Обер-лейтенант тоже увидел Вернера, гауптман медленно пробирался меж столиков, высматривая приятелей, и махнул им рукой.

— Надеюсь, не заставил вас долго ждать, господа, — спросил Вернер фон Шлиден, подходя к столику и улыбаясь.

— Ну что вы, гауптман! — запротестовал Махт. — Мы не успели еще и рюмки выпить.

Он хотел познакомить Баденхуба с фон Шлиденом, но Вернер сказал, что с майором они уже знакомы, и тот утвердительно кивнул головой.

Увидев севшего за стол гауптмана, обер-кельнер просиял и с готовностью подбежал к столу. Он уже хорошо знал этого щедрого на чаевые офицера, который заказывал — конечно, за особую плату — всегда то, что не значилось в скудном, образца сорок четвертого года меню ресторана.

Скоро стол был заставлен закусками и бутылками с вином. Вернер фон Шлиден радушно пригласил майора Баденхуба принять участие в небольшом дружеском вечере, посвященном годовщине со дня кончины «его любимого отца».

Майор Баденхуб подозвал кельнера, за особую плату заказал бутылку коньяку, и, когда ее принесли, молча поставил в центр стола, подтверждая тем самым свое согласие войти в общую компанию.

Кофе для Холидея. — Чего не знал лифтер. — «Надо самому видеть Россию, Джим». — «Вервольф» обретает когти. — Проект «Мэн». — Слова Бисмарка. — Флакон с «желудочными» каплями.

— Пока я буду принимать ванну, Джим, закажи, пожалуйста, кофе, — сказал Эл Холидей, выходя из спальни первоклассного номера одного из отелей Нью-Йорка в гостиную.

— Может быть лучше виски? — спросил Джим.

— Виски мы выпьем позже, когда спустимся вниз. А сейчас чашечку кофе, по которому я соскучился. Ты ведь даже представить себе не можешь, какую гадость я пил в последние недели.

Эти слова Эл произнес, скрываясь в дверях ванной комнаты. Джим позвонил, заказал кофе, выложил на маленький столик сигареты и зажигалку, опустился в кресло и приготовился ждать. Закурив, он протянул руку к столу, взял журнал «Бечаля»[17] с длинноногой красоткой на обложке и увидел под журналом среднего объема томик с золотыми буквами на красном переплете — «Holy Bible». Это была традиционная Библия в издании Гендерсона, которой снабжают своих постояльцев хозяева всех отелей Соединенных Штатов. Джим отложил утеху холостяков в сторону, усмехнулся по поводу экстравагантного соседства и развернул Библию.

Эл плескался за дверью, напевая и покрякивая от удовольствия. Мылся Холидей не менее получаса и когда появился в гостиной, запахнув мохнатый халат, Джим не преминул съязвить по поводу времени, прошедшего после последней ванны Эла.

— Ты зря смеешься, старина, — сказал Эл. — Европа сорок четвертого года — это серьезная штука, и совсем не комфортом определяется то, что там сейчас происходит.

Он хотел сказать еще что-то, но в дверь постучали. Это принесли заказанный кофе. Эл нетерпеливо схватил чашечку с подноса и, сощурившись от удовольствия, выпил кофе масенькими глотками.

Потом Холидей тщательно возился с туалетом, время от времени выходил из спальни полуодетым, чтобы хлебнуть еще глоточек из второй чашечки, принесенной для Джима. Джим отказался от кофе, заявив, что всем напиткам он предпочитает виски. Элвис между делом рассказывал ветхозаветные анекдоты и спрашивал Джима, что ищет он в Библии и не подумывает ли он о спасении души.

Когда Эл был готов, они вышли из номера, прошли бесконечным коридором, безмерность которого усиливал мертвенный свет люминесцентных ламп на подволоке, и остановились у шахты люка, бросив окурки сигарет в прикрепленную к стене урну.

Лифтер, сопровождавший обоих джентльменов пятнадцать этажей вниз, равнодушно принял чаевые, скользнул безразличным взглядом по спинам выходивших из кабины лифта мужчин и вернулся к своим обязанностям. Обычные жильцы да и только. Не миллионеры, не знаменитые боксеры и даже не обитатели Голливуда. Так, биржевые маклеры или мелкие бизнесмены со среднего Запада.

И если бы лифтер знал хотя бы о сотой доли деятельности этих джентльменов, его интерес к ним, несомненно, возрос бы. Разумеется, лифтеру не было известно, что тот, кто пониже ростом и массивнее в плечах, является руководителем одного из отделов Управления стратегических служб, а высокий блондин Элвис Холидей — эмиссар центра американской разведки, вернувшийся из инспекционной поездки по ряду стран воюющей Европы. Этого не знал и не мог знать лифтер и, выпустив из кабины лифта двух мужчин, тут же о них забыл.

А джентльмены прошли вертящиеся двери ресторана и сопровождаемые услужливым метрдотелем через огромный зал направились к указанному им столику у стены.

Метрдотель сам выбрал для них место, и джентльмены послушно сели за стол, а Джим даже раскрыл поданную карточку и глубокомысленно воззрился на нее. Но стоило метрдотелю отойти от их стола и занять свой пост неподалеку от входного турникета, как Джим захлопнул карточку, сделал знак Элу и поднялся из-за стола. Его сосед последовал за ним, и разведчики вдвоем прошли зал, сопровождаемые удивленным взглядом метрдотеля.

Джим выбрал наконец удобное на его взгляд место, они сели и подозвали официанта. Что ж, эти люди находились в своей стране, эти два джентльмена из Стратегической службы, но излишняя предосторожность никогда разведчикам не мешала.

Деловой разговор начался сразу, но Джим с Элвисом меняли тему, когда к их столу, стоявшему несколько обособленно, подходил прислуживающий им официант.

— Наиболее впечатляющим для меня в России был тот неоспоримый факт, что коммунисты в короткий срок сумели мобилизовать все свои материальные и духовные ресурсы, — сказал Эл. — Страна живет по всепоглощающему принципу: «Все для фронта, все для победы!»

Он добавил содовой в стакан с виски.

— И сделали они это на весьма качественном уровне. Я был в России в июле сорок второго. Та армия, которую видел тогда, сейчас не может быть сравниваема с прежней ни в коей мере. Кроме того, сейчас она вооружена отличной техникой и в больших количествах. Уральские и сибирские заводы работают круглые сутки, выбрасывая все новые и новые партии танков и самолетов. Кстати, наши машины уступают и тем, и другим. Правда, русские хвалят наши грузовики, а вот танки «Шерман» по их мнению ни к черту не годятся. У них есть неуязвимые Т-34, которые причиняют джерри немало хлопот. Это следует иметь в виду при составлении обзора и плана новых целенаправленных заданий.

— Не сгущаешь ли ты краски, Эл? Пойми, это может не понравиться кое-кому…

— Россию надо видеть своими глазами, Джим. Я видел русских. И тех, кто идет в атаку, и тех, кто стоит у станков, и тех, кто умело направляет первых и вторых, вдохновляет их на беспримерные подвиги. Более десяти миллионов человек поставлено под ружье. Эта гигантская масса неудержимо рвется на Запад. Временные затруднения в Прибалтике русские ликвидировали, прижав немецкие дивизии к морю и отрезав их от Восточной Пруссии. Они уже полностью освободили собственную территорию, пересекли государственную границу сорок первого года и перенесли войну на чужие земли. И все это за короткое время, пока наши Айк и Монти[18] топчутся на одном месте в Бельгии.

— Это я знаю из сводок боевых действий, Эл, — мягко остановил его Джим.

— Прости, Джим… Мне легче рассказывать обо всем, начиная с прописных истин. Для нас важно то, что в самых разных слоях русского населения можно услышать разговоры о необходимости покончить не только с немецким, но и со всяким фашизмом вообще. И это не просто громкие лозунги, а трезвая убежденность в необходимости распространить освободительную миссию Красной Армии до берегов Атлантического океана. И у меня есть данные, правда, не абсолютно точные, что таково и убеждение Сталина…

— Это следует особо выделить в твоем отчете, Элвис, — сказал Джим.

— Разумеется. Я беседовал с Авереллом[19]. Он не хочет этому верить и отказывается официально сообщать в государственный департамент, пока не представим ему надежную информацию…

— Как тебя принимали русские, Эл?

— Хорошо. Ты знаешь, что ехал я с прикрытием, но чекисты отлично помнят меня по моей службе в нашем посольстве до войны. Впрочем, я играл с ними в открытую. Ведь мы теперь союзники, — усмехнулся Холидей.

— Правда, «опекали» меня накрепко, — продолжал он. — Вежливо, предупредительно и весьма надежно. Сам лично я почти ничего не смог сделать. Лишь через третьи руки собрал информацию у бывших «консов»[20], введенных сейчас в работу.

— Как проходит вербовка новой агентуры среди русских?

— Почти никаких положительных результатов. Возросший во сто крат патриотизм и наши союзнические отношения — основные причины. На нашу долю остаются явные подонки, на которых жалко ставить и четверть доллара.

— Ладно, Элвис, хватит пока о России, — сказал Джим. — Переезжай в Восточную Пруссию. Вернее, перелетай. Ты ведь по воздуху туда попал?

— Кружным путем, Джим, — ответил Холидей. — Через Финляндию в Швецию, а потом морем в Данию. Оттуда в Кенигсберг.

— Наши войска, как вам известно, товарищи, готовятся перейти границу Восточной Пруссии.

Подполковник Климов подошел к карте и отдернул штору.

— Настало время серьезно заняться «вервольфом» и восточнопрусской агентурой, которую гестапо и СД оставляют в будущем тылу нашей армии. Впрочем, наш отдел и существует для этого… Начнем с «вервольфа»…

Сотрудники отдела молчали.

Что они знали о «вервольфе»?

«Волк-оборотень» — так переводится это слово. Сказалась в названии немецкая приверженность к напыщенному слогу, символике и мистике.

Ведомство доктора Геббельса настойчиво проводило параллель между будущими «оборотнями» и русскими партизанами. Цель преследовалась двоякая: с одной стороны, объявить отряды головорезов, формировавшиеся исключительно из членов национал-социалистической партии и «гитлерюгенд», народными мстителями, а с другой — заранее распространить миф о их неуязвимости по аналогии с русскими, польскими, югославскими, французскими партизанами.

Организация отрядов «оборотней» началась после минского «котла», показавшего, что война вот-вот перебросится на территорию третьего рейха. Шестого августа 1944 года создание «вервольфа» было оформлено особым актом. Основное руководство по организации отрядов возлагалось на рейхсфюрера Гиммлера, который развернул бурную деятельность, постоянно докладывая главе тысячелетней империи о новых и новых когортах «сильных и смелых», призванных задержать Красную Армию. Наиболее широкой и хорошо оснащенной предполагалось сделать сеть восточнопрусских «оборотней».

— По сообщениям Януса из Кенигсберга нам известно, что формирование «вервольфа» в Восточной Пруссии закончено, — сказал подполковник Климов. — Возглавлял его майор Шмитцель, недавно он заменен оберштурмбанфюрером Гицелем. Штаб «вервольфа» находится в Кенигсберге, на Лёнштрассе, 3/5. Нам также известна часть, примерно одна треть, потайных складов «оборотней», фамилии некоторых командиров отрядов. Это, разумеется, очень и очень мало. Нашим коллегам, армейским контрразведчикам, мы должны дать полную ориентировку, позволяющую обезвредить скрытого врага, стреляющего в наши спины. К сожалению, мы не можем всю эту работу свалить на плечи нашего Януса, так как он выполняет сейчас еще одно важное задание. Впрочем, в последнем сообщении он обещает передать нам эти сведения не по обычному каналу…

Дверь кабинета приоткрылась. Вошел адъютант генерала Вилкса, кивнул всем и сказал:

— Подполковника Климова к Арвиду Яновичу. Весьма срочно.

— Этот кружной путь, особенно переход на территорию Финляндии, помогли мне осуществить русские коллеги. Конечно, после тщательных попыток прощупать цель моего визита в Германию, — сказал Эл.

— Мы отсюда сделали все, чтобы тебе оказали всяческое содействие, Эл, — пояснил Джим.

— Спасибо, Джим. Конечно, они не дали мне никаких явок, никакой связи с их агентурой. «У вас там должны быть свои люди, мистер Холидей», — сказал мне по-английски с техасским выговором один русский чекист. Не удивлюсь, встретившись с ним в Сан-Антонио. Конечно, они правы, русские. Эта их всепоглощающая конспирация, сплошная засекреченность приносит свои плоды. Работать в их стране весьма трудно. Контрразведка у русских хоть куда. А их военная разведка, созданная еще в двадцатых годах знаменитым Стариком Джоном?[21] Вспомни хотя бы «красный оркестр» в Западной Европе, доктора Зорге, столько лет водившего за нос знаменитую контрразведку «джапов», или ту совершенно точную информацию, полученную советской разведкой от ответственных работников Министерства экономики и Министерства информации с помощью латиноамериканского негоцианта, оказавшегося офицером советской разведки, о том, что после взятия Ростова Гитлер обязательно пойдет на Сталинград…

— Тебя прельщает место преподавателя истории разведки в одной из наших школ, Эл? Стареешь, парень…

— Извини, давно не говорил по-английски. Терпеть не могу этот лающий фельдфебельский язык джерри, на котором болтал и думал целый месяц.

— Итак, мое пребывание в Восточной Пруссии прошло удачно, — продолжал Холидей. — Нашего Ирокеза я разыскал, устроился он хорошо, чувствует себя в безопасности. Пользуется серьезным влиянием в СД. Местечко — просто клад для такого человека… Когда я сидел с ним за бутылкой в Кенигсберге, то еще и еще раз мысленно благодарил всевышнего за удачу в Женеве. Ведь если б я не убрал Зероу, тогда на кладбище, он спокойно бы прибыл в Кенигсберг, и в этом случае Ирокезу пришлось бы срочно сматываться из такого уютного гнездышка, как фирма его шефа обергруппенфюрера Бёме… Только и нам он не был бы после этого нужен.

— Это хорошо, Элвис. Скажи мне, как дела по операции «Кактус»? — перебил его Джим.

— Начинает развиваться. Ирокез готовит к этому своих немецких хозяев. Англичане продали нам идею, а сами, как обычно, хотят остаться в стороне. Я их немного щелкнул по носу, перевербовав в Польше нескольких второстепенных деятелей Армии Крайовой. Будут работать для нас. А вообще в Польше «Интеллидженс сервис» чувствует себя посильнее, нежели мы. И нам необходимо срочно укреплять наши позиции в этой стране.

— Послушай, Эл, есть что-нибудь по «Проекту Мэн»? Ты ведь знаешь, что наши «большие мозги» из кожи все лезут, чтобы обогнать немцев. И успехи у них огромные. Но беда в том, что русские тоже интенсивно работают в этом направлении. Мы получили значительную информацию от «Интеллидженс сервис». В Норвегии остались интересные материалы по новому оружию. Немцы стараются любыми путями перебросить запасы тяжелой воды, технологическое оборудование и еще кое-что в Германию. Боюсь, что тебе снова придется поехать в Европу.

У Холидея вытянулось лицо.

— Ладно, ладно. Может быть, поедет кто-нибудь другой, только ты сам никому этого не позволишь доверить. Расскажи мне лучше о твоей встрече в Женеве с доверенным Генриха Гиммлера…

— Я сочинил для тебя и начальства подробный отчет об этой встрече. Кроме того, есть магнитофонная пленка, ведь я записал весь наш разговор. Это интереснее, нежели мой рассказ. Ты лучше скажи мне, как дела у вас и гуверовских ребят из ФБР с теми диверсантами из штата Мэн?

— Откуда ты знаешь об этом, Эл? Ты ведь только что вернулся из Европы…

Холидей усмехнулся.

— Если я скажу, что об этом мне сообщили сами немцы, то ты все равно не поверишь, — сказал он. — Да нет, просто у меня есть в Нью-Йорке дружок, он работает в Федеральном бюро расследований.

— Тогда понятно… Собственно говоря, мы не ожидали, что джерри решатся на продолжение диверсионных актов на территории Штатов в такое время, когда горит уже крыша их собственного дома. Как ты знаешь, до 1940 года они вообще ограничивались лишь сбором разведывательной информации, хотя мы не находились с Германией в состоянии войны.

— Зато они сами уже воевали с нашей союзницей Англией, — перебил Джима Холидей. — И дружили с враждебной нам Японией.

— Вот именно, Эл. Но уже в декабре 1940 года разъездной агент абвера Герхард Кунце, известный в ФБР как нацист из Филадельфии, созвал в одном из чикагских мотелей секретное совещание, на котором присутствовали Отто Виллюмейт, руководитель германо-американского землячества в Чикаго, лютеранский священник Курт Молзан, заместитель Кунце, получавший деньги и указания через германского консула в Филадельфии, и некий Вонсяцкий, ты о нем знаешь, Эл.

— Ну конечно же! — воскликнул Холидей. — Бывший деникинец, который выдавал себя за графа и подцепил на этот фальшивый «аристократический» крючок Марион Риим — наследницу «денежного мешка» из Чикаго…

— Он самый… в его активе прочная связь с японской разведкой, которая провела его на съезде в Харбине лидером созданной на деньги богатой жены Вонсяцкого «Русской фашистской партии». Было это в 1934 году, а четыре года спустя Вонсяцкий стал работать на немцев, вошел в контакт с Герхардом Кунце.

— А куда смотрели парни Гувера? — проворчал Холидей.

— Видишь ли, мы находились тогда вне военных действий, всякой агентурной шантрапе жилось вольготно. В том числе и этому Вонсяцкому, тем более он пронацистскую деятельность маскировал антисоветскими лозунгами. Вот и усыпил бдительность ФБР. Но после встречи со своим «опекуном» Кунце Вонсяцкий перешел к диверсионным актам. С 9 января по 24 декабря сорок первого года Федеральное бюро расследований и страховые компании засекли сорок загадочных случаев — пожары и взрывы — на новой базе авиации ВМС на Аляске, на пяти военных заводах штата Нью-Джерси, на французских и английских судах, на верфях, складах, элеваторах, оборонных предприятиях в штатах Мэриленд, Массачуссетс, Виргиния, Пенсильвания и даже в военно-морском министерстве.

— Но ФБР утверждало, что это вовсе не диверсии, а случайные инциденты, — возразил Холидей.

— А что оставалось делать Гуверу, если он не поймал ни одного агента адмирала Канариса? — ответил Джим. — Между тем когда 20 апреля 1942 года военные моряки взяли в свои руки управление четырьмя авиационными заводами компании «Брюстер», то мы выявили там, я представлял в оперативной группе нашу фирму, тридцать два агента абвера. Благодаря их действиям четыре завода «Брюстер» не поставили нашей армии и флоту ни одного самолета. Среди агентов были и «фольксдойче», и бывшие белогвардейцы, и не поладившие в свое время с большевиками бундовцы… Стоило их всех убрать — и заводы стали исправно давать продукцию.

Ни Джим, ни Элвис Холидей не знали до конца о широких планах диверсионной войны против Соединенных Штатов, которую абвер не прекращал в годы второй мировой войны ни на один день. Адмирал Канарис и начальник второго диверсионного отдела абвера Лахузен, а затем сменивший его на этом посту Фрейтаг-Лаговен развертывали на заокеанской территории целые серии диверсионных актов, хотя и старались скрыть свою причастность к таинственным взрывам и пожарам, скрыть даже от собственного министерства иностранных дел, в тот период, когда Америка еще не воевала с Германией.

Даже в 1944 году абвер считал необходимым совершение диверсионных актов в Штатах. Позднее Джим и Холидей узнают, что 25 января адмирал Канарис пригласил к себе на Тирпицуфере подполковника Хигати, представителя разведывательного управления японского генштаба в Берлине. Адмирал выяснил у Хигати возможности совместных диверсионных действий на территории Соединенных Штатов. Хигати немедленно снесся со своим руководством в Токио и уже 3 февраля сообщил полковнику Фрейтаг-Лаговену, новому начальнику абвер-II, что они готовы сотрудничать с немцами, считают диверсионные акты просто необходимыми и надеются: абвер будет засылать в Америку своих агентов в соответствии с германо-японским договором о совместном шпионаже.

Уже убрали с поста начальника абвера адмирала Канариса, и РСХА поглотило его детище, но японцы упорно настаивали на продолжении диверсионной войны против США, требовали от германской разведки реальных действий.

— Ну и что же случилось в штате Мэн? — нетерпеливо спросил Холидей у Джима.

— Поздно вечером, 29 ноября 1944 года, часов около двадцати трех, во время сильного шторма, сопровождавшегося снежными зарядами, к Греб-три-Пойнт подошла немецкая субмарина и высадила двух агентов. Оба они были хорошо подготовлены, снабжены 60 тысячами долларов…

— Их поймали?

— Увы, — ответил Джим. — Пока все, что нам известно, исходит от одного из них, бывшего американского моряка Вильяма Кольпоу. Он и не собирался работать на немцев… И едва добрался до своего друга, живущего в Ричмонде, это здесь в штате Нью-Йорк, как заявил, что является немецким диверсантом. Словом, пришел с повинной. Со слов Кольпоу мы знаем, что сообщника его зовут Эрик Гимпел, но документы у него на имя Эдуарда Грина. Где он сейчас? Спроси о чем-нибудь полегче, Эл. Сыщики Гувера сбились с ног, разыскивая этого Грина. И хватит об этой истории, пусть голова за этого типа болит у ФБР. Пора бы нам и выпить за наши с тобой успехи, Эл. Кесарю кесарево…

Оставив товарищей в особняке на Хертеаллее, гауптман Верней фон Шлиден, размахивая саквояжем, поспешил в магазин Фишера на Оттокарштрассе.

Заведение свое Фишер открывал всегда довольно поздно, и гауптман, зная об этом, миновал витрины магазина, затянутые сейчас жалюзи, свернул в переулок и остановился у железной решетчатой калитки. От нее тянулась к небольшому и приятному на вид особняку красноватая, посыпанная битым кирпичом дорожка.

Вернер фон Шлиден нажал кнопку звонка, и в глубине двора почти сразу показалась кряжистая фигура хозяина.

— Господин гауптман!

Фишер издали поднял в приветственном жесте правую руку и заспешил к калитке.

— Меня ждут друзья, Фишер, — сказал Вернер. — Вы, надеюсь, понимаете, что я имею в виду?

— Конечно, конечно, господин гауптман!

Фишер с готовностью притронулся рукой к локтю офицера и повел его по дорожке.

Потом они свернули направо и вышли на задний двор магазина, где двое русских военнопленных неторопливо возились в моторе хозяйского «опель-кадета», стоящего посреди двора с поднятым капотом.

Увидев хозяина с офицером, они перестали работать и, выпрямившись, смотрели на них.

— Иногда беру из лагеря помощников, оформляю их через Арбайтсамт за небольшую плату[22],— объяснил Фишер. — А эти двое постоянно живут у меня. Хорошие механики, это правда, но медленно работают… Впрочем, я их понимаю, торопиться им некуда.

Вернер фон Шлиден с любопытством посмотрел на русских.

— Как это было уже сказано: «Русские медленно запрягают…»

— Но зато быстро едут, — перебил гауптмана высокий худой человек. На чисто выбритом лице его светились большие умные глаза. — Вы совершенно правы, гауптман, равно как и ваш знаменитый соотечественник, которому принадлежат эти слова.

— Вы знаете Бисмарка? О! — удивился Вернер фон Шлиден.

Пленный пожал плечами и отвернулся, а Фишер увлек офицера на крыльцо магазина.

В небольшой кладовой с полками, заставленными бутылками, Фишер принял у гауптмана саквояж и стал наполнять его. Потом он достал откуда-то снизу еще одну бутылку и протянул Вернеру.

— А это только для вас, господин гауптман, коллекционное.

Вернер фон Шлиден поблагодарил хозяина и протянул пачку кредиток, вложенных в одну, покрупнее, согнутую пополам.

— Все передайте сегодня же, Фишер. Здесь новые сведения по «вервольфу». Правда, это далеко еще не полные списки. К сожалению, сейчас я целиком отдаюсь операции с графиком движения транспортов с рудой. Сообщите туда, что кое-что уже сделано. Через несколько дней будет график.

— Сделаю, как надо, — просто сказал Вольфганг Фишер. — Деньги возьмите обратно.

Он взял сложенную пополам кредитку, спрятал ее в карман, а остальные ассигнации передал Вернеру фон Шлидену.

— Вам нужны еще деньги? — спросил бакалейщик. — Все мои фонды в вашем распоряжении, гауптман, не стесняйтесь.

— Спасибо. Пока нет. Добудьте мне сведения о личности начальника порта. Вот это необходимо сделать побыстрее. Боюсь, что график движения транспорта постоянно изменяют… Последние данные по «вервольфу» передали?

— Да, сразу же.

— Это хорошо…

— Не хотите ли рюмочку настоящей водки, Вернер? А? — сказал Вольфганг Фишер. — За нашу победу…

— Вы змей-искуситель, Фишер, — сказал, улыбаясь, гауптман. — Ну разве что рюмку водки. У вас, поди, и огурчик соленый найдется?

— Огурчика нет, а вот капусты, маринованной по особому рецепту моей Шарлотты, я вам предложу. Деликатесная, скажу я вам, вещь…

Фишер вышел и через несколько минут вернулся с бутылкой, обернутой в папиросную бумагу. В другой руке он держал фаянсовую салатницу с капустой.

Бакалейщик поставил капусту на стол и стал разворачивать бутылку.

— Ого! — сказал Вернер. — Настоящая русская водка! Это приятная неожиданность, Фишер.

— А вы думали, я угощу вас эрзацем? Я, лучший бакалейщик Кенигсберга?! Еще в сорок первом году заказал я с Восточного фронта три ящика. Сейчас осталось всего две бутылки. Эта и еще одна. Ту мы разопьем с вами в день, когда вы снимете эту форму, господин гауптман.

Вернер фон Шлиден пододвинул рюмки.

— Для того дня одной бутылки нам будет мало, господин лавочник…

Они рассмеялись.

— Ну поехали, — сказал Фишер. — Прозит!

— Как идет торговля? — спросил Вернер, заедая водку хрустящей капустой.

— Благодарю вас, Вернер. Но торговля моя идет плохо. Поставщики почти все исчезли, сижу на старых запасах…

— Не горюйте, Фишер. Будет и на нашей улице праздник. Тогда, правда, вы, наверно, бросите свою торговлю.

— Спасибо, Вернер. Но и в будущей Германии кому-то надо будет продавать бакалейные товары и русскую водку. Спасибо, камрад!

Вольфганг Фишер крепко пожал гауптману руку.

Вернер фон Шлиден похлопал хозяина по плечу, поднял изрядно потяжелевший саквояж с бутылками и направился к выходу.

Вольфганг Фишер проводил его до калитки и вернулся во двор. «Опель-кадет» по-прежнему стоял во дворе с открытым капотом. Разговаривавший с гауптманом военнопленный оперся на крыльцо и поигрывал большим разводным ключом. Второго, его товарища, не было.

— Вы неосторожны, Август, — сказал Фишер, вплотную подходя к военнопленному.

Тот пожал плечами.

— Интеллигентное лицо у этого вашего приятеля, — сказал он. — Простите, Фишер, не удержался от того, чтобы не продолжить цитату.

Фишер улыбнулся, прижал палец к губам, покачал головой и направился в дом. В гостиной его встретила жена. Она, никогда не подозревавшая об истинных занятиях своего Вольфганга, сейчас пожаловалась на близнецов Оскара и Франца, двенадцатилетних сорванцов, не желавших подниматься из теплых постелей.

Отец вошел в спальню сыновей, притворно строгим голосом крикнул на них и по узкой лестнице поднялся наверх, где был у него небольшой кабинетик, приспособленный для проведения коммерческих операций.

Давно осевший в Кенигсберге бакалейщик Вольфганг Фишер, бывший спартаковец и немецкий коммунист, докер из Гамбурга, сумел стать, как уже говорилось выше, оборотистым торговцем и талантливым разведчиком. Главную свою задачу — организацию антифашистского сопротивления в Восточной Пруссии — он выполнял так же добросовестно и надежно, как торговал бакалейными товарами, безукоризненно ограждая от провала людей, которыми руководил.

Сам Фишер не занимался непосредственным сбором разведывательных данных. На него работали другие люди, доставлявшие бакалейщику, иногда через третьи и четвертые руки, необходимые сведения. Он принимал связных Центра, руководил подпольной радиосвязью, был в курсе деятельности нелегальных антифашистских организаций в Кенигсберге, Тильзите и Инстербурге, наблюдал за работой групп Сопротивления в лагерях военнопленных.

