Туман вползет снаружи и доберется до тебя. Более того: он захватит тебя полностью. Стоя у высокого, узкого окна библиотеки… бетонные обломки, из которых построили это величественное сооружение, в каком-то ином веке были пандусом, и но нему можно было выехать на Прибрежное шоссе… Стоя у высокого, узкого окна библиотеки, Джозеф Адамс наблюдал, как туман ползет со стороны Тихого океана, и размышлял. Вечерело, мир погружался во тьму. И туман пугал Адамса — так же, как другой туман, который таился у него внутри. Туман, который не захватывал, не окутывал — но тянулся, шевелился, заполняя все полости тела. Туман, который люди обычно называют «одиночеством».

— Плесни мне чего-нибудь, — послышался сзади жалобный голос Коллин.

— А у тебя что, руки отсохли? — отозвался он. — Самой лимон не выжать?

Он отвернулся от окна, от мертвых деревьев на фоне Тихого океана, от слоистых облаков, которые нависали над ним, от наползающей темноты… В какой-то момент он был почти готов соорудить ей что-нибудь. И тут же его осенило. Он понял, что ему действительно следует делать и где он сейчас должен быть.

Устроившись за письменным столом с мраморной столешницей, спасенной из руин дома в Рашен-хилл — когда-то это был квартал города, который назывался Сан-Франциско, — он ткнул кнопку и включил риторайзер.

Недовольно ворча, Коллин отправилась на поиски какой-нибудь «жестяной девы»[1], способной удовлетворить ее просьбу. Джозеф Адамс, сидевший за своим столом перед риторайзером, услышал, как она уходит, и даже обрадовался этому. Он знал — но не решался слишком углубляться в анализ собственных переживаний — что по ряду причин чувствует себя с Коллин Хэкетт куда более одиноким, чем в ее отсутствие. Как бы то ни было, в ночь с воскресенья на понедельник он сооружал себе этот отвратительный коктейль — ужасно приторный, словно одна из его жестянок откопала где-то бутылку токая и подливала ему в мартини вместо сухого вермута. Забавно… Обычно они не совершают подобных ошибок… может быть, это предзнаменование? Джо Адамс задумался. Может быть, скоро они станут умнее нас?

Он осторожно набрал на клавиатуре нужное имя существительное. «Белка». Потом, после доброй пары минут глубоких, но вялых размышлений, ввел ограничивающее прилагательное: «умная».

— О’кей! — произнес он вслух, откинулся на спинку стула и коснулся кнопки «создать текст».

Когда Коллин вернулась в библиотеку с высоким стаканом чего-то крепкого, риторайзер уже начал читать вслух свежесочиненный текст.

— Это мудрая старая белка, — тоненьким голоском вещала машина (ее оборудовали жалкой двухдюймовой пищалкой). — Но мудрость этого зверька вовсе не его заслуга. Это природа наградила…

— О боже! — воскликнул Адамс и в сердцах хлопнул рукой по хрупкому корпусу из стали и пластика, до отказа набитому электроникой. Машина смолкла, и только тут Джо заметил стоящую у него за спиной Коллин.

— Прости, но я на пределе. Слушай, ну почему Броузу… или, скажем, генералу Хольту, или маршалу Харензанному — да хоть кому-нибудь из власть предержащих — не распорядиться, чтобы воскресный вечер начинался примерно в пятницу пополудни и…

— Дорогой, — со вздохом заметила Коллин, — как я поняла, ты ввел всего лишь две семантические единицы. Думаю, ее бедным электронным мозгам этого мало.

— Думаю, этого ему будет более чем достаточно, — он снова включил машину и напечатал длинное предложение. Коллин по-прежнему стояла у него за спинои, потягивая коктейль и наблюдая за происходящим. — Столько хватит?

Вот чего я никогда не могла понять, — заметила она. — Ты так страстно любишь свою работу — или так страстно ненавидишь? «Компетентная дохлая крыса копошится под бревном, лежащим трупом»…

— Понимаешь, — мрачно произнес он, — я просто хочу посмотреть, на что способна эта тупица, за которую я выложил пятнадцать тысяч запдемдолларов. Кроме шуток. Я просто жду, — он нажал клавишу воспроизведения.

— А когда речь должна быть готова?

— Завтра.

— Тогда лучше встань пораньше.

— Ну уж нет, — утром он ненавидел все это еще сильнее.

И тут риторайзер снова заверещал, как сверчок:

— Само собой, мы привыкли считать крыс своими естественными врагами. Но только представьте себе, какую пользу они приносят нам при онкологических исследованиях. Жалкие крысы, подобно йоменам, незаметно служили прогрессу чело…

И опять, точно по злому умыслу, оборвал фразу на полуслове.

— …вечества, — задумчиво закончила Коллин, изучая старинный бюст Эпштейна[2] — подлинный, найденный при раскопках. Бюст украшал собой нишу, разделяющую западную стену стеллажей, где Джозеф Адамс хранил справочные материалы по рекламным телепередачам прошедшего, далекого, великого двадцатого столетия — в том числе творения Стэна Фреберга[3], вдохновленные религиозными мотивами и шоколадками «Марс».

— Господи, ну и сравнение, — пробормотала она. — Йомены… Бьюсь об заклад, даже такой профи, как ты, не знает, кто они такие. Так в Средние века называли молодых крестьянских парней.

Коллин кивнула «жестяной деве», которая явилась в библиотеку по ее приказу:

— Подай мне плащ и распорядись, чтобы флаппер подали к главному подъезду. Я улетаю к себе на виллу.

Последняя фраза предназначалась Джозефу. Он никак не отреагировал, и Коллин добавила:

— Джо, попробуй еще раз. Всю речь целиком, без этой дурацкой машинки, — напиши ее своими собственными словами. И тебе не придется уподоблять крыс йоменам.

«Честно говоря, — подумал он, — не уверен, что смогу написать такое без помощи машины, своими собственными словами. Без нее я как без рук».

Тем временем снаружи туман одержал полную победу. Одного взгляда в окно оказалось достаточно, чтобы убедиться: он захватил весь мир, окружающий библиотеку. Ну и пусть, подумал Адамс. По крайней мере мы имеем возможность наблюдать, нам все же удалось лицезреть еще один из этих чудесных, созданных частицами радиоактивного распада закатов.

— Ваш флаппер, мисс Хэкетт, — возвестила жестяная дева. — Он у главного входа, я слышу издалека, что ваш шофер класса II уже открыл вам дверь. В связи с обильными вечерними испарениями один из слуг мистера Адамса будет согревать вас теплым воздухом, пока вы не окажетесь внутри, в полном комфорте.

— О боже! — Джозеф Адамс сокрушенно покачал головой.

— Это твоя школа, дорогой. Все эти драгоценные жаргонные словечки — точь-в-точь как у тебя.

— Да, — с горечью согласился он, — мне нравятся высокий стиль, помпезность и ритуалы.

Повернувшись к ней, он произнес почти с мольбой:

— Я получил от Броуза мемо. Передали в Агентство из его собственного бюро в Женеве. В качестве ключевого символа этой речи должна фигурировать белка. А что еще можно сказать о белках — то, чего о них никто не знает? Ну, они запасливы, они трудолюбивы. Это всем известно. Ты можешь сказать о них еще что-нибудь такое, к чему можно было бы прицепить какую-нибудь мораль, черт ее подери?

«Самое главное — подумал он, — что белок больше нет. Этих зверьков больше не существует в природе. А мы продолжаем восхвалять их достоинства, уничтожив их как вид».

И решительно, с расстановкой набрал на клавиатуре риторайзера две новые семантические единицы. «Белка». А потом — «геноцид».

Вскоре машина возвестила:

— Забавнейший случай произошел со мной вчера, по пути в банк. Мне случилось проходить через Центральный парк. Представляете…

Джо недоуменно воззрился на машину.

— Да как же ты могла вчера проходить через Центральный парк? Ведь его уже сорок лет как нет!

— Джо, это всего лишь машина! — она, уже в плаще, склонилась, чтобы поцеловать его на прощанье.

— Слушай, да это просто бред какой-то! — возмутился он. — А кроме того, я ввел «геноцид», а она мне выдает «забавный». Разве ты…

— Она просто вспоминает прошлое, — сказала Коллин, пытаясь найти хоть какое-то объяснение.

Она нагнулась, провела пальцами по его щеке, заглянула ему в глаза.

— Я люблю тебя, — проворковала она, — но ты себя просто убиваешь… эта работа тебя убивает. Знаешь… попробую-ка я связаться с Броузом через наше Агентство и выбить для тебя двухнедельный отпуск. Кстати, у меня для тебя подарок. Одна из моих жестянок откопала кое-что в окрестностях моей виллы. Все абсолютно законно — вещь найдена на моей территории. Вернее, на том участке, который стал моим после маленького обмена с моим северным соседом, который произвели мои жестянки.

— Книга! — он почувствовал, как в груди у него теплеет, — это разгоралось угасшее было пламя жизни.

— Правильно, книга, причем очень хорошая. Настоящая довоенная книга, не какая-нибудь ксероксная копия. Знаешь, как называется?

— «Алиса в Стране чудес», — он столько слышал об этой книге, что давно хотел заполучить экземпляр и прочитать от корки до корки.

— Еще лучше. Это одна из тех забавных скандальных книжек, что издавались в шестидесятых годах, — причем в отличном состоянии, даже обложка не пострадала. Знаешь, были такие, из серии «Помоги себе сам»: «Как я успокоил свои нервы с помощью лукового сока» или «Как я сделал миллион долларов, ведя двух-с-половинную жизнь на службе в ФБР». Или…

— Коллин, — перебил Джо. — Знаешь, не так давно я выглянул в окно и увидел белку.

Она недоверчиво посмотрела на него.

— Не может быть.

— Хвост. Этот хвост ни с чем не спутаешь. Знаешь, такой пушистый — круглый, толстый и серый, как щетка для мытья бутылок. И она прыгала, вот так… — он описал рукой волнообразную линию, иллюстрируя свои слова, а еще для того, чтобы восстановить в памяти картину. — Я даже вскрикнул. Ее искали четыре жестянки… — он пожал плечами. — В конечном итоге они вернулись ни с чем и заявили: «Нет, доминус, к сожалению, мы ничего не обнаружили», или нечто в этом роде, — Джо помолчал. Разумеется, это была просто гипнагогическая галлюцинация[4], вызванная либо перепоем, либо недосыпом. Он прекрасно знал это. «Жестяные девы» тоже знали. А теперь это знала и Коллин.

— Нет, ты только себе представь! — закончил он.

— Так и опиши своими словами, что ты при этом почувствовал. От руки, на бумаге — а не при помощи этой дурацкой машины. Что означало для тебя появление юркой маленькой живой белочки. Главное, — Коллин ткнула пальцем в сторону риторайзера ценой в пятнадцать тысяч долларов, — чтобы он за тебя не думал. И…

— А Броуз, — отозвался Джо, — возьмет и все вычеркнет. Можно, конечно, загрузить ее в вак, потом скормить «кену»[5] и записать на пленку. Думаю, такое прокатит. Но только не через Женеву. Потому что я просто не могу им сказать: «Да ладно вам, ребята, и так сойдет». Мне придется сказать…

Впрочем, он уже ощутил умиротворение и начинал размышлять.

— Ладно, попробую, — Джо решительно поднялся, отпихнув старокалифорнийское плетеное кресло. — Уговорила. Я даже попробую написать это от руки. Только найду эту — как ты ее называешь?

— Шариковая ручка. Вспомни: что есть у двери, у сумки и у ребенка? Правильно, ручка. Видишь, как все просто?

Он кивнул.

— Вот ручками мне и придется программировать вак. Думаю, ты права. Может, это и шаг назад — но, по крайней мере, меня не будет выворачивать наизнанку. Я уже видеть не могу это…

Он окинул взглядом библиотеку, пытаясь найти… эту самую… как ее?

Тем временем риторайзер, предоставленный самому себе, продолжал вещать:

— …пушистого малыша. Но в его крошечной головке таится недюжинный ум. Может быть, даже больший, чем мы можем себе представить. Уверен, нам с вами есть чему у него поучиться…

Монолог продолжался и продолжался. Тысячи микрочипов во внутренностях машины муссировали эту проблему, черпая сведения с десятков инфодисков. Все это могло продолжаться до бесконечности, но Джо Адамсу было некогда. В конце концов он нашел ручку.

Все, что теперь требовалось, — это чистый лист бумаги. Черт, это у него точно было! Он поманил «жестянку», которая собиралась проводить Коллин до флаппера.

— Распорядись, чтобы вся прислуга занялась поисками бумаги, на которой можно писать. Обыщите все комнаты виллы, — даже те, что сейчас пустуют, включая спальни. Я точно помню: где-то валялся лист или даже целая пачка. Ее в свое время нашли при раскопках.

«Жестяная дева» немедленно передала указание по прямой радиосвязи, и Джо почувствовал, что в доме начался переполох. По всей вилле захлопали двери пятидесяти с лишним комнат. Прислуга ожила, покинув места, на которых неподвижно находилась после выполнения очередного задания. И он — их господин и владелец — почувствовал стопами своих ног, как здание наполняется жизнью, и часть тумана, который успел заползти внутрь, развеялась. И пусть это сделали машины, которых с легкой руки одного чеха прозвали «роботами», что на их дурацком языке означает «работник».

Однако снаружи был туман, и он по-прежнему пытался просочиться в окно.

Когда же Коллин уедет… Он знал, что тогда туман начнет еще более непреклонно скрестись и ломиться, пытаясь ворваться внутрь.

Господи… ну почему сегодня не понедельник, почему он не в Агентстве, не в своем Нью-Йоркском офисе, вместе с другими янсменами? Чтобы жизнь была не движением каких-то мертвых— вернее, неживых — созданий. А настоящей жизнью.

— Знаешь что? — неожиданно вырвалось у него. — Я люблю свою работу. Более того, кроме нее, у меня ничего нет. Все это… — он обвел рукой библиотеку, не забыв затянутое туманом окно.

— Да, это как наркотик, — сочувственно поддакнула Коллин.

— Вроде того, — кивнул он. — Если уж пользоваться архаичными терминами. Пожалуй, этот я у тебя позаимствую.

— Ты лингвист до мозга костей, — с нежностью заметила она. — Ладно, сделка состоялась. Слушай, а может, тебе все-таки воспользоваться услугами машины?

— Нет! — решительно отозвался он. — Ты совершенно права. Отныне я намерен все делать совершенно самостоятельно.

В любой момент в комнату могла ввалиться одна из многочисленного штата «жестяных дев» с чистым листом бумаги — он точно знал, что бумага в доме была. А если ее нет, то можно выменять ее у соседа. Для этого иридется совершить небольшую прогулку — разумеется, в сопровождении и под охраной свиты «жестянок» — в соседнее поместье, расположенное южнее, на виллу к Феррису Гранвиллю. У Ферриса точно есть бумага: он сам рассказывал на той неделе по открытой видеолинии, что работает над — господи помилуй! — записками.

Интересно, кому на Земле — или под Землей, или над Землей— эти записки адресованы.

Пора спать. Во всяком случае, так утверждали часы. С другой стороны, электричество снова отключали, как и на прошлой неделе, так что будильник может отставать на несколько часов. Впрочем… Вполне возможно, мрачно подумал Николас Сент-Джеймс, что на самом деле пора вставать. Он прислушался к естественным реакциям своего тела, но они, несмотря на все проведенные под землей годы, ничего не подсказали.

В душевой, которой пользовались все обитатели квартирки 67-В убежища «Том Микс», названного в честь известного американского актера, шумела вода — очевидно, жена принимала душ. Некоторое время Николас копался на ее туалетном столике, пока не нашел наручные часы. Взглянув на циферблат, он убедился: они показывают то же самое время, что и будильник. Тем не менее ему совершенно не хотелось спать. Скорее всего, это из-за Мори Соузы, догадался он. Старик болен — от одной этой мысли голова начинала буквально раскалываться. Наверное, именно так себя чувствуешь, когда подхватишь «пакетную чумку». Вирус вселяется в тебя, и голова распухает до тех пор, пока не лопается, как надутый бумажный пакет. Наверное, он заболел. В самом деле. Притом посерьезней, чем Соуза. А Мори Соуза — главный механик их «термитника», которому было под семьдесят, — умирал.

— Я уже выхожу, — крикнула Рита. Однако душ по-прежнему шумел — значит, она не собиралась освобождать ванную. — Слушай, если надо, то заходи, почисти зубы… или сунь их в стакан с водой, или уж не знаю, что ты там с ними делаешь.

Что я делаю… скорее всего, заболеваю «пакетной чумкой». Должно быть, последняя неисправная «жестянка», которую им прислали, была продезинфицирована кое-как. А может, он подцепил «вонючую сухотку». От этой мысли его передернуло: только представить себе, что ты постепенно съеживаешься, голова усыхает до размеров бильярдного шара, хотя черты лица остаются узнаваемыми.

— Ладно, — задумчиво произнес он, начиная расшнуровывать рабочие ботинки. Сейчас ему почему-то страшно захотелось почувствовать себя чистым. Да, пожалуй, действительно стоит принять душ — несмотря на то, что норму воды в «Томе Миксе» с недавнего времени сильно урезали, причем с его собственного одобрения. Но когда не чувствуешь себя чистым, ты обречен. Особенно если учесть, что вся мерзость, которая может уничтожить твой организм, все эти микроскопические штучки попадают внутрь с каждым из этих ходячих кусков железа, собранных твоими же руками, потому что кто-то не удосужился провести дезинфекцию. Он просто нажал кнопку и сбросил нам очередные три сотни фунтов грязного хлама в контейнерах. Грязь во всех проявлениях — радиация и микробы… Да, подумал он, комбинация— лучше не придумаешь.

И тут где-то в далеком уголке его памяти мелькнуло: Соуза умирает. Разве что-нибудь может быть важнее? Долго ли мы продержимся без старого ворчуна?

Примерно две недели. Поскольку именно в этот срок выполнение их плана подлежит пересмотру. Причем — учитывая редкую везучесть обитателей этого убежища, включая самого Николаса, — на сей раз разбираться приедет не кто-то из людей генерала Хольта, а агент министра внутренних дел Стэнтона Броуза. Можно не сомневаться. Эти двое постоянно сменяли друг друга у руля. По словам Янси[6], который регулярно появлялся на огромном экране, это предотвращало коррупцию.

Николас взял трубку аудиофона и набрал номер клиники убежища.

— Ну, как он?

На другом конце провода отозвалась доктор Кэрол Тай, исполняющая обязанности заведующей крошечной клиники:

— Пока без изменений. Но сознания не терял. Приходите — по-моему, он хотел о чем-то поговорить с вами.

— О’кей.

Николас положил трубку, крикнул Рите — в ванной по-прежнему шумела вода, — что уходит, и покинул квартирку. Общий коридор был забит битком: обитатели убежища покидали магазины и комнаты отдыха, торопясь оказаться дома и лечь в постель. Значит, часы не врут. На многих были купальные халаты и шлепанцы из ворсистой синтетики, которые пользовались популярностью в убежище. Похоже, и вправду самое время на боковую. Но он знал, что не сможет уснуть.

Спустившись на три этажа, он миновал анфиладу приемных — по большому счету, клиника не работала, в ней оставались только лежачие больные — и дошел до поста дежурной медсестры. Девушка почтительно встала, чтобы поприветствовать Николаса — ведь они, как-никак, сами избрали его своим президентом. Несколько шагов — и он остановился у двери в палату Мори Соузы, на которой красовалась табличка: «Тишина! Не беспокоить!». Он повернул ручку и вошел.

На широкой белой постели под одеялом лежало нечто плоское, нечто расплющенное — настолько, что его можно было увидеть, лишь пристально вглядевшись, словно отблеск или пятно; настолько неясное, что не отражало свет, а лишь поглощало его. Только сейчас Николас осознал, что постель умирающего старика действительно поглощает все виды энергии. То, что лежало в кровати, было лишь пустой оболочкой. Казалось, какой-то паук высосал его — вселенский паук или, учитывая их местоположение, — потусторонний паук. Паук, способный высосать из человека жизнь. Даже на такой глубине.

Губы распростертого на кровати человека слабо шевельнулись.

— Привет.

— Привет, старый зануда, — ответил Николас, придвигая к кровати стул. — Как самочувствие?

Немного помолчав — как будто слова Николаса не сразу дошли до сознания, а некоторое время преодолевали какое-то гигантское пространство, — старый механик пробормотал:

— Не слишком, Ник.

«Слава богу, — подумал Николас, — ты не знаешь, что с тобой. Если только Кэрол не сказала тебе об этом после нашей последней беседы». Он глядел на старого механика и думал, что подсказывают тому собственные инстинкты. Обычно панкреатит заканчивается летальным исходом в ста процентах случаев — так сказала ему Кэрол. Разумеется, никто не стал бы говорить такое самому Соузе, поскольку оставалась еще надежда на чудо.

— Ладно, старина, ты выкарабкаешься, — смущенно сказал Николас.

— Слушай. Ник. Сколько жестянок мы собрали в этом месяце?

Сказать ему правду или нет? Соуза пролежал на больничной койке уже восемь дней; будем надеяться, что он его последний посетитель и старик не узнает, как все обстоит на самом деле, и поймать его на слове. Ник решил солгать.

— Пятнадцать.

— Ну, тогда… — болезненная пауза. Взгляд Соузы был устремлен в потолок; он так ни разу и не взглянул на Николаса, будто стыдился собственной немощи. — Может, мы еще успеем выполнить план.

— Да какая разница, — заметил Николас, — успеем мы его выполнить или нет? — Они с Соузой были знакомы давным-давно — с тех пор, как оказались заперты в этом подземном гробу под названием «Том Микс». Всю войну, целых пятнадцать лет, — Меня больше беспокоит, сможешь ли ты…

Господи, да что же я такое говорю, кто меня за язык дергал?

— Смогу ли я выкарабкаться, — прошептал Соуза.

— Слушай, я хотел сказать «когда».

Он уже ненавидел на себя за эту оговорку. В этот момент в дверях показалась Кэрол. В своем белом халате она выглядела такой профессиональной, туфли на низком каблуке, в руках папка — без сомнения, с историей болезни Соузы. Не говоря ни слова, Николас поднялся и, протиснувшись мимо Кэрол, вышел в коридор.

Кэрол вышла следом. Они оказались одни в пустом коридоре.

— Он протянет еще неделю, — сказала она, — а потом — конец. Как бы ты ни изворачивался — «когда», «если»…

— Я просто сказал ему, что за этот месяц нам удалось собрать пятнадцать жестянок. Если можно, позаботься о том, чтобы никто не сказал ему, что это не так.

— Насколько мне известно, — заметила она, — вы собрали не больше пяти.

— Семь.

Он сообщил ей эту цифру не потому, что она была врачом — человеком, от которого все они зависели. Дело было в родстве Душ. Он всегда говорил Кэрол лишь чистую правду. Это было что-то вроде эмоционального крючка, который зацепил его и Удерживал подле нее. Она — в отличие от большинства окружающих— всегда мгновенно замечала любую ложь, даже самую невинную. Так какой смысл лгать сейчас? Кэрол никогда не нуждалась в красивых словах. Правда была для нее важнее всего на свете. И сейчас она в очередной раз получила правду.

— Но ведь это означает, что мы не можем выполнить план, — . сказала она. Сказала, как само собой разумеющееся.

Он кивнул.

— Отчасти так получилось потому, что от нас затребовали три «типа VII», а это слишком сложно, у нас не хватает мощностей. Если бы заказали «тип III» или «тип IV»…

К несчастью, этого не произошло. Никогда не происходило и не произойдет. Как всегда. До тех пор, пока на поверхности идет война.

— Кстати, тебе известно, — наконец спросила Кэрол, — что на поверхности искусственные поджелудочные и прочие артифорги вполне доступны? Думаю, ты что-то об этом слышал — по официальным каналам.

— Да, но только это противозаконно. Искусственные органы предназначены исключительно для военных госпиталей. В первую очередь для них. Категория «2-А». Нас это не касается.

