Прозвучал резкий телефонный звонок.

Чертыхнувшись, Шаулов нашарил под диваном домашние туфли и пошел к телефону. Взяв из руки жены трубку, он выразительным движением бровей отослал ее прочь.

— Александр Михайлович? — вежливо осведомился на том конце провода приятный, хорошо поставленный баритон.

Шаулов подобрался: звонил Оракул. Александр Михайлович никогда не видел этого человека в жизни. И никто из деловых знакомых Шаулова тоже не мог этим похвастаться. Всемогущего невидимку потому так и прозвали, что общаться с ним можно было только по телефону, причем звонил он всегда сам, а его номера никто не знал. Зато Оракул знал все и всех. Никогда не приказывал, только просил, но его просьбы были равносильны строгому приказу. За услугу платил щедро, но любое непослушание каралось им немедленно и жестоко. Самое меньшее — станешь изгоем в кругу людей, старательно зарабатывающих деньги, и никто больше не захочет иметь с тобой дела. Тут же поползет тихий шепоток: «Им недоволен Оракул». А это все равно, что заболеть проказой или СПИДом. Зато послушным его воле Оракул открывал весьма широкие возможности. Александр Михайлович убедился в этом на собственном опыте, хотя прекрасно понимал: по своему положению он стоит где-то на самых нижних ступеньках иерархической лестницы деловых людей, которым Оракул давал поручения. Что же сулит нежданный звонок? Шаулов несколько оробел — до сегодняшнего дня Оракул звонил ему только однажды.

— Хочу попросить о маленьком одолжении. Надеюсь, не откажете? — коротко хохотнули в трубке.

«Как же, тебе откажешь…» — тоскливо подумал Шаулов.

— Конечно, конечно… Всегда рад, — с готовностью проговорил он.

— Честно говоря, особой радости не слышно, — язвительно заметил баритон, и Александра Михайловича обдало жаром и бросило в пот.

— Ладно, суть не в радостях, — продолжил Оракул. — Вы мужчина деловой, оборотистый, легко с людьми сходитесь. В общем, нужен новый получатель. Желательно поинтеллигентнее и помоложе. Вы меня слушаете?

— Да, — прошелестел онемевшими губами Шаулов. И, неожиданно решившись, задал вопрос: — А как же старые, они что?

— Ну-у-у… Мужчине не пристало быть любопытным, — назидательно сказал Оракул. — Ясно?

— Да, да! — заторопился Александр Михайлович, боясь, что сейчас на том конце провода повесят трубку и тогда он больше ничего не успеет спросить. — Когда надо? Как скоро?

— Не спеша, но поторапливаясь, — хмыкнул Оракул. — Извините, дорогой Алексан Михалыч, я говорю из автомата, а сегодня сыро и прохладно. Хочется домой, в тепло и уют. Так не забудьте, а за мной не пропадет. С вами свяжутся.

Шаулов еще немного постоял у телефона, потом медленно положил коротко гудевшую трубку. Поглядел в окно — сухой и теплый весенний вечер. Почему Оракул сказал: «Сегодня сыро и прохладно»? Может быть, он звонил по междугороднему? Но звонки были обычные, недлинные. Хотя черт его знает — при современной технике все возможно.

Александр Михайлович, скинув с ног домашние туфли, забрался в большое кресло. Легко сказать: «Нужен новый получатель!» На дороге таковые не валяются и объявления в рекламное приложение к «Вечерке» не дашь. Вот и думай теперь, где его взять, нового получателя.

С того самого момента, когда в дверь позвонила соседка по площадке и сказала Юрке, что мать его упала на улице и ее подобрала «скорая», он воспринимал все, как в тумане. Видел, как соседка прячет от него глаза, как шевелятся ее губы, только не слышал произносимых слов, будто уши ему заложили ватой.

— Отцу позвони… — с трудом понял он.

Потом соседка стояла рядом, ждала, пока он наберет номер телефона, властно забрала трубку и категоричным тоном приказала — да, именно приказала — отцу приехать.

Отец приехал на удивление быстро. Юрка сначала даже не обратил внимания на то, что появился он вместе с Мусей, как всегда называла мать новую отцову жену. Оба выглядели бледными и озабоченными. Отец тут же взялся за телефон, начал обзванивать знакомых, договариваться, а Муся побежала на почту дать телеграмму сестре Юрки Марине.

Марина прилетела на следующий день, одетая в темное, с красными, заплаканными глазами, она сразу же включилась в подготовку поминок, только немного посидела, обнявшись с Юркой и отцом, как в далеком детстве.

Юрка не мог выразить словами благодарность сестре за то, что та не оставила его одного в помрачневшей и кажущейся чужой квартире. Сестра вела с ним накануне похорон долгие разговоры, рассказывая о муже, детях, их болезнях и шалостях, о семейных проблемах и радостях. Замуж Марина вышла рано — познакомилась на танцах с выпускником военного училища, год встречались, потом он сделал предложение и, получив назначение в часть, увез молодую жену в дальний гарнизон. Сначала Марина писала домой чуть не каждый день, описывая военный городок, тамошние магазины, как живут люди и чем дышат, какая служба у мужа, о планах на будущее. Потом письма стали приходить реже. Через год Марина родила дочь, а еще через год ее мужа перевели в другую часть.

Отцу Марина писала отдельно. Из семьи тот ушел давно, но навещал их, помогал деньгами. Юрка помнил, как радостно было, выйдя из школы, вдруг увидеть стоящую на другой стороне улицы машину отца, побыть с ним вдвоем, поговорить, как взрослые мужчины. Но однажды отец приехал вместе с молодой, пахнущей дорогими духами женщиной.

— Познакомься, это тетя Муся, моя жена, — сказал он.

Юрка не захотел знакомиться: зло хлопнул дверцей автомобиля и ушел, не оборачиваясь на зов предка. Потом они долго не виделись, а мать как-то обмолвилась: в новой семье отца тоже теперь есть дети. Юрка тогда обиделся еще больше — он всегда считал, отец должен безраздельно принадлежать только ему и сестре. А поскольку Марина теперь далеко и у нее есть собственный муж и дети, то больше всего отец должен принадлежать именно ему, Юрке.

Став старше, он понял: жизнь много сложнее, чем казалось в детстве, но обида на отца осталась. Приезжать к школе тот давно перестал, виделись теперь редко. Правда, на выпускной вечер в школу отец пришел, сидел рядом с матерью, сделал сыну дорогой подарок и обещал помочь с поступлением в институт. Но Юрка отказался — хотел всего добиться сам.

В институт он так и не поступил, ходил устраиваться на вечерние подготовительные курсы — не устроился. Сменил несколько мест работы, начал ссориться из-за этого с матерью, всю жизнь проработавшей на одном месте.

Повестка о призыве в армию Юрку расстроила — ломался привычный образ жизни, хочешь не хочешь, а придется отказаться от времяпрепровождения с компанией друзей в бане или в пивном зале, от дискотек, знакомств с девчонками. Поступить в военное учебное заведение Юрка отказался — не хотелось, как мужу сестры, менять гарнизоны, номера полевых почт. Связать жизнь с армией значило для него потерю индивидуальности, добровольный отказ от собственного Я, подчинение слову надо. Кому надо, зачем? Разве Родина в опасности?

Мать, скрепя сердце, позвонила отцу. Тот обещал помочь. Слово сдержал. После курса молодого бойца Юрка попал в подчинение к хозяйственнику, капитану Махровому, определившему его на работу в свинарники. Поначалу Юрка злился — удружил драгоценный родитель, его бы самого сюда, понюхать свиной навоз, от запаха даже скулы сводит. Работа тяжелая — даром что Юрка занимался раньше спортом, имел разряды по легкой атлетике и дзюдо, вырос парнем крепким, умеющим постоять за себя в уличных потасовках, но к вечеру у него ломило спину, жутко болели руки и ноги.

Командир отделения сержант Водин Юрку не донимал, сам капитан Махровый появлялся у свинарников подсобного хозяйства редко, и понемногу Фомин привык к противному запаху, к тому, что не надо вскакивать по тревоге, чистить оружие, ходить строем, учиться сложному солдатскому искусству ведения современного боя. Однажды он заметил, как Водин отбирает молочных поросят.

«Для начальства», — пояснил сержант и угостил свежей жареной свининкой. Юрка хотел отказаться, но съел. И перестал обращать внимание на шушуканье Водина с некими дядьками, подъезжавшими к подсобному хозяйству на собственных машинах, на недостачу кормов для свиней, на исчезновение поросят.

Зато каждый выходной Юрка имел увольнение в город.

Закрыть на многое глаза представлялось Юрке наиболее правильным — не на век же он здесь обосновался? Пройдут положенные два года и — навсегда прощай свинарник. Пусть Водин с его ограниченностью мечтает остаться на сверхсрочную, возиться со свиньями, получить теплое местечко в жизни, одеваться и обуваться за счет государства, отбирать поросят для Махрового и втихаря приторговывать кормами. Противно, но лучше терпеть, чем заработать неприятность и вернуться в роту. И Юрка терпел.

Кончился срок службы, и началась штатская жизнь — без свинарника, капитана Махрового, сержанта Водина и других. На работу устроиться не успел, документы подать в институт тоже, да и хотелось немного отдохнуть после армии. Смерть матери смешала и сломала все, пригнув к земле тяжким грузом беды, заставшей врасплох…

На поминках, как водится, помянули усопшую. Соседка всплакнула: «Отмучилась, страдалица…»

Потом говорил отец. Вытер скатившуюся на щеку слезу. И это так не вязалось с ним — лощеным, выхоленным, в крахмальной рубашке и дорогом костюме с импортным галстуком. А рядом с отцом, радушно угощая гостей, сидела Муся, словно хозяйка в этом доме. Юрке стало тошно, он хотел прямо спросить у отца: по какому праву сидит за поминальным столом женщина, отнявшая у детей отца, а у жены мужа?.. Но сестра, словно догадавшись, тихо попросила:

— Не надо, Юрок… Не омрачай память мамы.

И Юрка обмяк, словно из него вынули стержень, заплакал горькими, беззвучными слезами, не вытирая лица, не стесняясь слез. Марина обняла его, прижав голову к плечу:

— Ну что ты, миленький, не надо…

Проснулся Юрка на диване. Шторы опущены, но сквозь щелки видно, какое на улице яркое солнце. Заставил себя встать, прошел в ванную, по дороге заметил — сестра возится у плиты, а в прихожей стоит дорожная сумка.

Умывшись, вышел на кухню, сел за стол, молча кивнул сестре — говорить ничего не хотелось: было горько на душе и стыдно за себя вчерашнего, не сумевшего сдержать на людях горя и, мало того, не сказавшего им всего, что, по его глубокому убеждению, должен был сказать.

Марина поставила перед ним хлеб, масло.

— Яичницу поджарить?

— Не надо, — буркнул Юрка. — Ты что, собралась уезжать?

— Пора, — вздохнула сестра. — Дети остались одни, а из мужа какая нянька?

— А в сумке чего?

— Собрала на память о маме.

Ее по-деловому спокойный тон покоробил Юрку — позавчера прилетела, вчера проводила родного человека в последний путь, а сегодня, улетая обратно, не поленилась пораньше встать и собрать из отчего дома вещички на память.

— Там только женское… — поспешила уверить сестра, заметив, как недовольно-болезненно скривилось его лицо. — Деньги тебе я положила в шкаф. Там, где всегда.

Он только молча кивнул, не глядя на нее.

— Ты-то что будешь делать? Может, к нам? — нерешительно спросила Марина, и Юрка почувствовал: она боится! Боится услышать его согласие жить вместе. Ведь это означает сломать собственный налаженный быт, внести смятение в привычные устои семьи, заставить сестру по ночам шепотом объясняться с мужем.

— Суп на три дня сварила. И подумай, может, поедем?

— Уже подумал, — он встал.

— Отец обещал сегодня заехать. Ты уж не ссорься с ним, пожалуйста, и на работу устройся.

— Устроюсь, — согласно кивнул Юрка и вышел из кухни.

Ближе к обеду приехал отец. Зашел к нему, постоял у порога, потом присел на стул около дивана.

— Я тебе купил кое-что, — неловко, как провинившийся мальчишка, сообщил он. — Костюм, туфли осенние, пару сорочек. В большой комнате все лежит… И вот еще, — отец достал объемистый бумажник, вынул из него мятую пачку денег, положил на край дивана.

Юрка чуть повернул голову и скосил глаза. В пачке вперемешку рубли, трешницы, пятерки, высовывались уголки двух красненьких десяток. Отец торопливо добавил еще несколько десяток.

«Откупается от меня, что ли?» — тоскливо подумал Юрка и отвернулся, глотая навернувшиеся слезы обиды.

— Павлик! Нам пора… — пропела из прихожей Муся.

— Ну, ты это, — встал со стула отец. — Держись. Приезжай к нам, звони. Я подумаю, может, тебя куда получше на работу удастся пристроить, чтобы и учиться можно было, а?

— Павлик! — снова нетерпеливо позвала Муся.

— Иду, — недовольно крикнул он в ответ. — Извини, дела.

Отец дотронулся до плеча Юрки большой, мягкой рукой, и это прикосновение впервые в жизни показалось сыну неприятным…

Вечером, проводив Марину в аэропорт, Юрка вернулся в казавшуюся пустой, гулкой и нежилой квартиру. Открыв дверь, постоял у порога, не решаясь войти, потом шагнул внутрь, пошел по комнатам, всюду зажигая свет. Подойдя к окну, долго стоял, упершись лбом в раму и бездумно глядя на улицу в такой знакомый с детства двор. Вот проснется завтра — и никого рядом. Один…

Дом, где его ждали, Глеб отыскал быстро. Поправив головки слегка помятых в автобусе цветов, вошел в подъезд, поднялся на лифте и позвонил в дверь квартиры. Открыла претендентка на его руку и сердце в бирюзовом платье из тонкой махровой ткани. Следом вышел пожилой мужчина.

— Мой папа, — без всяких церемоний представили его Глебу. — А это Глеб.

Папа претендентки пригласил его пройти в комнату, усадил в мягкое кресло у журнального столика и, устроившись напротив, молча и, как показалось Глебу, выжидательно посмотрел на гостя.

Претендентка упорхнула на кухню.

Папа молчал. Глеб бегло осмотрел комнату — репродукция женского портрета на стенке в аляповато-тяжелой багетовой раме, диван, большой полированный стол, телевизор, стулья, платяной шкаф. Ни одной книги, даже полок нет. Это его насторожило — он привык видеть в домах знакомых книги, любил поговорить о литературных новинках, пусть как дилетант, но все же… Неужели ничего не читает? А родители обходятся газетами? Но что же для души — телевизор?

Папа претендентки тихонько вздыхал, стараясь не встречаться с гостем глазами, словно стесняясь его или не решаясь задать нескромный вопрос. Глеб тоже чувствовал некую неловкость в обществе родителя.

Молчание, становившееся неприлично долгим, было прервано появлением претендентки. Она поправила рыжеватые кудри, как в зеркало глядясь в полированную дверцу платяного шкафа.

— Поговорите еще немного. У нас не все готово. Глеб, ты любишь пироги с капустой?

Глеб с детства терпеть не мог пирогов с капустой, рисом или изюмом. Его бабушка и мать всегда пекли пироги с вишней или яблоками, иногда с рыбой, а летом обязательно с черникой — румяные, источавшие соблазнительный аромат. Но стоит ли обижать хозяев дома?

— Вот и хорошо. Посидите, а я на кухню…

«Сколько еще сидеть и молчать? Уже есть хочется — время ближе к ужину, а я не обедал. Внутри кишка кишке кукиш показывает, — тоскливо подумал Глеб. — Как она там, у горячей плиты в таком платье?»

Ему часто приходилось после развода жить одному — мать хворала, лечилась. Привык сам готовить, стирать, убирать квартиру, в общем, делать всю домашнюю работу. Поэтому прекрасно знал, как надо одеваться, чтобы несколько часов простоять у плиты.

— У вас есть собака? — уведя глаза в сторону от собеседника, тихо спросил родитель претендентки.

— Нет, — ответил Глеб и, помолчав, добавил: — За каждого в твоем доме надо нести ответственность. Нельзя взять просто так и загубить.

— A у нас была, — вздохнул родитель. — Хорошая, добрая…

Слово добрая прозвучало у него особенно тепло, и Глеб решил, что напротив сидит очень одинокий человек — одинокий, несмотря на то что у него есть семья, теплые тапочки и телевизор по вечерам после сытного ужина. Надо полагать — седой мужчина испытывает дома дефицит доброты?

Держа в руках поднос, уставленный закусками, в гостиную вплыла хозяйка дома — в ярком платье и синих пластиковых пляжных шлепанцах, надетых на босу ногу.

— Как мама, Глеб? — вместо приветствия спросила она.

— Лечится.

Глебу хотелось есть, он жалел, что поддался приторно-ласковым уговорам и не пообедал. Пусть нет у него разносолов, а только по-холостяцки сваренный картофельный суп и котлеты, зато теперь не пришлось бы испытывать муки голода. И вообще — зачем он здесь? Зачем пришел, если еще ничего не решил? Главное — решить для себя, как дальше будет, а когда решишь… Поесть можно и дома, но его завлекло любопытство поглазеть на чужой уют, устроить разведку в ее стане.

В комнате тихо и незаметно появилась опрятная старушка.

— Моя бабушка, — привычно избежав всяких церемоний, представила претендентка и пригласила к столу.

Выпить Глеб отказался: никогда не употреблял спиртного. Даже по самым великим праздникам исключал и в компаниях стойко сносил насмешки, равнодушно относясь к косым взглядам и ядовитому шепотку за спиной: «Наверное, подшился? Не понимаешь, что ли? Торпеду вставили… Бывший алкаш».

Родитель под бдительным взором супруги налил себе коньяка, а мать и дочь решили выпить сухого вина.

Разговор за столом никак не получался. Претендентка попыталась острить, сказав: «Глеб может чувствовать себя как дома, не забывая, что он в гостях». Но тут же увяла под строгим материнским взглядом. Пытаясь сгладить возникшую неловкость, Глеб сунул в руки претендентки тарелку и попросил хоть немного поухаживать за ним, раз уж он в гостях.

Бабуля сидела напротив и ласково щурилась на всех. Глеб терялся в догадках: чья она мать — хозяина или хозяйки? Время стерло черты лица старушки, иссекло его морщинами.

Хозяева ели истово, словно стремились насытиться на несколько дней вперед, как будто скоро наступят голодные времена и надо быть сытым впрок, иначе не выживешь. Так потреблять пищу Глеб не любил, он считал, собравшиеся за одним столом должны отдать дань и яствам, и общению друг с другом.

— Пойдем потанцуем, — вытирая губы бумажной салфеткой, приказала мужу хозяйка дома. — Когда поел, надо двигаться, — назидательно добавила она, поглядев на Глеба.

В соседней комнате включили проигрыватель, громкая музыка затасканного шлягера неприятно резанула по ушам, возникло желание пойти туда и убрать звук. Претендентка вышла следом за родителями. Глеб оказался вдвоем с ее бабушкой.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Татьяна Ивановна. А вы Глеб? Про вас тут много говорят…

Она вздохнула, совсем как отец претендентки.

— Говорят? — заинтересовался Глеб.

— Ага, — кивнула старушка. — Как же еще, коли никто девку замуж не берет? Куда ни сунься, все уже поженились, а наша все училась. Слышу, ей только и талдычат: «Замуж не думай до конца института. Потом тебе жениха найдем». А вот и не нашли. Уж она — то им глаза колола, что не дали замуж выйти… А и то скажу: забаловали девку — что ни захочет, все ее! Праздник не праздник, если какую вещь не подарят. Так и приучили больше платью да шубе, чем людям радоваться. Душой черстветь стала, а мать только хвалит: «Ты у нас самая умная, ты у нас самая разэдакая…»

— Она у вас единственная внучка?

— Нет, есть еще, — махнула бабка сухой рукой. — А эта одну себя знает, другие люди ей вроде как служить должны…

Неслышно ступая, в комнату вошла претендентка. Быстро взглянула на бабушку.

Татьяна Ивановна молча подвинулась, давая ей место рядом с собой, но та не села.

— Я жду, — она многозначительно взглянула на Глеба.

— Идите, серчает уже, — поджала губы Татьяна Ивановна. — Не обижайтесь, коли что не так. И пирогов моих не откушали.

— Спасибо, не хочется, — соврал Глеб и пошел в соседнюю комнату.

Претендентка полулежала в кресле, а ее родители топтались под танго в исполнении Софии Ротару. И тут Глеб с внезапной тоской подумал: неужели он тоже через некоторое время сытой семейной жизни так же обрюзгнет, станет ходить дома тоже при гостях в пляжных шлепанцах, двигаться после еды, выискивать замысловатые диеты, пытаясь сбросить лишний вес, начнет часами смотреть телевизор, пока жена шастает по магазинам в поисках модного платья, поскольку ни одно уже не налезает на ставшую бесформенной фигуру, а модное очень хочется.

Почему за все время их встреч она не поинтересовалась, как он живет один, справляется ли с хозяйством, не предложила помочь, не спросила, голоден или сыт?

Он подошел к ней, подал руку, приглашая танцевать.

— Обиделась? — чуть слышно спросил Глеб.

— Ты к кому пришел? — шепотом ответила она, и Глеб порадовался, что музыка звучит громко и их разговор не услышат.

— Как к кому? — сделал непонимающее лицо.

Она откинулась назад, опершись спиной об его сомкнутые на ее талии руки:

— Ты пришел ко мне или разговоры говорить с бабкой?! Бросил меня, сидишь там…

— Я к вам ко всем пришел. В доме все имеют полное право на внимание гостя. Разве нет?

— Нет! Жаль, что ты этого не понимаешь.

Она ловко высвободилась и вернулась в кресло. Глеб остался стоять посредине комнаты. «Наверное, это все», — мелькнуло у него.

— Что же вы? — спросила хозяйка.

— Глеб уезжает домой, — ответила за него дочь.

Папаша засуетился, завлек Глеба в другую комнату, предложил выпить на дорожку по рюмочке коньяка. Не получив согласия, выпил один и, смущаясь, сказал:

— Я слышал… Случайно… Вы немного повздорили?

— Ну что вы, все нормально, — улыбнулся Глеб.

— Нет-нет… Вы не обижайтесь, она еще в сущности дитя.

Он требовательно заглянул гостю в глаза, словно настаивая, что дочь сущее дитя и ей можно все на свете простить. Однако Глеб прощать все на свете не хотел.

— Папа! — позвали из прихожей.

— Это не меня, это вас зовут, — хихикнул хозяин. — Идите и помиритесь! Слышите?

— Слышу, — буркнул Глеб, выходя в прихожую.

Через открытую входную дверь квартиры ему было видно, как претендентка стояла у дверей вызванного лифта. «Сейчас она будет мириться», — тоскливо подумал Глеб, представив, как дитя, которому скоро стукнет тридцать, а замуж все еще никто не берет, начнет молча прижиматься к нему в лифте и, закрыв глаза, подставлять губы для поцелуя.

У определенного сорта людей возник такой способ заработка — торговля местом в очереди за спиртным. Заплати два-три рубля — и тебя поставят пятым или шестым, а продавший место в очереди в ад снова встанет в середине длинного хвоста людей, поджидая нового случая разжиться.

Угрюма очередь, несущая рубли и трешки, пятерки и десятки в обмен на бутылки христовой слезы, запечатанные бескозырками из тонкой жести. Угрюма и агрессивна к пытающимся пролезть вперед, нарушить ее медленное мрачное шествие к прилавку. Могут и по шее надавать, не посмотрев на милицейского сержанта с рацией, стоящего в дверях магазина. Будучи наслышан об этом, Юрка не полез без очереди, а терпеливо и организованно продвигался вместе со всеми.

— Помню, когда «Экстру» за четыре двенадцать выпустили, остряки расшифровывали ее название так: «Эх, как стало трудно русскому алкоголику», — глуховатым голосом рассказывал кто-то, стоявший сзади. — А до нее «коленвал» был, за три шестьдесят две, а до этого за два рэ восемьдесят семь коп.

— Еще царя Гороха вспомните, — насмешливо оборвал воспоминания другой, уверенный голос.

Ироническая интонация показалась Юрке знакомой, он обернулся: недалеко от него стоял высокий лысоватый мужчина с пузатым портфелем крокодиловой кожи в руках.

— Фомин? Юра? — прищурился тот.

— Александр Михайлович? — неуверенно протянул Юрка.

— Узнал-таки, — заулыбался Шаулов. — А я думаю: ты или нет? Возмужал, возмужал… Не ожидал тебя встретить здесь.

Юрка стыдливо отвел глаза. Александр Михайлович вел у них в школе физику в восьмом и девятом классах. По давнему обычаю, бытующему почти во всех школах, учителям дают прозвища. Было оно и у Александра Михайловича — Сакура.

— Хорошо, что встретились, — как ни в чем не бывало продолжил Александр Михайлович. — Возьмешь мне пару пузырьков? — он вынул три десятки и протянул Юрке.

— Чего брать? — все еще немного смущаясь, спросил тот.

— Водки, конечно… Надо заскочить к приятелю, а с пустыми руками в приличный дом неудобно. Да ты чего? — засмеялся Александр Михайлович. — Мы же не в школе. Встретились-разошлись! Лады?

Сакура отошел в сторонку, ожидая, пока подойдет черед Фомина войти в пропахшую вином и прогорклым пивом сумрачную тесноту магазина.

Когда Юрка вышел, неловко прижимая к груди бутылки, Александр Михайлович уже стоял у дверей. Убирая «Пшеничную» в объемистый портфель, он спросил:

— Домой сейчас?

— Больше некуда. Мать схоронил. Один остался, — не скрыл горя Юрка. И удивился, увидев, как болезненно поползло лицо Александра Михайловича, скривившись в плаксивой гримасе.

— Как же это… Да как же ты… Подожди! На, держи, — Сакура сунул Фомину портфель и нырнул в двери магазина, отмахнувшись от недовольно загудевшей очереди. Вернулся с бутылкой коньяка в руках.

— Помянуть надо, — веско сказал он. — Закусить найдется?

— Осталось с поминок.

— Недавно, значит? — полуутвердительно спросил Сакура, шагая рядом с Юркой к его дому. — Да, брат, дела.

Придя в квартиру, Александр Михайлович сноровисто сервировал стол на кухне, открыл бутылку, взял у Юрки из рук две рюмки и попросил дать еще одну, третью. Налил, поставил на край стола и прикрыл тоненьким кусочком черного хлеба.

— Так полагается, обычай, — объяснил он.

Выпили не чокаясь. Молча пожевали шпроты и колбасу. Выпили по второй под негромкий тост Сакуры: «Пусть земля ей будет пухом».

— Я только из армии пришел, — неожиданно для самого себя начал рассказывать Юрка. — А тут такое. Сестра улетела уже. Как будто не могла побыть еще день…

И словно прорвало — вся томившая его горечь невысказанных обид на сестру, отца, на собственную несчастную судьбу изливалась на Александра Михайловича. Тот слушал не перебивая, курил, крепко зажав в длинных пальцах сигарету. Крякнул, когда Юрка, выговорившись, замолк.

— М-да… И у меня, брат, дела по-разному крутились. Из школы давно уволили — интриги…

— Да что вы? Мне всегда казалось…

— Э-э! — махнул рукой совершенно не захмелевший Сакура. — Это только казалось. Откуда тебе знать, что творилось за дверями учительской? Там для вас была терра инкогнита. А я нахлебался во как! — он провел ребром ладони по горлу. — Зарплата — мизер, единственное, что держало, — свободное время. Время — деньги! Мы стремимся получить время, чтобы делать деньги, а делать деньги надо, чтобы иметь свободное время. Шут с ним! Устроился, зарабатываю прилично, и время есть. Ну, а ты как дальше думаешь? Специальность получил?

— Специальность… — фыркнул Юрка. — Свинопас! В подсобном хозяйстве части два года околачивался.

— Да? — удивился Сакура. — Я думал, ты в спортбате служил. Вроде ты спортом занимался? Дзюдо или самбо, кажется?

— Было и дзюдо, но больше легкой атлетикой. Мослы прилично качать надо было, я ведь молот метал.

Юрка немного успокоился, почувствовал себя в обществе бывшего учителя свободнее. Тем более тот никак не подчеркивал какой-либо разницы между ними — ни в положении, ни в годах. Дела у Сакуры, видно, действительно идут неплохо — прикуривает «Мальборо» от импортной зажигалки, костюмчик на две с половиной сотни, японские часы.

— Мослы — это хорошо… — протянул Александр Михайлович. — А заняться чем все-таки думаешь?

— Работать. Отец обещал помочь, — неуверенно ответил Юрка. — На дневной мне дорога закрыта: на стипендию не прожить.

— Да, если родители не помогают, на стипендию ножки протянешь, — охотно согласился бывший учитель. — Сам знаю, не по рассказам. Теперь кругом перестройка и стройка, читаешь, наверное, газеты? Нет? Зря, много интересного пишут. То профессор из «плехановки» о повышении цен вещает, то в журнале статейку тиснут, что не туда, мол, все время шли, все семьдесят лет блукали. Демократия! Бьем в барабаны, трещим в трещотки, в общем, ссоримся-строимся, а про людей частенько забываем. Каждый хочет собственную правоту доказать, моментально освоили революционную фразу и лупят ей друг друга по мордасам на собраниях, убивая конкурентов. Жуть! Не подумай, что я выпил лишку. Тебе путь выбирать надо без ошибок. Жизнь, к сожалению, слишком быстро проходит — не успеешь оглянуться, а все уже позади и ничего толком сделать не успел: не догулял, не долюбил. Впрочем, не в этом суть.

— А в чем? — заинтересованный разговором, спросил Юрка.

— Да в том, что люди помогать друг другу должны, а не давить по-звериному один другого. Когда тебя родитель пристроит, еще неизвестно, потому имею предложение поехать к моему приятелю, все равно я к нему обязательно сегодня должен попасть. Берем сейчас мотор и двигаем. Посидим, поговорим, авось Мишка присоветует толковое. У него знакомых масса, и сам не дурак — кандидат наук!

Юрка засомневался — ехать к неизвестному приятелю Сакуры, о чем-то просить.

— Неудобно… — он вопросительно посмотрел на Александра Михайловича.

— Какие неудобства? Мы приятели еще со студенческой скамьи. И потом, Мишка Икряной не таков, чтобы отказать в помощи. Решено, поехали!

Дверь квартиры им открыл мужчина лет сорока с глазами снулой рыбы и большим отвислым животом, по которому Александр Михайлович тут же весело шлепнул ладонью.

— Привет! Работаешь? Знакомься — Юра Фомин, мой бывший ученик. Надо перетолковать. Где у тебя свободно?

— Михаил… — сунул Юрке потную мягкую ладонь Икряной. — Идите в кают-компанию. Я скоро…

Сакура провел Юрку на кухню, поражавшую огромными размерами, усадил на диван.

— Кури, здесь можно чувствовать себя как дома. Ну, понял, почему Икряной? За живот прозвали — у него еще в институте брюхо выросло. Ленивый по части физкультуры, но голова! Доцент, мужик хороший. Он и насчет института может похлопотать. Мне, дураку, надо бы тоже сразу в аспирантуру подаваться, а я женился. Да что уж теперь!

Сакура открыл водку, плеснул себе, закурил, продолжил:

— Да… Аспирантура! Сейчас тоже был бы столбовым, имел законные на ниве индивидуальной трудовой деятельности. Думаешь, что за столбовой? Не бойся, ничего противозаконного.

— Я не боюсь, — немного обиженно заявил Юрка.

— Предложения, друг мой, рождают спрос! — усмехнулся Сакура. — Спрос заключается в стремлении родителей протолкнуть неучей на студенческую скамью. У нас всем все доступно: можешь избирать и быть избранным, можешь учиться в любом институте, но сначала сдай вступительные экзамены, а в этом вся загвоздка! Школьная программа — полное дерьмо, не соответствует требованиям вуза. Теперь шумят о реформе, но улита едет, — когда-то будет. Сам скажи: много дала тебе школа для жизни? То-то! Даже утюги чинить не научили, но долбили физику с пятого по десятый класс.

— Вы о столбовом говорили, — напомнил Юрка.

— «Столбовой» — на жаргоне преподавателей означает «репетитор по объявлениям». Видел такие? «Физика и математика. Доцент вуза». Мой друг Мишка Икряной натаскивает современных митрофанушек по червонцу с носа за каждое занятие. Здесь три комнаты, в каждой по четыре человека. Сколько будет?

— Двенадцать, — улыбнулся столь нелепому вопросу Юрка. Не захмелел ли Сакура? Но Александр Михайлович был трезв.

— Двенадцать… — передразнил он. — Мишка не Блок, поэмы не пишет. А будет это сто двадцать рубликов за два часа, а в день можно пропустить шесть-семь групп. Адская работа, только надо ковать копейку, пока горячо. Усек? В день наш доцент снимает с родителей тупых чад до семи сотен рублей. Вот так!

— Лихо! — невольно вырвалось у Юрки.

Из прихожей раздавались приглушенные голоса, хлопнула дверь. Потом на кухне появился доцент. Присел к столу, жадно выпил водки, впился зубами в бутерброд.

— Выматывает, — прожевав, признался Икряной. — Не высыпаюсь… Жене шубу надо, детей к морю отправить. Живому человеку много надо. Только на сегодня все! Какие у вас проблемы?

Сакура сжато и толково, не вдаваясь в лишние подробности, обрисовал Икряному Юркино положение.

— В общем, хорошего мало, — доцент налил себе еще. — Финансы на исходе, в институт не поступить, поскольку все забыл.

— Подтянешь! — уверенно бросил Александр Михайлович. — Для меня, без своих червонцев. Можешь ты хоть немного побыть альтруистом?

— Могу, — согласился Мишка Икряной. — Только не имеет смысла.

— Ну, знаешь… — обиженно фыркнул Сакура.

— А что? — пожал жирными плечами доцент. — Будем смотреть здраво. На дневном его на экзаменах мои ученички забьют, на вечерний подаваться рано. Это надо в сентябре проворачивать. Туда свободно можем заткнуть, особенно после армии. Помогу по старой дружбе.

— Слава Богу! — Александр Михайлович налил в рюмки. — А я, признаться, подумал, что ты тут совсем одурел со своими митрофанушками. Работу надо бы парню, — продолжил он. — Поможешь?

— Работу дам, — многообещающе усмехнулся доцент. — Не пыльную и денежную. По червонцу за вечер. Согласен?

— Что делать? — насторожился Юрка.

— Объявления клеить, — пояснил Икряной.

— Какие объявления?

— Реклама. Пропагандирует получение знаний у мудрых преподавателей, гарантирующих поступление в вуз, то есть у меня и моих знакомых. Один мальчик этим занимается. Хочешь ему помочь?

— Я могу… помочь, — немного подумав, согласился Фомин.

— Хорошие люди должны друг другу помогать, — улыбнулся Икряной. — Без рекламы в наш век не обойтись: конкуренция, кругом шакалы, а не люди, так и норовят кусок из-под носа утянуть. Если согласен, давай телефон, тебе сегодня позвонят. Мальчика зовут Слава…

Слава ждать себя не заставил. Входя в квартиру, Юрка услышал телефонные звонки. Подбежал, снял трубку:

— Привет, это Слава от Михал Владимыча, — голос был по-мальчишески звонкий. — Ты готов?

— Что, прямо сейчас? — опешил Фомин.

— Ну, прямо не прямо… Давай адресок.

Юрка продиктовал и пошел умываться. Неожиданная встреча с бывшим учителем ввергла его просто-таки в водоворот событий — поездка к доценту Икряному, теперь ночная работа со Славой…

В дверь позвонили, и Фомин пошел открывать. На пороге стоял низкорослый худощавый малый в защитного цвета куртке, джинсах и темно-синей вельветовой кепочке-каскетке.

— Славик, — представился он, проходя в квартиру. — Ты Юрка? Здорово еще раз. Дай водички попить, запарился я.

Фомин провел его на кухню, налил стакан воды. Славик жадно выпил и присел к столу.

— Один живешь?

— Один… Мать недавно померла.

— Извини, старик, не знал. — Слава снял кепочку и пригладил ладонью темные вихры на затылке. — А я с предками живу. Морока! Мечтаю видик прикупить, вот и подрабатываю чем можно. Ты давно Михал Владимыча знаешь?

— Недавно.

— Голова! — уважительно похвалил Икряного Славка. — Порядочный мужик. Другие самолет устраивают, он нет.

— Какой самолет?

— Ну, когда в институт якобы помогают поступить. Берут деньги, только ничего не делают. Если придурок сдал, то деньги не возвращают, а если засыпался с треском, выкладывают сумму взад. — Славка засмеялся. — Вроде как сорвалось. Если самолетов набирается приличное количество, то и куш приличный. Но Михал Владимыч этим не занимается. Я лично его понимаю. Действует хлопотнее, медленнее, но зато надежнее.

Славка начинал нравиться Фомину — не выпендривается, ведет себя как давний знакомый.

«Сработаемся», — решил Юрка.

— Во, гляди… — Славка достал из кармана сложенную гармошкой карту города, испещренную непонятными значками, расстелил ее на столе. — Устроим военный совет в Филях. Клеить объявления надо у станций метро, у школ и институтов, они тут помечены, — он показал разноцветные точки на карте. — Здесь и здесь я вчера поработал, а сюда подадимся сегодня. У тебя пожрать есть?

Юрка достал из холодильника кастрюлю, разогрел, налил по тарелке себе и гостю, нарезал хлеба. Славик ел жадно, обжигаясь от торопливости, и неумолчно болтал:

— Денег всю дорогу не хватает. Наши видеосистемы барахло, а забугровую взять — бабки нужны. Да еще «Запор» бензин жрет, а без него как без рук. Видиками не увлекаешься? Зря, путевые кассеты есть, только надо обменный фонд иметь, чтобы в круг войти. Ну, к этим, кто друг с дружкой меняется. Алексан Михалыча, друга доцента, знаешь? Во деловой мужик! Синхронно переводит. Сейчас у многих, особо кто загранку не по телеку видит, компьютеры есть. Знаешь, какие на них игры? Балдеж! А программ нет. Он с приятелями программы делает. Клиентура солидная…

Поев, Славка поблагодарил и сам вымыл посуду. Вытирая руки кухонным полотенцем, выглянул в окно:

— Ого, темнеет, самое наше время. Собирайся.

У подъезда стоял старенький помятый «запорожец» первого выпуска.

— Мой «Запор»! — похлопал ладонью по крыше Славка.

Он сел за руль, ловко уместившись в маленькой кабине. Рослому Юрке пришлось хуже — некуда девать ноги, да еще в спину уперлась какая-то железяка.

— Металлолом собираешь? — отпихивая ее, спросил он.

— Это? — обернулся Славик. — Лестница-стремянка. Там еще объявления, клей в бидончике, кисть, скребок…

«Запорожец» задрожал, выпустил клуб сизого дыма и покатил. Машину Славка водил неплохо, ловко сокращал путь, сворачивая в глухие переулки.

— Скребок зачем?

— Увидишь… Приехали. Вылезай, я вещички подам.

Первой появилась складная лестница-стремянка, потом бидончик с клейстером и кистью, скребок на длинной ручке. Заперев машину, Славка повел к кирпичному забору, густо заляпанному квадратиками бумаги.

— Биржа! — ухмыльнулся он. — Ставь лесенку и соскребай.

— Зачем? — Юрка, задрав голову, рассматривал объявления.

— Экий ты! Чужая реклама, а нам свою наклеить надо. За это деньги платят. Понял? — схватив скребок, он начал очищать забор. — Тут стихийный рынок, можно скрести. С нашими тоже так поступят, не волнуйся. Там, где клеить официально разрешено, соскребаем только сверху и наклеим, чтобы никто заклеить не мог. Лезь наверх. Я буду мазать и подавать.

Через несколько минут они заклеили пространство от тумбы до тумбы забора объявлениями Икряного и его знакомых.

— Порядок, — удовлетворенно крякнул Славка. — Кстати, — по дороге к машине просветил он Фомина, — поглядывай, чтобы постовой не прищучил: могут в отделение отволочь. Там пиши, что от Мосгорсправки подрядился, и называй чужой адрес. Документов с собой не таскай: штраф могут взять, а это идет из нашего кармана. Когда чужих расклейщиков увидишь, мне скажи. Лучше не связываться, если их много.

— Почему? Они клеят, и мы тоже, — удивился Юрка.

— Засекут, что соскребаешь, могут по шее, — неохотно пояснил Славка, отпирая машину. — Грузи, сейчас к школам проскочим. Через час-полтора пошабашим…

— Ну вот… — порывшись в кармане куртки, Славка вынул две мятые пятирублевки и протянул их Фомину. — Зарплата за сегодня. Извини, старик, подбросить не могу, мне в другую сторону. Завтра звякну с утреца, будь дома.

Постепенно Фомин приучился спать до полудня, потом завтракал, смотрел телевизор и ждал звонка от Славки. Встречались вечером и ехали расклеивать объявления. Каждый день Юрка давал себе слово узнать насчет работы.

Проходя по улицам, он смотрел на доски объявлений: требовались токари, фрезеровщики, плотники, водители автобусов, но всему этому надо учиться, а учиться хотелось только в институте. А пока Славка каждый вечер выдавал по червонцу, и Юрка обнаружил, что у него уже образовалась некоторая подкожная сумма. Учитывая оставленное сестрой и выданный родителем «откуп», это было кое-что.

В тот вечер они, как всегда, встретились у метро.

— Куда поедем? — спросил Юрка.

— Недалече. Сегодня по центру придется мотаться. Михал Владимыч просил побольше сделать, зато по полтора червонца на нос. Думаю, стоит попотеть, а, старичок?

Наклеили объявления на забор у здания института и отправились дальше. Следующее место пришлось оставить без афишек — по улице расхаживал парный милицейский патруль, а на мостовой торчал гаишник. Славка чертыхнулся сквозь зубы и покатил дальше, поминутно вспоминая недобрыми словами московскую милицию:

— Когда надо, их с огнем не сыщешь! — кипятился он. — А тут — гуляют, голуби. Волки в красных шапочках! Почитай, как про них в газетах пишут: то они герои, то сами отлупят кого-нибудь или не того посадят. Авторитета у них нет. Посмотришь видик, так там, на Западе, полиция — сила. А у нас кто их боится? Да никто. Я своего участкового лет десять не видел.

— А сейчас испугался, — заметил Фомин.

— Время попусту терять не хочу. Бояться мне их нечего, я не ворую, — обозлился Славка. — Прибыли…

Юрка вылез из машины и огляделся. Глухой переулок, здание института на углу, где-то в стороне прогремел трамвай. Тихо, темно в окнах — теперь в центре мало жилых домов, народ переселили на окраины.

Чужих объявлений на стене было мало, и, пошаркав по ним скребком, Юрка принялся клеить свои, принимая от приятеля смазанные клейстером листки. Внезапно рука Славки застыла в воздухе.

— Ты чего? — сердито окликнул его Юрка.

— Слезай, влипли! — Славка отбросил объявление, не заметив, что оно приклеилось к его штанине. Кинулся собирать в сумку листки, закрывать бидончик.

С высоты стремянки Фомин увидел, как недалеко от их «Запорожца» остановились два мотоцикла. На каждом, кроме водителя, сзади сидел пассажир. С другой стороны улицы, отрезая путь отступления, остановился еще один мотоцикл. Парни слезали с железных коней неспешно, лениво расстегивая ремешки больших мотоциклетных шлемов.

Так же неспешно они подошли к спустившемуся со стремянки Юрке и готовому заскулить от страха Славке.

— Может, обойдется… Ты только не лезь, — шепнул тот.

Фомин незаметно расстегнул армейский ремень с большой латунной пряжкой — получать по шее не хотелось.

— Здорово! — ухмыльнулся один из парней, державший в руке мотоциклетный шлем. Остальные полукругом встали за его спиной.

— П-привет… — чуть заикаясь, ответил Славка.

— Клеите? — словно не видя, чем они только что занимались, сплюнул себе под ноги парень со шлемом.

— Деньги нужны… — жалко скривился Славка.

— Ну да, вижу… — посочувствовал парень. — А я тебе говорил, чтобы ты здесь не клеил? Говорил?

— Говорил, — обреченно подтвердил Славка.

— Ты кто, участковый? — тоном, не предвещавшим ничего хорошего, спросил Юрка. Не боялся: такие шустры только при беззащитности жертв, а получив отпор, бегут. Он уже вытянул из брюк ремень и намотал его на кулак, оставив свободный конец с тяжелой пряжкой.

— Что? — недоуменно повернулся в его сторону предводитель мотоциклистов.

— Паренек один. Попросил его помочь, он тут ни при чем… — зачастил Славка, но его грубо оборвали:

— Заткнись! — и мотоциклетный шлем с размаху опустился на Славкину голову. Тот охнул и согнулся.

Больше тянуть не имело смысла. Резко шагнув вперед, Фомин рубанул пряжкой ремня по плечу предводителя. Мотоциклист взвыл и, как ошпаренный, отскочил назад.

— А-а-а! — дико заорал Юрка, кидаясь вперед. Отмахнулся от нацеленного в голову удара ногой и пошел крестить налево и направо, размахивая концом ремня с армейской пряжкой, как кистенем, не разбирая, куда приходятся удары.

Окружавшие их парни, не ожидавшие такого поворота событий, кинулись врассыпную. В два прыжка догнав мотоциклиста в кожаной куртке, Юрка ухватил его за воротник и, сильно дернув, приложил спиной об мачту уличного фонаря. Предводитель бросился к мотоциклу, остальные бежали по улице туда, где гремел трамвай.

Славка уже успел подхватить вещи, кинул их в машину и, сев за руль, развернулся. Вскочив почти на ходу, тяжело дышавший Фомин захлопнул дверцу. Славка выжал из «Запора» все его лошадиные силы. Натужно завывая мотором, помятый автомобиль понесся по темным улицам, ныряя в подворотни, проезжая через дворы и пересекая перекрестки широких магистралей.

Наконец остановились у кромки тротуара.

— Ну ты дал… — восхищенно повернулся Славка к Фомину. — Я уж думал, отделают нас, как Бог черепаху.

— Сегодня уже не работа… — Фомин зевнул, потягиваясь: наступила разрядка, возбуждение уступало место слабости. — Подбрось до дома.

— Конечно, конечно… — Славка с готовностью завел мотор. — Я тебе, старичок, по гроб обязан.

Всю жизнь Нина Николаевна интриговала, стремясь получать первые роли, и, надо отдать должное, иногда ей это удавалось. Интриговала со знанием дела, с любовью, обольщая дураков, которыми считала практически всех, и расчетливо, словно опытнейший ростовщик, торгуя молодостью, как самым выгодным товаром. Молодость дала ей высокооплачиваемого мужа, но и сыграла злую шутку, когда они разошлись из-за ее супружеской неверности.