Когда Янус прибыл в Кенигсберг, Вольфганг Фишер получил задание Центра обеспечить его деятельность, помочь ему в работе своими людьми, деньгами, хорошо налаженной связью.

Гауптмана Вернера фон Шлидена знал лишь Вольфганг Фишер. Визиты к бакалейщику любящего покутить с приятелями старшего офицера отдела вооружения штаба генерала Ляша не могли ни у кого вызвать подозрений.

Указания Центра для Януса, полученные Фишером, передавались бакалейщиком Ахмедову-Вилксу нанесенными особым невидимым составом на оборотной стороне этикетки бутылки с марочным вином. Были и другие каналы связи.

И вот теперь, после встречи с Янусом, Вольфганг Фишер поднялся в свой кабинет, вошел в комнату, тщательно запер дверь, сел к столу и вытащил ассигнацию, переданную ему ранним покупателем.

Затем он подошел к небольшому стеклянному шкафчику, служившему домашней аптечкой, и достал два небольших пузырька. На одном было написано «желудочные капли», второй был без этикетки и содержал в себе бесцветную жидкость.

Вернувшись с пузырьками к столу, Фишер выдвинул один из ящиков и достал две кисточки. Осторожно разгладив кредитку на столе, он опустил одну из кисточек в пузырек с бесцветной жидкостью и стал водить ею по поверхности ассигнации. Покрыв ее полностью, Фишер осторожно поднял за угол и несколько раз помахал в воздухе, чтобы скорее просохла.

В пузырек с «желудочными каплями» он окунул другую кисточку и осторожно провел по ассигнации. На ее поверхности неожиданно появились черные цифры.

1 приложение!

Приложение к циркулярному письму 255/44 от 21.9.1944 г.

Крейсер «Тюрингия» мчится в Пиллау. — Визит к начальнику порта. — «Разрешите предложить рюмку коньяку…» — Подпольщики за колючей проволокой. — Разговор с Индрой. — Сообщение Януса. — Два варианта Климова. — Август Гайлитис. — Задание величайшей важности.

Корабль резко положило на левый борт, командир с трудом удержался на ногах и судорожно вцепился в обмерзшие релинги.

«Уйти от английских и русских субмарин, чтобы утонуть в шторм у самых ворот Пиллау», — горько усмехнулся про себя командир «Тюрингии».

— Двадцать градусов вправо! — крикнул он в самое ухо помощнику, который склонился к нему, увидев, что командир хочет что-то еще сказать.

Услышав команду, помощник, перебирая руками поручни, двинулся к рулевой рубке.

Корабль подвернул вправо, ветер пришелся почти по корме, и размахи качки заметно уменьшились. Командир по-прежнему стоял на открытом крыле мостика и вглядывался в иззубренный волнами горизонт.

Из рубки выглянул помощник. Ветер отнес его слова, но командир «Тюрингии» понял, о чем тот кричал, и, стараясь не держаться за релинги, пошел ему навстречу.

В рубке он увидел в руках матроса дымящийся кофейник, которым тот размахивал в такт качке, и улыбнулся. Кофе был совсем кстати, и командир подумал, что вскипятить его сейчас не менее трудно, чем вести по взбесившемуся морю, набитому субмаринами, вот эту посудину с дьявольским грузом.

Легкий крейсер германского флота «Тюрингия», изрядно потрепанный штормами и авиацией союзников, ускользнувший от подводных лодок англичан в Северном море и русских в Балтийском, на форсированном режиме работы главных двигателей мчался в Пиллау. Этот порт был последним в перечне убежищ, рекомендованных командиру секретной инструкцией.

Десять дней назад Отто фон Шлезингер, командир «Тюрингии», был вызван из Киля, где стоял его корабль, в резиденцию рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера в Берлине. Рейхсфюрер принял его лично, но о цели вызова не сказал ни слова, кроме общих фраз о том, что он, Отто фон Шлезингер, должен быть счастлив выполнить задание, от которого, возможно, зависит судьба Великой Германии. Инструкции командир получил в одном из отделов Главного управления имперской безопасности. Там же представили ему штурмбанфюрера Германа Краузе. Эсэсовец должен был сопровождать «Тюрингию» в ее таинственном походе. Сейчас Герман Краузе дрыхнет мертвецки пьяным сном в отведенной ему каюте.

Герман Краузе давно уже проклял свою судьбу и начальство, перебросивших его из теплой и спокойной Бразилии в эти дьявольские края, где с неба пикируют самолеты, а под зеленой водой Балтики и Северного моря рыщут готовые влепить в борт корабля торпеду подводные лодки.

После гибели субмарины «Валькирия», пропавшей без вести в водах Атлантики, в Берлине приняли решение отказаться от доставки никеля столь сложным и, как оказалось, небезопасным путем. Германа Краузе и доктора Зельхова отозвали из Рио-де-Жанейро в столицу рейха. Здесь доктор Зельхов довольно быстро получил назначение в нейтральную Швейцарию. «Везет этому пижону! Опять подальше от войны!» — злился Герман Краузе, узнав об этом. Он-то ведь получил приказ остаться в Берлине в качестве офицера особой службы, занимающейся различными деликатными операциями в самых горячих местах военных действий.

Доктор Зельхов уехал в Швейцарию, и штурмбанфюрер Краузе слышал, что ему предстоит сложная миссия по установлению контактов с секретными организациями западных противников Германии. А ведь это солидная гарантия уцелеть в случае катастрофы, которая уже чувствовалась, особенно теми, кто был связан с тайными службами третьего рейха. А Германа Краузе повысили в звании за командировку в Италию, где он едва не попал в лапы партизан, а теперь вот он сопровождает этот чертов груз на крейсере «Тюрингия», груз, от которого, видите ли, зависит судьба Германии.

Пока крейсер находился в море, Герману Краузе было совершенно нечего делать, а чтоб оставили голову мрачные мысли, он пил и пил без просыпу…

Из Киля крейсер «Тюрингия» вышел, держа курс вокруг Ютландского полуострова к датским проливам. В Скагерраке фон Шлезингер вскрыл пакет и узнал дальнейшее направление пути своего корабля. Таких пакетов пришлось вскрыть еще два, чтобы войти наконец в один из небольших норвежских портов.

Здесь «Тюрингию» уже ждали. Не менее роты эсэсовцев окружило причал, пока с него на корабль доставлялся неведомый груз. В ценности этого груза командир крейсера не сомневался, памятуя об атмосфере сугубой секретности, окружавшей операцию.

Погрузка окончилась довольно быстро, и крейсер «Тюрингия» взял курс на Гамбург. Но уже в море штурмбанфюрер Герман Краузе вручил командиру пакет, предписывающий идти в Киль датскими проливами. Через час после изменения курса крейсер еле ушел от эскадрильи английских самолетов. «Тюрингию» спасла полоса тумана, куда она еле успела добраться. Герман Краузе в тот день напился — в первый раз за все время пребывания на корабле — и с тех пор пил не переставая. Вот тогда, в тот самый день, он и разболтал командиру, что именно хранится в стальном брюхе крейсера «Тюрингия».

— Впереди земля! — крикнул помощник.

— С нами бог, — сказал командир. — Это Пиллау… Запросите разрешение на проход через боны.

Премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль до поры до времени не верил в атомную бомбу. Не верил поначалу в нее и президент Соединенных Штатов Франклин Д. Рузвельт, которому Альберт Эйнштейн направил 7 марта 1940 года второе письмо, в котором снова предупреждал о ядерной опасности со стороны нацистов. И именно Черчилль некоторое время спустя убедил Рузвельта развернуть широкие ядерные исследования и предпринять конкретные практические шаги по созданию атомного оружия.

Еще в 1939 году английский физик Чедвик изучил статью Уиллера и Нильса Бора о разных свойствах изотопа урана и авторитетно сообщил британскому правительству: можно со всей уверенностью считать, что при осуществлении цепной реакции неизбежен ядерный взрыв.

Именно в этот период Уинстон Черчилль, тогда еще не ставший главой правительства Великобритании, обратился с письмом к военному министру, в котором с изрядной долей скептицизма написал следующее: «Есть основание полагать, что по мере обострения международной обстановки нас попытаются запугать россказнями об открытии нового секретного оружия, с помощью которого якобы можно стереть Лондон с лица земли… Возможно, ядерное оружие и в самом деле не уступает взрывчатым веществам сегодняшнего дня, но вряд ли оно приведет к чему-либо опасному».

Когда же молодые физики Калифорнийского университета Филипп Абельсон, Эдвин Макмиллан, Глен Сиборг и Эмилио Сегре открыли два трансурановых элемента, источником которых оказался уран-238, которого почти в сто сорок раз больше, нежели чем урана-235, стало ясно, что можно создать бомбу не только из урана. Выяснилось, что уран-238 поглощает один нейтрон и превращается в трансурановый элемент нептуний. Этот последний существует только несколько дней и переходит в плутоний. А сам плутоний, как и уран-235, поглощает один нейтрон и распадается на два осколка, выбрасывая при этом три нейтрона в среднем. Вот и еще один материал для быстрой цепной реакции, иначе говоря, атомного взрыва…

А немцы тем временем захватили в целости урановые рудники в Чехословакии, запасы катангской руды в Бельгии, единственный в мире завод тяжелой воды в Норвегии. Накопить несколько тонн ее — и Вернер Гейзенберг запустит урановый реактор!

И тогда прозревший наконец Черчилль отправил в Америку физика Маркуса Олифанта с личным своим поручением: убедить своих заокеанских коллег в реальной атомной угрозе, которая не по дням, а по часам растет в Германии.

Президент США, который в свое время заразился недоверием Черчилля к физикам, получив новую информацию от него, усомнился в резкой смене позиции «Дабл-Ю» и послал на острова собственных экспертов — Джорджа Пеграма и открывшего десять лет назад эту самую тяжелую воду Гарольда Юри, нобелевского лауреата.

Вывод посланцев Рузвельта был безапелляционен: если не принять своевременных мер, Гитлер получит атомную бомбу раньше союзников.

А немцы после взрыва на заводе в Веморне восстановили разрушенный норвежскими патриотами цех высокой концентрации и возобновили производство тяжелой воды. Когда же 16 ноября 1943 года полторы сотни «летающих крепостей» устроили тройной полет на Рьюкан, немцы приняли решение демонтировать завод, хотя он и почти не пострадал от бомбежки, чего нельзя сказать о мирном норвежском населении.

20 февраля 1944 года норвежские диверсанты нанесли еще один жестокий удар германской атомной промышленности. Они взорвали паром «Гидро», на котором нацисты перевозили через горное озеро Тинсье тридцать девять барабанов с четырнадцатью тоннами тяжелой воды разной степени концентрации. Несмотря на тщательную охрану, норвежцы так удачно провели свою акцию, что паром затонул точно на середине озера, в самом глубоком месте.

Вернер Гейзенберг и его коллеги потеряли в пересчете на последнюю степень концентрации целую тонну тяжелой воды.

Теперь крейсер «Тюрингия» доставил последние ее норвежские запасы, а также технологическое оборудование и секретные материалы. Подстегиваемые неумолимым временем, которое перестало на них работать, нацисты не теряли надежды запустить урановый котел, создать атомную бомбу и повернуть ход истории, когда на стрелках часов будет без пяти двенадцать.

Данные о начальнике порта, полученные от Фишера, заставили Вернера фон Шлидена принять решение. Транспорты с никелем беспрепятственно проходили в Кенигсбергский порт; драгоценная руда доставлялась из Пруссии в центральные и западные земли Германии, а он, такой надежный и находчивый Янус, от которого ждали график движения пароходов, бездельничал и пил шнапс со всякими подонками, не представляющими для его главного дела никакой ценности!

Но вскоре Вольфганг Фишер сообщил Янусу, что в молодости начальник порта баловался демократическими идеями и даже принимал участие в некоторых выступлениях против правительства. Было это в незапамятные времена, еще до прихода Гитлера к власти, но эти грехи начальника порта в гестапо известны. Правда, тайная государственная полиция не трогает его. Фридрих Грау не однажды доказал свою лояльность и преданность делу фюрера, даже вступил в нацистскую партию, но до сих пор чувствует себя неуверенно. Страх перед неминуемым арестом постоянно висит над ним как дамоклов меч.

На этом страхе начальника порта перед гестапо и решил построить свою игру Вернер фон Шлиден.

…Начальник Кенигсбергского порта был один, семью он отправил к родителям жены в Баварию, дома оставалась лишь старуха-экономка.

Сегодня начальник порта поздно вернулся домой, поужинал, отослал спать старую Луизу и закурил сигарету, сидя у камина, где тлели угольные брикеты. День был ветреным и зябким. Начальник порта продрог и сейчас наслаждался теплом, исходящим от углей в камине.

Внезапно он вздрогнул. В дверь забарабанила нетерпеливая рука. Хозяин дома выбежал в переднюю. На его вопрос из-за двери ответили:

— Гестапо!

Дрожащими руками Фридрих Грау отодвинул щеколду. Дверь распахнулась, едва не ударив его, в комнату стремительно вошел офицер в шинели с меховым воротником, в фуражке с низким козырьком, закрывающим половину лица. В руках он держал пистолет.

— Вы?..

Гестаповец назвал фамилию начальника порта.

Тот, клацая зубами, утвердительно кивнул.

— Собирайтесь немедленно.

Начальник порта заметался по комнате, хватаясь за вещи.

На нем были только халат и брюки, но поздний гость подал мундир, лежащий на одном из кресел, снял с вешалки и сунул в руки пальто, нахлобучил на голову фуражку и, подталкивая в спину пистолетом, повел к выходу.

На крыльце начальник порта споткнулся и едва не упал. Гестаповец поддержал его за плечо и негромко проговорил:

— Осторожно! Не сломайте себе шею. Она вам еще пригодится… Вперед!

Начальник порта уловил в этих словах зловещий смысл и окончательно пал духом.

Перед калиткой особняка, в котором жил начальник порта, стоял длинный легковой автомобиль. Конвоируемый гестаповцем хозяин дома вдруг неожиданно подумал, что погода улучшается, появились звезды на небе, и светят они ярче, чем прежде, так бывает обычно к похолоданию. Дверь автомашины распахнулась, и, оборвав его такие праздные в подобную минуту мысли, гестаповец приказал ему садиться.

Они сели на заднее сиденье, впереди за рулем высился шофер. Лица его не было видно, но военного образца шапку начальник порта рассмотрел. Не успела захлопнуться задняя дверца, как машина сорвалась с места и умчалась в слепую ночь затемненного Кенигсберга.

Ночной полет. — Сражение в Арденнах. — Значение Восточной Пруссии. — Рождество в Кенигсберге. — Капитан Петражицкий. — Третий крестовый поход. — Тевтонский орден и Бранденбург. — Широкобедрая прима. — Откровения Хорста. — «Пир во время чумы». — Легенда о Янусе. — Прыжок в ночь. — Разговор с обергруппенфюрером. — Эсэсовец с черной повязкой. — Кто скорее прибудет в Данциг.

Погожим декабрьским днем 1944 года быстроходный высотный бомбардировщик дальнего действия стартовал с одного из подмосковных аэродромов.

Сразу после взлета штурман корабля проложил курс в сторону Ленинграда. Здесь была первая посадка самолета. Когда машина зарулила к крайней стоянке и лопасти, качнувшись, замерли, вместе с экипажем сошли на землю семеро плечистых, обвешанных оружием ребят.

Здесь их уже ждали. В небольшом домике, стоявшем в полукилометре от взлетной полосы, был приготовлен сытный ужин, поставлены раскладушки. Плотно подзаправившись, ребята по команде старшего, им был среднего роста крепыш лет тридцати с худощавым лицом и выправкой спортсмена, улеглись спать. Летчики вернулись к самолету, чтобы вместе с авиатехниками еще раз все проверить и перещупать.

Часа через два командир самолета подошел к раскладушке, на которой спал старший специальной группы, и тронул его за плечо.

— Уже пора, — сказал он.

Тот быстро поднялся.

— Вставайте, ребята, царство небесное проспите.

В минуту все были на ногах.

— А вы отдохнули? — спросил старший группы у летчика.

— Отоспимся по возвращении.

Командир хотел добавить, что а вот им, ребятам, и отоспаться будет негде и некогда, но счел это нетактичным. Намекает, мол, подумают, решил пилот, и промолчал. Бывший полярный летчик, он был не новичок в подобных делах, не раз и не два забрасывал далеко за линию фронта такие вот группы удальцов.

Бомбардировщик не был приспособлен для перевозки пассажиров. Лететь в нем неудобно, но большая скорость и потолок полета компенсировали эти мелочи, обеспечивая надежность доставки семерых парней.

Самолет легко оторвался от дорожки и круто стал набирать высоту, идя над Финским заливом. Вскоре в отсек, где, скорчившись, сидели ребята, протиснулся второй пилот и знаком показал старшему: пора надевать кислородные маски.

Самолет продолжал набирать высоту. Достигнув своего потолка, машина, повинуясь воле командира, стала разворачиваться. Курс, проложенный штурманом, прямой линией пересекал Балтийское море и обрывался у польского побережья в районе Данцига.

Кенигсберг готовился к рождеству.

Невеселым оно было в этом году. Сорок четвертый год развеял иллюзии большинства немцев. Немного осталось тех, кто верил в возможность иного поворота войны, в новое оружие, в раздоры между членами антигитлеровской коалиции, в непогрешимый гений своего фюрера. Все заманчивее становилась мысль о сепаратном мире с Англией и Соединенными Штатами Америки, и «верные слуги» фюрера снова подумывали о бомбе для своего вождя.

Но было бы неправильным считать, что победа над фашистской Германией уже не потребует каких-либо значительных усилий.

Изрядно потрепанный зверь еще не был ранен смертельно и продолжал огрызаться, пожирая все новые и новые жертвы.

На Западном фронте немецкие войска совершенно неожиданно, после того как целые гарнизоны гитлеровцев сдавались случайно завернувшему в город американскому мотоциклисту, перешли 16 декабря 1944 года в наступление в Арденнах.

В то же время сорок четвертый год был годом целого ряда поражений вермахта на восточном фронте. Десять сильных стратегических ударов Красной Армии в различных направлениях обратили в беспорядочное бегство германские войска, к концу 1943 года было освобождено две трети обширной территории Советского Союза, оккупированной ненавистными пришельцами в 1941–1942 годах. Сорок четвертый год, который начался разгромом фашистской группы армий «Север» под Ленинградом, был знаменателен выдающимися победами Красной Армии, которые достались ей нелегко. Гитлеровцы с чрезвычайным упорством дрались в Польше, под Тернополем в Западной Украине, а позднее в Венгрии и Словакии. Особенно ожесточенным было сопротивление фашистов на всех участках, лежащих на прямом направлении к третьему рейху, в частности, на подступах к Восточной Пруссии, а затем и в самой Восточной Пруссии.

Немцы наконец-то явно утратили свое былое численное превосходство. Союзные войска с июня вели наступление на Западе, и к сентябрю Германия потеряла всех своих союзников — на ее стороне сражалось теперь всего несколько венгерских дивизий.

Тем не менее наметившаяся уже ранее тенденция немцев сопротивляться Красной Армии любой ценой, союзникам же оказывать менее сильное сопротивление становилась по мере приближения конца войны все более заметной. Оборонительный рубеж на Висле напротив Варшавы, Будапешт, Восточную Пруссию и позднее оборонительный рубеж на Одере немцы защищали гораздо упорнее, чем любой рубеж или участок на Западе. Ни одна из наступательных операций советских войск в 1944 году — если не считать их стремительного продвижения по Южной Украине в марте и по Румынии в августе (и то, и другое происходило после окружения крупных немецких группировок), а также операций второстепенного значения в Северной Норвегии — не давалась им легко, и чем ближе Красная Армия подходила к Германии, тем яростнее становилось сопротивление немцев.

И все же успехи Красной Армии в 1944 году были несказанно велики. Двести девятнадцать немецких дивизий и двадцать две бригады были разбиты и выведены из строя. Германская армия потеряла один миллион шестьсот тысяч человек, шесть тысяч семьсот танков, двадцать восемь тысяч орудий и минометов, двенадцать тысяч самолетов. Гитлеровский союз профашистских государств распался: Финляндия, Румыния и Болгария были выведены из войны, советские войска вступили на территорию третьего рейха.

Стремясь спасти положение на Востоке, Гитлер бросил против Красной Армии последние стратегические резервы, снимая отборные части с Западного фронта для переброски на советско-германский фронт.

Когда английские и американские войска вышли на «линию Зигфрида» и продолжали наступать с запада, они втрое превосходили западную группировку вермахта в живой силе и, более того, в оснащении техническими средствами.

Казалось, ничто не может задержать наступление союзнических войск, вступивших на территорию Бельгии и приближающихся к границам Германии.

Но напрасно ждал мир широких и решительных действий англо-американского командования.

У Лондона и Вашингтона была своя стратегия.

Реакционные силы Соединенных Штатов Америки и Великобритании из кожи вон лезли, чтобы затянуть войну, максимально ослабить первое в мире социалистическое государство, обескровить ненавистную им Россию.

Но, как часто бывает в истории, реакция переиграла. Сориентировавшись в обстановке, сложившейся на Западном фронте, Гитлер принял решение перейти к активным действиям в районе Арденн, лесистой возвышенности в Южной Бельгии. Целью немецкого командования являлся разгром 21-й группы армий Монтгомери и 1-й и 9-й американских армий. Гитлер намеревался задержать движение союзников к границам Германии, что позволило бы продвинуть вперед идею о сепаратном перемирии и высвободить определенные резервы для затыкания брешей, пробитых Красной Армией на Востоке.

Тяжелейшее испытание ждало союзников в Арденнах. Это было «несчастливое» место. Именно здесь в 1940 году немцы совершили прорыв через расположение французских войск. Однако, по мнению Эйзенхауэра, ситуация в 1944 году на этом участке фронта была совершенно иной. В 1940 году немцы действовали в Арденнах с помощью бронетанковых сил. Теперь Айк полагал, что у противника нет ни достаточного количества танков, ни горючего, чтобы провести здесь успешное наступление.

Со стороны главнокомандующего это было грубейшей ошибкой, за которую пришлось расплачиваться очень дорогой ценой.

16 декабря 1944 года мощный артиллерийский удар обрушился на Льеж, Намюр, Динан и Аахен. На первую американскую армию набросилась группа германских армий «Б». В направлении главного удара действовали десять дивизий и несколько мотобригад шестой танковой армии «СС» и седьмая дивизия пятой танковой армии.

Двадцать четыре немецкие бронетанковые части обрушили на американцев жестокий удар. Американцы дрогнули и стремительно, в полном беспорядке откатились. Они оказались совершенно неподготовленными к неожиданному массированному удару. Управление войсками было потеряно, солдаты и офицеры, штабы частей в панике бежали с поля боя. Это была катастрофа.

В первые два дня германские войска ликвидировали сорок километров обороны американской армии, а на третий день эсэсовцы-танкисты ворвались во Вьельсальм, Мальмеди и Спа…

Немецкое наступление развивалось успешно. И хотя немецко-фашистское командование не смогло захватить Антверпен, союзники вынуждены были отложить на два месяца свое наступление в направлении Рейна.

Эйзенхауэр имел в резерве всего четыре дивизии, оперируя которыми он сумел прикрыть наиболее опасные направления. Главнокомандующий правильно определил основное направление немецкого наступления после прорыва — город Бастонь, важный узел коммуникаций на пути к Антверпену. Сюда была спешно переброшена 101-я воздушно-десантная дивизия, получившая приказ удержать Бастонь любой ценой.

Не располагая необходимыми резервами, он бросил в бой штрафников, военнослужащих, осужденных за тяжкие военные преступления. Всем, кто пошел в бой, была обещана отмена приговора военного суда.

Главнокомандующий предложил солдатам-афроамериканцам, служившим в сегрегированных вспомогательных войсках, участвовать в ликвидации прорыва. Все черные участники боев в Арденнах должны были получить право служить в белых пехотных частях. Начальник штаба Эйзенхауэра Б. Смит воспротивился этому приказу, заявив главнокомандующему, что тот нарушает сегрегационные распоряжения военного министерства. Эйзенхауэр не рискнул пойти на конфликт с Вашингтоном и отменил свое решение.

Гитлеровцы рассчитывали прорвать оборону англичан и американцев и, развивая наступление, выйти к морю. Наиболее дальновидные представители немецкого командования считали удар под Арденнами авантюрой. Ведь у немцев не было достаточно бензина, чтобы дойти от Арденн до Антверпена — главной базы снабжения союзников и конечной точки немецкого наступления.

Эти предостережения фюрером не были приняты во внимание. Гитлер считал, что после прорыва немцы захватят у противника склады горючего и используют его для дальнейшего развития наступления. Кое-кто в Берлине мечтал даже о втором Дюнкерке.

В тревожные дни немецко-фашистского прорыва в Арденнах Черчилль обратился к Сталину с просьбой ускорить наступление на советско-германском фронте. Просьба была удовлетворена, и Советские Вооруженные Силы начали наступление на советско-германском фронте 12 января, раньше намеченного срока. Это сыграло решающую роль в ликвидации последствий немецкого прорыва в Арденнах. Германское командование в результате мощных ударов Красной Армии вынуждено было перебросить с Западного фронта на Восточный 6-ю танковую армию СС, а затем еще 17 дивизий. В конце января немецко-фашистским войскам, находившимся в Арденнах и Вогезах, пришлось отойти на исходные позиции.

Надежда на случай. — Реляция Фермера. — Артикул 6.— Положение в Польше. — Туман в Лондоне. — Поручик Безрукий. — Гости отца Алоиза. — «Молодец, Ирокез!»— Сон Германа Краузе. — Последний выстрел. — Сообщение Лесника. — Рапорт капитана Петражицкого. — Шелленбергу все ясно. — «Переходите на связь по варианту «Береза».

Начиная 16 декабря 1944 года наступление на Западном фронте в районе Арденн, Гитлер, с одной стороны, как будто бы не стремился к проведению стратегического маневра, имевшего целью отбросить англо-американские войска к побережью Атлантического океана. Хотя и пытался захватить Антверпен, с тем чтобы перерезать линию снабжения англо-американских войск горючим.

В то же время, судя по заявлению, которое сделал еще 3 ноября 1944 года генерал-полковник Иодль, начальник штаба оперативного руководства ОКВ — «Оберкоммандовермахт», перед узкой группой генералов на Западном фронте, Адольф Гитлер надеялся перейти после удара в Арденнах к «решающему наступлению». План такого наступления уже был разработан в ОКВ.

Приказав произвести оценку сил западных союзников и подсчитать собственные ресурсы живой силы и боевой техники, которые можно выделить для Западного фронта, Гитлер на основе полученных данных сделал вывод, что он может повернуть ход событий в обратную сторону. Учитывая, что у Эйзенхауэра мало сил в Арденнах, нет эшелонированной обороны и янки не ожидают наступления немцев в этом месте, верховное командование выбрало для наступления участок Монжуа-Эхтернах.

Гитлер считал, что, форсировав реку Маас, его танковые дивизии перережут тыловые коммуникации американских войск, которые, по данным немецкой разведки, проходили через Мааскую долину. С выходом германских танков в район Брюсселя и Антверпена окажутся под угрозой и коммуникации 21-й группы армий англичан, а с захватом Антверпена эти коммуникации будут перерезаны. Тогда немецкая армия получит возможность со всех сторон обрушиться на англичан и американцев, отрезанных от баз снабжения. И фюрер полагал, что сможет разгромить от 25 до 30 дивизий союзников. Ему нужен был именно такой успех. Не меньший…

Фюрер третьего рейха отлично сознавал опасность войны на два фронта, и, памятуя, правда, с большим опозданием, о заветах Бисмарка и Шлиффена в отношении опасности любых направленных против Германии коалиций, о категорическом утверждении «железного канцлера», что воевать против России для Германии крайне опасно, тем не менее до самого последнего надеялся расколоть антифашистский блок, столкнуть между собой членов антигитлеровского союза.

Наступление под Арденнами должно было показать правительствам США и Великобритании, а также тем стоящим за ними кругам, что германская армия достаточно сильна, чтобы противостоять ударам союзников. Это был маневр, который по замыслу Гитлера заставил бы англичан и американцев форсировать переговоры о сепаратном мире, переговоры, которые, как мы уже знаем, давно были завязаны через сверхсекретные каналы разведок трех государств.

В создавшейся ситуации германское руководство особое значение придавало обороне Восточной Пруссии, где по замыслам гитлеровских военных теоретиков должны были увязнуть советские армии. Задержав наступление советских войск на этой территории, организовав одновременно массовые террористические выступления оставленных в тылу советских частей отрядов «вервольф», Гитлер надеялся выиграть время с двоякой целью. Во-первых, для того, чтобы расколоть коалицию воюющих против Германии государств и натравить их друг на друга. Во-вторых, завершить работы над новым оружием и, применив его, ошеломить и разгромить противника.