— Но говорят, что…

— Тебя поймают.

Без сомнения, для начала будет инсценировано выездное заседание суда военного трибунала, потом — расстрел. Казнь — пожалуй, единственное наказание за торговлю на черном рынке. Конечно, если тебя сумеют поймать.

— Как я понимаю, ты просто боишься подняться на поверхность, — Кэрол бросила на Николаса быстрый, невероятно проницательный взгляд.

— Ага, — кивнул он. Это и в самом деле было так. Две недели: смерть от разрушения костного мозга, ответственного за восстановление красных кровяных телец. Одна неделя: смерть от «пакетной чумки», «вонючей сухотки» или, не приведи Господь, «рачьей клешни». Он и без того до смерти боится что-нибудь подцепить. И не раз обдумывал подобную возможность — впрочем, как и любой из обитателей убежища, — хотя еще не было ни одного случая, чтобы какая-нибудь зараза проникла снаружи в «Том Микс».

— Ты мог бы, — продолжала Кэрол, — собрать на совещание этих… ну, ты понимаешь, о ком я. Те, кому ты можешь доверять. И выбрать добровольца.

— Черт побери, да уж лучше я сам пойду.

Он совершенно не хотел посылать туда кого бы то ни было, поскольку лучше других знал, что творится там, наверху. Никому оттуда не вернуться. Если не военный трибунал, то гомотропные устройства, но тебя накроют и уничтожат или будут преследовать, пока ты не умрешь. Возможно, это займет всего несколько минут.

Что и говорить, гомотропы — подлые штуки и делают свое дело весьма подло.

— Слушай, сказала Кэрол, — я прекрасно понимаю: ты душу бы заложил, чтобы спасти Соузу.

— Я очень люблю его, — ответил он. — И дело не в цехах, планах и всей этой ерунде. Вспомни, разве был хоть один раз — за все годы, что мы здесь торчим, под землей — чтобы он хоть кому-то отказал? В любое время дня и ночи… прорвавшаяся труба, перегоревшая пробка, засорившаяся канализация — он всегда приходил без вопросов, латал, чинил, и все снова начинало работать.

А ведь Соуза занимал должность главного механика и вполне мог послать вместо себя кого-нибудь из полусотни своих подчиненных и не забивать себе голову. Именно он научил Николаса простой истине: хочешь сделать хорошо — сделай сам, ни в коем случае не поручай другому.

Можно подумать, что война уже успела проникнуть и сюда, к нам. Мы тут собираем восемь типов металлических бойцов и тому подобное, а деятели из правительства Эстес-Парка, чиновники аппарата Зап-Дема, да и сам Броуз неусыпно следят за нами, за каждым нашим движением.

И туг, словно его мысли волшебным образом материализовались, серая расплывчатая фигура отделилась от стены и устремилась к ним. Комиссар Дейл Нуньес собственной персоной — энергичный, занятой, вечно спешащий по делам.

— Ник! — едва переведя дух, Нуньес развернул мятый клочок бумаги и начал читать. — Вот: «Через десять минут будет передано сообщение чрезвычайной важности. Всем включить систему общего оповещения и собраться в Оргзале». Мы все должны прослушать это одновременно, чтобы потом не возникало вопросов. Поверь, все очень серьезно, — в его крошечных птичьих глазках горела тревога. — Говорю тебе как на духу, Ник: если верить сообщению, которое пришло по кабелю, то речь пойдет о Детройте. Похоже, они прорвали последнее кольцо обороны.

— О боже! — ахнул Николас и рефлективно устремился к ближайшему аппарату системы оповещения, динамики которой имелись на каждом этаже и в каждом помещении «Тома Микса».

— Но ведь сейчас все спят, — спохватился он. — Думаю, большинство уже спят или ложатся спать. Может быть, пусть посмотрят трансляцию по индивидуальным приемникам?

— Могут возникнуть вопросы, — возбужденно пояснил Нуньес. — После падения Детройта нам, скорее всего, снова поднимут план — вот чего я больше всею боюсь. Если это действительно так, я хочу, чтобы каждый уяснил, с чем это связано.

Он выглядел не слишком счастливым.

— Но послушай, Дейл, ты же отлично знаешь ситуацию. Мы даже не можем…

— Слушай, давай сначала соберем всех в Оргзале, ладно? А ситуацию обсудим потом.

Николас взял микрофон.

— Граждане «Тома Микса», — произнес он, обращаясь к каждому жителю убежища. — С вами говорит президент Сент-Джеймс. Я приношу свои извинения за беспокойство, но через десять минут все мы должны собраться в Оргзале. Приходите как есть, не беспокойтесь о том, что на вас надето. Даже если вы в купальном халате. Похоже, нас ждут скверные новости.

— Будет говорить сам Янси, — пробормотал Нуньес. — Это точно. Мне сообщили.

— Насколько мне известно, — продолжал Николас, слыша, как его голос гремит в пустоте больничного коридора — впрочем, как и во всех помещениях огромного подземного муравейника, в котором проживают полторы тысячи человек, — с нами будет говорить сам Протектор. Он ответит на наши вопросы.

Он повесил микрофон, чувствуя себя так, словно только что потерпел крах. Не самый подходящий момент, чтобы сообщать скверные новости. А тут еще Соуза, план, проверка на носу…

— Я не могу оставить пациента, — твердо заявила Кэрол.

— Но, доктор, — огорченно пробормотал комиссар, — мне приказано собрать всех до единого.

— В таком случае, — заметила Кэрол с непревзойденной рассудительностью, которая одновременно пугала и восхищала Николаса, — мистер Соуза тоже должен явиться. Разумеется, если распоряжение подлежит столь безоговорочному исполнению.

Это подействовало. При всех своих бюрократических замашках, при всем своем невротическом стремлении добиваться буквального исполнения любой директивы, которая поступала в убежище через него, Нуньес не мог не согласиться с этим аргументом.

— Хорошо, оставайтесь здесь, — и, обернувшись к Николасу, бросил: — Идем.

Он резко развернулся и зашагал, сгибаясь под грузом ответственности. Контроль за лояльностью граждан был его главной задачей: как-никак, Нуньес был пол-комом, то есть политкомиссаром убежища «Том Микс».

Пятью минутами позже Николас Сент-Джеймс, строгий и подтянутый, уже восседал в своем президентском кресле, установленном на небольшом возвышении в Оргзале, в первом ряду. У него за спиной люди рассаживались по местам. Раздавались скрипы и шорох, люди переглядывались, переговаривались, при этом все, включая самого Ника, не сводили глаз с огромного — от пола до потолка — видеоэкрана. Это было окно — единственное окно — в мир, который находился наверху, и все, что появлялось на этом гигантском экране, воспринималось более чем серьезно.

Интересно, подумал он: слышала ли Рита объявление? Или она до сих пор нежится в душе, время от времени отпуская в его адрес реплики?

— Ну как старина Соуза? — обернувшись к Николасу, шепотом спросил Нуньес. — Есть улучшения?

— При панкреатите… вы что, шутите?

Этот комиссар — действительно идиот, или только притворяется?

— Между прочим, я отправил наверх уже пятнадцать прошений, — заметил Нуньес.

— Верю, — кивнул Николас. — И ни в одном не было официального запроса на предоставление артифорга поджелудочной, который Кэрол могла бы ему пересадить.

— Нет, я просто просил перенести ближайшую проверку, — и, почти извиняясь, Нуньес продолжал: — Ник, политика — это искусство возможного; не исключено, что нам предоставят отсрочку, но поджелудочной нам не получить ни за какие коврижки. Этого у них просто нет. Понимаешь, нам придется списать Соузу, а на его место назначить кого-нибудь из младших механиков. Уинтона, например. Или Боббса, или…

В этот момент огромный экран из серого стал ослепительно-белым. И спикер-система произнесла:

— Добрый вечер.

Полторы тысячи зрителей в Оргзале привычно пробормотали в ответ:

— Добрый вечер.

Это было привычной формальностью: никакой обратной связи с поверхностью не было. Информация шла только в одном направлении — вниз. Только с поверхности под землю.

— Программа новостей, — возвестил голос из динамиков. На экране появился стоп-кадр: горящие и рушащиеся здания. Затем картинка ожила. Под звуки, похожие на отдаленный рокот странных инопланетных тамтамов, здания превращаются в пыль — одно за другим, дождем каменных осколков осыпаются на землю, буквально растворяясь в воздухе. На их месте остается лишь дым, а в дыму бесчисленные «жестяные девы», которые до сих пор удерживали Детройт, — разбегаются, точно муравьи, выпущенные из невидимой банки. И какая-то невидимая сила методично давит их, точно муравьев.

Планы становились все крупнее, грохот изливался из динамиков. Похоже, камера была установлена на одном из спутников-шпионов Зап-Дема, она демонстрировала картину всеобщего разрушения. Общественные здания: библиотека, церковь, школа, банк. Возможно, это были комбинированные съемки. Потом, с небольшим замедлением, камера показала, как здания распадаются едва ли не на молекулы, превращаются в пыль, из которой когда-то возникли.

«А ведь там, наверху, вполне могли бы быть мы. А не жестянки. Когда я был мальчишкой, мы с родителями целый год жили в Детройте».

Господи, благодарю тебя за всех нас, комми и американцев. За то, что война началась на колонизованной планете, из-за спора о том, кому именно — Зап-Дему или Нар-Дему — должна принадлежать основная часть ее поверхности. Именно благодаря этому в течение года, пока шла война на Марсе, население Земли успело спрятаться в подземные убежища. И, подумал он, мы все еще тут. Конечно, ничего хорошего в этом нет, но мы все еще целы — в отличие от них. Он не мог отвести глаз от экрана, где целый взвод жестянок плавился в огне — они действительно плавились, как жестяные банки. Самое страшное, что они продолжали двигаться, растекаясь на ходу. Ник не выдержал и отвел глаза.

— Ужас какой! — шепнул комиссар Нуньес, сидящий рядом с ним с посеревшим лицом.

В этот момент на пустое кресло справа от Николаса опустилась Рита. На ней был купальный халат и шлепанцы. Вместе с ней пришел и младший брат Николаса Стью. Оба тут же, так ничего ему и не сказав, уставились на экран — как будто Николаса вообще здесь не было. На самом деле каждый из присутствующих в Оргзале был один на один с катастрофой, которая происходила перед ними на гигантском телеэкране. Наконец диктор объявил:

— Вы… видели… Детройт. 19 мая 2025 года от Рождества Христова. Аминь.

Им хватило нескольких секунд, чтобы разрушить защитный барьер, окружающий город, ворваться внутрь и сделать это.

Детройт продержался почти пятнадцать лет. Что ж, на очередном заседании Верховного Совета в Кремле, который они берегут как зеницу ока, маршал Харензанный сможет нанять художника, чтобы тот в качестве символа очередной победы нарисовал на двери зала заседаний еще одну маленькую башенку. Теперь у него на счету еще один американский город.

И тут… Николас еще был охвачен ужасом. На его глазах был обращен в пыль еще один из немногих оставшихся столпов западной цивилизации, в которую он искренне верил и которую по-настоящему любил. И несмотря на этот ужас, в голове Николаса уже шевелилась унизительная, эгоистичная мысль. Это означает, что план опять повысят. С каждым днем наверху остается все меньше людей, и все больше спрашивают с нас — с тех, кто внизу.

— Сейчас Янси все объяснит, — пробормотал Нуньес. — Ну, как такое могло случиться. Слушай внимательно.

И, конечно же, Нуньес оказался прав, потому что Протектор никогда не сдавался. В своем нежелании признать, что этот последний удар является смертельным, он был похож на огромную старую упрямую черепаху — это его качество всегда восхищало Николаса.

И вот теперь…

Они наконец таки добрались до нас, понял Николас… и даже до тебя, Тэлбот Янси, наш дух-пол-военачальник, которому до сих пор хватает мужества жить на поверхности, в своей крепости в Скалистых горах. Даже тебе, дружище, вряд ли удастся исправить положение.

— Американцы, друзья мои, — раздался голос Янси, в котором не слышалось даже намека на усталость или раздражение. Николас заморгал, потрясенный силой этого человека. Янси казался абсолютно невозмутимым. Он оставался верен своим корням, своему вест-пойнтскому воспитанию. Он тоже видел, что произошло, принял это и понял. Тем не менее он не позволил эмоциям выбить себя из колеи, лишить спокойствия и мудрости.

— Теперь вам известно, — продолжал Янси негромким голосом человека средних лет, голосом умудренного опытом солдата, Крепкого телом и твердого духом, который способен оставаться таким еще многие годы…

…ничего общего с нынешним подопечным Кэрол — высосанной оболочкой, умирающим предметом, распластанным на больничной койке…

— …что случилось ужасное. От Детройта не осталось ничего, а вы знаете, какой вклад вносили все эти годы его заводы-автоматы в производство военной техники. Теперь мы лишились их. Однако при этом мы не потеряли ни одной человеческой жизни — единственной ценности, с которой мы не можем, не хотим расстаться.

— Здорово сказано, — заметил Нуньес, делая пометки.

За спиной Нуньеса беззвучно возникла Кэрол Тай — как обычно, в белом халате, в туфлях на низком каблуке. Он инстинктивно привстал и оказался с ней лицом к лицу.

— Он умер, — сказала Кэрол, — Соуза. Только что. Я сразу же заморозила его… я находилась при нем до последнего, так что не потеряла ни секунды. Мозговые ткани остались в целости и сохранности. Он… просто ушел.

Она попыталась улыбнуться, но не удержалась, и из ее глаз хлынули слезы. Ник был потрясен — он никогда не видел Кэрол плачущей, и что-то в нем закричало от ужаса: это было нечестно.

— Они хотят сломить нас, — трансляция из крепости Эстес-Парк продолжалась. На экране появилось лицо самого Янси, а кадры военной хроники — клубящиеся облака пыли, которая превращалась в раскаленный газ, — растаяли на заднем плане. Несгибаемый, твердый как сталь человек за массивным дубовым письменным столом говорил с ними из своей крепости, которую Советы так и не смогли найти. Им не помогло даже такое ужасное смертоносное оружие, как «Сино-двадцать» — новейшие самонаводящиеся ракеты.

Николас усадил Кэрол рядом и привлек ее внимание к экрану.

— С каждым днем, — говорил Янси, причем голос его был исполнен гордости — достойной и оправданной гордости, — мы становимся все сильнее. Не слабее. Вы — становитесь все сильнее.

И можно было поклясться: сейчас он смотрит прямо в глаза всем и каждому: Николасу и Кэрол, Дейлу Нуньесу, Стью, Рите, каждому из обитателей «Тома Микса». Всем, кроме Соузы, который только что умер. Когда ты мертв, подумал Николас — никто, даже сам Протектор, не может убедить тебя в том, что ты стал сильнее. Ты умер, и мы все тоже умерли. Вместе с тобой. Если только не удастся достать — за любую цену, на самом черном рынке, торговцы которого ради денег готовы ограбить даже военный госпиталь — эту самую поджелудочную железу.

Николас осознал еще кое-что. Рано или поздно — пусть даже это противозаконно — ему все равно придется подняться на поверхность.

Когда железобетонное лицо Тэлбота Янси — лицо человека, который выше их всех — наконец исчезло с экрана, и светящаяся поверхность вновь стала серой, комиссар Дейл Нуньес вскочил с кресла и объявил, обращаясь ко всем присутствующим:

— А теперь, ребята, ваши вопросы.

Слушатели оставались безучастными — в той мере, настолько это могло сойти с рук.

На правах народного избранника Николас встал и обратился Дейлу:

— Нам нужно провести совещание с правительством Эстес-Парка, — сказал он.

Откуда-то из задних рядов, чей-то голос — то ли мужской, то ли женский — резко спросил:

— Президент Сент-Джеймс, это правда, что Соуза умер? Я вижу здесь доктора Тай.

— Да, это правда, — ответил Николас. — Но он в глубокой заморозке, так что у нас еще осталась надежда. А теперь, друзья, давайте обсудим то, что сказал Протектор. Перед его выступлением вы видели взятие и уничтожение Детройта. Вам отлично известно, что мы не справляемся с планом — в этом месяце мы должны поставить двадцать пять «жестяных дев», а в следующем…

— В каком еще следующем? — перебил его кто-то из середины зала. В голосе сквозило отчаяние и безнадежность. — В следующем месяце нас уже не будет.

— Допускаю, — ответил Николас. — Но эту ревизию мы переживем. Позвольте напомнить вам кое-что. Первое взыскание — это снижение пищевого рациона на пять процентов. Затем нам начнут присылать призывные повестки, и только если эти меры не подействуют, к расстрелу приговорят каждого десятого — но не более. И лишь в том случае, если мы на протяжении трех месяцев не будем справляться с планом, нас, возможно — подчеркиваю, возможно, — закроют. Даже в этом случае у нас остается право обратиться в Верховный суд Эстес-Парка. Могу вас заверить: прежде чем подчиниться решению о полном закрытии, мы обязательно воспользуемся этой возможностью.

— А повторный запрос на замену главного механика уже направляли? — послышался еще чей-то голос.

— Да, — ответил Николас. Вот только на всем белом свете второго такого, как Мори Соуза, больше не сыщешь, подумал он. Разве что в других убежищах. Притом, что из… дай бог памяти, сколько их там всего? — из ста шестидесяти тысяч «термитников» в Западном полушарии ни в одном даже говорить не захотят о том, чтобы отпустить действительно стоящего главного механика. А для этого надо еще связаться хотя бы с несколькими из них. Вот, например, пять лет назад ребята из «Джуди Гарленд» — того «термитника», что к северу от нас, — пробурили горизонтальную шахту, добрались до нас и молили — буквально молили — одолжить им на время Соузу. Всего-то на месяц. Мы твердо сказали «нет».

— Отлично, — поспешил вмешаться комиссар Нуньес: по доброй воле никто вопросов по теме не задавал. — Проведем летучку, чтобы убедиться, насколько до вас дошли слова Протектора, — он ткнул пальцем в сторону молодой супружеской пары. — Что послужило причиной прорыва нашего защитного экрана вокруг Детройта? Встаньте, пожалуйста, и назовитесь.

Молодожены неохотно поднялись с мест, муж ответил:

— Джек и Мира Фрэнкис. Причиной поражения стало применение Нар-Демом новой ракеты-распылителя «Галатея Тип-3», действующей на субмолекулярном уровне. Я так думаю. Что-то вроде этого.

Он с несчастным видом уселся обратно и усадил супругу.

— Неплохо, — кивнул Нуньес — объяснение было вполне удовлетворительным. — А почему Нар-Дему временно удалось опередить нас в военных технологиях? — он окинул взглядом зал, выбирая следующую жертву. — Может быть, это вызвано промахами нашего руководства?

Поднялась женщина средних лет — явно старая дева.

— Мисс Гертруда Праут. Нет, скорее всего, руководство тут ни при чем, — выпалила она и плюхнулась обратно в кресло.

— Тогда в чем же дело? — произнес Нуньес, по-прежнему обращаясь к ней. — И будьте добры, мадам, прежде чем ответить, встаньте. Благодарю вас.

Мисс Праут неохотно поднялась.

— Может быть, это мы что-то упустили? — подсказал Нуньес. — Я имею в виду не наш «термитник», а всех нас, жителей подземелья, производителей военной техники, в целом.

— Да-да, — покорно, срывающимся голосом подтвердила мисс Праут, — Мы не сумели произвести… — она запнулась, тщетно пытаясь припомнить, что именно. Повисла напряженная, неловкая пауза.

Николас не выдержал.

— Друзья, мы производим основное орудие войны. Ведь «жестянки» могут жить в радиоактивных зонах, на территориях, зараженных самыми разными формами смертоносных бактерий, переносить воздействие вещества, разрушающего хлинэстеразу…

— Холинэстеразу, — поправил его Нуньес.

— …и только благодаря этому мы все еще живы. Этим устройствам, собранным в наших цехах, мы обязаны жизнью — во всех смыслах. Вот что хотел сказать комиссар Нуньес. Необходимо понять, почему мы должны…

— Я сам справлюсь, — негромко заметил Нуньес.

— Нет, Дейл. Позволь уж мне.

— Ты уже сделал одно непатриотичное заявление. Газ, который разрушает холин, изобрели американцы. А посему я приказываю тебе сесть на место.

— Ради бога, — возразил Николас. — Я отказываюсь подчиниться. Люди устали, и сейчас не место и не время для придирок. Смерть Соузы…

— Нет, как раз самое время, — заявил Нуньес. — Я учился в берлинском психиатрическом «Ваффен-Институте» под руководством самой миссис Морген — а там знают свое дело.

Он повысил голос, обращаясь к аудитории:

— Как вы все понимаете, наш главный механик…

— Знаешь, комиссар? — весьма недружелюбно крикнул кто-то из зала. — То есть пол-ком Нуньес, сэр… Давай мы дадим тебе мешок репы и посмотрим, сможешь ли ты выдавить из нее бутылку крови. Идет?

Люди в зале начали одобрительно перешептываться.

— Я же предупреждал, — заметил Николас, глядя, как комиссар, весь пунцовый от негодования, судорожно впился в свои конспекты скрюченными пальцами. — Может, все-таки отпустим людей по домам?

— Между избранным вами президентом и мной возникли некоторые разногласия, — громко объявил Нуньес. — Чтобы прийти к компромиссу, я задам всего один вопрос.

Он помолчал, обводя глазами зал. Присутствующие устало и со страхом смотрели на него. Толпа, которая только что объединилась, превратившись в агрессивное сканирующее существо, смолкла. Нуньес сделал их, потому что Нуньес — единственный в убежище — был не гражданином, а чиновником Зап-Дема. Ему стоит только скомандовать, и в «термитник» по шахте тут же спустятся полицейские — правда, люди, а не роботы. Но если у Броуза, паче чаяния, под рукой не окажется полицейских, то обитателям бункера придется иметь дело со штурмовой командой закаленных в битвах «жестяных дев».

— Итак, — объявил Николас, — комиссар задаст еще один вопрос. Последний. А потом — слава тебе, Господи, — мы все наконец отправимся баиньки, — и уселся обратно в кресло.

Нуньес выдержал паузу.

— Как, — тихо, ледяным тоном спросил он, — нам искупить свою вину перед мистером Янси?

Николас беззвучно застонал. Но никто, даже он сам, не имел законной — равно как и какой-либо другой — власти остановить этого человека, которого чей-то насмешливый голос из зала только что так корректно назвал пол-комом. Но так ли плох Закон? Именно комиссар Нуньес был живым связующим звеном между «термитником» и правительством Эстес-Парка; в идеале, через Нуньеса они получали возможность принимать запросы и обсуждать проблемы с другими убежищами и правительством — даже сейчас, в пекле мировой войны.

Вот только «термитов» раздражал напор Дейла Нуньеса. Комиссар привык всегда поступать так, как он считал нужным, — вернее, так, как считало нужным его начальство наверху. Сегодняшний случай с собранием после отбоя был весьма показателен. С другой стороны, какова альтернатива?

Однажды кое-кто — он тут же огромным усилием воли заставил себя навсегда забыть имена этих людей — сделал Николасу заманчивое предложение: что, если как-нибудь ночью полком исчезнет без лишнего шума? Нет, ответил тогда Николас. Это ничего не даст. Потому что они тут же пришлют другого. Кроме того, Дейл Нуньес все-таки человек. А не безликая сила. Или вы хотите, чтобы Эстес-Парк был для вас просто силой, которая обращается к вам с телеэкранов? Хотите видеть и слышать — но не иметь возможности что-то сказать в ответ?

Поэтому, хотя комиссар Нуньес напоминал прыщ на ровном месте, Николас признавал необходимость его присутствия в «Томе Миксе». Тех радикалов, которые явились к нему тогда на ночь глядя и предложили простое и действенное решение этой проблемы, ему удалось переубедить — во всяком случае, он очень на это надеялся.