Остались дочь и алименты. Первое время Нина Николаевна не могла прийти в себя, но потом, поразмыслив, решила пойти по стопам Пигмалиона: тот создал себе прекрасную Галатею, она решила создать себе мужа. Вскоре определился подходящий объект — Коля Филатов. Зарплата у него была маленькая, но зато имелось большое желание вырасти, импонировавшее Нине Николаевне. Она умело и жарко взялась за дело.

Сочетались законным браком, и новоиспеченная Филатова начала лепить мужу карьеру. Делала она это ловко, так, что волки были сыты и овцы целы — урок первого замужества не прошел даром, тем более детей теперь стало двое.

Потихоньку Коля пошел в гору, стал Николаем Евгеньевичем. Опираясь на расчетливую поддержку жены, ковавшей себе обеспеченное будущее, он продолжал упорно карабкаться по служебной лестнице, заботливо подсаживаемый со ступеньки на ступеньку приятелями жены, которых она тщательно отбирала среди людей полезных, имеющих реальные возможности.

Временами ловила себя на мысли, что ее Коля не такой уж слепец и наверняка о многом догадывается, понимает: не только за красивые глаза жены его двигают выше и выше. Но муж ни разу не дал ей понять, что ему известны тайные пружины этого движения или характер ее отношений с мужчинами, которых Нина Николаевна вводила в дом под именем «друзей семьи».

Муж молчал, и Нина Николаевна начинала подозревать, что ее Коля в свое время тоже сделал безошибочную ставку на нее, которая принесет ему вожделенный приз в виде значительной заработной платы, персонального автомобиля и руководящего кресла. И для него не важно, каким образом она все это ему достанет — интригами, изменой, подкупом, шантажом или убийством — он сам всегда будет чист. Получилось так, что Николай Евгеньевич начал жить сам по себе, а Нина Николаевна сама по себе. Сначала ее это устраивало, однако с годами стало нравиться меньше, поскольку Коля выглядел еще хоть куда, а ей уже не помогали ни густые тени на веках, ни яркая помада, ни ультрамодные роскошные туалеты. Более того, Николай Евгеньевич вдруг проявил несвойственную ему ранее строптивость. Заняв высокий пост, наотрез отказался участвовать в устройствах дел родственников и знакомых «друзей семьи». Это был удар.

Убедившись, что Колю она бездарно проморгала, Нина Николаевна предложила компромисс: они сохраняют семью, нормальную и дружную внешне, дают торжественное обещание не оставить друг друга в старости, пристроить детей и, по возможности, помогать один другому в делах. Скрепя сердце, она признала за мужем равное партнерство, даже согласившись считать его старшим компаньоном. Ей пришлось стиснуть зубы, понимая: муж олицетворяет собой обеспеченную старость — когда женщине под пятьдесят и за ее плечами весьма бурная молодость, приходится думать и об этом.

Дочь Ирина выросла, стала невестой, а посему всячески поощрялись выходы «в свет», в компании молодежи «их круга», как выражалась Нина Николаевна. С сыном пока было проще — его переводили из школы в школу, поскольку к мальчику «несправедливо придирались тупые преподаватели».

Нина Николаевна буквально набилась, чтобы дочь пригласили в некую компанию. И там, на вечеринке, малознакомый молодой человек предложил ей купить старинный перстень с бриллиантом. Ирина позвонила домой. Мать согласилась субсидировать покупку, обещав выжать деньги из отца, даже из двух отцов — приемного и родного. Счастливая дочь взяла обтянутый кожей футляр с перстнем, спрятала его в сумку, в присутствии свидетелей написала расписку на очень крупную сумму и побежала ловить такси.

Дома она достала заветную коробочку. Нина Николаевна выхватила ее из рук дочери и раскрыла — перстня с бриллиантом там не было. С Ириной сделалось дурно. Приведя дочь в чувство, мать устроила ей допрос: каков был перстень, когда она его видела в последний раз, точно ли бриллиант? Дочь, икая и всхлипывая, заверяла, что перед тем, как положить футляр в сумку, она раскрывала его, дабы еще раз полюбоваться на изумительную работу ювелира, и только потом убрала в сумку и больше не выпускала ее из рук.

Нина Николаевна тут же позвонила хозяйке дома, где дочь была в гостях: молодой человек, предложивший перстень, уже ушел, но его рекомендовали с самой лучшей стороны. Более того, драгоценность оказалась знакомой и хозяйке дома — она сама хотела купить и даже оценивала в ювелирном, но муж отказал в деньгах. Все видели, как Ирина взяла перстень, при всех она писала расписку, обязуясь выплатить деньги.

После этого Нина Николаевна позвонила знакомому юристу, рассказала о неприятности и услышала в ответ, что деньги могут истребовать по суду: есть расписка, свидетели, готовые подтвердить передачу вещи и ее стоимость. Дело, конечно, не уголовное, но в случае иска платить все же придется.

Разговор с первым мужем, отцом Ирины, был тягостным и безрезультатным — сухо и очень вежливо тот категорически отказал в помощи. Услышав в трубке короткие гудки отбоя, Нина Николаевна обозвала бывшего супруга скотиной и, кусая губы, упала на диван. Все плохо, куда ни кинь! Даже если выплачивать частями, это долгая кабала, отказ от запланированного к приобретению себе, дочери и сыну, а все они сидят на шее у Коли.

Голова у Нины Николаевны просто разламывалась от боли. Она приняла анальгин и прилегла на диван, положив на лоб полотенце, побрызгав валокордином на ковер. Если муж заглянет к ней, то сразу учует резкий запах сердечных капель, увидит полотенце на голове супруги. Это поможет избежать неприятного разговора, оттянуть его, а там посмотрим. Не может быть, чтобы не родилась спасительная идея в ее изворотливом, привычном к интригам уме.

Вечером Николай Евгеньевич Филатов, как обычно, работал дома: просматривал квартальную сводку, условными значками помечая на полях те моменты, о которых надо будет потом поговорить с главным инженером, со снабженцами, с группой народного контроля…

Стоявший на краю стола телефон слабо тренькал — жена кому-то названивала с параллельного аппарата. Потом раздались длинные звонки. Поначалу Николай Евгеньевич не обратил на них внимания — подойдут домашние, но телефон не унимался, и ему пришлось снять трубку:

— Слушаю.

— Николай Евгеньевич? — осведомился приятный баритон.

— Да, — Филатов отложил карандаш.

— Хорошо, что слушаете. Слушайте внимательно, — хохотнули в наушнике. Николай Евгеньевич хотел рассердиться, но последующие слова заставили его действительно быть внимательным.

— Надеюсь, уже знаете о серьезных финансовых затруднениях, возникших в вашей семье?

— Простите, не понимаю.

— Значит, не знаете, — огорченно вздохнул баритон. — Ваша дочь — кажется, Ирина? — потеряла кольцо, взятое под расписку с обязательством выплаты крупной суммы денег.

— Какое кольцо?

— С камушком. Бриллиант называется.

— А вы кто? По-моему, вы так и не представились?

— Поверьте, дорогой Николай Евгеньевич, это сделано не от недостатка воспитания. Мне лучше сохранять инкогнито.

— Вы думаете? Но как разговаривать с неизвестным человеком о семейных делах? Не зная ни человека, ни того, насколько он правдив.

— Правдив, очень правдив, — заверил баритон. — Сумма, о которой идет речь, весьма приличная, а ваша семья давно живет в долг. Вы, наверное, и об этом не знаете?

— Нет, — вынужден был признаться Филатов. — Объясните, что значит «в долг»? И почему именно вы сообщаете об этом?

— О, у меня собственные интересы, — баритон негромко рассмеялся. — А в долг и значит в долг. Ваша жена любит жить не по средствам и многим должна, причем немалую сумму, а тут еще такая неприятность. Поверьте, я искренне хочу вам помочь.

— Дадите взаймы? — съязвил Николай Евгеньевич.

— Зачем же, — нисколько не обиделся неизвестный собеседник. — Я не бросаю денег на ветер. У вас нет к ним должного уважения, поэтому заем не решит проблем. Все равно потом придется отдавать, а сейчас дают только под хорошие проценты. Понимаете?

— Нет, не понимаю. И давайте прекратим этот разговор! — Филатов хотел повесить трубку, но баритон быстро сказал:

— Подождите! Могу предложить обоюдовыгодное соглашение, и ваши проблемы будут решены. Ручаюсь.

— Послушайте, вы! Я не занимаюсь обоюдовыгодными сделками ни за свой счет, ни за государственный! Прощайте! — и Николай Евгеньевич бросил трубку. Он ждал: сейчас телефон вновь затрещит и сочный баритон опять начнет плести словесную паутину, полную неясных намеков, вызывающих в душе тревожный холодок. Но телефон молчал.

Николай Евгеньевич взял квартальную сводку, однако цифры путались в глазах, не шел из ума странный разговор. Филатов встал и пошел в комнату жены. В конце концов надо внести ясность: кто-то звонит, намекая на финансовые затруднения, а сам он, не без основания считающий себя главой семьи, пребывает в полном неведении. Пусть Нина потрудится объяснить, в чем дело.

Заглянув в ее комнату, он увидел супругу лежащей на диване с полотенцем на голове. Резко ударил в ноздри запах сердечных капель. Начинать тягостные объяснения на ночь глядя, а потом встать утром с тупой головой, ехать на работу со встрепанными нервами, сидеть там целый день, как китайский болванчик, ничего не соображая. Да она сейчас толком ничего и не скажет: привычки Нины Николаевны хорошо ему известны.

Филатов, ничего не спросив, прикрыл дверь.

Глеба всегда возмущало, почему при широко декларируемом всеобщем равенстве некоторые категории трудящихся имеют возможность лежать в закрытых больницах с цветными телевизорами и телефонами в палатах, получать самые дефицитные лекарства, отдыхать в лучших курортных местах, а другие трудящиеся лечатся в обычных поликлиниках, лежат на койках в коридорах, часами ожидая сестру или врача?..

Мысли мыслями, но человек слаб, и, когда маме пришлось ложиться на операцию, Глеб, скрепя сердце, начал обивать пороги, чтобы устроить ее именно в закрытую больницу, где есть любые специалисты и лекарства. С большими трудами, но удалось. Весь тот день, когда мать оперировали, Глеб кругами ходил вокруг телефона и, только узнав, что все хорошо, немного успокоился.

Сегодня был день посещений. Он шел по шоссе, петлявшему между стройных берез: новые корпуса больницы располагались на окраине города. Надо ехать на метро, потом на автобусе и шагать по шоссе. Но, поскольку сюда преимущественно приезжали люди на персональных или собственных автомобилях, транспортные проблемы их не волновали. И ни разу ни одна из машин не притормозила, никто не предложил Глебу подбросить его, хотя все прекрасно знали, что одиноко идущий по шоссе человек может направляться только в больницу.

Обогнал очередной автомобиль — черная персональная «Волга» — и неожиданно остановился. Когда Глеб поравнялся с машиной, передняя дверца распахнулась и сидевший рядом с водителем мужчина лет пятидесяти спросил:

— В больницу? Садитесь, подвезу…

Это было так неожиданно, что в первый момент Глеб просто растерялся. Бормоча слова благодарности, он устроился на заднем сиденье.

— Поехали! — скомандовал мужчина водителю и, повернувшись к Глебу, поинтересовался: — У вас кто лежит?

— Мама.

— А у меня теща… — вздохнул мужчина. — Зачем вы с сумкой? Там хорошо кормят.

— Я знаю, — усмехнулся Глеб. — Но хочется домашнего, да и самому есть надо. Вот и хожу по магазинам, кругом очереди, в одном нет того, в другом этого.

— Такая проблема?

— Вы сами в магазины ходите когда-нибудь? Или получаете паек?

— Мне некогда ходить по магазинам, — ответил мужчина. — Я очень много работаю.

— Я тоже много работаю, — Глеба понесло. Он наконец получил возможность высказать все одному из владельцев обдававших его грязью автомобилей. — Но вынужден ходить по магазинам, поскольку мне спецпаек не положен. Не вошел в число избранных, не могу каждый день жевать баночную ветчину, крабов и заедать их сосисками из спеццеха. Я еще совсем юным был на встрече секретаря Ленина с комсомольцами. Интересные вещи она рассказывала. Оказывается, пайки ответственным работникам попросил давать сам Ленин. Правда, тогда царили голод, разруха, даже нарком продовольствия Цюрупа падал в голодные обмороки. Голод давно прошел, в обмороки никто не падает, а пайки остались.

— Слушайте, женитесь, я вам советую, — повернулся к Глебу мужчина. — Станете менее желчным, и будет кому ходить по магазинам. Вы, как я понял, холостяк?

— Допустим, я женюсь, но это не выход! Ваша жена не стоит в очередях, так? Значит, необходимо ликвидировать пайки, тогда супруга быстро разъяснит вам вечером, что почем, и заставит принять меры, чтобы все было на прилавках. У всех все будет, а не у некоторых, как сейчас.

— Примитивно мыслите, — процедил сквозь зубы мужчина.

— Значит, примитивно мыслили первые коммунары, говоря о равенстве, свободе и братстве? А какое же братство и равенство между мной и вами? Представьте, я не первый раз иду по этой дороге, но вы первый, кто предложил подвезти. Спасибо!

— Выходит, не все одинаковы? — оживился мужчина.

— Выходит, — согласился Глеб. — Но партия призывает к тому, чтобы коммунисты, независимо от занимаемого поста, были одинаково внимательны по отношению к людям, помня, что наш Союз — государство рабочих и крестьян, а не чиновного аппарата. Федор Глинка, участник войны 1812 года, сказал: «Многие, входя в свет, выходят из людей!» К сожалению, определенные категории работников аппарата тоже образовали некое подобие «света» и «вышли из людей». К еще большему сожалению, мы стали прямо говорить об этом только в последние годы.

— А вы максималист, — хмыкнул хозяин персональной «Волги». — И не боитесь так высказываться первому встречному?

— Надоело бояться. Вы считаете максимализмом обычную человеческую откровенность? Куприн говорил: «Я не червонец, чтобы всем нравиться!»

— Интересная позиция…

Глеб жалел о затеянном разговоре: что изменишь, высказав хозяину черного автомобиля то, о чем говорят и думают многие люди, таких автомобилей не имеющие, но зато имеющие возможность постоянно наблюдать со стороны жизнь «ответственных работников аппарата»?

Машина подкатила к воротам больничного парка и остановилась. Глеб еще раз поблагодарил и вышел. Хозяин персональной «Волги» только сухо кивнул в ответ.

Шагая следом за Глебом к проходной, хозяин персонального автомобиля Николай Евгеньевич Филатов укорил себя за проявленную слабость. Не взял бы в машину этого ершистого парня, не испортил бы себе настроение. Насмотрятся фильмов вроде «Покаяния» или «Забытой мелодии для флейты», начитаются статей в газетах, и давай — круши, ломай, — будто до них никто ни о чем не думал, не проявлял государственной мудрости, четко определяя, кому что положено. Главное — парень уже не сосунок, лет под сорок, значит, сдвинулось нечто в сознании людей, если сорокалетние начинают такие разговоры. Неужели действительно приходит пора переосмыслить, пересмотреть привычную позицию?

Сидя у широкой кровати, Глеб ласково гладил мамину руку — родную, ласковую, много потрудившуюся на своем веку и такую до боли любимую. Самый родной для него человек лежал здесь, в этой палате.

— Мне приснился дивный сон, — улыбнулась мама. — Будто я с твоей бабушкой ходила на ярмарку в пору яблочного Спаса. Шумно, весело. Качели, орехи в золотой фольге, яблоки «Белый Кальвиль», печатные пряники с медом. Сейчас продают печатные пряники?

— Поищу, — пообещал сын.

— Не надо… — мама ласково погладила его по щеке. — Не рвись. Ты так устаешь. Подожди немного, я поправлюсь, приду помогать. Как твои сердечные дела?

— Сам не знаю, — пожал плечами Глеб. — Похоже, девушка серьезно больна эгоцентризмом и равнодушием.

— Если ты не ошибаешься, это плохо. Трудно тебе с ней будет.

— Не знаю, будет ли с ней что-нибудь вообще, — криво усмехнулся сын и перевел разговор на другую тему, начав выспрашивать, что еще маме привезти, кому из ее старых подруг позвонить…

Выходя из проходной больницы, он увидел черную персональную «Волгу» — рядом с водителем уже сидел «хозяин», сделавший вид, что не замечает своего недавнего попутчика.

«Все правильно, — подумал Глеб, привычно шагая по пустому шоссе к автобусной остановке. — Поговорили, он вроде как „в народ сходил“. Теперь опять можно руководить… Так где искать печатный пряник на меду?»

Фомин доедал поздний завтрак, когда позвонил Славка.

— Привет, — сказал он масляным голосом. — Михал Владимыч приглашает сегодня в физкультурно-оздоровительный комбинат с баней!

— Ладно, — буркнул Юрка. По крайней мере будет возможность поговорить с доцентом. Расклейка расклейкой, но тот обещал и в институт помочь, и с работой…

После парилки сидели за самоваром, прихлебывая из чашек ароматный чай — заварку доцент принес с собой.

— Размялся… — блаженно отдуваясь, говорил он. — Для человека умственного труда гиподинамия губительна, и живот растет, будь он неладен. Я спортом не занимался, не мышцы, мозги качал. Ага, вот и Александр Михайлович! Припозднился, мы уже кейфуем, — пожимая руку Сакуре, засмеялся Икряной. — Сходи попарься, мы не торопимся.

— Нет желания, — отмахнулся Александр Михайлович. Рядом с пышнотелым Икряным он выглядел поджарым мальчишкой. — Окунулся в бассейн — и пошел вас искать. Пиво баночное привез. Слава, распорядись, — приказал Сакура.

Славка достал банки с пивом, воблу, ловко очистил. Такой роскоши Юрка не видел давно. Пожалуй, сейчас, когда Икряной в благорасположении, стоит завести с ним разговор.

— Михаил Владимирович! — начал Фомин. — Как насчет работы и института?

— Молодой, торопится, — улыбнулся доцент. — Ничего, все правильно. Я тебе списочек документов подготовил, начинай собирать. Сам в приемную комиссию отдам. А с работой пока хуже: место еще не освободилось, придется подождать месяц, два… — Икряной отхлебнул пива и похлопал Юрку по колену. — Не тужи, мои дела хуже. Сезон кончается.

— Да, уплывут Митрофанушки до будущей весны, — заметил Александр Михайлович, обсасывая ребрышки воблы. — Кооператоры сейчас поболе твоего снимают.

— Там все фанерой выстелено, — вставил Славка.

— Какой фанерой? — непонимающе уставился на него Юрка.

— Дурная привычка к жаргону, — засмеявшись, пояснил Сакура. — Фанера — это деньги, понимаешь? Славик хотел сказать, что дали хорошие взятки. Рассудим: кто открывает кооперативы? Бывшие директора ресторанов, главные повара и прочий люд, уже успевший снять на работе все пенки. Голенькому кооператив открывать не на что! — он выразительно потер указательный и большой палец друг о друга. — Дотация от государства — просто прикрытие темных дел. Мы взяли, а теперь вроде как отдаем.

— Ненадолго это, — лениво возразил Икряной. — Сейчас хорошие деньги, пока кооперативов мало и народу туда любопытно ходить. Потом надо новую жилу разрабатывать, а если бороться за малое число кооперативных кафе, то никакой фанеры не хватит, чтобы перекрыть пути получения разрешений всем конкурентам.

— Кстати, о конкурентах, — повернулся к Юрке Сакура. — Расскажи нам о Куликовом побоище.

— Славка наболтал? — смутился Фомин.

— Скромничает, — подмигнув доценту, засмеялся Сакура. — Молчит, как один на шестерых пошел.

— А что такое? — уставился на них Икряной.

— Да тут, подвалили к нам шестеро на мотоциклах, — начал рассказывать Славка. — Один мне шлемом по башке треснул. А Юрка их как понесет, как понесет!

— Вы не очень там, — допивая пиво, с напускной строгостью пригрозил Икряной. — В милицию начнут таскать, а Юрий нигде не работает.

— Пристроить надо, — значительно сказал Александр Михайлович. — Юра, паспорт получил? Дашь мне, я тебя оформлю в одну контору. Надо же где-то числиться, пока места ждешь…

Потом Сакура рассказал пару пикантных анекдотов, развеселив компанию, выпил чаю и начал собираться, попросив Фомина проводить. На улице, взяв Юрку под руку, Александр Михайлович повел его по набережной в сторону здания Совмина РСФСР, сахарно белевшего на фоне голубого неба.

— Пройдемся, заодно поговорим без чужих ушей…

Далеко не пошли — Сакура облюбовал лавочку на тихой тенистой аллее.

— У меня к тебе, брат Юра, несколько неожиданная просьба. Побудило меня обратиться именно к тебе ваше ночное приключение.

— Да ну… Что вы, в самом-то деле, — смутился Фомин.

— Скромность не всегда прибыльна, — усмехнулся Александр Михайлович. — Мой хороший знакомый — человек не из бедных, но добрейшая душа, любит давать в долг. Люди нуждаются, он им не отказывает, а потом с трудом собирает собственные деньги: то у должников нету, то тянут. Просил помочь. Широкий мужик, не обидит. Возьмешься?

— Чем я могу ему помочь? Дать взаймы? — засмеялся Юрка. — Пока на объявлениях прирабатываю, и то на хлеб.

— Причем неплохой! — подхватил Сакура. — По скромным подсчетам — до трех сотен в месяц! А здесь, за помощь, сразу стольник. Дело пустяковое — взял один взаймы и не отдает, подлец. Мой знакомый ему на слово поверил, тот уж так плакал, что ребенка оперировать грозятся, а есть знахарки на Украине, надо поехать. Вот приятель мой и дал, дурень, без всякой расписки, а теперь должничок выставляет за дверь. А если с поддержкой к нему зайти, то вести себя будет по-человечески.

— Много должен? — поинтересовался Фомин.

— Много, — огорченно вздохнул Сакура. — Около трех тысяч. Порядочных людей мало осталось, но всем хочется в них верить. Правда?

— Правда, — согласился Фомин. Ничего страшного в предложении Сакуры не видел: ну, не отдает, и что? Отдаст! В школе тоже вышибали долги друг у друга. Правда, те долги были копеечные, но вернуть их — дело святое. Иначе зачем брал? И обещанные сто рублей не помешают.

— Спасибо тебе заранее! — горячо пожал ему руку Александр Михайлович. — Я позвоню завтра утром…

Николай Евгеньевич сидел, уставившись в точку, затерявшуюся в пространстве темнеющего неба за окном. Вновь и вновь мысленно возвращаясь к недавно состоявшемуся разговору с супругой — разговору неприятному, оставившему у него брезгливое ощущение собственной нечистоты, словно жил и живешь в выгребной яме, а не в квартире улучшенной планировки, в окружении любящей семьи. Любящей? Это просто бред. Все они только себя любят и даже пальцем не шевельнут ради другого, кто бы это ни был — брат, сестра, мать, отец, муж… Если и засуетятся, то только чтобы им самим не стало хуже, не исчез привычный источник и гарант их благополучия, позволяющий жить в удовольствие. Сегодня он ясно это понял, поговорив с женой.

Телефонный звонок отвлек от размышлений. Филатов взял трубку.

— Николай Евгеньевич? — осведомился долгожданный баритон. — Не помешал отдыху?

— Нет. Я ждал вашего звонка. — Филатов решил не крутить, пора брать быка за рога — и делу конец. — Сидел и прикидывал: позвоните еще или нет? И решил: непременно позвоните. Я вам нужен. Так? Или будете хитрить?

— Не буду, — грустно вздохнул баритон. — Зачем? Вы человек деловой, я тоже. Давайте поговорим?

— Насчет чего? — Николай Евгеньевич пожалел, что не подключил к телефонному аппарату магнитофон, но сейчас заниматься этим уже поздно. — Насчет предложения о взаимовыгодном деле?

— Прогресс! — засмеялся незнакомец. — Прошлый раз вы были полны негодования. А теперь заинтересовались?

— Решил исправить свою ошибку, — заверил Филатов.

— Ладно, не буду мелочным. Дело простое: хочу попросить вас помочь сущим пустяком — спустить дополнительные фонды.

— Кому и какие?

— Ай-яй-яй, Николай Евгеньевич! Опять бежите с факелом впереди паровоза. Нехорошо!

— Помилуйте, но как я буду решать и соглашаться, не зная, кому и какие фонды спускать? И вообще, зачем мы обсуждаем по телефону? Давайте встретимся.

— Во встречах нет необходимости, — сухо отрезал баритон. — Я хочу получить принципиальное согласие, а потом обещаю представить полную калькуляцию: кому, что именно, и в какие сроки.

— Вот так вот, да? — усмехнулся Филатов. — А я что буду с этого иметь? Хотя бы с принципиального согласия?

— Вопрос по делу. Будете иметь приличную премию.

— Какую премию? — не унимался Николай Евгеньевич.

— Я сказал: приличную, — терпеливо пояснил баритон. — И кредиторы ваши уймутся, особенно молодой человек с бриллиантовым колечком.

— Надо понимать, вы знаете того молодого человека?

— Как хотите, так и понимайте, — равнодушно ответили Николаю Евгеньевичу. — Не накликайте на себя новых неприятностей. Это совет.

— Я подумаю…

— Это полезно, — хмыкнули на том конце провода. И не делайте необдуманных шагов. Кстати, не рекомендую подключать к телефонному аппарату магнитофон. Всего доброго…

Николай Евгеньевич на мгновение испытал суеверный ужас: откуда баритон мог знать о его мыслях насчет магнитофона? Но тут же успокоил себя — сейчас все читают приключенческие романы, смотрят западные фильмы. Вполне естественно на всякий случай пугнуть своего собеседника.

Да, поговорили. Но делать что-то надо: судя по всему, баритон — мужик настырный и не отвяжется. Заявить на него в милицию? А что там сказать? Звонит, мол, неизвестный дядя и предлагает спустить кому-то дополнительные фонды за приличную премию? Кому и сколько? Но я, граждане милиционеры, этого не знаю, так же как не знаю, кто дядя и почему звонит?

Ну, а делать-то что? Согласиться и посмотреть, что за этим последует? Вдруг назовут руководителей управлений или трестов — станет яснее, откуда ветер дует? Но баритон уклоняется от встреч, ничего прямо не говорит и может просто продиктовать: что и какому управлению дать дополнительно. Потом сиди и гадай, а приличная премия — дело весьма эфемерное: сейчас манят ей, словно наживкой, а после покажут кукиш из-за угла.

И вдруг осенило: Борис Иванович! Вот кто может дать дельный, действительно дружеский совет — иронично-циничный Борис Иванович Усов, всегда удивительно правильно судивший обо всех делах, непревзойденный предсказатель служебных катаклизмов, друг и приятель многих высокопоставленных людей, да и сам человек заметный, всегда даривший Филатова благорасположением, приглашавший его на дачу и домой, не отказывавший в поддержке. Вот с кем надо переговорить.

Усов ждал у подъезда, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и зябко передергивая плечами под накинутым на домашнюю куртку темным плащом. Увидев «жигули» Филатова, Борис Иванович подошел, открыл дверцу и тяжело плюхнулся на сиденье рядом с Николаем Евгеньевичем. Тот резко тронул с места.

— Отъедем в сторонку. Не хочу торчать у подъезда…

Усов бросил на него испытующий взгляд и засопел:

— Газводишь таинственность… — Борис Иванович страдал дефектом речи, и часто вместо «эр» у него получалось «гэ».

— С чего ты взял? — Выбрав полутемный закоулок, Филатов остановил машину, достал пачку сигарет.

— Коля, не крути, выкладывай, что там у тебя? — Усов плотнее запахнулся в плащ, словно в машине тянуло сквозняком.

— Борь, я знаю, что ты с моей Нинкой жил, — глядя на лениво свивающиеся в невесомые ленточки струйки дыма сигареты, неожиданно для самого себя признался Филатов.

Борис Иванович, сидевший нахохлившись и глядевший прямо перед собой, не вздрогнул, не изменил позы.

— Ты приехал выяснять отношения? — тусклым голосом поинтересовался он. — Решил на старости лет мне морду набить?

— Ох, Боря, — горько усмехнулся Николай Евгеньевич, — если выяснять отношения со всеми, с кем она спала, боюсь, жизни не хватит. Тем более, я уже не мальчик, не на ярмарку, так сказать. Просто вырвалось. А может, не просто, может, хотел напомнить, что и тебе Нина не чужая?

— Ты объяснишь, наконец, что происходит? — повернулся к нему Усов.

— Борис! Мне не с кем посоветоваться, а дело серьезное, — Филатов примял в пепельнице сигарету, тут же вытащил из пачки новую, прикурил и начал рассказывать. Ему хотелось выделить в рассказе о событиях последних дней нечто самое существенное, только никак не получалось, и от этого Филатов сбивался, повторялся, перескакивал с одного на другое.

Усов слушал не перебивая. Когда Филатов закончил, Борис Иванович изменил, наконец, позу, слегка помассировал узловатыми пальцами затекшую ногу.

— Болячки, — вздохнул он. — Ты уверен, что этот друг, который названивает, действительно выполнит обещание? Может, стоит пойти в милицию? Поговоришь, там тоже люди есть, не все милиционеры того…

— Милиция! — фыркнул Филатов. — С чем идти? С рассказами про телефонные звонки и реальными долгами? Нинка дура, столько делов успела натворить! Грязи нароют, потом не отмоешься, все потеряешь. Послал Господь наказание.

— Положеньице, — крякнул Борис Иванович. — Думаешь, этот, ну, твой баритон, и вправду грозится?

— Откуда я знаю? Судя по тону, не шутит, а проверить, правда или нет, у меня желания не возникает. Черт знает, что эти люди могут сделать. Если тебя начнут везде топить, дочь изнасилуют, а сына покалечат, будет никак не легче, даже с милицией. Они же ко всем нам охрану не приставят…

— Ну это ты брось! — завозился на сиденье Борис Иванович. — Слава Богу, не в Чикаго живем, гангстеров здесь нету. Не думай даже о таком, а то спать перестанешь и наглупишь. Этому другу от тебя чего-то надо по твоей должности, я так понимаю. Зачем же калечить? Они вряд ли заинтересованы сводить знакомство с милицией, иначе уже было бы что-нибудь.

— И так есть. Давят меня, Боря, понимаешь? Давят!

— Психуешь! — отмахнулся Усов. — Если бы хотели просто задавить, а то сам говоришь: предлагают сделку. А ты потяни, посмотри, что будет, пообещай. Позвонят еще раз, проси в обмен на помощь расписку дочери. Ты же руку знаешь, так? Фальшивку не подсунут. А насчет фондов… Я бы в такой ситуации дал: шут с ними, пусть жрут! Но обязательно на легальных основаниях. Найди законные предлоги и дай в обмен на расписку и еще с них обязательств потребуй, гарантий оплаты. Понял?

— А как наверху? Вдруг не утвердят?

— Придется помочь, что поделаешь? — вздохнул Борис Иванович. — Сам говорил, что не чужие… Ну ладно, ладно, все между нами и похоронено. Давай подвези меня поближе к дому, поздно уже, устал я.

Стоя у дверей подъезда, Усов проводил взглядом красные огоньки машины Филатова. Потом немного прошелся по двору, жадно вдыхая свежий вечерний воздух. Да, мужик весь издерганный, того гляди сорвется. Допекло его, видно, ох допекло. Интересно, откуда он узнал о его амурах с Нинкой? Догадался или донес кто? С одной стороны, живешь в огромном городе, столько мест, где тебя никто не знает-не ведает, а стоит приехать куда-нибудь, как тут же наткнешься на знакомых. Закон подлости, что ли, срабатывает?

Хорошо, когда у тебя все в порядке — и дети нормальные выросли, уже пристроены, и жена, пусть не очень красивая, но всегда была только твоя, и никто тебе про нее не скажет того, что наверняка говорят Филатову…

Утром Александр Михайлович не позвонил, а заявился сам, вместе с модно одетым длинноволосым парнем, назвавшимся Жорой.

— Я буквально на минутку, — сказал Сакура. — Дела, брат, дела, даже в субботний день. Помнишь наш разговор? Жора тебе объяснит, кому и чем помочь. Привет, позвоню…

Жора выпил чашку чая, болтая о всякой всячине, а потом предложил:

— Проветримся? Зайдем выпьем по грамульке со знакомством. Тут как раз рядом «Похоронка».

— Почему «Похоронка»? — Юрка натянул куртку и взял ключи.

— Там раньше похоронное бюро было, а потом бар сделали. Но народ не обманешь, — посмеиваясь, рассказывал по дороге Жора, — тут же перекрестили. Посидим, высосем по паре коктейлей, а обедать будем в другом месте. — Он гостеприимно распахнул перед Фоминым дверь бара на первом этаже домика, стоявшего на одной улице с театром на Таганке.

Уселись на высокие табуреты около стойки. Пошептавшись с барменом, Жорка сунул ему червонец. Тот поставил перед ними высокие стаканы с закрашенной соком водкой.

— Для аппетита, — хмыкнул Жора. — На Западе пьют аперитив, но нам такая роскошь недоступна.

— Чего надо делать сегодня? — Фомин перевел разговор на более интересовавшую его тему.

— Постоишь рядышком, и все дела, — хлопнул его ладонью по колену Жора. — Главное — не вмешивайся. Можешь сердито сопеть, это производит на клиентов хорошее впечатление.

— На каких клиентов?

— Слушай! — Жорка сделал круглые глаза. — В кого ты такой любопытный? Не переживай, все будет нормально. Просто жулик один зажал бабки и не отдает.

— А кому он должен и за что? — не унимался Фомин.

— Чего пристал? — разозлился Жорка. — Увидишь кому.

На улице остановились темно-синие «жигули». Вышел водитель — хорошо одетый мужчина лет сорока. Сухощавый, очень длиннорукий, что придавало ему сходство с большой, сильной обезьяной. Через минуту он вошел в бар и направился прямо к ним.

— Развлекаетесь?

— Виктор Степанович, это мы так, — залебезил Жорка.

— Ладно, пошли…

Усадив их на заднее сиденье «жигулей», Виктор Степанович плавно тронул с места и, посмотрев в зеркальце на Фомина, спросил:

— Ты от Александра Михайловича?

— Да, — Юрка немного смутился под его оценивающим взглядом, но Виктор Степанович уже смотрел на дорогу.

— Сейчас едем обедать к одному знакомому. Там и поговорим о делах.

Машина проскочила через центр, свернула на набережную, потом запетляла среди теснившихся в переулках старых домишек и уверенно втиснулась в узкие ворота двора, заставленного ящиками, пустыми бочками.

— Приехали, — Виктор Степанович выключил мотор.

Тщательно заперев дверцы, он кивком подозвал парня в белой поварской куртке, курившего у двери с марлевой занавеской.

— Лева здесь? Скажи, Виктор приехал. Иди, иди, — видя отразившееся на лице парня сомнение, Виктор Степанович слегка подтолкнул его. — Живей! — Парень, оглядываясь, пошел.

— Поглядим на аппарат Левы, — Виктор Степанович, широко шагая, направился в угол двора. Юрка и Жора поплелись за ним.

— Хорошая тачка! — Виктор похлопал крепкой ладонью по крышке жемчужно-серой «волги». — С видео и стереомузыкой.

— У фарцы перекупил, — авторитетно заявил Жорка. — Вроде в разных государствах живем — одни только смотрят, а у других все есть.

— Не юродствуй! — оборвал его Виктор Степанович и обернулся к подошедшему маленькому полному человеку кавказской наружности, одетому в белый халат. — Вот и любезный хозяин. Привет, Лева! Не ждал?

Толстенький седоватый Лева, изображая искреннюю радость, раскинул в стороны короткопалые руки:

— Всегда рад, всегда жду! — Он сделал широкий жест в сторону двери за марлевой занавеской. — Прошу!

— Где? — шагая рядом с ним, спросил Виктор Степанович.

— Как всегда, — шариком катясь впереди, ответил Лева и предупредительно приподнял марлю, пропуская гостей.

В узком коридоре пахло харчо и шашлыком, за открытыми дверями были видны облицованные кафелем стены, широкие столы с надписями: «Для сырого мяса», «Холодные закуски». Миновали выход в торговый зал, где за столиками сидели люди и сновали официантки, поднялись по узкой лестнице на второй этаж и, пройдя еще одним коридорчиком, попали в небольшую комнату со стенами, обшитыми деревянными панелями. Длинный стол был уже сервирован — графинчик с водкой, пара бутылок коньяка, кувшин сока, большое блюдо жареного мяса, зелень, отварной картофель, ветчина, селедка под соусом, красная рыба, масло.

— Присядь, — кладя себе на тарелку рыбу, кивнул на свободный стул Виктор Степанович. Лева послушно сел.

Поняв, что можно приступить к трапезе, Юрка и Жора тоже стали подвигать к себе блюда.

— Хорошая у тебя машина, — наливая в хрустальный фужер яблочного сока, заметил Виктор Степанович.

Лева достал из кармана халата скомканный носовой платок, вытер пот со лба и закивал, заулыбался. Виктор Степанович стрельнул в него взглядом и продолжал:

— Вчера был в твоем районе, хотел зайти, не стал беспокоить. Думаю, лучше сегодня с ребятами загляну, потолкуем по-приятельски и решим проблемы. Ты как?

— Конечно, конечно, — снова закивал Лев Михайлович.

— Врешь ты, Лева, — скучно сказал Виктор.

— Клянусь! — прижал ладошки к пухлой груди Лев Михайлович и, как показалось Юрке, готов был даже съехать жирным задом со стула и бухнуться на колени. Поглядывая на него, Юрка решил: гостеприимный хозяин, наверное, и есть должник-жулик. Иначе почему с ним так разговаривает Виктор Степанович?

— Отчего ты молчишь, Виктор? — с мольбой спросил Лева.

— Запонки из серого жемчуга носишь? — промокая губы салфеткой, ухмыльнулся Виктор Степанович. — Под цвет машины? Сейчас, Лева, запонки не в моде.

Лев Михайлович шустро подтянул манжеты сорочки в рукава халата и снова застыл в выжидательной позе.

— Спасибо, накормил, — отложил салфетку Виктор. — Теперь перейдем к деловой части. День — червонец!

— Витя, подумай что говоришь! — молитвенно поднял руки к потолку Лев Михайлович.

— Подумал и подсчитал, — сухо сказал Виктор Степанович. — Будешь пререкаться, станет пятнадцать рэ. Ничего, поднимешь. В крайнем случае сдашь свою тачку в Южном порту.

Лев Михайлович застонал, раскачиваясь из стороны в сторону. Юрке стало жалко его, маленького, толстого, убитого горем, правда, непонятно — каким?

— Это последнее слово? — глухо спросил Лева.

— Последнее слово дают на суде, — назидательно ответил Виктор. — А мы в дружеском кругу. Пока…

— Хорошо! — хозяин встал, поправил узел галстука. — Где и когда?

— Сегодня, сейчас, здесь! — ткнул пальцем в стол перед собой Виктор Степанович.

— Побойся Бога! — возмутился Лев Михайлович.

— Завтра будет уже по пятнадцать, — хищно улыбнулся Виктор Степанович.

— Ладно… — Лева сразу сник, словно из него выпустили воздух. — Я пойду?

— Не забудь о нашем беспокойстве, — вслед ему сказал Виктор Степанович. Лева, не оборачиваясь, дернул плечом, будто его хлестнули плетью по спине, и выскочил за дверь.

— Спекся! — Жорка весело подмигнул Юрке.

— А чего это: день — червонец? — спросил тот.

— Счетчик, как в такси, — пояснил Виктор Степанович. — Каждый день просрочки долга — десятка. Не думай, таких наказывать надо, чтобы знали. — И добавил: — В твоем возрасте пора знать про счетчик.

— Откуда мне знать? — хмуро выдавил Фомин. Сегодняшнее дело ему не нравилось: попахивает вымогательством. И зачем он здесь нужен? Неужели этого слизняка Леву не могли придавить без него? Да и что давить, он и так сам все отдал.

— Сидишь прикидываешь, как обирали бедного Леву? — усмехнулся Виктор. — А ты знаешь, сколько Лева в день имеет? Здесь чебуреками с лотков торгуют, воду продают, официантки клиентов обсчитывают. И все Леве отстегивают. Зарплата у него сто пятьдесят, зато какая тачка! А запонки? Не в наследство же это получил! В свое время голый и нищий Лева занял денег и купил себе место в захолустном привокзальном ресторане, затем стал директором вагона-ресторана, потом перебрался в Москву, построил роскошную кооперативную квартиру с двумя туалетами и гараж. А ртов у Левы в семье, кроме него самого, еще четыре. И все не работают, но едят, причем неплохо. И еще дача в два этажа, с телефоном, не говоря уже о том, что вся его семейка одета по последнему писку моды.

— Как же его до сих пор не посадили? — удивился Юрка.

— За что? — засмеялся Виктор Степанович. — Он сам не ворует. Ты оглянись вокруг: сколько подобных Леве живут и процветают! Сядет он и без нас, на таких теперь начали обращать внимание. Не знаю только, надолго ли хватит запала. Но представь на минуточку, что Лева уже сел. А долг? Кто его отдаст? Ведь давали деньги бедному Леве, а не Леве с машиной и дачей.

Вернулся Лев Михайлович, положил на стол большой пухлый конверт. Виктор взял его за уголок и поднялся:

— Деловую часть считаю законченной. Рад был тебя повидать, — он подал хозяину заведения руку и первым пошел к лестнице вниз, небрежно помахивая зажатым в пальцах пакетом. Жорка и Юрка направились за ним. Последним, как побитый, плелся Лева.

Во дворе он словно ожил, пожал всем руки на прощанье, снова улыбался и просил не забывать, заходить в любое время. Когда машина тронулась, Юрка оглянулся: Лев Михайлович стоял посредине захламленного двора, глубоко засунув руки в карманы халата, и, набычась, мрачно смотрел им вслед…

На Садовом кольце высадили Жорку, Виктор Степанович тоже вышел из машины, о чем-то поговорил с ним и вернулся.

— Садись рядом, дорогу покажешь, — предложил он.

Юрка охотно пересел. Возникшая в начале их знакомства некоторая настороженность исчезла — вроде не такой плохой мужик Виктор Степанович, не глупый, не пьянь. Даже сумел заметить Юркино состояние, разъяснил что к чему, ненавязчиво, с уважением. Это тебе не Славка с помятым «Запором».

— Ты, я слышал, один живешь? — скосил на Юрку глаза Виктор Степанович. — Справляешься с хозяйством? Молодец. Черкни телефончик, тут одна работенка будет, если не возражаешь.

— Какая? — насторожился Фомин. — Как сегодня?

— Не совсем, — улыбнулся Виктор. — Надо к одному знакомому на дачу съездить. Оплату труда фирма гарантирует.

Подъехали к дому. Фомин хотел распрощаться, но Виктор удержал его. Достал конверт и сунул Юрке в карман:

— Гонорар! — весело подмигнув, пояснил он.

Фомин вышел из машины, открыл конверт, увидел пачку червонцев — ровно десять штук. Он хотел вернуть их: за что брать — накормили, на машине покатали… Но Виктор Степанович, приоткрыв окно, крикнул:

— Бери, бери, заработал… — и дал газу.

Проводив глазами машину, Юрка некоторое время стоял, зажав в потном кулаке смятый конверт с деньгами…

Рисовать Глеб начал с раннего возраста. Ходил немного в изостудию, где старенький учитель рисования, разглядывая его рисунки, морщился, как от зубной боли. Упрямый мальчишка все видел по-своему и не желал вмещаться в привычно милые рамки общепризнанных школ и направлений. Однажды, выслушав очередные критические замечания, Глеб молча собрал листы с рисунками и ушел, чтобы больше никогда не возвращаться в изостудию, где хвалили прилежных мальчиков и девочек, аккуратно перерисовывавших чучела и фаянсовые кружки. Как узнал впоследствии никто из прилежных художником не стал.

Глеб тоже художником не стал, но продолжал рисовать для души, отдавая этому свободное время, стараясь не пропускать интересных выставок, подолгу простаивая перед поражавшими его воображение полотнами старых мастеров, пытаясь осознать, в чем секрет их вечной красоты.

Глеб не предполагал, что ждет его, когда, понукаемый одним из друзей, решился, наконец, и набрал номер телефона известного художественного критика — друг был с ним в приятельских отношениях и попросил взглянуть на работы Глеба.

Договорились о встрече быстро — критик не строил из себя великого человека, а просто и буднично объяснил, в какие дни он может уделить Глебу время, если тот соберется и приедет.

Глеб приехал. Хозяин дома ему сразу понравился — живой, остроумный, очень подвижный.

— Пока нам сделают чаю, вы показывайте, — потирая руки и не скрывая нетерпения, говорил критик. — Хочу взглянуть. Ваш приятель столь усердно нахваливал, что невольно заразил…

Для показа Глеб выбрал несколько небольших полотен.

Хозяин терпеливо дождался, пока он все расставит, потом подошел, переставил некоторые из полотен, снова отошел. Молча постоял, взял в руки маленький пейзаж с зимними березами.

— Учились где-нибудь?

— Нет, — выдавил Глеб. Он жалел, что поддался на уговоры, позвонил, приехал, отнимает время у занятого человека. Зачем? Чтобы еще раз испытать горечь разочарования?

— Жаль, что не учились, но есть в ваших вещицах нечто… Есть! Учитель вам тоже нужен неординарный, понимающий. Нет желания стать художником? Я имею в виду профессиональным?

— А жить на что? — прямо спросил Глеб. — У меня мать больная на руках.

— М-да… Сакраментальный вопрос: «На что жить?» Для занятий искусством в любой стране мира надо иметь крышу над головой, одежду и кусок хлеба, — хозяин еще раз медленно прошелся вдоль маленькой импровизированной выставки. Потом начал перебирать листы с акварелями.

— Нет, это хуже. Не так сочно… — он отложил папку и вновь встал перед пейзажами. — Сейчас устраивают аукционы, выставки-продажи. Хотите участвовать?

— Я не член союза.

— Не имеет значения! — отрезал критик. — Среди членов достаточно людей, не имеющих даже сотой доли вашего таланта и самобытности, зато они — члены. Запомните, членство означает наличие определенных способностей, но не всегда эти способности относятся к сфере искусства. Решайтесь!

— Что выставлять? — робко спросил Глеб, все еще не веря.

— Вот эти березы, старый колодец у дороги, сюжет с московским переулком и стога под дождем. В них есть настроение, хорошо схвачен цвет, неплохая композиция. Можно надеяться на успех. И работать надо дальше, работать, если хотите чего-то достичь. Попробуйте выставиться и решайтесь насчет аукциона.

— Согласен! — зажмурившись, словно перед прыжком в темную глубину неизвестных вод, выдохнул Глеб.