Главный гитлеровский агитатор, министр информации доктор Геббельс в выступлениях по радио и в печати призывал немецкие войска сохранять стойкость. Он обещал немцам, что в самое ближайшее время будет применено сверхмощное секретное оружие и «доблестные войска» начнут генеральное наступление на Восточном фронте в Киевско-Кавказском, Псковско-Ленинградском и Смоленско-Московском направлениях.

Итак, два последних козыря оставались на руках у незадачливого ефрейтора. Сепаратные переговоры и сверхоружие. Но в условиях беспредельной ненависти человечества к фашизму тем, кто мечтал повернуть оружие гитлеризма только против Советского Союза, приходилось считаться с настроением своих собственных народов.

А до создания атомной бомбы немецким физикам было еще далеко. Ведь им не удалось еще запустить урановый реактор, который тем не менее уже с декабря 1942 года работал у Энрико Ферми в Чикаго.

В фанатичной уверенности в своей исключительности, в патологической вере в рок, который в последнюю минуту повернет колесо истории, Гитлер надеялся на случай. Вроде того, который спас в 1762 году прусского короля Фридриха II от полной катастрофы. В разгар Семилетней войны, когда русские войска наголову разбили пруссаков и знамена их полков развевались в Берлине, неожиданно скончалась русская императрица Елизавета. На российский престол вступил Петр III, скорее немец, нежели русский, человек, преклоняющийся перед Фридрихом II, считающий его своим учителем. Петру III были чужды интересы России, и этот недолго процарствовавший император вернул прусскому королю, уже готовившемуся подписать отречение от престола, все завоеванные русским оружием земли. Такого случая ждал теперь Гитлер. Но политика не только искусство и история не рабыня случайного. Человека, начавшего игру с чудовищной карты зверства и насилий, ожидало неминуемое банкротство и позорная смерть.

Реляция В. В. Фермора императрице Елизавете о занятии Кенигсберга.

I

II

Из рапорта генерал-порутчика графа З. Г. Чернышева о взятии Берлина.

III

Трактат, учиненный в Санкт-Петербурге через российского канцлера графа Воронцова и прусского полковника и камергера барона Гольца, о вечном между обоими государствами мире.

Вторая мировая война началась нападением Германии на буржуазную Польшу. Несмотря на невиданную самоотверженность населения, героизм солдат и офицеров, первое столкновение с агрессором окончилось для польского народа трагически. Его буржуазные правители удрали за границу, страна была оккупирована гитлеровскими войсками. Чудовищный террор погрузил Польшу во тьму.

Но поляки не покорились. Народ поднялся на борьбу с захватчиками. Созданная в условиях глубокого подполья Польская рабочая партия организует отряды Гвардии Людовой, призванной вести вооруженную борьбу с оккупантами. Впоследствии она переименовывается в Армию Людову.

Первые организации также создают свои военно-политические соединения. Одним из крупнейших являлась Армия Крайова, созданная на базе «Союза вооруженной борьбы». Деятели АК исповедывали теорию «двух врагов», согласно которой врагами Польши являются и гитлеровская Германия, и Советский Союз. Эта организация полностью создана была и всячески поддерживалась лондонским эмигрантским правительством, за которым стояли англичане.

Армия Крайова и ее вожди руководствовались лозунгом: «Ждать, взяв винтовку к ноге». Это означало: не выступать с оружием в руках против Германии, а выжидать подходящего момента.

В 1944 году, когда Красная Армия подошла к границам Польши, все чаще и чаще теория «двух врагов» деятелями А К расшифровывалась таким образом, что врагом номер один является Советский Союз, а не Германия. Кульминационным моментом сползания АК на враждебные по отношению к советскому народу позиции явилось включение в свой состав польской фашистской организации НСЗ — Народовы силы збройны (Национальные вооруженные силы).

Командовал Армией Крайовой генерал-лейтенант граф Тадеуш Комаровский, известный под кличкой Бур. Все приказы он получал от военного представителя эмиграционного правительства Миколайчика — генерала Соснковского. О личности и убеждениях этого человека можно судить хотя бы по его предложению фиктивно распустить Армию Крайову и создать засекреченный штаб для диверсионно-подрывной работы в тылу Красной Армии, прогнавшей нацистов из Польши.

В Гвардию Людову, в ее отлично организованные отряды всегда интересующейся «Интеллидженс Сервис» не удавалось, несмотря на огромные усилия, внедрить свою агентуру. Но в Армии Крайовой, которой руководили те, кто мечтал вернуть страну к временам Пилсудского, хотя в ней и воевало много честных поляков, тайных агентов англичан было достаточно. Поэтому английская разведка, которая имела в Польше широко разветвленную агентурную сеть и снабжала отряды Армии Крайовой боеприпасами, могла рассчитывать на поддержку любых задуманных ею операций.

Зимний тяжелый туман, погрузил во мглу и без того темные в декабрьских сумерках улицы Лондона.

Жители британской столицы в такие дни старались как можно реже выходить из дома. Погода совсем не способствовала прогулкам, а плохая видимость, вернее, отсутствие почти всякой видимости, делала улицы далеко не безопасными. Особенно в последние месяцы, когда после высадки союзников в Нормандии города наводнили эти бесцеремонные янки, гоняющие на автомашинах даже вот в такие безотрадные дни.

На улицах было холодно и сыро, но это совсем не чувствовалось в просторной комнате ничем не примечательного на вид здания в одном из кварталов лондонского Сити. Этот дом был удивительно похож на таких же своих близнецов-соседей, во множестве разбросанных в этом районе города. В них помещались страховые общества, конторы маклеров, адвокатов, респектабельные «Икс, игрек, сыновья и компания», основанные еще в эпоху первоначального накопления британского капитала и в викторианскую эпоху мирового колониального владычества Джона Булля.

Но дом, о котором идет речь, населен был совсем другого рода специалистами, хотя в общем-то связь их с теми, о которых шла речь выше, не была такой уж отдаленной.

Здесь располагался один из филиалов «Сирет Интеллидженс Сервис», и в просторной, жарко протопленной комнате начальник отдела «I-RW» Джордж Маккинли принимал своего заокеанского коллегу.

Оба разведчика сидели у погасающего камина, положив ноги на решетку и глубоко утонув в креслах. Они непринужденно беседовали. Не нужно было особенно присматриваться к гостю английского хозяина, чтобы узнать в нем вездесущего Элвиса Холидея.

— Вам известно, что оба наших правительства условились объединить все усилия по сбору материалов, касающихся создания сверхоружия в Германии? — сказал Холидей.

— Я давно уже проинформирован об этом, мистер Холидей, равно как и о том, что мне поручено оказывать вам посильную помощь. Боюсь только, что вряд ли эта помощь будет достаточно эффективна: нам мало что известно о работах немцев в этой области.

— Скромность всегда украшала настоящих джентльменов, — усмехнулся гость. — Но я должен заметить, что в данном случае она чрезмерна. Кому как не вам знать о том, что именно ваша информация, мистер Маккинли, переданная в Штаты вашим премьер-министром, заставила нашего президента активизировать работы по созданию атомной бомбы. Впрочем, сейчас меня интересуют польские связи «Интеллидженс Сервис», в частности с отрядами Армии Крайовой. Ведь они непосредственно в вашем ведении, не так ли?

— Вы неплохо осведомлены, мистер Холидей, — сказал Джордж Маккинли. — Мне хотелось, чтобы вы конкретизировали то, что вам требуется там.

— Извольте, сэр.

Эл Холидей приподнялся в кресле и ловко швырнул в тлеющие угли камина окурок сигареты.

— Вы передайте нам, например мне лично, одного или двух ваших резидентов в Польше, которые связаны с отрядами Армии Крайовой. Они будут выполнять некоторые акции по плану, который я сообщу вам сейчас. Приказ пусть исходит от вашего ведомства и даже от вашего имени. Для начала давайте посмотрим кого-нибудь в районе Данцига.

— Для выполнения этого важнейшего поручения рейхсфюрера мне необходимо шестнадцать армейских грузовиков и соответствующую охрану, герр комендант.

— Но… Позвольте, штурмбанфюрер! Ведь вам известно, какие трудности с транспортом…

— Никаких «но»! Или вы не ознакомлены с моими полномочиями? В таком случае я вам их напомню. Впрочем, я лучше позвоню сейчас в Берлин…

— Что вы, что вы! Я сочту за честь оказать все возможные услуги вашему ведомству, хотя, повторяю, с транспортом в городе очень и очень трудно, штурмбанфюрер.

— Если к указанному мною сроку грузовики будут готовы, я обещаю не забыть вашего рвения и исполнительности. Если нет…

Штурмбанфюрер Герман Краузе, не договорив фразы, резко повернулся и вышел из кабинета коменданта Данцига.

Хлопнула дверь. Комендант вздохнул и тяжело плюхнулся в кресло. Через боковой вход неслышно проскользнула в кабинет высокая фигура в черном мундире.

— А, это ты, Готфрид, — сказал комендант. — Видел этого типа? Шестнадцать грузовиков!

— Птичка из Берлина, с такими лучше не связываться, — сказал оберштурмфюрер Готфрид Репке. — Только на кой черт ему шестнадцать грузовиков, ведь транспорт, который он сопровождает, прибыл из Кенигсберга только на восьми… Не желает ли этот Краузе прихватить кое-какой дополнительный груз из Данцига?

— Послушай, Готфрид, у меня голова и без того забита всяким дерьмом, а ты мне подсовываешь новые загадки. Сейчас мне надо добыть ему грузовики, а что он с ними сделает, мне наплевать.

— Ты совершенно прав, Фридрих, — сказал Репке. — Но мне пора. Жду тебя вечером у меня дома. Будет веселенькая компания. На такой чертовой работе просто грех не расслабиться иногда.

Уже совсем стемнело, когда на шоссе, соединяющем Данциг с Варшавой, показалась колонна из шестнадцати тяжелых грузовиков. Колонну возглавляли два бронетранспортера с эсэсовцами, замыкали ее такой же бронетранспортер и легковая машина, в которой ехал штурмбанфюрер Герман Краузе.

Ровно через час после выхода колонны из Данцига головной бронетранспортер прижался к обочине и сбавил ход. Потом затормозил и остановился. Машины остановились одна за другой. Освещая грузовики скупым лучиком замаскированных фар, камуфлированный «опель-адмирал» Германа Краузе вырвался вперед и вскоре подвернул к переднему бронетранспортеру. Из кабины бронемашины выпрыгнул эсэсовский офицер — начальник охраны и перешел в машину Краузе, продолжавшую стоять у бронетранспортера. Минут через пятнадцать начальник охраны вернулся к себе, и колонна двинулась по шоссе.

Ровно через полтора часа колонна вновь замедлила ход и остановилась. Где-то в середине ее один из грузовиков вывернул из строя и повел за собой остальные машины. Колонна разделилась поровну. Одна ее часть свернула налево по дороге на Краков, вторая продолжала идти прежним маршрутом. Ее по-прежнему сопровождали два бронетранспортера с эсэсовцами и начальником охраны во главе. Замыкающий прежнюю колонну бронетранспортер и «опель-адмирал» штурмбанфюрера Краузе свернули по дороге налево.

Сильный ветер, с утра раскачивавший высокие верхушки деревьев Гембицкого леса, со второй половины дня стал стихать, а к вечеру совсем потерял силу. Лес успокоился, с неба медленно сыпал редкий снежок, застревая на лапах темно-зеленых елей.

С сумерками подморозило. Когда в наступившей темноте отряд Армии Людовой снялся с последней стоянки и двинулся к месту засады, под сапогами бойцов мягко поскрипывал снег. Командир советской диверсионной группы капитан Петражицкий потер рукой ухо и шепотом сказал ребятам, чтоб опустили ушанки, форсить, мол, ни к чему, а возвращаться домой с обмороженными ушами и вовсе не стоит.

Приземлились они удачно, если не считать вывихнутого большого пальца руки у радиста. К счастью, рука оказалась левой, и срывом связи это не грозило. Правда, ребятам уже порядком надоела виртуозная ругань Яши Передерия, награждавшего несчастный палец изысканными эпитетами, но с этим можно было мириться.

На земле их ждали связные одного из партизанских отрядов Армии Людовой. Его командир был оповещен о визите группы Петражицкого заранее, через определенные каналы. Через два часа после приземления капитан Петражицкий объяснил суть предстоящей операции поручику Мазовецкому, известному больше по кличке Безрукий и стоившему, по оценке гитлеровской администрации в Польше, двадцать тысяч рейхсмарок.

Беседа проходила на польском языке, который капитан Петражицкий знал в совершенстве, и продолжалась она почти до утра. Рано утром из места расположения отряда вышли двое. Один из них — варшавский студент, участник нескольких террористических актов Адам Мшивек, во втором нетрудно было узнать одного из тех парней, которые еще недавно садились в самолет на московском аэродроме. Ребята миновали посты сторожевого охранения, не останавливаясь прошли партизанскую деревню, служившую перевалочной базой отряда, и стараясь не привлекать внимания посторонних, с черного хода вошли в просторный особняк местного ксендза, отца Алоиза, настоятеля католического храма в соседнем селе. Через час на парадном крыльце показался сам ксендз, почтительно провожавший двух эсэсовских офицеров.

Гитлеровцы часто навещали гостеприимный дом ксендза, и на этих гостей никто не обратил внимания.

Вечером того же дня гостей святого отца можно было встретить на улицах Данцига.

«Молодец Ирокез! — подумал Элвис Холидей. — Так тщательно подготовить операцию… Ведь он сумел довести свое воздействие на ход операции до самой Польши и дальше… Люди Ирокеза связались с Армией Крайовой, и теперь исход операции предрешен. Не зря, совсем не зря убрал я Штакельберга-Зероу, единственного, кто мог провалить Ирокеза в Кенигсберге. Кончится война, я потребую с Ирокеза ящик виски за эту услугу… Нет, одним ящиком ему не обойтись! Никак не обойтись…»

Элвис Холидей поднялся из кресла, подошел к окну и отдернул штору. Лондонская ночь посмотрела ему в глаза. Холидей передернул плечами, отошел от окна, остановился посередине комнаты и потянулся.

«Теперь все дело в руках этих парней из АК. Черт побери, как бы они не завалили операцию. Не нравится мне этот Маккинли. Напыщенный сноб, а не разведчик. Только ничего не поделаешь. Без помощи англичан сейчас в Польше нечего делать… Пора, давно пора и там готовить своих людей».

Элвис Холидей пристально посмотрел на огонь в комнате, сощурился, протянул руку к бутылке с виски, стоявшей на низком трапециевидном столике, и плеснул на четверть в стакан.

Едва ребята-лазутчики, переодетые в форму эсэсовских офицеров в домике ксендза, вернулись из Данцига, тридцать лучших бойцов из отряда Безрукого и семеро парней группы Петражицкого во главе со своими командирами покинули лагерь и довольно сложным маршрутом, тщательно соблюдая все меры предосторожности, двинулись к намеченному пункту.

Было уже за полночь, когда постовые сообщили о приближении колонны грузовиков.

— По местам! — приказал поручик Мазовецкий.

После разделения грузовиков на шоссе та половина колонны, с которой двигалась легковая машина Германа Краузе и которую ждали сейчас бойцы Армии Людовой и парни, прилетевшие из Москвы, перестроила порядок своего движения. Бронетранспортер стал вторым. Перед ним шел грузовик с солдатами. Затем три тяжелых машины, кузова которых были тщательно укрыты брезентом. Затем машина штурмбанфюрера и еще четыре грузовика за нею следом.

Поручик Мазовецкий единственной рукой сжал правое плечо капитана Петражицкого.

— Как твои ребята, капитан? — спросил он.

Петражицкий повернулся.

— Сейчас увидишь, Вацлав. Парни у меня не новички в таких делах. Со взрывчаткой работают, как кошка с мышкой… Да и стреляют, как Робин Гуд.

После того как колонна грузовиков, вышедших из Данцига вечером, разделилась, штурмбанфюрер Герман Краузе разрешил себе немного вздремнуть. «Опель-адмирал» уютно покачивало, просторное заднее отделение машины позволяло как следует вытянуть ноги. Сон долго не приходил, но затем Краузе как-то вдруг сразу провалился в другой мир.

Ему снился бессвязный, весь в непоследовательных обрывках сон. Явь и странные фантасмагории перемешивались, заполняли подсознание штурмбанфюрера. Вначале снился ему солнечный пляж Копакабана в Рио-де-Жанейро. Потом он увидел себя в строю штурмовиков на улице Нюрнберга, асфальт которой вдруг уплыл из-под ног и оказался палубой военного корабля, проваливающегося в морскую бездну. Потом Герман Краузе поднимался в воздух в гондоле гигантского дирижабля, а вокруг спускались на парашютах типы, в каждом из которых штурмбанфюрер с содроганием узнавал рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Он застонал во сне, когда увидел себя в яме, наполненной человеческими скелетами, и ощутил во рту вкус пропитанной кровью земли. Штурмбанфюрер Краузе не проснулся, и сотня лошадиных сил «опель-адмирала» продолжала мчать его живое еще тело по дороге.

Герман Краузе так и отправился в мир иной в самый разгар очередного кошмара, не успев осознать, что черное тело то ли торпеды, то ли чудовищной акулы, мчащейся прямо на штурмбанфюрера, — последнее, что надо увидеть ему в этом мире.

Все три заряда, заложенные искусными руками парней капитана Петражицкого, сработали одновременно. Передний грузовик подпрыгнул над шоссе, в воздухе развернулся почти на сто восемьдесят градусов и рухнул, накренившись на бок. Все это произошло так мгновенно, что водитель бронетранспортера не сумел отвернуть и врезался в грузовик, в кузове которого раздавались крики солдат, беспорядочные выстрелы, а из-под капота автомобиля вырвалось оранжевое пламя.

Другим взрывом разнесло вдребезги грузовик, замыкавший колонну, и вспыхнувшие обломки его закрыли колонне путь для отступления.

«Гости» отца Алоиза недаром разгуливали по улицам Данцига. Минируя шоссе, десантники уже знали план построения колонны, и на машину штурмбанфюрера достался заряд меньшей силы. Но подрывники не знали, что между сиденьем шофера и задним отделением машины находится добрый заряд сильного взрывчатого вещества, заложенного людьми оберштурмбанфюрера Готфрида Репке по указанию его шефа из Кенигсберга.

Два взрыва последовали почти одновременно. Бежавший к колонне Петражицкий посмотрел на лейтенанта Сорокина, руководившего минированием.

— Не понимаю! — крикнул тот, на ходу вскидывая автомат и скупыми очередями открывая огонь по остановившимся грузовикам. — Все было по инструкции! Может быть, в машине везли взрывчатку…

— Ладно! — махнул капитан, Петражицкий. — Разберемся потом…

Командир отряда Армии Людовой выбрал для нападения на колонну автомашин крутую котловину в южной части Гембицкого леса. Взрывы раздались, когда первый грузовик выбрался на один из склонов, а последний начал спускаться в котловину. Все машины оказались внизу и представляли собой отличную мишень.

Солдат охраны оказалось что-то около полусотни, только неожиданность нападения решила успех боя. Большие неприятности мог причинить пулемет бронетранспортера, но в первые же минуты схватки Адам Мшивек, подобравшись поближе, удачно забросил в железное чрево машины немецкую гранату на длинной ручке.

Пленных партизаны не брали. Отряд мстителей, загнанных эсэсовскими карателями в лесные бункеры непроходимых лесов, не мог позволить себе такой роскоши, а группе Петражицкого было известно, что «языков», заслуживающих транспортировки в Москву вместе с грузом, ради которого они устроили весь этот фейерверк, среди пассажиров колонны не было. Мог бы пригодиться этот тип в мундире штурмбанфюрера, изуродованный труп которого выбросило взрывом из легковой машины, но какой это «язык», если у него нет даже головы…

— Быстрее ищите контейнеры с грузом! — приказал капитан Петражицкий. — Они должны быть в четвертом грузовике! Обращайтесь с ящиками осторожно…

Выстрелы стихли. Машины горели, и только четвертый грузовик был совершенно не поврежден, если не считать отверстий на лобовом стекле от автоматной очереди, прошившей шофера.

— Скоро, скоро! — покрикивал на своих людей Безрукий.

Бойцы собирали оружие, обыскивали трупы эсэсовцев откладывая в сторону документы.

Лейтенант Василий Сорокин и Сергей Броницкий, ходивший с польским студентом в Данциг, первыми подбежали к четвертому грузовику и, с маху откинув брезент, перепрыгнули в кузов.

Одинокий выстрел среди наступившей уже лесной тишины прозвучал страшно и обреченно. Под брезентом четвертого грузовика загрохотала вдруг автоматная очередь. Все бросились к машине.

Из-под края брезента показался ствол автомата. Бойцы схватились за оружие, но увидели, как, отвернув свисавший полог, Броницкий сбросил автомат на мерзлую землю и освободившейся рукой подтащил к краю кузова тяжелое тело лейтенанта Сорокина.

Люди подхватили его внизу и бережно опустили на шоссе, залитое бензином и кровью.

— Гад, гад там прятался! — сказал Сергей. — Недобитый гад…

— Что же ты, Вася, как же так, а? — ошеломленно спросил Петражицкий мертвого Сорокина и медленно стащил с головы серую шапку-ушанку.

— Самолеты королевской авиации дважды летали к нашим людям в Польшу, но оба раза безрезультатно. Если вы настаиваете, мистер Холидей, то полетят в третий, хоря риск этот вряд ли оправдан.

Начальник отдела RW-1 Джордж Маккинли развел руками в стороны, всем своим видом показывая, что если бы не строгая инструкция шефа «Интеллидженс Сервис» оказать максимальную помощь этому заносчивому янки, то он, Джордж Маккинли, вряд ли удостоил бы его каким-либо вниманием.

«Паршивый сноб, — подумал Элвис Холидей. — Сейчас левый крюк в корпусе и апперкот правой по челюсти — вот как надо с тобой разговаривать, напыщенная обезьяна…»

Вслух он сказал:

— Вы ведь знаете, мистер Маккинли, как важна для наших стран та операция, которую мы с вами вместе проводим. Если самолеты летали зря, то это значит, что наши агенты не успели провести операцию по независящим от них обстоятельствам и сегодняшней ночью…

— Вчерашней, мистер Холидей, вчерашней…

Элвис остолбенело посмотрел на Маккинли, позволившего себе весьма тонко улыбнуться, когда он подавал американскому разведчику листок с расшифрованной радиограммой.

— Вы так торопились обвинить меня в бездействии, что не дали мне даже сообщить вам об этом обстоятельстве. Планируемая акция проведена одним из отрядов Армии Крайовой вчерашней ночью. В руках у вас донесение нашего резидента. Читайте, мистер Холидей, читайте.

Из рапорта капитана Петражицкого, написанного им по прибытии десантно-разведывательной группы в Центр:

— Но, рейхсфюрер, послушайте, ведь даже он сам не особенно верил эффективности именно этого оружия…

Это была первая фраза, которую бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг, шеф VI управления РСХА, сумел вставить в поток угроз и проклятий Генриха Гиммлера, произносимых рейхсфюрером тихим зловещим голосом.

Вальтер Шелленберг, заметно укрепивший свое влияние после бесславного конца шефа военной разведки — абвера адмирала Вильгельма Канариса, стоял сейчас посреди просторной комнаты, скорее холла, служившего Генриху Гиммлеру кабинетом, вытянув руки по швам, слегка выпятив грудь и чуть склонив голову вперед и вправо. Моложавое лицо его было встревоженным и подобострастным одновременно.

— Вы бригаденфюрер, не сумели обеспечить безопасность транспортов с никелем, идущих в Кенигсберг, еще раньше вы проворонили события в Иране, вы позволили, наконец, из-под самого носа увести последнюю возможность создать «сверхоружие», вы и ваши люди ничуть не лучше тупых мясников Мюллера, умеющих делать только грубую работу!

Шелленберг мог, конечно, возразить Гиммлеру, что все перечисленные упреки можно отнести ко всей службе безопасности в целом и что его управление не может нести всей ответственности за происшедшее. Но Вальтер Шелленберг недаром считался учеником Райнхарда Гейдриха и отлично постиг суть поговорки: «Слово — серебро, а молчание — золото». Знал он и о ее гестаповском варианте.

Генрих Гиммлер выдохся, хотел еще что-то выкрикнуть в лицо Вальтеру Шелленбергу, подобострастно глядевшему шефу в глаза, но махнул рукой.

— Да, фюрер не придавал значения именно этому оружию. Но только потому, что физики не гарантировали близких сроков ввода его в действие.

Вальтер Шелленберг, считавший себя интеллектуалом и высоко ценивший свои умственные способности, панически боялся Генриха Гиммлера, когда оставался с ним наедине. Похвалявшийся, в глубине души, конечно, умением вычислить любого человека, бригаденфюрер терялся, когда дело доходило до необходимости угадывать следующий поступок Гиммлера.

Вальтера Шелленберга, который был на десять лет моложе рейхсфюрера, он родился в Сааре, в семье фабриканта, в 1910 году, друзья называли «везунчиком». Изучавший медицину и юриспруденцию, вступивший в НСДАП уже после прихода Гитлера к власти, Шелленберг уже в 1939 году возглавил IV управление РСХА — гестапо. В 1942 году он передал дела Мюллеру, взяв на себя Шестое управление — зарубежную разведку, а после 20 июля 1944 года получил в свое распоряжение и абвер адмирала Канариса.

Вместе с тем во внешнем облике Генриха Гиммлера, родившегося 7 октября 1900 года в Мюнхене, в семье старшего советника системы народного образования, не было ничего демонического. Он служил с 1917 года в баварском пехотном полку, но мировая война шла к концу, а в разразившейся вскоре революции в Германии Гиммлер был на стороне правых сил. Потом вступил в созданный Эрнстом Ремом «Имперский военный флаг», участвовал в Мюнхенском путче 9 ноября 1923 года, стал приближенным Штрассера, а потом уничтожил в 1934 году обоих своих покровителей.

Гиммлер получил в свое время диплом специалиста сельского хозяйства, очень любил животных, пытался разводить кур на промышленной основе.

В 1925 году он вступил в нацистскую партию, вскоре стал создавать с благословения Гитлера охранные отряды НСДАП, начал менее чем с трехсот человек, постепенно превратил СС в партийную полицию, а затем и армию, дал эсэсовцам статус рыцарского ордена. В 1929 году получил от Гитлера звание рейхсфюрера СС. С 1933 года полицай-президент Мюнхена. В 1936 году статс-секретарь имперского министерства внутренних дел и начальник германской полиции. В дальнейшем добился слияния полиции и СС. Имперский комиссар по укреплению германской народности, ответственный за депортацию и германизацию в захваченных вермахтом и войсками СС странах Восточной и Южной Европы. Главный организатор уничтожения евреев, поставивший это непостижимое по объему убийство на самую высокопроизводительную технологию.

С 1943 года Генрих Гиммлер — имперский министр внутренних дел и генеральный уполномоченный по имперской администрации. После неудачного покушения на Гитлера, когда доверие к военным пошатнулось, Гиммлер взял на себя еще две, уже чисто армейские должности — командующего армией резерва и начальника вооружения сухопутных войск.

В этом последнем качестве он непосредственно отвечал теперь перед фюрером за создание атомной бомбы.

— Вы знаете, конечно, — заговорил Гиммлер спокойным голосом, будто бы и не походил на разъяренную овчарку минуту назад, — директиву фюрера, которой устанавливался максимальный срок для любой работы над любым оружием — шесть месяцев. Все остальное, что не сулило возможности уложиться в полгода, исключалось из планов научно-исследовательской работы или зачислялось во второстепенные мероприятия. Это была ошибка, мой Вальтер, и теперь уже слишком поздно ее исправлять. Но вы знаете нашего фюрера, и мне не хотелось бы обременять его гений последним неприятным событием. Видите ли, это может стоить кое-кому головы… Вы поняли меня, Шелленберг?

— Так точно, понял, рейхсфюрер, и совершенно с вами согласен: гений фюрера должен быть направлен только на победу германского оружия, а неприятные события — наш с вами удел. И потом, я уверен, что лучше реальные ракеты «фау-два», которые уже сыплются на головы лондонцев, чем фантастические обещания наших ученых. Сейчас для нас главное — выиграть время, рейсфюрер. А для этого хороши и наши «фау-два».

— Я рад тому, что вы понимаете меня с полуслова. Научитесь еще понимать без слов, бригаденфюрер. Тогда вы пойдете дальше своего бывшего учителя, Вальтер.