Во всяком случае, Нуньес все еще был жив. Не исключено, что именно его доводы заставили радикалов отказаться от этой идеи… а ведь это было аж три года назад, когда Нуньес впервые проявил свою чрезмерную ретивость.

Догадывался ли об этом сам Нуньес? Представлял ли, что находится в двух шагах от гибели и что некто иной, как Николас, убедил тех людей не трогать его?

Интересно узнать, какова была бы реакция Нуньеса, узнай он обо всем. Благодарность?

Или — презрение.

В этот момент Кэрол сделала жест в его сторону. Она подзывала его — прямо на глазах у всех присутствующих в Оргзале! Пока Нуньес шарил по рядам глазами, выбирая очередную жертву, Кэрол — невероятно! — сигналила Николасу, что он должен немедленно выйти вместе с ней.

Призывные жесты доктора привлекли внимание не только Николаса, но и его жены. Рита тут же сделала каменное лицо и уставилась куда-то поверх головы Кэрол, словно ничего не заметила. Дейл Нуньес, который как раз выбрал цель, тоже заметил ее жестикуляцию и нахмурился.

Однако Николас послушно встал и, сопровождаемый Кэрол, покинул Оргзал. Они вышли в пустынный коридор, где не было никого, кроме них.

— Во имя всего святого, — спросил он, когда они остановились, — что тебе нужно?

Взгляд, брошенный им вслед Нуньесом, был весьма красноречив… Похоже, ему предстоит услышать от комиссара много интересного.

— Хочу, чтобы ты заверил свидетельство о смерти, — сказала Кэрол, направляясь к лифту. — Бедный старина Мори…

— Но с чего такая спешка? — она явно не договаривала, и он это знал.

Кэрол не ответила, и всю дорогу до клиники они не сказали друг другу ни слова — пока не зашли в холодильный отсек, где лежало застывшее тело. Бросив беглый взгляд под простыню, он закрыл камеру и одну за другой подписал справки, которые Кэрол уже разложила рядом. Пять экземпляров, аккуратно отпечатанные, готовые к отправке наверх по видлайну, где их примут бюрократы.

И тут Кэрол расстегнула пуговицу своего белоснежного халата и вытащила крошечный электронный прибор, в котором Николас мгновенно узнал потайной диктофон. Она вынула из него катушку с пленкой, отперла маленький сейф с выдвижными ящичками, предназначенный для медикаментов, — и его изумленному взгляду предстал целый набор таких же катушек и другие электронные устройства. Ни одно из которых, насколько он мог судить, не имело ни малейшего отношения к медицине.

— И как это понимать? — спросил он, на сей раз уже более спокойно. Очевидно, она хотела, чтобы он увидел все это — и диктофон, и хранилище бобинок, которые она держала подальше от посторонних глаз. Он знал Кэрол так же хорошо, так же близко, как и все прочие обитатели «Тома Микса». Это что-то новенькое.

— Я записала речь Янси, — сказала Кэрол. — Ну, ту ее часть, при которой присутствовала.

— А остальные катушки?

— Тоже Янси. Предыдущие речи. За весь последний год.

— А разве это законно?

Кэрол сложила все копии свидетельства о смерти Мори Соузы и вставила в ксерокс-передатчик, который по проводам передаст в архивы Эстес-Парка.

— Вообще-то, да. Я узнавала.

Николас вздохнул с облегчением:

— Иногда мне начинает казаться, что у тебя не все дома.

Ее мысли всегда текли в каком-то необычном, странном направлении, вспыхивая и отражая всю полноту ее внутренней вселенной, каждый раз безмерно удивляя Николаса. Ему было не угнаться за этим течением, и это порождало нечто вроде благоговейного трепета.

— Объясни.

— Ты обратил внимание, что он несколько раз использовал французское выражение coup de grace — «решающий удар»? В конце февраля он произносил последнее слово как «грае». А в марте… — она достала из сейфа таблицу с примерами и сверилась с ней. — Вот, пожалуйста, двенадцатое марта. Произнес «ку де гра». Затем, в апреле, пятнадцатого, снова прозвучало «грае», — она подняла глаза и пристально взглянула на Николаса.

Он устало и раздраженно пожал плечами.

— Слушай, можно я пойду спать? Давай обсудим это как-нибудь в другой…

— Далее, — непреклонно продолжала Кэрол, — третьего мая в своей очередной речи он снова использовал это выражение. Достопамятная речь, в которой он объявил, что Ленинград практически уничтожен, — она бросила взгляд в таблицу. — Судя по всему, «ку де гра». Без буквы «с». То есть вернулся к самой ранней форме произношения, — она сунула таблицу обратно в сейф и заперла его. Николас отметил, что замок отпирался и запирался не только обычным ключом, но еще и сканировал отпечатки ее пальцев. Даже если заполучить дубликат ключа — или ее собственный ключ — отпереть сейф не удастся. Открыть его может только она сама.

— Ну и что?

Кэрол ответила:

— Сама не знаю, но это неспроста. Кто ведет наземную войну?

— «Жестянки».

— А где же люди?

— Слушай, ты прямо комиссар Нуньес номер два — допрашиваешь людей после отбоя, когда им уже давно пора быть в…

— Все люди живут в «термитниках», — продолжала Кэрол. — Под землей. Ну, как мы. Но если ты подаешь заявку на артифорг, тебе отвечают, что их поставляют исключительно в военные госпитали — по всей видимости, они находятся на поверхности.

— Даже не знаю, что сказать, — пробормотал он. — Мне вообще плевать, где они — эти самые госпитали. Меня волнует только одно: они пользуются определенными преимуществами, а мы — нет.

— Но ведь войну ведут жестянки. Кто тогда лечится в военных госпиталях? Жестянки? Нет. Поврежденные жестянки поступают в ремонтные мастерские под землю — например, к нам. Но «жестяная дева» — это конструкция из металла, и поджелудочной железы у нее нет. Разумеется, на поверхности есть живые люди, хотя их очень немного. Например, правительство Эстес-Парка. А в Нар-Деме — советское правительство. Хочешь сказать, все эти поджелудочные железы — для них?

Он молчал. Кэрол совершенно озадачила его.

— Нет, — продолжала она, — здесь что-то не так. Нет никаких военных госпиталей, поскольку снаружи нет ни гражданского населения, ни живых солдат, которые могли бы получить ранения во время военных действий и нуждались бы в артифоргах. И тем не менее они отказываются присылать нам артифорги. Они отказали мне, когда я просила поджелудочную для Соузы. Хотя им отлично известно: без Соузы нам не выжить. Подумай над этим, Ник.

— Хм-м-м… — это все, что он мог сказать.

— Знаешь, Ник, — спокойно сказала Кэрол, — тебе придется придумать что-нибудь поумнее, чем «хм-м-м». Причем, очень скоро.

На следующее утро, едва открыв глаза, Рита заявила:

— Я видела, как ты вчера ушел с этой… как ее… Кэрол Тай. Как это понимать?

Николас, заспанный и помятый — его лишили возможности даже ополоснуть лицо холодной водой, не говоря уже о том, чтобы побриться и почистить зубы, — проворчал:

— Надо было заверить свидетельства о смерти Соузы. Вот и все дела.

Он прошлепал к ванной, которой помимо них с Ритой пользовались их соседи справа, и обнаружил, что дверь заперта.

— Ну ладно, Стью, — проворчал он. — Хорош скрестись, открывай.

Дверь открылась. Как и ожидалось, в ванной находился младший брат Николаса. Стоя перед зеркалом, он с виноватым видом соскребал с подбородка все, что там успело вырасти.

— Не обращай на меня внимания, — сказал Стью. — Заходи и…

Из комнатки Стью донесся визгливый голосок Эдит, его жены:

— Мы сегодня первые, Ник! Вчера твоя женушка весь вечер там полоскалась. Думаю, ты можешь подождать.

Ник покорно закрыл дверь ванной и поплелся на кухню — слава богу, она принадлежала только им с Ритой — и поставил кофейник на плиту. Пришлось разогревать вчерашний кофе — на то, чтобы сварить свежий, просто не хватило бы энергии. В любом случае синтетических зерен оставалось всего ничего. Их все равно не хватит до конца месяца. Опять придется канючить, одалживаться или меняться с другими «термитами», отдавать сахар — они с Ритой почти его не употребляли, — чтобы получить эти странные коричневые эрзац-зернышки.

А ведь он мог пить кофе до бесконечности. О да. Если бы была возможность. Но, как и все прочее, кофе — или, как его именовали в накладных, «син. коф. зрн.» — выдавалось строго по спискам, в строго ограниченном количестве. За эти годы он научился с этим мириться — на уровне разума. Но организм страстно требовал больше.

Он до сих пор помнил, как впервые попробовал настоящий кофе — еще до войны. Тогда ему было всего девятнадцать, он учился на первом курсе и как-то решил выпить кофе вместо детского пойла — солодового молока. Он как раз вступил во взрослую жизнь… а потом началось это.

Но, как любил говорить Тэлбот Янси, улыбаясь или хмурясь — смотря по ситуации: «По крайней мере нас не испепелили, несмотря на угрозы. Потому что у нас был целый год на то, чтобы уйти под землю, и этого не следует забывать». И Николас не забывал. Стоя у плиты, где разогревался вчерашний синтетический кофе, он думал о том, что пятнадцать лет назад мог быть испепелен. Он мог принять ужасную смерть от паралича, когда весь холин в его организме был бы разрушен американским нервно-паралитическим газом — самым чудовищным на тот момент оружием, которое оказалось в руках высокопоставленных идиотов из бывшего Вашингтона, округ Колумбия. Наивные! Они полагали, что антидоты, атропин и прочие прелести защитят их от чего угодно. Например, от нервно-паралитического газа, произведенного на Ньюпортском химическом заводе в Западной Индиане по заказу печально знаменитой корпорации ФМК. Правда, от советских ракет им спастись не удалось. Николас понимал все это и радовался. Он остался жив и может пить этот син. коф. — по правде сказать, довольно горький.

Дверь ванной распахнулась, и Стью объявил:

— Все, я закончил!

Николас уже направился к ванной, но в этот момент в дверь прихожей постучали.

Черт бы подрал это президентство… Он подошел к двери, распахнул ее и оказался лицом к лицу с четверкой «термитов». Очередная делегация. Йоргенсон, Холер и Фландерс — активисты «термитника», кто же еще; на заднем плане — Петерсон, Гранди, Мартино, Джиллер и Кристенсон, группа поддержки. Николас тяжело вздохнул. И впустил всю компанию.

Стараясь не шуметь — на это у них ума хватило — делегаты прошли в квартирку президента, и внутри стало не повернуться. Едва притворив входную дверь, Йоргенсон начал:

— В общем, мы решили обтяпать это дело, президент. До четырех утра обсуждали, — он говорил негромко, но твердо и решительно.

— Обсуждали что? — спросил Николас, хотя уже понял, о чем пойдет речь.

— Короче, мы займемся этим самым пол-комом Нуньесом. Устроим потасовку на двадцатом этаже — туда добраться непросто, потому что все проходы заставлены ящиками с запчастями для «жестянок». Пока он с нами разберется, пройдет не меньше получаса. И у вас будет время. Время, которое вам нужно.

— Кофе? — предложил Николас, направляясь на кухню.

— И сделаем все прямо сегодня, — сказал Йоргенсон.

Николас прихлебывал кофе и молчал. Больше всего на свете он жалел, что не добрался до ванной. Запереться там, чтобы никто не смог его достать — ни жена, ни братец, ни его благоверная, ни эта делегация.

Ни Кэрол, добавил он. Как было бы здорово — запереться там. Хотя бы на минутку. И просто посидеть в одиночестве и тишине. Просто посидеть.

А потом, отсидевшись какое-то время, он, возможно, смог бы немного поразмышлять. И ощутить самого себя. Не Николаса Сент-Джеймса, президента подземного «термитника» «Том Микс», а просто человека. И тогда он, возможно, поймет, прав ли комиссар Нуньес и действительно ли закон есть закон. Или права Кэрол Тай, и здесь в самом деле происходит что-то странное и неправильное — что бы она ни хранила в своем контейнере на пленках с записями речей Янси за последний год. Coup de gras, подумал он. Именно то, что мне требуется, — решительный удар по башке.

Не выпуская чашку из рук, он повернулся к делегации активистов.

— «Сегодня!» — передразнил он Йоргенсона, которого всегда недолюбливал. Здоровенный детина с красной бычьей шеей — типичный любитель пива с соленой рыбкой.

— Мы знаем, что это надо сделать поскорее, — негромко проговорил Холер. Потом он заметил Риту, которая причесывалась перед зеркалом, и занервничал. Впрочем, остальные тоже чувствовали себя не в своей тарелке. Естественно, они боятся этого копа… пол-кома. И все-таки рискнули прийти.

— Позвольте, я объясню ситуацию, — начал Николас. — Что касается артифоргов…

Фландерс не дал ему договорить.

— Мы узнали все, что вообще можно было узнать. Все, что хотели узнать. Послушайте, президент: мы знаем, что за гадость они затевают.

Шестеро или семеро делегатов посмотрели на своего товарища со смесью нервозного раздражения и разочарования. Казалось, их напряжение переполняет крошечную — точнее сказать, стандартного размера — квартирку, где обитал Николас.

— Кто именно?

— Шишки из Эстес-Парка, — ответил Йоргенсон. — Они всем этим заправляют. А своим микки-маусам вроде Нуньеса только указывают, кого и где прижимать.

— И что же они задумали?

— А вот что, — Фландерс едва не заикался от волнения. — Им не хватает еды — чтобы просто прокормиться. И они готовы найти любой предлог, только бы закрыть какой-нибудь «термитник» — все равно где. Мы не знаем, сколько убежищ они хотят закрыть. Но «термитам» останется только выйти на поверхность, на верную смерть… может, много, а может, пару-тройку… Все зависит от того, насколько их приперло.

— Вот видишь, — взмолился Холер, обращаясь к Николасу — почти в полный голос, за что получил от соседа локтем в бок и тут же перешел на шепот, — им нужен только предлог. А предлог у них будет — как только мы не выполним месячный план по жестянкам. Помнишь, вчера вечером, после этого телефильма про падение Детройта, Янси объявил, что план поднимут? Мы сразу догадались: они поднимут план, и все «термитники», которые не справятся, будут закрыты. Мы, например. А там, наверху… — он ткнул пальцем в потолок, — мы просто сдохнем.

— Так же, как Николас, — едко заметила Рита, не отрываясь от зеркала, — которого вы собираетесь отправить за артифоргом.

— Миссис Сент-Джеймс, — Холер повернулся к ней, — он наш президент. Мы его выбрали. Именно потому и выбрали, что он… короче, сами знаете. Лучше помогите нам.

— Ник вам не отец родной, — возразила Рита. — И не волшебник. И не член правительства Эстес-Парка. Он не может произвести на свет искусственную поджелудочную железу. Он не может…

— Вот деньги, — перебил ее Йоргенсон, протягивая Николасу толстый белый конверт. — Здесь только запдемовские пятидесятки. Сорок купюр. В общем, двадцать тысяч запдемдолларов. Вчера поздно ночью, когда Нуньес отправился на боковую, мы обошли весь «Том Микс» и собрали.

Это примерно половина дохода убежища за… он никак не мог сосчитать в уме — слишком напряженный момент. За долгий, очень долгий период. Похоже, активистам пришлось потрудиться.

Рита снова заговорила — так же едко.

— Вот и делайте все сами. Вы уже собрали деньги. Теперь тяните жребий. И оставьте моего мужа в покое.

Ее голос стал мягче:

— Если кто-то из вас отлучится, Нуньес не сразу это заметит, а Ник все время на виду. По большому счету, вы можете отсутствовать несколько дней, и никто не хватится, а если исчезнет Ник, Нуньес узнает об этом сразу, и…

— И что, миссис Сент-Джеймс? — вежливо, но твердо осведомился Холер. — Что он может сделать после того, как президент Сент-Джеймс войдет в шахту и поднимется на поверхность?

— Ник вернется, Джек. И Нуньес его прикончит.

Да и черт с ним. Возможно, я вообще не вернусь.

С явным, нескрываемым отвращением Йоргенсон полез в карман рабочей куртки и вытащил предмет — небольшой, с сигаретную пачку.

— Мистер президент, — хрипло произнес он — торжественным, официальным тоном, словно курьер, доставивший официальную ноту, — вам известно, что это такое?

Еще бы, подумал Николас. Самодельная бомба. И если я не отправлюсь наверх, причем прямо сегодня, ты заложишь ее где-нибудь у меня в квартире или в офисе. Ты установишь таймер, или приспособишь ее на манер мины-ловушки, и она взорвется и разнесет меня на куски — а заодно, скорее всего, и мою жену. А может быть, моего младшего брата и его жену или всех, кто в этот момент окажется в моем кабинете, — если взрыв произойдет в кабинете. Ведь вы, ребята, профессиональные электрики; профессиональные монтажники и сборщики — по крайней мере, среди вас таких достаточно. Впрочем, о любом из нас можно такое сказать — в какой-то степени… Вы отлично знаете, как все это устроить, стопроцентный успех вам гарантирован. Поэтому, если я не соглашусь отправиться на поверхность, ваш комитет уничтожит меня — безусловно и несомненно — плюс, скорее всего, несколько человек, которым посчастливится оказаться рядом. Если же я соглашусь, кто-нибудь непременно стукнет Нуньесу — среди полутора тысяч граждан у него есть свои люди, — и он пристрелит меня где-нибудь на полпути к поверхности, потому что такие прогулки по всем законам военного времени считаются преступлением.

— Послушайте, президент, — сказал Фландерс. — Я понимаю: вы думаете, что мы заставим вас ползти вверх по шахте, а наверху у выхода все время тусуются жестянки — ну, или почти все время, — чтобы спустить к нам очередного покореженного сотоварища… но послушайте…

— Новая шахта, — догадался Николас.

— Точно. Мы прокопали ее сегодня рано утром, как только заработал завод-автомат. Он так грохочет, что заглушил шум землечерпалки и всей прочей техники, которую пришлось использовать. Идет абсолютно вертикально. Просто шедевр.

— Он начинается от крыши помещения ВАА на первом этаже, — сказал Йоргенсон. — Это склад редукторов для «типа II». Внутри ствола тянется цепь, которая закреплена наверху — намертво, гарантирую, поклясться могу, — и ее не видно из-за…

— Врешь, — огрызнулся Николас.

Йоргенсон растерянно заморгал.

— Нет, честно…

— Да не могли вы за два часа пробурить вертикальный ствол до поверхности, — сказал Николас. — Давай колись.

После долгой, унылой паузы Фландерс промямлил:

— Мы начали ее бурить. Успели пройти почти сорок футов. Там осталась портативная землечерпалка. Мы решили, что запихаем вас в шахту с кислородным оборудованием, потом изолируем основание ствола, чтобы погасить вибрацию и шум.

— Понимаю, — сказал Николас. — Я заберусь в шахту и буду копать, пока не выберусь? И как по-вашему, сколько у меня на это уйдет? Учитывая, что я буду работать в одиночку, крошечной «землеройкой»?

После некоторого молчания кто-то из делегатов пробормотал:

— Два дня. Пищу и воду мы уже приготовили, а еще автономный космический скафандр — вроде тех, с которыми летали на Марс. Впитывает влагу, удаляет отходы организма — короче, делает все. Как ни говори, куда лучше, чем подниматься по основной шахте, где наверху разгуливают жестянки.

— Ага, — усмехнулся Николас, — а внизу — Нуньес.

— Нуньес в это время будет разнимать драку на двадцатом…

— Ладно, — вздохнул Николас. — Уговорили.

Делегаты, не веря собственным ушам, уставились на него.

Рита всхлипнула. Отчасти этот звук отчаяния был обращен к себе самой.

— Когда эта штука рванет, от нас ничего не останется, — проговорил Николас. — Вот что это значит, — он указал на коробочку в руке Йоргенсона. Ipse dixit[7], подумал он. А я еще помню кое-что из иностранных языков. Заявление, которое сделано, но ничем не подтверждено. И, с учетом ситуации, не хотел бы я увидеть, как его подтвердят. То, на что способна эта штука, приведет в ужас даже нашего пол-кома комиссара Нуньеса.

Он отправился в ванную, закрыл — и запер — за собой дверь. Ему просто необходимо было хоть ненадолго остаться в одиночестве, в тишине. Побыть просто живым существом, а не Сент-Джеймсом, президентом стерильного подземного убежища времен Третьей мировой войны под названием «Том Микс», сооруженного в 2010 году от Рождества Христова. Через много лет после Рождества Христова, подумал он, через чертовски много лет.

Пожалуй, решил он, стоит вернуться — не с артифоргом, а с пакетной чумкой. Для всех вас до последнего человека.

Эта мысль неприятно поразила его. Конечно, все это ерунда. На самом деле — он понял это, открывая горячую воду, чтобы побриться, — на самом деле я просто до смерти перепуган. Я не хочу целых сорок восемь часов торчать в вертикальной шахте. Я не хочу ждать, пока снизу ко мне ворвется Нуньес или отряд полицейских-жестянок Броуза засечет звук землечерпалки. А еще мне страшно не хочется выбираться наверх — туда, где радиация, развалины, война. И смертельные болезни, от которых мы спаслись бегством, спрятались здесь. Я не имею ни малейшего желания выбираться на поверхность, даже если на то есть самые веские причины.

Он презирал себя за это; даже намыливая щеки, он не мог смотреть на свое отражение в зеркале. Нет, это просто невозможно. Он распахнул дверь ванной, которая вела в комнату Стью и Эдит, и крикнул:

— Эй, не одолжите мне ненадолго электробритву?

— Конечно, — отозвался брат и извлек бритву из ящика.

— А в чем дело, Ник? — спросила Эдит с весьма необычным — для нее — сочувствием. — Боже правый, ты выглядишь просто жутко.

— Я действительно жуткий, — ответил Николас, усаживаясь на неубранную постель, чтобы побриться. — Нужно очень постараться, чтобы заставить меня сделать что-то правильное.

Ему совершенно не хотелось вдаваться в подробности. Он скоблил себе щеки и сосредоточенно молчал.

Джозеф Адамс летел на своем флаппере над зелеными равнинами, полями, лугами, бескрайними просторами североамериканских лесов. Повсюду, точно созвездия, были разбросаны строения и поместья, возведенные в самых неожиданных местах. Он летел из своего поместья на тихоокеанском побережье, где был полноправным владельцем, в Агентство в Нью-Йорк-Сити, где он был одним из множества янсменов — Людей Янси. Начинался первый рабочий день недели, долгожданный и наконец-то наступивший понедельник.

На соседнем сиденье лежал кожаный дипломат, на котором золотом было вытеснено «ДПА», а в дипломате лежала готовая речь. За спиной, на задних сиденьях, теснились четыре «жестяные девы» — его личные телохранители.

Почти всю дорогу он беседовал по видфону со своим коллегой по Агентству, Верном Линдбломом, обсуждая деловые вопросы. Верна трудно было назвать генератором идей или мастером слова, зато он был гениальным видеохудожником. В данный момент он был куда лучше, чем Джозеф Адамс, осведомлен о планах их московского шефа Эрнста Эйзенблата, поскольку находился в студии.

— На очереди Сан-Франциско, — сообщил Линдблом. — Я уже его строю.

— А масштаб какой? — спросил Адамс.

— Один к одному.

— В натуральную величину? — Адамс не поверил своим ушам. — И Броуз это одобрил? Или Эйзенблата опять посетила гениальная идея создать…

— Это только часть города. Ноб-Хилл и кварталы вдоль залива. На все про все около месяца, так что никакой спешки. Блин, вчера вечером прогнали фильм про Детройт…

В голосе Линдблома слышалось облегчение. Само собой, старший мастер может расслабиться. Генераторов идей в Агентстве пруд пруди, чего не скажешь о толковых макетчиках — те представляли собой совершенно закрытую гильдию, куда не были вхожи даже Броуз и его агенты. Они в чем-то были подобны мастерам по производству красного стекла во Франции тринадцатого века — уходили они, и вместе с ними уходило их искусство.