На выставку не пошел — боялся. Критик позвонил, отругал, обозвал рохлей, но Глеб не обиделся. На аукцион тоже не пошел — сидел у телефона и ждал. Когда услышал в трубке голос нового знакомого, сообщившего, что из четырех выставленных пейзажей купили три и сумму, вырученную от продажи, не поверил.

— Продайте мне ваши стога под дождем, — попросил критик. — Публика их не поняла и не приняла, а мне нравится. Продадите?

— Нет, — ответил Соломатин. — Не продам. Подарю!

— Не нужно чрезмерной щедрости, — сухо откликнулся критик. — Просто мне созвучно ваше настроение. И работайте, работайте, Глеб. Если действительно считаете, что я смог вам помочь, и дарите, то спасибо.

— Пожалуйста! — крикнул Глеб. Он был ошарашен.

Вскоре обо всем узнали сослуживцы. Соломатин и не делал секрета — можно ли что-то утаить от коллег, с которыми общаешься ежедневно? Да и зачем — разве он торгует на рынке, спекулирует или рисует в рабочее время? Один из коллег Глеба скупал марки, пристально следя за возрастанием их цены, а потом реализовал через комиссионный магазин. Филателист носил роскошную дубленку, дорогую шапку и ездил на автомобиле, хотя официально зарабатывал много меньше Глеба. Однако руководство это не интересовало. Соломатин не имел дачи, автомобиля, дорогой шапки и роскошной дубленки, но начальство интересовал.

Одна из женщин, работавших вместе с Глебом, имела обыкновение подолгу не появляться на службе, постоянно опаздывать, заниматься в служебное время личными делами, но это тоже не интересовало начальника отдела. Глеб постоянно находился на рабочем месте, не плел интриг, никогда не увлекался спиртным, не опаздывал, но все равно — начальство им пристально интересовалось, не желая простить независимости в суждениях, самостоятельности и отсутствия «грехов», указав на которые, можно «поставить на место».

Когда Соломатин заплатил партийные взносы с суммы, полученной за полотна, один из сослуживцев отвел его в сторону и заговорщически прошептал:

— Скажи, сколько ты на этом действительно заработал?

— Не больше того, с чего заплатил, — ответил Глеб.

— Ладно… Не хочешь сказать? — подмигнул сослуживец.

Соломатин только недоуменно пожал плечами. Этот разговор был для него неожиданным и неприятным.

К его удивлению, подобные вопросы стали ему задавать все чаще, причем он услышал их от людей, которых раньше считал умнее и порядочнее. Недели через две Глеб уже страстно желал выйти на собрании на трибуну и заявить, что не стал миллионером и не собирается им становиться. И спросить в ответ собравшихся, почему никто не поинтересовался, легко ли было ему написать проданную с аукциона картину, сколько труда, сил, нервной энергии потребовала она от него, принесла ли ему радость познания нового, неизведанного ранее, которой он готов поделиться с товарищами, вернее, был готов, пока не убедился, что большинство из них это, к сожалению, нисколько не интересует. И еще он хотел спросить, где же чувство товарищества, радость за работающего рядом с тобой? Хоть бы поздравил кто-нибудь… А то лишь вопросы о сумме.

Постепенно тучи начали сгущаться. Глеба стали считать ловким махинатором и обвиняли в трате сил на картинки, в то время как силы надо отдавать работе.

— Он и на службе рисует… — авторитетно заявлял в курилке неопрятно-толстый филателист. — И опоздал один раз.

— Его мазню только в общественных туалетах продавать или на рынках, и то не купят! — вторил другой коллега, постоянно игравший в спортлото и в спортпрогноз с затаенной мечтой разбогатеть и открыть кооперативное кафе, безжалостно бросив основное место работы, на котором он к пятидесяти годам не достиг никаких успехов.

Почему-то каждый раз в группу семинара политзанятий, где Соломатин был пропагандистом, стала приходить проверяющая, полная, сурового вида женщина, скрупулезно выискивавшая недостатки: то Глеб не так осветил тему, то распустил группу, разрешив не конспектировать первоисточники, то не привел в беседе со слушателями цитат. И вообще, почему он проводит занятия вечером, когда приказано проводить их утром?

— Не переживайте, — сказала Глебу одна из слушательниц. — Мы ее знаем, она была у нас пропагандистом, но по требованию группы ее освободили. За неуважение к слушателям.

Соломатин изумился — как такой человек стал членом методического совета, проверяет других пропагандистов? Он сходил к члену парткома, отвечавшему за эту линию работы, но и там не нашел взаимопонимания:

— Перестань собирать сплетни! — досадливо дернув длинной, как у гусака, шеей, заявил партийный функционер. — А не то мы тебя заслушаем!

— Хорошо, — согласился Глеб. — Но ведь и вас можно заслушать, задать вопрос: почему вы ни разу не отчитались о собственной работе перед собранием коммунистов партийной организации, выдвинувших вашу кандидатуру в партком?

Лучше бы он этого не говорил! Но тогда, в запале спора, Соломатин не думал о последствиях.

Его заслушали на «узком составе» и обвинили во всех возможных грехах. Вспомнили и гонорары за картины, и перенос занятий политгруппы, и анонимки, которые неизвестно кто писал, но дыма без огня…

Пытаясь объясниться, Глеб натыкался на стену нарочитого нежелания понять и вызывал на себя град новых обвинений и упреков. Он высокомерен, не желает считаться с мнением коллектива, решил, что нащупал золотую жилу, и, как купчик из Марьиной рощи, полагает для себя все дозволенным, а сам даже не является членом творческого союза!

«Нет, — решил Глеб, — работать я здесь не буду, попрошу перевода». Узнав, что ему вынесли выговор, Соломатин только упрочился в своем решении. Придя домой, он ничего не сказал матери, поужинал и лег спать.

Вечером Филатов ловил себя на том, что отвлекается от сводок и уходит в мысли о случившемся, перебирает в голове чужие слова и жесты, подозревая в каждом из знакомых обладателя баритона или тайного осведомителя, доносящего о каждом шаге Филатова, каждом слове, чуть ли не о каждой, пусть даже невысказанной мысли. Жить с такими подозрениями тягостно, жутко.

— Добрый вечер, — приветливо поздоровался баритон.

— Что вам еще надо? — чуть не простонал Филатов. — Кажется, я уже сделал все: спустил фонды, добился согласования…

— Ну-ну, — успокоили его. — Давайте без нервов.

— Да?! Без нервов? Как прикажете понимать, что до сих пор не вернули расписку Ирины?

— Очень просто: надо еще кое-что сделать. Для вас это никакой сложности не представит, а премия увеличится.

— Нет! — твердо ответил Филатов и положил трубку.

Телефон снова зазвонил. Поколебавшись немного, Николай Евгеньевич опять взял трубку.

— Невежливо прерывать разговор, — сказали ему.

— Будете учить правилам хорошего тона?

— Не буду, — просто ответил баритон. — Поговорим по-мужски: коротко и по делу. Сейчас изменились правила приема комиссиями готовых объектов. Теперь не уедешь далеко только на технологии и расценках, надо помочь подкорректировать план.

— И все? — издевательски спросил Николай Евгеньевич.

— Да! — убежденно заявили на том конце провода. — Вы знаете, как именно это лучше сделать.

— Нет, я отказываюсь.

— Хотите новых неприятностей? — вкрадчиво спросил незнакомец.

— Пугаете? — Николай Евгеньевич взял сигарету, прикурил. «Ах, Боря Усов, советчик ненаглядный, как у тебя все просто получалось, когда другому-то советовал. Тебя бы сюда, к телефонной трубочке, да в мое положение: интересно, что бы ты самому себе присоветовал? Выкручиваться, пугать в ответ? Попробуем». — А я заявлю на вас.

— Кому? — похоже, услышав угрозу Филатова, баритон от души развеселился. — В милицию? Неужели расскажете, как надули наше родное государство на крупную сумму, распределив фонды по чужой подсказке?

— Ну, это вы бросьте! — оборвал Филатов. — Все было сделано по закону. И в министерстве подписали.

— Вот-вот, подписали. О чем тогда заявлять? Сами знаете, как та кошка, чье мясо съела. Это вы потом в Комитете партийного контроля про закон расскажете.

— Хорошо, в последний раз… Но расписку отдайте. И представьте материалы, я должен ознакомиться.

— Спокойной ночи, — пожелали Николаю Евгеньевичу. — Я вам еще позвоню… — И короткие гудки.

Зло хлопнув трубкой по аппарату, Филатов откинулся на спинку рабочего кресла. «Во влип! — удивился с некоторой долей брезгливости к самому себе. — Влип так влип…»

Оказалось, Жорка живет недалеко от Фомина. Через день он позвонил, спросил о житье-бытье, рассказал новый анекдот, словно между делом упомянул Виктора Степановича:

— Тебе Виктор еще не звонил? Нет? Позвонит: сегодня вечерком надо на дачу съездить, помочь. Заходи, от меня и отправимся…

Жора квартировал в многоэтажном, выложенном сиреневой плиткой доме, стоявшем на развилке оживленных магистралей.

— Туфли скинь, — кивнул он на покрытый лаком паркет. — Хозяева с ума по нему сходят. Я эту хату снимаю, дерут, скоты, три шкуры. Жилплощадь тоже капитал: муж живет у жены, или жена у мужа, а свободную квартиру сдают. Вот и приварок к зарплате, что немаловажно в условиях товарного голода.

Юрка разулся и, ступая по теплому, скользкому от лака паркету, прошел в комнату. Небрежно перебрал лежавшие на столе газеты. «Может, почитать, пока Жорка пишет: наверное, письмо строчит». Но почитать газету оказалось невозможным — вместо привычных букв чудные закорючки.

— На арабском, что ли? — Юрка потряс газетным листом.

— Нет, — неохотно ответил Жорка. — На грузинском.

Юрка взглянул на письмо. Оно тоже было на грузинском.

— Знакомым?

— Угадал, — Жорка откинулся на спинку стула и потянулся, закинув руки за голову. — Однажды кошка погналась за мышью. Та нырнула в норку. Кошка присела у норки и давай лаять по-собачьи. Мышка изумилась и выглянула. Кошка ее — цап, съела, облизнулась и сказала: «Полезно знать иностранные языки».

Он заклеил конверт.

— Ну вот. По дороге опущу. Пошли, время…

Темно-синие «жигули» вырулили на Рязанку и покатили в потоке транспорта. Сзади, как привязанные, шли светлые «жигули».

Жорка дремал, откинув голову на спинку мягкого сиденья, а Юрка, глядя в окно, раздумывал.

«Опять едут. Куда и зачем? Сзади машина с пятью дюжими парнями, и здесь трое. Восемь человек. Неужто придется таскать доски, рыть колодец или строить? Но скоро начнет сгущаться темнота, да и день сегодня будний, а для работы на даче обычно собираются с утра пораньше в субботу».

Свернули на небольшое узкое шоссе, миновали рощицу, пересчитали колесами бревна мосточка через ручей и остановились.

— Жора, покарауль, а то колеса поснимают в этой глуши, — велел Виктор. Оглядевшись, поманил водителя второй машины Мирона. — Возьми кого-нибудь — и через забор…

Остальных Виктор Степанович повел по асфальтированной аллее.

— Вон теремок…

За высоким тесовым забором виднелась крыша большого двухэтажного дома. Ворота и калитка были плотно закрыты.

— Не боится жить около леса, — сплюнул один из парней.

— Чего бояться? — рассудительно возразил Виктор. — Дачный поселок рядом. И сторож имеется.

Он подошел к калитке, нажал кнопку звонка. Тут же зашлась басовитым лаем собака. Не обращая внимания на лай, Виктор Степанович жал на кнопку, пока за калиткой не раздались шаги. Кто-то цыкнул на собаку и, приоткрыв крышку щели, в которую опускали почту, посмотрел на приехавших.

— Виктор? — глухо спросили из-за забора. — Ты?

— Я, Петенька, — ласково сказал Виктор Степанович. — Отпирайся, милый.

— Сам не велел, — крышка почтовой щели опустилась.

— Петенька! — постучал в калитку Виктор. — Открывай! Не заставляй, золотко, тебя выковыривать.

Фомин с интересом наблюдал за происходящим. Стоявшие рядом парни молча курили; один сломал ветку и отгонял ею надоедливых комаров. Юрка успокоился — ситуация показалась ему даже немного занятной, не лишенной юмора: интересно было наблюдать за Виктором Степановичем, уговаривавшим неизвестного Петеньку открыть калитку, — все знакомы, все свои.

За забором истошно залаяла собака, что-то неразборчиво выкрикнул Петя. Потом послышались непонятные звуки, собака зло зарычала и, взвизгнув, смолкла. Кто-то грубо выругался, загремел засов, и калитка распахнулась. Появился Мирон, прижимавший к разбитой губе носовой платок.

Виктор Степанович шагнул внутрь, следом прошли молчаливые парни. Юрка шел последним.

Посреди клумбы, примяв кусты флоксов, лежала собака с пробитой головой — большая темная овчарка. Здоровенный малый в линялых джинсах и фирменной майке, видимо, Петенька, мрачно смотрел на входящих.

Не обращая на него внимания, Виктор Степанович по-хозяйски прошел к крыльцу дома и поднялся на веранду. Мирон запер калитку изнутри. Парни, окружив Петю, подтолкнули его к дверям дома. Он нехотя пошел.

— Ну, чего встал? — повернулся Мирон к Юрке. — Прошу в бунгало, — он показал на крыльцо.

Стараясь не смотреть на убитую собаку, Фомин прошел в дом. Ситуация изменилась, стала менее понятной.

В роскошно убранной в стиле кантри гостиной Виктор Степанович уселся в кресло у камина, напротив цветного телевизора «Сони» с видеокомбайном. Двое парней поставили перед ним сторожа дачи, крепко прихватив его за локти.

— Петенька, ведь это я тебя сюда пристроил, — сказал Виктор Степанович. — Ты, случаем, не забыл? А теперь такая неблагодарность… Мирон, принеси нам чего-нибудь горло промочить, только не спиртное, и подай телефон.

Мирон подал телефонный аппарат и пошел наверх, гулко топая по деревянным ступеням. Виктор набрал номер.

— Алло, Иван Мефодиевич? Рад приветствовать… Надо повидаться… Ну, попробуйте все же освободиться на час-полтора. Я вас на даче жду… Дачка-то застрахована? Нет, это я так спрашиваю, из праздного любопытства…

Некоторое время Виктор Степанович напряженно слушал невидимого собеседника, потом тихо сказал в трубку:

— А вот это вы зря, ей-богу, зря! Два моих хороших знакомых имеют билеты на руках и через несколько часов будут на юге. Понимаете? Очень хорошо. Значит, я им не звоню, а жду вас здесь.

Небрежно бросив трубку, он долгим взглядом посмотрел на переминавшегося с ноги на ногу Петеньку.

— Сейчас прибудет твой хозяин. А ты пока поскучай. Дайте ему для науки, — велел он державшим сторожа парням.

Один из них ловко развернул Петю и сильно ударил в печень. Второй рубанул сцепленными руками по почкам. Подхватив обмякшего сторожа, они поволокли его на улицу.

Юрка привстал, намереваясь вмешаться, но сидевший рядом с ним на диване незнакомый парень удержал:

— Сиди! Нормальный ход.

Сверху спустился Мирон с большим подносом в руках: чайные чашки, коробка шоколада, печенье, электрический самовар.

В самый разгар чаепития в гостиной появился дородный седой человек с красным злым лицом.

— О, вот и дорогой хозяин! — приветствовал его Виктор Степанович.

— Ты чего же? — обратился к нему хозяин. — Мы так не договаривались. Зачем собачку прибили? Щенок денег стоит.

— А губа у Мирона? — усмехнулся Виктор. — Опять же пришлось людей побеспокоить и, как я вижу, не зря. Попробуй я один приехать, а? Твой молотобоец что бы тогда со мной сделал?

— Убери своих… — Иван Мефодиевич поморщился, как от зубной боли, видимо, не найдя подходящего слова и опасаясь сказать что-либо резкое. — Одни поговорим.

— Ребятки, допиваем чай — и к машинам, — хлопнув в ладоши, приказал Виктор Степанович. — А ты, Ванечка, подарки ребяткам сделай. Негоже гостей с пустыми руками отпускать.

Виктора Степановича ждали долго. Наконец он появился. Судя по его довольному, расслабленному виду, разговор был удачным. Следом за ним шел Петя-сторож с двумя большими корзинами. Одну Виктор распорядился поставить в машину Мирона, другую в багажник своих «жигулей».

Хлопнули дверцы, Юрка опять уселся рядом с Жоркой. Поехали.

Рядом сопел дремлющий Жорка, которого Фомин решил обязательно расспросить потом об этих загадочных поездках. Нельзя быть слепым — как дурачок, едешь, не зная, куда, к кому и зачем, видишь, как на твоих глазах избивают человека. За что? Где эта дача, на какой станции? Захочешь — не сыщешь…

Через несколько минут «жигули» притормозили у дома Фомина. Виктор Степанович закурил, устало откинулся на спинку и, не оборачиваясь, спросил:

— Недоумеваешь? Прикидываешь, во что втравили?

— Ну, а если прикидываю? — с вызовом ответил Юрка.

— Правильно. Только дураки никогда ни о чем не думают, а ты, похоже, не из их породы. Ты газеты читаешь?

— Читаю, — удивился столь несуразному, на его взгляд, вопросу Фомин. — «Футбол — хоккей», «Советский спорт»…

— Это не газеты, — скрипуче рассмеялся Виктор Степанович. — «Правду» надо читать, тогда будешь знать, что в стране происходит. Наркомания, проституция, взятки, коррупция. А где люди, которые должны отвечать за это по всей строгости? Бывший министр внутренних дел лишен всех званий, а его первый заместитель осужден. И это как раз те, кто должен был стоять, как говорится, на страже!

— Но теперь-то, теперь!

— А что теперь? — приоткрыв окно, Виктор выбросил окурок. — Полагаешь, все разом изменилось? Нет, так не бывает. Наверху, может, и появились новые люди, а внизу и в среднем звене остались те же самые. Леву видел? Он, играя в карты, подыгрывает — взятки дает нужным людям под видом проигрыша. А сегодняшний хозяин дачи и людей, и наше государство обирает без зазрения совести. Впрочем, ее у него и не было никогда. Если бы я один к нему приехал, Петенька выкинул бы меня за двери, а кто обобранным людям поможет? Милиция, у которой замминистры в колонии сидят? На вот, почитай, — он бросил Юрке на колени свернутые газеты. — Любопытная статейка в «Правде» о том, что творили в Башкирии такие, как Иван Мефодиевич. Кстати, не вырони конвертик с гонораром.

— Я не возьму, — насупился Юрка.

— Бери, — зевнул Виктор, — заработал и хорошим людям помог. А статейку прочти. Пошли, отдам тебе еще кое-что…

Выйдя из машины, он открыл багажник и протянул Фомину туго набитую сумку:

— Здесь продукты, пригодятся в хозяйстве.

— А Жорке?

— Жорке? — Виктор Степанович презрительно сплюнул. — Это накипь, «Могильщик».

— Что это значит: Могильщик?

— Видишь ли, Юра, — Виктор Степанович дружески положил Фомину на плечо руку. Тот даже удивился, какая она тяжелая. — У него трудно сложилась судьба. Был когда-то актером, концерты, гастроли, потом — неудачная женитьба, столкновение с концертным начальством, занимавшимся поборами. В общем, в двух словах не перескажешь. Подрабатывает он. Читает некрологи в грузинской газете, узнает адрес и пишет письмо с просьбой к уже покойному человеку вернуть старый долг. А в таких случаях, да еще в Грузии, считается делом чести вернуть деньги, одолженные покойнику. Поэтому его и прозвали Могильщиком.

— Зачем он вам? Он же нечестный человек! — разозлился Юрка.

— Ну-ну, не шуми, — тряхнул его за плечо Виктор. — Все бы тебе одной краской мазать: либо черной, либо белой. А кто ему поможет на ноги встать, научит, как правильно жить? Седые дяди с лысинами до затылка, сидящие в райкомах комсомола? Тебя они даже газет читать не научили. Торопишься обидеть, не разобравшись. Не знаешь еще, какая сложная штука жизнь. Иди домой, почитай, подумай…

— Да, — остановил он Фомина, — не откажи в любезности помочь еще разок. Надо бумаги одному человеку занести и на словах кое-что передать. Мне не с руки, а тебе будет нетрудно.

— Подумаю, когда почитаю, — пообещал Фомин и неожиданно для самого себя спросил: — А вы кем работаете, Виктор Степанович? Робин Гудом?

— Об этом мы еще как-нибудь поговорим на досуге, — серьезно ответил тот.

Разговор с мужем Нину Николаевну обеспокоил — в его словах она уловила неподдельную тревогу, а его будущее было и ее будущим, поэтому стоило принять некоторые меры. Первое — встречать и провожать дочь. Сказано — сделано. Взяв у мужа ключи от машины, Нина Николаевна позвонила дочери, отправившейся в гости.

Сидя в машине, она нервно барабанила пальцами по баранке. Ирина запаздывала, и это вызывало раздражение. И вообще, многое в последнее время раздражало Нину Николаевну. Сопливая девчонка, не понимает — мать хочет ей только добра. Так нет, артачится, проявляет гонор, не зная еще, как несладко жить одной, без мужика в доме. Надо самым серьезным образом думать об устройстве ее судьбы, пока отчим на плаву. Дурочка! Мать нашла ей приличного жениха с хорошими родителями, дом — полная чаша, еще и внукам останется, а ей не нравится! Чему тут нравиться или не нравиться?!

Что она о жизни знает, живя сытой, обутой, одетой, пристроенной в институт… Дубленку — пожалуйста, на юг — пожалуйста, новое платье — никаких проблем! Знала бы, как все это мать для нее добывала! А может быть, и к лучшему, что не знает? По крайней мере, никогда не бросит в лицо обидных слов, не унизит презрением. Молодые, они все норовистые, пока жизнь не обкатает, не обломает, пока сами не наберутся житейской мудрости, не поймут, что почем достается. Не только потом и кровью, не только.

Ирина появилась, когда накопившееся раздражение, подогретое раздумьями за время ожидания, достигло предела.

Дорогой молчали, думая каждая о своем. Высадив Ирину у гаража, Нина Николаевна открыла замок, распахнула тяжелые двери и загнала машину внутрь. Она собиралась навесить замок на двери, когда ее неожиданно взял за руку неизвестный мужчина:

— Не торопитесь!

— Пусти! — Филатова вырвала руку с зажатыми в ней ключами. — Пошел отсюда! Шляются тут…

Мужчина в ответ ухмыльнулся и вдруг сильно ткнул ее пальцами под ребро. Спазм боли перехватил горло, заставил Нину Николаевну согнуться, выронить ключи. Мужчина их тут же подобрал, распахнул дверцу гаража и бесцеремонно втолкнул Нину Николаевну.

Открыв машину, он пихнул еще не пришедшую в себя женщину на заднее сиденье. Через минуту рядом с ней оказалась дочь, которую привели двое незнакомых парней. Мужчина устроился на переднем сиденье. Один из парней прикрыл изнутри створки ворот, второй остался снаружи.

— Что вам надо? — Нина Николаевна наконец отдышалась и обрела возможность говорить.

— Помолчи немного, — миролюбиво предложил мужчина.

— Я спрашиваю, что все это значит?! — повысила голос Филатова. Никто никогда не рисковал обращаться с ней таким образом, а тут эти нахалы. Грабители? Не похоже.

— Заткнись, — бросил парень.

— Не надо истерик, — не оборачиваясь, попросил мужчина.

— Разве можно так обращаться с беззащитными женщинами? — всхлипнула Нина Николаевна. Убивать и грабить не будут, это она уяснила, но надо же при такой ситуации попытаться выяснить еще хоть что-нибудь. — Если тронете, я закричу!

— Помолчи, — брезгливо бросил мужчина. — Мужу-рогоносцу будешь заправлять арапа про то, как сохранила фигуру. Если он совсем дурачок, то поверит, а дочку твою мы и так сможем, когда захотим.

Слезы бессильной злости потекли по щекам Филатовой, оставляя черные дорожки оплывшей туши.

— Хам! — не помня себя, выкрикнула она.

— Заткнись! — угрожающе придвинувшись, повторил парень.

Взглянув в его лицо, Филатова поняла: с нею не шутят…

Филатов сидел в кабинете, когда опять позвонил знакомый баритон. Вежливо поздоровавшись, он осведомился, чем намерен заниматься сегодня вечером Николай Евгеньевич и не будет ли он так любезен принять у себя дома гостя.

— Какого гостя? — насторожился Филатов.

— Занесут бумаги, — лаконично пояснили ему.

— А кто зайдет? — быстро спросил Николай Евгеньевич, прикидывая, как избежать назойливого любопытства жены.

— Приличный молодой человек. Всего доброго.

Жена, на его счастье, собралась встречать дочь, отправившуюся сегодня в гости. Николай Евгеньевич, узнав об этом, вдруг разозлился: все развлечения на уме, доразвлекалась уже один раз, неужто мало? Но зато отпала необходимость волноваться по поводу ее ненужного любопытства.

В ожидании обещанного визита, интересовавшего и пугавшего его одновременно, Николай Евгеньевич слонялся по квартире, проводя пальцем по тщательно протертой приходящей домработницей мебели — нет ли пыли? Потом начал дразнить старого попугая. Птица разозлилась, пришлось накинуть на клетку темный платок.

«Вот и я так же, — выходя из комнаты, подумал Филатов. — Только его, беднягу, посадили сюда силком и решетка вполне реальная, а я сам залез в клетку, незримую, но, пожалуй, более страшную, чем его…»

Размышления были прерваны звонком в дверь. Николай Евгеньевич поплелся открывать.

В прихожую вошел молодой парень лет двадцати, рослый, чуть не на голову выше Филатова. На плече сумка.

— Просили передать, — вместо приветствия сказал он, доставая из нее большой пакет.

Мгновенье поколебавшись, Николай Евгеньевич взял — ему было профессионально любопытно, что придумали дружки обладателя оперного баритона, как хотят изменить планы?

— Пойдемте, — бросил Филатов незваному гостю и прошел в кабинет. Уселся за стол, вскрыл пакет. Краем глаза заметил, что парень присел на кончик стула. Это Николаю Евгеньевичу понравилось — не развалился, как у себя дома. Попробовать поговорить с ним, узнать, от кого он, с кем знаком? Глядишь, потянется ниточка к загадочному баритону. Нет, не стоит: ничего этот лоб не скажет, иначе его не посылали бы сюда.

Принесенные выкладки и расчеты поразили Николая Евгеньевича дьявольской экономической изощренностью и доскональной осведомленностью о положении дел его треста, свободным владением тонкостями строительной технологии, безошибочным определением узких мест. Тот, кто подготовил цифры, знал дело блестяще. Филатову стало даже страшно: если все сделать так, как хочет обладатель бархатного баритона, то неведомые люди — теперь он был убежден, за баритоном стоит целая группа людей, — получат возможность украсть у государства миллионы.

— Вы когда-нибудь слышали о том, что план может сам стать тягчайшим преступлением? — сдернув очки, Филатов упер взгляд в парня. — Знаете, что вы принесли?

— Я? — парень совершенно искренне удивился. — Не знаю. Просили вас ознакомиться, все ли так, и вернуть.

— Ознакомился, — вымученно улыбнулся Николай Евгеньевич. — Возьмите. Что еще просили передать?

Филатов не сумел сдержаться, и последний вопрос прозвучал с издевательской интонацией. Гость это почувствовал.

— Передали, что упрямиться не стоит. У вас, кроме дочери, есть сын…

— Хватит! — хлопнул ладонью по столу Николай Евгеньевич, но, быстро овладев собой, буркнул: — Извините… — и повел гостя к выходу.

Зажег свет в прихожей — быстро стемнело, даром что летнее время, — начал возиться с многочисленными запорами на двери: Нина Николаевна панически боялась воров.

— До свидания, — сухо сказал Николай Евгеньевич, распахивая дверь на лестничную площадку. Парень прошел мимо него, обдав запахом табака и дешевого одеколона.

Тихо притворив дверь, Филатов обессиленно прислонился к ней спиной.

Ирина словно закаменела. Нина Николаевна потихоньку положила ладонь на сцепленные пальцы дочери. Не меняя позы, Ирина сбросила ее руку. Тогда Нина Николаевна подтянула к себе сумку, щелкнула замочком, достала валидол. Сунув под язык таблетку, она спросила.

— Долго нам так сидеть?

Вопрос остался без ответа. Нина Николаевна откинулась на спинку сиденья, полуприкрыла глаза. Парень забеспокоился, сунул в салон голову, вглядываясь в ее лицо.

— Думаешь, помирает? — хохотнул мужчина на переднем сиденье. — Такую стерву отбойным молотком в лоб не убьешь.

Нина Николаевна собиралась достойно ответить, но тут в воротах гаража мелькнула тень, послышался тихий разговор.

— Все, бабоньки, до скорого, — выбираясь из машины, пообещал мужчина. — Ключики у гаража положим.

Он быстро вышел, за ним последовал парень, стоявший у дверцы их «жигулей». Вскоре где-то неподалеку заурчал мотор отъезжавшего автомобиля.

Нина Николаевна достала зеркальце, поправила волосы, вытерла подтеки туши на щеках. Приведя себя в порядок, приказала дочери:

— Дома ни слова! Иди подбери ключи…

Выйдя из подъезда, Фомин, как и наказывал Виктор Степанович, направился в сторону центра. Буквально через сотню метров его обогнал знакомый синий «жигуленок» и притормозил у кромки тротуара. Юрка сел.

— Ты домой? — выруливая в левый ряд, спросил Виктор Степанович. — Могу до центра подбросить, а дальше извини… Как мужичок, что сказал?

— Дерганый, — пожал плечами Фомин. — Читал бумаги, считал на калькуляторе, потом снял очки и говорит, что план может быть преступлением.

— Молодец! — засмеялся Виктор Степанович. — Что еще?

— Орал «хватит», когда я ему про дочь и сына сказал.

— Не любит, подлец, — процедил Виктор. — Пакет вернул?

— Ага, — Юрка приподнял сумку на коленях.

— Давай пакет, а сумку оставь себе, пригодится, — держа руль одной рукой, Виктор Степанович взял пакет, сунул его под себя, плотно припечатав бумаги задом, вынул из кармана пиджака конверт, бросил Юрке. — Твой гонорар. Я тебя здесь сброшу. Ну, давай, позвоню…

Юрка пожал его твердую, как деревяшка, ладонь и вышел.

Мимо прокатил троллейбус с ярко освещенным салоном. Фомин успел разглядеть номер маршрута: троллейбус шел почти до Жоркиного дома. Поехать? Зайти побалакать о том о сем, заодно порасспросить.

Когда Жорка открыл дверь, Юрка сразу заметил, что тот сильно навеселе. Пройдя в комнату, Фомин с усмешкой глядел, как хозяин безуспешно пытается прикрыть разбросанные по столу листки писем газетой.

— Не суетись, — Юрка плюхнулся в старое кресло. — Я все знаю.

Жорка, не оборачиваясь, глухо спросил:

— Что знаешь?

— Про письма. Как ты несуществующие долги просишь вернуть. Зачем надрался?

Жорка медленно провел ладонями по лицу, словно стирая с него налипшую паутину, прошаркал к стулу, тяжело сел. Достал стоявшую около ножки стола початую бутылку коньяка, налил в грязный стакан, жадно выпил.

— А так жалостливей, выходит, — хрипло пояснил он. — Слезливей, что ли? Нужные слова как будто сами выскакивают.

— Зачем эти письма? Разве Виктор тебе не платит? — удивился Юрка.

— Ты пришел узнать, сколько мне дают? — криво усмехнулся Жорка. — Выясняешь, не продешевил ли?

— Дурак! — Фомин взял сумку, закинул ее за плечо. — Допивай, а я пойду.

— Подожди, — остановил его хозяин. — Зачем тебе знать?

— Чтобы разобраться. Езжу на машине, обедаю, пью чай на дачах и получаю конверты. А за что?

Жорка кряхтя поднялся, взял бутылку и выпил коньяк прямо из горлышка — высоко запрокидывая голову и некрасиво дергая небритым кадыком.

— Платят… И мне хорошо платят. Но этого мало. Ты доволен? — Он отставил пустую бутылку и, подойдя к столу, начал собирать листочки писем. — Больше хочу, понимаешь, больше?

— Могильщик ты, Жорка! — презрительно скривил губы Фомин, вспомнив названную Виктором Степановичем кличку.

— Осуждаешь, — печально констатировал хозяин. Лицо его сморщилось, и Юрка решил, что он сейчас пустит слезу, но Жорка засмеялся. — Правильно, считай меня полным дерьмом, а себя херувимчиком. Только не получится. Оба мы обыкновенные получатели!

— Кто? — бестолково уставился на него Юрка.

— Получатели! — с пьяной готовностью повторил Могильщик. — Не знаешь, кто такие получатели? Ах ты, простота наивная, два десятка лет прожил и ничего-то не знаешь. Или прикидываешься? Виктор послал, говори?

— Зачем ему? — удивился Фомин.

— Ага, ну да… — забормотал Жорка. Пошарив под столом, достал бутылку вина, сорвал пробку зубами, жадно глотнул прямо из горлышка.

— Получатели — это люди, получающие причитающееся, — ухмыльнулся Могильщик. — Не отдает бабки человек, так они их выбивают, а получателю идет процентик за труды. Наш Виктор Степанович всегда называет это дело работой для мужчин.

— Но мы же ничего не выбивали. За что деньги?

— А за страх! — захихикал хозяин. — Видел Леву? Он с генералом в преферанс играет, нужных людей подкармливает. За это они его спасают от внезапных ревизий, от проверок БХСС, а от нас его спасти некому. Даже прикормленный генерал не может приказать получателям Виктора не ломать Леве ноги за отказ платить дань.

— Какую дань?

— Обыкновенную, — отмахнулся Жорка, — с наворованного. Думаешь, с него долги брали? Нет, Лева за дань торговался, выкраивал, сколько платить отступного: червонец за день или больше. Для него, конечно, лучше меньше.

— Сколько же он ворует? — ужаснулся Юрка.

— Сам считай, если интересно, — Жорка снова отхлебнул из бутылки, проливая вино на грудь. — За эту дань его оградят от прижима получателей, работающих на другого хозяина, когда те вздумают качнуть Леве права. Дадут отбойщиков, и те проучат чужаков. Вот Лева и платит всем за собственный спокой: и представителям власти, и нам. Понял?

— Начинаю, — помрачнел Фомин. — Ноги на самом деле ломали? А почему не заявят они в милицию?

— В какую милицию? — подавившись от смеха вином, Могильщик долго кашлял. Откашлявшись, с пьяным изумлением уставился на гостя, словно тот прибыл с другой планеты.

— Э-э-эх, Юрик! Кто же берет за пищик торгаша или цеховика с тугой мошной, не имея нужных сведений? Все роли распределены: одни люди собирают данные, другие предлагают платить, а если клиент не соглашается, в дело вступают получатели и врубают счетчик. Тогда набегает некоторая сумма штрафа за долгое раздумье. А технология работы проста — какой толк сжечь машину Левы? Она застрахована, Лева наворует еще и купит новую. И дачу отстроит, и шикарную квартиру. Тут ищут слабое место, нащупывают, чего или за кого он боится. Если Левик не хочет видеть единственного отпрыска калекой, то заплатит, а если ему наплевать на сынка, то можно и за самого приняться. Сначала поучить кулаками, потом ноги переломать, а если не действует… покойничкам деньги совсем не нужны. Потому и платят, платят…

— Бред! — Фомин встал и нервно заходил по комнате. Услышанное ломало представление, сложившееся у него о Викторе Степановиче, Леве, посещении дачи, собственной жизни в последнее время, наконец! Если в речах Могильщика хотя бы десятая доля правды, то кем же тогда стал он сам, Юрка Фомин? Превратился в шантажиста-вымогателя, рэкетира?

— Врешь ты все! — остановившись напротив Жорки, сказал Фомин и повторил, глядя ему в глаза: — Врешь!

— Я? — брови Могильщика поползли вверх, лицо приняло плаксивое выражение, как у незаслуженно обиженного ребенка. — Сопляк ты, Юра, хоть и вымахал под потолок! Сопляк-идеалист! Наш Виктор Степанович тоже не голова, а руки. Голова так запрятана — не только милиция, черти не сыщут. Во! Никто его никогда не видел, все только слышали по телефону. Не зря его Оракулом кличут. Но Жора тоже не лопух, накопал кое-что про всех про них. Жора своего попросит: пусть прилично отстегнут за молчание и дадут пожить красиво, а не то…

— Не то что? — с кривой усмешкой спросил Юрка. Ему было муторно. Похоже, Жорка выбалтывает действительно давно наболевшее, заставляющее глушить спиртное, чтобы забыться. Неужели и его ждет такая же участь?

— Не твое дело, — отрезал Жорка. — Мои счеты, а ты лучше не суйся: сомнут и раздавят, даже мокрого места не останется. Понял? Мы — получатели, простые исполнители чужой воли, и за это имеем кусок хлеба с маслом. Завтра нам прикажут Леве ноги выдернуть, пойдем выдергивать, не спросив, за что, а если спросим, нам выдернут. А я не хочу на костылях скакать. Иди домой, выпей, закуси, переспи с какой-нибудь телкой. Образуется… привыкнешь помалу.

Фомин упал в кресло, обхватив голову руками. Было такое ощущение, словно у ног неожиданно разверзлась бездна. Юрка не знал статей Уголовного кодекса, но догадывался, что за дела, о которых говорит Жорка, по головке не погладят.

— Зачем ты все это сказал? — простонал он.

— Так ты сам начал, — недоуменно вылупил на него пьяные глаза Могильщик. — Сказал, что все про меня знаешь, ну я и… Да ты не переживай. Я тоже поначалу столько думал, что чуть не свихнулся. Витя просто на такие дела смотрит: «Если есть овцы с шерстью, то должны быть и стригали». Не будь только дешевкой, не трепани ему про нашу задушевную беседу. Обоим худо придется.

— Слушай, Жорка! — Фомин отнял ладони от лица. Мелькнувшая у него мысль требовала реализации, и помочь в этом мог Жорка-Могильщик. Немного поколебавшись, Юрка решился. — Слушай, меня сегодня к одному мужику посылали, бумаги носить с какими-то цифрами. Ты не мог бы узнать зачем?

— Мог, не мог… — скривился Могильщик. — Попробую. А зачем тебе? Тоже хочешь на них грязи нарыть?

— Для себя мне надо, — глухо сказал Юрка. — Кстати, Александр Михайлович тоже из этой компании?

— Не знаю, — Жорка закурил, веки у него слипались, чувствовалось, как он устал и хочет спать. — Правда, не знаю. Я с ним не ездил никуда, но с Витей, шефом нашим, он знаком. Ты с Витей поосторожней, он мягко стелет, да лежать потом долго и холодно будет.

— Чего же ты тогда рискуешь от него отступного потребовать?

— А я не ты и потребую не от него, — подводя итог нелегкому разговору, Жорка встал. — Шагай домой. И держи наши речи при себе, если хочешь башку на плечах сохранить. Про твоего мужика я постараюсь узнать, может, когда отплатишь такой же монеткой.

Вот и поросший травой двор, Нинкины «жигули» у старого дровяного сарая. Дымок вьется над трубой, чуть тянет гарью еще не растопившейся как следует печи, а легкий ветерок от недальней речки пахнет медуницей и болотной сыростью. Поставив машину, Борис Иванович взял из багажника сумку со снедью — кто знает, догадается Нинка или нет, а так надежнее. Обтерев ноги о половик, вошел в сенцы, нашарил в полумраке дверь, ведущую в горницу.

Нинка сидела на корточках у печи, подсовывая в топку тонкие поленья. Огонь весело гудел, жадно охватывая и пожирая чуть постреливавшие от сырости дрова.

— Пгивет, — Усов поставил на стол сумку, с ревнивым чувством ожидая, как она встретит его, что скажет.

Она молча поднялась, закинула руки ему на шею, обняла, прижавшись сразу всем телом, потерлась щекой о плечо.

«У-у, кошка! — подумал Борис Иванович. — Змея! Опять затянет в омут, задурит голову. Нельзя поддаваться!»

— Ну ладно, ладно, — легонько отстраняя ее от себя, сказал он. — Разбери лучше сумочку, закусим.

Нинка мазнула его по щеке жаркими губами, начала доставать продукты, собирать на стол, болтая о разных пустяках. Усов уселся в скрипучее деревянное кресло-качалку, наблюдая за плавными, полными скрытого нетерпения движениями.

Ужинали при свечах. Борис Иванович проголодался и ел много, часто прикладываясь к стакану с вином. Нинка пила мало, ела лениво, ковыряясь вилкой в привезенных Усовым деликатесах.

Усов налил себе кофе из термоса. Отпивая мелкими глотками, исподтишка разглядывал сидевшую напротив женщину. Да, время не красит, но еще ничего, вполне, так сказать, тем более при свечах — кажутся глубже умело наложенные под глазами тени, не видно мелких морщинок, этих немых свидетелей пережитого.

Она встала, медленно начала застилать широченную низкую деревянную кровать. Когда-то это ложе очень нравилось Усову: он находил его оригинальным. Постелив постель, она снова потянулась, выгнувшись всем телом, потом начала медленно расстегивать пуговицы на кофте. Лукаво посмотрела на него и задула свечу…

В квартире царила тишина. К шумовому фону, создаваемому проносившимися за окнами автомобилями, Николай Евгеньевич давно привык. Машины — ладно, зато не играет за стеной магнитофон сына, выдавая жуткие вопли, не гремит посудой на кухне жена — на нее изредка нападает хозяйственный зуд. Не болтает по телефону дочь. Можно посидеть и подумать, еще раз проанализировать выписки из бумаг, принесенных незнакомым парнем.

Хотя к чему анализировать, когда и так ясно, зачем и почему в это дело втянули именно его и самое главное — кто за всем этим стоит. И что теперь? Вновь пойти на поводу у бархатного баритона, согласиться на все условия, выторговывая спокойную жизнь? Хорошенький покой, когда тебя заставляют красть у государства, пусть не в открытую, вульгарно унося со стройки цемент или гвозди, а только оперируя цифрами, но суть не меняется! Впрочем, нет, меняется! Меняется значимость суммы: это тебе не мешок цемента, не килограмм гвоздей, не машина полового бруса. Край пришел, дорогой Коля: надо окончательно решать — либо соглашаться на все, обрекая себя неизвестно на что в дальнейшем, поскольку в покое не оставят, либо ответить «нет», послать всех к черту и написать обо всем. Кому? Да хотя бы прокурору или в милицию: взять бумагу, ручку, сесть за стол и, не спеша, обдумывая каждое слово, чтобы не навредить самому себе, написать…

Зазвонил телефон. Филатов недоуменно посмотрел на него, с трудом отрываясь от своих мыслей. Снял трубку:

— Слушаю…

— Николай Евгеньевич? — пророкотал знакомый баритон. — Ознакомились с проектом плана? Какие соображения?

— Послать вас куда подальше! — с чувством обретения долгожданной свободы ответил Филатов. — Мало того, я сейчас сажусь за стол и все подробно описываю.

— И что напишете? — с иронией поинтересовался баритон.

— Все! — с вызовом ответил Николай Евгеньевич. — Всю свою жизнь опишу. Теперь я знаю, кто за вами стоит и чего он хочет. Надеюсь, мы скоро встретимся лично, и тогда я с удовольствием дам вам в морду.

— За что? — тихо усмехнулись на том конце провода.

— За все сразу, за все ваши подлости!

— Ну-у… Не лучше ли принять успокоительное и лечь спать?

— Нет! — отрезал Филатов. Его охватила шальная радость дерзости, хотелось рассмеяться в ответ на увещевания баритона. Он чувствовал себя сильнее его. Сильнее! Наконец-то…

— Ваше решение окончательно?

— Да. Утром я заявлю куда следует. — Николай Евгеньевич представил, как неприятно это слышать обладателю баритона, и тихо насладился маленькой местью. Большая впереди!

— Воля ваша… Смотрите, потом не пожалейте, — бесстрастно ответил баритон.

— К черту! — выкрикнул Филатов в уже немой микрофон.

Словесный поединок с невидимым противником отнял много сил. Положив телефонную трубку, Николай Евгеньевич долго сидел за столом, не зажигая света.

В прихожей слабо щелкнул замок входной двери. «Наверное, жена вернулась с дачи, — подумал он. — Неужели в ней проснулось нечто человеческое, решила не оставлять меня одного? Неужели решилась хоть раз поступиться собственными развлечениями, бросить пустые хлопоты и побыть рядом? Странно все в нашем доме… Живем как соседи — никто никому не звонит по телефону, не сообщает, когда придет. Вернувшись, не звонят в дверь, а отпирают своим ключом; никто никого не встречает и не провожает. Сломать традицию? Не ждать, пока она разденется, и выйти встретить?»

Нехотя поднявшись, он направился в прихожую. Света не зажигал — в квартире все так знакомо, но почему жена не зажгла?

Николай Евгеньевич поднял руку к выключателю, но вдруг перед ним мелькнула тень, и тут же живот пронзила резкая боль, перед глазами поплыли радужные круги, ослабли ноги, сделавшиеся ватными, ненадежными. А потом навалилась душная темнота…

Жоркин телефон не отвечал. Юрка звонил несколько раз подряд, набирая номер и выжидая по пятнадцать — двадцать минут. Не поленившись, он встал чуть свет, надеясь застать Могильщика дома. Но дверь не открывали.

Плюнув с досады, Юрка пошел к станции метро, решив поехать к мужику, сказавшему о преступности планов, уж этот-то должен быть дома. Конечно, может выгнать. Только на то и дан человеку язык, чтобы решать проблемы без помощи рук. Попробуем убедить, заставить поверить и довериться.

Когда он вошел в вестибюль станции, электронные часы показывали семь пятнадцать. Должен, должен быть дома мужичок — как его зовут? — вроде Николай — до него ехать отсюда буквально полчаса, не уходит же он на работу в восемь? Такие на службу прибывают на персональных машинах, а не давят друг друга в городском транспорте.

Выйдя наверх, Юрка пошел пешком. Нетерпение подгоняло, и Фомин непроизвольно ускорял шаг. Пройдя длинной гулкой подворотней, выводившей во двор нужного ему дома, он увидел «жигули», стоявшие у подъезда. Незнакомая женщина заперла машину и вошла в парадное. Хлопнув дверью, Юрка влетел следом.

Она стояла у лифта. Остановившись рядом, Фомин оглядел ее — синие тени под глазами, как от бессонной ночи, ясно выделяются морщины у губ и около глаз — злых, брезгливо сощуренных. Одета дорого и модно, вся в золотых побрякушках.