Потом до него дошел двойной смысл сказанной фразы, и, откинувшись на спинку кресла, рейхсфюрер довольно хихикнул.

Радиограмма была внесена во всевозможные реестры, обросла грифами и подписями и наконец легла на столик одного из многочисленных людей с наушниками на головах, сидящих в большом зале радиоцентра.

Еще несколько минут, и текст, составленный час назад, затем переведенный в непонятный для непосвященного писк точек и тире, сорвался с оголенных проводов радиоантенны и понесся над всей планетой. Он понесся во все концы со скоростью, которую трудно представить себе человеку. Почти одновременно домчались точки и тире до заснеженных Гималаев и мертвой Антарктиды, до острова Пасхи и горной деревушки в Швейцарии.

Пришел текст и туда, где его ждали, улавливая куском проволоки, подвешанным в самой обычной комнате самого обычного дома на одной из погруженных в темноту военной ночи улиц Кенигсберга.

Здесь приняли радиограмму и здесь же ее расшифровали. Клочки бумаги сгорели на пламени свечи, и теперь текст хранился лишь в архиве разведцентра и в памяти принявшего радиограмму человека:

Странная встреча. — Трупы на побережье. — Тайна старого Кранца. — Братская могила. — Дорога на Пройсиш-Эйлау. — Как понять старика. — Щелчок по носу. — «Западный фронт должен исчезнуть». — «Ты вылетаешь в Швейцарию». — Фальшивый паспорт. — Транспорт идет на дно. — «Позаботься о гробах, дядюшка». — Спокойная ночь. — Человек на улицах Кенигсберга — Письмо.

Едва Вернер фон Шлиден свернул на Оттокарштрассе, направляясь к дому и магазину Вольфганга Фишера, он сразу заметил, что из калитки бакалейщика вышла молодая женщина. Еще издали гауптман с профессиональной наблюдательностью отметил, что посетительница Фишера неуловимо, будто невзначай, оглянулась по сторонам, проверилась, хотя это могло быть случайным, в эти трудные времена каждый немец и каждая немка жили оглядываясь…

Девушка явно увидела Вернера, который сбавил шаг, теперь она посмотрела по сторонам, будто решая, в которую из них идти, и двинулась фон Шлидену навстречу. Метров за десять до того места, где они поравнялись, Вернер внимательно посмотрел на ее лицо, которое наполовину было скрыто низкими полями шляпки; ему вдруг показалось, будто похолодело сердце. Вернер едва не вздрогнул, но тут же взял себя в руки и приложил два пальца к козырьку своей длиннотульей щегольской фуражки.

Девушка посмотрела на бравого офицера мельком, фон Шлидену показалось, что даже равнодушно как-то, и это задевало, настораживало. Молодая немка могла смотреть на офицера вермахта или тем более войск СС исключительно с обожанием, готовая по первому его знаку ложиться в постель, чтобы зачать для фюрера нового солдата.

Уже потом Вернер фон Шлиден, проигрывая в памяти эту встречу, понял, что во взгляде встреченной им женщины было не равнодушие, а нечто иное. А тогда, взбудораженный невероятным сходством ее, странностью ситуации и самыми дикими предположениями, повернулся и стал смотреть девушке вслед.

Она дошла до угла, завернула за него, так ни разу и не оглянувшись.

Вернер фон Шлиден пожал плечами, снял фуражку, вытер почему-то вспотевший лоб и толкнул калитку.

— Кто она, ваша недавняя посетительница? — спросил гауптман бакалейщика, когда они покончили с делами, и Вольфганг Фишер предложил Вернеру фон Шлидену чашечку натурального, такого редкого в те дни кофе.

— Вы кого имеете в виду? — осведомился бакалейщик. — Посещают меня довольно многие. Такова особенность моей профессии.

Гауптман описал внешность встреченной им на Оттокарштрассе незнакомки.

— Ага, — сказал Фишер, — понял, на кого обратил внимание наш молодой друг. Это Марта, Вернер, моя племянница Марта. Дочь старшего брата Вильгельма, который живет в Силезии. Вернее, жил… Бедный Вилли погиб от английской бомбы еще в сорок третьем году. А это его средненькая, моя любимица, я ее крестный отец. Вот приехала повидать дядюшку. Хотела остаться в Кенигсберге, но я боюсь за нее, здесь так опасно. Видимо, отправлю в деревню, на ферму моего среднего брата Генриха, это в районе Эльбинга, Вернер. В деревне сейчас потише, да и с продовольствием полегче. А Генрих у нас добрая душа. Он потерял руку в сорок втором году во время боев в Африке, под Тобруком, служил танкистом у Роммеля. А почему вы так заинтересовались Мартой, дорогой гауптман? Хорошенькая, да? Впрочем, по моим сведениям лучшие дамы Кенигсберга не обходят вас своим вниманием, господин фон Шлиден. Не так ли?

Вольфганг Фишер дружески подтолкнул гауптмана и добродушно рассмеялся.

Рассказывая трогательную историю о своих братьях и племяннице, которую он якобы крестил во время оно, бакалейщик-резидент врал. И врал так вдохновенно, что сам верил этому. На самом деле не было у него никаких братьев, а следовательно, и племянницы. Не знал Фишер и своих родителей, потому как с младенчества рос в сиротском доме Гамбурга, содержащемся на средства, которые жертвовали городскому магистрату богатые филантропы-гамбургеры.

Но обо всем этом вовсе не надо было знать Янусу, хотя они и работают вместе, хотя они и соратники в общей борьбе.

— Спасибо за кофе и содержательный рассказ о ваших родственниках, Фишер, — усмехнувшись, сказал Вернер фон Шлиден. — В следующий раз я расскажу вам о моем папе. Какой славный был старик! И все-таки… Не могу ли я быть представленным вашей племяннице?

— Не можете, Вернер, — сказал бакалейщик. — Она уже сегодня едет в деревню.

Январские штормы обрушились на Южную Балтику. Холодный норд-вест, идущий от берегов Норвегии, развел крутую волну. Она остервенело бросалась на желтые пляжи Земландского полуострова, бросалась и отступала, свирепо рычала в бессильной ярости, теряя могучую силу в зыбучих дюнах Фрише и Курише-Нерунг.

Тяжелые серые облака, возникнув над Янтарным морем, широким фронтом наступали на южный балтийский берег. Они проносились над землями Польши, Литвы и Восточной Пруссии, все дальше и дальше на юг, чтобы за многие километры от места рождения белым одеялом закрыть чернеющие пятна военных пожарищ.

Иногда ветер стихал, и тогда море медленно убирало свои зеленые щупальца, оставляя на берегу куски янтаря, обломки спасательных шлюпок и трупы людей с торпедированных кораблей.

Кончалось недолгое затишье, снова крепчал норд-вест, и рассерженная Балтика уносила с побережья свои страшные подарки.

А облака продолжали бесконечный путь на юг, чтобы где-то уже за Кенигсбергом превратиться в метель, выжимавшую слезу из глаз.

Обмен посланиями на высшем уровне. — Наступление. — История трех генералов. — Казак Платов против Наполеона. — Зоотехния и СС. — «На озере сегодня волны». — Бразильский коммерсант. — Встреча на дороге. — Выстрел.

ИЗ ПОСЛАНИЯ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА ВЕЛИКОБРИТАНИИ ПРЕДСЕДАТЕЛЮ СОВЕТА НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ СССР

ПОСЛАНИЕ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА ВЕЛИКОБРИТАНИИ ПРЕДСЕДАТЕЛЮ СОВЕТА НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ СССР

ПОСЛАНИЕ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ СОВЕТА НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ СССР ПРЕМЬЕР-МИНИСТРУ ВЕЛИКОБРИТАНИИ

ПОСЛАНИЕ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА ВЕЛИКОБРИТАНИИ ПРЕДСЕДАТЕЛЮ СОВЕТА НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ СССР

ПОСЛАНИЕ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ СОВЕТА НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ СССР ПРЕМЬЕР-МИНИСТРУ ВЕЛИКОБРИТАНИИ

ПОСЛАНИЕ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА ВЕЛИКОБРИТАНИИ ПРЕДСЕДАТЕЛЮ СОВЕТА НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ СССР

Одно из самых значительных наступлений Красной Армии началось 12 января 1945 года. От берегов Янтарного моря до лесистых отрогов Карпатских гор обрушились на гитлеровскую армию советская техника, бомбы, снаряды; ринулись на позиции немецких войск безудержные в своем стремлении добить врага в его логове русские солдаты. Вражеская оборона была взломана на протяжении тысячи двухсот километров. В огромный прорыв устремлялись все новые подразделения, развивая наступление и закрепляя успех Красной Армии. Большие потери в технике, в людских резервах, быстрый отход немецких частей, не способных противостоять ударам русского оружия, заставили Гитлера отказаться от дальнейшего развития операции на Западном фронте под Арденнами и перебросить 5-ю и 6-ю танковые армии на Восток, чтобы сдержать расширяющееся наступление советских войск. Красная Армия выполнила свой союзнический долг и в который уже раз приняла удар на себя, спасая западноевропейскую цивилизацию и заокеанских солдат от гитлеровских пришельцев!

Позднее в своих мемуарах Уинстон Черчилль, характеризуя эту переписку со Сталиным, отметил ее как «прекрасный образец быстроты, с которой можно было вершить дела в высших сферах союзников». Далее бывший премьер-министр Великобритании говорит, что «со стороны русских и их руководителей было прекрасным поступком ускорить свое широкое наступление, несомненно, ценой тяжелых людских потерь. Эйзенхауэр действительно был очень обрадован».

Сам Дуайт Эйзенхауэр вспоминает:

«В начале 1945 года с одобрения Объединенного англо-американского штаба я направил в Москву главного маршала авиации Теддера. Ему предстояло договориться по конкретным вопросам координации наших действий. Его сопровождали генерал-майор Гарольд Балл и бригадный генерал Беттс, толковые американские офицеры из штаба верховного командования союзных экспедиционных сил. Теддер получил полномочия передать русскому военному руководству полную информацию относительно наших планов на конец зимы и весну, а также получить аналогичную информацию относительно планов русских.

Нам уже было известно, что русские готовились в ближайшее время начать наступление в западном направлении с исходных рубежей вокруг Варшавы. Мы знали, что они сосредоточили войска для наступления в начале года, но ввиду плохих условий местности и особенно из-за густых туманов и облачности, мешавших использованию авиации, откладывали наступление до установления более благоприятных погодных условий. Через Объединенный англо-американский штаб мы узнали, что, даже если погодные условия не улучшатся, наступление русских начнется не позднее 15 января. Оно началось 12 января и успешно развивалось.

Главный маршал авиации Теддер и его коллеги прибыли в Москву, когда это наступление уже началось. Генералиссимус Сталин и советские военные руководители приняли их с исключительным радушием. Последовал исчерпывающий обмен информацией относительно будущих планов. Генералиссимус информировал нашу миссию о том, что, даже если их нынешнее наступление не достигнет намеченных целей, русские проведут серию непрерывных операций, которые по крайней мере не позволят немцам произвести переброску подкреплений на Западный фронт за счет снятия частей с русского фронта.

Этот непосредственный контакт привел к тому, что Объединенный англо-американский штаб разрешил мне поддерживать прямую связь с Москвой по вопросам, имевшим чисто военный характер. Позднее, в ходе кампании, моя интерпретация этих полномочий резко оспаривалась премьер-министром Черчиллем, и это только подтверждало старую истину, что невозможно полностью отделить политику от военной деятельности».

К существу последней фразы Эйзенхауэра, непосредственно связанной с нашим повествованием, мы еще вернемся.

Наутро Вернер фон Шлиден и Фридрих фон Герлах сердечно простились с гостеприимным бароном, заставившим их на дорогу распить две бутылки мозельвейна. В замке было людно и шумно, стучали молотки, раздавались голоса работников, заколачивающих ящики с ценными экспонатами коллекций фон Гольбаха.

«Старик, видимо, всерьез убедился в скором приходе русских, — подумал гауптман. — Следует это отметить в очередном донесении Центру…»

Ночью выпал снег, и на дороге, ведущей от имения барона к шоссе, его уже приняли резиновые колеса повозок. Сейчас машину вел фон Шлиден. Обер-лейтенант сидел рядом, ежась от холода и пряча лицо в меховой воротник шинели.

Когда миновали памятник трем генералам, гауптман сказал, повернув голову к Фридриху и чуть-чуть замедляя ход:

— Вы хотели что-то рассказать мне вчера об этом.

Фон Герлах буркнул в ответ и еще глубже втянул голову в плечи.

— Болит голова, Фридрих? Ничего, после Прейсиш-Эйлау я остановлю машину, и мы посмотрим, что дал нам в дорогу наш гостеприимный дядюшка.

Обер-лейтенант молчал. Вернер не задавал ему больше вопросов и только изредка посматривал искоса на нахохлившегося приятеля, с чуть заметным сожалением покачивал головой.

Наконец они оставили позади Прейсиш-Эйлау, обогнали колонну военных грузовиков с боеприпасами, двигающихся в направлении Кенигсберга, и Вернер свернул вправо по лесной дороге, уходящей в густой ельник.

Мотор фон Шлиден не заглушил, в кабине было тепло, а после первых рюмок доброго коньяка и уютно.

— Странный вы человек, Вернер, — вдруг сказал обер-лейтенант. — Давно вас знаю и никак не могу разгадать…

— А надо ли, дорогой Фридрих? — улыбнулся фон Шлиден. — Не такая уж я примечательная личность, чтоб ломать над этим голову.

«Что это он? — подумал гауптман, — Или я был где-то неосторожен?..»

— Налейте еще, — сказал Фридрих.

— Вам — с удовольствием, а я воздержусь, если мы хотим целыми вернуться в Кенигсберг, — ответил фон Шлиден.

— Как хотите, а я выпью. Что же касается моей шкуры, то она уже вряд ли кому пригодится. Мне — тем более… Кому мы теперь нужны, Вернер?

Он помолчал немного и стал вдруг читать стихи:

— Кто это? — спросил Вернер фон Шлиден. — Генрих Гейне?

— Разве офицер вермахта позволил бы себе читать стихи поэта, причисленного эсэсовцами к еврейскому племени и потому запрещенного в Тысячелетней империи? — усмехнулся Фридрих фон Герлах. — Нет, Вернер, это «Заблудшие» Андреаса Грифиуса, крупнейшего поэта Германии, да и Европы тоже. Он жил в семнадцатом веке, Вернер, и оттуда видел то, что произошло с нами сейчас. Нет, он прав, Грифиус. Лишь «смерть прозреть заставит нас и силой вытащит из дьявольского круга…»

«Запутался, парень, — подумал фон Шлиден. — Теперь ты, кажется, созрел для серьезного разговора. Но начинать его следует не сегодня и не вдруг. Подожду до приезда в Кенигсберг. Кажется, из Герлаха кое-что может получиться…»

Он понимал, что практической пользы от Фридриха, рядового штабиста, будет немного, но его соображения по поводу этого человека не исчерпывались только желанием использовать обер-лейтенанта в своих делах. Вернеру нравился Герлах, Янусу импонировал его острый, не желающий мириться с обыденным и привычным ум, доброе сердце, и тщетные попытки вырваться из круга, в котором Герлаху надлежало пребывать с рождения. Но для себя Вернер еще не решил главную задачу. Янус не мог с полной уверенностью утверждать, что духовный портрет Герлаха, написанный им, соответствует истинному внутреннему облику обер-лейтенанта.

«Подождем еще немного, — подумал Вернер. — Все это не так просто».

Неслышно упал ком снега, и зеленая лапа ели выпрямилась и задрожала.

— Вот так бы сбросить с себя то, что носишь на сердце, — задумчиво произнес Фридрих фон Герлах. — Кстати, — продолжал он, — о тех генералах. Вы, верно, тоже учили о том, как геройски сражались они под Прейсиш-Эйлау в 1807 году?

— Конечно. Об этом знает каждый гимназист, а уроженец Пруссии, как вы, Фридрих, тем более. Я, правда, родом из Баварии, но историю этого сражения знаю неплохо.

— Неплохо? — усмехнулся обер-лейтенант. — Вы наивный чудак, Вернер. Не было никакого геройства, есть только памятник этому. Во-первых, сражались с Наполеоном русские войска, которых Фридрих-Вильгельм пригласил спасать Пруссию от разгрома…

— Ну об этом-то я знаю, — сказал Вернер. — Но ими командовал все-таки Бенигсен…

— Бенигсен… Ха! После первой атаки Наполеона под Янковом он увел армию к Кёнигсбергу, оставив в арьергарде конные эскадроны русского генерала Багратиона. Именно они позволили армии отойти без потерь и занять позиции для контратаки у Прейсиш-Эйлау. Конница Багратиона да казаки Платова едва не захватили в плен самого Наполеона. И в битве при Фридланде полгода спустя именно Багратион основательно пощипал французов. Я читал мемуары Наполеона. Император считает, что только этот русский обеспечил успех обеим операциям. Но его имени нет на том памятнике. Я родился в этих местах, Вернер, люблю свою Пруссию, но я согласен со своим дядей. И давай еще выпьем, Вернер…

Янус пожал плечами и налил вино в дорожные серебряные стаканчики.

— Себе я поменьше, Фридрих, — сказал он. — Мне вести машину.

Обер-лейтенант будто не слышал товарища. Он смотрел, полуоборотясь, в окно автомобиля, смотрел рассеянно и пристально одновременно, как будто бы расслабившись и пытаясь увидеть за деревьями леса нечто доступное только его внутреннему взору.

— Вам не попадалась, Вернер, брошюра «Расовая политика», изданная ведомством рейхсфюрера? — спросил вдруг фон Герлах.

— О чем в ней идет речь? — спросил фон Шлиден, хотя и знал, что имеет в виду Фридрих.

— Это по сути дела краткое изложение идей, высказанных рейхсминистром Розенбергом в своем фундаментальном опусе «Мир XX века». Пособие для эсэсовцев.

— Но я служу в вермахте, Фридрих, — заметил с улыбкой Янус.

— Я, слава богу, тоже, — буркнул обер-лейтенант. — Но брошюру эту читал. Кстати, нам с вами, Вернер, стоило пожалеть о том, что мы не входим в Schutz-staffeln-CC. Именно СС — особый союз нордических мужчин. А коль мы к нему отношения не имеем, Вернер, то уже в силу этого факта исключены из наивысшей из всех рас, которая «не приспосабливается к миру, а накладывает на него свою печать». Пока не поздно давайте вступим в Schutz-staffeln, дружище. Только тогда мы с полной искренностью и, отметьте, полным правом сумеем взять на вооружение наш общий германский лозунг: «Один народ, одна империя, один вождь!» Хайль Гитлер, Вернер!

— Перестаньте паясничать, Фридрих, — поморщился гауптман. — Вам это вовсе не к лицу.

— Вы правы, дорогой Вернер, — помрачнев, сказал Фридрих фон Герлах, — мне это действительно не к лицу. А вам известен приказ рейхсфюрера, который он издал еще в 1931 году?

— Я полный профан в делах РСХА, — улыбнулся Янус. — И такое положение меня устраивает.

— Поскольку задача СС — улучшать нордические качества в германском народе, рейхсфюрер издал приказ «О браке и помолвке». С 1 января 1932 года ни один эсэсовец не имеет права вступить в брак, если его нареченная не получит документ, удостоверяющий ее расовую чистоту. Искусственный отбор по Гиммлеру! При Главном штабе СС имеется специальное расовое управление, которое следит за результатом случек между белокурыми бестиями, ведет специальную родовую книгу вроде зоотехнических журналов, которые есть на коровьих и свиных фермах моего отца и дядюшки. Представляете себе эту картину, Вернер?! Вы и ваша будущая супруга под наблюдением штурмбанфюрера в белом халате… Ха-ха-ха! Правда, вы не эсэсовец, вам это не угрожает. И минимум четверо поросят, то есть, я хотел сказать, ребятишек… Это тоже есть в приказе! И обязательно белокурых… Тут уж с вами, Вернер, брюнетом, возникнут трудности! И знаете, ведь можно…

— Прекратите, Фридрих! — резко оборвал фон Герлаха Янус. — Мне не нравится и тема разговора, и ваш тон, Герлах! Поехали!

Гауптман включил сцепление, выжал газ и тронул машину с места.

Цюрих, крупнейший город Швейцарии, разбросал свои кварталы на берегу одноименного озера, у истока реки Лиммат. На правом берегу Большой город — старинные здания, романский собор XI века, своеобразной архитектуры ратуша; на левом стоит Малый город — индустриальный район Цюриха, выросший в последние десятилетия.

Немало достопримечательностей в Цюрихе, но все-таки туристы посещают его реже, нежели Женеву или Люцерн. А сейчас, в годы войны, о туристах и думать не приходится.

Но владельцы отелей нимало не огорчены этим обстоятельством. В их карманы по-прежнему поступает валюта. Идет она из кошельков богатых эмигрантов неарийского происхождения, бежавших от нацистского режима, неплохо платят и сами гитлеровцы, их агенты наводнили город. В последнее время все чаще и чаще появляются в Цюрихе знающие себе цену джентльмены из-за океана. А эти уж совсем платежеспособны. И отели Цюриха всегда переполнены, как и в старое доброе время.

Элвис Холидей, которого портье отеля записал под именем Рибейро де Сантоса, бразильского коммерсанта, медленно шел по улицам Цюриха, направляясь к месту встречи с одним из агентов германской службы безопасности. Через этого человека обе разведки — и ведомоство Генриха Гиммлера, и ведомство Уильяма Донована — через свою швейцарскую резидентуру, обосновавшуюся в Берне и возглавляемую Алленом Даллесом, осуществляли контакты.

Мнимый бразильский скотопромышленник обогнул новое здание Цюрихского университета и сразу увидел мордастого мужчину в тирольской шляпе и в коротком кожаном пальто с шалевым воротником вязаной шерсти.

Он стоял, широко расставив ноги, подле приземистой машины, курил сигару, засунув ее в угол губастого рта, и презрительно смотрел прямо перед собой, сощурив маленькие свинячьи глазки, уж слишком маленькие для его мясистого лица.

Очевидно, он знал Элвиса по фотографиям. Едва тот вступил на мостовую, намереваясь пересечь ее и подойти к машине, стоявшей у обочины, толстяк вынул сигару изо рта, щелчком отбросил ее в сторону, открыл дверцу машины и неторопливо сел за руль, одновременно нажав рукой рычаг, открывающий противоположную дверцу.

Мельком взглянув на номер машины, Холидей обошел ее сзади и остановился. Водитель не повернул головы.

— На озере сегодня волны, — сказал Холидей негромко по-немецки.

— Я люблю жареную форель, — последовал ответ на французском языке. — И садитесь быстрее. Вы опоздали на пятнадцать минут.

— На тринадцать, мсье Жозеф, — перешел на французский Холидей. — Надеюсь, проверка закончена, и мы действительно можем ехать?

— На чьем языке будем говорить? — осведомился толстяк, включая зажигание. — На моем, вашем? — Машина тронулась. — Или на русском? — покосился на Холидея его спутник.

— Ну поскольку мы с вами на севере Швейцарии, где говорят в основном по-немецки, нам ничего другого не остается, как перейти на этот язык, — ответил Элвис. — И это будет выглядеть как дань уважения по отношению к немецкому большинству кантона Цюриха. Не правда ли?

— Вы правы, — усмехнулся водитель. — Итак, едем к озеру. Надо посмотреть, действительно ли там большие волны…

Промелькнуло и осталось позади здание консерватории. Холидей поерзал на сиденье, устраиваясь поудобнее и рассеянно поглядывая по сторонам.

Они на большой скорости миновали новые кварталы Цюриха, застроенные многоэтажными и башенного типа домами, повертелись, меняя направление и возвращаясь на те улицы, где только что побывали, выехали в предместье и повернули наконец к озеру.

— Мы должны были ехать в Веденсвиль, — сказал Холидей, когда Жозеф остановил машину на высоком берегу озера и, пятясь, зажал ее в боковой проезд.

— Да, но планы изменились. Поговорим здесь. — Он сидел, не снимая с руля рук в кожаных перчатках. — Определенные круги, для связи с которыми вы прибыли сюда, сеньор де Сантос, поручили мне сообщить, что там… — При этих словах он поднял глаза к брезентовому тенту машины, и вся его физиономия выразила глубочайшее почтение к тем самым «определенным кругам». Элвис открыто усмехнулся. Сейчас он мог не прятать своей усмешки, и это очень нравилось ему. — Там принято решение согласиться с вашими предложениями. И чем скорее мы договоримся о конкретных деталях, тем лучше.

— Почему так поспешно? Еще вчера вы были склонны затягивать переговоры, стараясь выиграть время, а сегодня… Или русские действительно дали вам добрый пинок на Востоке?

— Вы уже знаете? — зло глянул на Элвиса Жозеф.

— Я ваш коллега, дорогой герр Жозеф, — улыбнулся Холидей. — American spy — американский разведчик. Надеюсь, вы не принимаете меня за классного наставника из пансиона для благородных девиц? А может быть, это ваша профессия, герр Жозеф?

— Я не могу принять ваш лекомысленный тон, сеньор де Сантос, — ответил тот. — Положение слишком серьезно. Наша армия испытывает крупные затруднения на Востоке. Командование снимает 5-ю и 6-ю танковые армии с Западного фронта и тем самым свертывает наступление против союзнических войск. Прошу передать это вашему шефу. Считайте переданную мной информацию первым залогом нашего будущего сотрудничества. Завтра во второй половине дня в Эммене, неподалеку от Люцерна, мы ждем вашего человека с полномочиями, которых будет достаточно, чтобы окончательно договориться о деталях и принять наши условия.

— Полномочия? — спросил Холидей. — Ваши условия?

— Да, мы согласны с вашими предложениями в принципе, но в деталях… Тут следует подумать еще.

— Хорошо. На встрече будете вы?

— Нет. Молодая блондинка в голубой шубке. Она будет со светлым «мерседесом» у заправочной станции в южной части Люцерна.

— А она ничего, эта ваша новая Мата-Хари? — игриво спросил Холидей.

— Это не относится к делу, — сухо сказал Жозеф. — Впрочем, она достаточно миловидна. Итак, блондинка в светлом «мерседесе» на заправочной станции рядом с кафе «Молчаливый дрозд». Пароль: «Мадам, если вы боитесь дорожной скуки, возьмите меня до Берна». Ответ: «Ачто дальше, Лозанна или Берн?» Второй ответ: «Рекомендую вам доктора Дриттенбау».

— Нельзя ли полегче? — проворчал Элвис, — Попробуй запомнить…

— Эта дама отвезет вашего человека в Эммен, — не обращая внимания на слова Холидея, продолжал Жозеф. — Кто будет на встрече?

— Может быть, я, — сказал Холидей.

Гауптман Вернер фон Шлиден и обер-лейтенант Фридрих фон Герлах проехали уже Людвигсквальде, когда их машина была остановлена эсэсовским патрулем, состоявшим из десятка солдат с оберштурмфюрером во главе.

Офицер медленно просматривал документы. И Вернер видел, как постепенно наливается злостью его приятель.

Оберштурмфюрер наклонился к открытому окну машины и с шумом втянул воздух.

— Неплохо повеселились, а? — подмигнул он обер-лейтенанту.

Фон Герлах сощурился, уголки его рта презрительно опустились вниз.

— Вынюхивать — это у вас природное качество или присваивается вместе со званием офицера СС? — сказал он.

Вернеру стало жарко. Он-то уж знал, чем могут обернуться такие слова.

Оберштурмфюрер побледнел, отступил на шаг. В это время сзади противно взвизгнули тормоза, и длинный черный лимузин поравнялся с задержанной машиной.

Продолжая держать документы офицеров в левой руке, оберштурмфюрер длинным прыжком обогнул капот машины фон Герлаха и застыл подле лимузина со вскинутой в приветственном жесте рукой.

— В чем дело? — послышался знакомый голос из лимузина, и Вернер понял, что на этот раз неслыханная дерзость сойдет Фридриху с рук. — В чем дело? — опять спросили из лимузина.

Оберштурмфюрер уже открыл рот, чтобы ответить, но гауптман быстро распахнул дверцу машины, выскочил на дорогу и, прежде чем эсэсовец успел ему помешать, подошел к лимузину, нагнулся к полуопущенному оконному стеклу.

— Оберштурмбанфюрер?! — сказал он. — Какими ветрами?

— О, да это же гауптман фон Шлиден! Здравствуйте, Вернер! Что здесь случилось? — И оберштурмбанфюрер Вильгельм Хорст стал вылезать из машины.