— Хочешь послушать мою новую речь?

— О Господи, нет! — искренне воскликнул Линдблом.

— Я написал ее собственноручно, — скромно сообщил Адамс. — Я выкинул машину в мусорник — она постоянно гонит одно и то же.

— Слушай, — Линдблом заговорил с неожиданной серьезностью. — Тут ходят слухи… вроде бы тебя собрались перевести с речей на какой-то особый проект. Только не спрашивай меня, на какой именно, — мой источник такими сведениями не располагает. Это мне сказал один фоутмен, — добавил он.

— Хм-м, — Адамс пытался выглядеть спокойным, продемонстрировать невозмутимость, но на душе уже скребли кошки. Можно не сомневаться: если это оказалось важнее его основной работы, тут поработал Броуз и его контора. А в самом Броузе и его особых проектах было нечто весьма несимпатичное. Хотя…

— Может, тебе и понравится, — сказал Линдблом. — Вроде связано с археологией.

Адамс ухмыльнулся.

— Ясное дело. Советы сбрасывают ракеты на Карфаген.

— Вот именно. А тебе предстоит писать речи для Гектора, Приама и прочих деятелей. Советую обзавестись Софоклом — в качестве шпаргалки или чернового материала.

— Друзья мои, — торжественно начал Адамс, — у меня для вас печальные новости, исполнитесь мужества. Новая советская межконтинентальная баллистическая ракета «Дворник А-3» с химической боеголовкой распылила самую обычную радиоактивную столовую соль над окрестностями Карфагена, на территории площадью в пятьдесят квадратных миль, но это лишь доказывает… — он запнулся. — Кстати, что там производят в Карфагене на автофабриках? Вазы?

Не важно: это уже епархия Линдблома. Грандиозная панорама, усеянная керамическими черепками, отснятая мультифаксными объективами телекамер студии Эйзенблата в Москве — гигантской, оборудованной по последнему слову техники, и располагающей почти неограниченными возможностями.

— …Это, дорогие мои друзья и сограждане, все, что им осталось. Как сказал генерал Хольт, мы уже нанесли ответный удар: недавно разработанное нами оружие устрашения, истребители «Полифем Х-В», уничтожило десятую часть военного флота в Афинах, и теперь, с Божьей помощью, мы сможем…

— Знаешь, — задумчиво заметил Линдблом — его голос доносился из небольшого динамика видфона, — будет чертовски забавно, если кто-нибудь из людей Броуза запишет все это на пленку.

Внизу с севера на юг потоком жидкого серебра змеилась широкая река. Джозеф Адамс выглянул наружу, чтобы в очередной раз полюбоваться Миссисипи, познать ее красоту. Эта красота не была создана рестбригадами; это была сверкающая под утренним солнцем частица довоенного мира. Подлинного мира, который не нужно было ни восстанавливать, ни воссоздавать: он никогда не исчезал. Вид этой могучей реки, как и бескрайняя гладь Тихого океана, всегда успокаивала его, поскольку само их существование доказывало, что в мире есть что-то неподвластное разрушению, нечто спасительное.

— Да и пускай записывает, — буркнул Адамс, ощутив прилив энергии. Вид этой сверкающей внизу ленты наполнял его силой— достаточной для того, чтобы прервать разговор, выключить видфон. Вдруг Броуз действительно подслушивает.

А затем за Миссисипи он увидел творение рук человеческих — нагромождение тяжеловесных строений, которые почему-то казались ему забавными. Поскольку это были циклопические сооружения — жилкомпы, возведенные неуемным Луисом Рансиблом. Этот человек, чья армия строителей, многочисленных, как муравьи, маршем прошла по стране, ничего не разрушая своими жвалами, но созидая бесчисленным количеством металлических рук гигантские общежития — с детскими городками, бассейнами, теннисными кортами и площадками для дартса.

Перефразируя евангелиста Иоанна, можно сказать: «И познаете истину, и истиной поработите других». Или, как сказал бы Янси: «Дорогие мои американцы! Передо мной лежит документ столь священный и значимый, что я хотел бы попросить вас…», и так далее. Откуда-то навалилась усталость. А ведь он еще не добрался до Нью-Йорк-Сити, до дома 580 на Пятой авеню. До Агентства еще лететь и лететь, и рабочий день еще не начался. Сидя в своем поместье на побережье Тихого океана, он чувствовал, как тонкие, извивающиеся, туманные щупальца одиночества крепнут день ото дня и тянутся к его горлу. Но сейчас, пролетая над этими землями — над возрожденными, над теми, которым (боже, какая жалость!) еще только предстоит возродиться, над «горячими зонами», похожими на пятна стригущего лишая, разбросанные повсюду, — он испытывал неловкость и стыд. А еще точнее — жгучее чувство вины. Не потому, что восстановление — это скверно. Просто все это было скверно само по себе, и он знал, кто в этом виноват.

Вот было бы здорово, подумал он, если бы уцелела одна-единственная ракета. На орбите. Нажать бы такую большущую старомодную кнопку, которыми когда-то пользовались вояки. Выпустить эту ракету — «Пуфффф!» — прямо по Женеве. По Стэнтону Броузу.

Даст бог, в один прекрасный день он, Джо Адамс, зарядит свой вак не речью — пусть даже это будет хорошая речь, вроде той, которую он закончил вчера ночью и которая сейчас лежит рядом с ним, — а простым честным рассказом о том, как все обстоит в действительности. Через вак он загрузит запись в симулятор, а затем переведет на аудио и видео-пленки. Система автономна, редактировать материалы никто не будет — разве что Эйзенблату вздумается заглянуть на чашку кофе в неподходящий момент… впрочем, официально даже он не вправе корректировать содержание речи.

А потом небо упадет на землю.

Интересно бы на это посмотреть, усмехнулся Адамс. Само собой, с безопасного расстояния.

«Слушайте все», — произнесет он, начиная программировать «Мегавак-6В». И все эти забавные крошечные штучки, которыми начинен вак, тут же придут в движение, и изо рта «кена» польются слова — но не такие, как обычно. Они заиграют множеством тонких смысловых оттенков, придав невероятную убедительность этому, откровенно говоря, до неприличия убогому и пустому тексту. Ведь даже он, пройдя «Мегавак-6В», звучал из телеприемников и динамиков вдохновенной речью, и ни один здравомыслящий человек ни на секунду не усомнился бы в том, что в ней говорилось, — а тем более люди, которые пятнадцать лет провели в подземных убежищах, отрезанные от всего мира. И вот теперь, когда сам Янси, как в одном древнем парадоксе, произнесет: «Все, что я говорю, — ложь», это сначала обескуражит, а потом заставит глубоко задуматься.

И чего бы он этим добился? Женева не преминет прицепиться к нему. «Мы вами недовольны, мистер Адамс»… Джо представил себе, как это произносит голос, который он давно успел возненавидеть — как и все остальные янсмены. Суперэш — так называли этот голос довоенные интеллектуалы, или Ayenbite of inwyt[8] — или как там говорили в Средние века. Совесть.

Стэнтон Броуз, окопавшийся в своем особняке «Фестунг»[9] в Женеве, похожий на средневекового алхимика в остроконечном колпаке, на гниющую разлагающуюся рыбу — блестящую и зловонную, отливающую опаловой белизной морскую рыбу, дохлую макрель с тусклыми глазами… а может, Броуз выглядит совсем не так?

Лишь два раза в жизни Джозеф Адамс видел Броуза во плоти. Броуз был стар. Сколько ему, неужели восемьдесят два? Непохоже. Не скелет, обмотанный лохмотьями полупрозрачной сухой плоти, вовсе нет. В свои восемьдесят два года Броуз весил, наверное, целую тонну, ходил вразвалку, колыхаясь всем своим огромным телом, совал нос во все дела, брызгал слюной… Его сердце билось — конечно, это было искусственное сердце, а еще у него была искусственная селезенка и искусственный… в общем, и так далее.

И тем не менее это был настоящий Броуз. Поскольку мозг у него не был искусственным — такой вещи просто не существовало. Правда, до войны в Фениксе существовала некая «Артифорг Гэн Корпорейшн» — но ее продукт относился к той категории, которую Адамс называл «подлинным фальшивым серебром»… Это целая вселенная подлинных подделок, которые плодились как грибы после дождя.

Тебе кажется, что в эту вселенную можно войти в дверь с табличкой «ВХОД», пройти этот мир насквозь и выйти в дверь с табличкой «ВЫХОД» — примерно через пару минут… Но этот мир бесконечен, как склады реквизита на московской киностудии Эйзенблата, это целая анфилада, и дверь с надписью «ВЫХОД» оказывается дверью с надписью «ВХОД», ведущей в следующую комнату.

И теперь… Если прав Верн Линдблом, если прав человек из лондонской частной разведывательной корпорации Вебстера Фоута, распахнулась еще одна дверь с надписью «ВХОД». Ее распахнула трясущаяся старческая рука, протянувшаяся из Женевы… Сознание Адамса подхватило метафору, развило, она стала зримой, пугающей. Он видел эту дверь мысленным взором, он чувствовал дыхание царящей за ней тьмы — тьмы, не нарушенной ни одним лучиком света, тьмы, куда ему предстоит войти с бог знает каким заданием. Это не похоже на ночной кошмар — оно такое же бесформенное, как черный безразличный туман снаружи и внутри, но только…

…слишком четкое. Этот кошмар сформулирован предельно понятными словами, присланными в мемо из логова этого проклятого монстра из Женевы. И генерал Хольт, и даже маршал Харензанный, который вообще-то был офицером Красной Армии, а не козлом, которого по ошибке пустили в огород, — даже Харензанный иногда прислушивался к тому, что им говорили. Но этот старый слюнявый мешок, нафаршированный артифоргами… Он жадно поглощал их один за другим, опустошая и без того скудные фонды, — но оставался глух.

В буквальном смысле слова. Много лет назад его органы слуха отказали. Тем не менее Броуз отказался заменить их искусственными: ему просто нравилось ничего не слышать.

Броуз просматривал каждую запись выступлений Янси — и даже прослушивал. Это было чудовищно: Адамс представлял себе, как эта грузная полумертвая туша воспринимает звуковое сопровождение через провода, через электроды, умело вживленные в надлежащую часть мозга… в единственный собственный орган. Броуз превратился в этакого Железного Дровосека. Он стал просто набором пластиковых запчастей для тела, произведенных «Артифорг Гэн Корпорейшн», — сложных, безотказных (до войны корпорация с гордостью давала пожизненную гарантию, а в соответствующих структурах бизнеса хорошо представляли, что это означает). В принципе, на что-то подобное могли претендовать и не столь крупные фигуры — например, любой из янсменов. Номинально запасы артифоргов в подземных складах под Эстес-Парком принадлежали всему кругу янсменов, а не одному Броузу.

Но на самом деле все было куда сложнее. Когда у Шелби Лейна — Адамс был частым гостем в его поместье в Орегоне — отказала почка, необходимого артифорга на складе не оказалось, хотя все прекрасно знали, что почки есть. Лежа в своей огромной спальне, окруженный встревоженными «жестянками» Лейн не поверил своим ушам, когда ему объяснили, что произошло. Оказывается, Броуз заранее закрепил за собой эти три искусственные почки. Он присвоил эти чертовы почки, «заморозил» их на складе, лишил остальных возможности ими воспользоваться, и эту «опережающую» заявку почти признали законной… Бедняга Лейн обратился в Примирительный Совет, или, как его называли, Прим-Совет, который постоянно заседал в Мехико-Сити, вынося решения по территориальным спорам между владельцами поместий. В состав этого совета входило по одной «жестяной деве» каждого из существующих типов. Лейн не проиграл это дело, но и не выиграл, поскольку умер. Он умер, дожидаясь решения по делу о прикреплении. А Броуз — Броуз продолжал жить, зная, что его почки могут отказать еще трижды. Можно было подать иск в Прим-Совет — и не дождаться решения, подобно Лейну, а после смерти истца иск автоматически аннулировался.

Жирный старый клоп, подумал Адамс. И тут впереди показался Нью-Йорк — его шпили, послевоенные высотные здания, эстакады и туннели. И флапперы, похожие на фруктовых мушек, — подобно его собственному, они несли янсменов в офисы. Понедельник начался.

А через несколько мгновений его собственный флаппер, подобно фруктовой мушке, уже парил над особенно высоким зданием цвета «кардинал»[10]. Это и был дом 580 по Пятой авеню, главный офис Агентства.

По большому счету, Агентство занимало весь город. Все здания вокруг были частью гигантского аппарата, а дом 580 — лишь его центральным органом. Но именно здесь Джозеф Адамс исполнял свои непосредственные обязанности, здесь он окапывался, обороняясь от конкурентов, равных ему по уровню. Он был первоклассным сотрудником… а в его дипломате, который он теперь с надеждой прижимал к себе, лежал первоклассный материал — и он это знал.

Может быть, Линдблом прав. И русские действительно собираются бомбить Карфаген[11].

Он посадил флаппер на крышу, на пандус посадочной площадки, коснулся кнопки скоростного спуска — и машина заскользила вниз, на его этаж, к его офису.

Он вошел к себе в кабинет с дипломатом в руке, не ощутив ни тени, ни проблеска тревоги, — и замер: перед ним, мигая и щурясь, колыхалась бесформенная туша, шевелящая своими псевдоподиями, как тюлень плавниками, разевая рот в подобии довольной улыбки. Туша радовалась, видя его растерянность, его страх, который наводила как своим внешним видом, так и своим положением.

— Приветствую, мистер Адамс. Не уделите мне пару минут, сэр?

Каким-то непостижимым образом оно втиснулось в его кресло и поместилось за столом. Это был Стэнтон Броуз собственной персоной.

— Разумеется, мистер Броуз.

Джозеф Адамс почувствовал тошноту, рот наполнился слюной. Джо отвернулся и поставил дипломат на пол. Трудно было ожидать, что организм так отреагирует, — впрочем, как и на появление Броуза в его собственном кабинете. Нет, он не был испуган, не был устрашен. Он даже не испытал ярости от того, что Броуз ввалился сюда и ему не помешали хитроумные замки — он ввалился сюда и расположился, как у себя дома. Нет, все это не в счет. Его выворачивало, и тошнота затмевала все остальное.

— Может быть, вам требуется некоторое время, чтобы прийти в себя, мистер Адамс? — голос был вкрадчивый, тонкий —. казалось, в надувную игрушку вселился злой дух, развлекающийся с натянутой мембраной.

— Д-да, — отозвался Адамс.

— Пардон… Вы же знаете, я ничего не слышу. Я должен видеть ваши губы.

Мои губы, подумал Адамс. Он повернулся к Броузу.

— Извините, один момент. У меня проблемы с флаппером.

Он вспомнил, что оставил во флаппере своих четырех верных спутников. Жестянки-ветераны, его телохранители.

— Позвольте… — начал он, но Броуз перебил — не то чтобы грубо, а так, словно Адамс не сказал ни слова.

— Мы выпускаем новый проект исключительной важности, — затренькал он. — Вам поручается писать для него текст. Смысл состоит в следующем…

Броуз смолк, вытащил из кармана огромный отвратительный платок и промокнул им рот, словно возвращая бесформенной плоти, похожей на кусок теста или мягкий пластик, прежнюю форму.

— В ходе работы над этим проектом — никаких документов, никаких телефонных разговоров. Словом, никаких записей. Все обсуждать только устно, только с глазу на глаз: я, вы и Линдблом, который будет строить макеты.

Ха, торжествующе подумал Адамс. Агентство Вебстера Фоута, всемирное частное разведывательное управление со штаб-квартирой в Лондоне, уже сунуло свой нос в твои дела и разнюхало все, что хотело. Несмотря на меры безопасности, которые сделали бы честь психопату, Броуз проиграл, даже не начав игру. Вряд ли что-то могло доставить Адамсу большее удовольствие. Тошнота отступила. Он закурил сигару, прошелся по кабинету и с самым серьезным видом кивнул. Он просто сгорает от желания участвовать в этом жизненно важном, строго секретном предприятии.

— Конечно, сэр, — сказал он.

— Вы наверняка знаете Луиса Рансибла.

— Да, это тот, что строит жилкомпы, — кивнул Адамс.

— Смотрите на меня, Адамс.

Глядя прямо на него, Джозеф Адамс продолжал:

— Я пролетал над одним из его жилкомпов. Средневековые башни, да и только.

— Ну да, — пропищал Броуз, — они предпочли выбраться наружу. И оказались неспособны воссоединиться с нами — а мы не нашли им применения. На что еще они могли рассчитывать, кроме этих многоэтажных ульев? По крайней мере, они могут играть в китайские шашки. Куда более спокойное занятие, чем сборка «жестяных дев».

— Понимаете, — сказал Адамс, — между моим поместьем и Нью-Йорком три тысячи миль — одни прерии. Я пролетаю над ними каждый день. Причем дважды. И иногда это наводит на размышления. Я помню, каким было это место до войны, до того, как им пришлось укрыться в этих термитниках.

— Иначе, Адамс, они бы погибли.

— О да, — протянул Адамс, — я понимаю; они бы погибли, превратились бы в пепел, и жестянки замешивали бы его в строительный раствор. Просто иногда я думаю о шоссе 66.

— Ч-щ-щ-то такое, Адамс?

— Автострада. Она соединяла города.

— А, понимаю. Скоростная автомагистраль!

— Нет, сэр. Просто шоссе. Впрочем, это неважно.

Он почувствовал, как накатила усталость — такая сильная, что на долю секунды возникла мысль: сердечный приступ или какое-то еще серьезное физическое недомогание. Он осторожно положил сигару, уселся в кресло для посетителей по другую сторону стола, растерянно моргая, глубоко дыша и пытаясь понять, что происходит.

— О’кей, — наконец продолжал Адамс. — Я знаю Рансибла. Сейчас он наслаждается жизнью в Кейптауне и действительно — я это точно знаю — пытается создать нормальные условия для бывших обитателей убежищ. В квартирах есть встроенные электроплиты, шкафы-свиблы, трехмерные телевизоры, ковры из псевдошерсти во всю стену, на каждые десять человек выделяется «жестянка», которая делает всю черную работу — ну, убирает, моет… так в чем же дело, мистер Броуз? — он ждал, тяжело дыша от волнения.

— Недавно, — ответил Броуз, — одно «горячее пятно» в Южной Юте неподалеку от Сент-Джорджа остыло… правда, на картах оно отмечено по-прежнему. Это почти на границе с Аризоной. Сплошные красные скалы и больше ничего. Рансибловские счетчики Гейгера засекли падение уровня радиации раньше всех остальных, и Рансибл тут же застолбил участок, оформил заявку, ну и все такое прочее. — Броуз сделал неопределенный жест, выражающий «я не одобряю, но вынужден смириться». — Он намерен через несколько дней отправить туда свои бульдозеры-автоматы и готовить площадки под новое скопище своих жилкомпов… Знаете, у него полным-полно всякого металлолома, который он таскает за собой по всему миру.

— Ему это необходимо, — заметил Адамс. — Вы видите, что за дома он строит. Зато жилкомпы растут как грибы.

— Короче говоря, — сказал Броуз, — этот участок нужен нам самим.

Врешь, подумал Адамс. Он встал, повернулся спиной к Броузу и сказал вслух:

— Врешь!

— Не слышу.

Адамс снова повернулся лицом к Броузу.

— Там одни скалы. Кому захочется строить там поместье? Боже мой, да ведь кое у кого из нас владения площадью по полтора миллиона акров!

Он пристально поглядел на Броуза. Это просто не может быть правдой, сказал он себе. Рансибл оказался там первым, потому что никому до него не было дела до того, какой там уровень радиации. Никто не платил Вебстеру Фоуту и его полевым бригадам, чтобы они вели наблюдение за этим участком. Рансибл получил его благодаря простой халатности. Так что не пытайся пудрить мне мозги, Броуз. Он почувствовал, как ненавидит эту тушу в своем кресле. Тошнота исчезла, уступив место подлинным эмоциям.

Очевидно, Броуз прочел это на лице Адамса.

— Допускаю, место, скорее всего, действительно негодное, — великодушно согласился он. — И до войны было таким, и осталось.

— Если вы хотите, чтобы я возглавил аудиочасть проекта, — заявил Адамс — он почти не верил, что осмеливается сказать такое в лицо самому Броузу, — то лучше расскажите как есть. Я очень плохо себя чувствую. Я всю ночь писал речь — от руки. А еще меня страшно достал туман. Он постоянно меня достает. Я зря приобрел поместье на побережье, да еще к югу от Сан-Франциско. Наверное, в Сан-Диего мне было бы лучше.

— Ладно, — отозвался Броуз. — Слушайте. Вы правы. Нас совершенно не интересует эта сухая пустошь на границе Юты и Аризоны. И никого из янсменов не интересует, разве что ради мрамора. Вот, взгляните.

Его плавники-псевдоподии каким-то чудом извлекли из-под стола сверток и развернули на столе, как рулон с образцами обоев.

Адамс осторожно разглядывал рисунки.

Очаровательно. Что-то вроде восточных росписей по шелку… но неужели из будущего? Он уже заметил, что изображенные предметы выглядят немного… неестественно.

Какие-то странные пистолеты с непонятными кнопками и выпуклостями. Электронные устройства, которые — как подсказывал ему внутренний голос — были совершенно нефункциональны.

— Ничего не понимаю, — сказал он.

— Это археологические находки, которые предстоит изготовить мистеру Линдблому. Думаю, для такого талантливого мастера подобная работа не покажется трудной.

— Но зачем?

И тут Адамс понял.

Это действительно фальшивое секретное оружие. Но не только оно. Броуз разворачивал свиток, и он увидел кое-что другое.

Черепа.

Некоторые из них были человеческими.

А другие — нет.

— Все эти штуки сделает Линдблом, — сказал Броуз. — Но сначала нужно посоветоваться с вами. Поскольку их найдут…

— Найдут?!

— Линдблом изготовит их на базе эйзенблатовской студии в Москве. Потом они будут зарыты на участке, где Рансибл собрался возводить свои жилкомпы. Однако мы должны быть уверены, что их сочтут невероятно ценными. В довоенном научном журнале «Мир природы» — как вам, наверное, известно, он был весьма популярен среди образованных людей по всему миру — должны быть опубликованы серии статей, в которых проводится анализ…

Дверь отворилась, и в кабинет, опасливо озираясь, вошел Верн Линдблом.

— Мне велели подойти сюда, — сказал он Броузу, затем перевел взгляд на Адамса. Но так ничего и не сказал. Не было нужды говорить, что час назад никто ровным счетом ничего не обсуждал.

— Смотрите, — сказал Броуз, обращаясь к Линдблому, — это рисунки находок, которые будут зарыты в Южной Юте. Причем, в соответствующем геологическом слое, — он развернул свитки так, чтобы Линдблом мог как следует рассмотреть их, и Верн окинул их взглядом профессионала. — Конечно, есть такая вещь, как время, но я уверен, что вы уложитесь. Не обязательно, чтобы их обнаружил первый же бульдозер. Главное — чтобы артефакты нашлись прежде, чем они все перекопают и начнут застройку.

— Кстати, — произнес Линдблом, — а у вас есть свой человек в команде Рансибла? Кто обнаружит эти сокровища? Вдруг их попросту не заметят?

Похоже, Верн знает, к чему все это затевается, подумал Адамс. Кто-то его проинформировал, и очень неплохо. Сам Адамс, откровенно говоря, был сбит с толку. Однако он счел необходимым продолжать игру и снова принялся разглядывать рисунки. Надо сказать, они были выполнены тщательно и профессионально.

— Разумеется, — подтвердил Броуз. — Это инженер, а зовут его Роберт…

Он пытался вспомнить. Но в восемьдесят два мозг уже не так послушен, как раньше.

— А, Хиг! Боб Хиг. Если никто ничего не заметит, то это сделает он. Итак, Линдблом… вы приступаете? Эйзенблат уже в курсе, он предоставит вам все необходимое по первому требованию — любое оборудование, любые материалы, которые есть на студии. Правда, он не знает, зачем. И мы постараемся, чтобы об этом узнало как можно меньше народу.