И в кабину вошли они вместе. Лифт пополз вверх. Женщина раскрыла сумку, начала копаться в ней, отыскивая ключи. Юрка переминался с ноги на ногу. Вот седьмой этаж. Фомин удивился, увидев, что женщина подошла к двери той квартиры, где жил мужик, говоривший о преступности планирования. Но удивление удивлением, а надо делать дело, и Юрка встал у нее за спиной.

— Что вам надо? — она резко обернулась.

— Тут живет один человек… — сбивчиво начал объяснять Юрка, но его грубо оборвали:

— Черт возьми совсем… Что вам от него надо?

— Поговорить… Спросить, — Юрка немного растерялся, не ожидав такой злости в маленькой женщине.

— О чем спросить? — повернувшись к нему боком, женщина на ощупь вставляла ключ в замочную скважину. Наконец, замок щелкнул, она налегла плечом на дверь.

Такого исхода разговора Юрка не хотел — торчи потом на лестнице, жди, пока зловредная баба вызовет милицию. Лучше попробовать войти и еще раз объясниться. Сделав рывок вперед, он вместе с ней влетел в прихожую и, не удержавшись на ногах, упал, растянувшись во весь рост.

Завизжав, женщина метнулась в глубь квартиры, но тут же ее визг внезапно оборвался, перейдя в горловой сип.

Быстро поднявшись, испуганный Фомин кинулся следом за хозяйкой и остановился: она пятилась к выходу, прижав руки к горлу и судорожно дергаясь всем телом. Юрка взглянул через ее плечо — в проеме двери, неестественно выпучив глаза на посинелом лице, висел в петле из бельевой веревки тот самый мужик.

— А-а-а… — жутко закричала женщина, забилась, запрокидывая голову и падая на руки едва успевшего поддержать ее Фомина.

Неожиданно вывернувшись из его рук, она резко обернулась. На Юрку глянули обезумевшие глаза.

— Мерзавец! — хозяйка вцепилась в его рубаху, рванула на себя, откинувшись всем телом назад. — Ты… Ты!

Ему удалось оторвать бившуюся в истерике женщину от себя — вместе с отлетевшими пуговицами и клоком рубахи. Отпихнув орущую хозяйку в угол прихожей, Юрка выскочил на площадку, забыв про лифт, кинулся вниз по лестнице, спотыкаясь и перепрыгивая сразу через несколько ступенек, — ужас подстегивал его, удесятеряя силы. Перед глазами стояло словно свернутое на бок лицо висельника с навсегда остановившимися выпученными глазами. Бежать, бежать отсюда! Скорее!

— Стой! Подонок!.. А-а-у… — завыла наверху женщина.

Хлопнула дверь подъезда, крик оборвался. Фомин выскочил во двор, стремглав пролетел подворотню, выбежал на тротуар…

Домой Юрка пробирался, как вор, настороженно оглядываясь, стараясь никому не попадаться на глаза. Быстро отперев дверь, шмыгнул в прихожую, заперся изнутри на все замки, скинул куртку и порванную рубаху, прошел на кухню и, отвернув кран холодной воды, жадно припал к нему губами. Почувствовав, что сейчас начнет мутить, оторвался от крана, сел на табурет и долго смотрел в одну точку, ни о чем не думая. Мыслей не было — голова казалась пустой, тяжелой и гулкой, как туго накачанный воздухом футбольный мяч.

Из состояния прострации его вывел звук льющейся воды — он забыл завернуть кран. Встал, завернул. Постоял над раковиной, упершись лбом в холодную кафельную стену. Как теперь быть, как жить? С кем посоветоваться?

Свернув к тротуару, Борис Иванович остановил машину, полез в перчаточное отделение, нашел таблетки. Морщась от боли в боку, проглотил сразу две желтеньких лепешечки. Подумав немного, проглотил и таблетку успокаивающего — кто знает, чего ждать от этих сумасшедших Филатовых. Нинка позвонила так неожиданно, то выла, то рыдала в трубку, требовала немедленно приехать — после такого-то прощального разговора.

Нинку Борис Иванович увидел сразу — сникшая, враз постаревшая, пришибленная, она понуро стояла у телефонной будки. Завидев его машину, чуть не попала под колеса, так шустро кинулась к ней. «И эта женщина несколько часов назад угрожала мне письмом в Госконтроль?» — подумал Усов.

— Ябоюсь туда идти, — сев рядом с ним, Нинка заплакала.

— Ты толком скажи, что произошло? А то звонки, слезы…

— Боря, — она повернула к нему зареванное лицо с некрасиво открытым, слюнявым ртом, — Коля там… Висит…

— Как? — сначала не понял Усов, но тут же похолодел, когда до него дошел смысл сказанных ею слов.

— В милицию позвонила? А «скорую»? — потряс он за плечо Филатову. — Может, он живой еще?

— Какая милиция?! — заголосила Нинка. — Я тебе первому… из автомата… Там еще парень пришел…

«С парнем потом, — решил Борис Иванович, — успеется с парнем, выясним еще про этот бред. Сейчас другое надо: встряхнуть ее, действовать, пока совсем не размякла, дура».

— Пошли, — ткнул он в бок Нинку. — Вылезай!

— Нет! — взвизгнула она, закрыв лицо руками.

— Глупости, — сердито засопел Борис Иванович. — Вместе пойдем и посмотрим. Давай сюда ключики и пошли…

Дрожащей рукой Усов сам вставил ключ в замочную скважину, отпер квартиру. В прихожую вошел первым — Филатова осталась на площадке, не решаясь переступить порог. Сделав несколько шагов по коридору, Борис Иванович увидел…

Сердце сразу ворохнулось в груди испуганной птицей, заломило в затылке, стало нехорошо. Быстро вынув трубочку с нитроглицерином, он кинул под язык маленькую таблетку, прислонившись плечом к стене, позвал:

— Нина! Иди сюда… Дверь прикрой!

Нина Николаевна робко вошла.

— Позвони в милицию… — немного отдышавшись, велел Усов. — Паспорт его где?

— В столе, — шепотом ответила Филатова. — Но я одна не пойду.

— Хорошо, вместе… — Борис Иванович взял ее под руку и, стараясь не смотреть в сторону висевшего в дверном проеме тела, бочком прошел с ней в кабинет.

Нина Николаевна опустилась в кресло перед письменным столом, выдвинула верхний ящик, переворошила бумаги, отыскивая паспорт мужа. Бросив взгляд на торопливо исчерканные неровным почерком листы, начала бегло просматривать их, потом с остервенением стала рвать на мелкие кусочки. Вскочив, метнулась в коридор, открыла дверь в туалет и, высыпав обрывки в унитаз, спустила воду.

— Что ты делаешь?

Филатова обернулась — рядом стоял Борис Иванович, нежно массируя под пиджаком левую половину груди.

— Ты не представляешь, чего он там понаписал! — она вернулась в кабинет. Следом за ней приплелся Усов.

— Предсмертная записка? — он тяжело опустился на стул.

— Какая записка? — визгливо закричала Нинка. — Он о хищениях написал, о крупных!

— Бог мой… — Усов кинул под язык еще одну таблетку нитроглицерина. — Зачем же ты порвала, дура! Милиции надо было отдать! Они всегда записки ищут…

— Это ты, Боречка, дурак! — истерично рассмеялась Филатова. — Думаешь, приятно оказаться женой, то есть вдовой вора? Потом я полушки с его работы не получу, ясно?! Расследовать начнут, а я — жена вора-висельника!

— Зря ты порвала, — веско сказал Усов. — Зря! Надо было отдать. А так они начнут искать, отчего это вдруг решил… И неизвестно еще, что именно найдут, ясно?

— Боишься? — доставая из ящика стола паспорт, усмехнулась Нина Николаевна. Ей было горько и обидно за себя. — Опасаешься, что Таиса узнает о твоих амурах со мной? Жалеешь, что сюда приехал? Проклинаешь меня в душе последними словами, да еще я тебе письмецом в Госконтроль пригрозила. А? Чего молчишь, отвечай!

— Если спросят об этом письме, я имею в виду порванное тобой, я вынужден буду сказать, — медленно проговорил Борис Иванович. — Могу твердо обещать одно: я ничего не скажу о его содержании, поскольку сам не читал. У меня нет желания быть замешанным в нехороших историях. Хотелось бы, знаешь ли, персональную пенсию получить.

Некоторое время Нина Николаевна сидела молча, растирая пальцами виски. Потом закрыла ящик стола, встала, подошла к Усову, опустилась перед ним на колени:

— Я тебя умоляю, — она клятвенно прижала руки к груди. — Я заклинаю тебя… Ну все, что ты только захочешь, рабой буду, только не говори!

— Встань сейчас же! — наклонился к ней Борис Иванович. — Нехорошо это, встань!

— Не хочешь? — с угрозой спросила она. — Тогда я точно про тебя напишу. Не отмоешься и никакой персональной пенсии не увидишь. Отовсюду попрут и на прежние заслуги не посмотрят, — и тут же, словно испугавшись своих слов, поймала его руки, начала целовать их, в экстазе приговаривая: — Прости, Боречка, прости… Дай слово, что не оставишь меня. Ты же добрый, хороший!

— Обещаю, — с трудом выдавил из себя Борис Иванович, брезгливо отнимая свои руки. — Звони в милицию… Господи, в какое же дерьмо ты меня втравила! По уши вымазала, по уши…

Выскочив из машины, Виктор Степанович шустро пробежал через двор к низенькой двери служебного входа в чайную, прошел узким коридорчиком к закутку директора. Не постучав, распахнул дверь и небрежно кивнул сидевшему за столом Шаулову.

Александр Михайлович отложил в сторону бумаги и громко крикнул:

— Сабир! Дай чаю!

Виктор Степанович молча подождал, пока выйдет из кабинетика принесший чай Сабир и, глядя в упор на Александра Михайловича, спросил:

— Ты Фомина хорошо знаешь?

— Ну-у, как тебе сказать… — протянул Шаулов. — Знаю, в общем-то, неплохо. Парень без твердых принципов и убеждений, и в деньгах нуждается. Мы с Икряным его прилично опутали, даже паспорт забрали. Что, заерепенился?

— Да нет, — Виктор Степанович взял стакан с чаем, отхлебнул. — Нормальный… — скупо похвалил он. — Всем такой подаешь или только личным гостям?

— Витенька, если всем такого чаю наливать, без штанишек останешься, — засмеялся Александр Михайлович. — Так чего приключилось, расскажи? Я не любопытный, но все же.

— Ты не любопытный, а твой Фомин наоборот: лезет, куда не надо! — Виктор расстегнул ворот рубашки.

Шаулов сделал кислую мину и сочувственно покивал. Он прикидывал — чем же все-таки вызван неожиданный визит Вити Рунина, человека жестокого, близкого к Оракулу, его личного доверенного лица. Например, во взимании дани и расправах с неугодными, вздумавшими вдруг перечить некоронованному королю подпольной империи бизнесменов. Сколь широки ее границы, Шаулов мог только догадываться.

— Где ты его подцепил? — нарушил молчание Рунин.

— У винного магазина, — развел руками Шаулов.

— Саша, ты его проверял?

— А как же, обязательно! — заверил Шаулов, — Разве первый раз? Разве другие ребята тебя подвели?

— И на старуху бывает проруха…

— Нервничаешь? — подозрительно уставился на него Сакура. — Что произошло, объясни? Он прокололся где-нибудь?

— Пока нет, — Рунин встал, подошел к окну. — Забился малец в дыру, затаился, как таракан за печкой. Звоню — не отвечает, дверь не открывает.

— И все? — засмеялся Александр Михайлович. — Подумаешь! Попереживает, погрызет сам себя, а денежки все одно нужны. Придет, как миленький. Или на Жорку выйдет.

— На Жорку? — обернулся Виктор. — На Жорку… Это мысль. Если Фомин тебе позвонит или придет, дай знать. Немедленно.

— Хорошо. Но все-таки, почему ты всполошился? Как-никак, я подыскал мальчишку. Уж мне ты мог бы сказать?

Рунин молча покосился на Шаулова. «Скажи ему про висельника, еще обделается со страху, — подумал он. — Взвизгнет и кинется в бега с перепугу. Нет, дружок, тебе лучше ничего не знать, сидеть в своей чайхане, переводить западные видеофильмы, попивать импортный чаек, лепить программы для игр на персональных компьютерах… И ничего не знать. Кроме того, что тебе сочтут нужным сказать. Так надежнее!»

— Почему не хочу? — Рунин успокаивающе улыбнулся. — Я сказал: парень проявил ненужное любопытство. И все. Сам этого не любит. Он, как я думаю, случайно узнал об этом.

— Да, да… — согласно закивал Александр Михайлович.

— Так ты, Саша, не забудь о моей просьбе, ладно? Паренек он вроде неплохой, я с ним только-только работать начал, не хотелось бы терять. Дай отмашечку, если появится. Ну, бывай!

После ухода Рунина Шаулов некоторое время сидел, глядя на закрывшуюся за Виктором дверь. Услышал, как во дворе заработал мотор его машины, потом она проехала мимо окна.

Только после этого Александр Михайлович облегченно перевел дух и вытер испарину на лбу — пронесло! Витя человек страшный: никогда не знаешь, зачем он на самом деле приходил — вдруг за тобой? Вдруг разговоры о Фомине предлог, тень на плетень, а на самом деле он сам, Шаулов, более не нужен и ни на что не пригоден? Нет, не пришел бы тогда Рунин сюда, не показался бы Сабиру, не приехал бы на своей машине. Да и не станет он сам устраивать «разбор полетов» — для этого есть тупые мордовороты, вроде запропастившегося Фомина, которые спрашивать ничего не станут, а просто…

Но если Виктор приехал сам, значит, дело серьезное. Итак — либо речь идет о шкуре Рунина, либо о кровных интересах Оракула, которые, сам того не подозревая, задел бедняга Фомин. Что он узнал? На этом можно погреть руки, сдав информацию Вите за приличную сумму. Шаулов пододвинул телефон. Вдруг Юрка окажется дома?

Юрка набрал номер Жорки-Могильщика. После третьего гудка в трубке щелкнуло.

— Не бросай трубку! — крикнул Юрка. Ответом было напряженное молчание. Наконец Жорка заговорил.

— A-а… Это ты. Чего надо?

— Хочу узнать правду.

— Перестань, — устало откликнулся Могильщик. — Не тяни жилы, не знаю я ничего, понял? Отвяжись!

— Я тебя все равно достану! — Юрка разозлился: сидит в конуре, делает вид, что в скверной истории ни при чем. — Давай как люди поговорим. Сегодня же. Все равно всех собак на меня не повесите! Мужичок не только за мной будет числиться!

— Сдурел? Это же телефон, соображай, чего лепишь! — заверещал Могильщик.

«Ага, проняло! — злорадно усмехнулся Фомин. — Испугался, крысенок! Погоди, я тебе хвост еще не так прижгу. Если не узнаю правды, из этой бодяги мне не выпутаться».

— Не знаю я ничего! Не знаю! — продолжал кричать Жорка.

— Знаешь! — оборвал Юрка. — Давай договоримся: где и когда, или я сейчас приду и высажу у тебя дверь.

— Перестань, мы не дети, чего пугаешь? — Жорка сбавил тон, заговорил тише. — Ко мне нельзя, понял?

— Я не пугаю, — заверил Фомин. — Скажи где и когда. Но обязательно сегодня!

— Хорошо! — неожиданно согласился Жорка. — Не будем базарить по проводам. Подходи через час к «Похоронке».

Бросив трубку, Юрка вытер пот со лба — говорить с Жоркой непросто, но главное сделано.

До места встречи с Могильщиком недалеко — спуститься по Садовому кольцу, пересечь под эстакадой улицу Чкалова и по Тетеринскому переулку подняться вверх, там и Радищевская улица. Можно еще короче: около Тетеринских бань свернуть во двор, пройти мимо баков с мусором, миновать пару гулких арок-подворотен. И вот она, «Похоронка».

Стоя у дверей подъезда, Виктор Степанович нетерпеливо покусывал губы, ожидая возвращения парней, бросившихся следом за швейком и Фоминым. Успеют их прихватить или нет? Было предчувствие, что не успеют. Сейчас у беглецов словно крылья выросли — дуют к спасению, как сумасшедшие. Правильно, кому охота иметь неприятности? Спрячутся в квартире и не выковырнуть их потом оттуда, тем более ее номер удастся определить только приблизительно. Приказать подряд прозвонить все квартиры подъезда? Не стоит, можно самим нарваться на неприятности. Где гарантия, что швейк не вызывает милицейский наряд?

Виктор Степанович никого убивать не собирался — так, разыграл психологический этюд, с угрозами и щекотанием нервов. До подобных развлечений он был великий охотник. Не без оснований полагал, что страх поднимает из глубин души первобытный инстинкт самосохранения, загоняет разум и способность анализировать ситуацию в дальний угол, оставляя только неудержимое желание уцелеть любой ценой! Страх долго помнится. На чувстве страха человека можно заставить делать многое и столь же многого не делать. Редко кто способен устоять перед страхом, и Фомин не устоял бы, да влез в дело шустрый чистоплюй с пустым ведром. Рунин горько усмехнулся: «Вот и не верь после этого в примету, что пустое ведро к неудаче!»

Увидев лица помощников, выскочивших из подъезда, Виктор Степанович понял: его предчувствия оправдались.

— Ну? — он обвел глазами виноватые лица парней.

— На третьем, — осторожно ответил один. — Там четыре квартиры на площадке, но прозванивать мы не стали.

— Слава Богу, догадались. — Рунин пошел к машине, парни поплелись за ним. Подойдя к «Жигулям», он обернулся.

— Ты, — ткнул в сторону бежевого, — немедленно линяй из города! Нож в речку кинь!

— Вы, — обратился он к другим, — остаетесь здесь. Если Фомин выйдет, отправитесь за ним. Доложите, куда и зачем ходил, где остался. К утру пришлю смену. Швейка пока не трогать, — распорядился Виктор Степанович, садясь за руль. — Потом с ним разберемся. Утром пусть один из вас его проводит, поглядит, куда пойдет. Садись, подвезу… — махнул он рукой «черной куртке».

Выехав на Радищевскую, погнал вниз, к набережной. Заехав в знакомый глухой переулок, достал другие номера, приказал пассажиру помочь сменить.

— Водить умеешь? — закончив работу и вытирая руки чистой тряпкой, спросил у него Рунин. Тот кивнул в ответ. — Держи ключи! Отгони тачку на Хохловку. Ключи положи в багажник.

Бросив тряпку, Рунин не оглядываясь пошел по переулку в сторону оживленной магистрали. Из ближайшего телефона-автомата позвонил:

— Привет, это я… Сгоняй на Хохловку, там моя лайба стоит, ключи в багажнике. Отгонишь к Мирону, пусть ее срочно перекрасит и завтра подгонит ко мне. Все. Привет!

Сунув под язык таблетку валидола, хозяин квартиры немного расслабился:

— Проходи, я счас…

Фомин несмело шагнул в комнату, огляделся. Под высоким потолком золотился абажур старинной люстры из яшмы. На стенах множество тесно заставленных разнокалиберными книжками полок. Ковер на стене, пара кресел, широкий диван, буфет с небогатой посудой, письменный стол, заваленный бумагами, на стене фотография в рамке. Заляпанный грязью с головы до ног, прижимая к себе дынеобразный мяч и ловко увертываясь от протянутых к нему в стремлении задержать чужих рук, рвался к воротам соперников крепкий мускулистый парень. Внизу черным фломастером размашисто написано: «Спасибо, Червонец!»

— Разглядываешь?

Хозяин неслышно вошел в комнату.

— Ты? — показал на фотографию Юрка. — А почему Червонец?

— Играл под десятым номером, — хозяин сел в кресло, взял на колени телефонный аппарат. — В команде говорили: «Отдай дыню Червонцу, и все будет в порядке», — и начал набирать номер. — Позвоню в милицию.

— Не надо!

Хозяин отставил аппарат и указал Юрке на второе кресло:

— Присядь… Меня зовут Глеб. Рассказывай. Почему милицию вызывать не хочешь?

— Ты сам-то кто? — исподлобья глянул на хозяина Фомин.

— Так, неудавшийся художник, — усмехнулся тот, подошел к столу, переворошил бумаги и подал Юрке несколько акварелей.

Фомин перебрал листы. Узнал старый Ватин переулок — мокрый, с прилипшими к темному асфальту разноцветными листьями, грустный в непогоду, со старой церквушкой, упершейся колокольней в низкие облака. Задержал взгляд на портрете молодой женщины с темными глазами…

Странный мужик этот Глеб. Не побоялся полезть в драку, а ведь, наверное, видел у бежевого нож. Притащил к себе домой, поит чаем, показал картинки…

Как отблагодарить хозяина, словами? Спасибо, мол, выручил, может, когда и я отплачу тем же? Нет, Фомин не сможет отплатить. Денег предложишь — обидится, по морде даст и будет прав. Не все в жизни покупается и продается, не все, как бы ни хотел Виктор Степанович. Так чем и как отблагодарить?

— Вон, видишь? — подошедший сзади Глеб показал ему на двух парней, устроившихся на лавочке. — Знакомые?

— Нет, — не оборачиваясь ответил Юрка. — Один только знакомый был, тот, с машиной, а других не знаю.

— Долги?

— Какие долга? — пожал плечами Фомин. — Просто вляпался в дерьмо по уши, а теперь не знаю, как выбраться. И тебе в мои дела соваться не стоит. Зачем?

— Люди должны помогать друг другу.

— Ага, — зло рассмеялся Юрка, — уже помогали. И помогли… В дерьмо влезть.

— Да ты чего? — повернул его к себе лицом Глеб. — Их боишься, милиции заявлять не хочешь. В чем дело? Украл?

— Нет, — Фомин отрицательно помотал головой. — Не украл, не убил, только этого никому не докажешь.

— Существует презумпция невиновности.

— Это на бумаге, — усмехнулся Юрка, — а в жизни? Кому охота разбираться? Я таких пока не видел. Может, разберутся, но когда?! Мне один знакомый подборку газет дал. Прекрасные статейки: одного морально забили на работе, другого ни за что в тюрьму укатали. Теперь разобрались, а им от этого легче, когда вся жизнь переломана? Молчишь? То-то…

Он шагнул к двери:

— Пойду я… Спасибо, только, кроме слов, отплатить тебе нечем.

Хозяин молча смотрел в окно. Сиреневые сумерки сгустились, зажглась первая звезда, тише стал шум машин. Налетел порыв ветра, закачал ветви деревьев, зашелестел листвой.

— Я тебе телефон свой оставлю, — смущенно откашлявшись, Юрка взял с кухонного столика клочок оберточной бумага, написал номер телефона и фамилию. — Позвони… И прости. Не могу всего рассказать. Один я остался совсем. Ну, правда, есть родня, но это так… В общем, заходил я недавно по просьбе того, что у машины стоял, к одному мужику, бумага относил. Потом через пару дней к нему снова зашел, а он висит…

— Как это? — не понял Глеб. — Да ты сядь!

— Нет, — Фомин попятился к двери. — Зачем тебе в это путаться? Не надо… Памятью мамы клянусь, не виноват я, что он повесился! Они от Могильщика все узнали, ну эти, во дворе.

— Загадки… — протянул Глеб. Он был озадачен: какой-то висельник, драка во дворе — что за всем этим? — Куда пойдешь? Внизу двое сидят. Не боишься?

— Не, — криво усмехнулся Юрка. — Ты не думай обо мне плохого, ладно?

— Подожди секунду. — Глеб вышел в комнату и, быстро вернувшись, протянул Фомину маленький картонный прямоугольничек. — Здесь мои телефоны. Позвони утром на работу и приходи. Слышишь? Обязательно!

— Ладно, — отведя в сторону глаза, выдавил из себя Фомин и шагнул за порог.

— Ты обещал! — напомнил хозяин, стоя в дверях.

Не отвечая, Юрка тихо спустился по лестнице, открыл окно и высунулся. На счастье, оно выходило на другую сторону двора и сидевшие на лавке не могли его увидеть. Примерившись — не слишком ли высоко — он сел на грязный подоконник и соскользнул вниз. Не удержав равновесия, упал на четвереньки, быстро вскочил и заторопился к подворотне, пока его не заметили.

Утром, выйдя из подъезда, Глеб повертел головой, высматривая парней, занявших вчера вечером позицию на лавочке. Двор был пуст. Под лавкой лежала смятая обертка от жевательной резинки да наметенная ветром кучка рано опавших листьев. Постояв немного, он направился к троллейбусной остановке.

Забыть о вчерашнем, не вспоминать о драке, непонятных, бессвязных речах нежданного гостя? У парня явно не все в порядке, да еще слова о висельнике, заставившие Глеба насторожиться. Позвонит сегодня Фомин или исчезнет, затеряется в огромном городе? Ну, положим, бесследно потеряться ему не удастся — есть телефон, имя. Только не вымышленные ли они?

Нет, успокоил себя Глеб, не то состояние было у гостя, чтобы на ходу придумывать себе фамилию и номер телефона. Впрочем, поглядим, жизнь покажет, прав ли товарищ Соломатин, проповедуя доверие к людям…

Мало ли как может начинаться служебное утро? У Глеба оно всегда начиналось с пятиминутки, называемой досужими остряками «пятидесятиминуткой» или «молебном». Устроившись на привычном месте в кабинете начальника, Соломатин придал лицу озабоченное выражение и, открыв блокнот, начал набрасывать вопросы, возникшие у него в связи с вчерашним случаем.

Не слушая начальника отдела Собачкина, читавшего сотрудникам занудную нотацию, — один из вариантов любимых им «кадровых казней» — Глеб исписал целую страничку. Прикинул: работы много, а от других обязанностей его никто не освободит, и как еще посмотрит начальник на желание заняться совершенно никчемным, с его точки зрения, делом — искать какого-то Фомина, устанавливать данные висельника, Могильщика. Обязательно спросит: «Вам больше делать нечего, Соломатин?»

Глеб захлопнул блокнот, убрал ручку.

— Я вам в отцы гожусь… — назидательно произнес Собачкин коронную фразу, давшую повод прозвать его «крестным отцом».

«Придется с ним разговаривать, — подумал Глеб. — Беседа будет нелегкая и неприятная. Но субординация не позволяет прыгать через его голову».

Облегченно вздохнув, когда Собачкин закончил и никого не попросил остаться, Глеб, предупредив Гаранина, чтобы тот заказал пропуск, если позвонит Фомин, спустился в дежурную часть, к старому знакомому Юре Сурмилину.

Сурмилина он отыскал в оперативном зале, рядом с пультом дежурного по городу.

— О, краса и гордость уголовного сыска подполковник Соломатин, — увидев Глеба, приветствовал Юра. — Ты по-прежнему успешно зарываешь талант в землю? Ну-ну, не обижайся, шучу. Чем могу?

— Дай сводки происшествий за последний месяц.

Быстро пробегая глазами строчки отпечатанных на тонкой бумаге суточных сводок, Глеб искал случаи убийств и самоубийств. Но все больше попадались кражи из квартир — летний сезон, многие на дачах. Ага, вот подходящее: в собственной квартире покончил жизнь самоубийством Филатов Николай Евгеньевич.

— Кто выезжал на труп Филатова?

— Местное отделение занималось, у них есть материал. Насколько помню, там без криминала, — ответил Сурмилин.

Больше самоубийств зарегистрировано не было. Аккуратно выписав в блокнот данные, Соломатин поблагодарил и отправился к себе.

— Мне звонили? — первым делом спросил он, входя в кабинет.

— Нет, — откликнулся Игорь Гаранин. — Слышал новость? Говорят, Собачкин уходит.

— В отставку, что ли? — бросив на стол блокнот, недоверчиво усмехнулся Глеб. — Байка, придуманная личным составом для поднятия настроения, розовая мечта о справедливом начальнике, вышедшем из народа.

— Не любим мы его, — ехидно заметил Игорь, — а вот он обижается.

Это Соломатин знал. Сегодня Собачкин наверняка завел себя отчитыванием Осетрова, и теперь говорить с ним будет еще сложнее. Но все равно придется, хотя бы для того, чтобы в случае отказа иметь официальный повод для обращения к вышестоящему руководству. Уже есть первое подтверждение правдивости рассказанного Фоминым: в квартире повесился гражданин Филатов, а труп обнаружен приехавшей с дачи женой. Но какова во всем этом роль Юрки?

Пододвинув к себе телефонный аппарат, Соломатин снял трубку и, заглядывая в бумажку, набрал номер: долгие гудки, никто не отвечал. Так, стоит проверить, по какому адресу установлен телефон, фамилию абонента.

— Игорь, не в службу, а в дружбу. Запиши номер телефона…

Капитан Гаранин сделает, он парень исполнительный и надежный, а пока поинтересуемся кличкой Могильщик. Что за птица? Но получасовое висение на телефоне, звонки в другие отделы и картотеки не принесли никакого успеха.

Пока он звонил, вернулся Игорь, положил перед Глебом записку с адресом.

— Большой Дровяной переулок, — прочел тот. — А владелец телефона гражданка Фомина? Мать, наверное. Совпало.

— Что? — не понял Гаранин.

— Это я себе, — успокоил его Соломатин и вышел из кабинета, решив немедленно поговорить с начальником.

Собачкин был в кабинете один. Расплывшись на стуле, он подстригал канцелярскими ножницами ногти на руках — эта привычка всегда раздражала Глеба, считавшего ее просто отвратительной, но подполковник успокаивал себя тем, что наличие высшего образования еще не означает наличие необходимого воспитания.

— Что у вас? — продолжая щелкать ножницами, уставился на него Собачкин.

— Может быть, зайти позже? — сделал движение к двери Соломатин.

— Давайте сейчас, раз уж зашли… — буркнул Собачкин, неохотно откладывая ножницы.

Глеб, не дожидаясь приглашения, присел на стул и коротко рассказал о вчерашнем происшествии. Собачкин слушал не перебивая, только по ходу рассказа вздыхал и крякал.

— Все? — раздраженно спросил он, когда Глеб замолчал. — И чего вы хотите?

— Вашей резолюции, — Соломатин положил перед ним рапорт.

— Вот как? — со злой иронией переспросил Собачкин. — Эх вы, до подполковника дослужились, а повели себя, прямо скажем… Надо было задержать его — Фомина, кажется?

— На каком основании?

— Ну, извините! Вы находите основание для проверки, не находя оснований для задержания и получения объяснений по поводу происшедшего? — Собачкин отодвинул от себя рапорт. — Я удивляюсь вам, Соломатин! Видимо, проведенное в отношении вас разбирательство ничему не научило? Чего вы добиваетесь?

— Истины, — Глеб начал заводиться. — Хочу точно знать, не спрятано ли за случившимся преступление. На меня Фомин произвел впечатление честного человека. Он в чем-то запутался, явно боится, особенно милиции. Но почему боится, если не совершил преступления?

— Честного! — фыркнул Собачкин. — Где вы их видели, честных людей? И вообще, ваше поведение должно послужить предметом нового разбирательства, уже по служебной линии. Хоть как-то вас реабилитирует только то, что вы сами рассказали о происшедшем. У вас мало дел? Хотите заняться вообще неизвестно чем?

— Вчерашний день, помнится, вы на собрании говорили: «Сотрудник советской милиции не имеет права пройти мимо ни одного случая правонарушений».

— Глеб Николаевич! — глаза Собачкина сузились. — Вы бы хоть русский язык не коверкали! «Вчерашний день»…

— Значит, русский язык безбожно коверкал и Николай Алексеевич Некрасов: «Вчерашний день, часу в шестом, зашел я на Сенную», — парировал Глеб. Разговор не получился. Да и мог ли Он вообще получиться с Собачкиным, для которого слишком много значат личные отношения? Но наступать на себя Глеб не позволял даже вышестоящим по должности. На должность тоже назначают люди и не навсегда…

— Опять пререкаетесь, — с холодной яростью констатировал начальник.

— Не пререкаюсь, а хочу установить истину, — Соломатин встал. — Напали на Фомина? Напали! Надо знать почему, знать, что действительно произошло! Я просил его приехать сегодня сюда, к вам, но парень не позвонил и не приехал.

— Вот-вот, — оживился Собачкин. — Добренький Соломатин избавил жулика от разборов с другими жуликами, «попросил» приехать, а тот скрылся! Теперь ищет ветра в поле? Ох уж этот ваш снобизм, Глеб Николаевич!

— Снобами называют дешевых эстетов! — обозлился Соломатин. — Если вы имеете в виду мое увлечение живописью, то к служебным обязанностям сие не имеет отношения.

— Вы меня неправильно поняли, — отвел глаза Собачкин. — Но рапорт я не подпишу. С вами потом разберемся, отдельно.

— Хорошо, тогда я буду вынужден подать еще один рапорт. О переводе.

Глеб пошел к двери.

— Вернитесь! — повысил голос Собачкин. — Я еще не закончил с вами разговаривать! Когда сочту возможным отпустить, тогда пойдете. Не хотите работать?

— В том-то и дело, что хочу.

Собачкин надулся, оттопырил нижнюю губу:

— О происшедшем напишите объяснение на мое имя. Разберемся. Зарываетесь, Соломатин! Идите!

Вернувшись в кабинет, Глеб отмахнулся от расспросов Гаранина и, сев за стол, написал рапорт о переводе в другое подразделение. Немного подумал и написал еще один, на имя вышестоящего начальника, в котором изложил обстоятельства дела. Взяв бумаги, поехал в министерство.

После недолгого ожидания секретарша пригласила Соломатина в кабинет. Он вошел, доложился.

— Садитесь, — генерал приподнялся из-за стола, пожал руку. — С чем пришли?

Глеб молча подал рапорт. Пока генерал читал, Соломатин думал: поймет ли его этот седой человек, о котором отзывались по-разному.

— Не поторопились? — генерал снял очки и положил их на стол. — Собачкин — опытный работник.

— Возможно, — уклончиво ответил Глеб. — Но опыт тоже бывает разный, в том числе и негативный. Когда же он начинает довлеть над человеком, это только вредит. Тем более Собачкин пришел из другой службы и не знает в полной мере специфики работы в уголовном розыске.

— Интересная позиция, — руководитель улыбнулся и откинулся на спинку кресла. — Продолжайте.

— Все взаимосвязано. Если дело возглавляет не совсем компетентный человек, то и в свою команду он начинает собирать некомпетентных исполнителей.

— Почему? — поднял брови генерал. Такие речи он слышал нечасто, тем более в собственном кабинете.

— Да потому, что сильные и умные в работе оттеняют посредственность чиновного руководителя, а если кругом посредственности, то как в поговорке: «Чем ночь темней, тем звезды ярче». И кроме всего прочего, Собачкин не умеет уважать человека. Знаете, как писали в пародии на аттестацию: «По характеру груб, но только с подчиненными». Стоит только кому-то хоть раз ошибиться, пусть самую малость, это превращается им в орудие компрометации. Так служить тяжело, и дело хорошо исполнять невозможно.

— Хорошо. И себя вы, конечно, считаете более умным и сильным? Так? — руководитель подался вперед, ожидая ответа.

— Многие беды в нашей системе происходят оттого, что те, кто назначает руководителей, сами никогда не бывают их подчиненными. Оценка идет только сверху, и никогда снизу.

— Ловко, — генерал взял рапорт. — Давайте закончим с этим. Отношения, видимо, не сложились, и я не буду возражать против перевода. Не стоит осложнять. Договорились? Тем более партия и правительство призывают нас перестроиться. Надо постараться.

— Хорошо, — кивнул Глеб. — Но я, полностью доверяя нашей партии и правительству, не хотел бы, чтобы в период перестройки между мной и ими стояли руководители типа Собачкина.

Губы у высокого руководителя поджались:

— Вопрос о целесообразности использования вашего начальника на руководящей работе сейчас мы обсуждать не будем.

«Понимай так: не твоего ума дело! — подумал Соломатин — Скажи спасибо за согласие перевести. Главное — не признать ошибки с назначением на руководящую должность некомпетентного человека, нравящегося по неясным причинам высокому руководству. Ведь, освободив его от должности, придется признавать и свои ошибки, а мы этого не любим».

— Перейдем к другому вопросу, — руководитель снова улыбнулся. — Заявление потерпевшего есть? И еще, откуда у вас такая уверенность, что он говорил о самоубийстве или, принимая это как одну из версий, об убийстве именно Филатова? Не поторопились?

— Нет. Я все изложил в рапорте, — напомнил Глеб.

— Да, я прочел, но интуиции мало, ее следует подкреплять фактами. Хорошо, работайте в свободное время, — он быстро написал несколько слов на рапорте. — И перестаньте конфликтовать, постарайтесь найти общий язык, это только поможет делу, умерьте горячность, потратьте ее лучше на служебные дела. Еще вопросы?

Вопросов у Соломатина не было.

К Фомину Глеб пошел вечером: больше вероятности застать Юрку дома, а если его нет, зайти к соседям.

Безуспешно нажимая на кнопку звонка, Соломатин слушал в прихожей Юркиной квартиры. Подождав немного, он позвонил в дверь рядом. Открыла пожилая женщина. Глеб представился и попросил разрешения войти.

— Я насчет соседа вашего, Фомина. Знаете его?

Женщина немного подумала и повела негромкий рассказ о житье-бытье Фоминых. Как распалась их семья, как вышла замуж старшая Юркина сестра, о смерти соседки, о том, что Юрка на работу не устраивался, а все дома сидел, а по вечерам куда-то шастал. Мужчина на машине к дому его подвозил или парень в кепочке на маленькой горбатенькой машинке.

Слушая ее, Соломатин словно проникал в чужую жизнь со всеми ее радостями и несчастьями, узнавая о бедах, свалившихся на еще не окрепшие Юркины плечи, на вид вроде бы сильные, но оказавшиеся не приспособленными принять тяжесть невзгод, горького одиночества среди людей.

— Номера машин не запомнили? — не надеясь на успех, а больше по привычке и для очистки совести поинтересовался он.

— Зачем мне? — она даже удивилась такому несуразному, с ее точки зрения, вопросу. — Один раз мужчина к нему заходил, вскоре после похорон. Приличный, одетый хорошо, с портфелем. Я потом Юрку спросила, а он в ответ, что знакомый, учитель.

— Какой учитель, откуда? — продолжал расспрашивать Глеб.

— А Бог его знает… — развела руками женщина.

Посидев еще немного, Соломатин откланялся, оставив соседке Фомина свой телефон и попросив позвонить, как только Юрка появится.

Дорогой домой он раздумывал над услышанным. Учитель с портфелем, парень на горбатеньком «запорожце», мужчина, подвозивший Фомина вечером к дому на «жигулях». Не тот ли, стоявший у синих «жигулей» во время нападения? Очень может быть…

Войдя в квартиру, Глеб взял с полки справочник и нашел нужный раздел: в школах города работало сорок две тысячи пятьсот восемьдесят три учителя. Впечатляющая цифра, даже если откинуть женщин и мужчин, не подходящих по возрасту, все равно останется столько, что будешь перебирать их всю оставшуюся до отставки жизнь. Нет, это не выход.

Владелец темно-синих «жигулей»? Тоже проблематично. Глеб не запомнил номера машины — не до того было, не определил ее модель. В городе тысячи темно-синих «жигулей», всех их владельцев не проверить. «Запорожцев» в городе тоже тысячи, к тому же парень может ездить по доверенности, как и хозяин «жигулей».

Чайник на плите заурчал, и одновременно зазвонил телефон.

— Здорово, — раздался в трубке знакомый голос, и Соломатин узнал Колю Рябинина, заместителя начальника отделения милиции по розыску. Того самого отделения, на территории обслуживания которого жил повесившийся Филатов. — Ты звонил?

— Да, хотел поинтересоваться самоубийцей.

— Что, есть данные?

— Пока не знаю, — ушел от прямого ответа Соломатин.

— Понимаешь, — Коля немного помялся. — Вроде все, как обычно в таких случаях: веревочка, странгуляционная полосочка на шее, обделался весь, но…

— Но? — повторил Глеб.

— Квартиру я сам осматривал, — сообщил Рябинин. — Не погнушался и в туалет заглянуть. Записочки мы не обнаружили, а как правило, они пишут что-нибудь на прощанье. Ну, насторожился, лазил, нашел небольшой клочок бумажки. Порвали, наверное, и в унитаз, а водой отнесло, он к стенке и прилип.

— И чего там?

— Три словечка: «теперь я знаю…»

— Вот как? Вскрытие было?

— Нет, — вздохнул Коля. — Жена, то есть вдова, такой подарок судьбы. Масса знакомств на любых уровнях, танк, а не женщина. Созвонилась, договорилась, в общем, не вскрывали, но судмедэксперт смотрел.

— Ничего? — предугадал ответ Глеб.

— Ничего, — подтвердил Рябинин. — Материалы у нас, можешь подъехать, заодно расскажешь, что у тебя на уме.

— Так, мысли по поводу, — отшутился Соломатин. — Выясняли, отчего он вдруг в цветущем возрасте решился на такое?

— А как же? В семействе поговорили и на работе. Депрессия одолела гражданина, часто задумывался, плохо спал, постоянно находился в подавленном настроении. Сам бумаги прочитаешь, зачем на пальцах объяснять. Когда приедешь?

— Не терпится? — не удержавшись, съязвил Глеб.

— Еще бы… Наводишь тень на вполне ясный плетень.

— Ладно, не паникуй, — успокоил его Соломатин.

Ужиная, он раздумывал над словами на клочке бумаги, обнаруженном дотошным Рябининым. Может, имеют они отношение к случившемуся с Филатовым, но вдруг наоборот? Все туманно, разорванно, словно протягиваешь руки в сторону колеблющихся призраков, пытаясь схватить хоть один из них, а призраки проходят у тебя между пальцами, ускользают, не оставляя следов, только интуитивно чувствуешь исходящую от них опасность. Впрочем, какая интуиция, когда видел прижавшегося к стене Фомина и сам боднул головой ретивого парня, размахивающего резиновой дубинкой? Отпечатки пальцев с нее сняли, но по учетам они не проходят. М-да, у призраков отпечатков пальцев не бывает…

Что или о чем узнал покойный Филатов? Ведь он так и написал: «теперь я знаю», но что? Точно ли к нему ходил Юрка и, если к нему, то зачем? Голова расколется от вопросов.

Мирон привычно загнал машину в длинный глухой двор дома Рунина и, поднявшись на лифте, позвонил в дверь квартиры. Открыл сам Виктор Степанович.

— Привет, — буркнул он. — Проходи.

Мирон прошел в комнату, уселся в кресло у журнального столика, рядом с громоздким старинным резным буфетом. Виктор Степанович достал бутылку коньяка и тарелочку с тонко нарезанным лимоном, две рюмки. Мирон разлил по рюмкам коньяк и одну тут же отставил в сторону:

— Ты не будешь, а мне эта лишняя.

Рунин выглянул в окно. Отметил с удовлетворением новый цвет автомобиля — «белая ночь». Повертелся, видно, Мирон, чтобы угодить, постарался, только не даром же! Вернулся к столу:

— Нужно несколько парней, начиная с сегодняшнего дня. Работа не пыльная, сменная. Помнишь малого, который ездил с нами к Ваньке на дачу? Дам тебе до вечера его паспорт, переснимешь фотографию, размножишь, раздашь ребятам, а паспорт вернешь. Пусть твои бойцы по очереди торчат у его дома: надо понаблюдать и, как только он появится, отзвонить. Парней лучше взять от нашего дела далеких, которые в случае чего болтать не смогут.

— Найдем, — заверил Мирон. — По скольку за день им положить?

— Сули по четвертному, сам не обеднеет.

— Вот как? — гость насторожился: в деле заинтересован сам?

— Маячок, для сообщений, дай через Моисея. Посади его в любимом кабаке, у него там свои люди на кухне есть, позовут к телефону. А к Моисею пристегни трех, даже лучше четырех отбойщиков.

— Все сделаю, — согласно закивал Мирон.

— Предупреди, чтобы не уходили с постов! А то я оставил двух дураков во втором адресе, а они придумали вместе за сигаретами пойти. Хозяина квартирки упустили, хорошо, он сам вечерком домой приплелся. Они, правда, клянутся и божатся, что Юрка не выходил. Но я не очень верю… когда все решишь, возьми пару своих и загляни домой к этому Фомину, может, он в своей хате отсиживается.

— Как скажешь, — Мирон выцедил коньяк и пожевал лимон. — Не пойдет добром, уговорим! Ко второму тоже заглянуть?

— Не надо. Неизвестно, кто там живет, не проверили пока.

Рунин подошел к буфету, достав из него пачку пятидесятирублевых купюр, бросил их на столик:

— Возьми на расходы. Делом сегодня же займись и не забудь к вечеру паспорт вернуть.

— Лишний среди нас оказался? — рассматривая фото Юрки на паспорте, лениво спросил Мирон.

Виктор Степанович глухо пояснил:

— Любопытство — большой порок… Молодой человек проявил ненужную любознательность — поперся к покойному.

— Что?! — Мирон побледнел и привстал с кресла.

— Сиди! — приказал Рунин. — Чего вскинулся? Пока ничего страшного не произошло, но может! Поэтому принимаем меры. Кстати, поставь людей и к дому Икряного. Он его знает и может там появиться.

— Может, лучше этого парня сразу послать за покойным? — щелкнул пальцем по паспорту Мирон.

— Рано, — Виктор Степанович остановился напротив гостя и, глядя ему прямо в глаза, приказал: — Никакой самодеятельности! Зачем лишний раз милицию будоражить? И сам такой глупости не простит. С парнем сначала перетолковать надо, выпотрошить, а потом решать. Поэтому он должен быть на даче живой и здоровый! Повторять не буду.

Мирон вытер ладонью вспотевший лоб, прямо из горлышка допил остатки коньяка, небрежно поставив пустую посудину под стол. Рунин усмехнулся, до чего живучи в людях дурные привычки — вылакал марочный греческий коньяк, как дешевый портвейн, а бутылку под стол. Господи, с кем приходится работать?

— Звони мне три раза в день, сообщай, как дела. — Рунин повел гостя в прихожую. — Надо этого придурка найти как можно скорее. Ты уж постарайся, посуетись, милый, окупится все.

Заперев за гостем дверь, Виктор Степанович вернулся в комнату, присел к столику, задумался. Вроде все идет правильно. Мирон должен вырыть Фомина хоть из-под земли.

Надо же так случиться! Рунин даже зло пристукнул кулаком по ладони. Все сплелось в тугой, сложный узел: работа с Филатовым, проведенная по приказу Оракула, притягивание к делу нового получателя Фомина, найденного Сашкой-учителем, неожиданный конец Филатова и опасное любопытство Юрки к этой истории. Откуда сам узнал обо всем, кто ему настучал? Выкручивайся теперь, вертись, как уж на сковороде, — нет гарантий, что дурной Юрка не начнет болтать. Пусть и знает-то он всего ничего, но возили его к Леве, работал на Икряного, знаком с Сашкой-учителем. Да еще поездка на дачу, к одному из строительных боссов. Прижали тогда Ивана Мефодиевича, будет знать, как задерживать дань всесильному Оракулу. Если снял свой куш, так будь любезен, отстегни комиссионные!