— Этот молодой человек принял нас с Фридрихом за русских шпионов, нагрубил обер-лейтенанту и вообще вел себя недостойно офицера прославленных войск СС! — бойко стал рассказывать Вернер фон Шлиден, памятуя о том, что наступление — лучший вид обороны.

Начальник патруля даже задохнулся, услыхав такую наглую ложь.

— Он попытался объяснить ситуацию.

— Молчать! — рявкнул Хорст. — Вы оскорбили лучших офицеров вермахта, вели себя как свинья! Разве этому вас учит фюрер, партия? И это в такое тяжелое для нас время!.. Молокосос! На фронт захотелось?

— Это у него, верно, от молодости, — примиряюще сказал фон Шлиден.

— Идите! — Вильгельм Хорст махнул рукой. — И не попадайтесь мне на глаза!

— Вы поедете со мной? — обратился он к Вернеру. — Я еду в Кенигсберг.

— Но я с фон Герлахом, моим другом, — замялся гауптман. — И потом… В общем, машину веду я.

— Понятно, — сказал оберштурмбанфюрер. — Он подошел к машине обер-лейтенанта. — Я приглашаю вас и гауптмана пообедать со мной в Кенигсберге, — сказал он безучастно смотревшему перед собой Фридриху. — Поедемте в моей машине. А вашу отведет в город мой унтерфюрер. — И он кивнул головой в сторону своего шофера.

— Благодарю вас, — сказал фон Герлах. — Если Вернер хочет ехать с вами, значит, так нужно. Мне же все равно, и поэтому я поеду тоже.

Он приподнялся на сиденье, нашарил ручку дверцы и, пошатываясь, сделал несколько шагов по дороге.

— Мы были в гостях у дядюшки Фридриха, — сказал Вернер, предваряя возможный вопрос Хорста и опасаясь ответа Фридриха.

— У барона фон Гольбаха? — спросил Хорст. И обращаясь к Фридриху, сказал — Отличный человек ваш дядюшка, обер-лейтенант. Мне доводилось встречаться с ним…

— Да? — сказал фон Герлах и полез в лимузин Хорста.

По дороге они несколько раз встречали эсэсовские пикеты и длинные вереницы машин у водителей и пассажиров которых патрули проверяли документы.

Но лимузин Хорста лишь замедлял скорость, и эсэсовцы расступались, вскидывая вверх правые руки, едва увидев за лобовым стеклом Хорста, сидевшего за рулем.

— В чем дело? — спросил Вернер у Хорста. — Почему такие строгости сегодня? Ведь мы только вчера еще проезжали по этой дороге, никаких кордонов не было видно.

— Как? — оберштурмбанфюрер повернул голову. — Вы ничего не знаете?

— А что мы должны знать? — спросил сидевший позади Фридрих фон Герлах.

— Русские прорвали фронт от Балтики до Карпат, — сказал Хорст. — Бои идут и здесь, в Восточной Пруссии. Мы держимся стойко. Особенно жарко в районе Пилькаллена. Мобилизуем все резервы. Вас, очевидно, давно ждут в штабе, гауптман. Да и вас тоже, фон Герлах.

— Да, я еду сейчас прямо в штаб, — проговорил Вернер.

— Я заеду за вами вечером, фон Шлиден, — сказал Хорст. — А что вы будете делать, обер-лейтенант?

Фридрих не отвечал. Вернер повернулся назад — он сидел рядом с Хорстом — и увидел бледное лицо обер-лейтенанта, подернутые тусклой пленкой глаза и дрожащие, выговаривающие что-то губы.

— Тебе плохо, Фридрих? — с тревогой спросил гауптман. — Скоро приедем, потерпи…

— Русские в Восточной Пруссии, — расслышал Вернер шепот Фридриха. — История повторяется…

Лимузин мчался по улицам Розенау. Когда он пересек мост через Прегель и мимо замка Альтштадт поднимался к Параденплац, на заднем сиденье раздался выстрел.

Фигуры расставлены, можно открывать партию. В отступление от правил первыми начинают черные… И проигрывают.

Теперь центр нашего внимания будет сфокусирован в основном на Кенигсберге. Мы проследили путь, которым шел сюда Янус, знаем основные его заботы, знакомы с тем, что делается за пределами Восточной Пруссии и какие в ее отношении планы вынашиваются по обе стороны Западного и Восточного фронтов.

Может быть, еще раз или два мы отвлечемся, чтоб дополнить тот перечень объективных причин, что привели к появлению страшного бункера… Но цель наша ясна и определена: Кенигсберг. Мы останемся в нем вместе с Гауптманом, потом майором вермахта, Вернером фон Шлиденом и посмотрим на осажденный город глазами осажденных, увидим его изнутри, с позиций тех, кто ждет расплаты за содеянное ими самими или их соотечественниками.

«Тот, кто убил, должен умереть», — утверждал Иммануил Кант.

Шелленберг терпит фиаско. — Агент Кохлер. — «Двойник» — Как крепко спят разведчики. — Наступление. — «Свободная родина» действует. — Смерть часового. — Прыжок через Дайме. — Взрыв в Кенигсберге. — Рапорт Рюберга. — На Кенигсберг!

Вальтер Шелленберг не только отвечал перед Гиммлером за секретность работ в области ядерных исследований, которые велись в Германии. В задачи его Шестого управления, ведающего разведывательной работой РСХА за рубежом, входило и наблюдение за возможной деятельностью в этом направлении противников рейха.

Как уже говорилось, Альфред Шпеер, министр вооружения, узнав от Вернера Гейзенберга об ужасной мощи атомной бомбы, запросил РСХА на предмет узнать, не угрожает ли подобная опасность рейху со стороны членов антигитлеровской коалиции. Нет, не угрожает, официально ответил Вальтер Шелленберг. Тогда, в 1942 году, ему и невдомек было, что агент абвера, химик Альфред Холхауз, закодированный как Р-2232, с ноября 1940 года сообщает из Соединенных Штатов Америки про именно подобного рода опасность.

Впрочем, и сотрудникам хитроумного Канариса понадобилось полтора года на раскачку, прежде чем они доложили обо всем адмиралу, и тот вместе с Пикенброком, начальником разведывательного отдела абвера, решил послать в Штаты первого в истории человечества «атомного» шпиона.

Им был некий Кохлер, голландец, католик, разведчик со стажем, который захватывал всю первую мировую войну, потом Кохлер был законсервирован как агент абвера в Нью-Йорке, отозван, когда стал мухлевать в финансовых отчетах, оправдался перед адмиралом и теперь, получив необходимую подготовку, касающуюся тайн атомного ядра, был готов отправиться за океан, чтобы попытаться проникнуть в тайны атомного оружия.

Как известно, самое трудное в деятельности разведчика — начальный период, который начинается с проникновения, внедрения, легализации. Случай с маленьким, замученным голландцем-антифашистом католического происхождения, гонимым и преследуемым гитлеровцами, попросту уникален и вошел во все хрестоматии, по которым в специальных школах учатся будущие шпионы[27].

Идея легализоваться в Америке была ошеломляюще простой и потому гениальной. С липовыми документами Кохлер прибыл в Мадрид и явился к вице-консулу США, отрекомендовался эмигрантом-антифашистом и стал просить въездные визы для себя и жены.

— Вообще-то я не только антифашист, сэр, — со смущенной и виноватой улыбкой сказал Кохлер, — но и специальный агент абвера, направленный в вашу страну. Простите, сэр…

Кохлер пояснил обалдевшему от такого признания вице-консулу:

— Иначе бы мне никогда не выбраться сюда. Пришлось для вида согласиться работать на этих коричневых ублюдков, чтобы спасти свою жизнь и жизнь своей жены, наци преследовали нас как католиков и добрых патриотов, сэр. Но я хочу помогать союзникам. Если вы пустите меня в Америку, то я буду работать на вас, а вид буду делать, что продолжаю оставаться агентом абвера.

Кохлер передал вице-консулу всю свою шпионскую амуницию: молитвенник-шифровальник, микропленки со схемами монтажа рации, ноты голландского национального гимна, где между строк тайными чернилами было зафиксировано расписание работы радиостанции, выхода в эфир и ее позывные, сильную лупу, которой снабжали всех немецких агентов, доллары, золотые монеты, коллекцию редких почтовых марок — их Кохлер должен был обратить в валюту.

Американцы клюнули на такой едва ли не голый крючок. Директор Федерального бюро расследований Гувер решил рискнуть и попросил госдепартамент дать визу этому загадочному «антифашисту».

И Кохлер стал «работать» на янки. В эфир он вышел впервые 7 февраля 1943 года. Собственно говоря, вышел не сам, работал на рации радист ФБР, имитирующий радиопочерк «Доброго католика». В радиограмме говорилось:

Так началась двойная игра. Кохлер передавал достоверную, только вот не особенно секретную информацию о погоде, о движении судов, отправке воинских соединений в Европу с описанием присвоенных им нарукавных эмблем. В свое время Кохлер убедил вице-консула в Мадриде, что именно для этого он посылался в Америку. Конечно, среди всех этих сведений совершенно отсутствовала информация о ядерном оружии, ради которой Кохлера посылали через океан. И это немудрено. Секреты «Проекта Манхэттен» американцы оберегали пуще глаза. Но в адрес Кохлера тем не менее постоянно шли поздравления и благодарности.

Довольны были и американцы. Шеф ФБР Гувер считал, что они дурачат джерри, вводят в заблуждение немцев по поводу времени и места высадки союзников в Европе, а также на всякий случай держат в запасе возможность выявить других агентов в США, если им поручат связаться с Кохлером.

А сам Кохлер… Этот «пострадавший от наци» голландец водил за нос всеведущего и проницательного Гувера, играя в тройную игру. Когда Вальтер Шелленберг, после отстранения адмирала Канариса от руководства абвером, заполучил в свои руки всю его агентуру, бригаденфюрер приказал обревизовать весь ее личный состав и определить, кто из агентов является наиболее ценным работником. И вот, несмотря на придирчивость и пристрастность, коими руководствовался Шелленберг, перетряхивая кадры ненавистного ему адмирала, Кохлер удостоился высшей оценки. И это несмотря на ту муру, которую он слал в Германию, находясь «под колпаком» у Гувера!

Дело в том, что Кохлер сумел найти другой канал связи и в действительности работал на Канариса, а потом на Шелленберга, работал по-настоящему, всерьез. Его специально готовили на роль двойника, которую он с таким успехом разыграл перед вице-консулом в Мадриде, а затем перед сотрудниками ФБР в Америке.

Сдав американцам 6 тысяч долларов, якобы выданных ему абвером, десять тысяч Кохлер провез спрятанными в корсете жены. В Рочестере, штат Нью-Йорк, у него был сообщник, о котором не подозревало ФБР. У них была рация, но пользовались они ею в крайних случаях. Чаще донесения отправлялись с помощью курьерной сети, которая была специально создана для Кохлера на испанских и других нейтральных торговых судах. Дезинформация, инспирируемая Гувером, шла от Кохлера в Гамбург, а подлинная — в Париж, где находилось солидное подразделение абвера, возглавляемое полковником Ваагом.

Серьезных сведений Кохлер передал втрое больше, нежели псевдошпионского трепа.

Вальтер Шелленберг пытался активизировать действия Кохлера, связанные с поисками прямых свидетельств того, что американцы делают атомную бомбу. Но Кохлер так и не смог добыть никакой информации о ядерных исследованиях в Соединенных Штатах. И потому бригаденфюреру удалось так легко убедить Генриха Гиммлера, что бой в Гембицком лесу, утрата последних запасов тяжелой воды не столь существенны. Сверхоружие — это область фантастики, хотя и превосходный пропагандистский прием доктора Йозефа Геббельса. Воевать надо обычным оружием.

Но судьба нацистской Германии была уже решена. И не с помощью атомной бомбы, на создание которой президент Рузвельт выделил уже два миллиарда долларов.

Судьба Германии была решена в первую очередь с помощью русского оружия.

Они не спали вторые сутки и, возвращаясь из штаба, буквально шатались от усталости.

— Большое спасибо, — сказал начальник армейской разведки. — «Язык» ваш очень знатный. Всех представлю к награде. А сейчас спать. До обеда. Если сумеете…

Он хитро прищурился и подмигнул сержанту Изету Гаджиеву. Разведчики вернулись в расположение, хотели позавтракать, но после вылазки за линию фронта, бессонной ночи есть не хотелось, и, поковыряв ложками в банках с тушенкой, они завалились спать со своим командиром лейтенантом Анатолием Новиковым.

Спали разведчики беспокойно и чутко, как спят на войне, заново переживая во сне подробности похода в немецкий тыл. В то же время сон их был крепок, и пророчество начальника разведки не сбылось. Канонада, начавшаяся утром, не разбудила ребят.

Уже закончилась двухчасовая артиллерийская подготовка, и войска 3-го Белорусского фронта с криками «ура» рванулись вперед, туда, где синеватое утро скрывало ненавистную землю и уже захлебнулись первые атаки, и русская кровь окропила снежное покрывало, сейчас почерневшее от порохового дыма. А ребята все спали и спали, и разведчики имели право на этот сон.

Первым поднялся Степан Кузьмичев. Ему захотелось курить, но табака не было под рукой, и Кузьмичев окликнул дневального. От звука его голоса проснулся и приподнялся на локте Гаджиев.

— Почему шумишь? — спросил он.

Дневальный не отозвался. Степан натянул сапоги, пересек большую комнату, оборудованную под жилье для разведчиков, и вышел в коридор.

Дневального он нашел на крыльце. Тот стоял вместе с какими-то солдатами-артиллеристами и, задрав голову, смотрел в небо, наполненное рокотом самолетов.

— Наступаем! — сказал дневальный. — Видишь? — Он махнул рукой к горизонту, из-за которого вырвались новые стаи штурмовиков.

— Черт ты полосатый! — сказал Кузьмичев. — Не мог разбудить, да?

— Ха! — ответил дневальный. — Такая была команда. А после обеда лейтенанту Новикову в штаб велено.

— Обед — это хорошо, — послышался голос Гаджиева, и его кудлатая голова высунулась из-за двери. — Давай обед, завтрака не было, два обеда надо…

Из-за угла двухэтажного дома напротив вывернула санитарная машина и на большой скорости рванула по улице поселка.

— Вот и первые, — тихо сказал один из артиллеристов и потянул приятеля за рукав. — С этих ребят уже хватит.

Кузьмичев проводил машину глазами и, поеживаясь от холода, пошел в дом, где уютно потрескивали дрова в печке, пахло свежим хлебом и человечьим духом.

Когда он вернулся в комнату, разведчики уже поднялись.

Здесь все построили надежно и добротно. Железобетонные доты ощетинились стволами пулеметов. Дзоты защищало трехслойное покрытие. Укрепления из бревен в обхват и километры колючей проволоки. Рвы с отвесными стенами и острые надолбы, словно хищные зубы неведомых чудовищ. И земля, зловещая и чужая. Каждый метр ее пристрелян, каждый метр начинен смертью. Два часа разговаривал с немцами бог войны. Два часа предъявляли гитлеровцам артиллеристы кровавый счет за содеянное ими в России. И летели в воздух обломки металла и дерева, комья земли и куски человеческих тел… И наступила тишина. Страшная тишина. Потом на востоке раздался зловещий комариный писк. Он ширился и рос, превращаясь в раскатистый гул и рокот… А с земли вдруг поднялись и двинулись вперед такие маленькие с воздуха фигурки! И в массе своей они превращались в силу, не знающую равных. Вслед за огневым валом, не отрываясь от него, устремлялись на врага русские солдаты.

В атаку шли пехота и танки. Двадцать с лишним стрелковых дивизий и девять танковых бригад с маху ударили в первую линию немецкой обороны. Ударили одновременно по участку фронта в сотню километров шириной… Это была неодолимая сила. Ее питали заводы Урала, слезы солдаток и святая ненависть советского человека. Ничто, казалось, не сможет устоять перед первым ударом.

Но первая линия устояла. Яростно штурмовала Красная Армия бетон и колючую проволоку. Войска откатились и вновь пошли на приступ, неудержимые в своей священной озлобленности. И закончился первый день наступления. Только несколько тысяч метров прусской земли было захвачено в этот день. 3-й Белорусский рвался к Гумбиннену, но каменные форты Пилькаллена закрыли ему дорогу. Сильный еще враг пришел в себя. Он подтянул резервы и попытался контратаковать. Все тяжелее и тяжелее русским солдатам продвигаться вперед. И надо не упустить инициативу. Надо расширять прорыв, гнать врага все дальше и дальше.

И прошел еще один день.

«Теперь пора», — решает Черняховский и бросает в бой танковый корпус. Надрывно ревут моторы, гусеницы с противным скрежетом утюжат немецкие окопы, разлетаются в прах бревенчатые накаты и замолкают жалящие пехоту пулеметы. Танкисты генерала Бурдейного прорывают вторую линию обороны.

Первые дни были самые трудные. Многим матерям и женам в России полетели в эти дни с прусской земли жестокие похоронки… Но через пять дней, 18 января 1945 года, 28-я армия генерала Лучинского вышла на подступы к городу Гумбиннену.

Опорный пункт Байтчен был крепким орешком. Трудно пришлось его разгрызать, но русским по зубам и не такие! Разгрызали, а 21 января красный флаг развивался над Гумбинненом.

На второй день войска 2-го Белорусского фронта вошли в Инстербург — в город, лежащий на пути к Кенигсбергу.

История повторилась. Сто восемьдесят семь лет назад в этот город на белом коне торжественно въезжал командующий русской армией фельдмаршал граф Апраксин.

Армия двигалась на запад. На тринадцатый день наступления, 26 января 1945 года, жесткими, ко всему привычными сапогами солдаты 3-го Белорусского фронта отмерили сто двадцатый километр тяжелого пути. Линия Дайме встала у них на дороге. Крутой и обрывистый берег реки — сплошная крепостная стена. За нею — тридцать километров пути до Кенигсберга.

Когда похоронили Фридриха фон Герлаха, Янус отдал должное такту Вильгельма Хорста, который нигде не словом не обмолвился о том, что обер-лейтенант застрелился в его машине.

Когда они оба, и фон Шлиден, и оберштурмбанфюрер, убедились, что Фридрих мертв, Вильгельм Хорст сказал, не глядя на Вернера:

— Жаль беднягу… Не повезло ему. В первый же день русского наступления попасть под налет их штурмовиков.

Янус все понял. И эта версия, которую так естественно предложил оберштурмбанфюрер, сопровождала Фридриха фон Герлаха в последний путь, пока его не зарыли в родную землю на кладбище возле Штейндамм, рядом с Амалиенау, где стоял родовой особняк Герлахов.

Привязавшись к умному и высокообразованному Фридриху, Вернер с трудом приходил в себя после такой нелепой смерти обер-лейтенанта. Янус упрекал себя за то, что не предпринял ничего такого, могущего предотвратить столь печальный конец. Но с другой стороны — как он мог предвидеть, что Фридрих фон Герлах выберет именно такое, бескомпромиссное решение.

И другое обстоятельство не давало ему покоя.

Вернер фон Шлиден в который раз вспоминал о странной встрече на Оттокарштрассе, у дома Вольфганга Фишера.

«Племянница, сказал он мне, дочь старшего брата, приехала из Силезии, — думал Янус. — Но как она, эта племянница, добралась сюда в такое время из Силезии? Ее зовут Марта… Но так похожа она на мою Лену. Лена, Лена… Где ты теперь, родная? И помнишь ли еще о своем Сереже, который так неожиданно исчез из твоей жизни, даже не простившись. «Никаких проводов с людьми не состоящими с вами в ближайшей степени родства», — строго сказали тогда в управлении. А ведь Лена могла подумать бог знает что… И конечно, подумала. Может быть, отец как-то сумел… Намекнуть ей, что ли… Нет, вряд ли. Уж кому, как не мне, знать характер генерала Вилкса. Он всегда твердил, что пренебрежение правилами гибельно для разведчика. А главное, вредит тому делу, ради которого его послали во вражеский стан. Но кто эта молодая женщина, которую Фишер назвал Мартой, своей племянницей? Приехала из Силезии?.. Да ведь там уже Красная Армия! А прежде я ее в доме Фишера не встречал. Надо было заговорить с нею. Притвориться развязным офицером, которому все дозволено, пойти следом, спросить имя, пригласить куда-нибудь… Но зачем? Только потому, что она так похожа на мою Лену? Несерьезно. А ведь сейчас я припоминаю, что она как-то странно посмотрела на меня и, кажется, вздрогнула, будто узнала. Но откуда племяннице Фишера из Силезии знать Вернера фон Шлидена? Хотя… Она могла наблюдать меня, когда я приходил к бакалейщику, сама оставаясь при этом незаметной. Хорошо, оставим ее в покое, аллах с ней, этой Мартой».

Его мысли перенеслись в то далекое довоенное время, когда Сиражутдин был молод и полон сил, настроен романтически, насколько может быть романтиком человек, заканчивающий разведшколу и собирающийся отправиться на работу по профессии, на которой жизнь твою не возьмется застраховать ни одна страховая компания в мире.

Янус вспомнил тот осенний, но солнечный день, когда он, веселый и энергичный, вошел в домашний кабинет отца. Он опередил Арвида Яновича, который направлялся следом, только что открыв сыну дверь.

— Сережа, ты почему звонил? Потерял ключ? Надо заказать новый, — сказал Вилкс.

— Все в порядке, отец. Ты ведь знаешь, что настоящий джигит может потерять только жизнь в бою с врагами. Ключ в пиджаке.

— А пиджак ты забыл в шкафу, — улыбнулся Арвид Янович.

— Опять ты ошибся, отец. Пиджак мой остался внизу, на плечах одной очень славной девушки.

— Понятно, — протянул Вилкс. — Значит, пока я бездельничал в санатории, ты, Сережа, не терял времени.

Сиражутдин возмущенно закрутил головой.

— Бездельничал! Да с твоими ранами… Я б тебя на все лето от дел отставил, а ты всего три недели лечился. Знал бы Старик, как ты не бережешь здоровье, он…

— Сергей! — едва не выкрикнул Арвид Янович. — Замолчи… Ты еще слишком молод, чтоб называть Яна Карловича Стариком. Право так называть его имеют лишь те, кто заслужил его совместной с ним работой. А ты… Ты еще готовишься только к этому. Ты понимаешь, о чем я говорю, Сергей?

— Понимаю, отец, — густо покраснев, сказал Сиражутдин. — Прости меня.

— Да ладно уж, — улыбнулся Вилкс, отмахнувшись. — Главное — ты понял, что я хотел сказать. А большего и не надо. Но где же твоя девушка, Сережа? Почему ты сразу не пригласил ее в дом, а оставил где-то на улице, пусть и с твоим пиджаком на плечах? Ведь так мужчине не положено поступать ни в России, ни в Латвии, ни в Дагестане, насколько я знаю добрые обычаи этих стран.

Сиражутдин потупился.

— Понимаешь, отец, — начал он медленно, — прежде чем познакомить тебя и маму с Леной, я хотел…

— Значит, ее зовут Лена, — уточнил Арвид Янович. — Вот уже и некоторая информация у меня есть. Но ты продолжай, продолжай!

— Я хотел серьезно поговорить с тобой, отец.

— Что ж, это время уже пришло. Я был сегодня у Яна Карловича, говорил о тебе. Поэтому и у меня с тобой будет серьезный разговор, Сергей. Скажи, сейчас на улице не очень холодно?

— Не очень, — ответил Сиражутдин, удивленно глянув на Арвида Яновича. — А почему ты спросил?

— Раз уж ты оставил Лену внизу…

— Она в нашем дворе…

— То пусть подождет тебя еще минут пяток. Ладно?

— Хорошо, — сказал Сиражутдин. — Я сейчас предупрежу ее.

Он оставил отца в кабинете, вышел в гостиную, ее окна выходили в тенистый двор, открыл окно и крикнул вниз, что сейчас выйдет, пусть Лена подождет его пять минут…

«Пять минут, — с горечью подумал Вернер фон Шлиден, — пять минут… Они растянулись на долгие-долгие годы…»

Хорст и Гетцель. — Штаб в Нойхойзер. — Бегство Коха в Пиллау. — Египетские сигареты. — Размышления Януса. — Встреча с Гельмутом. — Новое звание СС. — Расстрел прокурора. — Гигантские «ножи» Красной Армии. — Танки Баденхуба.

— Вот что, дорогой Гетцель, — сказал Вильгельм Хорст, — пора уходить в подполье.

— Вы считаете, что это серьезно, оберштурмбанфюрер?

— Вы чудак, Гетцель. Ведь русские у стен Кенигсберга! И если бы не самоотверженность и героизм солдат фюрера да не чрезвычайные меры, которые мы срочно предприняли, то вполне вероятно, что сейчас в этом кабинете сидел бы не руководитель восточнопрусского «вервольфа» оберштурмбанфюрер Гетцель, а какой-нибудь полковник советской контрразведки, или, как они ее называют, «Смерш» — «Смерть шпионам». Веселое название, не правда ли, Гетцель?

— Мне не до шуток, Хорст. Вы знаете, что к переходу на нелегальное положение у нас все готово. Тайники с оружием и припасами разбросаны по всей территории провинции, люди проинструктированы и ждут только сигнала.

— Считайте, что этот сигнал уже получен. Я уполномочен сообщить вам приказ обергруппенфюрера.

— Какого? — спросил Гетцель. — Моего или вашего шефа?

— Обергруппенфюрер СС Ганс Прютцман, руководитель всех отрядов «вервольф», в Берлине, а обергруппенфюрер Ганс-Иоган Беме находится в одном городе с вами, Гетцель… Я понимаю, что двойное подчинение вам не по сердцу, но дело-то ведь общее, мой дорогой.

— Слушаю вас, Хорст.

— Сейчас в городе паника. Правда, положение на фронте несколько стабилизировалось, и паника идет на убыль. Поэтому под шумок следует поторопиться с передислокацией штаба «вервольф». Здесь, на Ленсштрассе, вам нечего больше делать. Приступайте немедленно к уничтожению всех документов, оставьте только самое необходимое из имущества. Сегодня первое февраля… Значит, через два дня, третьего числа, вы должны будете перебраться в местечко Нойхойзер, что в шести километрах к северу от Пиллау. Если Кенигсберг будет взят русскими, действуйте согласно инструкции, находящейся в пакете под номером один.

— Все понятно, — сказал Гетцель.

— И вот еще. Завтра в 17.00 вас хочет видеть обергруппенфюрер. Да-да, именно тот, что к нам с вами поближе…

— Напутственная речь? — усмехнулся Гетцель.

— Вот именно, — сказал Вильгельм Хорст.

Когда войска 3-го Белорусского фронта прорвали линию Дайме, а правое их крыло разорвало цепь оборонительных сооружений «Гранц — Кенигсберг» и вышло к северным окраинам столицы Восточной Пруссии, паника в городе достигла наивысшего предела. В Кенигсберге перестали выходить газеты, закрылись магазины, хлебозаводы, по улицам черными птицами носились куски горелой бумаги — жгли архивы. Армия, еще ранее переведенная на самоснабжение, превратилась в шайку мародеров. Число дезертиров определялось уже трехзначными цифрами. Дороги были забиты беженцами и отступающими частями.

Одним из первых поддался панике гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох. Его бегство в Пиллау подстегнуло остальных чиновников Кенигсберга. Гитлер прислал Коху категорическую радиограмму с требованием вернуться в Кенигсберг под страхом виселицы. Гиммлер отдал приказ по всему ведомству: расстреливать каждого, кто попытается покинуть город.

На всех дорогах появились заградительные отряды, состоящие из эсэсовцев. Эрих Кох вернулся в Кенигсберг, но теперь он превратился в номинального руководителя. В его отсутствие вся фактическая власть в городе перешла в руки военного командования, службы безопасности и крейсляйтера Эрнста Вагнера.

Партийный вождь Кенигсберга сорокапятилетний Эрнст Вагнер не потерял присутствия духа в период общей паники. Он сумел навести в городе порядок, ежедневно выступал по радио с патриотическими речами, жестоко карал распустившихся подчиненных. Это он разжаловал президента полиции порядка Евгения Дорта в рядовые фолькштурмовцы, это он приказывал расстреливать мародеров на глазах специально приглашенных родных, это он начинал свои речи со слов: «Защита до последнего немца», а заканчивал словами: «Для нас солнце никогда не заходит… Мы никогда не капитулируем!»

— Вернер! Что вы делаете здесь? — спросил Вильгельм Хорст, встретив Шлидена на Штейндамм.

Сам он только что вышел из дома № 176а, где разместился II отдел гестапо. Хорст узнавал у штурмбанфюрера Рюберга, как идет расследование диверсии на элеваторе.

— Возвращаюсь к себе после совещания в штабе, — сказал гауптман.

