1.0 — создание файла, форматирование, скрипты, дополнительная вычитка — Isais.
Получилось так, как предсказывал тот, с красными глазами. Ну примерно.
Я, видимо, слишком тихо закрыл дверь, возвращаясь домой, и когда вошёл на кухню, заметил, что Виктор, мой друг и бывший сосед, убирает руку с талии Наташи.
Я ещё сперва абсолютно спокойно отметил про себя: Наташа мне изменяет с Витей. Припомнил кое-что, и понял: давно. Я не разозлился, не разрыдался. Просто вышвырнул обоих из дома. Да и не возражали они особо. Потом методично разбил три бутылки вина, которые Виктор принёс на ужин.
А потом таки нахлынуло.
Дома, как назло, ни капли спиртного, а от витькиных бутылок только осколки в раковине.
И вот сижу на стуле, ноги вытянул, изучаю дверную ручку. И плохо мне. Есть поговорка: «так плохо будет, что вспомнишь, как на свет появился».
Ну я и вспомнил. Сперва Красноглазого. Потом и то, как на свет появился. И даже кое-что из того, что было раньше.
Хотя и не так, чтобы много. Помню, было темно, впереди чьи-то габариты маячат. Освежитель воздуха болтается, когда машину потряхивает. А машину потряхивает непрерывно, потому что под колёсами снег и лёд. А снег и лёд под колёсами, потому что март. А я еду и ненавижу жену. Это она повесила освежитель. Отцепить его — обидится. Конечно, обидится. Что мне не сделаешь — всё мне не так. Ну я и терплю, а то иначе получится, что я козёл неблагодарный: мне внимание оказали, а я? Поэтому давлю на педаль и изо всех сил не думаю про освежитель. Вот вроде включишь кондиционер посильнее, и запах не такой приторно-сладкий. Только как бы перевесить эту фиговинку так, чтобы не мельтешила, не отвлекала от дороги…
Собственно, это почти всё, что я помню из прошлой жизни.
Дальше коротко: два ярких пучка света впереди, визг шин и удар. Потом, как вы догадываетесь, тишина, темнота и пустота.
А потом снова свет и первая мысль: «Сука, ненавижу освежители воздуха». Мысль настолько странная, что мне бы уже тогда кое-что заподозрить, но нет: было полно других забот. Спустя час я совершенно забыл, что такое освежители воздуха, что такое автомобили, что такое воздух тоже почти перестал понимать. До момента, когда я очутился на кухне, задыхаясь от измены, а в горло лез сладковатый и липкий запах витькиного вина. Как и предсказывал Красноглазый, я начал вспоминать.
Интересно, где сейчас Красноглазый? Он был первым, с кем я познакомился на этом свете. Мама куда-то отошла от могилы, когда я родился. Да, я вечно делаю всё немножко не вовремя, Наташа меня за это иногда пилила и была права. Ну вот, я бьюсь, разрываю кокон и расправляю лёгкие навстречу солнцу. Ответственный момент. Мамы нет. Я лежу, неумело трепыхаю лёгкими, продолжаю размышлять в духе «Освежители — полная дрянь, только говорить ей об этом не надо. Выброшу сам через месяц из машины, она и не вспомнит».
Тут и он. Сидит рядом, смотрит на меня внимательно своими красными кружками там, где у всех нормальных людей две такие зелёные полосочки, и спрашивает: мол, о чём это я сейчас думаю. Ну я и рассказал ему про освежитель воздуха и прочее. Красноглазый понимающе кивнул, сказал, что скоро я это всё забуду. Хотя, быть может, немного вспомню в момент, когда мне будет плохо. Очень плохо. Он сказал «страшно плохо». И сказал, чтобы я, если вспомню, начал записывать. А там, глядишь… Глядишь что? Вот это я уже забыл. Да и вообще мне это кажется каким-то далёким сном: солнце все эти годы наматывало вокруг нашей планеты круги, оставляя с каждым оборотом моток мутной плёнки на этих событиях. И теперь их едва различить.
Во как я поэтично выражаюсь с горя-то.
Стоп. Какое солнце, какая планета? Что эти слова значат?
Та-а-ак.
Ладно, пока вспоминается, поехали дальше. Будем давить, как тюбик из пасты. Как пасту из тюбика. Стоп, а это что за слова? Ладно, дальше. Дальше!
Пришла мама, прогнала Красноглазого с могилы. Стала меня вытирать, разговаривала со мной, хотя я ещё и не понимал ничегошеньки. Говорила, как долго меня ждала, как высиживала мой кокон. Потом вынула из кокона полностью. Ноги щипало сильно. Она говорила потерпеть. Потом повела меня за руку домой, в город. Балабонила и балабонила. Я злился на неё, глупую. Но терпел. Это же моя мама.