Испугался тогда Ванька, залебезил, оставшись наедине с Руниным, понял: в случае отказа не будет пощады. Не зря ему Виктор Степанович про юг намекнул — лето, сезон отпусков, семейство Ивана Мефодиевича пупки грело на пляже. А если пара толковых ребят туда вылетит в срочном порядке, мало ли какие неприятности могут ждать драгоценных родных отказывающегося от выплат Ивана Мефодиевича? Тонут в море люди, ноги ломают в горах… и не только ноги!

Зазвонил телефон. Догадываясь, кто звонит, Рунин неохотно снял трубку.

— Виктор? — спросил бархатный баритон. — Какие дела?

— Все сделал. Остается ждать, — коротко доложил Рунин.

— Спасибо, — усмехнулся Оракул. — Но я буду плохо спать по ночам до тех пор, пока не узнаю, что именно накопал этот любопытный юноша…

Положив трубку, Виктор Степанович выругался и, полуприкрыв глаза, выцедил оставленную Мироном рюмку коньяка — шут с ними, с принципами, иногда нервы сдают.

Фомин перебежал дорогу и пошел к Таганке — через десять минут он войдет в подъезд дома, наконец-то окажется в полной безопасности. Хватит с него разных приключений. Надо заполучить обратно паспорт, написать сестре и обязательно уехать отсюда, где его подкарауливают в подворотнях, намереваясь прирезать. Знать бы еще, за что?!

Вдруг он знает, только не может сразу догадаться? Стоит над этим подумать на досуге, но… только уехав на достаточно безопасное расстояние от Виктора Степановича и его приятелей. Ничего не скажешь — удружил Александр Михайлович, милый школьный Сакура, подсунул дельце, свел с хорошими людьми.

Остановившись, Юрка похлопал по карманам, нащупывая ключи. Ага, вот они. И тут же чуть было их не выронил — впереди, как раз напротив ворот его двора, стояли темные «жигули».

Напряженно вглядываясь, Фомин попытался определить — пуста машина или в ней кто-то есть? Из ворот вышел человек в светлом костюме и подошел к «жигулям».

«Вдруг Бежевый? — похолодел от страха Юрка, — а в машине Виктор Степанович? Значит, оставив двоих у дома Глеба, они переместились сюда?»

Боясь, что сидящим в «жигулях» может взбрести в голову проехаться по переулку и тогда спрятаться будет негде, Фомин бочком побежал к знакомому проходному двору. Нырнув, как в омут, в его спасительную темноту, немного отдышался и скорым шагом двинулся к набережной Яузы. Пройдя немного, замедлил шаг, а потом остановился — куда он собственно идет?

Присел на лавочку, стоявшую под раскидистым кустом сирени. Хорошо, нет дождя, можно немного перекантоваться, потом снова подойти к дому, поглядеть, уехали караульщики или нет. И тут же он понял — не уйдут, пока не дождутся! Раз так серьезно начало дело поворачиваться, что даже до ножа дошло, и думать нечего домой возвращаться, по крайней мере в ближайшие дни. Но куда деться? Конечно, номера телефонов некоторых друзей-приятелей он помнит наизусть, утром попробует позвонить, однако надо еще дотянуть до утра.

Фомин медленно поплелся через мост к парку физкультурного диспансера. Протянувшись в дырку между прутьями ограды, он пошел по темным аллеям, отыскивая подходящее место для ночлега. Облюбовав лавочку в кустах около ротонды, улегся на нее, натянув на голову куртку. Лежать на голых досках было жестко и неудобно — через несколько минут замерзли ноги, потом спина. Юрка встал, энергично сделал несколько приседаний, стараясь немного согреться и удивляясь — надо же, лето, ночи теплые, а попробуй полежи на лавке в парке: зубами застучишь от холода. И есть захотелось.

Промучившись еще минут пятнадцать, он окончательно понял, что не умеет быть бродягой. Не умеет и все! Всегда о нем заботились — мать, учителя в школе, тот же сержант Водин в армии, а вот остался совсем один и тут же наломал дров.

Поеживаясь и зевая, Юрка выбрался из парка и пошел мимо манекенов, выставленных в витринах магазина «Людмила», искоса разглядывая их, поражаясь безвкусице демонстрируемых нарядов и ценам: почти каждое платье стоило зарплаты среднего служащего.

Вышел на площадь, постоял раздумывая. Стало светло, пошли первые троллейбусы и автобусы. Дождавшись на остановке автобуса, он вошел в салон, опустился на сиденье и тут же задремал. Проснулся от сильного толчка в плечо:

— Эй, парень! Приехали!

Фомин открыл глаза.

— Я тебя уже два раза по маршруту провез, а ты все спишь. Тебе куда надо?

— А это что?

— Сокольники, — засмеялся водитель.

— Мне выходить… Спасибо.

Ба, как он мог забыть! Здесь, в Сокольниках, живет Володя Потресов — хороший парень, с которым Юрка работал до армии. Он точно не откажет, только бы оказался дома, не успел уйти на работу. Его домашний телефон Фомин помнил.

— Але…

— Володь, привет! — обрадовался Юрка. — Не разбудил?

— Фомин, ты? Чего в такую рань? — недовольно забурчал Потресов. Они уже несколько месяцев не виделись. После возвращения Юрки из армии встретились, поговорили. Вовка сообщил, что за время службы приятеля в армии женился, намечается пополнение семейства. Потом созванивались раз или два.

— Ты сейчас на работу? — спросил Юрка.

— Какая работа?! На больничном сижу.

— Я тут, рядом, недалеко от метро. Можно заскочу?

Открыла ему Вовкина жена. Молча пропустила в прихожую и, не ответив на приветствие, пошла на кухню, тяжело переставляя ноги. Из комнаты вышел сам Потресов, помятый со сна.

— Здоров, — он сунул Юрке руку и лениво поинтересовался: — Откуда свалился?

— Так, — уклончиво ответил Фомин. — Чем болеешь?

— А-а, — отмахнулся Вовка, — пишут ОРЗ, а на самом деле надоело горбатиться. Маленькая хитрость, — он заговорщически подмигнул. — Капнешь в нос разведенного мыла — и больничный обеспечен, имеешь право маленько отдохнуть от перестройки за счет профсоюза. Пошли на кухню.

Усадив Юрку на шаткий кухонный табурет, Вовка подошел сзади к жене, возившейся у плиты, обнял ее за широкую талию, начал шептать на ухо, прикрытое завитками темных волос. Она досадливо подергивала плечом, пытаясь скинуть его руку. Фомин из вежливости отвернулся, не желая наблюдать за полускрытым выяснением семейных отношений — и так ясно: недовольна его внезапным появлением.

Молча высвободившись, хозяйка собрала на стол.

— Не обращай внимания, — Вовка намазал хлеб маслом, положил на него кусок колбасы и придвинул к Юрке. — Женщины, они, брат, в таком состоянии особенно нервные. Женишься — узнаешь. Все не так, непонятные желания мучают, страхи… Хорошо, тошнить перестало, а то только чашку поднесет ко рту, и побежала харчами хвалиться. И вроде как я во всем виноват. Опять же зарплата меньше стала, на хозрасчет переводят, а для нее это тоже нервы. По радио и в газетах про повышение цен болтают: мясо, дескать, у нас дешевое, всего тридцать процентов семья на жратву тратит. Не знаю, где они такую семью нашли. У нас на пропитание почти вся зарплата уходит. В других городах мясо вообще по талонам. Правильно говорят: «Все преходяще, одна жратва вечна». Есть каждый день хочется. Да ты ешь, пока колбаса по старой цене…

Он засмеялся и подсунул Юрке еще один бутерброд.

— Ты мне скажи, что подешевело? — не успокаивался Вовка. — Сейчас дите родится, а детские вещички в какой цене? Если и дадут на работе полста на новорожденного, на эти деньги коляски приличной не купить. Не, чего-то у нас не так… Я вон, работаю, как вол, а ни машины, ни дачи заработать не могу. Отец мой смеется, говорит: «Деньги давно новые, а цены старые».

— Не хватает? — Фомину надоело. Знакомая песня, сам прикидывал, где побольше зашибить. Вот и зашиб — ждут теперь около дома некие личности с ножичком.

— А тебе хватает? — с вызовом ответил Потресов.

— Выше ноздрей, — мрачно сказал Юрка. — Слушай, помоги: сгоняй ко мне домой, возьми сумку, костюмчик, рубашки, записная книжка там на столе лежит и в шкафу деньги. Я за хлопоты заплачу, на приличную коляску будет.

— Почему я? — недоуменно уставился на него хозяин.

— Уехать мне надо, — начал Фомин объяснения, аккуратно подбирая слова. — Одна неприятная история получилась. Нет, ты не подумай плохого, милиция меня не ищет, просто нежелательно мне около собственного дома светиться.

— Что-то я тебя не пойму, — подозрительно прищурился Вовка. — Уехать хочешь, домой боишься идти. Вдруг я пойду, а там… — не договорив, он неопределенно покрутил в воздухе рукой и опасливо покосился на дверь кухни.

Юрка открыл рот, чтобы предложить Вовке сотню, но тут вошла хозяйка.

— Поели? — ее тон не предвещал ничего хорошего.

— Да, вот… — жалко заулыбался Потресов.

— Ну, если поели, пусть твой приятель убирается! Нечего мужика с дороги сбивать! — повернулась она к Юрке. — Пошел отсюда! У меня приличный дом, и ты нас в темные дела не путай… Коляску он купит! Ишь, миллионер нашелся!

— Надя, да ты что? Наденька… — Вовка попытался обнять разгневанную супругу, но жена оттолкнула его.

— Хочешь вместе с ним отправиться?

Фомин взял свою куртку. У порога обернулся:

— Спасибо за хлеб, хозяева…

Никто ему не ответил. Хлопнув дверью квартиры он услышал, как звонко стукнула об пол разбитая посуда и высоким голосом заорала жена Потресова.

Спускаясь по лестнице, Фомин с грустной иронией подумал:

«Нет худа без добра — если не удалось заполучить из дома вещи и деньги, то хотя бы наелся до отвала».

Выйдя из подъезда, он остановился — куда теперь?

Сегодня Соломатин решил нанести визит вдове. Зачем вызывать человека к себе, говорить в казенной обстановке, тем более к этому нет пока повода. Есть только не получившие достаточного подтверждения подозрения, а их, как известно, к делу не подошьешь.

В отделении милиции у Коли Рябинина он уже побывал, ознакомился с тонким «делом», полистал страницы рапортов, изложенных специфическим «милицейским» языком. Ничего нового — обыденно, тускло, если факт самоубийства человека может быть обыденным и тусклым.

Служебные документы признают только факты. А они, как известно, упрямая штука — выстроились перед Глебом железной стеной, в которой ни щелочки, чтобы засунуть туда конец рычага сомнений и начать ее расшатывать.

Отступить? К этому Глеб не привык — раз ухватился за кончик ниточки, тяни ее до конца. Пусть Собачкин недовольно косится, пусть лелеет планы очередной «кадровой казни», призванной указать Соломатину его «истинное место». Глеб не отступится. Он давно привык верить капризной даме по имени Интуиция, она частенько отвечала взаимностью и брала в подруги еще более капризную даму, прозванную Фортуной.

Интуиция и Фортуна хорошо, но для достижения успеха надо работать. И Глеб работал. Повидался со старым приятелем, опытным следователем Славой Глотовым, рассказал об обстоятельствах дела и в ответ услышал:

— Бесперспективно… Даже эксгумацию поздно проводить.

Но Глеб не сдался. Ежедневно зачеркивал пункт за пунктом в составленном им плане. Сегодня подошла очередь посещения Филатовых. Как его там встретят?

Открыла сама Нина Николаевна. Соломатин увидел перед собой среднего роста женщину, еще сохранявшую остатки былой привлекательности. Привычно раскрыв удостоверение, Глеб представился.

— Проходите, — она пропустила его в прихожую, заперла входную дверь, прислонилась к ней спиной.

Из комнат вдруг раздался душераздирающий вопль, будто кричал жутко рассерженный человек. Глеб вздрогнул.

— Испугались? — хозяйка презрительно сощурилась. — Не бойтесь, у нас нет привидений. Попугай орет…

В ответ Глеб только сокрушенно развел руками.

Она провела гостя в комнату. Зябко кутаясь в накинутый на плечи тонкий пуховый платок, предложила присесть.

— Боже, как все это надоело… — она отошла к окну.

Подождав, Соломатин осторожно кашлянул, напоминая о себе, — не молчать же он сюда пришел? Или ему специально дают возможность рассмотреть дорогие картины в тяжелых рамах золоченого багета, столовое серебро, хрустальную люстру?

— Не возражаете, если при разговоре поприсутствует друг нашей семьи? — не поворачиваясь, спросила Нина Николаевна. — Я приглашу…

— Воля ваша, — пожал плечами Соломатин. — У меня секретов нет, не знаю, как у вас.

Не посмотрев в его сторону, Нина Николаевна быстро вышла и вернулась с пожилым, среднего роста мужчиной, одетым в отлично пошитый темно-синий костюм.

— Усов Богис Иванович, — представился тот, подав Глебу мягкую руку. Устало и печально посмотрел ему в глаза, немного задержав ладонь Соломатина в своей, ожидая ответного представления. Не дождавшись, отошел к дивану, уселся.

— Ну, спрашивайте, спрашивайте… — нервно потребовала Нина Николаевна, словно присутствие Усова придало ей силы. — Вы за этим пришли, так не молчите! Я уже столько раз рассказывала, что успела затвердить вопросы ваших чиновников наизусть! Теперь человеку даже умереть спокойно не дают, отбирают право распорядиться собственной жизнью…

Снова резко закричал попугай. Перебирая цепкими лапками, прошелся по качающейся жердочке, кося на людей хитрым глазом.

— Извините… — буркнула Филатова и вышла из комнаты.

— М-да, — вздохнул Усов. — Вы должны ее понять…

— Я понимаю, — скучно заверил Глеб. Он уже жалел, что пошел сюда. Разговора явно не получится, не хотят здесь с ним говорить. А может, не с ним лично, а с его службой?

— Женщины переживают острее нас, — снова вздохнул Усов. — Почти двенадцать лет прожить — не шутка…

Он встал, подошел к клетке с попугаем, звонко чиркнул ногтем по толстым проволочным прутьям.

— Ставок нет! — немедленно отозвалась птица и попыталась схватить клювом палец Бориса Ивановича.

— Всех нас переживет, — быстро убрав руку, кивнул на попугая Усов. — Обидно, знаете ли, пустоголовая тварь, а живет, выкрикивает слова, смысла которых совершенно не понимает и… живет! Говорят, он раньше в игорном доме служил, так сказать, для антуража. Ругается, бывает, хуже пьяного биндюжника. Коля его не любил, раздражал он его очень.

— Хорошо знали покойного? — пустил пробный шар Глеб.

— Я? — повернулся к нему Борис Иванович. — Хорошо ли его знал? Наверное… Хотя сейчас, после трагедии, начинаю понимать, как я его знал. Односторонне, что ли? Понимаете, среди других человек часто бывает не совсем самим собой. Все мы играем роли, каждый свою: один — роль удачливого человека, другой — рубахи парня, а Коля… Он был примером. Да, наверное, так. У нас, как ни крути, с личным примером пока весьма туговато. Только в пошлых телесериалах начальники сами понимают в станках или секретари райкомов женятся на передовых колхозницах. А на самом деле? Большинство руководителей даже в дни субботников сидят по кабинетам. Знаю, сам такой, чего греха таить, а Коля действительно хорошо разбирался в производстве, работал, как вол, и других мог заставить. Бездельников не терпел, а такие люди очень скоро наживают себе врагов… Коля в последнее время стал сдавать. Страхи какие-то его мучили.

— Какие страхи? — оживился Глеб.

— Разные, — небрежно отмахнулся Усов. — Недавно его поздравляли со сдачей объекта, поставили на стол цветы. Он как увидел, аж побелел весь. Что с тобой, Коля, спрашиваю. Молчит, валидол в рот сунул и молчит. А потом тихо сказал: «Показалось, что мне на похороны цветы принесли…» Душевная депрессия! Век стрессов, а Коля их перенес немало.

— Скажите, Борис Иванович, что узнал Филатов незадолго до смерти? — спросил Глеб и поразился, как моментально изменилось лицо Усова. Тот вдруг сник, под глазами резко обозначились мешки, уголки губ опустились.

— Вы… знаете? — он с испугом поглядел на Соломатина.

— Хочу услышать от вас, — уклонился от объяснений Глеб. «Горячо, горячо!» — тоненько запело у него внутри.

— Перестаньте! — рассердился Усов. — Неужели вы всерьез считаете, что Коля покончил с собой, узнав, что я и Нина когда-то были близки? Но это же не причина! Он сам мне говорил!

«Ну вот, раскрылись альковные тайны», — усмехнулся Глеб.

— Когда говорил? — решил уточнить он.

— Когда? — переспросил Усов. — Приезжал вечером, незадолго до того… Как же он сказал? Ага, «если со всем этим разбираться, жизни не хватит». Но я вас прошу, дело прошлое, у меня тоже семья, дети… — он вытащил пухлый бумажник и достал из него фотографии. — Вот, моя половина. Извините, не знаю вашего имени-отчества?

— Глеб Николаевич, — представился Соломатин. Ему стало скучно: «друзья семьи», похотливая жена, заработавшийся муж, накинувший себе петлю на шею. Зачем? Получит ли он ответ на собственные вопросы здесь, в этой квартире с богатыми картинами?

Глеб поглядел на фото худой некрасивой женщины и «наследников», еще раз отметив, что нередко мужчины изменяют с женами приятелей.

Заметив знакомое лицо на одной из фотографий, он мягко потянул ее за уголок из рук Усова.

— Это Коля… — услужливо пояснил Борис Иванович.

Почти не слушая, Соломатин смотрел на фотографию. Нет, память не обманула, это тот мужчина, с которым он однажды ехал в машине по дороге в больницу. Вот как им привелось встретиться! Вернее, им никогда больше в этой жизни не встретиться, просто неожиданно скрестились дороги Глеба и хозяина черной «волги» — дорога, еще ведущая вперед, с уже оборвавшейся или, может быть, оборванной? Как тесен мир! Разве мог тогда Глеб подумать, что месяц-другой спустя будет докапываться до истинной причины смерти человека, с которым повздорил, наговорив резкостей.

— Оказывается, мы однажды встречались, — возвращая Усову фото, не стал скрывать Глеб.

— Да? — Борис Иванович удивленно поднял брови. — По службе или как? Простите, конечно, может, это тайна?

— Никаких тайн, — горько усмехнулся Соломатин. — Однажды он подвез меня на персональной машине.

— У вас феноменальная память, — польстил Глебу Усов. — Хотя, что я, вы же профессионал! М-да, милейший человек был наш Коля.

— Я этого не заметил, — сухо ответил Соломатин.

— А-а, — отмахнулся Усов. — С кем не бывает? Коля тоже временами был не сахарный… Ну вот, опять был. Грустно это. Когда друзья уходят из жизни, особенно остро чувствуешь ее быстротечность! Тем более когда так трагически. Вы не поверите, Нина мне первому позвонила, растерялась, знаете ли… У меня к вам огромная просьба. Не терзайте ее допросами. Не то состояние у нее, сейчас будет фыркать, как ежик, иголки выпускать. Переждите немного. Если вам что-то нужно узнать по прежней Колиной работе, милости прошу, вот моя визиточка, всегда буду рад. Хотя, какая уж тут радость…

— Радости мало, — вынужден был согласиться Глеб.

«Пора собираться, — решил он, — поговорили, большего все равно не дождешься. Оставим пока неутешную мадам Филатову в покое, переждем маленько. Но время, время! Прав Слава Глотов, уже и эксгумацию поздно делать. Вопрос еще в том, нужно ли ее делать вообще?! Если так пойдет и дальше, мой милый Собачкин устроит мне хорошенькое аутодафе. И будете вы, дорогой подполковник, выступать в роли мальчика для битья. Все припомнят: и картинки на выставке, и несогласие с политикой руководства отдела, и то, как пытаешься гонять бездельников, которые есть в милиции, как и везде».

Усов вежливо проводил Соломатина, доверительно взяв под руку, снова предложил не беспокоить Нину Николаевну, просил звонить по любому вопросу, вздохнул, отпирая замки и вышел на площадку лестницы, словно желая удостовериться, что Глеб не будет стоять под дверями квартиры, а спустится на лифте вниз и уйдет, освободив и его, и Филатову от своего присутствия.

— Всего доброго, Глеб Николаевич, — раскланялся Усов.

— И вам, Борис Иванович, — ответил Глеб.

Сегодня он был собой недоволен.

Вечером, когда Борис Иванович уже погулял с собачкой и сидел в кабинете за пасьянсом, телефон на его письменном столе тихонько заурчал.

— Борис Иванович?

— Я, — вздохнул в ответ Усов.

— Отчего так печально? Жизнь прекрасна и удивительна, — заверил знакомый баритон. — Или что-нибудь не так?

— У нас всегда что-нибудь да не так, — язвительно откликнулся Усов. — Вы когда-нибудь видели, чтобы все было так?

— Редко, но бывает, — хохотнули в трубке. — Какие новости?

— Сыщик приходил к Нинке, — уныло сообщил Борис Иванович. — Любопытный… и — не из местного отделения.

— Зачем?

— И мне хотелось бы знать. Она, правда, увильнула от разговора, но эти бульдоги могут не успокоиться.

— Фамилию знаете? Надо принять меры.

— Примем, — пообещал Усов. — Мальчик где?

— Найдется! Работайте спокойно.

— Ага, все спокойно вокруг… — хмыкнул Борис Иванович. — Что вы меня, как беременную девочку, уговариваете?!

— Выпейте на ночь валокордин, — посоветовал баритон. — В вашем возрасте вредно волноваться по пустякам.

— Хорошенькое дело, — обозлился Усов, — теперь это называется пустяком? Не знал…

— Сделанного не воротишь, — философски заметил обладатель бархатного баритона, — а на нервах только напортачишь. Перестаньте трястись, все будет нормально.

— Ах, сколько раз мне это уже обещали!

— Но ведь выполняли? Выполняли! Люди стараются.

— Хорошо. Спокойной ночи.

Положив трубку, Борис Иванович несколько минут задумчиво перетасовывал колоду карт. Так тепло и покойно ногам, поставленным без тапочек на спину верной собачки, тихо и мирно светит настольная лампа; за стеной, в спальне, уже постелила постель драгоценная Таисия Романовна, а за темным окном огромный город, в котором где-то, наверное, не спит приходивший сегодня к Нинке сыщик. Тоже, может быть, сидит и думает. Вроде недалекий мужичок. Хорошо, если так.

И где-то бродит по темным улицам проклятый мальчишка, сунувший нос не в свои дела. Борис Иванович не знал ни его имени, ни фамилии — к чему обременять память? — но хотел успокоиться, а для этого надо, чтобы мальчишку разыскали.

Сегодня Соломатин отправился на кладбище. Если не получилось с одного конца, надо попытать счастья с другого. В разговоре Фомин упомянул кличку Могильщик. Среди клиентов Глеба, обладавших богатым уголовным прошлым, никто такой клички не слыхал, и Соломатин решил съездить к Вите Купину, знакомому кладбищенскому работнику…

Перед воротами кладбища ряды торговавших цветами старух, как всегда, закрытый цветочный магазин, припаркованные машины, два похоронных автобуса, группы людей, одетых в темное и, у самых ворот, знакомая фигура в синем халате и беленькой кепочке, надвинутой на брови — Витя Купин.

— Здоров! — дождавшись, когда Глеб подойдет, сунул ему крепкую мозолистую ладонь Виктор. — Чего вдруг надумал?

— Понадобилось, — уклончиво ответил Соломатин.

— Ладно, пошли ко мне, ежели у тебя дело.

Он повел Глеба по тенистой аллейке, мимо разноцветных оград, за которыми кое-где стояли окрашенные серебрянкой кресты, но больше памятники из камня.

— Все тут будут, — кивнул на могилы Виктор. — Сейчас суетятся, а потом притихнут и — сюда, в бессрочный отпуск от земных забот. Чаще надо людям кладбища посещать, меньше друг дружку грызть станут.

— Философствуешь? — улыбнулся Соломатин.

— А чего? Все могильщики — философы, еще Шекспир отмечал. Теперь название сменили, называют рабочим по благоустройству кладбища, но суть не меняется: все та же лопата. Я только территориально при кладбище состою, гранитным участком, но такого насмотрелся. Во! — он показал на огромный камень, возвышавшийся над остальными памятниками, — обратно пойдешь, полюбопытствуй. Торговому работнику поставили и написали: «от родных и друзей», будто подарок сделали. И здесь хотят выделиться. А земле, ей все одно, кем ты был: героем, трусом, торговым работником или милиционером. Согласен?

— Земле — может быть, а людям?

— Все правду ищешь, — распахивая перед Соломатиным дверь конторы, ехидно заметил Купин. — Добиваешься социальной справедливости ценой собственного спокоя? Давай, хватай за руку жуликов и убийц, волоки в кутузку, дери глотку с начальством за правое дело. Только не забывай, сколько правдоискателей раньше времени полегло.

Глеб посмотрел в окно на ряды могил, березки, кресты, памятники. Где-то далеко заплакали трубы, оборвав мелодию траурного марша на высокой, щемящей ноте.

Скинув беленькую кепочку, Виктор уселся за старенький письменный стол, сдвинул в сторону ведомости и отчеты, достал две чашки.

— Выкладывай, какая печаль? — разливая чай из электрического чайника, спросил он. — Не зря же ноги бил в такую даль? В кино поглядеть, так сыщики на машинах, да еще с радиотелефонами, а ты до подполковника дослужился и на «одиннадцатом номере» пиликаешь. Или так ближе к народу?

— Ага, ближе, — решил не заводиться Глеб. Чего с Витькой спорить? — Ты братию кладбищенскую хорошо знаешь. Скажи, слыхал такую кличку — Могильщик?

— Могильщик? — приглаживая рукой вихры, переспросил Купин. — Да их тут почитай каждый день меняют: одни спиваются, другие приходят. Народ мрет, хоронить надо, а это деньги. Самое дорогое дело, говорят, родиться и помереть — везде плати. Когда даровые червонцы в руки идут, как не запить? Родня в скорби, жаться неудобно, да и некогда особо, вот и пиратствуют господа могильщики, вымогают денежки с населения.

— Я не про то, — терпеливо объяснил Глеб. — Есть такой человек, его Могильщиком прозвали, понимаешь? Думаю, на кладбище работал или работает.

— Какой из себя?

— Да не знаю я! — с досадой ответил Соломатин. — Если бы знал, зачем к тебе тащиться, время тратить?

Купин ненадолго задумался, потом вскочил, приоткрыл форточку и крикнул проходившему мимо рабочему:

— Эй, Петро, пришли ко мне Ай-яй-яй! Да быстро! — усевшись на стул, пояснил. — Если Толик Ай-яй-яй не знает, то больше никто не скажет.

— Это прозвище, Ай-яй-яй?

— Ну да, — ухмыльнулся Купин, — у него в башке винтиков немного не хватает. Чего морщишься? Думаешь, у меня здесь известный по всей стране производственный комплекс? Дудки! Иди попробуй, пополируй камушки или постучи по ним, набей буковки. Летом еще ничего, а зимой, а осенью? И украсть нечего — камень, не сволокешь! Если из левого гранита памятник поставил, то не спрятать. Кто есть, с теми и работаю… Заходи, Толик, — поощрительно и радушно улыбнулся он вставшему в дверях рослому парню.

Вертя в больших руках защитные очки, Толик Ай-яй-яй с потерянным видом переводил глаза с Купина на Глеба. Он явно не понимал, зачем его оторвали от дела.

— Садись! — хлопнул ладонью по свободному стулу Виктор. — Приятель вот мой, — он кивнул на Соломатина, — интересуется, ты такого Могильщика не знаешь?

Толик сел, обстоятельно устроил на краю столешницы свои очки, положил руки на колени.

— У нас нету, — неожиданно густым басом сообщил он.

— А на других кладбищах?

— На других? — задумался Толик. — Ай-яй-яй, других-то много! Но я почти везде работал. И на Митинском, и на Калитниках, и на Востряковском… Всех знаю. Разные есть. Хоккеист, например. Ай-яй-яй, как раньше шайбу гонял. Классно! Или Женька Гитлер. Похож очень, — с извиняющейся улыбкой объяснил он, повернувшись к Глебу. — Просто вылитый.

— Нет, Гитлера не надо, — уныло ответил тот.

— Тогда не знаю. Нет среди кладбищенских такого.

— Иди… — махнул рукой Купин. — Видал? — спросил он Глеба, дождавшись, пока стихнут тяжелые шаги Толика, — вот тебе и кадр. Но если он говорит, что нет, можешь не сомневаться. Что, иной мир, дорогой подполковник? Непривычный?

— Есть маленько, — вынужден был признать Соломатин.

— Пошли, провожу, — встал Купин, надевая кепочку.

Шагая рядом с Глебом к кладбищенским воротам, Виктор сказал:

— Вот ты на Ай-яй-яй поглядел и грустным стал, а я тут каждый день на таких любуюсь. Полагаешь, приятно? Не возражай, не надо. Ты думаешь, кладбище там? — он махнул рукой в сторону длинных рядов могил. — Нет, друг мой, кладбище у меня на участке. Кладбище судеб. Из Толика скульптор не вышел, теперь он буковки на надгробиях набивает, из другого хреновый доктор получился, потому как в институте он больше спортом и общественной работой занимался да в колхоз на картошку ездил и потом залечил одного человека до смерти. Нет бы разобраться, почему так учили, а его вышибли в зад коленкой из всех членов и под суд. Теперь отмотал и у меня истопником трудится. Да я и сам неудавшийся архитектор. — Купин помолчал, потом тронул Глеба за рукав. — Слышь, я, честно говоря, думал ты из-за камня приехал.

— Из-за какого камня?

— Не знаешь, стало быть, — вздохнул Виктор. — Камень на кладбищах начал левый появляться, похоже, строительный идет.

— А учетные номера как же? — покосился на него Глеб.

— Я этими делами не занимаюсь, — сделал на своем лице отрешенное выражение Купин. — Ты власть, ты и мозгуй. Только я тебе не говорил ничего. Все, привет!

Пожав Глебу руку, он ушел.

Мирон ввалился к Рунину, тяжело переводя дыхание.

— Один?

— Как всегда, — недоуменно пожал плечами Виктор Степанович, запирая за ним дверь. — Проходи, отдышись.

Войдя в комнату, гость буквально рухнул в кресло. Виктор включил большой вентилятор, поставил на столик бутылку боржоми, стаканы. Мирон молча выпил стакан воды.

— Маячок через Моисея организовал? — спросил Рунин.

— Какой маячок? — неожиданно взорвался Мирон. — Организовал, сидят, ждут! Только чего? Пока всех повяжут?!

— Тихо, тихо! — остановил его Виктор Степанович. — Не шуми. В чем дело?

— Мужик-то этот с пустым ведром, помнишь? — и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Сегодня его мои парни до работы проводили. Знаешь, где он изволит работать? Прямо в главную ментовскую контору пришлепал утречком, как редкое животное, показал постовому красную книгу, а тот под козырек. Все, я ухожу! — Он встал, бросил на стол деньги, разлетевшиеся по полированной крышке разноцветным веером. — Тут все, что осталось.

— Белье дать сменить? Не обделался с испугу? — не предвещавшим ничего хорошего тоном осведомился Виктор Степанович. На брошенные деньги не обратил внимания.

— Дурак ты, Витя! — с горьким сожалением сказал Мирон.

Договорить не успел. Быстро шагнув вперед, Рунин коротко и точно ударил его в челюсть. Рухнувшего на пол гостя подхватил подмышки и легко перетащил в кресло. Налив в стакан воды, плеснул в лицо. Мирон замычал и открыл мутные глаза.

— Не тошнит? — заботливо кладя ему на лоб мокрую салфетку, спросил хозяин. — Ладно, будем считать инцидент исчерпанным. Челюсть цела, сотрясения мозга нет, а за поруганную честь получишь полста. Теперь слушай! — он пододвинул стул, уселся. — Если пацан на ментов работал, то заложил бы нас всех давным-давно. Случайность это, понимаешь? Глупая, дикая, ужасная, но случайность. Поэтому Фомина надо разыскать как можно скорее, осознаешь? Да ты вообще слышишь, что тебе говорят или нет?

— Слышу, — поморщился от не отпускавшей боли в голове Мирон. Наградил Господь Витю кувалдой вместо кулака. За это, что ли, его Оракул любит?

— Сейчас налаживай парней на дело, пусть пошустрят. Хату Фомина смотрели?

— Нету там никого.

— Деньги взяли? — прищурился Рунин. Мирон нехотя кивнул. Виктор Степанович удовлетворенно рассмеялся. — Молодцы, не зря ходили. Чего куксишься?

— Челюсть болит, — трогая лицо рукой, признался гость. Он уже пожалел, что вгорячах кинулся с новостью к Рунину. И что получил: кувалдой по морде! Но куда от Вити денешься, как не вертись, все на него наткнешься.

— Дело превыше всего! — назидательно произнес хозяин, поднимаясь со стула. Подошел к буфету, вынул пачку купюр, бросил Мирону на колени. — Держи, на непредвиденные расходы. И вырой мне мальчишку хоть из-под земли. А насчет милиционера… Я иногда задумывался: почему в стране, где все на благо человека, постоянно приходится доказывать, что ты тоже не животное? Мало доказывать, еще и бороться за право называть себя человеком. Сидишь, смотришь на меня и думаешь: рехнулся Витя! Нет, голубчик! И милиционера нейтрализовать можно, заставить и его доказывать, что он человек, тогда для другого у него времени не останется. Понял?

Мирон, не отвечая, тяжело встал с кресла, спрятал в карман деньги и направился в прихожую.

— Звони три раза в день, — выходя за ним следом, напомнил хозяин. — И поактивней, живей давайте. Только не трогать, когда подцепите.

— Гуманист! — бросил как оскорбление Мирон.

Рунин молча открыл ему дверь и на прощанье похлопал тяжелой ладонью по плечу:

— Кто старое помянет… Звони, я жду.

Закрыв за гостем дверь, он, сгорбившись, прошаркал в комнату, опустился в кресло и, откинувшись на спинку, прикрыл глаза. Сплошные осложнения в последнее время, как нарочно! Не одно, так другое, и теперь еще эта прелестная новостишка!

Виктор Степанович со злым нетерпением ждал звонка Оракула и, когда тренькнул телефон, тут же снял трубку.

— Как дела? — осведомился знакомый баритон.

— Хреново, — Рунин не отказал себе в маленьком удовольствии выдержать паузу. — Милиционер появился.

— A-а, моя милиция, — хихикнул Оракул. — Знаю…

— Народ нервничает. Надо меры принять.

— Примем, — заверил Оракул и зевнул. — Простите, не выспался. Знаете, чем хороша наша система? Развитой бюрократией! Где мальчик?

— Пока не нашли. Думаете, бюрократы нам помогут? — язвительно спросил Рунин.

— Может быть, — пропустил его колкость мимо ушей Оракул. — По крайней мере, когда ищут двое — я имею в виду вас и милицию, — шансы повышаются. Но соседство не очень приятное. Поэтому примем меры. Успокойте и поторопите исполнителей.

— Они делают все возможное и невозможное.

— Им за это платят. Работайте, я позвоню. Надеюсь дождаться наконец хороших вестей.

Услышав короткие гудки, Виктор Степанович сердито бросил трубку — не бегать же ему самому по улицам, высматривая пацана? Найдется паршивец, только вот когда?

Филатова сидела в машине напротив здания института, где училась ее дочь. Днем можно девочку не встречать, но сегодня надо ехать к портнихе на примерку. Дел столько, что остается лишь вертеться белкой в колесе. Николаю теперь все равно, ему уже ничего не надо, в отличие от оставшейся на грешной земле его жены, то есть вдовы. Вдовой, оказывается, быть тяжело. Раньше Нина Николаевна не задумывалась над этим — какой уж у ее Коли возраст, а тут… Сразу навалилась масса тягостных процедур — хорошо еще, Боря помог. Появилась необходимость постоянно думать о деньгах, имеющих отвратительную способность вдруг исчезать: вчера еще были, а сегодня их уже нет. И новых поступлений ждать неоткуда.

Господи, сколько проблем сразу! Чего стоит одно нездоровое любопытство милиции — приходят, выспрашивают, вынюхивают, считая себя в полном праве бесцеремонно вмешиваться в чужую частную жизнь. Еще раз спасибо Усову, взял на себя тяжкую обязанность говорить с бульдогом из уголовного розыска. Как она боялась, что в разговоре упомянут письмо, найденное у покойного мужа в столе, — вдруг Боря не выдержит, скажет. Но обошлось. Пока обошлось, а дальше?

Увидев дочь, выходившую из подъезда институтского корпуса, Нина Николаевна прищурилась, пытаясь разглядеть идущего рядом с ней мужчину: наверное, новый преподаватель?

Но тут она узнала его… Проклятый сыщик! Что ему здесь надо? Почти не помня себя от охватившей ее ярости, Нина Николаевна выскочила из машины, перебежала дорогу.

— Моя мама… — заметив ее, представила дочь Нину Николаевну.

— Мы знакомы, — слегка поклонившись, ответил Соломатин и улыбнулся. Его улыбка подействовала на Филатову, как красная тряпка на быка.

— Что вам надо? — она жалела, что не может стать выше ростом и поглядеть на него с презрением сверху вниз, уничтожающе, высокомерно. — Почему вы постоянно вторгаетесь в нашу жизнь, почему не даете нам покоя?! Отвечайте!

— Помилуйте, — развел руками Глеб. — Разве запрещено разговаривать с вашей дочерью?

— Вам — да! — отрезала Филатова. — Вы не разговариваете, вы допрашиваете, или как там у вас это называется?!

— Ваш муж покончил с собой при достаточно странных обстоятельствах, — осторожно подбирая слова, начал Соломатин. — У нас есть основания для некоторого беспокойства…

— Какие основания? — быстро перебила его Филатова.

— Послушайте, — Глеб начал сердиться, но сдерживал себя: зачем затевать с нервной и взбалмошной дамочкой спор на улице? Да и стоит ли ей говорить правду? — Настораживает отсутствие посмертной записки и ваш отказ от вскрытия тела. Наш долг разобраться…

— Вы? — Нина Николаевна побледнела. — Хотите сказать, что я сама угробила мужа? А вы ничего, с фантазией! — зло рассмеялась она, отступая на шаг от Глеба и меряя его презрительным взглядом. — Разобраться, помочь… Грош тебе цена вместе с твоей службой! Вы умные и прекрасные только в кино и книжечках, а в реальной жизни? Как защитите нас в случае опасности? Поставите пост, дадите телефон, по которому надо позвонить, когда придут убивать?

— Если не хотите, чтобы мы помогли, то мы не сможем помочь вовремя. Понимаете?

— Оставьте нас, — устало сказала Филатова, взяв дочь за руку. Они пошли к машине. Соломатин смотрел им вслед.

Усевшись за руль, Нина Николаевна спросила:

— Что ему надо?

— Не знаю, — помолчав, ответила дочь. — Он рассказывал о Николае Евгеньевиче.

Раньше Ирина всегда называла покойного Филатова папой, и «Николай Евгеньевич» неприятно резануло слух матери.

— Что же он рассказывал?

— Многое. Как работал, с кем дружил… Такое впечатление, что он прекрасно знает всю его жизнь. Лучше нас.

— Глупости, — отрезала Филатова. — От тебя он чего хотел конкретно?

— Ничего, — Ирина пожала плечами. — Оставил номер телефона.

— Дай сюда эту бумажку… — Нина Николаевна, держа руль одной рукой, требовательно протянула другую к дочери. — Ну?!

— Я его запомнила, — отвернувшись, ответила та.

— Тогда выбрось из головы! — приказала мать. Проклятый бульдог, задурил-таки девчонке голову. Как же, представитель романтической профессии, моложавый подполковник с интересной сединой.

— Мама, я не понимаю, что он сделал плохого? Разве мы виноваты в случившемся? Он мне объяснил, милиция имеет право…

— Право?! — взорвалась Нина Николаевна. — Грош цена праву, позволяющему совать нос в чужое белье! Знаешь, чего они хотят? Нароют грязи, изгадят память Николая Евгеньевича, заменившего тебе отца, обвинят его во всех грехах. У нас принято все грехи валить на покойников — не встанут, не ответят. А что потом будет с нами, подумала? Скоро придется машину продавать. Или ты будешь содержать ее на свою стипендию? Бедность, девочка моя, унизительна! Ты никогда не знала, что такое иметь одну пару чулок и дрожать над ней, не знала, что такое очередь в ломбард, не знала, что такое газета в туалете вместо рулона специальной бумаги. Это, — мать дотронулась до своего уха с бриллиантовой серьгой, — само не родится, за это биться в жизни надо, зубами выгрызать благополучие, сытость, дачу, шубу… А ты — «что сделал плохого?» Не сделал, так сделает! У них профессия — быть мерзопакостниками!

Губы у Нины Николаевны мелко и противно задрожали, потом дрожь передалась подбородку, но Ирина этого не видела — сидела, отвернувшись к окну.

— Нельзя так, — тихо сказала она. — Ты несправедлива к людям, мне кажется, часто была несправедлива и к покойному Николаю Евгеньевичу.

— Что? — мать притормозила, прижимая автомобиль к тротуару. — Что ты сказала о Коле?! Кто тебе дал право судить свою мать?! Отвечай!

Остановив машину, она резким рывком развернула дочь к себе, вцепившись ногтями в ее плечо.

— Пусти, мне больно, — попыталась высвободиться Ирина.

— Больно? — зло рассмеялась Нина Николаевна. — Ты не знаешь, какова настоящая боль. Отвечай, что тебе известно?

— Ничего, — дочь упрямо наклонила голову.

— Мерзавка! — мать с размаху влепила ей пощечину и тут же схватила в ладони лицо дочери, чувствуя, как по пальцам текут горячие слезы обиды, начала целовать, торопливо приговаривая: — Ну, прости, прости!

Ирина молча высвободилась, открыла дверцу и вышла на тротуар. Пошла, потом побежала, скрывшись в толпе. Несколько секунд Нина Николаевна непонимающе смотрела ей вслед, потом упала грудью на руль и, закрыв лицо руками, зарыдала, горько, искренне, как, наверное, еще ни разу не плакала.

Руководитель, к которому ходил на прием Глеб, любил проводить летние вечера на даче — нет духоты города, можно немного покопаться в земле, отдыхая от нервотрепки или, забыв обо всем, поиграть с любимым шотландским терьером. Но главное, можно взять в руки саксофон. Он с юности обожал этот инструмент, мечтая затмить славу зарубежных «золотых» саксофонистов, однако судьба редко дает человеку то, чего он более всего жаждет.

Приехав на дачу и отпустив машину, он, сдерживая нетерпение, переоделся, прошел в свою комнату и открыл заветный футляр. Вот оно, по-змеиному изогнутое тело, таящее в себе звуки. Это же таинство, когда ты рождаешь мелодию собственным дыханием, пальцами, бегущими по клапанам.

Он протянул руку, желая вновь ощутить то, самое первое после долгого перерыва прикосновение к инструменту, но в этот момент тихонько тренькнул стоявший на столе телефон. Генерал снял трубку.

Звонил давний знакомый. Ранее они неоднократно встречались в депутатских комиссиях, на различных совещаниях в горкоме, на отдыхе. Милый, добрый человек, всегда искренне восхищавшийся его службой и никогда не отказывавший в помощи. Пришлось немного поболтать с ним о погоде, о жаре.

— Роман Александрович, дорогой, — чуть надтреснутым тенорком говорил давний знакомый, — неудобно беспокоить просьбами, но речь не обо мне, а об одной приличной семье. Ребята из твоей команды им покоя не дают.

— В чем, собственно, суть дела? — поморщился руководитель. Генерал не любил подобных просьб. Прерогатива приказывать делать что-либо или не делать, по его мнению, принадлежала целиком и полностью ему одному.

— Банальная история, — кашлянув, замялся знакомый. — Помер один из наших строителей, а твои посчитали не все проверенным, хотя уже досконально проверяли. Рвение, конечно, похвально, но зачем его проявлять в ущерб нервам людей?

— Напомните, как фамилия?

— Филатов. Уважаемый был человек.

— Хорошо! — прервал руководитель, стараясь поскорее закончить разговор. — Я разберусь, обещаю…

Положив трубку, он сразу вспомнил упрямого подполковника, приходившего к нему на прием с рапортом о переводе и материалами по самоубийству. Помнится, он разрешил ему заниматься дознанием по этому факту. Дать теперь обратный ход? Несколько некорректно. Многие подчиненные его не жалуют, хотя генерал никогда не стремился к их любви. Зачем, если есть уставы и субординация, согласно которой они обязаны подчиняться ему?

Отказать в просьбе нельзя — самому может многое понадобиться, а отказы портят хорошо налаженные отношения. Но еще не известно, что успел нарыть подполковник, фамилию которого он запамятовал. Исполнителей Роман Александрович никогда не запоминал — достаточно знать их начальников.

Взяв справочник, он начал перелистывать страницы: у кого же служит упрямый подполковник? Ага, знакомая фамилия — Собачкин. Кажется, это его подчиненный? Вот пусть он и выполнит просьбу знакомого Романа Александровича — удачный путь решения вопроса, к тому же Собачкин удобный начальник отдела. Правда, ему скоро в отставку, но есть заместитель, обещающий тоже стать удобным.

Набирая номер, генерал подумал, что для Собачкина его звонок будет сюрпризом. Неприятно, если его не окажется дома: страстно хотелось поскорее отвязаться от дел и остаться наедине с саксофоном.

Счастье улыбнулось на втором из набранных номеров. Трубку снял Владик Заславцев, школьный однокашник.

— Привет! — радостно закричал Фомин. — Владька, слышишь?

— Слышу, — скучновато-спокойно отозвался Заславцев.

— Ты один, твои на даче? Я приеду?

— Приезжай, если надо, — сухо ответил Заславцев.

Не помня себя от радости — надо же, дозвонился наконец, — Юрка бросился к троллейбусной остановке.

Владик терпеливо снес его дружеские похлопывания по спине и провел Фомина на кухню, усадив за абсолютно пустой, чисто вытертый стол и, глядя в сторону, спросил:

— Чего у тебя? Рассказывай.

— Куда торопишься? — удивился Юрка.

— Нет, жду, пока объяснишь, что означает твое появление, — не изменив позы, ответил Заславцев. Заметив, как Юрка поглядел на красную точку на сгибе локтя, спрятал руку под стол.