— Что нового на фронте? — спросил Хорст.

— Можно подумать, что вы об этом знаете меньше меня, — обиженным тоном сказал Вернер.

— Бросьте, старина, нам ли обижаться друг на друга. Да еще в такое время…

— Что ж, у нас есть еще шансы, — сказал фон Шлиден. — Оружия достаточно, боеприпасов тоже. И потом, новое средство фюрера…

— Завидую вашему оптимизму, Вернер. — Хорст пристально посмотрел гауптману в глаза. — Мы так и не пообедали тогда с вами, Вернер, — сказал оберштурмбанфюрер. — Эта трагическая смерть вашего друга… А надо бы нам встретиться… Как вы считаете?

— Я свободен сегодня.

— Да, но я зато занят — уезжаю на два дня.

— В такую минуту покидать город!

— А что делать? Приказ. Будем ловить крыс… Их много сейчас на дорогах, ведущих от Кенигсберга. Не хотите ли сигарету, Вернер? — спросил Хорст.

— Что вы курите, Вилли?

— Египетские, дорогой гауптман, — ответил Хорст, доставая из кармана шинели пачку.

— Вы просто чудодей, Вилли! В такое время — и египетские сигареты! Я даже не спрашиваю, где вы их достаете, наверняка расскажете что-нибудь фантастическое.

— Ладно вам, Вернер! — улыбаясь сказал Хорст. — Закуривайте. И оставьте эту пачку себе. Вы тоже парень не промах. Умеете доставать неплохие вещи.

— Но сигарет таких мне не достать, — сказал, прикуривая от зажигалки, Вернер фон Шлиден.

Рядом затормозил черный автомобиль.

— Алло, Хорст! — послышалось из кабины.

— Оберст фон Динклер, начальник военной контрразведки, — тихо сказал Хорст Вернеру. — Что ему от меня надо? В чем дело, господин оберст? — спросил он, подходя к машине.

— Мне известно, что вы едете за город. Я поеду тоже. Обергруппенфюрер считает, что нам лучше поехать вместе.

Вильгельм Хорст махнул Вернеру рукой и, согнув чуть ли не вдвое свое большое тело, полез в автомобиль начальника абвера.

Вернер медленно шел по Штейндамм, с грустью посматривая на безобразные развалины некогда красивых зданий, обрубленные осколками ветви деревьев и черный от копоти снег, тщетно пытающийся прикрыть истерзанное тело города.

Сложные чувства охватывали Вернера фон Шлидена, когда он видел, как гибнет красивый город, творение рук многих поколений трудолюбивых, умелых людей. Янус знал, что это город врага, и хорошо помнил те кадры немецкой кинохроники, где в пламени и дыму рушились дома Сталинграда и Киева, Севастополя и Минска.

Много лет Сиражутдин Ахмедов-Вилкс не был на родной земле. Увиденное им на экране попросту не укладывалось в его сознании. Очевидно, если бы Янус посмотрел бы на зверства гитлеровцев в России собственными глазами, его сожаление по поводу истерзанного Кенигсберга поубавилось…

Порою среди исковерканных воронками улиц и мрачных сгоревших домов ему вдруг чудились родные горы, синяя Койсу, бегущая в ущелье, и серые каменные сакли аула Телетль, в котором родились и любили друг друга его мать и отец, где родился он сам, дагестанский мальчик с таким красивым и ко многому обязывающим именем… Эти видения не мешали СИРАЖУТДИНУ. А вот ЯНУС боялся, как бы они не завладели его нынешней ипостасью, его искусственным существом, и старался прогнать их прочь. И только иногда, расслабившись для короткого душевного отдыха, Вернер фон Шлиден позволял себе поразмыслить над судьбой, надевшей на него, сына дагестанского народа, мундир офицера гитлеровской армии.

«Кто же я больше? — думал порою с улыбкой Янус. — Дагестанец, латыш или немец?»

Надо сказать, что думать о себе как о немце Сиражутдин имел все основания. Несведущие люди часто считают, что разведчик и после многих лет работы в другой стране остается тем, кем был прежде. Разумеется, основные принципы останутся неизменны. Но годы жизни среди людей иной национальности, необходимость быть таким же, как они, накладывают свой отпечаток. У разведчика вырабатываются привычки, манера поведения, традиционные взгляды, составляющие существо национального характера тех, чья национальность проставлена в паспорте этого человека.

И только тогда может быть обеспечен успех работы разведчика, когда люди, среди которых он действует, скажут о нем: «Это настоящий немец, швед, испанец…»

Сегодня Вернеру везло на встречи.

Откуда-то появился вдруг давнишний его приятель и собутыльник Гельмут фон Дитрих. Он был одет в новенькую шинель тонкого сукна со знаками различия оберштурмфюрера СС.

— Какая встреча! — заорал Дитрих. — Я иду и думаю: с кем мне обмыть звание? А тут гауптман навстречу! Пойдем!

— Мне нужно еще к себе на службу, — неуверенным голосом начал фон Шлиден.

— Брось ты это дурацкое сидение в кабинете! Никуда не отпущу. Хочешь, позвоню твоему шефу и скажу, что ты вызван в гестапо? А то и его можно пригласить!

Он засмеялся своей шутке, схватил сопротивляющегося Вернера за рукав и потащил к площади. Когда они вышли на площадь, Вернер увидел свежесрубленные виселицы. На них за ноги были подвешены люди. Около них стояли эсэсовцы с автоматами. На теле каждого повешенного доска с надписью: «Дезертир».

— Свеженькие, — сказал Дитрих. — Вздернули их часа полтора назад. А за ноги — это моя идея!

Заградительные отряды эсэсовцев были выставлены на всех дорогах, ведущих из Восточной Пруссии на Запад… Один из таких отрядов задержал роскошную легковую машину, мчавшуюся со стороны Кенигсберга. Водитель хотел проскочить напролом, но автоматная очередь, ударившая в передние колеса, приткнула машину к обочине дороги.

Эсэсовцы выволокли из кабины мужчину средних лет в нарядной шубе и меховой шапке. В руке этот человек сжимал саквояж из желтой кожи. Командир заградотряда гауптштурмфюрер войск СС подошел к человеку, которого держали сзади два эсэсмана, и вырвал из рук саквояж.

— Это произвол! — завизжал человек в шубе. — Я буду жаловаться! Вы знаете, кто я…

— Документы! — отрывисто приказал гауптшурмфюрер.

Дрожащей рукой человек вытащил из-за пазухи документы и подал их эсэсовскому офицеру.

— Я генеральной прокурор Восточной Пруссии Жилинский!

— Дерьмо ты, а не прокурор, — спокойно сказал гауптштурмфюрер.

Жилинский осекся и растерянно огляделся по сторонам.

— Трусливый дезертир! — продолжал офицер. — Рейх в опасности, а ты бежишь, спасая свою шкуру!

— Как вы смеете! — крикнул прокурор.

— Роге, — сказал гауптштурмфюрер одному из солдат, передав ему документы, — отведите этого типа к оберштурмбанфюреру. Пусть сам решает, что с ним делать.

Метрах в двухстах от дороги высился двухэтажный дом, который временно заняли оберштурмбанфюрер Хорст и оберст фон Динклер. Двое солдат повели генерального прокурора к этому дому.

Через полчаса Роге вернулся на дорогу.

— Ну что? — спросил гауптштурмфюрер.

— Отправить туда… — Роге поднял руку и ткнул пальцем в небо. — Приказ оберштурмбанфюрера…

— Так исполняйте, — сказал гауптштурмфюрер.

— С этим справится и, один Карл, — ответил Роге.

На шоссе со стороны Кенигсберга показалась длинная вереница автомашин.

— Сейчас будет работа, — сказал гауптштурмфюрер. — Приготовьтесь.

— Что-то Карл мешкает, — произнес Роге.

В густом ельнике, начинавшемся сразу же за домом, протрещала автоматная очередь. Через пять минут из-за угла вывернул Карл. Автомат болтался у него на шее, а в руках он нес нарядную шубу генерального прокурора.

Пока дивизии генерала армии Черняховского теснили восточнопрусскую группировку германской армии с востока, маршал Рокоссовский быстрым маневром прошел вперед, на запад, к берегам Вислы, а затем резко повернул на север, намереваясь выйти к Балтийскому морю и отрезать Восточную Пруссию от остальной территории Германии. Предстояло одновременно запереть Кенигсберг, отколоть находящиеся в нем войска от остальных соединений.

23 января 2-я гвардейская армия генерала Галицкого вышла к заливу Фришес-Гафф и отрезала кенигсбергский гарнизон от южной группировки немецкой армии. Русские солдаты появились у южных фортов столицы Восточной Пруссии. В ночь на 2 февраля полковник Андреев вывел свою дивизию на побережье Балтийского моря, севернее Кенигсберга. Теперь советские войска охватывали город с трех сторон. Остались лишь две нити, связывающие Кенигсберг с внешним миром: дорога на Пиллау и дорога по косе Куриш-Нерунг на Мемель, в Прибалтику, где находились немецкие войска. И все.

Но последняя дорога просуществовала недолго. 32-я стрелковая дивизия неожиданно для противника пересекла залив Курише-Гафф и обрушилась на береговые укрепления косы Курише-Нерунг. Жестокий бой на песчаных дюнах косы — и еще одна нить оборвана. Между курляндской группировкой и Земландским полуостровом не было больше связи.

Словно гигантскими ножами кромсали 2-й и 3-й Белорусский германскую армию в Восточной Пруссии. К 8 февраля вся группировка под ударами советского оружия распалась на три изолированные друг от друга части; двадцать три дивизии к юго-западу от Кенигсберга; пять дивизий вцепились в Земландский полуостров, закрывая собой крепость и порт Пиллау; четыре дивизии укрылись в фортах и дотах столицы.

Хайльсбергский укрепленный район. Самый мощный в общей системе обороны провинции Восточная Пруссия. Двадцать три дивизии вермахта. Надо начинать отсюда. 3-й Белорусский снова идет в атаку. Упорные бои под Мельзаком. И случайный разрыв снаряда. 18 февраля не стало полководца Черняховского.

Командование 3-м Белорусским принял маршал Василевский.

Командир танкового батальона майор Баденбух с высоты башни мрачно оглядывал полдюжины боевых машин.

Это было все, что осталось от его батальона. Танки стояли в редком сосновом лесу. Люди сидели в машинах и ждали, когда командир примет решение.

— Идем к Кенигсбергу, — буркнул Баденхуб. — Больше некуда.

Команду передали экипажам, и, ревя моторами, танки двинулись за головной машиной по направлению к шоссе.

Дорога была забита отходящими к Кенигсбергу частями, автомашинами всех марок, повозками и ручными тележками, на которых увозили свои пожитки бесчисленные беженцы.

Колонна танков втиснулась в общий поток и стала медленно продвигаться вперед. Майор Баденхуб сидел на краю открытого люка и грязно ругался сквозь зубы… Прошел час, прежде чем танки сумели продвинуться на десяток километров. Колонна прошла еще метров пятьсот и встала. Впереди все заполнили беженцы. Второй поток их вливался по дороге, идущей с Таппиау. Столкнувшись с главным движением на шоссе, эти беженцы образовали пробку, которая прочно перекрыла дорогу.

Прямо перед головным танком высился задний борт крытого грузовика, полного солдат и офицеров. А дальше — море повозок, тележек и старых автомашин с женщинами, детьми и стариками. Группа эсэсовцев пыталась успокоить беснующуюся толпу, протолкнуть пробку, очистить дорогу, но эсэсовцам это было явно не под силу… Майор Баденхуб перегнулся и крикнул, чтобы грузовик отъехал в сторону. Но кричал он больше для проформы — Баденхуб отлично видел, что вывернуть шоферу грузовик не удастся.

Внезапно по всей колонне, змеей растянувшейся по дороге, прошла судорога. Задние ряды дрогнули и притиснулись к танкам Баденхуба. Конвульсивное движение еще не дошло до пробки, закрывшей дорогу, и там по-прежнему кричали и размахивали пистолетами остервенелые эсэсовцы, пытаясь в этом человеческом муравейнике навести хоть какой-то порядок.

— Русские! Русские! — пронеслось над головой.

— Танки! Танки!

Паника охватила колонну. Она кричала грубыми мужскими, визгливыми женскими голосами и раздирающим душу детским плачем. Все, что было на дороге, рванулось вперед, но остановилось, наткнувшись на стальные тела чудовищ Баденхуба.

А перед танками шевелилось, но вовсе не двигалось с места огромное месиво машин, повозок и человеческих тел.

— Русские танки! — снова пронеслось над дорогой.

Майор Баденхуб опустился вниз и захлопнул люк башни.

— Вперед!

Головная машина ударила грузовик о заднее левое колесо, и грузовик опрокинулся на бок, высыпав из кузова солдат и офицеров.

Следующим был старомодный автомобиль с брезентовым верхом. Танк Баденхуба отшвырнул его к обочине дороги, подмял под себя тележку с маленькой девочкой наверху, ринулся вперед, сметая на пути все, что закрывало ему дорогу.

Страшно кричали женщины. Какой-то оберст стрелял из парабеллума по башне головного танка, но майор Баденхуб продолжал двигаться вперед, и гусеницы его танка подминали под себя старые автомобили, повозки, ручные тележки и тех, кому они принадлежали.

Остальные машины двигались за командиром. Когда они вырвались на свободное шоссе, первые десятки метров их гусеницы оставляли на асфальте красные рубчатые следы. Постепенно красный цвет становился слабее и слабее и, наконец, перестал быть виден. Танковый батальон майора Баденхуба на предельной скорости шел к Кенигсбергу.

«Не только обязательства, но и моральный долг…» — Информация из Библии. — Доктор Зельхов и Холидей. — Общий язык с джерри. — Настроение обергруппенфюрера. — Вильгельм Хорст предпочитает виски. — Щекотливое дело. — Кто зажжет фитиль. — Вызов в «Смерш». — Старик в кабинете. — Фраза графа Шувалова. — Впереди — штурм Кенигсберга.

Из стенограммы Первого заседания в Ливадийском дворце Крымской конференции руководителей трех великих держав.

Сталин: «Мы высказали свои пожелания в отношении того, как союзные войска могут помочь советским войскам». Он хотел бы знать, какие пожелания у союзников имеются в отношении советских войск.

Черчилль заявляет, что хотел бы воспользоваться этим случаем, чтобы выразить глубокое восхищение той мощью, которая была продемонстрирована Красной Армией в ее наступлении.

Сталин говорит, что это не пожелание.

Черчилль заявляет, что союзники осознают трудность своей задачи и не приуменьшают ее. Но союзники уверены в том, что они решат поставленную задачу… Что касается пожеланий, то союзники хотят, чтобы наступление советских армий продолжалось столь же успешно.

Рузвельт заявляет, что он согласен с Черчиллем.

Сталин говорит, что зимнее наступление Красной Армии, за которое Черчилль выразил благодарность, было выполнением товарищеского долга. Согласно решениям, принятым на Тегеранской конференции, Советское правительство не было обязано предпринимать зимнее наступление.

Президент спрашивал его, может ли он, Сталин, принять представителя генерала Эйзенхауэра. Он, Сталин, конечно, дал свое согласие. Черчилль прислал ему послание, в котором спрашивал, не думает ли он, Сталин, в течение января перейти в наступление. Он, Сталин, понял, что ни Черчилль, ни Рузвельт не просят его прямо о наступлении, он ценит эту деликатность союзников, однако он увидел, что для союзников такое наступление необходимо.

Советское командование начало наступление, и даже раньше намеченного срока. Советское правительство считало это своим долгом, долгом союзника, хотя у него не было формальных обязательств на этот счет. Он, Сталин, хочет чтоб деятели союзных держав учли, что советские деятели не только выполняют свои обязательства, но и готовы выполнить свой моральный долг…

Все было так, как говорил Холидею Жозеф. Бензоколонка, роскошная дама в машине и идиотский разговор, именуемый системой опознавания, или попросту паролем.

В ожидании встречи со связником Элвис Холидей развлекался тем, что вспоминал пикантные случаи из истории разведок разных стран мира. История его собственной страны пока была еще бедна хрестоматийными событиями в области тайных служб, хотя можно было бы кое-что припомнить и из времен войны за независимость, и из истории гражданской войны Севера против Юга.

На этот раз Элвис Холидей вспомнил, как лихо воспользовались англичане, в конце концов ими были его предки, информацией, которой было чуть ли не три тысячи лет. Это случилось во время первой мировой войны, когда Англия вела боевые действия против союзницы Германии Турции в Палестине. Шестая дивизия генерала Алленби в феврале 1918 года получила приказ взять город Иерихон, занятый турками. Генерал Алленби поручил командиру одной из бригад взять поначалу штурмом деревню Михмас, расположенную в ущелье, чтоб, опираясь на нее как на промежуточную базу, приступить затем к захвату Иерихона. Командование бригады не располагало никакими разведывательными данными о гарнизоне деревни Михмас, ее оборонительных сооружениях. Брать Михмас предстояло во фронтальной атаке, что неумолимо привело бы к большим человеческим потерям.

И тогда один из офицеров по имени В. Джилберт, большой знаток Библии, вдруг вспомнил, что в 13-й и 14-й главах Первой книги Самуила Ветхого Завета рассказывается, что сын царя Саула Ионафан вместе со своим отрядом скрытно проник в лагерь филистимлян, которые обороняли этот самый Михмас. Значит, существовал какой-то тайный проход… Командир бригады приказал разведчикам обследовать окружающую местность, и те вдруг обнаружили… неохраняемый проход в ущелье. Все было, как три тысячи лет назад! Англичане силами одной роты неожиданно напали на турков. Деревня Михмас была захвачена без особых потерь. Захвачена по библейской подсказке.

«Иногда разведчику может пригодиться и Библия, — подумал Элвис Холидей. — Кстати, не сыграет ли та дама, о которой говорил Жозеф и которую я жду уже полчаса, роль Юдифи? Вряд ли… Во-первых, я далеко не Олоферн, а во-вторых, не та, не библейская ситуация. Сегодня я нужен джерри, поэтому они скорее будут печься о моей безопасности. А вот, кажется, и та самая красотка».

Он поднялся из-за столика скромного придорожного кафе и неторопливо направился к большой легковой автомашине, остановившейся у бензоколонки.

Элвиса Холидея отвезли километров за двадцать от места встречи. Автомобиль остановился у массивной чугунной решетки ворот, за которыми виднелись розовые стены виллы.

У ворот ждали двое. Один из них остался на месте, а второй подошел к лимузину и открыл дверцу.

— Прошу вас пожаловать, — с сильным акцентом сказал он Холидею по-английски.

Когда Элвис проходил по аллее, он увидел, как густо начинен прилегающий сад молодчиками в штатском.

«Боятся, — подумал он. — И это хорошо…»

Его привели в просторную гостиную, которая казалась бы совершенно пустой, если б не массивный круглый стол, стоящий посредине, и задвинутые под него стулья с высокими резными спинками. У окна, полузакрытого темной портьерой, стоял человек в сером костюме в полоску, с копной седеющих волос на голове, орлиным носом, тонкими, в ниточку, губами и вялым подбородком, с левой стороны украшенным большой родинкой. Цепкая память Элвиса быстро отметила все эти детали. Теперь он никогда не забудет этого человека и сможет подробно описать его, если это понадобится. Увидев Холидея, человек отделился от окна и направился к нему навстречу.

— Я рад вас видеть, — заговорил он на английском языке и осторожно, кончиками пальцев, пожал протянутую ему руку.

— Прошу вас в мой кабинет, — сказал хозяин. — Здесь не совсем уютно, и обстановка не сближает людей. А нам так необходима духовная близость! Не правда ли, коллега?

— О да, конечно, — любезно согласился Холидей. Про себя он подумал: «Видно, плохи ваши дела, если пытаетесь в галантности перещеголять французов». Вслух же сказал — Я к вашим услугам, мистер…

— Доктор Зельхов, коллега, — осклабился хозяин. — Можете называть меня просто док. Ведь так принято в вашей стране, а мне хотелось, чтоб и здесь вы чувствовали себя как дома…

— Вы очень любезны, док, — сказал Холидей.

Он улыбнулся доктору Зельхову и шагнул в кабинет.

Климов в Восточной Пруссии. — Скульптура быка. — Оберст фон Динклер предупреждает. — Шестьсот девяносто первая весна. — Вызов в гестапо. — Хорсту нужна взрывчатка. — «Будьте осторожны, Вернер». — Август Гайлитис в Кенигсберге. — «Пыль Европы у нас под ногами…» — Визит Элен и Хорста. — Расставить капканы «вервольфу».

Новенький закрытый «виллис» мчался по шоссе Шталупеннен — Гумбиннен, резко тормозя и сбавляя ход перед не засыпанными еще воронками.

Действующая армия прошла вперед, а вслед за нею устремился второй эшелон: запасные части, мастерские, медики и интенданты. Оттуда, где уже еле слышно громыхали орудия, встречным потоком шли транспорты раненых и колонны немецких пленных.

Подполковник Климов сидел на заднем сиденье «виллиса», время от времени наклонялся вперед и разговаривал с капитаном Петражицким.

Они пробирались в Гумбиннен, где Климов намеревался организовать филиал разведотдела, а возможно, и перебросить туда весь аппарат, ведающий в Главном разведывательном управлении Генштаба Восточной Пруссией.

Обменявшись несколькими фразами с Петражицким, Климов с интересом осматривал окружающую местность, пытливо взглядывался в осунувшиеся лица пленных немцев и раза два останавливал машину, чтобы поговорить с тем или другим.

Но разговоры эти были однообразными и скучными. Немцы втягивали головы в плечи, испуганно таращили глаза на русского офицера, безукоризненно говорящего на их родном языке, повторяли сакраментальное «Гитлер капут» и напоминали бродячих собак, которые ждут, что их вот-вот ударят.

Встречались по дороге и беженцы. При первых слухах о русском наступлении они бросились на запад, но Красная Армия опередила их, и теперь они возвращались в покинутые дома.

Климову не раз приходилось видеть вот такие тележки с вьюками различного барахла и маленькими детишками наверху, усталых женщин и испуганных стариков, жавшихся к обочине дороги. Он видел их на Брянщине и под Ростовом, в Моздокских степях и у Белой Церкви, он видел это, страдал и мечтал о том дне, когда беженцы пойдут по дорогам чужой земли.

И вот вроде бы и сбылась мечта подполковника Климова, он видит других беженцев, но почему-то никакого удовлетворения картина эта ему не приносит. И Климов думает, что да, только смертью нужно карать убийцу, кровь за кровь, смерть за смерть, но зачем же радоваться тому, какие вон у немецкого парнишки, идущего рядом с тележкой, голодные глаза…

Но война еще не окончилась. Климову есть о чем думать, есть о ком заботиться. Там, где гремят пушки, работают его люди. Именно работают, а не воюют, хотя где-то далеко, в Центре, перед их фамилиями значатся воинские звания. Они не воюют, а работают, но как бы им хотелось схватить автомат и во весь рост пойти в атаку. И они ходят в «атаку», и каждый из них стоит целой дивизии, а то и армии, хотя ни разу, быть может, не выстрелил даже из пистолета.

Два дня тому назад Климова вызывали к генералу Вилксу.

— Вот так, подполковник, — сказал Арвид Янович. — 2-й и 3-й Белорусские идут по территории, которая входит в сферу деятельности вашего разведотделения. Пора подумать о перенесении места работы ваших сотрудников в тевтонское логово. Собирайтесь в Восточную Пруссию, Алексей Николаевич.

— У нас уже все готово, Арвид Янович. Вот, посмотрите наши наметки.

— Добро, что заранее подготовились… Что нового получено от Януса?

— Янус сообщает сведения о вооружении и дислокации войсковых подразделений противника. Информирует понемногу, но регулярно. Это позволяет представить обстановку в целом. Данные мы передаем с дополнительными сведениями, полученными от других источников, командованию 2-го и 3-го Белорусских фронтов.

— Что выяснили с Вильгельмом Хорстом? Чем вызван интерес к Янусу? — спросил Вилкс.

— Оказывается, Хорст — кадровый сотрудник Зихерхайтдинст — работает на американскую разведку. Официально завербован Управлением стратегических служб в 1942 году. Уточняем масштабы его полномочий, характер связи со своим Центром. Информацию об этом передали Янусу. Янус сообщил, что завязывает с Вильгельмом Хорстом дружеские отношения.

— Янус у нас молодец, — сказал Арвид Янович. — Сейчас ему особенно трудно. Надо ему помочь. Подбросьте Хорсту через соответствующие каналы сведения, будто наш Янус может быть полезен для него. Но только осторожно, одним намеком…

— Знаете что, — продолжал генерал Вилкс. — Я вот что сейчас подумал… Надо сделать это через Берлин. Аккуратно сделать… Подготовьте от моего имени указание на этот счет в Берлин Профессору. Старый Иоганн сделает все солидно и чисто. А через Слесаря сообщите Янусу о нашем намерении. Пусть он ведет себя с Хорстом так, будто принимает знаки внимания со стороны оберштурмбанфюрера как должное. Но без перехлеста… Если это тот Хорст, которого я знаю по Испании, то состязаться с ним Янусу будет трудненько… Вы, подполковник, распорядитесь от моего имени о тщательном сборе всей информации об этом человеке. И как можно быстрее. Я хочу знать, с кем и Янус, и мы имеем дело. Сам Янус ничего не сумел узнать о Хорсте?

— Пока ничего, кроме того, что мы ему уже сообщили о связях Хорста с разведкой союзников. Дело это, правда, весьма темное, Арвид Янович. Нам известно, что Хорст стал человеком оттуда, но подробностей мы не знаем. Впрочем, сообщили Янусу все, что могли.

— Пусть особенно и не пытается проникнуть в тайну Хорста. Может попасть в ловушку. Лучше мы сами, отсюда, соберем все сведения и примем соответствующие меры. Что еще нового?

— Август Гайлитис, которого мы считали потерянным, объявился через запасную явку Слесаря. Жив и здоров. Я передал Слесарю, чтобы он перепроверил обстоятельства его спасения. Сегодня должен быть ответ…

— Пусть Янус и Слесарь будут осторожнее, — продолжал генерал. — Не исключена провокация. Эта бестия Беме — умный гестаповец, всеми силами старается завоевать расположение Гиммлера. Он может завалить наших людей. Нам известно, что у Беме грызня с оберстом Динклером, начальником местного абвера. Хотя последний теперь его подчиненный и бывший любимец проигравшего Канариса, Беме его побаивается. Оберст фон Динклер пользуется доверием у рейхсфюрера СС. Ориентируйте Януса. Это обстоятельство может ему пригодиться. Видите ли, Алексей Николаевич, хотя дело идет, как говорится, под занавес, не следует сбрасывать со счетов и исполнительность и педантичность Беме, как, впрочем, и остальных немцев. Как бы нам в последний момент не потерять своих людей. Ощущение близкой победы может заставить их расслабиться, потерять бдительность. Смотрите, Алексей Николаевич… Вы руководите отделением, которое занимается Восточной Пруссией, и потому именно вам необходимо продумать меры, чтобы обезопасить Януса, Слесаря и других. Что нового по «вервольфу»?

— «Вервольф» уходит в подполье, — сказал Климов.

— Надо не прозевать этого момента, — предупредил Арвид Янович. — Когда они законспирируются, трудно будет вскрывать потаенные связи «оборотней», подпольная сеть станет трудноуязвимой. Ориентируйте Януса и Слесаря — пусть приложат все усилия по установлению дислокации отрядов «вервольф», фамилий и кличек командиров, укрытий с оружием, структуры связи отрядов между собой и с центральным руководством. Надеюсь, что Янус справится с этой сложной задачей.

— Да, — сказал Климов, — Янус это Янус… Жалко, что не довелось знать его раньше.

Генерал Вилкс улыбнулся.

— Вы тогда еще и не помышляли о работе в разведке, Алексей Николаевич, когда Сережа окончил нашу спецшколу и отправился за кордон. Хотя он и моложе вас на пять лет.

— Я защищал в том году диссертацию о Канте, Арвид Янович.

— Да, я знаю. И защищали ее на немецком языке. Кстати, недавно мне довелось прочитать, что в январе 1758 года Иммануил Кант стоял в толпе кенигсбергцев, которая встречала русские войска, проходившие через Фридландские ворота города.

— Совершенно верно, Арвид Янович. А потом философ присягал на верность нашей императрице Елизавете Петровне. И вся Восточная Пруссия была включена в состав Российской империи. Только вот неожиданная смерть Елизаветы и воцарение Петра Третьего изменили завоеванное русскими солдатами «статус кво».

— Ничего, — сказал генерал Вилкс. — Мы это «статус кво» снова отвоюем.