— Так, значит, Хиг находит их, — сказал Линдблом, — и сообщает об этом Рансиблу. А тем временем… — он поглядел на Адамса, — ты пишешь статьи из довоенного «Мира природы». Где какой-нибудь всемирно известный археолог описывает находки такого же плана.

— Понятно, — отозвался Адамс. Теперь ему действительно стало понятно. Статьи, которые ему предстоит написать, будут напечатаны на искусственно состаренных листках, чтобы никто не усомнился в их подлинности. На их основании — на основании научно обоснованной позиции — правительство Эстес-Парка объявит эти штуки бесценными находками. Они будут направлены на рассмотрение Прим-Совета в Мехико — высшей судебной инстанции, стоящей и над Зап-Демом, и над Нар-Демом, не говоря уже о Луисе Рансибле, каким бы богатым и могущественным ни был этот великий строитель. И на основании этих подложных статей, опубликованных задним числом, Совет вынесет решение в пользу правительства Эстес-Парка. Территория, на которой обнаружены столь ценные находки, автоматически становится собственностью правительства.

Но… Броузу не нужна эта земля. Здесь что-то не так.

— Вы просто не понимаете, — проговорил Броуз. — Линдблом, объясните.

— Следите за ходом мысли, — сказал Верн. — Хиг — или еще кто-то из людей Рансибла, наблюдающих за «жестянками» и бульдозерами, — находит наши изделия и сообщает об этом Рансиблу. Американское законодательство — независимо от ценности находок, невзирая на…

— О Господи, — простонал Адамс.

Рансибл не дурак: он понимает, что обязан предоставить находки на рассмотрение правительства Эстес-Парка, иначе землю конфискуют автоматически.

— Он их утаит, — сказал Адамс.

— Ну разумеется! — восторженно завопил Броуз. — Мы обратились к миссис Морген из Института прикладных психологических исследований, она провела анализ документальных свидетельств и составила психологический портрет этого человека. Он полностью подтверждает выводы наших психологов. Черт побери, судите сами: он бизнесмен, ему нужны деньги и власть. Что для него значат бесценные древние творения инопланетян, которые высадились в Южной Юте шестьсот лет назад? А эти черепа… это не черепа Homo sapiens. В вашей статье будет опубликована фотография этого рисунка. Вы выскажете предположение, что в Юте приземлился корабль пришельцев. Вы попытаетесь восстановить их облик по костям и другим находкам. Вы напишете, что они нарвались на отряд индейцев и проиграли сражение, так и не сумев колонизировать Землю — причем это только предположения, поскольку в ваше время — тридцать лет назад — у вас было слишком мало доказательств. Вы возлагали надежду на новые находки. Вот они. Перед вами.

— Итак, — сказал Адамс, — у нас в распоряжении кости и оружие. Весьма показательно. Догадки тридцатилетней давности подтвердились, мы стоим на пороге величайшего научного открытия.

Он подошел к окну и сделал вид, что смотрит в стекло. Луису Рансиблу, создателю жилкомпов, сообщат о находках, и он сделает неверный ход. Он догадается, что их закопали на его территории специально, чтобы лишить его участка. Он сделает неверный ход — утаит находки и продолжит строительство.

А в это время…

Верный интересам науки — а не своего «босса», видя алчность этого строительного магната, Роберт Хиг — «скрепя сердце» сообщит о своей находке правительству Эстес-Парка.

И Рансибл автоматически становится преступником. По закону все довоенные находки — а «жестянки», которые почти постоянно перекапывают землю почти в каждом поместье почти каждого янсмена, почти постоянно что-то находят — все довоенные находки, обладающие художественной или технической ценностью, становятся личной собственностью владельца участка. За исключением предметов чрезвычайной ценности.

Инопланетяне, которые шестьсот лет назад прилетели на Землю, вступили в бой с туземными племенами, проиграли бой и вынуждены были улететь… Разумеется, в Мехико, на заседании Прим-Совета, у Рансибла не будет ни единого шанса. Ему не помогут даже лучшие адвокаты планеты.

Но Рансибл не просто лишится своей земли.

Он получит от сорока до пятидесяти лет тюрьмы — в зависимости от искусства обвинителей Эстес-Парка. Несколько янсменов уже имели дело с «Декретом о бесценных находках», как назывался этот закон. Правительству не доложили о находках подобной важности, и это выплыло на поверхность… На Совете Рансибла обвинят во всех смертных грехах, его сотрут в порошок. Экономическая империя, которую он создал, его жилкомпы, возведенные по всему миру, перейдут в общественную собственность: это оговаривалось в «Декрете» — именно эта статья и делала его столь опасным. Человек, осужденный по этому закону, не только отправлялся за решетку — он лишался всего имущества.

Все это было очевидно. И Адамс уже представлял, какими должны быть его статьи для «Мира природы» тридцатилетней давности.

Однако…

Эта догадка заставила его окаменеть, тупо уставившись перед собой. Погрузившись в какое-то сонное оцепенение, он пассивно слушал диалог Броуза и Линдблома. Эти двое, без сомнения, понимали, зачем все это затевается, — в отличие от него самого.

Зачем правительству Эстес-Парка уничтожать Рансибла? В чем он виноват… или, по крайней мере, почему представляет для них угрозу?

Луис Рансибл строит жилье для обитателей убежищ, которые выбираются на поверхность. Эти люди уверены, что война продолжается, — и обнаруживают, что война окончилась много лет назад, что поверхность планеты превратилась в один огромный парк, застроенный виллами и разделенный на поместья немногочисленной элиты… Так почему, спрашивал себя Адамс, потребовалось уничтожить человека, который оказывает человечеству такую огромную услугу? Не только «термитам», которые оказываются на поверхности и которым надо где-то жить, но и нам, людям Янси. Ни для кого не секрет, что «термиты», живущие в рансибловских жилкомпах, — просто заключенные, а сами жилкомпы — настоящие резервации… или — пользуясь более поздним выражением — концлагеря. Куда более обустроенные, чем подземные убежища, — и все же концлагеря остаются концлагерями, поскольку оттуда невозможно выйти даже на самое короткое время — во всяком случае, на законных основаниях. Правда, случается, что два-три человека все же ухитряются покинуть жилкомп… Но на этот случай здесь, в Зап-Деме, есть армия генерала Хольта, а в Нар-Деме — армия маршала Харензанного. Армия прекрасно подготовленных боевых «жестянок», которые выслеживают беглецов и возвращают к трехмерным телевизорам, к бассейнам, на коврики из искусственного меха.

— Линдблом, — сказал он, — сейчас я стою спиной к Броузу. Он меня не слышит. Зато ты слышишь прекрасно. Сделай одолжение, отвернись от него, как бы ненароком. Только не поворачивайся ко мне — главное, чтобы он не видел твоих губ. И скажи мне, ради всего святого, зачем им это.

Через мгновение он почувствовал, что Линдблом сменил положение.

— Зачем что, Джо?

— Травить Рансибла.

— А ты разве не знаешь?

— Никто из вас не смотрит на меня, — недовольно заметил Броуз. — Будьте добры, развернитесь, и мы продолжим обсуждение проекта.

— Ну, давай же! — прошипел Адамс, разглядывая здания Агентства за окном.

— Они считают, — отозвался Линдблом, что Рансибл систематически сообщает то в одно убежище, то в другое, что война окончена. Кто-то этим занимается. Факты налицо: Вебстер Фоут и его люди выяснили это примерно месяц назад, в ходе обычного опроса группы «термитов», которые выбрались на поверхность.

— Что происходит? — на этот раз в голосе Броуза появилось капризное недоверие. — По-моему, вы переговариваетесь.

Адамс отвернулся от окна и снова повернулся к нему. Линдблом сделал то же самое и уставился на чудовищную тушу, которая каким-то чудом поместилась в кресле за столом.

— Мы не переговариваемся, — объяснил Адамс. — Просто размышляем.

На лице Линдблома не отражалось ничего, кроме обычной каменной отрешенности. Он получил задание и был намерен выполнить его. И всем своим видом призывал Джозефа Адамса последовать его примеру.

А если это не Рансибл? Если это кто-то другой?

Тогда весь этот проект, подложные артефакты, статьи в «Мире природы», «утечка» информации о находке, иск, поданный в Прим-Совет, уничтожение империи Рансибла и заключение его в тюрьму… Это ничего не изменит.

Джозефа Адамса била дрожь. В отличие от Броуза, в отличие от Верна Линдблома и, возможно, Роберта Хига, от всех и каждого, кто так или иначе вовлечен в этот проект, — он подозревал, что здесь произошла ужасная ошибка.

Но подозрений недостаточно, чтобы остановить проект. Хотя бы на миг.

— Слушай, Линдблом, — пробормотал он, снова отворачиваясь от Броуза, — возможно, они ошиблись. Возможно, это не Рансибл.

Ответа не последовало. Верн не мог ответить: в этот момент он смотрел на Броуза, который поднялся на ноги и, грузно опираясь на костыль из магниевого сплава и переваливаясь, заковылял к двери кабинета, что-то бурча себе под нос.

— Видит бог, — сказал Адамс, по-прежнему глядя в окно, — я напишу эти статьи. Но если он ни при чем, я его непременно предупрежу.

Он повернулся к Линдблому, пытаясь понять его реакцию.

Но ничего не понял, хотя Линдблом явно слышал его.

Ничего, рано или поздно он примет какое-то решение. Джозеф Адамс хорошо знал этого человека, который был его близким другом, работал с ним, — и мог не сомневаться.

Реакция будет очень сильной. Верн Линдблом будет долго заниматься самокопанием, но потом, скорее всего, согласится с ним. А может быть, даже поможет ему придумать, как предупредить Рансибла — не оставив следов, по которым агенты Броуза смогут обнаружить утечку информации. И не только агенты Броуза, но и лучшие частные сыщики Фоута — фоутмены, — работающие с ними рука об руку. С другой стороны…

С другой стороны, надо смотреть правде в глаза. Правда состоит в том, что Верн Линдблом — янсмен. В первую очередь по натуре. Реакция будет сильной: он донесет на Адамса. Агенты Броуза, не теряя времени, явятся на виллу Джозефа Адамса и прикончат его.

Все очень просто.

И нет никакого способа узнать, какое решение в конце концов примет его закадычный друг Линдблом — в отличие от Броуза, Адамс не может обратиться за помощью в Инсти тут прикладных психологических исследований и заказать прогноз.

Остается только ждать. И молиться.

А молитвы, с горечью подумал он, перестали исполняться двадцать лет назад — еще до начала войны.

Все это время блистательная речь, написанная от руки, лежала в дипломате Джозефа Адамса.

Линдблом остался в кабинете. Он дрожащими руками закурил сигарету, давая понять, что не готов продолжать разговор — по крайней мере, в данный момент.

Ему хватило того, что произошло. Он не ушел лишь потому, что сил уйти не было.

— Знаешь, — заметил Адамс — он уселся за стол, открыл дипломат и вытащил исписанные листки, — ты вполне можешь меня сдать.

— Знаю, — пробормотал Линдблом.

Адамс встал и подошел к двери.

— Это я загоню в вак. Потом загрузим модулятор, запишем пленку и забудем про нее. Теперь то, что мы обозвали «новым проектом», — фальшивые инопланетные артефакты, из-за которых человека посадят за решетку. Человека, который всю жизнь обеспечивал приличным жильем…

— Кстати, нацисты, — перебил его Линдблом, — тоже не записывали приказы, которые касались «окончательного решения» — уничтожения евреев. Все только устно. От начальника — подчиненному, на словах и только с глазу на глаз.

— Как насчет кофе? — предложил Адамс.

Линдблом пожал плечами.

— Черт подери! Они решили, что это Рансибл. Кто мы такие, чтобы с этим спорить? Дай волю фантазии, покажи мне хоть кого-то, кому выгодно нести эту благую весть в убежища?

— С удовольствием, — ответил Адамс. Он видел, что Линдблом не на шутку обескуражен. — Это может быть кто-то из бывших «термитов» — в рансибловских жилкомпах их тысячи. Достаточно, чтобы в бункер вернулся всего один человек. Допустим, его не поймали ни агенты Броуза, ни фоутмены. Из этого убежища информацию передали в другое — ну, и далее по цепочке.

— Ага, — вяло кивнул Линдблом. — Конечно. Почему бы и нет? Только вот кто его пустит обратно? Может быть, он «светится»? Или подцепил эту… как мы ее обозвали? Ах да, «пакетную чумку». Да они прикончили бы его на месте. Потому что они верят всей белиберде, которую мы скармливаем им по ТВ, блин. Семь дней в неделю и еще дважды в месяц в ночь на воскресенье — для профилактики. Поверь, этот человек покажется им живой бомбой. Да, ты еще кое-чего не знаешь. Бывает полезно время от времени подкормить людей Фоута — а взамен вовремя узнавать последние новости. Так вот, «термиты» узнали об истинном положении дел наверху не от кого-то из своих знакомых. Не от человека, который вернулся с поверхности.

— Ладно, допустим. «Термит» не может вернуться в «термитник». Значит…

— По кабелю.

Это прозвучало как гром среди ясного неба. С секунду Адамс тупо пялился на Линдблома, пытаясь переварить эту информацию.

— Вот именно, — подтвердил макетчик. — По телевизору. Всего минута, и сигнал был очень слабым. Но этого хватило.

— Боже правый! — прошептал Адамс. Их же там миллионы. А если кто-нибудь подключится к главному кабелю — основному, единственному центральному кабелю, соединяющему Эстес-Парк со всеми существующими убежищами? На что это будет похоже? Земля разверзнется, и миллионы людей, которые пятнадцать лет провели в заточении под землей и все это время верили, что у них над головами радиоактивная пустыня, взрывы ракет, бактерии, руины и сражающиеся армии, выйдут на поверхность. Системе владений будет нанесен смертельный удар, и колоссальный парк, над которым он пролетал дважды в день, снова превратится в густонаселенную страну. Конечно, плотность населения не достигнет довоенной, но приблизится к ней. Снова появятся дороги. И города.

И — в конце концов — разразится новая война.

В том-то все и дело. Именно массы подбили своих лидеров на войну — как в Зап-Деме, так и в Нар-Деме. Но, как только массы оказались внизу, в герметичных убежищах, правящая элита Востока и Запада получила возможность заключить сделку. Как ни странно, это вовсе не было их заслугой — ни Броуза, ни генерала Хольта, который в то время был главнокомандующим силами Зап-Дема, ни маршала Харензанного, главнокомандующего советскими Вооруженными силами. Но и Хольт, и Харензанный прекрасно понимали, в какой момент нужно выпустить ракеты — что они и сделали. И прекрасно поняли, что настало время прекратить боевые действия. Не прояви они этого благоразумия, мир был бы невозможен — но за этим сотрудничеством двух высших военачальников стояло кое-что еще. Что-то, представлявшееся Адамсу более чем реальным, хотя и странным — и глубоко трогательным.

Совет Примирения в Мехико, в Амекамеке, организованный «жестяными девами».

Он помог установить мир на планете. И в качестве правящего органа, верховного судьи, он так и не ушел со сцены. Человек создал оружие, наделил его способностью мыслить самостоятельно, и оно воспользовалось этой способностью. Размышление длилось два года — два года отвратительного разрушения, когда гигантские армии «жестяных дев», принадлежащие двум сверх державам, бились друг с другом насмерть. Наконец передовые модели, созданные с дальним прицелом — их предполагалось использовать в качестве аналитиков при планировании как тактики отдельных сражений, так и для выработки общей стратегии (это были «типы» X, XI и XII), — пришли к выводу, что оптимальной будет стратегия финикийцев, разработанная еще пять тысяч лет назад. Лучше всего, подумал Адамс, она сформулирована в «Микадо»[12]. Если для всеобщего удовлетворения достаточно просто сказать, что преступник казнен, то почему не сказать вместо того, чтобы сделать? С точки зрения жестянок-аналитиков проблема действительно решалась просто. Они не были поклонниками Гилберта и Салливана — этих авторов, равно как и текст «Микадо», никто не загружал в их искусственные мозги в качестве руководства к ведению боевых действий. Тем не менее они пришли к общему выводу — и при содействии маршала Харензанного и генерала Хольта начали действовать на его основании.

— Но они не заметили главного, — вслух сказал Адамс.

— Пардон? — пробормотал Линдблом. Его все еще трясло, и он все еще не желал продолжать разговор. Выглядел он прескверно.

— Чего не заметил Прим-Совет, — сказал Адамс, — и до сих пор не замечает, поскольку в их искусственной системе мышления нет такой штуки, как либидо. То, что эта максима — «Зачем казнить преступника, если…»

— Заткнись, а! — простонал Линдблом, повернулся и вышел из кабинета. Джозеф Адамс остался в одиночестве, со своей речью в руке и мыслями в голове. Он чувствовал, что полностью обессилен.

Вряд ли можно винить Линдблома. Поскольку почти все янсмены обладали одной общей чертой. Все они были настоящими эгоистами. Они превратили мир в свои охотничьи угодья за счет миллионов, запертых внизу. Они сознавали, что это неправильно, и даже подсознательно испытывали чувство вины. Правда, не настолько сильное, чтобы сбросить Броуза и выпустить термитов на поверхность. Но его было достаточно, чтобы наполнять каждый вечер агонией одиночества и опустошенности, чтобы делать ночи невыносимыми. И они знали, кто пытается хоть как-то искупить преступление — кражу целой планеты у ее законных владельцев. Это был не кто иной, как Луис Рансибл. Они получали выгоду от того, что «термиты» оставались под землей, а он получал выгоду, выманивая их на поверхность. Янсмены считали Рансибла своим антагонистом, но в глубине души признавали, что с моральной точки зрения прав именно он. Приятного в этом было мало. Во всяком случае, Джо Адамса это не радовало. Он стоял посреди своего кабинета с текстом своей блистательной речи, которой предстояло пройти через вак, потом через имитатор, потом быть записанной на пленку и подвергнуться кастрации в офисе Броуза… Эта речь — она тоже не открывала правды, хотя уже не была винегретом из стандартных клише, вранья, банальностей, эвфемизмов…

И других еще более скверных ингредиентов, которые Адамс нередко замечал в речах, сочиненных его коллегами-янсменами. В конце концов, он был всего лишь одним из целой своры составителей речей.

Прихватив свою новую речь, о которой был весьма высокого мнения — во всяком случае, иного мнения пока никто не высказал, — Адамс вышел из кабинета и на скоростном лифте спустился на другой этаж, где пыхтел «Мегавак-6В». Впрочем, гигантский организм занимал далеко не один этаж. С момента своего создания машина претерпела множество изменений, обзавелась множеством новых блоков и сильно разрослась. Теперь «Мегавак-6В» превратился в настоящее чудовище, зато манекен, в отличие от него, оставался прежним.

Когда он вышел из лифта, два мордоворота в униформе — отобранные лично Броузом, но на удивление вялые и, судя по физиономиям, тупые как пробка — молча смерили его взглядом. Они знали Адамса и понимали, что он приходит на этаж, где программируют «Мегавак-6В», в силу служебной необходимости.

Направляясь к «Мегаваку», Адамс обнаружил, что место уже занято. Какой-то незнакомый янсмен уже барабанил по клавиатуре, как пианист-виртуоз, исполняющий финал рапсодии Ференца Листа с двойными октавами — разве что не молотил по ней кулаком.

Рядом лежала распечатка с речью, и Адамс, не удержавшись от соблазна, подошел поближе, чтобы взглянуть на нее.

Янсмен тут же перестал печатать.

— Прошу прощения, — извинился Адамс.

— Ваш допуск, пожалуйста, — янсмен, смуглый тощий юноша с черными, как у мексиканца, волосами, повелительно протянул руку.

Тяжко вздохнув, Адамс извлек из дипломата мемо от женевского бюро Броуза, которая разрешала загрузить в вак конкретную речь.

На удостоверении был проставлен цифровой код, внесенный в записку. Смуглый янсмен сравнил номера в записке и удостоверении. Похоже, его это удовлетворило, и он вернул оба документа Адамсу.

— Я закончу минут через сорок, — молодой человек снова застучал по клавиатуре. — Так что отойдите и не мешайте, — добавил он спокойно, но довольно неприветливо.

— Пожалуй, мне нравится ваш стиль. — Адамс все-таки успел прочитать пару фраз. Речь была хороша, даже необычно хороша.

Янсмен снова обернулся.

— Вы — Адамс? — он снова протянул руку, на сей раз для рукопожатия. После этого символического жеста напряжение упало до приемлемого уровня. Что поделать: когда встречаются два янсмена — будь то в чьем-то поместье, будь то здесь, в Агентстве, между ними неизбежно проскакивает искра. Подсознательно они чувствуют себя соперниками, а сопернику надо доказать свое превосходство. Это делало пребывание в Агентстве еще более тягостным, но Адамс давно понял, как действовать в подобной ситуации — иначе его давно бы здесь не было.

— У вас тоже есть неплохие тексты. Я видел последние записи, — глубоко посаженные мексиканские глаза молодого янсмена — блестящие, черные — буквально буравили Адамса. — Правда, я слышал, что Женева любит пощипать ваши речи.

— Что поделать, — смиренно ответил Адамс, — Таков наш бизнес. Либо выкинут пару слов из твоей речи, или тебя самого. Третьего, увы, не дано.

— Хотите на спор? — улыбка юноши стала тонкой и проницательной. Адамс понял, что обескуражен.

Осторожно: они борются за один и тот же приз.

— Полагаю, скучную бессодержательную речь можно считать…

— Позвольте я вам кое-что покажу, — смуглый янсмен поднялся и щелкнул тумблером главного процессора, чтобы вак начал обрабатывать загруженный текст. После этого они с Адамсом отправились туда, где помещался имитатор.

Как всегда, он сидел в своем кресле — в гордом одиночестве, за большим дубовым столом, за спиной висел американский флаг. В Москве сидел точно такой же кен, подключенный к точно такому же «Мегаваку», только флаг был советский. В остальном все то же самое: та же одежда, такие же волосы с проседью, то же мужественное лицо умудренного опытом человека, то же выражение отеческой заботы, тот же волевой подбородок — словом, полная идентичность. Оба были одновременно созданы в Германии и оживлены специалистами-янсменами. Обычно вокруг суетились техники, готовые наметанным взглядом обнаружить малейший предвестник неполадки, которая могла вызвать хотя бы секундный сбой — все, что могло нарушить свободу и естественность. Все они, люди Янси, крепко-накрепко завязаны на это чучело, и оно должно во всем соответствовать личности, которую изображает.

Любой сбой, мрачно подумал Адамс, пусть даже на долю секунды, чреват настоящей катастрофой. Как в тот раз, когда его левая рука вытянулась и… На стене вспыхнула красная лампочка, задребезжал звонок. Команда техобслуживания в полной готовности возникла как из-под земли.

Да, это была катастрофа. Простертая левая рука вдруг затряслась, словно манекен поразила болезнь Паркинсона. Этот нейромоторный тремор — если бы запись шла прямо в эфир — можно было бы счесть предвестником неумолимой старости. Да, скорее всего, жители убежищ придумали бы именно такое объяснение. Стареет, послышится шепот в Оргзалах, где они сидят под присмотром своих пол-комов. Смотрите, у него уже руки трясутся. Совсем измучен, бедняга. Помните Рузвельта? Война в конце концов свела его в могилу. А теперь и наш Протектор… И что с нами тогда будет?

Разумеется, это никогда не будет передано по кабелю, и «термиты» никогда не увидят, как у Протектора дрожат руки. Кена вскрыли, тщательно обследовали, протестировали, проверили и удостоверились, что виной всему была крошечная микросхема. И один из рабочих, сидящий за одним из столов в одной из мастерских в одном из жилкомпов Рансибла, был без лишнего шума освобожден от своих обязанностей — а может быть, и от своей жизни… так и не узнав, почему. Возможно, он просто не представлял, какой великой цели служат эти крошечные катушки, диоды и конденсаторы.