— Колешься? — напрямик спросил Фомин.

— Тебя это не касается. Я жду.

— Переночевать мне негде. Я у тебя, можно?

— А дома? — поднял брови Владик.

— Нельзя домой… — вздохнул Фомин и рассказал о смерти матери.

— Да? Я не знал, — перебил Заславцев, и Юрка понял, что ему совершенно не интересны дела давнего приятеля, наплевать, как будет он жить завтра или послезавтра, куда пойдет и чем станет питаться. Владик, как говорят наркоманы, сел на иглу, и теперь ему все безразлично, за исключением «баяна», то бишь шприца, и очередной порции наркотика.

— Зачем это? — Юрка кивнул на руку Владика.

— Тебя не касается. Можешь остаться до утра, но потом — извини… Ложись здесь, на кухне, я тебе раскладушку дам.

— Спасибо, — буркнул Юрка. — Кстати, ты мне еще со школы семь рублей должен.

— У меня нет денег, — ответил Заславцев и как-то презрительно поглядел на мрачного однокашника. — Хочешь ударить? Бей… Боишься замараться об ничтожество? Не-е-т, Юра, ничтожество не я, а ты! У тебя нет свободы, а я ушел от всех вас в другой мир, куда вам входа нет.

— Спрятался? — усмехнулся Фомин.

— Считай так, если хочешь. Вы давно надоели нам фарисейством и бесконечными утверждениями, что мы самые передовые и мне должно быть лучше всех, потому что… Неважно почему, но мне никогда не было лучше всех.

— Ладно, — Юрка встал, — давай раскладушку, устал я. Завтра доскажешь, желательно за завтраком.

Владик пошел к дверям странной, деревянной походкой. Вернулся с раскладушкой; положил на стол матрац и подушку и, проскрипев, что одеяла нет, пожелал спокойной ночи.

Юрка разделся и с наслаждением лег, вытянувшись во весь рост. Одеяло? Бог с ним, ночи теплые, а здесь — не на лавке в парке физкультурного диспансера. Уже засыпая, он подумал, что Владик, похоже, «сдвинулся» умом от наркоты и, наверное, стоило бы припереть чем-нибудь дверь, но навалившаяся усталость оказалась сильнее — мысль мелькнула, исчезла, и Фомин провалился в глубокий сон.

Проснувшись, Юрка заглянул в комнату — Владик спал. Внутренняя сторона его откинутой в сторону левой руки была испещрена точками уколов.

Осторожно прикрыв дверь, Фомин отправился на кухню, нашел в холодильнике банку рыбных консервов, а в хлебнице кусок черствого хлеба. Съел консервы, запив их водой из-под крана. Отставив пустую банку посредине стола, он, больше не заглядывая в комнату, вышел. Еще один телефон можно вычеркнуть из памяти.

Два неудачных визита кое-чему научили. Зайдя в телефонную будку, он набрал номер Глеба, но на том конце провода никто не снимал трубку. Юрка набрал другой номер — вдруг, на его счастье, дома Валерка Рыжов, еще один школьный друг-приятель, живущий с молодой женой в Текстильщиках.

— Юрка? — удивленно и обрадованно завопил Валерка. — Черт полосатый! Приезжай, у нас тут такие дела!

— Жена родила? — на всякий случай спросил Фомин.

— Пока не намечается… Да что мы по телефону, дуй сюда.

В метро Фомин спускался с чувством облегчения. Есть все же на белом свете приличные люди и верные друзья, которые, ни о чем не расспрашивая, зовут к себе, желая поделиться случившейся у них радостью. Какой? Приедем — узнаем…

— Тесть день рождения справляет, шестидесятилетие, — рассказывал Валерка. — Забот — пропасть, ты на мое счастье просто с неба свалился. И не думай, никуда не отпущу, пока не напразднуемся. Сейчас картошки купим и хлеба…

Валерка тащил Фомина из одного магазина в другой, ставил в очереди, отбегал в кассу, возвращался, снова убегал и, безумолку болтая, рассказывал, как его не взяли в армию, признав негодным к службе по болезни. Теперь отсрочка на пять лет, потом опять вызовут, может, еще и придется надеть солдатскую шинель, а может, и нет, хотя с болячкой в желудке жить все равно не очень приятно. Спросил, как живется Юрке и, не дослушав, опять начал про свое.

Фомин безропотно стоял в очередях, нес тяжелые сумки и с теплой нежностью, которой раньше в себе не замечал, поглядывал на маленького, похожего на воробышка, очкастого Валерку, в душе благодаря его за то, что тот не лезет с расспросами, ничего не выясняет, а просто принимает Юрку таким, какой есть.

За разговорами незаметно пролетело время. Потом пошли домой к Валерке. Его теща, полная, улыбчивая, не слушая возражений, тут же усадили Юрку за стол, налила борща.

В четыре появился и виновник торжества — Серафим Федорович. Сухонький, с гладко зачесанными седыми волосами и доброй, несколько рассеянной улыбкой на узком лице. Поздоровавшись со всеми, ушел в комнаты.

Гости стали сходиться часам к семи. Церемонно поздравив юбиляра и вручив подарки, рассаживались за столом. Фомина усадили рядом с коротко стриженной смуглой девушкой с глубокими карими глазами, ее звали Светланой.

Фомин исподтишка разглядывал свою соседку. Так, ничего особенного, на три балла, как выражался сержант Водин. Ниточки морщинок под глазами, ровные, красивые зубы — она об этом знает и потому часто улыбается.

— Вы где работаете? — спросила она.

— Из армии демобилизовался, — буркнул Юрка. Вдаваться в подробности не хотелось.

— А я в библиотеке, — девушка сделала ему бутерброд с ветчиной. — Ешьте, вы такой большой…

Потом были еще тосты, включили магнитофон, на свободном пятачке начали топтаться пары. Юрка тоже танцевал со Светланой, чувствуя, какое у нее горячее и гибкое тело.

Выходя покурить в мужской компании на лестничной площадке, он слышал, как спорит с кем-то Серафим Федорович о новых станках, а Валеркина теща объясняла, как надвязывать кофту.

— Проводишь Светлану? — спросил Валерка.

— Откуда ты ее знаешь?

— С моей женой вместе работают в заводской библиотеке. Ты извини, там помочь надо… — и Валерка убежал.

Докурив, Юрка тихо пробрался на свое место за столом.

— Валера просил меня проводить? Вы согласились? — спросила Светлана.

Ее немножко насмешливый тон смутил Юрку. Он буркнул, что согласен, и поинтересовался, далеко ли придется ехать.

— На «Профсоюзную». Что, уже пожалели?

— Да нет, я обещал Валерке вернуться.

— Успеете, — Светлана лукаво улыбнулась. — Куда вам спешить? Или дома дети некормленые плачут? Ах, вы холостой? Тем лучше.

Юрка следом за ней направился к выходу.

— Хороший вечер, — Светлана взяла его под руку. — Жалко, что в городе не видно звезд.

— Почему, иногда видно, — не согласился Фомин, вспомнив недавние мучения на лавочке в парке.

— Только не все на них смотрят, — она передернула плечами, словно ей вдруг стало холодно. — И вообще, какие-то мы странные, жизнелюбия нам не хватает. Заботимся об уюте, комфорте, добиваемся благополучия, ловим кайф в компаниях. А ведь есть еще шум дождя, запах свежескошенной травы, свет ночных фонарей и ранняя утренняя заря. А как мы говорим о людях? «Человеческий фактор»! Закрываемся этим от искренности, боимся ее, как преступления, избегаем просить прощения, страшась прослыть слабыми, разучились ценить простое, истинное. Согласны?

— Согласен, — Юрка помолчал. И вдруг начал рассказывать ей о смерти матери, похоронах, приезде сестры, о деньгах, оставленных отцом, их взаимных обидах.

Светлана слушала не перебивая, словно боясь потревожить неосторожным словом нежданную исповедь провожатого. Он продолжал говорить в метро — они стояли у дверей вагона, хотя были свободные места, — говорил по дороге к ее дому, изливая скопившееся на душе. Но о Викторе Степановиче, о Жорке-Могильщике, Глебе и собственных скитаниях не сказал ни слова.

— Вот мой дом, — неожиданно остановившись, тихо сказала она. — Пятый этаж, два окна: комната и кухня. Зайдем?

— Неудобно, — замялся Юрка.

— Ничего, мне не перед кем отчитываться, я живу одна…

Чай пили на кухне. Прихлебывая из чашки крепкий, обжигающий рот напиток, Юрка решился спросить:

— Как же ты одна?

— Так… Папа умер, когда я была маленькая, а потом и мама. Но одиночество не всегда страшно. Ты когда-нибудь стоял в очередях в ломбард? Вот где страшно.

— Спасибо, — Фомин поставил чашку на блюдце и хотел встать, но Светлана положила руки ему на плечи, удерживая.

— Не спеши. Тебе некуда спешить, правда? И ты еще не все рассказал, я же чувствую. Если не хочешь, не говори сейчас.

— А когда? — Юрка с трудом сглотнул слюну: во рту пересохло, а ее маленькие руки показались странно тяжелыми.

— Потом, когда-нибудь потом, — она встала и прижала его голову к груди. Он слышал, как глухо и неровно бьется ее сердце, чувствовал, как под тонкой тканью платья волнуется грудь, поднимаясь и опускаясь в такт дыханию, ощущал слабый аромат незнакомых духов — дразняще щекочущий ноздри, заставляющий легко кружиться голову.

— Куда же ты один? — девушка наклонилась и поглядела ему в глаза. Потом поцеловала в губы и шепотом повторила: — Потом, когда-нибудь потом…

— И… кто же? — поправил под собой вышитую подушечку Усов.

— Боря! — она примяла в пепельнице недокуренную сигарету. — Не хочешь отвечать, не надо. У меня и так голова идет кругом. Ты, счастливчик, не знаешь пережитого мной. А я пережила и продолжаю переживать. От тебя не уходят дочери, не пишут предсмертных записок мужья, у тебя нет жутких кошмаров…

— Э-э-э, откуда тебе знать, как я сплю? — погрустнел Усов. — Откуда? Мы спим в разных постелях, а если и бываем иногда в одной, то не спим. Если тебе хочется, изволь, я объясню. «Поставщик по февралю» на жаргоне цеховиков, то есть промышленных дельцов, означает левый поставщик, человек, дающий материал, который не проходит по документации и который можно свободно превратить в деньги. Ясно?

— Вполне, — откликнулась Филатова.

Наблюдавший за ней Усов отметил, как побледнело и напряглось ее лицо, как дрогнули пальцы.

— Господи! — Борис Иванович патетически воздел руки к потолку, словно призывая провидение в свидетели. — Значит, Коля впутался в аферы?! — он сокрушенно опустил руки и уронил голову на грудь. — Он мне намекал, почти прямо говорил.

— Когда? — расширенными глазами поглядела на него Нинка.

— Когда? — деловито переспросил Борис Иванович. — А тогда… Я же тебе рассказывал, как он приезжал ко мне незадолго до… Тогда и говорил. В общем так, — хлопнув ладонями по коленям, тяжело поднялся. — Про кого он писал? Давай честно!

— Имен там не было, — отвела глаза в сторону Филатова.

— И слава Богу, — подытожил Усов. — Мне пора. Дочка твоя придет, никуда не денется. Милиционера не бойся, нет у него ничего, иначе бы уже затаскал. Я позвоню.

— Как скоро? — с надеждой и тревогой спросила она, но Борис Иванович сделал вид, что не слышал, и вышел в прихожую.

Новая, дотоле незнакомая жизнь началась для Юрки. Он и раньше знал женщин, но то было проходящее, не заставляло гореть, терять разум и мучиться нетерпеливым ожиданием, считая минуты до встречи. Рано утром Светлана готовила завтрак и оставляла на столе записку и деньги, наказывая, что купить. Он просыпался от ласкового поцелуя на прощанье, когда она тихо касалась губами его губ и тут же исчезала, как призрак. Юрка вставал, делал зарядку, принимал душ, завтракал и шел по магазинам, удивляясь, что ни на минуту не оставляет ощущение тепла любимой женщины, будто она все время рядом.

Вечерами Светлана обычно рассказывала о дне, прожитом без него, какими глупыми бывают читатели, которые, наверное, скоро вообще разучатся читать, а будут только смотреть телевизор.

— Представляешь, — говорила она, — стоит пройти по телевидению сериалу, поставленному по роману, как все сразу желают его читать, устанавливают очередь, ругаются, горят нетерпением. Где же они были раньше?

Светлана и ему приносила книги — он читал Фолкнера и Юрия Никитина, Саймака и Ефремова, открывая для себя новый, непривычный мир литературы, далекий от того, чем он жил раньше. В один из дней, ожидая Светлану, он читал повесть Файбышенко «Кшися». Показанный автором послевоенный мир детства, уже готовый перерасти в мир взрослый, мир первой любви, странной, щемившей сердце безысходностью, заставил его решиться. Вечером он рассказал ей все — не жалея себя, ничего не скрывая, сгорая от стыда и терзаясь, глядя на ее закушенные губы, — он говорил о жизни получателя, об Икряном и Сакуре, о Славике с «Запором» и работе по расклейке объявлений, знакомстве с Жоркой-Могильщиком и Виктором Степановичем, посещении Левы и неизвестной дачи, о странной и жуткой смерти человека, которому относил пакет, о том, что произошло в подворотне, как его спас Глеб. Юрка даже показал Светлане его визитную карточку.

— Теперь все, — глухо сказал Юрка. — Ты вправе выгнать меня, приказать забыть дорогу к твоему дому, забыть мое имя.

Светлана сразу поняла — не лжет, не рисуется, действительно растерян, подавлен и любит ее, она нужна ему, необходима, как нить Ариадны, способная вывести к свету из того мрачного лабиринта, в который Юрка попал.

— Будем думать вместе, — немного успокоившись и прижавшись к нему всем телом, шепнула Светлана. — Думать и решать.

— А если?.. — начал он.

— Дурачок, — она ласково погладила его, негромко рассмеявшись. — Теперь у меня есть ты, остальное не имеет значения. Я умею ждать. Не бойся, в моем роду женщины долго не стареют…

Несколько дней влюбленные не возвращались к этой теме. Болтаясь днем по улицам, Юрка нашел приработок — помогал на рынке разгружать овощи, тут же получая деньги, или брал натурой, принося продукты домой. Жить на зарплату Светланы было унизительным и бесчестным.

В субботу девушка неожиданно предложила съездить в Измайлово, на выставку самодеятельных художников, посмотреть картины. Выставка-продажа оказалась большой, но Светлана пожелала обойти ее всю, ничего не пропуская.

Когда возвратились, она спросила:

— Тебе понравилось?

Юрка пожал плечами: зачем ему картинки?

— Не стану скрывать, — призналась она. — Теплилась надежда, что здесь ты встретишь того художника.

— Глеба? — покосился на нее Фомин.

— Да. Отчего ты не хочешь ему позвонить? Даже забросил визитку на полку. А ведь он уже помог один раз, разве не так?

— Я звонил, — вздохнул Юрка. — Никто не отвечает. И вообще, зачем я ему?

— Не знаю, — задумчиво протянула Светлана. — Такие люди, как он, сейчас редкость. Понимаешь? У него есть внутренний мир, он способен на поступок, а ты отталкиваешься от него, как отталкиваются друг от друга одинаковые заряды в электричестве. Тебе никогда не приходило в голову, что он — это ты, только лет на двадцать старше? Может, я неправильно пытаюсь объяснить, может, не совсем ты, даже совсем не ты, но такой, каким ты можешь или захочешь стать?

— Перестань фантазировать, — ласково обнял ее за плечи Фомин.

Время до понедельника пронеслось быстро, словно его спрессовали в тугой брикет. И вновь Юрка ощутил на губах прощальный поцелуй уходящей на работу любимой женщины, и вновь остался один со своими мыслями. Иногда ему казалось, что он ходит по кругу, как пони в зоопарке, бесконечно возвращаясь к отправной точке, и нет у него ни сил, ни разума, чтобы разорвать круг, вырваться на свободу. Что сейчас для него свобода, как ее понимать? Наверное, в первую очередь, как хоть какую-нибудь определенность в собственной судьбе?

Днем, отправившись, как Гаврош, на улицу, чтобы вновь попробовать подзаработать, он неожиданно вышел к церкви. Потянув за ручку массивную дверь, вошел в храм.

— О прощении грехов наших, о даровании благодати по-мо-о-о-лимся-я-я! — словно ударил его густой бас дьякона.

Наверное, в каждом человеке глубоко сидит невысказанное желание покаяться, развеять страхи и сомнения, услышать слова утешения и прощения.

Терпеливо дождавшись конца службы, Юрка попросил одетую в темное старушку, собиравшую огарки свечей, позвать священника. Тот вскоре вышел — молодой, рослый, с ухоженной окладистой бородой на румяном лице. Услышав о желании исповедаться, он согласно кивнул и поставил Юрку на колени перед большой иконой, накрыв его голову концом своей блестящей вышитой накидки.

Сбиваясь и по уже укоренившейся привычке о многом не договаривая, Юрка начал рассказывать, не слушая задаваемых священником вопросов. Видимо, поняв его состояние, священник замолк. Потом ласково коснулся его плеча:

— Встаньте. Послушайте меня. Есть грех перед Богом и грех перед людьми, власть предержащими…

— Так пусть Бог поможет, если уж проклял нас разумом! — перебил Фомин, пытливо вглядываясь в лицо священника.

— Простит Бог и этот грех, — перекрестился батюшка и наложил крестное знамение на Фомина. — Не богохульствуй! Выслушай не перебивая, как я тебя слушал. Можно облегчить груз твоей души, отпустить грех перед Всевышним, молить Владыку небесного о даровании спасения души, а остальное — дела мирские, не духовные, дела светские, не Церкви… Мой совет — покайся перед властями.

Пробормотав слова благодарности, Юрка вышел из храма. Засунув руки в карманы, зашагал куда глаза глядят, бесцельно плутая по улицам. И священник не может ему помочь!

Мелькнула мысль зайти в райком. И Юрка пошел…

Секретарша в приемной занималась маникюром. Заметив движение Фомина к двери кабинета первого секретаря, не прерывая своего занятия, она буднично сообщила:

— Не будет сегодня… Вы по какому вопросу?

— По милицейскому, — буркнул Фомин.

— Второй этаж, двести третья комната. Спросите Сережу.

Юрка пошел на второй этаж. Сережа — полный, круглый, пучеглазый мужчина лет тридцати, встретил его радушно:

— Ко мне? Как тебя звать? В комсомоле все на ты. Юра? Очень хорошо, меня Сергей. Можно просто Серега. Что у тебя? Комсомольский оперотряд организуете?

— Я ничего не организую, — Фомин опустился на стул. — Я был получателем.

— Очень хорошо! — бодро отозвался Серега. — А чего получал? — и он весело засмеялся.

— Деньги! — начал злиться Юрка.

— И много получил? — заговорщически подмигнул Серега.

— Много, больше тысячи рублей. И еще продукты.

— Дефицитные? — опять подмигнул Серега.

— Слушай, я серьезно говорю, — набычился Фомин. — Теперь как жить дальше, не знаю. Из армии недавно пришел, весной, — начал рассказывать Юрка. — Потом подрядился объявления клеить…

— На стройку хочешь поехать? — перебил Серега. — Где живешь, в общаге?

— У знакомой живу, а прописан на Таганке.

— Э-э… Не наш район. — Серега выдвинул ящик стола и выудил оттуда потрепанный телефонный справочник. — Сейчас мы в твой райкомчик звякнем, подойдешь, ребята помогут устроиться. Взносы когда последний раз платил?

— Ты, я вижу, уже устроился, — встал Фомин. — Будь здоров, комсомолец! — и вышел, хлопнув дверью.

— Дурак какой-то, — бросив обратно в ящик телефонный справочник, пожал плечами Серега. — Ходят всякие шизики…

После тишины райкома улица оглушила шумом автомобилей. Влившись в поток по летнему пестро одетых людей, Юрка направился к дому Светланы. Честно говоря, инструктор райкома комсомола по сравнению с попом проигрывает. Священник себе цену знает, не панибратствует, но и не отказывает во внимании, по-своему пытаясь понять и объяснить, что делать дальше. Убежденности в правоте и полезности своего дела у него, чувствуется, больше. Не заорганизованный он, к другому священнику не подумал послать, расспросив о прописке.

На глаза попалась знакомая вывеска «Вино». Фомин пересчитал деньги, оставленные ему для закупки продуктов, и встал в очередь. Разве он не человек, не имеет права выпить?

Когда вернулась с работы Светлана, бутылка была наполовину пуста. Юрка ждал от любимой упреков, осуждения, боясь самому себе сознаться в желании затеять хотя бы маленький скандал, позволяющий наконец выяснить, что она решила делать дальше. Ее молчание угнетало, выводило из себя, заставляло мучиться целыми днями, пока Светлана отсутствовала. Почему, ну почему не слышит ни слова упрека, почему она делает вид, что все по-прежнему.

Светлана села напротив него, отставила в сторону недопитую бутылку, посмотрела в глаза. Он не выдержал и отвернулся.

— Стыдно? — она протянула руку и повернула его лицо к себе. — Мучаешься?

— Ну, если и мучаюсь?

— Вставай! — она решительно поднялась и взяла его за плечо. — Пошли. В милицию! Расскажешь там все. Хватит жить в вечном страхе. Что будет, то и будет.

— А если меня посадят? — Юрке стало жалко себя, не хотелось никуда идти, говорить о себе чужим, незнакомым людям. — Может, завтра сходим, а?

— Нет, — отрезала она. — Посадят так посадят. Один ты тут с ума сойдешь. Если захочешь потом ко мне вернуться, я тебя ждать буду, клянусь. Вставай, Юра, ты же мужик, надо же когда-то решиться? Глебу ты звонить не хочешь, в милицию идти с повинной не хочешь, так что же будет? Собираешься вести жизнь крота? Человек по земле свободно должен ходить, гордо. Вот и верни себе и мне самого себя, пошли…

Боясь, что он передумает и вернется, Светлана вела его к отделению милиции проходными дворами. Разрубить узел, в который завязались его проблемы, она твердо решила сегодня.

Когда подошли к отделению, Юрка нерешительно остановился. Она подтолкнула его в спину, заставив войти в помещение дежурной части. За барьером, отгороженный от посетителей плексигласом, сидел дежурный — старший лейтенант лет сорока с широким, добрым лицом. Рядом с ним лежала фуражка. Увидев вошедших, он тут же надел ее, придав себе строгий вид человека, находящегося «при исполнении». Ему было жарко, маятно, впереди беспокойный вечер и долгая ночь, в течение которой неизвестно что могло произойти на обслуживаемой территории, и только утром — смена. Появление заявителей он воспринял без энтузиазма.

— К вам можно обратиться? — спросила Света.

— Слушаю. Что у вас? — на всякий случай подвинув поближе шариковую ручку, ответил старший лейтенант.

— Вот… — Светлана потянула за рукав Фомина.

Юрка переминался с ноги на ногу и молчал.

— Я слушаю, говорите, — поторопил дежурный. — В чем дело?

— Хочу сделать заявление… — наклонившись и чуть не сунув в окошечко голову, запинаясь, произнес Фомин.

— О чем? — поднял брови дежурный, подозрительно втягивая в себя ноздрями воздух.

— О себе, — пояснил Юрка. — Я с повинной пришел.

— Самогонщик, что ли? — усмехнулся старший лейтенант.

— Я? — удивился Фомин. — Не, я не самогонщик.

— Тогда говорите яснее, гражданин, — посуровел дежурный. — Что вы совершили? Какое преступление?

— Преступление? — озадаченно переспросил Фомин. — Я не преступник, вернее, преступник не я… Я скорее всего дурак.

— Дураки не по нашей части. Для них существуют психбольницы, — оборвал его дежурный. — Скажите, гражданин, вы сегодня выпили?

— Немного, но это не имеет отношения к делу.

— Имеет, — отрезал старлей, вытирая скомканным платком потную шею. — У вас что-нибудь украли?

— Да нет же, нет… — пытался объяснить Юрка.

— Я спрашиваю, с вами или вашей подругой что-нибудь случилось? — гнул свое дежурный.

— Не случилось. Вернее, случилось, но только со мной. Я заблудился в жизни и теперь пришел к вам.

— Очень хорошо, — терпеливо согласился дежурный. — Правильно, что пришли. Но надо было это сделать в трезвом виде, а не после возлияния. Пора кончать с уродливым явлением.

— Извините, — сникая, почти прошептал Фомин.

— Девушка! — привстал со стула дежурный. — Забирайте приятеля и ведите домой, чтобы больше не заблудился. Если надо, пусть проспится и завтра трезвый придет. Забирайте, забирайте, не то я сейчас его в вытрезвитель отправлю!

— Как вы так можете! Его надо выслушать! — оттолкнув Юрку от окошечка, попыталась урезонить дежурного Светлана.

— Девушка, я могу передумать! — с жесткой улыбкой пригрозил старший лейтенант. — Уводите, пока я добрый. Сирин! — приказал он милиционеру, стоявшему у дверей. — Проводи граждан.

— Прошу! — резко подскочил к ним молоденький сержант.

— Пошли, — Светлана взяла Фомина под руку. Они вышли из дежурки.

— Видал? — снимая фуражку, обратился дежурный к милиционеру. — Выжрут пару стаканов и идут над нами измываться. В жизни он, видите ли, заблудился! По годам мальчишка совсем, а туда же! Сам еще жизни по-настоящему не знает, а успел заблукать. Теперь ему милиция вместо Сусанина, что ли?

— Добрый ты, Мозгунов, — ответил сержант. — Отпустил алкаша.

— Э-э, — отмахнулся тот. — Ничего, на ногах стоит, девица его до дома доставит…

Из милиции шли молча. Юрка закурил, сгорбился.

— Завтра сходим еще, — Светлана упрямо сжала губы.

— Нет, я больше не пойду, хватит, — криво усмехнулся Фомин. — Зачем, когда везде одно и то же? Только красивые слова по радио, по телевизору да в газете. А на самом деле?

— А зачем ты пил? — остановилась Светлана. — Зачем?

— От безысходности! Я сегодня в церковь ходил и в райком комсомола. Поп хоть выслушал до конца, а в райкоме сидит этакий попугайчик-всезнайка и выясняет, где ты прописан и когда последний раз платил взносы. «В комсомоле все на ты»… — зло передразнил Юрка.

— Обиделся? — успокаивающе погладила его по плечу Светлана. — Это у тебя обида на самого себя кричит, а не только на чиновничка.

— Не знаю… — обмяк Фомин.

— А если сходить в райком партии? — предложила Светлана.

— В таком виде? — обозлился Юрка.

— Тогда завтра сходи, — продолжала настаивать она.

— Ладно, видно будет…

Решился он только в пятницу, во второй половине дня. Помывшись, надел чистую рубашку и вышел из дома. Чтобы не потерять решимости, сел в троллейбус и сошел на остановке напротив здания райкома. Внизу стоял милиционер. Выслушав немного оробевшего Фомина, он позвонил в приемную первого секретаря и пропустил Юрку.

Средних лет женщина, сидевшая в приемной, предупредила, что первый очень занят. Предложила записаться на прием. В ответ он попросил доложить, что пришел посетитель с очень важным вопросом, готовый ждать хоть до ночи. Он убеждал и просил так настойчиво, что секретарша уступила и скрылась за дверью кабинета.

— Ждите, — вернувшись, сказала она. — Обещал принять.

Время ожидания тянулось медленно, и Юрке казалось, что он уже успел забыть слова, приготовленные им для беседы, перепутал их с другими, совершенно пустыми и никчемными. Он снова начинал твердить про себя, как рассказывать, с чего начинать, о чем просить, решая, стоит говорить о Светлане или нет?

Неожиданно открылась дверь кабинета и вышел пожилой человек в строгом костюме. Взглянул на Юрку.

— Вы меня ждете?

— Я, — Фомин поднялся со стула.

— Извините, сегодня принять не смогу. Должен срочно уехать, вызывают, — он взял Юрку под локоть и повел к выходу. — Если можно, скажите коротко, в чем дело, я попробую вам помочь.

— Коротко не получится, — идя вместе с ним к лестнице сказал Фомин. — Много всякого накопилось.

— Я, к сожалению, тоже не всегда хозяин собственного времени, — с извиняющейся улыбкой объяснил секретарь. — Если не возражаете, давайте встретимся в понедельник? Приходите с утра. Как ваша фамилия?

— Фомин, Юра Фомин. А может, я сегодня подожду?

— Сегодня я сюда уже не вернусь. Лучше в понедельник, чтобы точно. Договорились? — он подал на прощанье руку.

Глядя вслед черной «Волге», увозившей секретаря, Фомин подумал, что еще до понедельника ему придется сохранять в себе решимость прийти сюда вновь…

В субботу занимались мелкими домашними делами, а в воскресенье Светлана потащила его на птичий рынок за кормом для рыбок, которых она разводила в аквариуме. Спускаясь в метро, он держал ее за руку, но на перроне замер, не в силах оторвать взгляда от идущей навстречу компании. Мирон! Тот самый Мирон, приятель Виктора Степановича!

Мирон шел навстречу, держа под руку девицу; рядом — еще несколько крепких парней и девушки — модно одетые, веселые, успевшие загореть под жарким летним солнцем.

Юрка, выпустив руку ничего не понимающей Светланы, рванулся к поезду и нырнул в толпу пассажиров. Скрыться, исчезнуть, пока не вцепились репьем, вызнавая, где он обосновался, чтобы вечером опять подкараулить в подворотне! Услышал сзади: «Девку!» — и топот ног.

Чувствуя, как бешено колотится в груди сердце, Фомин влетел в вагон, раздвинув руками закрывающиеся двери. Быстро обернувшись, успел увидеть Мирона, подбежавшего вместе с незнакомым парнем к отправляющемуся поезду. Промелькнул за стеклами дверей ярко освещенный перрон, потом пошла темнота тоннеля с мелькающими огнями контрольных ламп.

«Светлана! — обожгла мысль. — Это же о ней они кричали: „Девку!“ Сейчас Мирон начнет выяснять у нее, откуда она меня знает, где живет. Вернуться?» Но ноги предательски дрожали, во рту пересохло и хотелось оказаться как можно дальше от Мирона и его компании. И Юрка поехал дальше…

Когда обозленный неудачей Мирон вернулся, вокруг Светланы и прижавшего ее к колонне парня уже собралась толпа зевак. Рядом мелькнула милицейская фуражка.

— Ну чего, ну, обознались, думали, приятель, — протискиваясь через зевак, объяснил Мирон. — Ну все, расходимся, товарищи. Извините, девушка, извините. Все в норме, командир! — с радушной улыбкой громко отрапортовал он милиционеру.

— Пошли! — бросил он своим.

Отойдя на несколько шагов, приказал одному из парней:

— Потом догуляешь! Возьми Алика и быстро за ней.

Тот понимающе кивнул и отстал. Зацепившись глазами за цветастое платье Светланы, потянулся за ней следом, сделав знак приятелю, чтобы зашел с другой стороны…

Придя домой, Светлана потерянно ходила из угла в угол. Тренькнул телефон — современный предвестник радостей и печалей. Она сняла трубку. Сквозь шорох и треск донесся далекий Юркин голос:

— Света, прости меня! Я трус и предатель…

Спазм сжал ей горло. Чужим голосом она ответила:

— Не приходи больше… Ненавижу!.. — но тут же спохватилась, крикнула: — Юра! Прости, Юра!

Но в трубке слышались уже короткие гудки.

Неужели больше не придет? Никогда?! Значит, ты не лучше — предала и бросила его, не смогла понять, помочь, поддержать в трудную минуту? Она бросилась к шкафам, начала шарить по полкам, отыскивая заброшенную туда Юркой визитку. Глеб! Он теперь единственная ниточка к Юрке.

Наконец-то! Маленький кусочек картона показался ей пропуском в рай. Она даже поцеловала его. Потом села к телефону и с замиранием сердца набрала номер. Юрка упрямый, он больше не позвонит, не придет, ни к ней, ни к познакомившему их Валерке Рыжову. Может быть, Глеб знает, где его искать?

Неожиданно Соломатину позвонил Борис Иванович Усов.

— Представьте себе, — начал он, — перелистываю записную книжицу и неожиданно натыкаюсь на ваш номер. Может быть, не откажетесь встретиться? Пообедаем, поговорим?

— Где будет контакт? — съязвил Соломатин.

— Господи, да разве мало в городе ресторанов? Согласны на «Будапешт»?

— Хорошо, — сдался Глеб. В конце концов, чем он рискует?

Борис Иванович ждал его у входа. Радушно улыбаясь, подал руку, повел по лестнице наверх, в кабинет.

— Предпочел посидеть без публики, — объяснил он, — чтобы никто не мешал разговору. Все заказано: салат, соляночка по-домашнему, две бутылки минеральной, жаркое, кофе с пирожными. Мне показалось, вы любите сладкое. Угадал?

— Угадали, — улыбнулся Глеб. — Я слушаю.

— Торопитесь? — откинувшись на спинку кресла, Борис Иванович иронично сощурился. — Не спешите, многого стоило решиться на эту встречу.

Глеб молча ждал продолжения.

— Старость, она, как говорится, не в радость, — занимаясь салатом с кальмарами, начал Усов. — Вообще, старое должно вовремя уходить, уступать место молодому, иначе беда! Судите сами. Когда покрытый плесенью времени старик начинает руководить молодыми и сильными, он дождется только насмешек, каким бы он ни казался самому себе молодцом. Труху времени нельзя скрыть ни блестящими мундирами, ни побрякушками. Но самое страшное, что старый человек уже не может плодотворно работать, твердо держать в руках бразды правления и поневоле попадает в сети своры льстецов, пройдох и корыстолюбцев. Рано или поздно они отбирают у него реальную власть, действуя где обманом, где хитростью. А власть такой, с позволения сказать, клики самая страшная, поскольку они, заботясь о собственном благополучии, умножают число отъявленных негодяев, развращают народ воровством и тем самым начинают подрывать основы государства.

— Допустим, — еще не очень понимая, куда ведет Усов, уклончиво ответил Соломатин.

— Ах, все вы, молодые, или жутко недоверчивы или доверчивы сверх меры, — тихо посмеялся Борис Иванович. — У вас зачастую только одна правда, та, которую вам навязали, вбив в голову, старшие. А ведь они могут лгать, стремясь повести вас за собой. В реальной жизни всегда две стороны, и, чтоб знать правду, надо поглядеть и на ту, и на другую.

— Во времена татаро-монгольского ига в Золотой Орде был неглупый хан Узбек, — отодвигая от себя пустую тарелку, сказал Глеб. — Он говорил, русских можно покорить только тогда, когда в них умрет память о прошлом, когда молодые люди отвергнут опыт родителей и захотят жить по-своему. Раздели народ руссов на отцов и детей, брани старших и льсти молодым, пачкай грязью прошлое и хвали чужеземные порядки — тогда государство врага станет подобно дереву, источенному червями. Так говорил один из завоевателей-чингизидов. Но это к слову, маленькая историческая справка. О какой другой стороне вы говорите?

— Приятно иметь дело с интеллектуалом, — польстил Усов. — Однако вы неправильно меня поняли. Старость не всегда прямо связана с возрастом. Понимаете, о ком я?

— Догадываюсь. О покойном Филатове?

— Именно. Я недавно виделся с его вдовой, Ниной Николаевной. Жаловалась на вас, говорит, покоя не даете.

Глеб внутренне напрягся: нет ли здесь какой-либо связи с тем, что ему фактически запретили работать, приказав начать сдавать дела и ждать приказа о переводе? Нет, предполагать связь Собачкина и Усова — просто бред. Конечно, сам Собачкин не додумается вставлять палки в колеса, он это делает по указке. К глубокому сожалению, в свое время выстроилась лестница руководителей, сверху донизу удобных друг другу, а сломать ее зачастую не достает сил, поскольку за каждым стоят родственные или иные связи.

— Надо установить причину, — пояснил Глеб.

— Понимаю, — закивал Усов, — закон суров, но это закон! А если я вам помогу? Честно говоря, мне ее жаль, себя тоже жалко и покойного Колю… Эта женщина способна высосать из мужчины не только деньги, силы, ум, но и порядочность. Коля не был исключением, как ни прискорбно. Она запутала его в долгах, толкнула на должностные проступки. Вот и причина.

— Простите, но…

— Понимаю, — повторил Усов. — Хотите спросить, откуда я, собственно… Это тоже непросто. Коля все же оставил записку, но Нина ее порвала и спустила в унитаз. Я надеюсь на вашу чисто человеческую и профессиональную порядочность, потому говорю. Я первым пришел с ней в квартиру… Поверьте, это было ужасно! — он прикрыл глаза рукой. — Она взяла с меня слово никому не говорить о записке, но обстоятельства вынуждают.

— Какие? — заинтересовался Глеб.

— Разные… В том числе то, что мы когда-то были близки, а теперь это тяготит меня. И дело не в том, что она требует материальной помощи, дело в другом. Смертью Коля искупил грехи, и свои, и ее!

Он помолчал, задумчиво помешивая ложечкой остывающий кофе.

— Теперь речь идет о памяти друга, а мы все же были друзьями. И я вас прошу ради его памяти… Он все равно не сделал ничего плохого или предосудительного, а долги семьи так и остались. Поможем, чем можем, выкарабкаются, но память Коли… Теперь причина вам известна.

— И мне надо успокоиться? — закончил за него Глеб.

— Я сказал только то, что хотел сказать, и не вправе диктовать вам какие-либо выводы, — развел руками Борис Иванович. — Зная, что вы ищете причину, я открыл ее вам, чтобы меня не мучила совесть.

— Спасибо, — Глеб встал, положил на край стола деньги, — благодарю за беседу и за прекрасный обед.

— Зачем? — покосившись на купюры, сморщился Усов. — Мы же взрослые люди! Я не покупаю вас обедом и не взятку предлагаю.

— Вы тоже должны меня правильно понять, — застегивая пиджак, ответил Соломатин.

Старый переулок встретил Глеба сонной, знойной одурью. Поднявшись к квартире Фомина, Соломатин на всякий случай позвонил. Нет, тихо, половик у двери высох, съежился и даже замочная скважина вроде чуть поржавела.

Выйдя во двор, Глеб уселся на лавочку в тени старого дерева. Сидевшая на другом конце лавки старушка с коляской недовольно сморщилась:

— И чего наш двор облюбовали? Что ни день, приходют, сидят, курют, плюются. То один, то другой…

— Простите, — Соломатин подсел поближе к бабке. — Кто сидит? Вы не волнуйтесь, я из милиции.

— Почем мне знать? Ваше дело выяснить. Вона, один сидит, — кивнула бабка на противоположную сторону переулка. — Здеся сидел, да я согнала, курит много! Который день тута околачивается, будто делов у него других нету. Я спрашиваю: чего сидишь? А он: товарища жду, обещал прийтить.

— Какого товарища?

— Не сказал, — сердито поджала губы старуха. — Очень вам, молодым, надо с нами объясняться. Вы теперя сами себе хозяева. Поди спроси, может быть, тебе скажет?

— Придется, — Глеб встал. — Спасибо.

Не дождавшись ответа, он пошел к Садовому кольцу. Войдя в телефонную будку, набрал номер начальника местного отделения — с Володькой Шестаковым они много лет работали вместе. На счастье, Шестак оказался на месте.

— Доставить? — хмыкнул он. — Сделаем в лучшем виде. Потом сам подойдешь или тебе доложить?

— Подойду, — Володька любил подковыривать приятелей, и Глеб, зная его привычки, не обращал на них внимания.

Долго ждать не пришлось. Вскоре по переулку пропылила патрульная машина, остановилась у скверика. Два сержанта подошли к сидевшему на лавке парню, о чем-то спросили. Тот ответил, махнув рукой в сторону дома Фомина. Сержанты не отходили. Вот парень неохотно встал и поплелся к машине, сел в нее, следом уселись сержанты, и машина уехала. Все, можно идти в отделение.

Когда Глеб вошел в кабинет, Шестак заботливо поливал цветы карликового перца.

— Привет начальству! — он отставил в сторону детскую пластмассовую лейку. — Давненько тебя в наших краях не видно.

— Сам знаешь мои дела, — ответил Соломатин. — Или тебе рассказать, почему некогда? Квасу холодного у тебя нету?

— Еще одного главаря мафии поймал? — доставая графин с квасом, усмехнулся Шестак. — Или международного валютчика? Пей… Сейчас узнаем, какой улов…

Сняв трубку телефона, он набрал номер и коротко спросил:

— Как?.. — выслушав ответ, приказал: — Давай сюда, а его оставь в дежурке.

Через минуту в кабинет вошел оперуполномоченный и положил перед Шестаком фотографию. Тот повертел ее и отдал Глебу: Соломатин взял фото — на карточке лицо Юрки Фомина. Сердце дрогнуло и забилось нервными толчками — неужели нащупал?!

— Откуда это у него? — обращаясь к оперативнику, спросил Глеб.

— Говорит: просили посмотреть, когда придет домой.

— Кто?

— Знакомая компания в ресторане попросила помочь, обещались заплатить за каждый день дежурства по двадцать рублей, — оперативник взял из рук Глеба фото. — Натворил что-нибудь?

— Да так, — отделался Соломатин неопределенным ответом. — Кому он должен сообщить?

— Позвонить велели, — зевнул оперативник и, поглядев на начальника, добавил: — Извините, я после дежурства.

— Веди его сюда, — распорядился Шестак.

Оперативник снова сдавленно зевнул и вышел из кабинета.

«Все правильно, — подумал Глеб. — Для него это мелкий эпизод, не связанный с происшествиями на обслуживаемой территории, поэтому и интересоваться не стоит, без того забот полон рот. Менять нам систему надо, застоялась она в рамках старой структуры, лишает инициативы, приучает делить дело на свое и чужое, а хуже ничего быть не может».

Задержанный вошел в кабинет робко, бочком присел на предложенный стул. Он явно был испуган.

— Зачем караулил? — прямо в лоб задал вопрос Шестак.

— Просили, — опустил голову задержанный. — Моисей сказал, что он деньги не отдает.

— Куда надо звонить, если он появится? — вступил в разговор Глеб. — Моисей тебе фотографию дал?

— Ага, — поднял на него глаза парень. — Встретились в кабаке, там попросил и фото дал. А я что, я ни при чем, я ничего не знаю, честное слово, — он прижал руки к груди.

— В каком ресторане встретились?

— «Цветок папоротника». Там Моисея многие знают.

— Звони! — пододвигая ближе к задержанному телефонный аппарат, приказал Шестак. — Срочно направь в оба места ребят, — обратился он к оперативнику и повторил задержанному: — Звони, говори, что пришел.

Парень начал тыкать пальцами в дырки наборного диска. Наблюдая за ним, Глеб записал номер телефона. Неожиданно Шестак нажал на рычаг аппарата:

— А ну, скажи, что ты там должен провещать?

— Алика спросить и передать ему для Моисея, что пришел, — испуганно вытаращился задержанный.

— Хорошо, звони, — успокоил его Глеб, снимая трубку параллельного аппарата.

Набран номер, долгие гудки, потом щелчок и женский голос:

— Говорите!

— Алика, пожалуйста, — запинаясь, произнес парень.

— Нету таких!

— А Моисей… — но в трубке раздались короткие гудки.

— Все! — подытожил Шестак и, прищурившись, поглядел на парня. — Ну, голубь, что с тобой делать прикажешь? Надуть нас вздумал?

— Я?! — изумился задержанный. — Зачем? Я правду сказал.

— Проверим, — пообещал Соломатин. Ему стало скучно. Он уже понял: дальнейшие разговоры будут упираться в одно и то же — парень встанет на своем! Максимум, что от него еще можно получить, — приметы Моисея да два-три имени — люди его круга обычно не интересуются подробностями жизни знакомых — не принято. Пришел — хорошо, нет — тоже неплохо, а тут обломилось заработать денежку. Обманывать нас парню действительно нет смысла. Он отрабатывал свое, боясь получить по шее, если не выполнит обещанного. Наверняка его проверяли на посту.

— Тебя проверяли? — спросил Глеб.

— Где? Там, в переулке? Да, приезжали ребята Моисея.

— Когда? В определенное время или нет?

— По-разному. Я там несколько дней болтался. Предлагали и ночью караулить, но я отказался: родители потом заедят, — опустил голову парень. — А чего мне будет?

— Поглядим, — мрачно улыбаясь, ответил Шестак. — Иди, напиши подробно, кого знаешь, кто дал фото, сколько заплатили…

— Ну? — дождавшись, пока закроется дверь за вышедшим из кабинета парнем, повернулся он к Соломатину.

— Поторопился, — Глеб закурил папиросу. — Может, это живец, подставленный, чтобы выяснить наши намерения, а я, не подумав, дернул за нитку обратной связи. Зато теперь они точно знают, что Фомин нас интересует.

— Непонятно, но красноречиво, — засмеялся Шестак.

— Да нет же, пойми, за этим наблюдателем тоже могли наблюдать! Ждать, что произойдет, а когда произошло, раньше нас позвонить. Посмотришь, ребята вернутся ни с чем. Оборвали ниточку, хотя и не до конца. Не подумали, что «Цветок папоротника» не то что нитка, — веревка!

— Для тебя, может быть, — откинулся на спинку стула Шестак. — А я, представь себе, пока мало понимаю в этой истории. Парня придется постращать и отпустить. Нет основания для его задержания, но пока он пишет захватывающую летопись, ты, будь любезен, введи меня в курс дела. А то у меня под носом натуральные парижские тайны, а я ни сном ни духом! Надо было сразу прийти к старому товарищу Володе Шестаку и рассказать, глядишь, помог бы. Ты к себе не торопишься? Тогда рассказывай.

И Глеб начал рассказывать историю странного знакомства с Фоминым.

Звонок Мирона заставил Рунина вылезти из ванны. Закутавшись в большой махровый халат, он прошлепал босыми ногами к телефону, снял трубку.

— Алло, Витя, это я!

— Ты меня из ванны вытащил, — недовольно сказал Рунин. — Если не срочно, то перезвони.

— Срочно! — отрубил Мирон, и сердце Виктора Степановича болезненно сжалось в нехорошем предчувствии. — Наблюдателя в участок поволокли. Постовые на патрульной машине.

— Позвони на маячок к Моисею, пусть отрубят. Потом перезвонишь мне. Все, жду…

Бросив телефонную трубку, Рунин прошел в ванную, быстро встал под душ, включая то холодную, то горячую воду. Едва успел вытереться и одеться, как телефон снова зазвонил.

— Все сделал, — голос Мирона прерывался от волнения.

— Молодец. За домом его девки поглядите, — приказал Рунин. — Моисея отправь куда-нибудь, ребят пересади в другое место, пусть продолжают ждать. Где Жорка?

— Слинял! — Мирон не скрывал озабоченности.