— Да будет так, — улыбнулся Климов. — Вы знаете, Арвид Янович, я вспомнил слова неизвестного грека, которого цитирует Иммануил Кант в своем знаменитом трактате «К вечному миру», опубликованному ровно 250 лет тому назад в Кенигсберге. Вот эти слова: «Война дурна тем, что создает злых людей больше, чем уничтожает».

— Хорошо и верно сказано, — заметил Вилкс.

— Простите, Арвид Янович, — сказал Климов, — но я хотел бы спросить вас не по теме. Вы ведь воевали в гражданскую войну в Дагестане…

— И не только там, — ответил генерал Вилкс. — Потом в Средней Азии. А начинал в восемнадцатом году под Псковом, в феврале. Почему вас заинтересовал Дагестан? Это так далеко от Восточной Пруссии, Алексей Николаевич.

— Зато в Восточной Пруссии находится представитель этого далекого края, — улыбнулся Алексей Николаевич. — Вот я и хотел… О необычных связях латышей и дагестанцев, таких, казалось бы, далеких друг от друга народов. Я про историю Сиражутдина Ахмедова-Вилкса и Юсупа Гереева.

— А, вон вы про что… Понятно. Видно, вы хорошо изучили биографию Януса. Так, впрочем, и должно быть. И разыскали сходный случай.

— Только там все наоборот, Арвид Янович, — заметил Климов. — Дагестанцы усыновили латышского парнишку…

— Разве это имеет значение? — возразил генерал Вилкс. — Так или наоборот… Главное в том, что усыновили… Причем приняли в дом мальчишку другой веры, другого языка. В этом сермяжная, так сказать, правда. А та история, о которой вы упомянули, весьма поучительна.

Вот вкратце ее суть, Алексей Николаевич.

Отец Юсупа Гереева — Яков Сирмайс — после окончания у себя на родине учительской семинарии приехал вместе с женой в далекий Дагестан и поселился в нынешнем Буйнакском районе. Семья Сирмайсов пользовалась большим уважением у горцев. Это уважение они заслужили доброжелательным отношением к местным жителям, самоотверженным служением делу образования народного… Из желания помочь беднякам учитель Сирмайс вел уроки бесплатно, организовал для ребят трудовые мастерские, где они могли заработать себе на пропитание. Развитие культуры, просвещения народов Дагестана стало для этой латышской семьи кровным делом. Об этом свидетельствует хотя бы то, что Яков Сирмайс в совершенстве овладел кумыкским и аварским языками и объяснялся с учениками на их родном языке.

Здесь, в Дагестане, у Сирмайса родился сын, названный в честь отца Яковом. В годы гражданской войны родители Якова, как и родители нашего Януса, погибли, и мальчик остался сиротой. Жители аула помнили то добро, которое сделал для них приезжий учитель. Якова Сирмайса-младшего усыновила семья местного жителя — кумыка Арсу Гереева, который был известен своими прогрессивными взглядами и связями с революционным движением. Приемному сыну дали имя Юсуп. Юноша оказался достойным своих родителей — и настоящих, и приемных. Он жил судьбами своего народа, в двадцать лет вступил в партию, помогал становлению Советской власти в Дагестане, был активным организатором колхозного строительства, затем работал заместителем прокурора республики. Сын двух народов — латышского и кумыкского, Яков Сирмайс — Юсуп Гереев стал видным дагестанским писателем. Сейчас в Дагестанской республике его с полным правом считают основателем кумыкской литературы. Так что, Алексей Николаевич, наша революция сделала невозможное возможным. Один дагестанец блестяще справляется с ролью немецкого офицера, латыш становится классиком дагестанской словесности. Лучшей иллюстрации для торжества нашей истинно интернациональной политики не сыскать.

— Вы правы, товарищ генерал, — сказал Климов. — История Сирмайса просто фантастика…

— Жизнь, Алексей Николаевич, бывает порой удивительнее сказки, — задумчиво проговорил Вилкс.

Материалы о «вервольфе», переданные Янусом в Центр, позволили, как говорится, на корню выдернуть часть ядовитой поросли диверсантов и убийц из-за угла, выращенной заботами и стараниями гестапо и СД в тех районах Восточной Пруссии, которые были уже отвоеваны Красной Армией.

К сожалению, списки агентуры и тайников, полученные Центром, были далеко не полными, и система «вервольфа» была продумана так, что провал одной из организаций не мог повлечь за собой раскрытие остальных групп.

Постепенно в Гумбиннен собрались почти все сотрудники отдела подполковника Климова.

Сам Алексей Николаевич вместе с Петражицким, теперь уже майором, назначенным его заместителем, мотались по занятой частями Красной Армии территории Восточной Пруссии, помогали армейским органам контрразведки избавляться от банд «вервольфа», организовывали заброску своих людей в немецкий тыл, налаживали новые каналы связи со старыми работниками, вроде Януса, Портного и Слесаря.

Однажды, когда Алексей Николаевич расположился в одном из небольших городков на южной границе Пруссии и после короткого совещания у начальника управления «Смерш» фронта вернулся к себе, в дверь двухэтажного особняка, который он занимал вместе с охраной и адъютантом-помощником, громко постучали.

Вошел солдат в наброшенной поверх телогрейки плащ-палатке, щегольски заломленной назад шапке-ушанке. Автомат висел у него на плече стволом вниз.

— Подполковника Климова мне, — совсем не по-уставному сказал солдат и застыл в дверях, слегка прислонившись к косяку.

Климов уже снял гимнастерку, разулся и сидел за столом в носках и меховой безрукавке, надетой на нижнюю рубашку.

— Есть такой. В чем дело? — сказал он.

— Вас просят прибыть в «Смерш», товарищ подполковник. Срочно, — ответил солдат.

Он выпрямился, поддернул автоматный ремень.

— Разрешите идти?

— Хорошо, — сказал Климов. — Сейчас приду.

Подполковник с сожалением посмотрел на стол, который помощник заставлял мисками, натянул сапоги, надел гимнастерку, шинель и вышел на крыльцо, которое с двух сторон охватывала огромная лужа.

Было тепло и сыро. Ветер, гонявший полдня тяжелые тучи по небу и раскачивавший мокрые деревья, сейчас где-то укрылся, и стало очень тихо, и даже звон капели был хорошо слышен.

Алексей Николаевич вышел на улицу и двинулся к площади вдоль низких решетчатых заборов, за которыми теснились фруктовые деревья.

Площадь была заполнена солдатами и военной техникой. Все это шумело, кричало, разговаривало, постепенно вливалось на одну из дорог, уходящих на север, а с другой стороны подходили новые танки, автомашины, орудия и полевые кухни.

У входа в здание, занятого контрразведчиками, стоял автоматчик и один из офицеров дивизионного «Смерша».

— Прошу вас, товарищ подполковник, — сказал офицер.

В кабинете начальника отдела Климов увидел одетого в гражданское платье старика. Старик сгорбился на стуле и нервно барабанил пальцами рук, лежащими на коленях.

На звук открываемой двери старик не обратил ни малейшего внимания. Только пальцы его прекратили барабанить по коленям.

— Проходите, проходите, Алексей Николаевич.

Моложавый полковник, начальник «Смерша», поднялся из-за стола и шагнул навстречу Климову.

— Извините, что побеспокоил. Вот задержали мои ребята этого типа. Говорят, крупный помещик, юнкер. Хотел проскочить на трех грузовиках на запад, только вот не успел. Батраки из его имения рассказали, что на машинах были крупные ценности, произведения искусства. Но грузовики вернулись пустыми, шоферы сбежали, а хозяин… Вот он, сидит, нахохлился, словно филин.

Полковник повел глазами в сторону старика.

— Поговорите с ним, Алексей Николаевич. Вы-то, наверное, скорее найдете ключик к этому пруссаку.

Климов с любопытством посмотрел на старика.

— Я вас оставлю, — сказал начальник отдела. — Располагайтесь по-хозяйски.

Он вышел. Человек на стуле продолжал сидеть сгорбившись. Климов подтянул к себе стопку чистой бумаги, повертел в руках остро отточенный карандаш.

— Как ваше имя? — спросил он.

— Барон Отто фон Гольбах, — гордо выпрямился старик.

…— Я никогда не делал и не желал русским ничего плохого. Я всегда говорил, что мы должны жить в мире и дружбе. Впрочем, я лишь повторяю слова великого Бисмарка… И вы, конечно, не хотите мне верить.

— Отчего же, — возразил Климов. — Хотеть и верить — разные вещи. Верить я хочу, но…

— Понимаю вас, герр офицер, и я думаю, есть способ заставить вас верить в мою лояльность. Вы, конечно, знаете о моих коллекциях редких книг и картин. Я хотел вывезти их на запад, но ваша армия опрокинула все мои расчеты. Коллекции укрыты надежно, но я покажу вам тайник. Вы победили, и они должны принадлежать вам.

— Они должны принадлежать германскому народу, — тихо сказал Климов. — Когда он вновь станет свободным.

— Я плохо разбираюсь в вашем политическом учении, герр офицер, хотя и пробовал читать Маркса. И умру я со своими убеждениями. Мне не ужиться с большевиками. Впрочем, жить мне осталось недолго. Но я всегда был против войны с Россией. Это невыгодно моей стране.

— Плохо, что не все ваши соотечественники разделяют это убеждение.

— Да… Последний вопрос. Можно? Берлин еще держится?

— Пока держится. Но, судя по нашему разговору, вы неплохой историк, барон, и, наверное, помните знаменитую фразу генерал-фельдмаршала графа Шувалова, произнесенную им после взятия Берлина во время Семилетней войны в 1760 году…

— Подождите, сейчас… «Из Берлина до Петербурга не дотянуться, но из Петербурга до Берлина достать всегда можно».

— Вот именно, барон, вот именно…

Вошел полковник и вопросительно глянул на Климова.

— Господин барон любезно согласился передать советскому командованию на временное хранение свои ценные коллекции рукописей и картин, — сказал Климов. — Он хочет немного отдохнуть, а потом покажет тайник. Надо торопиться. Погода сырая, как бы чего не испортилось.

В кабинет вошел сотрудник отдела.

— Накормите старика, — сказал полковник. — И дайте ему поспать пару часов. Потом свяжитесь с трофейщиками, пусть достают машины и ищут людей. Мы свою миссию выполнили…

Не успела закрыться дверь за бароном, как она вновь распахнулась, запыхавшийся молоденький лейтенант вытянулся в ее проеме и, запинаясь, сказал:

— Разрешите обратиться, товарищ полковник?

Из его сбивчивого рассказа они поняли, что задержан какой-то подозрительный человек, требующий, чтоб допрашивал его офицер в звании не ниже полковника и обязательно в «Смерше». Одет в гражданское, документы на немецкое имя, а по-русски говорит отлично. Они, стало быть, с солдатами доставили его сюда, и сейчас этот тип находится внизу, и какие будут у товарища полковника указания на его счет…

— Полковник, значит, ему нужен? — усмехнулся хозяин кабинета. — Стало быть, я подхожу… Ну что ж, давайте этого подозрительного сюда.

В комнату ввели человека в зеленой куртке и охотничьей шапке темно-оранжевого цвета с длинным козырьком.

Он сделал два шага вперед, остановился и спокойно посмотрел вокруг.

Климов пристально глянул на вошедшего, вздрогнул и приподнялся со стула.

— Гайлитис? Август? — шепотом сказал он.

Подходя к зданию, в котором размещался абвер, оберштурмбанфюрер Вильгельм Хорст одобрительно улыбнулся, вспомнив, какого рода прикрытие изобрели для своей резиденции армейские разведчики.

В этот день ярко светило солнце, на небе ни одного облака, подтаивал снег в многочисленных скверах, и кое-где появились серые пятна подсохшего асфальта.

Весна, последняя военная весна, пришла в Кенигсберг. И в этот солнечный день совсем не хотелось думать о войне, она казалась такой далекой, и только черные клубы дыма, поднимавшиеся в районе Ратсхофа, напоминали о ночном налете советской авиации.

Местный абвер занимал внушительного вида трехэтажный особняк. На первом этаже помещалась станция по искусственному осеменению крупного рогатого скота, о чем свидетельствовал огромный каменный бык, стоявший у входа. И здесь на самом деле была такая станция — прикрытие абвера. Посетители проходили мимо быка в стеклянную дверь, а на первом этаже они разделялись на две категории: бауэров, пекущихся об осеменении своих коров, и клиентов — сотрудников абвера, которых ждали в комнатах верхних этажей.

Снаружи никто бы не смог определить, что за невинной вывеской скрывается филиал могучего ведомства, созданного в свое время злым гением адмирала Канариса.

Здоровяки в штатском, охранявшие проходы наверх и фильтрующие посетителей, очевидно, были предупреждены о визите оберштурмбанфюрера к их шефу. Они беспрепятственно пропустили его, и на площадке второго этажа Вильгельм Хорст попал под опеку и покровительство щеголеватого обер-лейтенанта, адъютанта оберста фон Динклера, который проводил его до кабинета начальника военной контрразведки.

После совместной поездки за город Хорст почувствовал, как резко изменилось отношение Динклера к нему. Ранее подчеркнуто официальный и сухой, оберст вдруг проникся к оберштурмбанфюреру непонятным дружелюбием.

Вот и сейчас, когда Хорст пришел к нему по его просьбе, фон Динклер встретил его куда более чем радушно.

Говорил он о разных пустяках, мимоходом пытаясь вызвать Вильгельма Хорста на откровенный разговор, выяснить его настроение в связи с крахом в Пруссии и крахом вообще, неожиданно переводил разговор на обергруппенфюрера Беме и, наконец, показав Хорсту, что несколько колеблется, сказал:

— Сейчас мы должны быть как никогда едины. К сожалению, и вы знаете об этом, Хорст, между мною и вашим шефом пробежала когда-то черная кошка. Почему? Затрудняюсь ответить. Но мне хотелось бы ликвидировать эту кошку. Я намерен прибегнуть к вашей помощи, ибо вы честный немец и настоящий наци.

— Что я должен сделать для этого? — спросил оберштурмбанфюрер.

— Попробуйте устроить нашу встречу в неофициальной обстановке. Так мы лучше сможем понять друг друга. Вы понимаете, Хорст, что в первую очередь я забочусь об интересах рейха.

— Разумеется, господин оберст, я так вас и понимаю, — с приветливой улыбкой ответил Хорст.

— Значит, можно считать, что мы договорились? — спросил фон Динклер.

— Сделаю все, что в моих силах, — сказал Вильгельм Хорст.

Начальник абвера придвинул к Хорсту коробку добрых, еще довоенных сигарет.

— И вот еще что. Мне известно, что вы поддерживаете какие-то отношения с гауптманом Вернером фон Шлиденом, старшим офицером отдела вооружения и боеприпасов в штабе генерала Ляша?

— Попросту это мой приятель, — ответил Хорст, — и хороший, настоящий немец.

— Немец? — усмехнулся фон Динклер. — Так вот, считайте, Хорст, что я первым вношу пай в капитал нашей дружбы. У меня есть сведения, что этот самый Шлиден совсем не немец!

— Что?!

Хорст приподнялся в кресле, с неподдельным изумлением воззрился на оберста.

— Да-да, — продолжал фон Динклер. — Я располагаю определенными сведениями, что этот ваш Шлиден — американский шпион. И вы подумайте о том, что дружба с ним вам может повредить.

— Я уважаю коллег из американской разведки, — с усмешкой сказал Хорст, — но на этот раз они дали маху. Вернер — американский шпион? Что за чушь! А может быть, я русский шпион, а, господин оберст? У вас что? Надежный источник?

— Не совсем, — замялся фон Динклер. — Но кое-что есть… Ведь он учился в Соединенных Штатах… И мы кое-что получили. Нечто в этом духе.

— Спасибо за информацию, герр оберст, но она лжива от начала и до конца, — сказал Хорст. — Я тоже жил в Штатах и даже в России, а вы, господин оберст, насколько мне известно, восемь лет проработали в Англии… Не считать же вас на этом основании агентом «Интеллидженс Сервис»?! Простите, но Вернера фон Шлидена я знаю очень хорошо. Неужели вы думаете, что наша служба хуже проверяет людей, нежели вы? Кстати, именно нашей службе предписано осуществлять политический контроль за любым немцем, в том числе и за вашими сотрудниками. Это к слову… Да прежде чем сесть с этим гауптманом за стол в одной компании, я знал о нем всю подноготную. Понимаете, герр оберст, всю!

— Что ж, — сказал оберст, — может быть, это и не так. Но согласитесь, что предупредить вас я был обязан…

— А за это вам спасибо. Предупреждать друг друга — долг истинных наци.

Шестьсот девяносто лет простоял Кенигсберг в устье реки Прегель. Шестьсот девяносто весен прошумело над кровлями его крыш. И самой безрадостной была весна сорок пятого года.

Основанный в 1255 году, после успешного похода богемского короля Оттокара, союзника Тевтонского ордена, против пруссов, Кенигсберг и назвали в честь Оттокара — Королевская гора. Он быстро сделался важным торговым городом, поскольку через устье Прегеля имел прямой выход в Балтийское море. Когда первая столица тевтонов — город Мариенбург — отошел в 1457 году к Польскому королевству, Кенигсберг стал резиденцией гохмейстера, предводителя псов-рыцарей, а затем столицей с 1525 по 1618 год прусских герцогов.

Здесь был основан университет, в котором читал лекции великий Кант, и здесь же выстроены три линии фортов, делавших город неприступным. Отсюда распространялась реформация, и этот город прусские юнкеры называли «пистолетом к виску России». В «Коллегиум Альбертиум» — кенигсбергском университете, открытом еще в 1544 году, преподавали профессора Якоби, Бессель, Бэр, Бурдах, Лер и Розенкранц. И отсюда же были родом палач и убийца гауляйтер Эрих Кох и рейхсмаршал Герман Геринг.

Солдат «желудочного» батальона. — «Мы, старые обезьяны». — Черный «вандерер». — Срок — две недели. — Артиллерийский обстрел. — Мертвый солдат. — Курт Мюллер. — «Ни пфеннига за твою старую шкуру». — Белоглазый страх. — «Вы кретин, Дитрих!» — Военный совет. — «Установлено не было…» — «Гитлеровцы приходят и уходят».

Йозеф Брандт, старый механик, специалист по хитроумным устройствам, запирающим банковские сейфы, вышел из социал-демократической партии еще до прихода Гитлера к власти.

Тогда он крупно поругался с секретарем кенигсбергского комитета, уличил его в неблаговидных поступках и швырнул на стол партийный билет.

Но скорее не выход из партии спас механика от концентрационного лагеря. Новые власти тоже любили хитроумные устройства, у них тоже были сейфы, которые хотелось закрыть понадежнее.

Он избежал мобилизации в армию, потом и возраст вышел, но вот когда русские встали у стен Кенигсберга, в фолькштурмисты старый Йозеф Брандт все-таки угодил.

Сейчас он сидел в кухне своей квартиры в Понарте и думал о том, что двухнедельная передышка пришла к концу и ему надо вновь заступать в наряды, вести патрульную службу в фольксштурме, бегать с фаустпатроном и, вытягиваясь, слушать указания этого толстомордого кретина-фельдфебеля.

Две недели назад Йозефа Брандта забрали в гестапо прямо с поста, где стоял он вдвоем с пятнадцатилетним Гансом Крамером, щуплым пареньком, членом «гитлерюгенд».

Йозеф Брандт зябко поеживался на холодном весеннем ветру, мурлыкая под нос мелодию неизвестно кем сочиненной крамольной песенки про «новое оружие», которую втихомолку распевали солдаты «желудочных батальонов» — престарелые вояки из фольксштурма: «Вир альте Аффен зинд нойе Ваффен»[30].

Когда рядом остановился черный «вандерер» и из кабины вылезли эсэсовцы с фельдфебелем, показавшим рукою на Брандта, старик подумал, что гестаповцы, наверное, читают мысли на расстоянии и знают, какую песню он распевал про себя на посту.

Первым вылез и подошел к солдатам оберштурмфюрер. Это был Гельмут фон Дитрих. Он спросил, действительно ли старик есть Йозеф Брандт, механик, специалист по сейфам. Получив утвердительный ответ, офицер отрывисто бросил:

— Поедете с нами.

И вернулся к машине, у которой стояли второй эсэсовец, фельдфебель и толстый кондитер-фольксштурмист. Он должен был сменить Брандта на посту.

Мальчишка Крамер во все глаза смотрел, как его напарника усаживают в машину. А механик ломал голову над тем, зачем он нужен гестапо, потом успокоился, решив, что донесли соседи, слыхавшие, наверное, как он у себя дома распевает песню про «старых обезьян».

По рассказам Йозеф Брандт знал про гестаповские порядки, но, к его немалому удивлению, обращались с ним исключительно вежливо. Не хуже, чем в старые добрые времена, когда мастера приглашали в банк или какую-нибудь фирму для работы над сейфом, которые надо было закрыть или открыть, ибо Брандт умел и то и другое.

В гестапо его привели в кабинет, где высокий атлетического сложения офицер, которого проводник назвал «оберштурмбанфюрер», усадил Брандта в кресло, угостил отличной сигаретой и предложил сконструировать сложное устройство к стальной двери, которая должна была открываться только после набора соответствующего кода.

Когда Брандт был посвящен в общую идею и ответил, что он сделает все так, как просит герр офицер, тот спросил:

— Какой срок понадобится вам для этой работы?

— Две недели, герр офицер, если будут все материалы, инструменты и помощники.

— Вы будете обеспечены всем необходимым, но, во-первых, помощники не должны знать кода. Ну это само собой разумеется, вы не новичок в своем деле. Во-вторых, вы сами обязуетесь под страхом смерти не разглашать ни цели вызова сюда, ни, разумеется, тайны кода. И потом две недели слишком большой срок, герр механик.

Йозеф Брандт выпрямился в кресле.

— Простите, герр офицер, но я работаю в этой области сорок лет и всегда умел хранить тайну. Да, я не новичок, вы это правильно сказали. Что же касается срока, то такую работу за меньшее время сделать нельзя.

— Хорошо. Можете приступать немедленно.

Домой Брандт не вернулся.

Сразу же после разговора в гестапо его отвезли в закрытой машине на один из военных заводов, где все было подготовлено для работы.

Помогали Йозефу Брандту специалисты из военнопленных, механики высокой квалификации. Два француза, датчанин и один русский. Все они неплохо знали немецкий язык, и помощниками Брандт остался доволен.

Спали там же, где работали. Пища и все необходимые инструменты и материалы доставлялись эсэсовцами. Кормили их хорошо, и Брандт, наголодавшийся в последние месяцы, подумывал о продлении сроков работы и хотел было заявить об этом офицеру, приехавшему тогда за ним. Но как-то пришлось однажды Брандту заглянуть этому молодому эсэсовцу в глаза, и так стало старику не по себе, что он воздержался от всяких намеков.

Запирающееся устройство механик Брандт создал ровно за две недели. Работу принимал хозяин кабинета. Он приехал на завод, осмотрел дверь вместе с металлическим косяком, проверил действие механизма. Ему же, и только ему, сообщил Брандт условное сочетание букв и цифр, знание которых позволяло проникнуть туда, где будет установлена эта дверь.

Помощников Брандта увели эсэсовские солдаты. Дверь погрузили на грузовик и увезли. Йозефу Брандту было велено ждать, и старик долго сидел в опустевшем помещении, но прошел час и никто за ним не приходил. Брандт пытался выйти, но за дверью, ведущей во двор завода, стоял автоматчик.

Истекал второй час ожидания, когда начался артиллерийский обстрел. Старик подумал, что следовало пойти в убежище, и в это время во дворе завода разорвался снаряд.

Спрессованный воздух вдавил внутрь оконные стекла. Они со звоном упали на пол, и два мелких стеклянных осколка впились в старикову щеку.

Брандт ощутил укус комара, провел ладонью по лицу и с удивлением посмотрел на красную полосу на ладони. Он поднялся с пустого ящика, на котором сидел, подошел к двери и потянул ее на себя.

Она подалась с трудом. Брандт потянул сильнее и отпрянул, когда в образовавшуюся щель протиснулась голова мертвого солдата. Острый осколок рассек ему горло, кровь медленными толчками выливалась из перебитой аорты, ноги неестественно были подвернуты, а руки продолжали прижимать к груди автомат.

Йозеф Брандт помедлил минуту. Словно завороженный смотрел он на мертвого солдата и густую темную кровь, оставлявшую тело. Туловище закрывало дорогу, и Брандт не решался перешагнуть через труп. Потом он все-таки пересилил себя и побежал по заводскому двору к воротам.

Старый механик не помнил, как добрался до дома, но очнулся у себя в комнате сидящим на кровати. Брандт пошел на кухню, отвернул кран, увидел, как медленно, толчками вытекает вода, вспомнил, и тут его вырвало.

В кармане куртки он нашел плоскую банку консервированного паштета и ломоть хлеба, но есть не хотелось. Брандт старался забыть о сегодняшнем дне и думал о том, что надо вновь идти в свой «желудочный батальон» и выполнять приказы толстомордого фельдфебеля-кретина.

— Эй, Йозеф, ты что, спишь, что ли?

Дверь в кухню отворилась. Брандт повернулся и увидел своего двоюродного брата Курта Мюллера. Ровесники и соседи, они не очень ладили друг с другом. Брандт подозревал, что Курт по-прежнему был связан с партией, но, конечно, вслух никому и никогда не говорил об этом. Ведь хотя Курт и страшный спорщик, злой на язык человек, он ему брат, и вообще Брандт честный немец, ему не по душе порядки, которые завели в Германии двенадцать лет назад эти наци.

— Стучу, а ты не открываешь. Что с тобой? — спросил Мюллер.

Не любил Брандт откровенничать, да еще с Мюллером, от которого можно ждать любой насмешки, но сейчас что-то подтолкнуло Йозефа Брандта, и механик рассказал ему все, не забыв сказать и о подписке молчать под страхом смертной казни. И про мертвого солдата у двери он рассказал Мюллеру тоже.

Курт слушал внимательно, ни разу не перебил его, покачал головой:

— За твою старую шкуру я не дам сейчас и пфеннига. Это просто чудо, что я разговариваю еще с тобой.

— Ты так думаешь?

Только сейчас стал осознавать старый механик чрезвычайность своего положения.

— А ты не знаешь гестаповцев? Наивный человек! Такое сложное устройство ты создавал отнюдь не для запирания туалета. Ты, Йозеф, залез в какую-то большую тайну, и тебя давным-давно должны были устранить. Не будь русского снаряда, домой бы ты не вернулся…

— Что же делать? — сказал Бранд.

— Погоди, погоди… Я думаю. Вот что. Иди ко мне и оставайся у меня дома. Надеюсь, тебя еще не хватились. Я попробую кое-что сделать, но мне нужен для этого час времени. Думаю, что ты и твоя тайна могут нам пригодиться.

— Кому это «нам»?

Йозеф Брандт подозрительно глянул на Мюллера.

— Честным немцам, — ответил Курт.

Жители Кенигсберга перестали спать по ночам. И не бомбежки и артобстрелы были этому причиной. Ко всему привыкает человек, и к этому они тоже привыкли.

К ним пришел страх. Липкий, обволакивающий сознание, притаившийся в темных углах квартир и бомбоубежищ, глядящий в упор пустыми белесыми глазами, не ведающий милосердия, хватающий сердце костлявой рукой смерти.

И страх этот становился сильнее и сильнее. Напрасно разум говорил, что за фортами Кенигсберга можно надежно укрыться и не взять ни за что русским такую неприступную крепость. Напрасно били в барабанные перепонки фокстроты и марши, гремящие повсюду из студий кенигсбергского дома радио, и истерические выкрики партийных вождей.

— Наш девиз — национальное бешенство! — заявил Эрнст Вагнер.

Бешенства не было, было безумие скорпионов, жалящих себя перед смертью, выстрелы в висок для тех, кто сдавал судьбе последнюю козырную карту.

В устье Прегеля, по обеим сторонам реки, раскинулся этот город, выросший на земле, обильно политой славянской кровью.

Теперь он ждал возмездия. И жители Кенигсберга не могли спать по ночам. Белоглазый страх приходил к их постелям, и немцы не могли прогнать его прочь.

НАГРАДНОЙ ЛИСТ

на младшего сержанта Василия Никифоровича Хильчука, наводчика 76-мм орудия 358 артполка, 126 дивизии 54 корпуса 43 армии.

Член ВКП(б)

_{Примечание автора:}

_{Звание присвоено 19 апреля 1945 года.}

— Вы все сделали, Дитрих?

— Так точно, оберштурмбанфюрер. Все военнопленные ликвидированы. Дверь доставлена по вашему приказу на объект «К». Там ждут ваших дальнейших указаний.