Потом я её совсем полюбил. Так бывает: сперва мамы раздражают, потом ты от них потихоньку, за годы, отвыкаешь, любишь их всё сильнее. Потом они где-то теряются, живут сами по себе. Поначалу вроде бы не хватало тяжёлого шелеста её одежд, её тёплых и душных прикосновений.
А потом отвык.
К слову, не знаю, каким нужно быть угрюмым индюком, чтобы жить без мамы. Появишься на свет один, некому будет тебя подорожником вытереть, ноги оторвать. И живи потом одиноко. Иные только радуются, что без мамы появились, самостоятельные и свободные. Беспечные, как старики. Идиоты.
Ладно, не о них речь.
Я был из тех, кто рано потерял маму: у меня ещё лёгкие не налились густым зелёным соком, стебель был тонкий. Зато как-то сама собой появилась Наташа, будто всегда знал её. Будто всегда знал наше общее гнездо, мой новый дом. Дом — такая вещь, никогда не понимаешь, выбрал ты его сам или он просто так, случайно тебе достался. Просто как-то мы шли, держась за руки, увидели этот закуток в камнях — и поняли: мы будем здесь жить.
И жили так долго, что не надо было смотреть под ноги, когда поднимаешься по лестнице, потому что ноги знают каждую ступеньку, а по утрам руки сами находят кувшин с водой. И всё привычно, всё уютно. Пока вдруг не увидишь руку соседа на её талии.
О некоторых вещах начинаешь задумываться, только когда тебе плохо. Жилы пульсируют, меж лёгких набухает тяжёлый комок, под его грузом начинаешь невольно прогибаться. Раньше мне было всё равно, что хуже: смерть или измена. А теперь стою, собираю осколки винных бутылок и думаю. Смерть — это равный обмен: от тебя уходит близкий человек, но остаются хорошие воспоминания. А после измены всё внутри облито мерзкой гнилью. А вспоминать хочется только светлое, и ты ищешь в памяти место, в котором нет этой женщины. Те дни, когда легко было вдыхать солнечные лучи и выдыхать прозрачный газ. Вот бы сейчас встретить Красноглазого, послушать его разговоры. Раньше я всё пропускал мимо ушей. А теперь — поломал бы голову, глядишь, он объяснил бы мне, почему людям иногда бывает так плохо. Почему. Или зачем. И почему или зачем вообще это всё? Ну вот это вообще всё. И как оно устроено. Какого нормального человека заботят эти вещи?
Будто бы есть какая-то польза в размышлениях о том, что такое чувства, и откуда берутся мысли. Размышлять о размышлениях. Такое умеет только гнилой Красноглазый. В болячках он весь, что снаружи, что внутри.
Все беды от женщин. Ох, если я сейчас не перестану о ней думать, то и сам покроюсь весь в белыми пятнами. Надо будет вовремя напиться тлиного вина. Поваляешься посреди поля, поорёшь несчастных песен, потом снова позеленеешь. Не я первый, и не я последний. И жена у меня не последняя. Хоть и первая.
Вот, кстати, что-то такое говорил Красноглазый. Минутку, дайте вспомнить. Господи, как же плохо мне. Вот здесь давит, между лёгкими. И вино это мерзко пахнет сладкой тлёй. Как тот освежитель воздуха…
Я был женат дважды.
Вспомнилось так легко и естественно, будто воспоминание всегда жило во мне, лежало сухим листиком на дне садовой бочки. Полилась из шланга первая весенняя вода, и листик всплыл на поверхность.
Ну да, Катя. Катя была замужем за другом моего друга. Мы познакомились на дне рождения, и я её приревновал. Влюблялся и влюблялся до тех пор, пока в жизни ничего не осталось, кроме комка в горле, который мешал глотать. И я пошёл отбивать Катю у мужа. И — надо же — отбил! Какой я был упорный, оказывается. В прошлой жизни.
И, кстати, совершенно зря отбил. Спустя шесть лет мы разъехались. Детей у неё всё равно быть не могло. Наверное, поэтому и за мужчин она не слишком держалась.
А потом я познакомился со второй женой. Ну, это была настоящая жена. В том смысле, что имени я её не запомнил: просто Жена. Она покупала мне свитера и кормила пловом. Она спрашивала про работу, а я ей отвечал: «Сегодня заказали две машины, а на одну потеряли путевой лист. Ну и Василенко разорался на этого рыжего». Рассказывать было неинтересно, да и она не внимательно слушала. Но ведь мы же семья. Поэтому я купил машину, которая нам не нужна. Но ведь мы должны ездить вместе на дачу. Она купила чехлы.
Она купила чехлы в машину. В машине были чехлы. В машине были такие полосатые чехлы. Чехлы и освежитель воздуха.