— И его поищи. Понял? Потом смотаешься к Икряному и Учителю, предупреди, чтобы немедленно сообщили, если Юрка появится. Вечером позвони, доложишься и начнешь работать с Левой. Вы уже в контакте?

— Виделись.

— Смотри там, без рук! — предупредил Рунин. — Генерал Льва Михайловича нам теперь очень понадобится. Осознал?..

На работе Соломатина ждал сюрприз. Увидев входящего в кабинет Глеба, капитан Гаранин сразу же сказал:

— Наконец-то! Спустись в бюро пропусков, там дожидаются.

— Кто?

— Филатова…

Сбегая вниз по лестничным маршам с забранными сеткой пролетами, Соломатин подумал, что сюрпризы бывают и неприятными: что понадобилось от него Нине Николаевне?

С тяжелым чувством открыв дверь бюро пропусков, он прошел мимо дежурного милиционера и бегло оглядел небольшой зал: неужели надоело ждать, ушла?

— Глеб Николаевич?

Он обернулся. Рядом стояла Ирина.

— Извините, что назвалась маминой фамилией. Сейчас понимаю, как была неправа.

Глеб смотрел на нее и не узнавал: несколько дней назад она выглядела по-другому — юной, беззаботной, и ему стоило немалого труда найти с ней общий язык. Теперь перед ним похудевшая, осунувшаяся девушка, грустная, повзрослевшая.

— Мы можем поговорить?

— Да, конечно, — Глеб быстро прикинул: заказывать пропуск означает поставить в известность о ее приходе Собачкина, а этого не хотелось. — Пойдемте, посидим на бульваре?

Они пошли по старому кривому переулку, вышли к бульвару, нашли свободную скамейку, уселись. Пока Глеб раздумывал, как бы половчее повести разговор, чтобы девушка не замкнулась, Ирина начала рассказывать сама. О том, как однажды вечером пришла домой и совершенно случайно сняла трубку параллельного телефона, полагая, что звонит кто-то из ее знакомых. Но звонили не ей, а Николаю Евгеньевичу. Разговор был малопонятный, полный скрытых угроз и намеков.

Сначала она хотела повесить трубку, однако любопытство заставило слушать дальше. Какой был голос у собеседника Николая Евгеньевича? Запоминающийся — мягкий, хорошо поставленный баритон приятного тембра. Баритон прекрасно владел собой и, как ей показалось, чувствовал себя полным хозяином ситуации.

Нет, покойный Николай Евгеньевич никак его не называл. Трубку параллельного аппарата она положила еще до окончания их разговора — боялась, что отчим заподозрит неладное и потом устроит скандал. Тогда она еще наивно считала домашние скандалы ужасным бедствием, но это было еще до того, как их с матерью — да, да, вместе с Ниной Николаевной — захватили в плен разбойники. «Что вы улыбаетесь, Глеб Николаевич? Я говорю вполне серьезно…»

Они держали их, словно заложников, в собственной машине. Тогда не подумала, что одно происшествие может быть связано с другим, но приказание матери молчать о происшедшем инциденте заставило думать, искать ответ. Разве не логичнее заявить в милицию или хотя бы рассказать Николаю Евгеньевичу? Но вскоре с ним произошло непоправимое несчастье, и в доме поселился страх. Все боятся — искренности друг с другом, воспоминаний, разговоров на темы, связанные с работой покойного Филатова.

Она назвала отчима по фамилии, как совершенно постороннего человека. Вообще боятся. Чего? Пожалуй, всего сразу. Да, она чуть не забыла об истории с кольцом! Впрочем, стоит ли рассказывать?

Последняя размолвка с матерью, скорее, даже не размолвка, а разрыв, заставил искать помощи родного отца. Ирина ее получила — помощь, поддержку и кров. К матери теперь не вернется, это решено, а Соломатину позвонила, чтобы отдать заявление, где подробно описано случившееся, начиная с истории с кольцом. Папа одобрил ее поступок. Зачем она заявляет? Чтобы выяснили правду. Как жить в атмосфере вечных недомолвок и страхов, лжи и обмана, погони за материальным благополучием, построенным на той же лжи и том же страхе? Уж лучше правда…

Она вынула из полиэтиленового пакета пачку исписанных округлым детским почерком листков:

— Возьмите, пока я не передумала.

— Ваша мать знает об этом?

Глеб взял листки.

— Нет, — Ирина поднялась. — Я пойду? Наверное, меня вызовут? Там есть мой новый адрес и телефон. Пока живу у отца, а потом видно будет…

После беседы с Ириной Соломатин пришел к следователю Глотову. Молча положил перед ним ее заявление.

— Скверно, — отодвигая от себя прочитанные бумаги, задумчиво произнес Слава. — Это называется вновь открывшимися обстоятельствами, а доказательств никаких. Есть такая отрасль науки, виктимология, от латинских слов «виктима» — жертва, и «логос» — учение. Она исследует роль потерпевшего в механизме преступного поведения. Сдается, Филатов попал в роль «молчаливой жертвы», собственным поведением создав ситуацию, которая привела его в петлю.

— А записка? — возразил Соломатин. — Сейчас я несколько иначе склонен оценивать его слова: «Теперь я знаю».

— Нам надо выяснить то, что он узнал! — отметил Глотов. — А мы топчемся на месте. Я поинтересовался состоянием дел на работе покойного. Есть признаки крупных хищений стройматериалов, ребята из ОБХСС работают. Где-то притих «поставщик по февралю», большой черный делец, которого голыми ручками не взять, поскольку он вроде ежа — выставил вокруг иглы связей и крепкой круговой поруки. С этой точки зрения Филатов мог стать одной из его жертв, неожиданно попытавшейся выйти из-под контроля. Про Оракула слыхал?

— Доводилось, — признался Глеб. — Мифическая фигура: никто не видел, а в материалах эта кличка мелькала. Меня, Слава, другое радует. Теперь есть официальное заявление, и никакой Собачкин слова не посмеет сказать.

— Посмеет, — горько усмехнулся Глотов, — еще как посмеет. К сожалению, наша система долгие годы была вообще вне всякой критики как снаружи, так и изнутри. Скрывались наши проблемы от народа, все решалось кулуарно, словно не в народе наша сила, не в опоре на него. Посмотри книжки про милицию — там же не люди, херувимы!

— Согласен, — кивнул Соломатин. — Я это называю «контрпропагандой». Когда есть «они» и все остальные, когда за правду не милуют, с мнением подчиненных не считаются, прикрываясь демагогией и создавая вокруг себя ядро «удобных», полностью зависящих от начальства. Я сам с выговором, знаю, как и что делается. Хотя у нас говорят: тот не милиционер, кто не имел ни одного выговора. Но подавляющее большинство начальников их не имеет, даже если серьезное дело завалят.

— Ладно, — устало махнул рукой Глотов, — мы с тобой, словно чеховские интеллигенты: покритиковали, а все осталось по-прежнему, как те выборы, когда все «за», а каждый в отдельности «против». Это у нас бывает на собраниях. Оставь заявление, зарегистрируем, решим вопрос о возбуждении уголовного дела. И готовь материалы по этому вопросу — теперь твоя самодеятельность кончилась, будешь исполнять мои поручения. Если, конечно, возбудим дело.

— Имеешь сомнения? — насторожился Глеб.

— Человеку свойственно сомневаться, — уклонился от прямого ответа следователь. — Скажи лучше, что у тебя запланировано по Филатову?

— «Цветок папоротника».

— Пожалуй… — протянул Глотов. — Без Фомина нам дольше разбираться в этой истории. Да вот беда, нет его и сам не придет. А знаешь почему? Нам не верит! В этом и мы виноваты, и газетные публикации, где журналисты пишут о нас всякое, стригут под одну гребенку…

— Больше сами, — уже от двери откликнулся Соломатин.

— Когда пойдешь в рассадник зла? — имея в виду ресторан, спросил Слава.

— Сегодня. Чего откладывать? — буркнул Глеб.

По дороге к себе он решил, что Глотов во многом прав, и самое больное — он прав, сравнив их разговоры с беседами чеховских интеллигентов. Отучили людей говорить прямо, отучили от искренности, признав ее чем-то запретным, вредным.

Дверь кабинета оказалась заперта: ребята разъехались по своим делам — оперативного работника кормит не только голова, но и ноги. Доставая ключи, Глеб услышал, как по ту сторону двери надрывается телефон. Успеет или нет? Успел.

— Соломатина, пожалуйста, — голос женский, — Глеб Николаевич? Простите, что беспокою. Вы меня не знаете. Светлана говорит, знакомая Юры Фомина…

Это был второй сюрприз за сегодняшний день.

Как Глеб ни старался первым узнать Светлану в толпе, ему это не удалось. Особого впечатления на него молодая женщина не произвела — так себе. Тем неожиданней было обнаружить в ней недюжинную наблюдательность и способность к анализу, причем довольно тонкому. Рассказав Глебу историю отношений с Фоминым, она прямо заявила, что готова взять отпуск за собственный счет.

— Я буду помогать вам, Глеб Николаевич.

— Прекрасно, — усмехнулся Соломатин. — Вы приходите на встречу со мной, рассказываете загадочную историю и выражаете готовность помочь. Даже не зная, кто я?

— Почему же? — Светлана нисколько не смутилась. — Я к вам несколько дней пытаюсь дозвониться. Думаете, не догадалась выяснить, где и кем вы работаете?

— Сдаюсь! — шутливо поднял руки Глеб. — Но как вы мыслите свою помощь?

— Вы сейчас куда? — пытливо заглядывая ему в глаза, спросила Светлана. И добавила: — Если не секрет, конечно.

— В кабак, то есть ресторан. Хотите вместе со мной?

— Если это касается Юры, то да! — твердо ответила она.

— Ну что же, пошли, — хмыкнул Глеб.

В зале было душновато и немноголюдно. Сновали проворные официанты, на эстраде выступал цыганский ансамбль, исполнявший уже набившие оскомину мелодии. Пожилой скрипач в белой рубахе и расшитой блестками короткой безрукавке, увидев Глеба, озорно ему подмигнул.

Подошла официантка, глядя в сторону, лениво перечислила, что из указанного в меню есть в наличии. Соломатин попросил два салата, два горячих блюда, минеральной и кофе с пирожными.

— Вы, наверное, холостяк? — открыв сумочку, Света украдкой достала зеркальце и поправила прическу. — Иначе ужинали бы дома. Почему не женитесь? Или я проявляю излишнее любопытство?

— Почему излишнее? — улыбнулся Соломатин. — Что холост — угадали, а отчего не женюсь? Моя мама кроме меня вырастила еще двух парней. Они оба считают ее своей матерью. Один из них нам родня, другой совсем чужой человек. Но чужой оказался роднее. Справляя пятидесятилетие, наш родственник, выращенный моей матерью, гулял целых два дня, по-купечески широко, со смаком. В первый день сошлись у него люди, нужные для дела и для карьеры, пили, ели, веселились, но за столом не было ни той, кто его вырастил, ни его братьев.

— Почему? — удивленно подняла брови Светлана.

— Человек достиг определенного положения, — развел руками Глеб. — Неудобно ему стало, да и накладным посчитал. Пригласил родных на второй день — доедать оставшееся от «нужных» гостей. И жена его, мило улыбаясь, приговаривала: «Тут у меня чуток курочки осталось, я вам положу?»

— Мерзость, — передернула плечами Светлана.

— Мерзость, — согласился Соломатин. — Больше я в его доме не бывал… Противно. Так и чудится, что перед тобой, как перед бедным родственником, объедки поставят, а я гордый, унижения не терплю. Гордость и жениться не дает: кажется, пригласишь избранницу на объедки, только уже собственной жизни…

— Зря вы так, — ответила она. — Разве может человек точно знать, где и когда найдет счастье?

Официантка принесла салаты, хлеб и минеральную. Оркестранты сложили инструменты и ушли с эстрады. Сильнее стал слышен гул, стоящий в зале ресторана.

— Разрешите? — пожилой человек в белой рубахе и черном пиджаке подошел к их столику со стулом в руках. Светлана напряглась, вопросительно посмотрев на Соломатина.

— Здравствуй, сэрво. Присаживайся, — кивнул тот ему, как старому знакомому. — Девушка со мной.

— Здравствуйте, — слегка поклонился Светлане мужчина. — Давно тебя не видел, Глеб Николаевич. Ко мне пришел?

— К тебе, сэрво, к тебе.

— А я вас узнала, — засмеялась Светлана. — Вы сейчас на скрипке играли. Так? А почему сэрво? Это имя или фамилия?

— Э-э-э, милая девушка, — покачал головой скрипач. — Это не имя, не фамилия и в то же время и имя, и фамилия. Сэрво! — он поднял длинный тонкий палец. — Так называют себя цыгане южных областей России и левобережной Украины. Или сэрви, если нас много. Из сэрви раньше были самые лучшие лошадиные барышники, плясуны и музыканты. Ах, как играли до войны на скрипочках курские цыгане во всех российских пивных! Теперь этого никто уже не может слышать, только остается вспоминать.

— А Яша Конденко? — прищурился Глеб.

— Чтобы не было недоразумений, Яша Конденко — это я… — чуть привстав, поклонился скрипач. — Но Глеб Николаевич по своей доброте всегда преувеличивает. Я не то, что старые цыгане. Сколько нас было и сколько осталось? Но я думаю, что Глеб Николаевич пришел узнать не об этом. Угадал?

— Мне нужны Алик и Моисей, — бросил Соломатин.

— Да-а, — вздохнул скрипач, складывая руки на животе. — Я всегда считал: в моем возрасте лучше каждый день иметь «Цветок папоротника», пусть даже мифический, чем один раз много-много живых цветов. Вам ясно, дорогой Глеб Николаевич?

Светлана молча и настороженно переводила взгляд с одного на другого — девушка не совсем понимала, о чем идет речь, но чувствовала серьезность разговора, полною скрытых намеков, иносказаний, недомолвок. Чего хочет Соломатин от скрипача, зачем спрашивает о каком-то Алике и неизвестном Моисее, кто они? Какое отношение имеют к поискам Юры?

— Перерыв кончается, — поглядев на часы, буднично сообщил Соломатин. — Пойдем, Яков, провожу.

— Прощайте, милая барышня, — встал цыган. — Хотя я не гадалка, но вижу на вашем лице печать большой любви к отсутствующему здесь мужчине. Желаю вам, чтобы ваша любовь была счастливой! У каждого человека должна быть особая любовь. Прощайте…

Скрипач взял Глеба под руку, они медленно пошли к скрытому пыльной портьерой проходу около эстрады.

— Я музыкант, Глеб, — тихо сказал Яков. — У меня музыка! А ты меня втягиваешь в тайные дела, просишь помочь, что-то сказать… Тебе не жаль старого Конденку?

— Нет, — после короткой паузы ответил Соломатин. — Не жаль. И сам Конденко знает — почему.

— Э! Будь проклят тот день, когда я познакомился с тобой, Глеб. Нет, ты не плохой человек, но нельзя же все время напоминать другим, что они когда-то хромали.

— Вот ты и помоги перестать хромать другим, — все так же невозмутимо предложил Соломатин.

— Да? — приостановился цыган. — А что потом будет со мной? Начнут говорить: Яшка-скрипач ссучился?!

— Кто это скажет, если ты больше не хромаешь? — поглядел ему в глаза Глеб. — Ну? Кто?

— Тебе надо жениться, — вздохнул скрипач. — Помягчеешь, начнешь лучше людей понимать, особенно когда появятся дети… Не знаю я, где Алик. Крутился он здесь вместе с Моисеем, но теперь их нет, и где найти, я не знаю. Ни адресов у меня нет, ни телефонов. Хочешь, я вам исполню чардаш Монти?

— Не надо, — Соломатин поиграл желваками. — Я вижу, ты больше всего ценишь собственный покой. Прощай, Яша, играй чардаш на потеху публике, а я пойду заниматься тайными делами.

— Обиделся? — удержал его Конденко. — Не надо расставаться, имея зло на сердце.

— Слушай, Яков, — повинуясь внезапному наитию, сказал Глеб. — Ты о Могильщике ничего не слышал?

— Слышал, — равнодушно пожал плечами скрипач. — Как не слышать? Он тебе тоже нужен? Тогда иди в мотель, ну, в тот, что с ночным баром. Там есть развеселая девка по кличке Мышка, ее все знают, не ошибешься. Расспроси у нее, а я пойду потешать публику. Прощай, Глеб Николаевич! И я тебя прошу, не приходи ко мне с такими делами, приходи слушать музыку…

Ночевал Фомин в сторожке, а утром вновь началось то, от чего он отвык, живя у Светланы.

Опыт бродяжничества какой-никакой, а все же некоторый у него уже имелся. Поэтому утром он первым делом отправился на рынок, где создавались и тут же распадались «трудовые коллективы». Первая половина утра прошла за разгрузкой помидоров. Получив трояк, Юрка позавтракал в харчевне при рынке, потом пошел звонить Светлане. Ее не было ни дома, ни на работе. Пришлось вернуться на рынок. Потолкался среди покупателей и таких же, как он сам, искателей мелкого приработка. Поняв, что там больше ничего не обломится, начал раздумывать над проблемами бытия. Ехать домой к Светлане он боялся. Вдруг около ее дома ждут соглядатаи? Поехать к Сакуре, поговорить по душам, вернее, вытряхнуть из него душу, узнать, что он прячет на самом ее дне? Но адреса Сакуры нет. И тут вспомнился Икряной — обвислый животик, округлые жесты, пространные обещания помощи. Заехать к нему — узнать адрес Сакуры?..

Доцент оказался дома. Увидев стоящего в дверях Юрку, он смешался — Фомину даже показалось, что Икряной его испугался, но пропустил в прихожую.

— Вот, — жалко улыбнулся Икряной. — Вчера засиделись… Как дела? Есть хочешь?

Поесть не мешало, хотя бы впрок. Икряной проводил Фомина на кухню. «Кают-компания»! — вспомнил Юрка первое посещение доцента. Достал из холодильника бутылку водки, быстро нарезал помидоры и колбасу, поставил на плиту чайник.

— Давай, это… по маленькой, — он разлил водку по пузатым стаканчикам и, не дожидаясь Юрки, выпил.

— Почему не расспрашиваете? А, Михал Владимирыч? — взяв бутерброд с колбасой, мрачно поинтересовался Фомин. К водке не притронулся. — Вдруг я уже документы собрал и пришел узнать, куда их отнести?

— Шутишь? — нервно дернулся Икряной. — Зачем тебя расспрашивать? Раз пришел, значит, надо. Так ведь?

— Мне Александр Михайлович нужен, — сказал Юрка.

— Кажется, мы один раз уже… — начал Икряной.

Фомин, не дослушав, прошел в комнату, снял с серванта большую хрустальную вазу. Увидев, что хозяин приплелся следом за ним, повторил вопрос:

— Мне нужен Шаулов. Понятно?

— Но я… — прижал к груди руки доцент и тут же сморщился, как от зубной боли. Ваза полетела на пол, брызнув в стороны осколками, а Юрка снимал с серванта вторую.

— Что ты делаешь?

— Александр Михайлович объяснит, — усмехнулся Фомин.

— Стой! — зажмурившись, закричал доцент. — Я в милицию…

Вторая ваза грохнулась на пол. Икряной закрыл лицо руками. Фомин подошел к нему вплотную:

— Какая милиция, Михал Владимирыч? Вы отлично знаете, кто такие получатели! Адрес и телефон! Или я здесь…

— Не надо! — взмолился доцент. — Я дам, разбирайтесь сами, но ты никому не скажешь, где и как узнал его адрес. Только на этих условиях.

— Я слушаю, — поторопил Фомин. Михаил Владимирович быстро продиктовал адрес и телефон Сакуры.

— И еще, — Юрка выразительно потер пальцы.

— Да, да, сейчас, — доцент метнулся в спальню, вынес две смятые десятки. — Больше нету, ей-богу нету!

— Ладно, — Юрка взял деньги и пошел в прихожую.

Услышав, как хлопнула закрывшаяся за ним дверь, доцент зло пнул ногой осколки:

— У-у-у! Скотина безрогая! Тварь! — взвизгнул он. Потом обессиленно упал в кресло, тяжело отдуваясь, но тут же сорвался с места, услышав требовательный звонок в дверь.

К его изумлению, в прихожую ввалились двое здоровенных парней, следом шел Мирон.

— Был?! — увидев осколки хрусталя, спросил он.

— Кто? — сделал недоумевающее лицо Икряной.

— Где он? — Мирон ухватил доцента за отвороты куртки.

— Да что ты… Да откуда… — попытался освободиться Михаил Владимирович, но, получив крепкий удар, отлетел в комнату.

— За что? — садясь на полу, простонал он.

— У меня человек рядом с твоим домом дежурит, — зло прошипел Мирон. — Он позвонил, что этот придурок пошел к тебе.

— Господи! — раскачиваясь из стороны в сторону, завыл доцент. — Денег приходил просить.

— Давно ушел? — легонько пнул его ногой Мирон.

— Да только что, — жалобно затянул Михаил Владимирович, проклинавший и Шаулова, который привел к нему Фомина, и Виктора Степановича, и всю их компанию. Прибьют и фамилии не спросят.

— Смотри, интеллигент, — последнее слово в устах Мирона звучало как самое грязное ругательство. — Душу выну! Если еще придет, задержи под любым предлогом. Поехали! — скомандовал он парням. — Далеко он не мог уйти!

После их ухода Икряной еще некоторое время сидел на полу, глядя пустыми глазами на осколки хрусталя. Охая и кряхтя, поднялся, пошел за веником и совком. Заметая осколки, подумал, что надо сегодня же уехать к жене на дачу, предварительно купив любые путевки и билеты на поезд. А лучше на самолет!

«…Харе, харе, Кришна-Харе…» — заунывная, тупая мелодия, сопровождаемая монотонным глухим стуком маленького барабана. Фомин поудобнее оперся спиной о стену, вытянув ноги, и, полуприкрыв глаза, начал вспоминать визит к Икряному.

Наверное, его спас случай. Выйдя из квартиры доцента, он решил навести ревизию в собственных карманах. Выгребая из них мелочь и скомканные купюры, Юрка посмотрел в окно лестничной площадки. У подъезда остановилась машина, из нее выскочили трое парней, шустро кинулись к дверям парадного, загудел, опускаясь, вызванный ими лифт. Мирон! Опять все тот же Мирон!

Не дожидаясь, пока поднимет наверх Мирона и его приятелей тихоходный лифт, Юрка побежал вниз по лестнице. Проскочив несколько пролетов, невольно замедлил бег. Куда он, собственно, торопится? Внизу стоит еще один! Увидев выскочившего из подъезда Фомина, обязательно сообщит об этом и укажет, в какую сторону тот побежал. Что делать?

Несколькими этажами выше хлопнула дверь лифта, потом дверь квартиры. «Зашли к Икряному», — понял Юрка.

Ноги сами, помимо его воли, отсчитывали ступеньку за ступенькой вниз по лестнице. Навалилась тупая апатия. Сейчас они выйдут из квартиры доцента, спустятся вниз и поймают его, как глупого мышонка, запихают в машину и повезут к Виктору Степановичу. Тот радостно потрет большие ладони, словно в предвкушении обильной трапезы, и…

— Опаздываешь! — сердито прошипели рядом. Юрка вздрогнул и оглянулся: невзрачный патлатый малый в потертых джинсах стоял около приоткрытой двери в квартиру.

— Давай, заходи, — махнул он рукой, и Юрка вошел.

— Конспиратор хренов, — беззлобно ругнулся малый, закрывая за ним дверь. — Зачем выше поднимался? Уже собрались.

Юрка прошел следом за ним в комнату с задернутыми шторами, где сидели на стульях и на полу пятнадцать-двадцать пестро одетых парней и девчонок.

— Садись, — малый дернул Фомина за руку, указывая на свободное место около стены.

«Харе, харе, Кришна-Харе…» — заунывная, тупая мелодия.

Один из парней начал стучать в маленький барабан.

«Кришнаиты», — понял Юрка. Ему уже приходилось видеть их в скитаниях по городу. И вот теперь неожиданно попал на сборище кришнаитов. Даже скорее всего не самих кришнаитов, а любопытных молодых людей, решивших прийти послушать агитатора секты.

Из боковой комнатушки вышел молодой человек в очках, начал рассказывать о Кришне. Юрка не слушал — зачем ему Кришна? Интересно, сколько продлится сеанс замусорения мозгов — час, два, три? Хорошо бы просидеть здесь подольше, чтобы не встретиться при выходе со своими преследователями. Однако быстро они примчались, как на крыльях… Ох как нужен им гражданин Фомин! Но зачем? Что же он знает такое? Сам не додумаешься, а расспросить некого. Стоп, а Сакура?! Именно он свел его с Виктором Степановичем, толкнул в получатели, забрал паспорт, обещая оформить на работу в мифическую контору. Уж он-то должен знать?

Опять застучали в барабанчик, затянули надоедливый мотив.

Сеанс закончен.

— Выходим по одному, — предупредил знакомый малый. — Приходи еще, — отпирая дверь, пригласил он.

— Пока, сектант! — небрежно помахал ему рукой Юрка и сбежал вниз по лестнице.

На улице, не желая рисковать, он стремглав пролетел расстояние до ближайшей остановки и, раздвинув руками двери, успел вскочить в отходящий троллейбус. Доехав до центра, перекусил в буфете магазина «Детский мир», потолкался в ЦУМе. Поднимаясь вверх по Кузнецкому мосту, прошел мимо приемной КГБ. Может быть, зайти сюда? А что он скажет? Наплетет небылиц о повесившемся мужике, его дурной жене, мрачной фигуре Виктора Степановича и пьянице Жорке-Могильщике? Уж лучше ехать к Сакуре…

— Юра? — открывший дверь Александр Михайлович был ошарашен. — Ты как меня, собственно?..

— Подсказали, — Юрка нажал на дверь и вошел.

— Проходи, я рад, — Сакура не знал, куда деть руки, и это не укрылось от гостя.

— В общем так, Александр Михайлович, — Фомин решил не тянуть резину, а сразу приступить к делу. — Ты меня втравил в историю, свел с людьми, которые, кроме денег, знают еще одну расплату — нож в бок! Теперь давай, советуй, как дальше жить…

Говоря, Фомин теснил Сакуру к дверям комнаты. Вот они вошли в нее, сделали еще два шага, и Александр Михайлович, не имея больше возможности отступать, вынужден был сесть на диван.

— Надо уладить миром, — быстро ответил Сакура. — Мирон! Хочешь, я позвоню, договорюсь?

— Не надо, — набычился Юрка.

— Зря, ей-богу, зря! — прижал руки к груди Шаулов. Совсем как недавно Икряной. — Я не знаю, что произошло, но иди лучше домой. Подожди, я обо всем договорюсь, и помиритесь.

— Мы не в детском саду — поссорились, помирились. Не понимаете, что ли, какие будут разговоры?

— Господи! — Сакура вскочил и ловко обошел Фомина. — На что ты рассчитываешь, чего добиваешься? Я еще раз повторяю: мне ничего неизвестно, кроме того, что Виктор хочет с тобой обязательно переговорить!

— Ладно, — нервно покусал губы Фомин. — Денег можете дать взаймы? Я отдам. И паспорт верните.

— Денег? Конечно, — Сакура метнулся к пиджаку, висевшему на спинке стула, быстро вытащил бумажник. — Много не могу, но рублей двадцать пять… Устроит? Больше нет, правда.

— А паспорт? — напомнил Юрка. — Паспорт где?

— У Виктора. Я не хотел отдавать, но он мне обещал…

В этот момент раздался звонок в дверь, и оба застыли, напряженно прислушиваясь.

— Саша! Открой! — раздался за дверью женский голос, нетерпеливо застучали кулаком по филетке.

— Это… Это моя жена, — с трудом сглотнув слюну, облегченно вздохнул Шаулов. — Я открою?

Фомин только кивнул в ответ — теперь никакого разговора с Александром Михайловичем не получится. Придется уйти, унося в кармане четвертной, а в душе чувство горечи, опустошенности и отчаяния.

— Что ты тут делал? — подозрительно озираясь, в комнату вошла жена Сакуры. — Здрасьте, молодой человек.

— До свидания, — ответил Юрка, выходя в прихожую.

— Подожди, — кинулся за ним Сакура. — Подожди! Надо решить по-людски. Скажи, где тебя найти, я перед тобой в долгу, я улажу, вот увидишь, только не думай…

— Зачем думать, если я знаю! — ответил Фомин и, отстранив Шаулова, шагнул за порог.

— Шаулов! А ты дурак!

Вернувшийся в комнату Александр Михайлович тяжело повернулся и невидящим взглядом уставился на жену:

— В чем дело?

— Прикидываешься? — она зло сузила глаза. — Кто это?

— Бывший ученик. Приличный молодой человек, — отвернувшись, ответил Сакура.

— Приличный! — взвизгнула жена. — Разве с приличными запираются? У меня сегодня кошелек и ключи в автобусе украли, а то бы я знала, чем ты тут без меня занимаешься…

Не обращая больше внимания на ее вопли и угрозы, Александр Михайлович включил магнитофон, сделав погромче звук.

Теперь, видимо, надо ждать появления Мирона или Вити Рунина? Сколько ждать — минуты, часы, дни? Если они гонят Фомина, ждать недолго. Рука сама потянулась к телефонному аппарату.

— Витя? — услышав знакомый голос на том конце провода, задушевно спросил Шаулов. — Витенька, дорогой, он только что был у меня…

Солнце ушло на отдых, спрятавшись за огромное, похожее на серую бетонную скалу здание мотеля. Опускались сумерки, теплые, ласковые, как всегда, немного грустные. По сверкающему полу вестибюля цокали каблучки разодетых женщин, сопровождаемых солидными кавалерами.

— Нам сюда, — оперуполномоченный из местного отделения Олег Рубавин показал на притаившийся в малоприметной нише служебный лифт.

Мимо прошел седой иностранец, ведя под руку молоденькую накрашенную отечественного вида девицу. Она краснела и смущалась, но шла, стараясь сохранить независимый вид.

— Это тоже наше гостеприимство, — горько сказал Олег, кивнув им вслед. — И Мышка из такой публики.

В баре устроились за столиком у окна. Откинувшись на спинку стула, Глеб рассматривал публику в зале — небрежно развалившихся в креслах парней в модной одежде, девиц с неуловимо одинаковым выражением лица, словно многократно повторенным скрытыми зеркалами. Несколько пар танцевали — тряслись груди, мелькали обнаженные ноги, колыхались облака волос — золотистых, угольно-черных, сиренево-фиолетовых с голубизной, под цвет лака на ногтях. Топтали пол летние туфли «мэйд ин Итали» и легкие высокие ботинки типа кроссовок. Казалось, танцевали деньги в пухлых бумажниках. Танцевали «шестерки» и «лады» со стереомузыкой. Танцевали дачи и кооперативные квартиры, видеомагнитофоны «Джи-Ви-Си» и зарубежные цветные телевизоры, партнеры по сегодняшней и завтрашней любви, не оставляющей следа в душе, принадлежащие каждому и каждой.

— Вон она, Мышка, — Рубавин показал глазами на девицу, сидевшую с двумя парнями. Голые плечи Мышки прикрывал широкий шарф с люрексом. Неестественно блестели темные глаза, кривился умело подмалеванный большой рот, алели яркие пятна румян на скулах.

— Надо ее вытаскивать, пока не накачалась, а то потом слова связного не добьешься. Или уведут…

Олег направился к столику, за которым сидела Мышка, и после недолгих переговоров подвел ее к их столику.

— Садись, — предложил ей Глеб. — Разговор будет.

— Об чем? — с готовностью опускаясь на стул, засмеялась она. — Об выпить-закусить? Или о мальчиках?

— О мальчиках, — подтвердил Глеб. — Где Жорка-Могильщик?

— Чудеса! — она захохотала, запрокидывая голову, рассыпая по плечам волосы. — Всем нужен Жорка, какой спрос!

— Парни о нем спрашивали? — догадался Глеб.

— Ну? А выпить у вас есть, или менты не пьют? — Мышка потянулась к бокалу, стоявшему перед Глебом, пригубила и разочарованно протянула: — Вода…

— Слушай, ты шустрый, как электровеник? — Соломатин почувствовал на плече чужую руку и обернулся. Рядом стоял один из парней, накачивавших Мышку водкой. — Не успел прийти, уже всех баб обежал?

— Иди, — посоветовал парню Олег, — не мешай нам.

— Ты!.. — взвился тот, но подскочил его приятель, взял под руку, потащил в сторону, что-то шепча на ухо.

— Пошли, — Глеб встал. — Здесь поговорить не дадут.

— Куда, в участок? — равнодушно зевнув, осведомилась Мышка. — Правое нет забирать.

— Вставай, — потянул ее Олег, — на улицу пойдем. Потом, если хочешь, можешь вернуться.

Мышка поднялась и, поддерживаемая Олегом, пошатываясь, поплелась к лифту. «Как с ней говорить? — тоскливо подумал шагавший следом Соломатин. — Накачалась, стервоза».

— Мышка сразу двоих подклеила, — хихикнула за их спинами одна из барышень. — А говорили, сходит с круга?!

Глеб хотел обернуться, посмотреть, кто это сказал, и заодно проверить, что делают парни, накачивавшие Мышку водкой, но подошел лифт, и подполковник шагнул к его дверям.

— Бай, старичок! — пьяная Мышка игриво помахала ручкой швейцару, открывшему перед ними двери мотеля.

Олег с трудом вывел ее на улицу, дал прикурить.

— Хочу танцевать! — неожиданно заявила Мышка и, выскочив на площадку перед входом, вскинула вверх руку с шарфом.

Где-то в стороне взревел автомобиль, метнулись по фигуре Мышки лучи фар, и тут же Глеб рванулся вперед, как когда-то рвался десятый номер — «Червонец» — к воротам противника, зажав под мышкой дынеобразный мяч. Рванулся, забыв про вновь возникшую боль в сердце, с одной мыслью — успеть!

Коротко свистнул ветер в ушах, еще не успела грубо взять за горло одышка, ноги несли его легко, как в молодости на зеленом поле для игры в регби. Впрочем, поле не всегда было зеленым. Оно бывало мокрым, грязным. Но поле никогда не бывало асфальтовым, как большая площадка перед мотелем, на которой в слепящем свете фар несущегося на скорости автомобиля застыла жалкая маленькая фигурка Мышки с шарфом в поднятой руке.

Не останавливаясь, Глеб подхватил ее, сильно оттолкнул, не удержав равновесия, упал, покатился в сторону, обдирая локти и колени о жесткий асфальт. Глеб не думал о том, что может ободрать лицо и дать еще один повод Собачкину и компании для новых разговоров. Покатился, чувствуя — мимо пролетело тяжелое, пахнущее бензином и горелой резиной тело автомобиля.

Взвизгнув покрышками, темные «Жигули» выскочили на выездную дорожку, ведущую к оживленному шоссе.

— Стой! — крикнул Олег, будто сидевшие в машине могли услышать. Сунув руку за пазуху, он вытащил пистолет.

— Нет! — заорал Глеб. — Нет!

Олег опустил оружие. Соломатин медленно поднялся, чувствуя саднящую боль в разбитом колене и правом боку. Мышка сидела на асфальте и безудержно икала, выкатив испуганные пьяные глаза. Рывком поставив ее на ноги, он подвел Мышку к Олегу, убиравшему оружие. Руки у него дрожали, и ствол пистолета цеплялся, никак не желая попадать в кобуру.

— Номер видел? — морщась от боли, спросил Глеб.

Олег только покачал головой, кусая губы.

— Не надо стрелять, — устало бросил Соломатин. — Потом мы же окажемся виноватыми. Пошли, — кивнул он Мышке и, не оборачиваясь, захромал к служебной машине.

— За что?! — взвизгнула вдруг протрезвевшая Мышка. Видимо до нее дошел смысл происшедшего.

Олег, как мог, успокоил ее. Мышка напряженно морщила лобик, пытаясь уразуметь: чего хочет странный милиционер, вытащивший ее из-под колес? Зачем ему понадобился Жорка-Могильщик? Нет, если он так нужен, она всегда пожалуйста. Он ей с боку-припеку, этот Жорка, не ясно только, отчего с ним живет ее подруга, хотя, если подумать, можно понять — у них ребенок. Дети — это такая штука! Ей лично, хоть задаром, хоть с самыми большими деньгами давай сейчас младенца… Лучше удавиться! Да, Жорка наверняка у своей дуры, за городом. Нет, адреса Мышка не знает, к чему ей адрес, она объяснит, как ехать. Нарисовать? Нарисует — это же не деньги рисовать, за это не посадят?

— Спасибо, — убирая в карман порванного на плече пиджака бумажку с корявым рисунком Мышки и именем подруги, сказал Глеб. — Иди…

Мышка неловко выбралась из машины, пошла в сторону мотеля, прихрамывая и волоча за собой по асфальту зажатый в кулаке блестящий шарф. Остановилась, словно задумавшись, потом вернулась, рывком открыла дверцу:

— Слушай, начальник! — Мышка обняла за плечи Соломатина. — Ты настоящий мужик, не то, что эти… Мразь! Сегодня с тобой поеду, хочешь? Ну нет, правда, ты мне нравишься. Я тебе служить буду, как раба… — и, поймав руку Глеба, попыталась прижать ее к бедру.

Почувствовав его теплую упругость через тонкую, шелковистую ткань платья, Соломатин отдернул ладонь, словно обжегшись. Только этого еще не хватало!

— Сегодня не могу, — как можно мягче сказал он, с трудом отрывая ее от себя. — Иди, Мышка.

Она отшатнулась и, зябко кутаясь в шарф, поплелась на свет окон мотеля.

— Отправь ее домой, — попросил Глеб Олега. — И вообще пригляди за ней… Заодно проверь, там ли еще парни, сидевшие с ней за одним столиком. Думаю, они и были в тех «Жигулях».

Вывеска «Почта» попалась Юрке на глаза совершенно случайно. Он даже приостановился от внезапно поразившей его мысли — написать письмо! Толкнув обитую «вагонкой» дверь, он вошел на почту, взял тонкую пачку голубовато-серых листов.

Выведя «Дорогая Света!», Фомин надолго задумался, покусывая кончик ручки. И тут пришло еще одно решение — торопиться все равно некуда, поэтому можно написать несколько писем и отправлять по одному ежедневно. Потом они будут приходить к ней по очереди, как приветы от него, приветы-напоминания, что еще ходит по земле Юрка Фомин, ничего не забывший из случившегося между ними в тесной стандартной квартире душными летними ночами, короткими и длинными одновременно.

Решено! Он расскажет ей о любви, расскажет о скитаниях по городу, подробно опишет встречи с Сакурой, Икряным, Виктором Степановичем и Жоркой-Могильщиком, напишет о сальном Леве, заведующем шашлычной…

Стоп! Голова садовая!

Фомин хлопнул себя ладонью по лбу — как он мог забыть! Жирненький волосатый Лева — это же прямая нитка к Виктору Степановичу, Жорке и их приятелям! Если не пожалеть времени, которого у Юрки предостаточно, чего нельзя сказать о деньгах, можно пешком повторить путь, проделанный в автомобиле Виктора, найти двор, куда выходит заветная дверь кухни шашлычной, поболтаться там пару дней и подкараулить кого-нибудь из Витиной команды. Вряд ли они прекратили сбор дани.

И тогда выбить из получателя адреса и телефоны. Если никто не может или не хочет заниматься, то кому же это делать, кроме Юрки Фомина? Сумел вляпаться в дерьмо, сам и отмывайся от грязи! Написать об этом Светке или не стоит? Пожалуй, можно написать, поговорить с ней хотя бы в письме. Так редко бывает, что женщина становится частью души мужчины…

Проснувшись, Борис Иванович долго лежал в постели — не хотелось вставать, начинать привычные дела, крутиться в надоевшем водовороте событий. Таисия Романовна отдыхала в санатории, и Усов блаженствовал на полухолостяцком положении. Подняться заставил песик, жаждавший излить накопленное за ночь под кустиком во дворе. Чтобы не мучить бедное животное, пришлось встать, накинуть на себя плащ и выгулять собачку. Потом Борис Иванович завтракал в одиночестве, просматривая за чашкой кофе вчерашние газеты.

По оконному стеклу текли мутные капли дождя.

Отключив телефон, Усов прилег на диван. Незаметно он тихо задремал.

Проснулся внезапно от резких звуков, не сразу поняв, что это звонки в дверь. Поматывая тяжелой со сна головой, пошел открывать.

Увидев Нину Николаевну, он почувствовал, как его мгновенно охватило раздражение от ее бесцеремонности, прилипчивости, бесстыдства и всего-всего, позволяющего в любой момент не давать ему покоя.

— Прости, но у тебя не отвечает телефон, я была вынуждена заехать сама, — не снимая плаща, она прошла в кабинет и опустилась в кресло у стола.

— Скоро вернется из санатория Таиса, тогда не примчишься, — недовольно буркнул Борис Иванович, разглядывая набухшие под глазами Нинки мешки. «Стареет, как ни хорохорится, стареет». — Поэтому я тебя хочу попросить…

— Боря, Ирина ушла к отцу, — перебила его Филатова. — А вчера отнесла заявление Соломатину.

— Я хочу попросить не устраивать налетов на мой дом, — невозмутимо, словно не слыша ее, закончил Усов. — И потом, это просто неприлично, в конце концов!

— Неприлично! Великий моралист! — презрительно скривила губы Нина Николаевна. — Тебе было прилично спать со мною при живом муже и считать себя его другом? И свою воблу Таису обманывать всю жизнь, прилично? Разве ты не понял, что я сказала? Не понимаешь, что произошло? Если раньше я считалась жертвой трагических обстоятельств, то теперь становлюсь женой висельника и ворюги… Ну сделай что-нибудь!

— А что?! — ернически скорчил рожу Борис Иванович, заглядывая в ее наглые глаза. — Что ты можешь мне предложить? Опять себя? Или полагаешь, что я позвоню министру внутренних дел и попрошу не давать хода заявлению твоей дочери? К сожалению, не знаю его телефона.

— Борис! Прекрати. Все слишком серьезно. Я говорила с Ириной, оказывается, она подслушивала телефонные разговоры Коли и написала о своем подозрении на убийство. — Филатова плаксиво сморщилась, выхватила из рукава маленький кружевной платочек, прижала к густо подведенным глазам.

«Какой фарс!» — неприязненно покосился на нее Усов.

— Убийство! — фыркнул он. — Кому надо его убивать? За такое к стенке поставят, а жить любому охота. Разберутся, там тоже не дети сидят на должностях, профессионалы. И вообще, чего ты от меня хочешь?

— Подлец ты, Боря… — устало сказала Нина Николаевна, поднимаясь с кресла. — Мелкий подлец, вот кто. Ничего я не буду объяснять, не буду больше ничего просить.

— Помилуй, голубушка, — сделал обиженное лицо Борис Иванович. — Ты приехала оскорбить меня в собственном доме? И еще говоришь о каких-то просьбах? Довольно, я устал от тебя, от твоих угроз, от твоих бесконечных проблем, которые почему-то должен разрешать именно я. Езжай, милая, с Богом!

— Не пожалей потом… — Филатова пошла к выходу.

— Хватит! — не выдержав, хлопнул по столу ладонью Усов. — Вон отсюда! И не смей звонить или приезжать! Не то я действительно вспомню, что еще кое-что могу и тогда…

— Ну что тогда?! — повернулась она. — Слизняк! — плюнула ему под ноги и вышла.

«Вот и все, — Усов вынул из кармана трубочку с нитроглицерином, бросил под язык маленькую таблетку. — Так и должно было случиться, и хорошо, что раньше, чем позже. Высказывать ей накопившееся, бросать в лицо обидные слова, разъярить эту мегеру?»

Вздохнув, Борис Иванович снял трубку телефона и набрал знакомый номер. Мысленно представил, как по проводам бегут невидимые глазу электрические сигналы, достигают другого аппарата, установленного в старой, большой квартире, и заставляют его вздрогнуть, издав дребезжащий звонок. Грузный лысоватый человек поворачивает голову на звук телефонного зуммера, откладывает в сторону недочитанный журнал и, привычно перебирая большими руками по блестящим ободам колес инвалидной коляски, подкатывает к трезвонящему аппарату…

— Да, — ответили на том конце провода глубоким баритоном.

— Это я… — вздохнул Борис Иванович. — Не даю покоя?

— Покой нам только снится, — коротко ответил Оракул. — Что еще приключилось в датском королевстве?

Рассказывая о последних новостях, Усов представлял, как его собеседник щурится, недовольно постукивая толстыми пальцами по подлокотнику инвалидного кресла.

— Ясно, — пророкотал баритон.

— Придется побеспокоить стойкого оловянного солдатика, — в который раз за сегодня вздохнул Усов.

— Сделаем, — заверил Оракул.

— Милованов! — сняв трубку, привычно назвался Роман Александрович и услышал знакомый, чуть надтреснутый тенорок, однажды уже беспокоивший его на даче.

— Роман Лексаныч, дорогой, опять та же история…

— Не понимаю, — сухо ответил Милованов, хотя прекрасно понял. Только не объяснять же, что сейчас происходит в глубинах его ведомства, когда наверху сидят новые люди, выдвигающие непривычные требования, поговаривают о выборности руководителей. Если до этого дойдет, вряд ли Милованову быть избранным.

— Я объясню, — с неприятным упорством продолжил собеседник. — Помните просьбу относительно семьи, потерявшей кормильца?

— Припоминаю, — схитрил Милованов. — Я полагал инцидент исчерпанным, необходимые меры приняты.

— В том-то и дело, что не исчерпан! Дочь, видите ли, воспылала жаждой выяснения истины. Вернее, не дочь, а падчерица. Накатала заявление, теперь людей следователи дергать начнут…

— Я не могу нарушать закон, — холодно перебил Роман Александрович. — Существует установленный порядок рассмотрения заявлений граждан, а также прокуратура, надзирающая за этим. Если нет никакого криминала, то нечего волноваться.

— Отказываетесь помочь? — посте непродолжительной паузы осведомился знакомый. — Обидно… Не хотелось вам напоминать о некоторых, так сказать, деталях, об определенных обязательствах, существующих между деловыми людьми.

— Не хочется, так не напоминайте! — разозлился Милованов. Какого рожна им надо? Сдурели совсем, думают, он Господь Бог, всемогущ и всеведущ? У него собственных забот полон рот, а забивать его хлопотами до такой степени, что станет невозможно дышать, он совершенно не намерен, как не намерен ввязываться в истории, могущие привести на жесткую скамеечку в зале, где при стечении любопытного народа предоставляют последнее слово. То, в чем он до этого шел навстречу, недоказуемо, а сейчас зримо обозначилась грань, ступив за которую, подставишь себя… Нет, шут с ними, пусть клянут его и презирают. Он хочет спокойно получить причитающийся пенсион с отставкой.