— Хорошо. Я сейчас еду.

Оберштурмбанфюрер Вильгельм Хорст подошел к шкафу, открыл его, снял шинель и повернулся, держа ее в руках, к оберштурмфюреру Гельмуту фон Дитриху.

— Простите, а старика…?

Хорст щелкнул пальцами.

— Простите, оберштурмбанфюрер, — замялся Гельмут, — я не успел вам доложить. Старик оставался на заводе под охраной, я занимался дверью и военнопленными, начался артиллерийский обстрел, часовой был убит, ну и…

— Старик на свободе? И до сих пор жив? Да вы с ума сошли, Дитрих! Ответите своей головой, да, головой, черт вас побери! Кретин!

— Оберштурмбанфюрер!

— Молчать! Немедленно отправляйтесь на розыски механика! Пристрелить его на месте! У нас нет времени на соблюдение формальностей. Сейчас же отправляйтесь! Упустите старика — я пристрелю вас собственной рукой… Марш!

Он так и не успел снять немецкой формы. Сверху кто-то набросил на плечи серую солдатскую шинель, но в кабинете командующего фронтом было жарко. Тогда он сбросил шинель и сидел среди советских военачальников в мундире обер-лейтенанта немецких танковых войск.

Август Гайлитис долго рассказывал об обстановке в Кенигсберге, подробно описал систему оборонительных сооружений, передал сведения, собранные Янусом, и все, что сообщил ему для Центра Слесарь.

Собственно говоря, это было не совсем обычно, слушать разведчика, вернувшегося из вражеского тыла, сразу на военном совете. Как правило, его слушают свои начальники. Если надо, перепроверяют данные, уточняют, дополняют, а потом готовят специальную сводку и подают ее по команде.

Но сейчас это правило было нарушено, и Август Гайлитис не успел даже снять немецкого мундира. Он рассказывал, и где-то в углу стенографистка бойко бегала карандашом по бумаге. Генералы слушали молча. Они хотели его глазами, изнутри, увидеть осажденный город.

После совещания в штабе Гайлитис сказал Алексею Николаевичу Климову:

— Янус передал через Слесаря, что наши подозрения в отношении будущей попытки фашистов хлопнуть дверью перед уходом основательны. Он еще не до конца проник в суть их замысла, но обещает сделать это в ближайшем будущем и решить проблему собственными силами.

Чертыхаясь и проклиная все на свете, и в первую очередь оберштурмбанфюрера Вильгельма Хорста, пробирался Гельмут фон Дитрих через разрушенный город к дому старого Йозефа Брандта.

Население и солдаты уже не успевали расчищать улицы, и движение на автомашинах было возможно лишь на отдельных, изолированных друг от друга участках Кенигсберга.

Оберштурмфюрер Гельмут фон Дитрих сумел добраться до Главного вокзала и теперь шел в Понарт пешком.

Вильгельм Хорст в это время руководил установкой секретной двери на объекте «К».

Эту задачу выполняла группа военнопленных. Всех их по окончании работы ждала немедленная ликвидация.

Август Гайлитис в это время мылся в бане, кряхтя от удовольствия, хлеща себя по бокам березовым веником.

Подпольщик Климов писал донесение в Центр.

Майор Баденхуб, у которого осталось только три танка, сидел в блиндаже и мрачно сопел над стаканом шнапса.

Актриса Ирма, подруга майора фон Шлидена, спала после двойной дозы веронала.

Генерал Отто фон Ляш сидел над картой оборонительных сооружений Кенигсберга и чиркал по ней синим карандашом.

Барон фон Гольбах хлебал из солдатского котелка русские щи.

Эрнст Вагнер, ломая карандаш, составлял новое воззвание к населению города.

Бакалейщик Вольфганг Фишер заправлял бензином свой «опель-кадет».

Сержант Изет Гаджиев строгал палочку трофейным тесаком.

Майор Вернер фон Шлиден находился в это время в районе морского порта. Что он там делал, установлено не было…

В дни Великой Отечественной войны были произнесены исторические слова:

«Гитлеры приходят и уходят, а народ немецкий остается…»

Что ж, это воистину так.

Пустеют арсеналы. — Ожидание. — «Руки вверх!» — Изумление перед смертью. — «Мне нужна ваша помощь, Мюллер». — Труп в развалинах. — Гибель Слесаря. — От Советского Информбюро. — Красноармеец Бордунов — Герой Советского Союза.

В последние дни у майора Вернера фон Шлидена, исполняющего обязанности начальника отдела вооружения Восточнопрусского военного округа, не было ни минуты свободного времени.

Его отдел занимался распределением оружия и боеприпасов, хранящихся на многочисленных складах и арсеналах Кенигсберга, между частями гарнизона и батальонами фольксштурма.

Командование распорядилось раздать все военные запасы, обеспечить форты двойным и тройным боекомплектом. «Пусть снаряды взрываются, а автоматы стреляют», — сказал генерал от инфантерии Отто фон Ляш.

Эта работа требовала большого напряжения. Немецкая аккуратность и педантичность заставляли работников отдела даже в такое, предштурмовое, время вести строжайший документальный учет распределяемого оружия и боеприпасов.

Майор мотался по городу, следя за тем, как опорожняются арсеналы, контролировал, где и какие части получают то, что было выделено им штабом.

Однажды, когда Янус был в арсенале неподалеку от форта «Король Фридрих-Вильгельм III», в Кведнау, комендант арсенала передал ему телефонную трубку.

— Да, это я, майор Вернер фон Шлиден, — сказал Вернер невидимому собеседнику.

Потом он плотно прижал трубку к уху, молча слушал, сказал «хорошо» и положил трубку на рычаг.

— Продолжайте без меня, обер-лейтенант, — сказал он коменданту и направился к выходу.

Курта Мюллера не было часа полтора. Йозеф Брандт беспокойно поглядывал на часы, ему было страшно оставаться одному в пустой квартире, он стал жалеть, что рассказал обо всем двоюродному брату, и снова беспокойно смотрел на часы.

Потом старик поднялся, помедлил с минуту, решительно шагнул к двери и спустился по лестнице вниз в свою квартиру.

Едва он успел раздеться, как дверь отворилась и вошел Курт Мюллер.

— Быстро, — сказал он, — собирайся, Йозеф. Зачем ты пришел сюда? Тебе надо уходить. Быстро уходить, понимаешь?

Брандт заметался по комнате, хватая вещи.

— Что ты делаешь? Старый черт! Брось все! Одевайся и пошли. Оставь свои тряпки здесь…

Брандт выпустил из рук костюм, который он уже вынул из шкафа, и, увлекаемый Куртом, вышел в прихожую, где висела его куртка.

Но уйти им не удалось.

Входная дверь распахнулась. В прихожую буквально вломился высокий офицер-эсэсовец, тот самый, что приезжал за Брандтом на черной машине.

Он выхватил пистолет.

— Руки вверх! Назад, в комнату!

Старики подняли руки.

— Повернуться! Марш!

Оберштурмфюрер Гельмут фон Дитрих стволом пистолета толкнул Мюллера в спину.

«Черт возьми, придется стрелять обоих», — подумал он, входя вслед за братьями в комнату.

— Не успели, — не опуская руки, шепнул Мюллер Йозефу Брандту. — Прощай, брат…

— Молчать! — рявкнул оберштурмфюрер.

Он поднял пистолет, намереваясь выстрелить Брандту в затылок, но услышал шаги в прихожей, прыгнул в сторону и встал так, чтобы держать под прицелом и дверь, и братьев.

В комнату быстро вошел человек в офицерской накидке. Увидев его, Гельмут изумленно поднял брови, рука с пистолетом опустилась вниз. Он открыл рот, но произнести не успел ни слова.

Оберштурмфюрер так и умер изумленным и с открытым ртом.

Стоявшие лицом к стене Курт Мюллер и Йозеф Брандт услыхали выстрелы и решили, что, наверное, уже умерли, но смерть почему-то не приходила.

Потом они услышали голос, другой голос:

— Надо его убрать. Помогите.

Они повернулись и увидели второго офицера, который засовывал пистолет в кобуру, и труп эсэсовца, который пришел в этот дом первым.

— Кто из вас Йозеф Брандт?

— Это я, — выступил вперед старый механик.

— Ваши документы.

Офицер взял в руки, посмотрел и засунул в карман.

— Выходите из дома и идите по направлению к соседней площади. Там будет ждать вас «опель-кадет». Подойдите к водителю машины и назовите свое имя. Он доставит вас в безопасное место. Поторопитесь.

Йозеф Брандт пожал руку Мюллеру, покосился на труп оберштурмфюрера и вышел.

— Вы Курт Мюллер? — спросил человек в офицерской накидке. — Останьтесь. Мне нужна ваша помощь.

Ночью Кенигсберг усиленно бомбила советская авиация.

Утром оберштурмбанфюреру Вильгельму Хорсту доложили, что в районе Понарта обнаружен труп оберштурмфюрера Гельмута фон Дитриха. Судя по всему, оберштурмфюрер погиб от разрыва бомбы.

Хорст выехал на место происшествия, по дороге бросил машину, в сопровождении автоматчиков добрался до места пешком по тому же маршруту, где накануне шел его помощник.

Труп Гельмута лежал там же, где его обнаружили. Хорст откинул покрывало, долго смотрел в почерневшее лицо оберштурмфюрера, отвернулся и принял от стоявшего рядом гауптмана пакет с бумагами покойного.

Среди документов оберштурмфюрера Вильгельм Хорст обнаружил удостоверение на имя рядового батальона фольксштурма Йозефа Брандта. Хорст внимательно посмотрел удостоверение, сунул обратно в пакет с документами и положил его в карман шинели.

— Он выполнил свой долг, этот доблестный воин фюрера, — громко сказал оберштурмбанфюрер и осторожно закрыл покрывалом черное лицо Гельмута фон Дитриха.

Юркий «опель-кадет» нырнул в узкий переулок, заехал на тротуар, обогнул обломки упавшей стены и остановился у подъезда уцелевшего дома.

Дверца машины открылась, и сидевший рядом с водителем пожилой человек торопливо вошел в подъезд.

«Опель-кадет» развернулся, снова его колеса въехали на тротуар. Виляя из стороны в сторону, машина медленно приближалась к центру города. Несколько раз водителя останавливали эсэсовские патрули, но пропуск, подписанный самим обергруппенфюрером СС Гансом-Иоганном Беме, открывал «опель-кадету» дорогу.

Если бы кто-нибудь следил за маршрутом этой машины, то увидел бы, как на Генераллиманштрассе она остановилась. На переднее сиденье сел человек в офицерской накидке. Водитель передал ему клочок бумаги, на котором значились какие-то цифры. Офицер внимательно просмотрел бумагу, отвел в сторону глаза, снова глянул на листок. Чиркнул зажигалкой и поджег бумагу. Пепел упал на пол машины. Она двигалась теперь по Моцартштрассе.

Здесь майор Вернер фон Шлиден, а это был он, вылез из машины, а «опель-кадет» через некоторое время мчался теперь вдоль берега реки Прегель в сторону Иудиттена.

До поворота направо оставалось несколько десятков метров. Но где-то уже решилась судьба водителя «опель-кадета». Тяжелый снаряд покинул ствол крупнокалиберного орудия и, ввинчиваясь в воздух, со страшной скоростью сокращал расстояние и время, оставленное водителю для этого мира.

Снаряд упал впереди, немного правее. Машину подбросило в воздух, но, словно кошка, она вернулась на землю всеми четырьмя колесами и продолжала бежать по дороге.

Водитель был мертв. Осколок убил его, поразив в переносицу. Водитель был мертв, руки его лежали на штурвале, и машина по-прежнему бежала по дороге.

Труп стал медленно клониться влево. Правая рука соскользнула вниз, а другая, намертво зажавшая штурвал, проворачивала его.

Тело водителя привалилось к дверце кабины. Двигатель гнал машину вперед, а колеса уже повернули налево.

«Опель-кадет» выехал на бровку набережной Прегеля, мгновение помедлил, словно принимая последнее решение, накренился, когда соскользнули передние колеса, и медленно упал в воду.

Разрыв второго снаряда заглушил всплеск.

Так погиб резидент советской разведки в Кенигсберге, бакалейщик Вольфганг Фишер по кличке Слесарь.

От Советского Информбюро.

Войска 3-го Белорусского фронта 6 апреля начали штурм города и крепости Кенигсберг. Перед началом штурма наши артиллеристы обрушили шквал огня на укрепления противника. После двух-трехчасовой артиллерийской подготовки в атаку двинулась советская пехота.

Ожесточенные бои завязались на внешнем оборонительном обводе, который охватывает город со всех сторон и упирается в залив Фришес-Гафф к западу от Кенигсберга. Оборонительный обвод состоит из пятнадцати фортов, соединенных между собой кольцевым шоссе. В каждом форту установлены батареи полевых орудий и много пулеметов. В промежутках между фортами расположены железобетонные доты. Перед укреплениями немцы выкопали глубокий противотанковый ров, который наполнили водой.

Гарнизон города оказывает яростное сопротивление.

Наши войска нанесли удар по Кенигсбергу с северо-запада и юга. В результате ожесточенных боев советские части прорвали внешний обвод крепостных позиций и заняли ряд городских районов Кенигсберга. Занято семь фортов, большое число дотов, очищены от противника пехотные казармы, главная сортировочная станция, главный вокзал, главная товарная станция, машиностроительный завод, железобетонные мастерские и Кенигсбергский порт. Развивая успех, наши войска, наступающие с юга, соединились с войсками, наступающими с северо-запада, и тем самым зажали кенигсбергский гарнизон противника в кольцо.

Советские штурмовые группы успешно преодолевают завалы и баррикады на улицах и выбивают немцев из укрепленных зданий. Места боев завалены трупами гитлеровцев. Захвачены большие трофеи. Количество пленных непрерывно возрастает.

Наша авиация активно поддерживает наземные войска, штурмующие город Кенигсберг. Советские летчики наносят непрерывные удары по скоплениями войск противника и его укреплениям…

Роковая случайность… Впрочем, любая смерть на войне случайна и закономерна. Вольфганга Фишера больше нет. Но майору Вернеру фон Шлидену об этом неизвестно. Сейчас он думает лишь об одном: сорвать проведение операции «Костер Нибелунгов»…

Штурм Кенигсберга начался. Наши разведчики поставлены сейчас в такое положение, когда они могут погибнуть от русского снаряда или пули. Что ж, такова логика их профессии.

Тому, кто не бывал в Кенигсберге, трудно представить себе, насколько был укреплен этот город. Его можно было взять только молниеносным броском, длительная осада была бы здесь неэффективна. Ошеломить защитников города, не дать поднять им головы под градом бомб и снарядов, быстро выдвигать в любую образовавшуюся брешь штурмовые группы, усиленные танками и самоходками, — такова была тактика русской армии.

Даешь Кенигсберг!

НАГРАДНОЙ ЛИСТ

на красноармейца Алексея Николаевича Бордунова 1344 стрелкового полка 319 дивизии 90 стрелкового корпуса, 43 армии.

Беспартийный, 1925 года рождения

_{Примечание автора:}

_{звание присвоено 19 апреля 1945 года.}

Когда теряют надежду. — Посланец крейсляйтера. — Батальон Александра Рыбникова. — Встреча в зоопарке. — Автоматная очередь. — Фаустпатрон в руках мальчишки. — «Живой немец лучше мертвого немца». — Парабеллум падает на пол. — Генерал Отто фон Ляш принимает решение.

Он перестал надеяться, когда узнал о том, что русские уже на Принцессинштрассе. Денщик принес ему черный кофе, и генерал с неестественно спокойным лицом маленькими глоточками выпил две чашки дымящейся жидкости. Потом вызвал адъютанта и, приказав не беспокоить полчаса, писал что-то, закрывшись за бронированной дверью подземного кабинета.

В одиннадцать часов утра генерал от инфантерии Отто фон Ляш вышел в небольшую приемную и увидел высокого эсэсовского офицера в разодранной сверху фуражке и с большим кровоподтеком на правой щеке.

— Это к вам, экселенц, — сказал адъютант.

Офицер вытянулся во весь рост и пытался щелкнуть каблуками, но колени его подогнулись, и эсэсовец рухнул на стул, который едва успел подставить адъютант генерала.

— Можете сидеть, — сказал генерал Ляш.

— Господин генерал, — хриплым голосом произнес офицер, — я уполномочен сообщить вам, что крейсляйтер Вагнер собирает совещание по вопросам дальнейшей обороны города.

— Обороны? — Ляш рассмеялся. — Крейсляйтер, оказывается, тоже ведает обороной. А мне казалось, что это моя прерогатива. Я тоже собираю совещание по вопросам обороны, майор. Ровно в тринадцать часов. Можете передать это крейсляйтеру Вагнеру…

Ляш нарочито не назвал офицера эсэсовским званием «штурмбанфюрер», а просто по-армейски — «майор», но посланец наместника Гитлера в Кенигсберге, казалось, не обратил на это внимания.

Он с трудом поднялся и, кривясь от боли, шагнул к выходу.

— Он ранен, Фридрих, — сказал Ляш адъютанту. — Оставьте его здесь, а к Вагнеру пошлите кого-нибудь другого.

НАГРАДНОЙ ЛИСТ

на капитана Александра Ильича Рыбникова, командира 1-го стрелкового батальона 690 стрелкового полка, 126 стрелковой дивизии.

Член ВКП(б)

_{Примечание автора:}

_{звание присвоено 19 апреля 1945 года.}

Когда первые советские солдаты появились у зоопарка, майор Вернер фон Шлиден находился в полуразрушенном здании варьете. Чудом ускользнув из павшего уже форта Мариенберг, где застал его штурм Кенигсберга, он целые сутки безуспешно пытался проникнуть к центру города, чтобы осуществить последнюю операцию, за которую его «друг» Гельмут фон Дитрих заплатил своей жизнью. У самого зоопарка взрывом снаряда Вернера контузило, и вот уже восемь часов подряд валялся он на каком-то тряпье в зале бывшего бара вместе с сотней солдат и офицеров, ждущих с автоматами в руках первые цепи русских солдат.

Вернер фон Шлиден понимал, что вовсе не дело валяться сейчас в зоопарке, он должен быть там, где решится судьба Кенигсберга и тех, кто войдет в него с боем, с оружием в руках, но силы совсем оставили его, и Янус решил отлежаться, он знал, что хоть какой-то отдых — лучшее средство от контузии, лекарствами ее не вылечишь, тут главный лекарь — время.

Порою Вернер фон Шлиден впадал в забытье, и тогда виделось ему в искаженном подсознанием обличье все то, что испытал он в последние часы и дни.

Однажды Янусу вдруг явственно показалось, что лежит он в московской квартире на стареньком кожаном диване их гостиной, укрытый белой буркой, ее подарили Арвиду Вилксу дагестанские друзья.

Дверь в гостиную отворилась, и в комнату вошли Ахмед, отец Сиражутдина, и мать его, молодая и красивая Муслимат.

Янус хотел подняться с дивана, но Ахмед поднял предостерегающе руку, а мать быстро приблизилась к сыну, положила руку ему на голову.

— Лежи, лежи, сынок… Ты болен, тебе нельзя вставать. Лежи…

Она села у изголовья сына и ласково посмотрела на него, улыбнулась. Ахмед не садился, он стоял позади жены, суровый и строгий, хотя и пытался как-то смягчить неловкой улыбкой свое мужественное лицо воина.

— Какой ты уже взрослый, Сиражутдин, — сказала мать. — А я помню тебя только маленьким мальчиком.

— Взрослый-то он взрослый, — заметил как бы в шутку Ахмед, — а вот усов у джигита нет…

— Перед тем как отправить меня на задание, отец, мне сказали, что усы лучше сбрить, — ответил Сиражутдин.

— Ну если так нужно для твоей работы…

— Нужно, отец. Немцы не носят наших усов, а я ведь должен походить на одного из них.

— Трудная у тебя доля, сынок, — вздохнула Муслимат. Но что поделаешь — идет такая война… И как ты похож на своего отца, Сиражутдин.

— А мне дядя Арвид всегда говорил, что я похож на тебя, — улыбнулся Янус.

— Нет-нет, ты вылитый отец, сынок!

— О пустом говоришь, женщина, — остановил жену Ахмед. — Дай поговорить джигитам о деле. Ты хорошо держишься в седле, Сиражутдин?

— В седле? Ну разве что в мотоциклетном…

— А конь у тебя есть?

— Нет у меня коня, отец.

— Жаль, что у тебя нет коня… Ты помнишь моего Сокола, Муслимат?

— Ах, какой был конь у тебя, Ахмед! — воскликнула мать Сиражутдина. — На нем ты увез меня тогда из аула. Помнишь?

— Как не помнить?! Твоя мать, Сиражутдин, была самой красивой девушкой в округе, за нее запросили большой калым, а у меня всего богатства — конь Сокол, кинжал и клинок моего прадеда. А мы любили с Муслимат друг друга… И тогда я ночью увез ее.

— Ты настоящий мужчина, отец! А что стало потом с твоим Соколом?

— Его убили во время атаки. Там, в Араканском ущелье… Ты ведь знаешь про тот бой, сынок.

— Да, мне все рассказал Арвид Янович Вилкс, — сказал Сиражутдин.

— Почитай его, как родного отца, — сказал Ахмед. — Он был моим лучшим другом, этот Арвид из далекой Латвии, мой названый брат. Он поступил и по нашим дагестанским законам — взял к себе в дом сына погибшего брата, — и по велению совести человеческой. Почитай его, Сиражутдин, и не подведи Арвида Вилкса.

— Постараюсь, отец.

— Ты старайся, сынок, — заговорила снова Муслимат, — но и себя береги. Помни: род твоего отца заканчивается на тебе. А ведь ты не успел еще порадовать нас внуком…

Она поднялась и стала медленно отходить от сына, не отводя от него глаз.

Потом Муслимат достала белый платок — «Тот самый!» — мелькнуло в сознании Януса — и махнула им, прощаясь.

— Береги себя, сынок, береги! — послышался снова умоляющий шепот матери, и Вернер фон Шлиден очнулся.

Он попытался встать, уже поднялся на колени, но кружилась голова, майор почувствовал тошноту и, боясь потерять сознание, снова лег.

Неизвестно, как развивались бы события дальше — перестрелка уже началась, а двигаться Вернер мог с трудом, если бы не увидел он плечистую фигуру и светлые волосы из-под фуражки оберштурмбанфюрера Хорста.

— Хорст! — крикнул фон Шлиден. — Хорст!

— Вернер, что вы делаете здесь?

Оберштурмбанфюрер наклонился над ним и сильным рывком помог подняться на ноги.

— Идти можете?

— Попробую, Вилли.

Хорст подозвал обер-лейтенанта и, сунув под нос ему какую-то бумагу, приказал выделить двух солдат для господина майора. Тот, проворчав о своих собственных раненых, повиновался.

Подвиги советских воинов. — Ночь в полдень, — «Черная смерть». — Крах. — «Умереть за фюрера — счастье…»— Подземный ход. — Знаменитая дверь Брандта. — «Вы — английский шпион, Хорст!» — Выстрел в затылок. — Иголки «Кактуса». — Последняя ошибка Хорста.

Боевые листовки, отпечатанные в типографии красноармейской газеты «За Родину».

7 апреля 1945 года.

Смелый воин уничтожил вражеский дот

В эту минуту майор Вернер фон Шлиден увидел, что оберштурмбанфюрера Вильгельма Хорста в бункере генерала Отто фон Ляша уже нет.

— Пора, — сказал себе Янус, — самое время…

Когда майор Вернер фон Шлиден, стараясь не привлекать внимания, двинулся к выходу, среди тех, кто пришел на последнее совещание, царило смятение, паника и не оформившееся пока в сознании общее желание: выжить. Любой ценой выжить!

Обернувшись в дверях, Вернер увидел, как крейсляйтер Эрнст Вагнер, стараясь сделать это незаметно, прячет свой пистолет в ящик большого дубового стола адъютанта.

Кенигсберг горел.

По времени был уже полдень, но зловещий дым застилал солнце. Сумерки, пронизываемые молниями разрывов, господствовали над бывшей столицей Восточной Пруссии. Время будто остановилось, наполненное ревом, не имеющим оттенков, сплошным ревом, который рвал барабанные перепонки и не оставлял ничего, кроме желания перестать слышать все это, даже если цена этому — смерть.

Вернер фон Шлиден мгновение помедлил, стоя на верхних ступенях, ведущих из бункера в этот ни с чем не сравнимый ад, потом рванулся вперед, перебежал к дереву с обломанной вершиной, и в это время в здание университета ударил снаряд, бесшумно просыпав на землю чудом сохранившиеся стекла окон.

От дерева Вернер фон Шлиден ползком подобрался к развалинам длинного дома, перевалился через бруствер и упал в траншею, которая привела его в полузасыпанному входу в подвал. Янус нырнул в него и увидел десятка два солдат, сидевших на длинных скамьях вдоль стен. Лица их, землистые, покрытые копотью и пылью, были безучастны. На мгновение Вернеру показалось, что это рассажены мрачным шутником трупы, но винтовки, зажатые между солдатских колен, подрагивали, и майор понял, что видит живых людей.

Искоса поглядывая на солдат, не обративших на офицера никакого внимания, фон Шлиден быстро прошел подвал, подумав о какой-то странной форме массового шока. Усмехнулся: «Что ж, это немудрено. Четвертый день такой музыки может свести с ума».

Через подвал Янус с трудом выбрался на противоположную сторону разрушенного здания и, прижимаясь к остаткам стен, двинулся к уцелевшей кирхе. До нее оставалось не более сотни метров, когда вдруг справа от майора фон Шлидена ударила пулеметная очередь. Вернер упал и осторожно повернул голову в ту сторону, откуда стреляли.

Путаясь в полах длинной серо-зеленой шинели, по заваленной трупами мостовой бежал долговязый солдат с остекленевшими глазами, без шапки и пояса. Он волочил за собой пулемет, падал через десять — пятнадцать шагов, припадал к оружию и стрелял в сторону, от которой бежал спотыкаясь…

Одна из очередей, выпущенных солдатом из пулемета, едва не задела Вернера. Майор фон Шлиден лежал у противотанковой рогатки и думал, что сейчас совсем глупо попасть под пулю.

А солдат все бежал по мостовой, заваленной трупами, волочил за собой пулемет, и был он уже недалеко от Королевского замка. И вдруг небо, закрытое дымом, разорвал нарастающий вой. Едва не сбив вершину кирхи, пикировал советский штурмовик, впиваясь в землю красными жалами своих пулеметов.

«Черная смерть! Шварцер тод!» — мелькнула у Вернера фон Шлидена мысль.

И Янус увидел, как солдат в длинной шинели неторопливо поднял руки, подержал их мгновение над головой, повернулся на пятках и рухнул, накрыв пулемет своим телом.

В это самое время оберштурмбанфюрер Вильгельм Хорст сидел на дне воронки неподалеку от набережной Прегеля и обдумывал маршрут, который привел бы его к той же кирхе, неподалеку от которой, прячась за противотанковую рогатку, лежал майор Вернер фон Шлиден.

Еще совсем недавно Хорст был в Королевском замке. В комнате, обитой голубым шелком, его слушал обергруппенфюрер СС Ганс-Иоганн Беме.

— Положение безвыходное, обергруппенфюрер, — говорил Вильгельм Хорст. — Я только что из ставки Ляша. Генерал решает капитулировать. Вагнер и этот доктор Вилл в панике. Войсковые подразделения разобщены, не имеют связи со штабом…

— Ваше мнение, Хорст?

— Умереть за фюрера — это счастье, экселенц!

Беме поморщился.

— Налейте мне вина, Хорст.

Сильный взрыв потряс стены замка. Обергруппенфюрер вопросительно посмотрел на Хорста.

— Нет-нет, экселенц. Дальнобойная артиллерия русских. Наверное, последний снаряд…

— Вы хотите сказать, что скоро они будут здесь? Ладно, ладно, молчите.

Беме махнул рукой и протянул бокал Хорсту.

— Налейте мне еще.

Он молча выпил.

Вбежал адъютант обергруппенфюрера.

— Гарнизон замка готов умереть за фюрера, экселенц! Офицеры просили меня передать вам это, экселенц…

— Я всегда верил в вашу искренность, мой друг.

Ганс-Иоганн Беме подошел к адъютанту и обнял его. Потом вытер глаза рукавом.

«Комедиант паршивый», — с внезапной злобой подумал Вильгельм Хорст.

Бульдозерист Яшка Громакин. — Препятствие. — Запоздалый салют победы. — Скелеты в немецкой форме. — «Совершенно секретно. Передать органам НКВД». — Последний рапорт Януса.