Мы обнимались, она прижимала меня к себе. Мне было душно, но я обычно не разжимал рук, терпел, чтобы её не обидеть. Обниматься было так жарко. А платье у неё шуршало, как…
Ну да, как у мамы.
А ведь Красноглазый уже всё понял. Он ходил, талдычил своё. Старики над ним смеялись и кидали палками. А он всё нудел и талдычил своё про внешний мир. Послушаешь его с утра, пока солнце не припечёт, потом встанешь, не дожидаясь, пока он фразу закончит, слепишь бутылку из смолы и пойдёшь к сливе, на которой тли пасутся — за вином. Угостишь его. Он пьёт и всё заливает.
Он говорил, что… Вот вспомни теперь на трезвую голову. Он говорил так: «Сперва мы пишем книгу, а потом — читаем». В первой жизни события вызывают эмоции. А во второй — эмоции вызывают события. И мы проживаем наши эмоции в обратную сторону.
Я щурился от весеннего солнышка и развлекался тем, что глядел сквозь бутылку. Сквозь пустую бутылку солнце розовое. Сквозь полную — фиолетовое. А он распинался: мол, запоминайте, молодой человек. Сейчас вы кретин беспамятный, помесь растения с насекомым. А как нахлынет — задумаетесь.
Я шёл пописать на дерево, а он стоял за спиной и нудел: наивно, говорит, полагать, будто то, что мы думаем и чувствуем, происходит у нас в голове. Мозг — только приёмник и транслятор. Сперва — транслятор. Мы рождаемся животными из мяса и костей и день за днём посылаем в эфир всё более сложные сигналы: растём, спотыкаемся, учим буквы и цифры, ссоримся, любим, получаем зарплату, ревнуем, прыгаем в бассейн с трёх метров. И посылаем в эфир сигналы радостей, ненавистей, сожалений. И след наших эмоций, слепок наших мыслей хранится где-то извилистой линией, красной змейкой кардиограммы, канавкой виниловой пластинки.
А потом — где-то рождается другое существо. Вы меня слушаете? Совсем другое, неважно какое — чешуйчатокрылое или слизистое. Какой-нибудь малоизвестный Fenobulidofulus Vulgaris. Или вообще инопланетянин. А ведь своей головы-то у него тоже нет! Всё оттуда. И он читает свой след из прошлой жизни. Проживает свои эмоции заново. Но — с конца. Вы слушаете меня? В обратную сторону проживает! Запомните хотя бы эту простую мысль: «Мы это уже чувствовали». Только по другому поводу.
Я нагибался за бутылками, собирал их в кучу, которая копилась за углом домика внушительным зелёным холмом, шёл мыть руки к ручейку. Опускал ноги во влажную землю у ручья, наслаждался тем, как они впитывают влагу. Мысли от этого становились лёгкими и простыми. Я жмурился и неспешно размышлял о том, что тлиное вино на всех действует по-разному: кто-то злится, а кто-то становится добрее. Вот я, например, добрый: кто-то бы уже прогнал этого вшивуху, заплевал бы его желчью из-под ног. А я терплю. А чего — он безвредный.
Теперь понимаю: наверное, в прошлой жизни у меня был тоже такой сумасшедший знакомый. Из тех, что непрерывно собирает подписи за прекращение работы комбината, выбросы которого ядовиты для редкого вида белок в соседском бору. А, может, он изобретал машину, которая должна была создавать электричество из кукурузных початков. То есть, хороший человек, но женщины от таких уходят к тем, кто тоже непрерывно ищет, но не смысл жизни, а способы заработка.
И ещё в прошлой жизни была вторая жена, с которой я жил до гибели. И чувствовал я к ней то же самое, что к маме несколько лет от своего появления из кокона. Но только если жена меня постепенно начинала раздражать, то к маме я только лучше и лучше относился с каждым днём. Потом мама ушла — в тот момент, в котором я в прошлой жизни встретил вторую жену. А первую жену я в своей жизни люто ревновал до того момента, когда она поддалась на мои безумные ухаживания, не покидала платья в чемодан и не переехала от своего мужа ко мне. Этот момент я проживаю сегодня. В обратную сторону. Я должен после спокойного счастья ощутить укол бешеной ревности, горечи и обиды. Постепенно стихающий. Чтобы это произошло, я должен был потерять жену.
Я распутал стебли входной двери и шагнул на вечереющую поляну. Как говорится, ночью не отличишь соседа от дерева, но в моей голове от свежего воздуха только сильнее зазвенела мучительная ясность. Лёгкие зашевелились, расправляясь навстречу уходящему солнцу. Это навело меня на мысль. Не давая ей исчезнуть, я зашагал к соседскому гнезду. Генка как будто ждал моего стука.
— Что у вас там за гомон? — радостно спросил он. — Ну от тебя винищем несёт!
— Генка, отвечай, только не задумывайся, — попросил его я.