— У вас все? — как подчиненного мелкого ранга спросил он. Спросил жестко и зло. — Тогда будьте здоровы!

— Эксгумация сейчас практически бесполезна, расхаживая по кабинету, говорил Глотов. — Хотя не исключаю возможности ее проведения. Ты читай, ребята хорошо поработали, целая система крупных хищений прослеживается по месту службы покойного Филатова. Кончик ниточки есть, скоро весь клубочек размотаем, и приведет он, как в той детской сказочке, к мифическому Оракулу и «поставщикам по февралю». Тебе тоже попотеть придется, заходя с другого бока к тепленькой компании. Чем больше влезаю в дело, тем крепче уверенность, что падчерица Филатова не ошиблась, написав заявление об убийстве. Конечно, окажись у нас под руками Фомин, было бы проще, но парень нас боится, как, впрочем, и остальных.

— Сами виноваты, — поднял голову Соломатин. — У меня иногда возникает ощущение, что мы очень долго болели, а теперь помаленьку начинаем выздоравливать. Медленно, но выздоравливать. Однако многие в это не верят. Вера штука такая — убить можно быстро, а завоевать ее снова…

Сейчас, сидя напротив неприбранной, ежеминутно запахивающей на груди линялый ситцевый халатик молодой женщины с младенцем на руках, Глеб вспомнил разговор с Глотовым.

— Чего хотите-то? — убирая свободной рукой со лба потные волосы, устало спросила подружка Жорки-Могильщика.

Соломатин покосился на развешенное по веревкам бельишко, на небогатую обстановку загородного домика. Хорошо, что он нашел Люсю, плохо, что нет самого Жорки. Попробовать поговорить с ней откровенно? Поверит ли? Не просто, как человек человеку, а как милиционеру, увидит ли в тебе правду и опору, защиту и справедливость? Не секрет, что один дурак, надевший на себя милицейский мундир, может принести столько вреда, что потом не отмоешься никакими газетными публикациями о героизме.

— Хочу узнать, где Жора, — ответил Глеб.

— В Москву поехал, — придерживая прыгавшего у нее на коленях ребенка, сказала Люся. Достав из кармана платок, вытерла им слюни на губах своего чада. — Дела у него. Обещал уехать скоро отсюда.

— Куда? — заинтересовался Соломатин.

— Куда? — отмахнулась Люся. — Сам не знает, врет постоянно. Думает, я не понимаю, дурочку нашел мозги пудрить обещаниями. Вот он, подарок его, Клавка.

— А я думал, мальчик, — улыбнулся Глеб.

— Ага, похожа, вся в отца, — бледно улыбнулась Люся. — Тоже вырастет болтушкой. Зачем он вам? Просто так из вашей конторы не приезжают, да еще в такую даль.

— Когда вернется? — словно не слыша ее вопросов, продолжал гнуть свое Соломатин. — Зачем поехал, не говорил?

— Он все письма писал, — горько усмехнулась Люся. — Я-то, дура, думала, что другую нашел, собрала одно порванное, сложила по клочкам. Он ведь как: обязательно выпивши пишет. Пропади она пропадом, эта водка…

— Вы насчет письма, — деликатно напомнил Глеб.

— Ах да, сложила я клочки, а там все какому-то Вите он грозит заявить на него, если тот денег не заплатит. Не знаю! — упреждая вопрос Соломатина, покачала она головой. — Ни Вити не знаю, ни его адреса, ни Жоркиных дел. Ничего не знаю. Письмо он отправил, а потом ходил в город звонить. Вернулся довольный, сказал, что договорился обо всем, скоро ему заплатят и мы уедем на юг. А сегодня собрался в Москву, у него там на почте свидание назначено.

— На какой почте?

— Родня ему переводы присылает, — объяснила Люся. — Всегда на одно почтовое отделение, на Бронной.

— Во сколько встреча? — поднимаясь и глядя на часы, спросил Глеб. Было двенадцать. — Фото Жоры можете дать?

— Точно не знаю, вроде в два. Карточка вот, возьмите, если надо. А что случилось?

— Будем надеяться, ничего… — уже от дверей ответил Соломатин и вышел во двор.

После сонного загородного покоя вокзальная суета, окружившая Жорку, показалась бестолковой.

Выбравшись из толкучки, он умело влез в середину длинной очереди за мороженым и получил расползающееся от жары «эскимо». Перейдя на теневую сторону улицы, он пошел, облизывая несладкую шоколадную глазурь. Интересно, кто придет на встречу с ним? В телефонном разговоре Жорка настаивал, чтобы пришел человек, который сможет правильно оценить стоимость продаваемых материалов. В успехе не сомневался — есть второй экземпляр бумаг, спрятанный в только ему известном месте. Придется Вите с его драгоценным шефом раскошелиться, удовлетворить скромные потребности Жоры Осипова, выдать на домишко, на дачку да на обзаведение. Не зря он собирал всякую грязь, она тоже денег стоит. Почитал Витя его письмецо, отправленное на адрес Шаулова, и сразу стал сговорчивым. А там ведь только чуток приоткрылся Жора, считай, самую малость, но подействовало, зацепило крючком намертво.

Доехав до Пушкинской площади, Жорка сошел с троллейбуса и мимо кафе «Лира» пошел по Бронной. Вскоре показалось знакомое здание отделения связи.

На почте Жорка сел лицом к двери. Время тянулось медленно, лихорадочное возбуждение, владевшее Жоркой в первые минуты ожидания, успело смениться сначала легкой нервозностью, а затем тупой апатией — неизвестный посланец опаздывал уже на семь минут!

Входили и выходили не те люди. Сперва женщина с плаксивым ребенком, за ней мужик лет под сорок. Скосив глаза, Жорка видел, как он выписывал на открытке приветы родне. Потом опустил ее в ящик и направился к выходу. И тут в зал вошел очкастый малый с дипломатом в руках.

Вновь пришедший огляделся и направился прямо к Жорке. Уселся рядом, поставил между ног свой дипломат и взял чистый бланк телеграммы. Обмакнул перо в чернильницу, написал на нем только одно слово: «Жора?»

— Да — выдохнул Осипов.

— Я от Вити, — улыбнулся очкастый. — Надо перетолковать.

— Надо, — немного помедлив, ответил Жорка и быстро добавил: — Без бабок разговора не будет!

— Конечно, — согласился очкастый и поднял на колени дипломат. Щелкнули замочки, приподнялась крышка, и жадному взгляду Осипова открылись пачки купюр. — А ваши материалы?

— Вот, — Жорка тоже приоткрыл портфель, показав пачку листов, скрепленную большой канцелярской скрепкой.

— Да, да, — закивал очкастенький, — надо оценить.

— Не будем торговаться, — прервал Осипов.

— Но послушайте, — парень поправил очки, съезжавшие с потной переносицы, — вы предлагаете копии, а если у вас вдруг возникнет желание продать оригинал? Наши условия: половина сейчас, остальные за оригинал. И согласитесь, нужны гарантии, что материалы не будут вами восстановлены.

— Нет, всю сумму сразу! — облизнул языком пересохшие губы Жорка. — Читаете, соглашаетесь и выплачиваете. Потом едем вместе, но только вдвоем, за оригиналом. Я при вас пересчитываю бабки, чтобы вы не бросили мне куклу из газетки.

— Хорошо, — сразу же согласился очкастый. В другое время Осипов насторожился бы, но лежавшие в дипломате пачки денег притупили бдительность. — Давайте так: я начну читать, вы считать, но тут несколько неудобно… Может, выйдем на улицу?

Жорка задумался. С одной стороны, очкастый прав — нельзя же прямо в зале почтового отделения пересчитывать плотно уложенные в чемодане купюры. С другой — на улице могут подстерегать любые неожиданности.

Очкарик молча ждал, положив перед собой на стол сцепленные пальцы. На запястье — металлический браслет с японскими часами, по циферблату неумолимо бежит торопливая стрелка.

— Ладно, — Осипов встал, осмотрел полупустой зал почты: ничего подозрительного. — Пошли.

Жорка вышел первым и остановился. Очкарик не торопил, оставив право решения за инициатором встречи — это несколько успокоило Осипова. Зорко высматривая, не мелькнут ли где знакомые фигуры бойцов Вити Рунина, Жорка предложил:

— Может, к Патриаршьим прудам? — и, сойдя со ступенек крылечка, свернул в переулок.

— На прудах многолюдно, — догнав его, очкарик указал на подворотню, в глубине которой виднелся тихий зеленый дворик. — Не желаете?

Жорка не поддался легкомыслию и вновь внимательно осмотрел улицу, хорошо помня, что покойникам деньги не нужны. Пустынный проулок и сонный покой безжизненно застывших под жарким солнцем деревьев успокоили, и тогда он шагнул под гулкий свод подворотни.

Когда до выхода во двор осталось менее десятка шагов, впереди внезапно появилась машина, из нее выскочили какие-то люди и бросились навстречу. Сзади тоже скрипнули тормоза, но обернуться Жорка не смог. Ему стало плохо, ноги ослабли, противная пустота образовалась внутри. Из последних сил он вцепился в портфель и прислонился спиной к стене.

Вокруг происходило нечто непонятное. Откуда ни возьмись вынырнул мужик, сидевший с ним рядом на почте, ловко отбив удар неизвестного парня, начал выворачивать ему руки за спину. Покатились сцепившись два рослых малых, пытаясь подмять один другого, кто-то тащил к выходу из подворотни упирающегося очкарика.

Обретя способность двигаться, Осипов, зажмурив глаза, дико заорал и, не разбирая дороги, бросился прочь от страшного месива тел. Прощай, мечта о домике на берегу теплого моря, прощай все и плевать на все, лишь бы скорее отсюда, скорее! Вырваться и бежать по улицам туда, где толпа, где тебя никто не найдет!

Споткнувшись, он растянулся на земле, вылетел из рук портфель. Еще не успев почувствовать боль в ободранных ладонях, Жорка на четвереньках рванулся за ним, но его подхватили сзади подмышки и, не обращая внимания на отчаянное сопротивление, потащили к машине. Очутившись в глухом отсеке «уазика», услышав, как хлопнула закрывшаяся за ним металлическая дверь, не имеющая ручки внутри, Осипов понял: теперь за ним долго будут захлопываться тяжелые двери без ручек. Придется вставать и ложиться по команде, и впереди так много страшного, нежелаемого, приходившего к нему в кошмарных сновидениях, заставлявших больно сжиматься сердце. И Жорка глухо застонал, закрыв лицо руками.

Надежда, что Левино заведение удастся отыскать быстро, не сбылась. Фомин тыкался из одного переулка в другой, кляня распоследними словами архитектурное управление города и хитроумного Виктора Степановича. Потом начал выспрашивать у прохожих, где столовые, рестораны или шашлычные, приходил, смотрел, проверял их дворы — так дело пошло быстрее.

Язык до Киева доведет. В справедливости этой поговорки Юрка убедился, когда, выслушав разъяснения словоохотливого старичка, вышел к ресторанчику без названия, спрятавшемуся в тихом переулке. Нашел! Вон дверь, прикрытая марлевой занавеской, а вон там, в углу двора, они осматривали Левин аппарат. Юрка неожиданно растерялся. Думал, найдет, ворвется, все раскрутит и вывернет наизнанку. А тут деловитая разгрузка продуктов из машины, рой мух над помойкой, забранные частой сеткой окна. И аппарата Льва Михайловича не видно… Еще не приехал или уже сменил среду обитания?

Сгорбившись, Фомин потерянно поплелся прочь от найденного и вдруг оказавшегося ненужным двора. Что он, в самом деле, Шерлок Холмс? Нет, кишка тонка… О чем говорить с Левой, что тот скажет о Викторе Степановиче? Сделает круглые глаза и отопрется от всего, да еще в милицию позвонит. Ну, если не в милицию, то Виктору точно доложится.

Усевшись на лавку около остановки автобуса, Юрка уставился на проезжую часть дороги — просто так, от нечего делать. И вдруг не поверил глазам — мимо него серебристо-серым облаком проплыл аппарат Левы, а следом, как рыбка-прилипала, проскочил «жигуленок» с Мироном. Юрка даже привстал — на такую удачу и рассчитывать было трудно.

В голове у Фомина завертелись картинки из зарубежных фильмов, где герой-одиночка смело вступал в схватку с мафиози. Но здесь не кино, а Юрка Фомин не западный супермен — у него голые руки, никаких документов, почти нет денег, а Мирон проезжает мимо на машине. Посидит у Левы на втором этаже, поговорит, скушает шашлык и, сев в «жигули», помчится дальше.

Однако мысль уже засела в Юркиной голове и упрямо требовала действия.

Отыскав двушку, Фомин вошел в телефонную будку, набрал номер Светланы:

— Это я… Не разъединяйся! Позвони Глебу, я оставил карточку с его телефонами, пусть подъедет сюда. Записывай адрес… Здесь тот, из метро… Я сам с ними разберусь, чтобы ты не считала меня трусом и предателем!

Не слушая, что она кричит в ответ, повесил трубку — он решил действовать, не дожидаясь приезда Глеба.

Пройдя через двор, Юрка с независимым видом подошел к двери, ведущей в запутанные коридоры хозяйства Льва Михайловича, беспрепятственно вошел. Пока все складывалось удачно.

Поднявшись по лестнице, Фомин прокрался по коридорчику к дверям зала, прислушался — тихо. Вот это номер, значит, они сидят не здесь? А где? Наверняка у Левы есть кабинет. Искать, спрашивать? Нет, не стоит привлекать к себе внимание, лучше спуститься по лестнице вниз и там подождать Мирона.

Мирон появился неожиданно. Он сбежал вниз по лестнице и прошмыгнул мимо, мазнув по лицу Фомина пустым взглядом, но, сделав еще шаг, обернулся.

Не дав ему опомниться, Фомин шагнул вперед и ударил, целясь в живот, но сам наткнулся на жесткий кулак Мирона. И тут же боль взорвалась у Юрки под ребрами. Увидев около лица пряжку ремня на поясе брюк противника, Фомин изо всех сил боднул в нее лбом и, уже падая вместе с Мироном на пол, успел поймать его руку, вывернуть ее, ломая кисть болевым приемом. Злобная радость охватила Юрку — теперь не выпустит! Мирон охнул.

— Вставай! — встряхнул его Юрка. — Пошли к машине, ну!

На счастье двор был пуст. Подтащив Мирона к «жигулям», Юрка заставил его отпереть дверцу и приказал:

— Полезай!

Тот послушно нырнул внутрь, морщась от боли. Следом за ним быстро уселся Фомин.

— Что теперь? — спросил Мирон.

— Сам знаешь, — оборвал Юрка. — Давай, вези к главному шефу. Как там вы его называете, пророк, что ли?

— Не поедем, — уныло ответил Мирон. — Можешь не верить, но я его не знаю. Его никто не знает.

— Не ври! — зло ткнул его кулаком в бок Фомин, отметив, что Мирон боится, поскольку не знает его намерений.

— Да пойми ты, я правду говорю, — стукнул ладонями по баранке Мирон. — Ты ответь, чего добиваешься?

— А чего добиваешься ты, карауля меня по всем адресам? — прищурился Юрка. — Вы говорите о правде, вот и я хочу ее знать. Понятно?

— Понятно, — Мирон обреченно вздохнул. — Искали тебя, чтобы все уладить, пока ты дров не наломал…

— Ага, поэтому решили прирезать в подворотне? Кто знает вашего шефа? Виктор?

— Наверное… Отвезти к нему? Тогда ваши желания увидеться совпадут. Только не тычь мне кулаком под ребра, а то врежемся в кого-нибудь.

Мирон включил мотор.

— Дам тебе совет. Не при на Виктора рогом, а то получишь по челюсти, — доверительно посоветовал он Юрке. — Тем более он запретил тебя даже пальцем трогать, когда разыщут. Цени.

— Оценил уже, — буркнул Фомин. — Когда приедем, не вздумай номера откалывать.

— Зачем? — уже совершенно спокойно улыбнулся Мирон. — Ты просто подарок судьбы для меня. Поручили разыскать, а тут сам нашелся. Я с Вити еще денежки за работу попрошу, а уж ты, дружок, мне в этом не мешай. Заметано?

Фомин не отвечал. Внимательно следя за Мироном, он гадал: дозвонилась ли Светлана к Глебу? Если он сейчас приедет к кабаку Левы, то никого не застанет. Наверное, стоило его подождать. Может, еще не поздно вернуться? Или позвонить от дома Виктора Степановича и назвать адрес? Так, видимо, и надо поступить. Стрелки часов на приборной панели показывали без четверти двенадцать — почти весь день впереди.

Глотов долго, с нескрываемым интересом рассматривал Жорку-Могильщика.

Глеб примостился в углу.

Тишина давила на Жорку, заставляла нервничать. Хоть бы спрашивали что-нибудь, а то глазеют, как на диковинное животное в зоопарке, и молчат.

Почему они молчат, почему?! Чего ждут? Хотят добить его окончательно, приказав повернуться на звук открывшейся двери, чтобы он увидел в ее проеме сопровождаемого конвоиром Витю Рунина? Нет, такого быть не может, он же только вчера разговаривал по телефону с Шауловым, а тот перезванивал Рунину. Если только вездесущий, всегда старающийся быть посредником Саша Шаулов сам не сдал его этим молчаливым людям, вымаливая прощение за большие и малые грехи, выторговывая снисхождение, рьяно расталкивая локтями конкурентов по спасению собственных шкур?

От многоопытных приятелей Жорка слышал: бывают такие ситуации, когда тянуть с признанием — смерти подобно: другие могут опередить. «Рассыпаться» раньше и превратить тебя в «паровоза», тянущего на себе основную тяжесть обвинения и, соответственно, получающего самый долгий срок от самого гуманного в мире суда — такая перспектива не улыбалась, но исключать ее полностью не стоило. Взяли его не одного, Витины бойцы тоже попались. Наверняка сейчас они сидят в других кабинетах, напротив таких же смурных мужиков и потеют, ожидая вопросов.

И тут Жорка похолодел — вспомнил портфельчик. Там же все, чем он собирался торговать! Все, что собрал за несколько лет — где подглядывая, где подслушивая, где восстанавливая истину по обрывкам разговоров.

Где заветный портфельчик? В нем заключены не только домик на морском берегу и «жигули», но и длина срока, который отмерят гражданину Осипову до того момента, когда он снова получит право услышать обращенное к себе слово товарищ.

Словно подслушав его мысли, сидевший на подоконнике Глотов встал, открыл ящик стола, положил перед Жоркой тот самый портфель. Сжав его длинными пальцами, посмотрел Жорке прямо в глаза. Тот опустил голову и глухо буркнул:

— Я расскажу…

Начинал Жорка просто — со спекуляции пластинками у магазина «Мелодия». Он завидовал тем, кто «стоил» дороже его, очень завидовал, пока не познакомился с Шауловым. Александр Михайлович умел заинтересовать и очаровать, но все это в Жоркиных глазах стоило не многого, пока Шаулов не предложил хорошего заработка. На чем? На выполнении ежедневных поручений — съездить по указанному адресу, передать конверт или получить сверток, а за это пять, десять, пятнадцать рублей. И никакого риска — лучше, чем выдерживать конкуренцию на толкучке у «Мелодии».

Вскоре Жора получил указание вступать с некоторыми посещаемыми им людьми в разговоры, передавая им угрозы. Он понимал: за внешне ничего не значащими фразами скрывается угроза, причем весьма реальная. После того как при одном из визитов Жоре серьезно набили морду, его стали отправлять по адресам в компании пары-тройки бойцов. Тогда впервые на арене появился Виктор Степанович Рунин.

Случайно Осипов узнал о существовании всемогущего Оракула, отдающего распоряжения по телефону хорошо поставленным баритоном — распоряжения должны исполняться, как самые строжайшие приказы, не подлежащие обсуждению. Выполняешь — сыт, обут, одет в импортное шмотье, имеешь деньги и защиту; нет — пеняй на себя! Словно из рога изобилия, только со знаком минус, посыпятся различные невзгоды, вплоть до знакомства с уважаемым ведомством, то есть с милицией. А уж про выбитые зубы, сломанные ноги, разгром в квартире и говорить нечего.

Нет, ему самому Оракул не звонил никогда, но Жорка случайно слышал его разговор по телефону с Руниным. Тот почтительно внимал, не перебивая и только поддакивая, во всем соглашаясь.

Глядя на этого, всегда уверенного в себе человека, располагающего большими деньгами, с готовностью выслушивающего наставления баритона, Осипов решил: он будет не он, если не заставит теплую компанию отвалить хорошую сумму.

Однако решение — это только желание реализации. И Жорка начал собирать все, что только мог узнать, о делах Оракула, Рунина, Шаулова, занимавшихся стройматериалами и валютой, камушками, играми на компьютерах и репетиторским бизнесом. Оракул вкладывал деньги во все, приносящее доход, оплетал сетью поборов общепит, торговлю, сферу услуг… Его уважали и боялись, боялись и ненавидели, но платили, платили и искали его благорасположения, чтобы получить возможность войти в выгодное дело.

Кропотливо собирая материалы, Осипов дождался «звездного часа» — появился Фомин, которого начали усиленно натаскивать на роль получателя для работы с Филатовым, имевшим возможность распоряжаться стройматериалами.

Жора стоял у самого истока этой аферы, вместе с одним ловким малым предложив кольцо с алмазом падчерице Николая Евгеньевича, оказавшейся в компании людей, работающих на Оракула. Исчезновение кольца — дело ловких рук, не более того, а о финансовом положении Филатовых и характере взаимоотношений в их семье Рунин и Оракул были прекрасно осведомлены.

Сначала все шло как нельзя лучше — Филатов с головой влез в западню, но потом вдруг заартачился и, скорее всего, с ним просто свели счеты, заставив замолчать навеки.

Видимо, Юрка Фомин узнал нечто опасное для Оракула и его подручных. На этом Жора и решил «сорвать банк». В нервозной обстановке легче вытребовать свое, тем более Юрку никак не могли отыскать и в любой момент ожидали всякого — вдруг он надумает заявить в милицию или прокуратуру? Материалы в портфеле, гражданин следователь может с ними ознакомиться, они теперь Жоре не понадобятся, но у него есть просьба — учесть их как явку с повинной.

Зазвонил телефон, и Соломатин, с большим интересом слушавший рассказ Осипова, снял трубку.

— Да, я. Здравствуйте, Светлана, — Глеб быстро подтянул к себе чистый лист бумаги и карандаш. — Пишу… Где он сейчас? Да не ревите, еще ничего не случилось. Нет, вам никуда не нужно ходить и ездить. Повторяю, не нужно! Я перезвоню…

Положив трубку, он тяжелым взглядом уставился на Жорку:

— Адрес Шаулова знаешь? Диктуй… Адрес Рунина? Не знаешь?.. Кто мог быть в ресторане у Льва Михайловича?

— Мирон… — испуганный Жорка едва шевелил губами.

— Фомин объявился, — пояснил Глотову Соломатин и тут же набрал внутренний номер. — Соловьев? Вася, где хочешь добывай машину, собирай ребят, сейчас выезжаем. Жди, я иду…

— Ты куда? — спросил Глотов.

— В кабак, к Леве, Фомин был там. Если не застанем, то к Шаулову, а потом к Рунину. Как раз успеют узнать и сообщить нам его адрес…

Как только Мирон выключил зажигание, Юрка тут же отобрал ключи от машины.

Да, позвонить здесь неоткуда. Искать телефон-автомат — упустишь Мирона. Ладно, дальше видно будет.

В подъезд вошли без происшествий. Вызвали лифт, молча стояли, ожидая, пока спустится с верхних этажей кабина.

Выйдя на площадку, Мирон направился к дверям угловой квартиры и несколько раз нажал на кнопку звонка. Стоявший сзади него Юрка почувствовал, как вспотели ладони и возникло желание взять в руки что-нибудь тяжелое. При незапланированной встрече с Виктором Степановичем не помешает. Но тут на пороге появился сам Рунин. Увидев Юрку, немного смешался, но быстро овладел собой.

— Проходите, — посторонился Виктор Степанович.

В прихожей Фомин прислонился спиной к стене, пережидая, пока Рунин запрет дверь. Ему не хотелось оказаться между ним и Мироном. Не стоило лишний раз искушать судьбу.

Видимо, поняв его мысли, Рунин следом за Мироном прошел в комнату, даже не взглянув в сторону Юрки. Остановившись посередине гостиной, он предложил:

— Иди сюда, чего стены подпираешь…

Фомин вошел, присел на стул у стены. Теперь его отделял от Мирона журнальный столик, а Виктор Степанович стоял в пяти шагах.

— Где пропадал? — открыв буфетную дверцу, Рунин достал бутылку коньяка.

— Я не буду пить, — мотнул головой Юрка. — Давайте к делу. Паспорт мой у вас? Верните.

— Пожалуйста, — Виктор Степанович выдвинул один из ящичков огромного буфета и бросил Юрке на колени красную книжечку.

Фомин открыл паспорт. На него глянуло с фотографии такое знакомое и в то же время показавшееся немного чужим лицо. Убирая паспорт в карман, он спросил:

— Что случилось с тем мужчиной, к которому я ходил? Он висел! Какие планы я ему носил, объясните!

— Ты же сам говоришь: «он висел», — равнодушно пожал плечами Рунин. — Надо полагать, гражданин скончался.

— Кто он? — продолжал настаивать Фомин.

— Был начальником строительного треста, — пояснил Виктор Степанович. — Воровал, и не по мелочи, спускал налево камень. Например, для кладбищенских памятников. Может, ему такой же поставят, кто знает?! А ты приносил бумаги, в которых умные люди показали, сколько и как он украл. Ясно?

— Неправда! — оборвал Юрка. — Давайте начистоту, или прямо от вас я отправлюсь в прокуратуру.

— С чем отправишься? — иронично усмехнулся Рунин. — С сопливыми догадками? Кто тебе поверит? Скажи спасибо, что я не злой человек и помню добро. Получишь деньги, билет на самолет и дуй к родне, накрепко забыв случившееся.

«Дразнит, — понял Юрка. — Хочет вывести из себя, заставить выложить, что мне известно об их делах, а потом решать, как со мной быть. Пока я молчу, могу рассчитывать на удачу. А ведь я не знаю ничего, кроме сказанного пьяным Жоркой-Могильщиком да собственных туманных догадок. Если он это почувствует — конец!»

— Не хотите объяснять вы, поехали к вашему шефу! Сейчас!

Увидев, как изумленно поползли вверх брови Рунина, Юрка испытал злорадное удовольствие. Пугнул! Теперь надо давить дальше, не позволяя опомниться, иначе не видать удачи. Иначе опять придется мучиться догадками, не спать ночами, вздрагивать от звука чужих шагов. Жить тайком. Хватит, сейчас или никогда!

— Вот как? — покачал головой Рунин. — Полагаешь, с тобой согласятся говорить?

— Или я сделаю, как обещал.

Фомин встал.

— Вы на машине? — повернулся к Мирону Виктор.

— Да, но ключи у него, — тот кивнул на Юрку.

— Ладно, внизу отдаст, — усмехнулся Рунин, снимая со спинки стула пиджак. — Пошли? Если ты такой настырный…

— Я выйду первым, — Юрка бочком, по стенке, не обращая внимания на насмешливые взгляды, направился к выходу.

Спускаться на лифте он отказался. По лестнице пошли вниз пешком: впереди Мирон и Рунин, сзади, отстав на две-три ступеньки, спускался Юрка.

Вот и дверь парадного. Мирон услужливо забежал вперед, распахивая ее перед Руниным. «Как швейцар», — неприязненно подумал уже ступивший на площадку Фомин.

Вдруг Мирон неожиданно ловко развернулся и ударил Юрку ногой в голову. Сильно, резко, вкладывая в удар силу растянутого, натренированного тела.

Отпрянув, Фомин успел захватить его ногу рукой и ударить в ответ, пытаясь достать носком ботинка колено опорной ноги Мирона, и тут же защититься от Виктора Степановича. Юрка успел увидеть его суженные, очень злые глаза, попробовал отскочить назад, но тяжелый, как молот, кулак Рунина уже достал его в висок, гася свет в глазах, застилая их мутной, туманящей сознание пеленой, заставляющей в смертной тоске сжаться сердце. Окружающий мир качнулся, начал поворачиваться вокруг невидимой оси, быстрее, быстрее…

Второй удар он еще успел почувствовать, но тупо, будто ударили совсем не его. Фомин только ощутил его упругую отдачу — без боли, без потрясения. Потом перестал чувствовать вообще, провалившись в гулкую пустую темноту…

— Берись! — подхватывая обмякшее тело Юрки, приказал Рунин.

— Ключи, — Мирон наклонился и сноровисто обшарил карманы Фомина. Вытащив связку, пулей вылетел во двор, непослушными, дрожащими руками отпер дверцу, завел мотор и бегом вернулся.

— Скорее… — торопил Виктор Степанович.

Вдвоем они выволокли Фомина из подъезда, подтащили к заранее открытой задней дверце салона. Засовывать Юрку было неудобно, и Рунин обежал «жигули» с другой стороны, чтобы помочь втащить его внутрь, как вдруг услышал чужой, по-хозяйски повелительный голос:

— В чем дело, граждане?!

Нехорошее постоял, держа фуражку в руке, на кисть которой намотан тонкий ремешок планшета, прозванного милицейскими остряками лентяйкой. Пояс брюк оттягивала кобура с пистолетом, и Николай Акимович подумал, что надо зайти в отделение, сдать, к чертовой бабушке, оружие, вовсе не нужное в сегодняшних делах. Сейчас ему идти во двор девятого дома, разбираться по поступившему заявлению — не уехавшие в пионерский лагерь мальчишки проломили крышу гаража у инвалида, просит принять меры.

Чудной народ! Думают, Нехорошев новую крышу сделает? Нет, один не сделает, а если найти мальчишек, да вместе с ними… Вот это профилактика! Потом в четырнадцатый дом — там девчонку собака покусала, тоже заявление есть.

Привычным жестом подтянув ремень с кобурой, Нехорошев вышел во двор девятого дома и остановился, заинтересованный открывшейся его взору картиной — два прилично одетых мужчины выволокли из подъезда третьего, провисшего у них на руках, подтащили к светлым «жигулям», намереваясь засунуть его на заднее сиденье.

Голова парня, которого тащили к машине, болталась, как у паяца, сшитого из разноцветных лоскутков. Острый глаз участкового отметил под носом у парня подтеки крови, заплывший от крепкого удара глаз. Пьяный? Не похоже — за долгие годы службы капитан милиции Нехорошев всякого навидался и научился принимать решение быстро, а действовать осторожно, сообразуясь с обстановкой. И при этом не медлить!

— Седьмой! — нажав на клавишу портативной рации, вызвал дежурного капитана. — Срочно наряд во двор девятого дома!

— Вас понял… — прохрипела в ответ рация.

Так, через сколько приедут? Минут пять, самое меньшее — три-четыре. Могут и позже, а мужики здоровые, сейчас запихают парня в «жигули» и по газам. И номер не разберешь, наверное, нарочно машину не мыли, вся в пыли и грязи. Ну что, Акимыч, вперед?

Расстегнув крышку кобуры, Нехорошев направился к возившимся около машины мужчинам. Стрелять участковый инспектор не собирался. Так, для удобства расстегнул, зная из практики — может случиться всякое. А оружие зачастую самый убедительный аргумент.

— В чем дело, граждане?

В глазах того, кто помоложе, метнулся страх — такое Акимыч улавливал сходу. Второй, постарше, выглянул из-за автомобиля. Знакомое вроде бы лицо, живет тут, что ли?

— Все нормально, капитан! Приятель с лестницы упал, в больницу везем, расшибся здорово. Помоги…

— Расшибся, говоришь? — протянул Нехорошев. Парень, лежавший на асфальте, ему очень не понравился — запекшаяся кровь, бледен до синевы, глаза закатились. Уж не труп ли?

— Ага, — криво усмехнулся молодой. — Помоги…

Капитан шагнул вперед — сейчас он дотронется до лежащего на земле и, если пальцы ощутят мертвенный холодок, надо отпрыгнуть назад и выхватить оружие. Но тело могло не успеть остыть. И тогда надо попробовать нащупать пульс…

Распрямившись пружиной, молодой ударил участкового ногой в голову. Отлетела в сторону фуражка. Сам Нехорошее упал в другую сторону, чувствуя жуткую боль в челюсти и захлебываясь кровью. Сплюнуть ее нет сил, и перед глазами только белесое от зноя небо, а в голове гудят колокола громкого боя, как во время тревоги, когда Николай служил на флоте.

— В машину! — закричал Рунин. — Быстро!

Мирон нырнул в открытую заднюю дверцу. Не успел ее захлопнуть за собой, как «Жигули» уже рванули, разворачиваясь для выезда со двора.

«К бою!» — звенели в голове Нехорошева колокола тревоги, не давая ему соскользнуть в темноту беспамятства. С усилием перевернувшись на живот, он увидел «Жигули» уже около арки ворот. Подняв пистолет обеими руками, участковый прицелился и нажал на спуск. Грохнул выстрел, с шумом взлетели голуби, расхаживавшие в другом конце двора.

Машина осела, и ее занесло. Виктор Степанович рванул баранку в другую сторону, но сзади грохнуло еще раз, и пуля, насквозь прошившая стекла, разрисовала их мелкой сеткой трещин. А навстречу, загораживая выезд, влетел под арку другой «жигуленок», с синей мигалкой на крыше.

— Все! — выдохнул Рунин.

Борис Иванович привык к постоянной, щемящей боли в боку и груди, вернее, перестал обращать на нее внимание, поскольку очень торопился. Необходимо решить неотложные дела, завязать тугие узлы в отношениях с полезными или теми, кто еще только станет полезными, людьми. Крутился как заводной с утра до вечера, а потом падал на кровать, засыпая тяжелым, не приносящим отдыха сном без сновидений. Торопливые визиты, разговоры, торопливая жизнь, словно схваченная взаймы или украденная — в любой момент могут схватить за руку и жестко потребовать ее обратно.

Некоторое время Борис Иванович медлил, потом, решившись, быстро набрал знакомый номер телефона.

— Глеб Николаевич? Хочу с вами увидеться. Думаю, наши желания совпадают?.. Нет, ресторана не предлагаю. Если не против, приезжайте ко мне на работу, я предупрежу внизу, чтобы вас пропустили…

Положив трубку, откинулся на спинку кресла. Пора все ставить на свои места, хватит ожидания, которым проклятый милиционер, выматывая нервы, заставляет торопливо бежать по собственной жизни в никуда. Хватит! Соломатин не глупый, но упрямый человек. Упрямый или упорный? Ум не совместим с тупым упрямством, в отличие от трудолюбивого упорства, способного помочь достичь многого.

Нет, надо с ним поговорить, и правильно, что сам сделал первый шаг навстречу неизбежному разговору. Наверняка Соломатин уже и на Бориса Ивановича нарыл целую кучу навоза. Вот и попробуем ее разгрести, раскидать…

Соломатин пришел в четыре. Осунувшийся, с воспаленными глазами, он показался Усову более доступным, человечным и слабым.

— Поговорим? — предложил Борис Иванович. Меня продолжает беспокоить судьба семьи покойного Коли Филатова. Постоянно, знаете ли, атакует его вдова, дочь у нее ушла из дома и вообще…

— Хотите, расскажу занятную историю? — неожиданно предложил Соломатин. — Думаю, вам будет интересно.

— Если считаете… — улыбнулся Усов.

— Считаю… Жил-был некий молодой человек, завидовавший чужой удачливости, достатку и благосостоянию. Судьба ему улыбнулась: он нашел единомышленника в лице тестя, безошибочно почуявшего в нем волчью хватку дельца, способного совершить даже преступление, но… чужими руками… Молодой человек ко всему прочему был еще и дьявольски осторожен. Потихоньку он начал перенимать кое-какие связи и входить в дела стареющего день ото дня тестя, пока не занял его место.

Итак, наш молодой человек стал своим в деловом мире, сумев высоко подняться по служебной лестнице. Жилось ему хорошо, все было, только не давала покоя жажда еще большей власти, еще большего количества денег. И тут ему пришла в голову мысль — не обложить ли данью подпольных компаньонов, забирая ее в собственный карман?

Потрошить, а потом вновь давать им возможность заработать на сделках, чтобы восполнили утраченное, и снова потрошить.

Кто ищет, тот находит!

Нашлись люди, способные узнать подноготную о любом человеке, а затем шантажировать его, вымогать дань угрозами и насилием. Подобный метод крепче привязывал компаньонов друг к другу, заставлял жаться в кучку, ища поддержки, защиты и помощи. Но тут возникло осложнение — являясь главным «поставщиком по февралю», нельзя одновременно афишироваться как вымогатель. И тогда родился Оракул.

— Кто родился? — переспросил Борис Иванович.

— Оракул, — повторил Соломатин. — Голос, отдающий приказы по телефону, всеведущий и всевидящий глава темного мира дельцов, содержащий на иждивении уголовников. Вот кто! Родился и начал активно действовать, усмиряя непокорных, поощряя примерных, творя суд и расправу, определяя размеры взимаемой дани.

— Страшные вещи говорите… — не выдержав, заерзал Усов. — Это же коррупция и организованная преступность!

— Страшные, — согласился Глеб. — Но характерные для развитого социализма нашего общества. Вспомните публикации в газетах об Узбекистане! Итак, дело шло неплохо, пока не возникла необходимость подмять под себя еще одного человека — в него уперлись многие вопросы снабжения левыми стройматериалами. Представьте, действующие лица отлично знали друг друга, но общались, как оборотни, живя в вечном страхе перед вечерними телефонными звонками и закладывая Оракулу один другого в надежде получить доступ к выгодному делу и уменьшить размер налагаемой на них дани.

Скорпионы в банке, да и только! А вот один оказался не такой, заерепенился, взбунтовался, хотя Оракул был полностью осведомлен обо всех его делах, планах на будущее, чуть ли не мысли читал. Пришлось с упрямцем рассчитаться, поскольку тот догадался, кто дирижирует оркестром махровых расхитителей и уголовников.

— Вы о Коле? — побледнел Усов. — Его что, убили? Какой кошмаг! Вы нашли убийцу?

— Да. Его убили вы, Борис Иванович. Не сами, конечно, — заметив протестующий жест Усова, добавил Соломатин. — Чужими руками убили, поскольку всегда были дьявольски осторожны.

— Сказки! — усмехнулся Борис Иванович. — А вы, подполковник Соломатин, ответите за гнусные инсинуации. Я позвоню Милованову.

— Он подал рапорт об уходе на пенсию, — с притворным сочувствием развел руками Глеб. — А следствие располагает необходимыми документами. В последнее время Оракул никому не звонил, и вы прекрасно знаете, почему не слышно хорошо поставленного баритона брата вашей жены, бывшего актера, вступившего с вами в преступную сделку. Знаете и о судьбах Виктора Степановича Рунина, Шаулова и многих других. Поэтому торопитесь решать дела, устраивать алиби, где угрожая, где умасливая…

— Ордер на арест есть? — останавливая его, Усов поднял ладонь. — Или будете продолжать беспочвенные оскорбления?

— Ордер есть, — поиграл желваками на скулах Соломатин. — Внизу ждет машина…

— И ваши люди в приемной, — закончил Усов. — Так?

Не дождавшись ответа, он встал, подошел к окну, попробовал его открыть, потом зло рванул не поддающуюся створку рамы. Заметив, как напрягся Соломатин, желчно усмехнулся:

— Не беспокойтесь, я не собираюсь бросаться вниз. Я, видите ли, большой жизнелюб. — Борис Иванович ослабил узел галстука, подставил разгоряченное лицо струе воздуха, идущей из окна.

Достал трубочку с нитроглицерином, бросил под язык маленькую таблетку.

— Сам виноват, недооценил вас… И все из-за любопытства проклятого получатель! Так и знал, что Коля назвал ему мое имя.

— Имеете в виду Фомина? Парень ничего не знал! — глядя в спину Усова, глухо сказал Глеб. — Он только хотел узнать правду. Еще одна искалеченная судьба на вашей совести.

— Бросьте, — не оборачиваясь, передернул плечами Борис Иванович. — Каждый знает, на что он идет. И братец моей Таисы, за хорошие деньги согласившийся стать Оракулом, знал. Для него это была еще одна роль — увлекательная, интригующая, в духе Шекспира. Актер не мог не играть… Все знали, и ваш Фомин догадывался, если точно не знал. Хотелось, чтобы с Филатовым работал молодой, достаточно интеллигентный парень. Я хорошо изучил и покойного Колю, и его привычки. Такого искали, и подвернулся Фомин. А вы — «искалеченная судьба»! Его без меня покалечили, если на такие дела пошел, ясно? Много лет подряд нам сверху подавали примеры восточной роскоши и неги, получения всяческих наград и отличий, именного оружия и орденов с бриллиантами, пример непогрешимости и нахождения вне всякой критики, пребывания над законом. Думаете, это проходило зря, летело мимо тех, кто хотел не только слушать убаюкивающие сказки о процветании, но действительно процветать? Я не желал смерти Коли… Меня вообще тогда не было в городе, его судьбу решили без меня. С перепугу…

Усов отошел от окна, прошаркал к креслу, стоявшему напротив Соломатина, тяжело опустился в него, раздувая щеки от мучившей одышки. Немного помолчал, сидя с полуприкрытыми глазами. Губы у Бориса Ивановича приобрели нездоровый синеватый оттенок, резко обозначились мешки под глазами.

— Вам нехорошо? — встревожился Глеб. Этот человек не имеет права умирать, не представ перед судом.

— Мне? — приоткрыл глаза Усов. — А вы как думаете? Полагаете, я радуюсь предстоящему переселению в тюрьму? Это было бы по меньшей мере идиотизмом. Знаете что? У вас все равно ничего не выйдет. Да-да, не выйдет! Вот посмотрите, я скоро буду опять на свободе. К моим услугам лучшие адвокаты и благодарные мне люди повыше вас рангом, и предстоящие амнистии. Ваше время, уважаемый Соломатин, пришло ненадолго! Скоро всем надоест играть в демократию, поскольку таких, как я, не один и не два, а все мы вовсе не желаем подобных переселений.

— Надеетесь на возврат старого? — криво усмехнулся Глеб.

— Надеюсь? Нет, я уверен! Даже если вам, паче чаяния, удастся дотащить дело до суда и заставить судей приговорить меня к сроку, то будьте спокойны — я выйду из ваших колоний. И там люди моего круга живут, не помирают. Все переживу, но выйду!

Тогда берегитесь, подполковник! Впрочем, я полагаю, еще до того момента вы будете уже уволены. Такие, как вы, никогда не получают полковничьих погон! Вы не научились и уже не научитесь жить в ладу с сильными мира сего, поэтому никогда не будете полковником, не займете руководящего кресла, не будете мешать нам.

А я не совью себе удавочки из распущенных шерстяных носков, не повешусь в камере, нет! Я буду с помощью ловких адвокатов отбиваться от каждого слова, направленного против меня. Вы, к сожалению, неглупый человек и должны понимать: выдвинутые против меня обвинения еще надо суметь доказать! И не только на следствии, но и на суде. А ведь я старый, нездоровый человек, могу и с ума сойти…

— Хватит, Борис Иванович, — брезгливо поморщился Глеб, вставая с кресла, — нам пора, пошли.

— Торопливый, — зло буркнул Усов. — Жене можно позвонить?

— Ей сообщат. Собирайтесь.

— Нищему собраться — только подпоясаться, — ернически ухмыльнулся Борис Иванович. — Ну, пошли, Вергилий, веди меня по кругам ада. Но запомни, что говорил! Потом ко мне же на работу наниматься придешь, но Боря Усов не злопамятный, он возьмет, даст тебе кусок хлеба.

— Запомню, — мрачно пообещал Соломатин.

Пролетел первый желтый листок, гонимый порывом холодного ветра, и прилип к стеклу трамвайного окна. И тут же брызнули косые капли, потекли, рисуя на стекле косые линейки. Приметы осени, уже близкой, готовой вступить в права, чтобы потом передать нескончаемую эстафету надвигающейся стуже, приносящей по утрам тонкий ледок на лужах, а потом и метели, морозы, новогоднюю елку, пожелания счастья и успехов в новом году и по-детски непреходящую надежду на чудеса в ночь под Рождество.

Все это будет, обязательно будет, но морозы не пройдут бесследно — с каждым новым годом они все больше оставляют инея на висках, выстуживают губы, незаметно крадут цвет глаз, а холодок оседает на дно души, накапливается. Но вовсе не тает, как не тает летом спрятанный под толстым слоем опилок лед, и нет-нет да и подберется поближе к сердцу, тронет его останавливающей ток крови рукой, напоминая: не забудь, дружок, время неумолимо, еще один год прошел. Ты стал старше, поторопись сделать недоделанное, загадай на еще не загаданное, погляди вокруг повнимательнее: так ли ты живешь, может быть, чего изменить?

Соломатин провел пальцами по стеклу, словно надеясь тронуть прилипший мокрый лист, подарить ему новую жизнь, заложив между страниц книги, лежавшей у него на коленях. Нет, не достать… И почему-то вспомнились некогда слышанные слова: справедливость — это поезд, который либо всегда опаздывает, либо никогда не приходит.

Глеб ехал в больницу к маме — сначала на трамвае, потом на автобусе, а потом, как всегда, по мокрому, грязному шоссе. И опять будут проноситься мимо автомобили, и опять ни один из них не притормозит, никто не предложит подвезти. И никогда уже не промчится мимо черная «Волга» с Николаем Евгеньевичем Филатовым.

Теперь Глеб не ходит по утрам на пятиминутки в кабинет Собачкина. Сам Соломатин служит в новом подразделении, а Собачкин пересел в другое руководящее кресло, опять став начальником отдела, и вроде как перестроился — новые лозунги на его устах. Да Бог с ним!

Милованов тихо и спокойно вышел в отставку, получив приличный пенсион. Борис Иванович лежит со стенокардией в больнице, следствие тянется, и Слава Глотов нервничает, одолеваемый телефонными звонками влиятельных лиц…

Мама начала выходить гулять. Жаль, что сегодня дождь, и потому не смогут посидеть на скамеечке в парке, полюбоваться тронутыми осенними красками кронами деревьев, поглядеть в глубокое небо, каким оно бывает только ранней осенью.

Опустив руку в карман плаща, Соломатин легонько коснулся бережно завернутого в пергаментную бумагу печатного медового пряника — не забыл о просьбе мамы.

Подумал: надо выбрать время, позвонить Светлане и съездить в больницу к Фомину. Выживет ли он? Если встанет на ноги, то какой будет его жизнь — покалеченного физически и морально человека? Одна надежда на Светлану, что не даст курносой забрать Юрку.

Соскочив с подножки трамвая, Соломатин раскрыл зонт, поудобнее перехватил ручки неизменной хозяйственной сумки и зашагал, перепрыгивая через лужи.