Кен зашевелился. Джозеф Адамс зажмурился. Он стоял на прежнем месте, за камерами, рядом с маленьким смуглым янсменом — таким молодым и таким талантливым, автором слов, которые сейчас прозвучат. Сейчас кен свихнется, в отчаянии подумал Адамс, и начнет декламировать порнографические стишки. Или, как старая запиленная грампластинка прошлого века, вдруг начнет повторять одно и то же, повторять одно и то же, повторять одно и то же…

— Дорогие мои соотечественники, — кен говорил своим обычным голосом — твердым, чуть хрипловатым, но полностью контролируемым.

И Джозеф Адамс про себя невольно произнес: да, мистер Янси. Да, сэр.

Джозеф Адамс прослушал ту часть текста, которую темноволосый янсмен успел ввести в вак. Когда кен снова замер, и камеры — сей же миг — отключились, он обернулся к автору, который по-прежнему стоял рядом, и сказал:

— Что ж, снимаю перед вами шляпу. Прекрасная речь.

Это действительно было захватывающе. Манекен Протектора Тэлбота Янси полностью завладел его вниманием. Каждая интонация выверена и идеально точна, тон выдержанный и корректный…

Текст был слегка изменен и дополнен «Мегаваком» — и, откровенно говоря, облагорожен. Конечно, Адамс не мог этого видеть, но буквально чувствовал, как вак вкладывает обработанный текст в уста кена. Внутренним взором видел машину, вдыхающую жизнь в другую машину, сидящую за дубовым столом, позади которого висит американский флаг. Чертовщина какая-то, подумал Адамс.

Но хорошая речь есть хорошая речь. Кто бы ни озвучивал ее. Представьте себе школьника, читающего по книжке Тома Пейна[13]. Великие слова не теряют своего смысла, хотя чтец запинается и путается. В отличие от кена. Вак и техники, которые крутятся рядом, позаботятся о том, чтобы великие слова прозвучали должным образом. И мы тоже, подумал он, мы тоже. Мы знаем, что делаем.

— Как вас зовут? — спросил он у юного автора.

— Дэйв… — отозвался молодой человек. — А фамилию я забыл.

Он по-прежнему пребывал в каком-то мистическом полутрансе, хотя кен уже давно смолк.

— Вы не помните собственной фамилии?

Удивленный, Адамс ждал еще некоторое время, и вдруг его осенило. Юноша не может сказать ему о чем-то напрямую. Он сравнительно недавно стал янсменом и еще не утвердился в этой иерархии.

— Лантано, — сказал Адамс. — Вы — Дэвид Лантано, живете в «горячей зоне» недалеко от Шайенна.

— Верно.

— Неудивительно, что вы такой черный.

Радиационный ожог, сообразил Адамс. Молодой человек, жаждущий поскорее получить владение, поторопился с выбором территории. Слухи, которые проскальзывали в праздных вечерних разговорах мировой элиты, подтвердились: юный Лантано пал жертвой своего нетерпения.

— Ну, я еще жив, — философски заметил Лантано.

— Да вы посмотрите на себя! Как у вас с костным мозгом?

— Если верить анализам, уровень продукции красных кровяных телец пока не слишком упал. Я уверен, что выкарабкаюсь. И земля «остывает» прямо на глазах. Так что самое страшное уже позади. Можете как-нибудь заглянуть на огонек, Адамс, — добавил он, криво усмехнувшись. — Мои жестянки работают днем и ночью, так что вилла почти достроена.

— Нет уж, — отозвался Адамс. — В ваше пекло я не полезу даже за стопку долларов высотой с Эверест. Судя по вашей речи, вы можете внести бесценный вклад в наше дело. Так зачем рисковать своим здоровьем, своей жизнью? Вы прекрасно могли бы жить здесь в Нью-Йорке, в здании Агентства, пока…

— Пока, — перебил Лантано. — Пока участок в Шайенне не остынет окончательно. Это лет десять-пятнадцать. А за это время кто-нибудь наложит на него лапу.

Это мой единственный шанс — занять территорию раньше времени, хочешь сказать ты. И ты знаешь, что не первый из молодых янсменов, кто пошел этим путем. Но слишком часто это опрометчиво сделанное приобретение и лихорадочное заселение еще не «остывших» земель приносили только одно — смерть. Небыструю и безболезненную гибель, а долгое, мучительное угасание на протяжении нескольких лет.

Как же мне повезло, думал Адамс, глядя на смуглого — вернее сказать, обгоревшего — молодого человека. Он уже успел обжиться: вилла давно достроена, угодья полностью засажены, всюду зелено. А в свое время это была «горячая зона» на побережье к югу от Сан-Франциско. Он хорошо заплатил фоутменам за определенные сведения, которым можно было доверять. И не прогадал. В отличие от его нового знакомого.

Да, конечно, когда-нибудь Лантано выстроит роскошную виллу— огромное строение из обломков бетона, которые когда-то были городом Шайенном. Но она будет уже не нужна Дэвиду.

Его смерть, согласно постановлению Прим-Совета, позволит снова выставить участок на конкурс. И снова начнется безумная борьба между янсменами, жаждущими захватить эту землю вместе с тем, что осталось после Лантано. Финал этой истории известен. Какая ирония… Вилла, за которую этот юноша заплатил страшной ценой — собственной жизнью — отойдет кому-то другому. Кому не придется строить, изо дня в день командуя бригадой «жестянок»…

— Как я понимаю, — сказал Адамс, — вам приходится проводить в Шайенне чертовски много времени.

Двенадцать часов в сутки, согласно постановлению Прим-Совета. Время, которое новый владелец обязан находиться в своих владениях.

— Я прилетаю сюда. Работаю, как вы успели убедиться, — Лантано направился в клавиатурный зал «Мегавака-6В», Адамс последовал за ним. — Как вы выражаетесь, Адамс, у нас еще есть работа. И я надеюсь жить и выполнять эту работу, — Лантано снова уселся за клавиатуру и уставился в распечатку.

— Что ж, во всяком случае, ваши умственные способности не пострадали, — заметил Адамс.

— Спасибо, — улыбнулся Лантано.

В течение следующего часа, пока Лантано загружал свою речь в «Мегавак», Адамс стоял рядом. Он прочитал ее целиком, потом в том виде, в котором машина передала ее кену, потом услышал ее из уст седовласого, по-отечески заботливого Тэлбота Янси. И вдруг с ужасом понял, насколько пуста его собственная речь. Убийственный контраст.

По сравнению с этим то, что лежало у него в дипломате, было просто младенческим лепетом. Ему страшно захотелось провалиться сквозь землю. Навсегда.

Откуда у этого юноши — начинающего янсмена, умирающего от облучения, — такие идеи? Откуда такая поразительная точность формулировок? Откуда он знает, каким образом вак обработает его речь… и как она прозвучит, когда кен будет произносить ее перед камерами? Ведь для этого требуются годы работы — разве не так? Именно годы потребовались ему самому, чтобы научиться тому, что он умеет сейчас. Написав фразу и просмотрев ее, представить — лишь с определенной степенью вероятности — как она будет звучать в окончательном варианте. Иными словами, в каком виде услышат ее миллионы обитателей подземелий, которые день за днем смотрят эти передачи и верят всему, что им говорят, загипнотизированные тем, что мы, янсмены, называем бессмысленным словом «печатные материалы».

Весьма подходящее название, подумал Адамс. Совершенно беспредметный предмет. Впрочем, бывают и исключения — например, хотя бы сегодняшняя речь молодого Лантано. Она подчеркивала — неохотно признал Адамс, — даже усиливала достоверность личности Янси. Но…

— Ваша речь, — сказал он Лантано, — не просто логична. Это подлинная мудрость. Она напоминает речи Цицерона, — он гордился тем, что наследует в своих работах традиции великих мастеров древности — таких, как Цицерон и Сенека, Шекспир с его монологами в исторических пьесах и Том Пейн.

Он уже засовывал листки со своей речью в дипломат, когда Дэвид Лантано сдержанно проговорил:

— Благодарю за ваши слова, Адамс. А самое ценное — то, что именно вы дали мне этот отзыв.

— И почему же?

— Понимаете, — задумчиво протянул Лантано, — я знаю: несмотря на все ограничения… — он бросил на Адамса проницательный взгляд, — вы работали изо всех сил. Думаю, вы понимаете, о чем я. Есть просто работа, а есть легкая работа и грязная работа, и этого вы тщательно избегаете. Я уже несколько лет наблюдаю за вами и заметил, что вы не похожи на большинство остальных. Броуз тоже это видит. Он срезает в ваших текстах больше, чем пропускает в эфир, но искренне вас уважает. Вынужден уважать.

— Неплохо, — заметил Адамс.

— Скажите, Адамс, вы испугались, когда Женева «ощипала» вашу лучшую работу? После того, как ваша речь миновала столько инстанций? Может быть, это было скорее недовольство — или… — Дэвид Лантано пристально поглядел на него. — Да… пожалуй, вас это напугало.

Повисла короткая пауза.

— Да, верно, — сказал Адамс. — Иногда мне действительно становится страшно. Но только ночью, когда я не в Агентстве, а у себя на вилле, в окружении «жестянок». И не тогда, когда я пишу свои речи, или прогоняю их через вак, или наблюдаю за кеном… в общем, не здесь, где… — он обвел рукой пространство, — где я что-то делаю. Только когда я остаюсь один.

Он умолк. Удивительно — он только что открыл свои самые сокровенные мысли этому юному незнакомцу. Обычно янсмены опасались вести столь доверительные беседы — любая информация личного характера могла в любой момент быть использована против него самого.

В Агентстве не прекращалась борьба за право писать речи для Янси — а фактически, быть самим Янси.

— Здесь, в Агентстве, в Нью-Йорке, — мрачно проговорил Дэвид Лантано, — мы можем сражаться друг с другом сколько угодно. Но по сути мы — единое целое. Как это называется… целостный организм[14]. Нечто подобное христиане называли братством… согласитесь, это обязывает. Но после работы, в шесть вечера, мы садимся во флапперы и разлетаемся кто куда. Пересекаем пустой континент, добираемся до виллы, населенной мыслящими конструкциями, которые могут двигаться и говорить, но… — он сделал неопределенный жест. — Они бездушные, Адамс. Все эти «железные девы», включая самых продвинутых, что заседают в Совете, — все они бездушные. Но каждый вечер, отправляясь в гости, вы берете с собой пару этих жестянок — а если вмещает флаппер, то и больше. Каждый вечер.

— Я слышал, что умные янсмены так и делают, — сказал Адамс. — Стараются поменьше сидеть дома. Я тоже пытался. Прилетал на свою виллу, ужинал и отправлялся в гости… — он подумал о Коллин и своем соседе Лейне, пока тот еще был жив. — У меня есть девушка, — вдруг вырвалось у него. — Она тоже янсмен — или, как говорят некоторые, янс-вумен. Мы время от времени встречаемся и разговариваем. Но из большого окна моей библиотеки…

— … не видно ничего, кроме тумана и прибрежных скал, — закончил за него Дэвид Лантано. — Самый мрачный на свете берег, который тянется более чем на сотню миль к югу от Сан-Франциско.

Адамс растерянно заморгал. Черт побери, откуда этому парню известно, что он чувствует? Откуда он знает о страхе перед туманом? Казалось, Лантано читает его самые потаенные мысли.

— Если вы не против, я хотел бы ознакомиться с вашей речью, — сказал Лантано. — Тем более, что вы так внимательно изучили мою… насколько я понял, от начала и до конца, — он мельком взглянул на дипломат Адамса, на этот раз с некоторой опаской.

— Нет, — ответил Адамс. Он действительно не мог — после той сильной, свежей речи, которую он только что прослушал.

«Письменный материал», созданный Дэвидом Лантано и с такой убедительностью изложенный манекеном Янси, касалась проблемы лишений. Это была больная тема для обитателей убежищ… во всяком случае, насколько можно было судить по докладам пол-комов, которые получало правительство Эстес-Парка. Эти доклады поступали правительственным чиновникам, те группировали их с тем, чтобы данными мог воспользоваться любой янсмен — ив первую очередь составители речей. Эти базы данных создавали подобие обратной связи. Единственный источник информации о том, какой эффект произвели в «термитниках» их речи.

Интересно будет ознакомиться с этими отчетами после того, как эту речь Лантано передадут по кабелю. Это произойдет примерно через месяц. Мысленно Адамс сделал пометку и запомнил код, по которому она будет проходить. Он непременно ознакомится с докладами, которые придут из убежищ всего мира… Во всяком случае, из Зап-Дема. Если отзывы окажутся благоприятными, советские власти запросят из «Мегавака» мастер-копию записи речи, скормят ее собственному «Мегаваку» в Москве, чтобы после должной обработки загрузить в тамошнего кена… Женевский офис Броуза тоже может выразить желание получить запись — на этот раз оригинал, присвоить ее и официально объявить «первоисточником», на который будут ориентироваться составители речей во всем мире. Если речь Лантано действительно так хороша, как показалось Адамсу, она может стать одним из немногих «непреложных заявлений», которые становятся неотъемлемой частью официальной политики. Какая честь! А ведь Лантано еще так молод.

— Как вы решились заговорить об этом? — Адамс все больше восхищался новичком: этот смуглый юноша, еще не ставший владельцем имения как такового, ночевал на зараженной территории, получая все новые дозы облучения, мучался, умирал — и все же превосходно выполнял работу. — Как вы решились открыто поставить это на обсуждение? «В убежищах люди систематически лишаются того, что принадлежит им по праву»! Вы прямо говорите это в своей речи… — он вспомнил, как Янси произносил отточенные фразы Лантано своим мужественным голосом. Тэлбот Янси, искусственный и в каком-то смысле несуществующий Протектор! Этого заявления — вернее, того, что ты будешь говорить «термитам» через две-три недели, когда запись пройдет обычную проверку в Женеве, — совершенно недостаточно. Вы не живете полной жизнью. Именно об этом говорил Руссо: «Человек рождается свободным, но всю жизнь проводит в цепях». В наши дни и в нашем веке эти слова приобретают иной смысл. Люди родились на поверхности земли, но теперь лишены этой земли — воздуха, солнечного света, холмов, океанов и рек, цветов, запахов. Людям оставили только убежища, подобные консервным банкам, подводным лодкам, вмурованным в землю. Вы отрезаны от остального мира, ютитесь в металлических коробках, освещенных искусственным светом, дышите затхлым воздухом, много раз очищенным и восстановленным, в обязательном порядке слушаете по трансляции музыку и целыми днями сидите в мастерских, изготовляя «жестяных дев» для… Но даже Лантано не смог бы сказать в этом месте правду — это было бы слишком. Вы не знаете, для чего они предназначены на самом деле. Для того, чтобы наверху каждый из нас мог пополнять свою свиту новыми слугами, которые обслуживают нас, сопровождают нас, копают, строят, наводят чистоту, расшаркиваются перед нами… Вы сделали нас настоящими средневековыми баронами в замках. Вы — нибелунги, гномы, обитающие в шахтах под землей; вы работаете на нас день и ночь. А мы расплачиваемся с вами «печатным материалом».

Разумеется, в речи этого не будет — да и как можно! И все же правда прозвучала — слова о том, что жители убежищ лишены чего-то, на что имеют полное право. Их ограбили. Ограбили всю их многомиллионную армию, и за все эти годы ничем не возместили ущерб.

— Дорогие мои американцы, — торжественно произнес манекен Тэлбота Янси своим суровым, мужественным, воинственным, командным отеческим голосом (Адамсу никогда не забыть этот момент речи). — Когда-то в древности христиане высказали идею — возможно, некоторые из вас уже понимают, о чем идет речь. О том, что земная жизнь — или, в вашем случае, подземная — это лишь переходный момент. Краткий эпизод между жизнью прошлой — и жизнью будущей, вечной, совершенно иной. Одному королю-язычнику с Британских островов было видение, после чего он обратился в христианство. Он увидел свою жизнь в полете ночной птицы, которая влетела в окно замка. Влетела в натопленную, ярко освещенную пиршественную залу, пронеслась над столом, за которым пировали и веселились гости — и на мгновение ощутила себя частицей бурлящей жизни, и обрадовалась, что побывала там, где есть другие живые существа. А затем, продолжая полет, нырнула в другое окно и снова исчезла в пустой черноте ночи, царящей за стенами замка. Она больше никогда не увидит этого ярко освещенного теплого зала, гула голосов и кипения жизни. Но вы…

Янси говорил — и эти слова, как всегда, торжественные, величавые и властные, были обращены к каждому из миллионов людей, обитающих в убежищах по всему миру.

— Вы, дорогие мои американцы, — ваша жизнь в своих подземных убежищах не может быть тем мигом, который вы захотите вспоминать. Вспоминать, предвкушать его возвращение или радоваться тому, что такой миг все же был — этот краткий полет через залу, залитую светом. Вы заслуживаете, чтобы такой миг — хотя бы краткий — был в вашей памяти. Но чудовищное безумие, которое охватило мир пятнадцать лет назад, погрузив его в адскую ночь, стало для вас приговором. Изо дня в день вы платите за безрассудство. Вы изгнаны с поверхности земли хлыстами фурий, которые в незапамятные времена изгнали наших прародителей из райского сада. Так не должно быть. Поверьте мне: в один прекрасный день срок вашего заточения закончится. Ограниченность вашего мира, лишения, которых вы не заслужили, — все это исчезнет прежде, чем отзвучит трубный глас. Ужасные бедствия закончатся. Это не будет долгим, постепенным освобождением. Вас вынесет на поверхность, вытолкнет из-под земли — даже тех, кто захочет воспротивиться этому. Вы вернетесь на свою землю, которая ждет вас, ждет, когда вы снова предъявите на нее свои права. Дорогие американцы, друзья мои. Вы имеете право на эту землю, и мы бережем ее для вас. Но мы будем оставаться сторожами лишь до поры. Однажды мы уйдем, а вы вернетесь. И даже память, даже сама идея нашего существования будет похоронена навсегда. И вы, — произнес под конец манекен Янси, — не сможете даже проклясть нас, потому что просто не вспомните о нашем существовании.

Господи, подумал Адамс. И этот человек хочет прочитать мою речь!

Дэвид Лантано заметил отвращение, которое мелькнуло на его лице.

— Я наблюдал за вами, Адамс, — спокойно сказал он. — Вы действительно достойны похвалы.

— Ерунда, — ответил Адамс. — Понимаете, я пытался кое-что сделать, и это было правильно, но просто недостаточно — я пытался развеять их сомнения. По поводу того, что такое положение необходимо. Но вы… Боже мой, вы прямо сказали, что это подземное существование — не просто необходимость. Что это несправедливость, что-то вроде проклятья, которое может быть снято. Я использую Янси, чтобы убедить их жить по-прежнему, поскольку на поверхности еще хуже — бактерии, радиация и смерть. Но вы — совсем другое дело. Вы дали им торжественное обещание, вы заключили с ними нечто вроде негласного договора, дали им слово — слово Янси: в один прекрасный день они получат прощение.

— Ну, — мягко заметил Лантано, — в Библии сказано: «Бог простит». Или нечто вроде этого — точно не помню.

Сейчас он выглядел очень усталым — еще более усталым, чем Линдблом. Все они очень устали — все их братство. Какое тяжкое бремя, подумал Адамс, — эта роскошь, в которой мы живем. Никто не заставляет нас страдать, мы сами выбрали для себя страдание. Он видел эту печать на лице Лантано, а еще раньше — нечто очень похожее — на лице Верна Линдблома. Но только не Броуза, понял он внезапно. Человек, облеченный наибольшей властью и ответственностью, в наименьшей степени ощущает — если, конечно, ощущает вообще — ее бремя.

Неудивительно, что все они дрожат, неудивительно, что мучаются по ночам. Все они служат дурному хозяину.

И знают это.

Речь так и осталась лежать в дипломате — ее не увидел Дэвид Лантано и не поглотил «Мегавак»… похоже, она останется там до конца дней. Джозеф Адамс мчался по горизонтальному экспресс-транспортеру из дома 580 по Пятой авеню в гигантское хранилище справочных материалов Агентства. Здесь бережно сохранялось все уцелевшее наследие довоенных лет, все бесценные знания — всегда к услугам представителей элиты, таких как Адамс.

Именно это и было ему нужно — вернее, определенная часть этого.

Добравшись до огромной центральной станции, он встал в очередь. Вскоре перед ним предстал некий гибрид «типа XXXV» и «Мегавака 2В». Эта механическая монада распоряжалась бескрайним лабиринтом стеллажей, на которых рядами стояли катушки с микропленкой. Каждая катушка представляла собой двадцать шесть томов справочной литературы, умещенной в объеме йо-йо.

— Э-э-э… — начал Адамс. Он услышал себя как бы со стороны и понял, что его голос звучит весьма жалобно. — Даже не знаю, как объяснить. Я не ищу какую-то конкретную книгу, например «De Rerum Natura» Лукреция, или «Письма к провинциалу» Паскаля, или «Замок» Кафки…

Все эти книги стали вехами его жизни — книги, которые создали его. А еще были бессмертные творения Джона Донна, Цицерона, Сенеки, Шекспира…

— Ваш идент-ключ, пожалуйста, — прогудел главный хранитель архива.

Адамс сунул ключ в щель, машина считала информацию. Теперь администратор мог свериться с банками данных, где регистрировались все источники, которыми Адамс когда-либо пользовался, и последовательность, в какой это происходило, и оценить общий объем его знаний. С точки зрения архивной информации он теперь знал об Адамсе все до мелочей и мог предсказать — во всяком случае, Адамс на это надеялся — следующий пункт развития его органичного, непрерывно изменяющегося сознания. Он, Джозеф Адамс, представал еще одним носителем знаний со своей собственной историей развития.

Бог знает каким может быть этот самый пункт. Речь, написанная Дэвидом Лантано, выбила его из колеи. Он дрожал, оглушенный ужасной, отвратительной догадкой. Кризис — возможно, последний и решающий в его профессиональной карьере. То, чего даже в перспективе больше всего на свете боялись все составители речей для Тэлбота Янси: утраты творческих способностей. Когда в один прекрасный день они уже не смогут загружать тексты в вак — потому что загружать будет нечего.

Главный хранитель официальных архивов Агентства пощелкал какой-то невидимой электронной челюстью и заявил:

— Не нужно так волноваться, мистер Адамс.

— О’кей, — ответил тот, чувствуя, как беспокойство нарастает. Янсмены, выстроившиеся за ним в очередь, нетерпеливо переминались с ноги на ногу. — Поехали.

— Осмелюсь порекомендовать вам «Источник Номер Один», — произнес Главный хранитель. — Два документальных фильма 1982 года, обе версии, «А» и «Б». Не сочтите за труд подойти к стойке справа от вас, вам выдадут катушки с оригиналами работ Готлиба Фишера.

Рушились основы, опоры и формы — все, что было Джозефом Адамсом. Он шагал к стойке справа, как на эшафот, с каждым шагом умирая страшной, мучительной смертью. Исчез тот внутренний пульс, который поддерживал существование его личности.

Если он до сих пор не сумел понять двух документальных фильмов Готлиба Фишера, он не способен понять ничего.

Организация Янси, сам Янси — то, чем он был, и то, как он возник… а, следовательно, и существование всего улья янсменов— таких, как он сам, Верн Линдблом и Лантано, — и даже самого старика Броуза, отвратительного и всемогущего… В основе всего этого лежали два документальных фильма «А» и «Б». Фильм «А» предназначался для Зап-Дема; фильм «Б» — для Нар-Дема. Дальше идти было некуда.

Он отброшен на многие годы назад. К самым истокам своей профессиональной карьеры, карьеры янсмена. И если такое могло случиться с ним, вся эта система может рухнуть.

Привычный мир уходил из-под ног.

Он получил катушки и, точно в тумане, направился к свободному столику с фильмоскопом. И только усевшись, понял, что где-то по дороге поставил свой дипломат, забыл его забрать и ушел. Иными словами, сознательно, по каким-то веским причинам, избавился от него, навсегда расстался со своей рукописью, которую создавал в таких муках.