Генка вежливо открыл рот, как делает всякий, кто слушает со всем вниманием.
— Откуда ты знаешь, что мы поглощаем углекислый газ и выделяем кислород?
— Ясно откуда. Это знает всякий школьник.
Я помолчал, чтобы Генка сам понял, что он сказал. Но его ничего не смутило, он так и стоял, открыв рот, как бронзовая рыба какого-то питерского фонтана.
— Гена, ты понимаешь, что до этого никогда в жизни ты не говорил этих слов: «кислород», «школьник»? И не знал, что это такое. И сейчас не знаешь.
— Есть многое на свете, друг мой Пашка. Тебя что смущает?
— Меня смущает, что мы иногда разговариваем словами, которых не изобретали.
Генка закрыл рот и сложил лёгкие, потому что солнце совсем спряталось.
— Вообще-то мы все слова сами не изобретали. Разве не так? Может, кому-то и повезло придумать новое слово, которое все стали говорить. Но это не ты и не я. Слушай, тебя чего на ночь глядя понесло думать на такие темы? С Наташей поссорился?
— Вроде того, — я смотрел на соседа, как будто видел его в первый раз. — Я просто вспомнил, что когда-то мы жили, но у нас не было вот таких широких лёгких, которые мы подставляли солнцу. Почему мы родились теперь с ними?
— Я не знаю. Но это не мешает мне ими дышать. Думай об этом, не думай, — а зеленее не станешь. — Генка отделался бабушкиной поговоркой.
— Гена, — сказал я и наступил на его ногу своей.
— Да-да, я тебя слушаю, — терпеливо ответил сосед.
— Был такой город. Санкт-Петербург. В нём были фонтаны. Так? Ты это понимаешь?
— Конечно. Только ты это, Паш… Пойди проспись, а? Завтра обо всём поговорим. Обязательно. Тебе отдохнуть надо.
Генка заёрзал, давая понять, что ему холодно.
Я пожелал ему тёплой ночной землицы и пополз к дому.
Небо обсыпало белыми точками. Сидеть на крыльце стало совсем зябко. Я встал, сделал несколько шагов от домика и с усилием расправил замёрзшие лёгкие навстречу небу, как будто хотел напитаться холодным светом звёзд. Лёгкие не слушались, но я стоял нелепой фигурой посреди общего двора, как памятник вопросительному знаку. До чего легко, думал я, можно найти в себе удивительные вещи. Вспомнить без малейшего усилия. И принять как должное.
И не придать этому никакого значения.
Невероятно. Город Санкт-Петербург. А ведь он когда-то был. С людьми, фонтанами, домами и поездами метро. И, может, есть и сейчас — это меня там нет. Но я знаю, что есть такой город. Проклятие! И Генка всё это знает, но и думать об этом не хочет.
Я свернул лёгкие и направился к своему дому, заполняя тишину ночного двора шуршанием своих ног. Прав был Красноглазый, это немедленно надо записать. Потому что кто-то сможет это прочитать.
Но как несправедливо, думал я, сметая осколки бутылок с пола. Были люди, которые чувствовали то, что чувствовали, а не то, что должны. И думали своими словами. Строили города и давали им имена. А мы — проживаем чужие чувства по записанному сценарию? Хватаем из памяти их слова, когда своих не хватает?
Я расправил холодную постель. Лёг, распустив лёгкие. Одинокое я существо, — пожалел я себя. Ну и как теперь жить со всем этим? Гнилым изгоем, как Красноглазый? А хотя не всё ли равно, раз уж ты не сам по себе живёшь. А это слово… На-се-ко-мое. Бедное я насекомое. Копия души какого-то человека. Который жил себе, умел сердиться на жену и освежитель воздуха, пока не завизжали тормоза.
А может, думал я, засыпая, и он тоже иногда задавал себе вопросы? Ведь не он же придумал слова «освежитель», «любовь», «справедливость», «множество» или «мышьяк». Быть может, раз уж мы с ним плывём в разных направлениях по одной и той же волне…
Фууу, раззевался я что-то. Спать… спать усталые игрушки.
Быть может, он тоже задумался, но не после, а перед уколом ревности. Ворочался в постели и стал задавать себе вопросы, откуда взялись все эти слова и понятия. В его голове. И в голове туповатого соседа. Одновременно. Вот, скажем, «множество» — это что? А справедливость — это как? Всем поровну, всем по заслугам или всем по потребностям? Откуда мы взялись в своих коконах и куда уйдём? Мы ж ни черта этого не понимаем, думал он, это придумали какие-то другие — сложные, большие существа, мысли которых мы теперь проживаем. Как игла граммофона… как граммофонная игла… скользит… Прав был Генка, от этого точно не позеленеешь. Как граммофонновая игла скользит по граммофонновой пластинке.
Мысли мои совсем запутались, и я уснул.