У него серьезные проблемы, и вот еще одно тому подтверждение.

Теперь предстояло подвергнуть себя просмотру этих фильмов. С чего начнем?

Он действительно не знал. Наконец, более или менее наугад, Адамс выбрал версию «А». Все-таки он остается янсменом Зап-Дема. К тому же фильм «А» — первый из двух опусов Готлиба Фишера — всегда нравился ему больше. Если в этих двух фильмах вообще была толика правды, то, пожалуй, именно в фильме «А» — очень глубоко зарытая под мусорной кучей фальшивок. Парадоксально, но именно невероятные размеры этой кучи способствовали тому, что оба «документальных» фильма стали Источником Номер Один, глубоко почитаемым всеми янсменами.

В искусстве «большой лжи» Готлиб Фишер превосходил их всех вместе взятых. Никому из ныне живущих — равно как и тех, кому еще предстоит родиться — уже не удастся не моргнув глазом рассказать правду о тех золотых временах. Западногерманский кинорежиссер Готлиб Фишер унаследовал «УФА» — крупнейшую киностудию Третьего Рейха, которая в тридцатые годы работала рука об руку с ведомством доктора Геббельса. Настоящий гений фальсификации, способный создать убедительную хронику из ничего, он предпочитал действовать не пряником, а кнутом, — причем бил этим хлыстом с чертовски метко. Помимо этого Фишер располагал колоссальными ресурсами. Военные ведомства — как Зап-Дема, так и Нар-Дема — обеспечили ему финансовую поддержку и свое благословение, подкрепив это передачей подлинных хроник Второй мировой войны, которые до этого хранились в засекреченных фильмохранилищах.

Сюжет фильмов-близнецов был задуман так, чтобы их можно было выпустить на экраны одновременно. Он был посвящен событиям Второй мировой войны, которая в восемьдесят втором году еще была свежа в памяти людей. Она закончилась всего за тридцать семь лет до появления фильмов-близнецов. Ветерану, который встречал в сорок пятом свое двадцатилетие, а сейчас включал телевизор в своей гостиной в Бойсе, штат Айдахо, чтобы посмотреть Эпизод Один (и так далее до двадцати пяти) фильма «А», исполнилось всего пятьдесят семь.

А ведь эти люди, думал Джозеф Адамс, склоняясь к окулярам фильмоскопа, должны были помнить достаточно, чтобы понять: с экрана им показывают стопроцентную ложь.

Перед его тазами появилось крошечное, ясное изображение. Адольф Гитлер обращался к своим верным сторонникам — в конце тридцатых среди депутатов рейхстага таких было подавляющее большинство. Фюрер был возбужден, насмешлив, язвил и издевался. Эту знаменитую сцену знал наизусть каждый из людей Янси: Гитлер отвечал на требование президента Соединенных Штатов Рузвельта гарантировать неприкосновенность границ примерно Дюжины больших и малых европейских государств. Гитлер перечислял эти страны одну за другой, каждый раз все громче и громче, а эти продажные лакеи гоготали в такт выкрикам своего вождя, охваченного безумным весельем. Какие эмоции! Фюрер, издевающийся над этим абсурдным перечнем — чуть позже он будет захватывать эти государства одно за другим, — его воодушевленно орущие приспешники… Джозеф Адамс смотрел, слушал, чувствовал, как отзывается в нем их рев, как ему передается сардоническое веселье Гитлера… И одновременно испытывал простое, почти детское удивление: неужели такое действительно происходило? Но это было так. Этот отрывок Эпизода Один фильма «А» — как это ни странно, учитывая характер самого фильма — был подлинным.

Но дальнейшее было работой берлинского режиссера. Интерьер Рейхстага стал меркнуть, и из темноты постепенно стала проступать другая картина — все четче и четче. Голодные, с пустыми глазами немцы. Дни Веймарского прозябания. Пред-гитлеровские дни. Безработные. Разорившиеся. Проигравшие. Побежденная нация без надежд на будущее.

Комментарии читал актер-профессионал, нанятый Готлибом Фишером, — кажется, Александр Сурберри или что-то вроде этого. Его вкрадчивый и одновременно уверенный голос звучал все более настойчиво, лез в уши, навязывая свою трактовку видеоряда. Теперь на экране расстилалась бескрайняя гаадь океана. Спустя год после окончания Первой мировой войны Королевские военно-морские силы Великобритании блокируют Германию с моря. Англичане намеренно и планомерно пытаются уморить голодом нацию, которая давным-давно капитулировала и теперь совершенно беспомощна.

Адамс приостановил воспроизведение и закурил.

Неужели ему действительно нужно в очередной раз слушать сильный проникновенный голос Александра Сурберри, чтобы понять основную идею Фильма «А»? Неужели он обречен сидеть здесь двадцать пять часов, отсматривая один эпизод за другим, а потом перейти к Версии «Б», не менее продолжительной и изощренной? Он знает, о чем этот фильм. Он знает, о чем будет говорить Алекс Сурберри в версии «А» и какой-то восточногерманский профи, не уступающий Сурберри, в версии «Б». Он прекрасно знает, какова главная идея этих фильмов… каждого из этих фильмов.

В тот момент, когда фильмоскоп отключился и Адамс возблагодарил судьбу за эту передышку, Сурберри как раз собирался сделать весьма важное замечание: эти сцены, разделенные двадцатью годами истории, имели очень много общего. Британская блокада девятнадцатого года и концентрационные лагеря сорок третьего, заполненные умирающими от голода ходячими скелетами в полосатых робах.

Именно из-за англичан появился Бухенвальд — такова была трактовка истории от Готлиба Фишера. Всему виной анпгичане, а не немцы. Немцы были всего лишь жертвами, как в девятнадцатом, так и в сорок третьем. Потом в фильме «А» будут показаны жители Берлина. Сорок четвертый, они блуждают по окрестным лесам и собирают крапиву, чтобы сварить суп. Немцы голодали, голодала вся континентальная Европа, как в концлагерях, так и за их пределами. И все это из-за англичан.

Как все просто и ясно. На протяжении двадцати пяти эпизодов, следующих один за другим, зрителя подводили к этому выводу. Последняя и окончательная версия истории Второй мировой войны — во всяком случае, для жителей Зап-Дема.

И зачем мне это нужно? — спрашивал себя Адамс, снова затягиваясь сигаретой. Он был истощен физически и эмоционально и весь дрожал. Я и так знаю, что именно увижу. Мне наплетут, что Гитлер был человеком крайне эмоциональным, ярким, легко поддающимся переменам настроения, неуравновешенным… но это же так естественно! Поскольку он, несомненно, был настоящим гением. Как Бетховен. Мы все так восхищаемся Бетховеном! Так давайте прощать величайшим гениям всех времен и народов их маленькие слабости. Тем более, что Гитлера под конец просто довели до безумия, до психоза, до паранойи… И все из-за того, что Англия не желала понять, осознать, что подлинная угроза, нависшая над миром, исходит от сталинской России. Да, у Гитлера был странный характер (не забывайте: как и все немцы, он пережил ужасный продолжительный стресс — Первую мировую войну и последовавшее за ним Веймарское прозябанием). Это заставило флегматичных англосаксов считать Гитлера «опасным». На самом же деле — и Алекс Сурберри эпизод за эпизодом проникновенно втолковывал это зрителям — зрителям Зап-Дема, — Англия, Франция, Германия и Соединенные Штаты должны были стать союзниками. Объединить усилия в борьбе с тем, кто был по-настоящему опасен, — с Иосифом Сталиным, этим исчадием ада, одержимым мегаломанией, идеями мировой революции… Эту догадку подтверждает политика СССР в послевоенный период — период, в который даже Черчилль вынужден был признать в России настоящего врага…

…каковым она являлась всегда. Тем не менее коммунистическим пропагандистам, пятой колонне западной демократии, удавалось ввести в заблуждение целые страны и их правительства— даже Рузвельта и Черчилля, вплоть до послевоенного времени. Взять хотя бы Элджера Хисса[15]… или тех же супругов Розенбергов, которые выкрали секрет Бомбы и передали его Советской России.

Вот, например, сцена, открывающая Эпизод Четыре фильма «А». Запустив прокрутку, Адамс остановился на этом эпизоде и прильнул к фильмоскопу — этому современному хрустальному шару, в который человек заглядывает, чтобы узнать — только не будущее, а прошлое…

Нет, не прошлое. То, что он смотрит, — просто фальшивка.

Перед глазами разворачивалась новая сцена. Елейное мурлыканье Алекса Сурберри лезло в уши, доводя до бешенства. Сцена, в которой заключена вся мораль Фильма «А» — мораль, которую Готлиб Фишер, с благословения военного руководства Зап-Дема, намеревался довести до зрителя. Иными словами, raison d’etre — смысла и причиной существования — всех двадцати пяти часов версии «А».

Перед ним на миниатюрной сцене разыгрывался спектакль — встреча глав трех государств-союзников. Рузвельта, Черчилля, Сталина. Место действия: Ялта. Зловещая, роковая Ялта.

Вот они сидят в своих креслах, три мировых лидера — рядком, так, чтобы было удобнее фотографам. Это поистине историческое событие, значение которого трудно переоценить. Никто из ныне живущих не вправе забывать о нем, ворковал Сурберри. Именно там было принято решение исключительной важности. Сейчас вы можете увидеть это собственными глазам.

Какое решение?

— В этом месте и в тот самый момент, — с профессиональной вкрадчивостью шептал на ухо Джозефу Адамсу голос, — была заключен договор, которому суждено предопределить судьбу всех последующих поколений.

— О’кей, — вслух произнес Адамс, заставив вздрогнуть скромного юношу-янсмена, сидящего за соседним фильмоскопом.

— Прошу прощения, — буркнул Джо. Ну, Фишер, не тяни. Объясни, что это за договор. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Говори по делу — или заткнись. Покажи, зачем снималась вся эта эпопея — или проваливай.

Но он видел этот фильм много раз и знал, что ему покажет режиссер.

— Джо! — раздался у него за спиной женский голос, привлекая его внимание. Выпрямившись, он поднял глаза и увидел, что перед ним стоит Коллин.

— Подожди, — сказал он. — Ничего не говори. Потерпи секундочку.

Он снова приник к фильмоскопу, жадно и испуганно. Прямо как какой-то несчастный термит, подумал он, который трясется от ужаса, потому что — якобы — подцепил «вонючую сухотку» и уже прощается со всем миром. Но этот страх не на пустом месте — Джозеф Адамс знал это. Ужас в его душе нарастал и нарастал, пока не стал невыносимым. Он по-прежнему смотрел в окуляр, а Александр Сурберри то мурлыкал, то шептал… Может быть, они — там, внизу, — чувствуют то же самое? Может быть, они улавливают какие-то намеки, привкус лжи, когда смотрят на экране? Ведь то, что мы им показываем, — такая же подделка… От этой мысли он буквально окаменел.

— Эти уникальные кадры, — мурлыкал между тем Сурберри, — сделаны одним из сотрудников американской Секретной службы при помощи камеры с телеобъективом, замаскированной под пуговицу. Мы приносим извинения за качество изображения.

Кадры, как и предупреждал Сурберри, и впрямь были размытыми. Вдоль парапета двигаются две человеческие фигуры. Рузвельт и — Иосиф Сталин, Рузвельт сидит в своем инвалидном кресле, укрытый пледом, кресло толкает слуга в военной форме.

— Специальный микрофон с большим радиусом действия позволил агенту записать…

О’кей, подумал Джозеф Адамс. Пока все неплохо. Камера размером с пуговицу… Кто вспомнит в восемьдесят втором году, что в сорок четвертом таких миниатюрных устройств еще не было? А если и вспомнит, то спорить не станет — так и вышло, когда фильм демонстрировали по всему Зап-Дему. Никто не написал в Белый дом письмо, которое начиналось, скажем, так: «Уважаемые господа! В отношении камеры размером с пуговицу «агента Секретной службы» в Ялте, позвольте уведомить вас, что…». Нет, ничего такого не произошло, или письмо было благополучно похоронено… а может быть, и сам его автор.

— Какой эпизод, Джо? — спросила Коллин.

Он снова оторвался от аппарата и остановил фильм.

— Великую сцену. Ту, где Рузвельт и Сталин сговариваются предать Западную демократию.

— А, ну да, — кивнула она, присаживаясь рядом. — Нечеткая съемка с большого расстояния. Такое забудешь. Ведь в нас вколотили…

— И ты, конечно, знаешь, что они там напортачили.

— Вообще-то нас заставили это заучить. Лично Броуз, он ученик Фишера. Так что, пока он жив…

— В наше время, — заметил Адамс, — никто таких ошибок не делает. Я имею в виду подготовку «материала». Мы хорошо учились, копили опыт. Хочешь взглянуть? Или, может, послушать?

— Нет уж, спасибо. Честно говоря, мне он не нравится.

— Мне тоже — причем оба, — признался Адамс. — И все равно— это потрясающий фильм. А самое потрясающее — то, что публика его проглотила… и даже переварила.

Он снова прильнул к окулярам и запустил пленку.

Запись голосов, принадлежащих двум туманным фигурам, оказалась неожиданно четкой. Громкое шипение — доказательство того, что запись действительно сделана секретным агентом с помощью мощного потайного микрофона — чуть смазывало слова, но все, что нужно было разобрать, было слышно.

В этой сцене версии «А» Рузвельт и Сталин говорили по-английски: Рузвельт — со своими гарвардскими интонациями, Сталин — с сильным славянским акцентом и гортанными призвуками.

Из-за этого Рузвельта было проще понять. То, что он говорил, было чрезвычайно важно — тем более, что он был откровенен, поскольку понятия не имел о «скрытом микрофоне». Он, Франклин Делано Рузвельт, президент Соединенных Штатов, на самом деле был агентом компартии. И выполнял ее задание. Он продавал США своему боссу Иосифу Сталину, а тот говорил: «Да, товарищ»; «вы понимаете, что нам нужно»; «значит, мы договорились: вы задержите войска союзников на западе с тем, чтобы наша Красная Армия могла углубиться в Центральную Европу. То есть, дойти до Берлина, и установить советское господство на…» — тут гортанная речь Сталина, и так неразборчивая из-за сильного акцента, стала едва слышна, поскольку оба мировых лидера вышли за пределы радиуса действия микрофона.

Снова остановив фильм, Джозеф Адамс сказал Коллин:

— Несмотря на ту ошибку, Готлиб отлично поработал. Актер, игравший Рузвельта, — действительно вылитый Рузвельт. А тот, что играл Сталина…

— Кстати, насчет ошибки, — напомнила Коллин.

— Да…

Промах был действительно очень серьезный — самый страшный промах Фишера. И единственный серьезный промах во всех двадцати пяти эпизодах Фальшивки «А».

Иосиф Сталин не знал английского. А, поскольку Сталин не мог говорить по-английски, не могло быть и всей этой сцены.

Ключевой сцены, которая только что завершилась. Она сама разоблачала себя — и наглядно демонстрировала, что из себя представляет весь этот «документальный» фильм. Намеренно, профессионально сработанная фальшивка — сработанная с единственной целью: снять Германию «с крючка», на котором она оказалась в результате преступлений, совершенных немцами во время Второй мировой войны.

К восемьдесят второму году Германия вновь стала мировой державой, и, что еще более важно, фактически главой содружества стран, именующих себя «Государствами Западной демократии»— сокращенно «Зал-Демом». ООН развалилась во время Латиноамериканской войны семьдесят седьмого, оставив после себя вакуум власти, в который тут же умело и энергично устремилась Германия[16].

— Меня тошнит, — пожаловался Адамс, трясущимися руками беря сигарету. Подумать только, и мы все, такие, как мы есть сейчас — порождение этой грубо сляпанной фальшивки, этой сцены, где Сталин говорит на языке, которого никогда не знал!

Какое-то время они молчали.

— Но ведь, в принципе, — начала Коллин, — Фишер вполне мог бы…

— Все исправить. Один-единственный скромный переводчик. Вот и все, что требовалось. Но Фишер был настоящим художником. Ему было нужно, чтобы разговор происходил с глазу на глаз, без посредников. Он чувствовал, что это произведет куда более глубокое впечатление.

И Фишер оказался прав. Его «документальный» фильм был действительно повсеместно признан исторически справедливым. Фильм разоблачал ялтинское «предательство», правильно показывал «непонятого» Адольфа Гитлера, который в действительности просто пытался спасти западные демократии от комми… Даже лагеря смерти — даже это получило объяснение. Все, что потребовалось, — склеить вместе несколько кадров с английскими военными кораблями и умирающими от голода узниками концлагерей плюс несколько фальшивых эпизодов, которых вообще никогда не было на самом деле, плюс несколько метров подлинной кинохроники из военных архивов Зап-Дема… И убаюкивающий голос, связавший все это воедино. Убаюкивающий — но твердый.

Блеск.

— Не понимаю, — наконец проговорила Коллин. — Почему ты так переживаешь? Потому, что эта ошибка так бросается в глаза? Не так уж она и заметна. Те, кто смотрел фильм в восемьдесят втором, знали, что Сталин не говорил…

— А ты знаешь, — перебил ее Адамс. Сейчас он говорил тихо, очень осторожно, — ты знаешь, что такая же ошибка есть в Фильме «Б»? Тебе кто-нибудь ткнул в нее пальцем? Знаешь, по моему мнению, даже сам Броуз никогда не смотрел версию «Б» так же внимательно, как версию «А».

— Так… задумчиво протянула она, — попробуем вспомнить. В версии «Б», для коммунистического мира восемьдесят второго… — она нахмурилась, пытаясь вспомнить. — Я уже сто лет не смотрела версию «Б», но…

— Начнем с рабочей гипотезы, которую положили в основу версии «Б». СССР и Япония пытаются спасти цивилизацию. Англия и США — тайные союзники нацистов и Гитлера; они привели его к власти с единственной целью — чтобы он развязал войну в Восточной Европе — чтобы тем самым сохранить «статус кво» в отношении развивающихся государств Восточного полушария. Это нам известно. Во время Второй мировой войны Англия и США только делали вид, что воюют с Германией. Все боевые действия на Восточном фронте на самом деле вела только Россия; высадка в Нормандии и открытие… как его… Второго фронта? — имели место после того, как Советы разгромили Германию. США и Англия просто решили, что им пора выйти на сцену, и жадно накинулись на трофеи…

— …которые по праву принадлежали СССР, — подхватила Коллин. — А где Фишер допустил ошибку? Идея выглядит вполне правдоподобно — впрочем, как и идея фильма «А». Использована подлинная кинохроника обороны Красной Армией Сталинграда…

— Точно. Все настоящее. Подлинное и абсолютно убедительное. И война была действительно выиграна под Сталинградом. Но… — он стиснул кулак, сломав сигарету, и аккуратно положил ее в пепельницу. — Я не собираюсь смотреть фильм «Б». Хотя Главный хранитель мне советует. Просто я качусь по наклонной. Я перестал расти. Значит, скоро меня обойдут — и все. Я понял это еще прошлым вечером, до того, как ты улетела. Я снова убедился в этом сегодня — когда прослушал речь Дэйва Лантано и понял, что она сто очков вперед даст всему, что я делаю… и на что я вообще способен. А ему где-то девятнадцать. Ну, максимум двадцать.

— Двадцать три, — сказала Коллин.

Адамс уставился на нее.

— Ты с ним встречаешься?

— Скорее сталкиваюсь. Он то появляется в Агентстве, то исчезает. Похоже, ему больше нравится сидеть в своей «горячей зоне» и командовать «жестянками». Он следит за тем, чтобы его виллу строили в точном соответствии с его задумками. По-моему, это из-за того, что он не надеется увидеть ее законченной. Он мне нравится, только он какой-то странный и загадочный. Настоящий отшельник. Прилетает в Агентство, скармливает свои речи «ваку», потом гуляет по этажам, но почти ни с кем не разговаривает, и снова исчезает. Ладно… что за ошибка в версии «Б» — в версии для Нар-Дема, о которой не знает никто, кроме тебя, и которую за столько лет не заметил даже сам Броуз?

— Это сцена, где Гитлер во время войны тайно посещает Вашингтон и встречается с Рузвельтом.

— Ах, да! Эта идея появилась у Фишера в связи с полетом Гесса в…

— Очень важное секретное совещание Рузвельта и Гитлера, май сорок второго. Рузвельт, в присутствии посла Великобритании лорда Луиса Маунтбаттена и принца Батгена фон Баттенберга[17], заверяет Гитлера, что союзники отложат высадку в Нормандии минимум на год. Тогда Германия сможет перебросить все свои силы на Восточный фронт и разгромить Россию. Кроме того, Рузвельт обещает регулярно передавать германской разведке и лично адмиралу Канарису[18] маршруты всех конвоев с военными грузами, которые направляются в северные порты русских, чтобы подводные лодки нацистов могли безнаказанно топить их. Помнишь размазанные кадры, которые «с большого расстояния» сделал «верный член партии, служащий в Белом доме»… Гитлер и Рузвельт сидят на диване. «Вам не о чем беспокоиться», — заверяет Рузвельт Гитлера. Союзники будут проводить бомбардировки только ночью, чтобы сделать как можно больше промахов а любая информация из России по поводу планов военных операций, диспозиции войск и тому подобное будет передаваться в Берлин не позднее, чем через двадцать четыре часа после ее получения Соединенным Королевством, или Великобританией через Испанию.

— И они, конечно, разговаривают по-немецки, — предположила Коллин. — Я угадала?

— Нет, — огрызнулся он.

— Значит, по-русски? Чтобы зрителям Нар-Дема было понятно? Просто я так давно…

— Нет, — жестко произнес Адамс. — Ошибка состоит в том, что Гитлер прилетает на «секретную базу ВВС США в окрестностях Вашингтона». Подумать только, и никто ничего не заметил. И, прежде всего, во время Второй мировой войны никаких Военно-воздушных сил США попросту не существовало.

Она недоуменно поглядела на него.

— Тогда это называлось «Военно-воздушный корпус», — пояснил Адамс. — Авиацию еще не считали отдельным родом войск. Впрочем, это еще мелочи — небольшая ошибка в сопровождающем тексте. Смотри, — он торопливо извлек из фильмоскопа катушку с фильмом «А», вставил катушку с версией «Б», прильнул к окулярам и немного прокрутил пленку — пока не обнаружил нужную сцену в шестнадцатом эпизоде. Затем он снова откинулся на спинку кресла, предоставив Коллин полюбоваться действием.

Несколько минут Коллин молча наблюдала за происходящим.

— Вижу, — пробормотала она. — Реактивный самолет… заходит на посадку, ночь… так… да, ты прав. Комментатор сказал «База ВВС США», и я смутно припоминаю…

— Самолет, — подсказал Адамс.

Коллин остановила пленку и уставилась на застывшую картинку.

— Гитлер прилетает в США в мае сорок второго года, — пояснил Адамс. — На турбореактивном «Боинге-707». Эти самолеты появились только в середине 60-х. Единственный реактивный самолет Второй мировой войны — немецкий истребитель, который так и не пошел в серию.

— О Господи! — ахнула Коллин.

— Но и это сошло с рук, — сказал Адамс, — Люди в Нар-Деме поверили — ведь к восемьдесят второму они привыкли к реактивным самолетам и совершенно забыли, что сорок лет назад на всех самолеты были только… как же это…

— Пропеллеры, — подсказала Коллин.

— Кажется, я понимаю, — задумчиво произнес Адамс, — почему Главный хранитель архивов посоветовал мне еще раз обратиться к этим фильмам, к первоисточникам. К работам великого Готлиба Фишера — первого янсмена. Человека, который, по сути, придумал Тэлбота Янси.

И который, увы, умер, так и не увидев воплощения своей идеи. И того, как эту идею одновременно используют оба мировых блока враждующих государств.

— Хранитель хотел, чтобы я убедился: мои страхи по поводу качества моей работы преувеличены. Они непомерны. Вся наша работа — наше коллективное создание истории — в самой своей основе, начиная с этих двух псевдодокументальных фильмов, — это ошибка. Когда кто-то из нас идет на обман — будь то ты, я или кто-то еще, — то рано или поздно, не в одном, так в другом, это выплывет наружу.

— О да, — кивнула она. — Мы простые смертные, мы так несовершенны.

— Но вот что странно, — продолжал Адамс. — Дэвид Лантано у меня такого чувства не вызывает. Помнится, я перепугался — теперь понимаю, почему. Он не такой, как мы. Он безупречен — или может стать таковым. В отличие от нас. Так кто он тогда? Может, он вообще не человек?

— Бог его знает, — нервно отозвалась Коллин.

— Не говори так. Когда говоришь о Дэвиде Лантано, почему-то не хочется вспоминать о Боге.

Возможно, подумал он, — потому, что этот человек так близок к силам смерти. Он живет в своей «горячей зоне», изо дня в день подвергаясь смертоносному воздействию радиации. Кажется, что она не просто сжигает, убивает его, но и наделяет его какой-то мистической силой.

Он снова ужаснулся своей смертности и хрупкости равновесия сил, начиная с биохимического уровня, которое позволяет человеку жить.

Но Дэвид Лантано научился жить в самом центре этих сил и даже управлять ими. Как ему такое удалось? Лантано получил право пользоваться силами, которые нам недоступны. Просто интересно, как ему удается ими управлять. Я тоже так хочу.

— Я кое-что усвоил, — сказал он Коллин. — Я понял, чему меня должны научить эти обрывки фишеровских фильмов восемьдесят второго года. Думаю, можно фильмоскоп выключать, — он встал, вынул катушки с пленками, — Вот что я усвоил. Сегодня утром я слушаю речь новичка двадцати трех лет от роду и впадаю в панику. После этого смотрю две версии фишеровского фильма восемьдесят второго года. И я понял.

Она слушала не перебивая, с чисто женским, почти материнским терпением.

— Даже Фишер, — наконец сказал он, — величайший из всех нас, в подметки не годится Дэвиду Лантано.

Он действительно понял это. Но… во всяком случае, на данный момент… он еще не вполне понимал, что это может означать.

Тем не менее у него было предчувствие. В один прекрасный день и он сам, и остальные люди Янси, не исключая и самого Броуза, это узнают.

Крошечный самодельный сенсор, закрепленный на скафандре, — нечто вроде сонара, только предназначенный для геологов, а не для субмарин, — сообщил Николасу Сент-Джеймсу, который пробивался наверх с помощью маленькой портативной землечерпалки, что до поверхности остался примерно ярд.

Он выключил черпалку и попытался наконец хоть ненадолго успокоиться. Еще какие-то пятнадцать минут, понял он, и я окажусь на поверхности. И на меня начнется охота.

Приятно, нечего сказать, — инстинктивно чувствовать, что ты вот-вот станешь дичью.

Человек представляет собой нечто искусственное, невероятно сложное, с тысячами миниатюрных составляющих, с обратной связью и резервными системами, со сверхчуткими сенсорными органами, с автономными и практически вечными источниками питания. И, что хуже всего, обладает неким изначальным качеством, свойственным любому живому существу: температура его тела выше температуры окружающей среды.

Этот была простая и печальная истина. Быть живым означало привлекать внимание; такова реальность на поверхности Земли, и ему придется быть готовым к тому, чтобы при первом признаке опасности бежать, прятаться, затаиться. Но не сражаться. Он не представлял, как победить. Либо он ускользнет, либо погибнет. И эта игра в прятки начнется в тот момент, когда он окажется на поверхности. Сейчас, в душной темноте тесного туннеля, глотая спертый воздух, он цеплялся, подобно насекомому, за клинья, которые сам вбил в стенку, и думал, что теперь может быть слишком поздно.

Возможно, еще до того, как выбрался на поверхность, его засекли. Уловили вибрацию его крошечной землеройки, перегревшейся и работающей на последнем издыхании. Или звук его дыхания. Или… какое дикое, нелепое, отвратительное применение нашли тому главному, что отличает живое от неживого! Тепло его тела могло привести в действие одну из автономных мин — он видел такие по телевизору. Мина отсоединилась от крепления, на котором держалась, оставаясь невидимой… отсоединилась и теперь ползет по кучам мусора и щебня, которые покрывают всю поверхность Земли, — словно там прошла грандиозная пьянка свихнувшихся гигантов, к концу ночи надравшихся до непотребного состояния. Мина ползет к точке, где ее траектория пересечет его путь, к месту их встречи, к тому месту, где он выберется на поверхность. Настоящее совершенство, подумал он, полная синхронизация по месту и времени. Между тем, что делает она, и что делаю я.

Он знал, что мина там есть. Более того, он знал это уже в тот момент, когда вошел в шахту и вход под ним завалили.

— Активисты… — пробормотал он. — Комитетчики хреновы… Вас бы сейчас сюда.

Кислородная маска приглушила голос, слова едва достигали слуха — скорее, вибрация голоса передавалась по лицевым костям. Лучше бы Дейл Нуньес меня остановил, подумал он. Кто знал, что мне будет так страшно?

Должно быть, это и есть та пружина, которая делает человека параноиком. Предельно острое, мерзкое ощущение того, что за тобой следят. Да, решил он, пожалуй, это самое гадкое, что я когда-либо испытывал. Страх был всего лишь незначительным компонентом. Нет, сейчас преобладало другое ощущение: ты виден как на ладони. Невыносимо.

Он снова запустил «землеройку», машина заурчала и возобновила работу. Земля и камни расступались у него над головой, «землеройка» распыляла, сжигала их, превращала в чистую энергию — или что-то еще. В итоге оставался лишь тончайший пепел, высыпающийся сзади из машины — ничего больше. Все остальное она использовала для своего метаболизма, и в туннеле под ним не оставалось ничего.

Он сможет вернуться — в любой момент.

Но он этого не сделал. Он продолжал пробиваться вверх.

Из крохотного динамика интеркома послышался голос одного из активистов «Тома Микса» — убежища, которое осталось где-то внизу:

— Эй, президент Сент-Джеймс! С вами все в порядке? Мы уже целый час ждем, а от вас до сих пор ни слова.

— Единственное слово, которое я хочу сказать…

Он смолк. К чему это говорить? Они не услышат ничего нового. И, скорее всего, уже поняли, каково ему сейчас. Кроме того, он президент, народный избранник, а президенты и народные избранники — пусть выбранные населением подземного убежища— не имеют права так выражаться. Он продолжал копать. Интерком молчал: там, внизу, поняли правильно.

Десять минут спустя вверху мелькнул свет. На лицо Николасу посыпалась земля, камешки, какие-то корни. Хотя очки и маска фактически представляли собой шлемообразную конструкцию, которая защищала вполне надежно, Николас невольно съежился. Солнечный свет. Пугающий, сероватый и такой резкий, что Николас ощутил нечто вроде упрямой ненависти. Его рука царапнула воздух, пытаясь вырвать этот мерзкий глаз — глаз, который никогда не закрывается. Солнечный свет. Смена дня и ночи — снова, после пятнадцати лет. Если бы я умел молиться, усмехнулся он, я бы помолился. Думаю, помолился бы о том, чтобы око этого самого старого из богов, солнечного божества, не стало для меня предвестником смерти. О том, чтобы прожить достаточно долго и успеть увидеть смену дня и ночи, а не только этот мимолетный обжигающий отблеск.

— Я выбрался, — сказал он в интерком.

Ответа не было. Может быть, просто села батарейка… Нет, фонарь на шлеме горел по-прежнему, хотя в сиянии полуденного солнца его свет казался тусклым. Николас яростно встряхнул передатчик. Сейчас ему было важнее снова связаться с «термитником», чем вылезти наружу. Боже мой… моя жена, мой брат, мои друзья. Я отрезан.

Желание вернуться обратно, вниз, было сродни панике. Он задергался, как жук, разбрасывая комья земли и камни, отправляя вниз целый оползень. Он рвался на свободу, скреб пальцами влажную гладкую землю, цеплялся за нее… Поверхность. Горизонтальная и совершенно бесконечная. Теперь он лежал на ней, вжимаясь в нее всем телом, словно хотел оставить на ней отпечаток. Это будет мой след, одичало подумал он. Вмятина в форме человека. Я никогда не исчезну, если она останется.

Потом он открыл глаза и взглянул в направлении севера — сориентироваться оказалось несложно. Достаточно было приглядеться к скалам и траве — бурым, безнадежно больным пучкам сорняков, которые были под ним и вокруг. Казалось, Полярная звезда притягивает к себе все, заставляя жизнь вращаться вокруг себя. Николас поглядел вверх. Удивительно: небо скорее серое, чем голубое. Пыль, решил он. Разумеется, это следствие войны; частицы пыли так и не осели полностью. Он почувствовал разочарование.

Но земля… По его руке проползло что-то живое, одетое хитиновым панцирем. Николас глядел на это существо почти с восторгом — он знал, помнил, что это такое. Муравей, который нес во рту какую-то белую крошку. Николас следил, как он ползет. Они не отличались блестящим умом, эти крошечные создания, но по крайней мере никогда не сдавались. Тогда, пятнадцать лет назад, они остались, вместо того чтобы спасаться бегством. Они лицом к лицу встретили Судный день — и вот теперь живут там же, где жили. И свидетельство тому — этот кроха, типичный представитель своего народа. Всего народа муравьев, который ничто не способно пошатнуть, разве что время.

Интерком зашипел.

— Эй, президент Сент-Джеймс! Вы уже снаружи? — взволнованная скороговорка тонула в помехах.

— Да, выбрался.

— Давайте, рассказывайте, что там. Что вы видите?

— Ну, для начала… небо серое из-за пылевой взвеси. Выглядит малоутешительно.

— Ох, жалость какая! — на другом конце линии кто-то завозился и затопал.

— Ничего особого разобрать не могу, — продолжал Николас. — Руины Шайенна справа от меня. Пара зданий, кажется, уцелела, но в остальном картина удручающая. Они довольно далеко, эти развалины, — почти на горизонте. А поблизости одни только булыжники. На самом деле…

На самом деле все могло быть куда хуже, и он был озадачен. То, что он увидел вдалеке, явно напоминало рощицу.

— Судя по телепередачам, — сказал он, — тут рядом у границы с Небраской должна находиться крупная военная база. Как мы планировали, я направляюсь на северо-восток. Надеюсь…

— Не забудьте, — возбужденно затарахтел динамик. — Если верить слухам, торговцы черного рынка селятся на развалинах городов, в погребах, и старых бомбоубежищах. Если в северовосточном направлении не видно ничего обещающего, отправляйтесь на север, прямо в Шайенн, и посмотрите, можно ли там с кем-нибудь завязаться. Думаю, в таком большом городе множество подвалов — достаточно глубоких, чтобы в них можно было укрыться. Или личные убежища, на одного-двух человек. Они должны быть повсюду. А самое плавное, помните: они знают, как спасаться от жестянок, иначе бы им не просто не выжить. Поняли? Вы меня слышите?

— Слышу, слышу, — отозвался Николас. — Договорились. Я…

— И еще у вас есть коробочка, там разогретое металлическое конфетти, верно? Это чтобы термочувствительные «убийцы» сбились со следа. И специальные шарики для изэнтропных «киллеров» устройств — не забывайте разбрасывать их вокруг себя, когда двинетесь в путь. Ха… Ну прямо как Гензель и Гретель, верно? Только вам будет лучше, если птички склюют ваши хлебные крошки.

Николас осторожно поднялся и, пошатываясь, встал.

Тут-то его и засекли. Он слышал, как они движутся. Они появились, стоило ему изменить положение в пространстве. Развернувшись, он выхватил жалкое оружие, которым его снабдили умельцы из убежища. Первая из «жестяных дев» взмыла вверх, словно была наполнена гелием и ничего не весила. Луч самодельного лазерного пистолета прошел ниже. А она, похоже, из бывалых! Робот развернулся в воздухе и приземлился на землю почти за спиной у Николаса. Тем временем вторая «жестянка», изгибаясь, как сороконожка, с огромной скоростью двигалась прямо на него, спереди, выставив вперед какую-то штуку, которую Николас не смог опознать. Но «жестянка» не стреляла — она просто пыталась схватить его! Николас попятился, еще раз выстрелил из своего жалкого самодельного пистолета, но это ничего не дало. Жестянка-сороконожка лишилась какой-то незначительной анатомической детали, и тут ее напарница — та, что была за спиной у Николаса — вцепилась в него. Попался, подумал он. Пальцы-крючья тащили его, волокли по камням и кочкам — казалось, его привязали вместо прицепа к машине, которая едет и не собирается останавливаться. Он пытался отцепиться, но крюки пробили скафандр, а некоторые впились в спину и плечи. Жестянка явно понимала, что жертва не окажет сопротивления. Николас даже не мог повернуться.

И только тут он понял, зачем все это. И что они делают.

Они пытались как можно быстрее оттащить его от входа в туннель. Пока одна из жестяных дев удерживала Николаса, вцепившись в него сзади, вторая занялась туннелем — повреждения, нанесенные пистолетом Николаса, не помешали ей запечатать вход. Она обрабатывала почву чем-то вроде лазера. Земля, камни и пучки сорняков превращались в кипящую, пузырящуюся массу, вокруг клубился пар. Входа больше не было — он был завален и исчез. Жестянка, которая тащила Николаса, остановилась, поставила его на ноги, выбила интерком и раздавила своей нижней конечностью. А затем принялась методично срывать с Николаса все, что на нем было: шлем, пистолет, маску, кислородный баллон, скафандр… и тут же разрывала и разбивала. Наконец процедура была закончена, и удовлетворенная жестянка замерла.

— Вы ведь советские жестянки, правда? — пробормотал Николас. Как же иначе. Вряд ли запдемовские стали бы…

И тут он заметил, что на корпусе ближайшей к нему «жестяной девы» что-то написано. Написано не кириллицей, и слова были не русские, а английские. Очень четкая надпись, сделанная одним взмахом широкой кисти по трафарету — но сделанная не в подземном убежище. Эта надпись появилась уже после того, как жестянку подняли на поверхность по «мусоропроводу». Возможно, эту «жестяную деву» собирали в «Томе Миксе». Это уже не имело значения, потому что эта немыслимая надпись эмалевыми буквами гласила:

Он стоял, созерцая эту непостижимую надпись на груди жестянки, когда робот обратился к нему:

— Мы приносим свои извинения за столь бесцеремонное обращение, сэр. Но нам было необходимо переместить вас на расстояние от туннеля и вместе с тем по возможности запечатать его. Наверное, вы можете сообщить непосредственно нам — дабы не возникало необходимости в последующем применении детекторной аппаратуры… Планирует ли кто-нибудь еще из обитателей вашего убежища выход на поверхность или, возможно, следует за вами?

— Нет, — буркнул Николас.

— Понятно, — интонация подразумевала удовлетворенный кивок. — Следующий вопрос. Что заставило вас прокладывать вертикальный туннель, в нарушение известного вам распоряжения и невзирая на ожидающее вас строгое взыскание?

— Иными словами, — добавила ее покалеченная напарница, — будьте так любезны сообщить причину вашего появления, сэр.

Некоторое время Николас молчал, потом пробормотал, запинаясь:

— Я… пришел… мне нужно достать кое-что.

— Не могли бы вы объяснить, что вы обозначаете термином «кое-что»? — спросила невредимая.

Хоть убейте, не представляю, говорить им правду или нет… Вся эта ситуация, весь этот мир вокруг и его обитатели— металлические, но исключительно вежливые — они нажимают на него, но сохраняют уважение… Он был обескуражен и дезориентирован.

— Мы готовы дать вам некоторое время, чтобы вы смогли собраться с мыслями, — сказала неповрежденная жестянка. — Однако мы настаиваем на том, чтобы вы ответили, — она шагнула к нему с каким-то прибором в «руке». — Нам хотелось бы проверить ваши высказывания на детекторе лжи, сэр. Иными словами, с помощью независимой чувствительной системы, которая поможет установить правдивость ваших ответов. Не сочтите за оскорбление, это стандартная процедура, сэр.

Прежде, чем Николас успел что-то понять, детектор лжи был закреплен у него на запястье.

— Итак, сэр… — продолжала жестянка, — Какие сведения о положении дел на поверхности Земли вы передали своим товарищам по убежищу при помощи устройства связи, дальнейшее использование которого мы только что сделали невозможным? Будьте любезны, сообщите нам все необходимые подробности.

— Я… я не знаю, — ответил он, запинаясь.

— Спрашивать не имеет смысла, — обратился к напарнику покалеченный робот. — Мне удалось записать их разговор с близкого расстояния.

— Воспроизведи, пожалуйста, — ответил невредимый.

Это было ужасно и отвратительно. Из металлической глотки подбитой жестяной девы раздались знакомые голоса — весь его разговор с теми, кто остался внизу, был записан. Слова, которые выходили изо рта жестянки, сопровождались скрипами и звучали невыразительно, но ясно, словно она передразнивала людей.

— Эй, президент Сент-Джеймс! Вы уже снаружи?

Потом его собственный голос — кажется, немного ускоренный:

— Да, выбрался.

— Давайте рассказывайте, что там. Что вы видите?

— Ну, для начала… небо серое из-за пылевой взвеси.

Он был вынужден стоять перед этой парой и слушать все, что говорил только что, от начала и до конца. И все это время он спрашивал себя снова и снова: что происходит?

Наконец прослушивание записи закончилось, и жестянки стали совещаться.

— Он не сообщил им ничего важного, — объявила целая.

— Именно так, — кивнула покалеченная. — Спроси его еще раз, собираются ли они подниматься на поверхность.

Металлические головы повернулись к Николасу и сосредоточенно уставились на него.

— Мистер Сент-Джеймс, собирался ли кто-нибудь еще последовать за вами сейчас или позже?

— Нет, — хрипло отозвался он.

— Мой самописец показывает, что он говорит правду, — заметила пострадавшая машина. — Теперь еще несколько вопросов, мистер Сент-Джеймс. Расскажите, пожалуйста, о цели вашего выхода на поверхность. Не сочтите за неуважение, сэр, но я настаиваю: вы должны рассказать нам, зачем вы здесь.

— Нет, — ответил он.

— Свяжись с мистером Лантано, — сказала покалеченная, — и спроси, убить нам мистера Сент-Джеймса или передать в организацию Рансибла или берлинским психиатрам. Твой передатчик действует, а мой уничтожен оружием мистера Сент-Джеймса.

После недолгой паузы уцелевшая жестянка объявила:

— Мистера Лантано на вилле нет. Персонал сообщает, что он в Нью-Йорке, в Агентстве.

— Могут ли они с ним связаться?

Долгая — очень долгая — пауза. Наконец неповрежденная «жестяная дева» сообщила:

— Они связались с Агентством по видфону. Мистер Лантано действительно был там, работал с «ваком», потом куда-то ушел, и никто в Агентстве не знает, вернется ли он, и если вернется, то когда именно. Поэтому, — добавила она, — мы должны принять решение самостоятельно.

— Выражаю несогласие, — возразила ее напарница. — В отсутствие мистера Лантано мы должны связаться с ближайшим янсменом и руководствоваться его решением, но не своим собственным. На вилле есть видфон. Возможно, мы сможем связаться с мистером Артуром Б. Таубером, который находится восточнее, в своем поместье. Если не с ним, то с кем-нибудь из Агентства в Нью-Йорке. Фактически мистер Сент-Джеймс не сообщил никому из своих товарищей в убежище ничего существенного по поводу условий на поверхности. Следовательно, они сочтут его смерть обычным следствием военных действий. Это объяснение их удовлетворит.

— Твой последний довод очень убедителен, — сказала невредимая жестянка. — Думаю, мы должны принять решение сами и убить его, а не беспокоить янсмена мистера Артура Б. Таубера, который сейчас может также находиться в Агентстве, и к тому времени, как мы…

— Принимаю.

Из покалеченной машины выдвинулось какое-то устройство, похожее на короткую трубку. Николас понял, что именно это отправит его в мир иной. Так оно и будет, и обсуждать больше нечего — совещание двух «жестяных дев» было недолгим. И лишь одна мысль вертелась у него в голове: это мы сделали их, сделали своими руками, в наших мастерских; ведь это — творения наших рук. Но разговор был закончен, решение принято.

— Погодите, — сказал он.

Обе жестянки замерли в ожидании — словно правила хорошего тона не позволяли убить его в такой момент.

— Скажите, — спросил он, — ведь вы из Зап-Дема, а не Нар-Дема, — я точно это знаю, я вижу, на каком языке сделаны надписи у вас на корпусах. Почему вы должны меня убить?

Он взывал к их невероятно восприимчивым и рациональным искусственным мозгам, к их высокоорганизованным мыслительным устройствам, которыми снабжали «тип VI».

— Я поднялся на поверхность, — продолжал он, — чтобы приобрести искусственную поджелудочную железу — иначе мы не сможем выполнить производственный план. Артифорг, понимаете? Для нашего главного механика. Для нужд оборонной промышленности.

Но с чего он взял, что война продолжается? Он видит только следы, остаточные признаки того, что здесь шла война… Руины? Их нельзя назвать свежими, пейзаж существует в таком виде не первый год, если судить по деревьям. Они выглядели молодыми и совершенно здоровыми. Так вот чем дело, подумал он. Война давно закончилась. То ли в ней победила одна из сторон, то ли военные действия прекратились, и теперь эти жестянки не принадлежат Зап-Дему, не являются бойцами правительственной армии, а частная собственность человека, чье имя на них указано, — некоего Дэвида Лантано. И именно от него они получают приказы… когда могут найти его. Но в настоящий момент рядом нет никого, к кому можно обратиться. И из-за этого мне придется умереть.

— Мой самописец, — заметила покалеченная жестянка, — регистрирует сильную активизацию мыслительной активности мистера Сент-Джеймса. Думаю, было бы гуманно сообщить ему…

И смолка. Потому что просто развалилась. Там, где она только что стояла, возвышалось нагромождение разъединенных элементов — вертикальная колонна, которая качнулась, потом рухнула и рассыпалась. Вторая жестянка начала разворачиваться вокруг своей оси, точно шпиль из цельного металла. Она действовала, как опытный боец, — искала, откуда пришел удар, уничтоживший ее напарника. Но не успела. Тот же смертоносный луч угодил в нее, оборвав вращение. Жестяная дева распалась и осела грудой деталей. И Николас обнаружил, что остался в полном одиночестве. Рядом не было никого живого, никого, кто мыслил и разговаривал, — даже этих искусственных созданий. Только что здесь суетились жестянки, готовые отправить его на тот свет— теперь наступила тишина. Он был рад этому, он ощущал сильное и глубокое облегчение, хотя и не понимал, что их уничтожило. Николас растерянно оглядывался вокруг, как только что оглядывалась «жестяная дева», и, как и она, не замечал ничего особенного. Валуны, пучки травы и вдали, у горизонта, — развалины Шайенна.

— Эй! — громко крикнул Николас.

Он принялся расхаживать взад и вперед, словно мог случайно споткнуться о своего спасителя — то ли крошечного, как муха, вроде того муравья у него на ноге, то ли невидимого, которого можно обнаружить, лишь столкнувшись с ним. Но так ничего и не обнаружил. По-прежнему было тихо.

И вдруг…

— Отправляйся в Шайенн! — загремел голос, усиленный мегафоном.

Николас подскочил от неожиданности и обернулся. За одним из валунов прятался человек. Незнакомец заговорил, но показываться явно не собирался. Интересно, почему?

— В Шайенне, — снова раздался голос, — ты найдешь бывших «термитов», которые выбрались на поверхность до тебя. Естественно, они не из твоего убежища. Но они тебя примут. Они покажут тебе глубокие подвалы, где уровень радиации минимален, и где ты будешь в безопасности до тех пор, пока не примешь решение, что делать дальше.

— Мне нужен артифорг, — повторил он упрямо, словно заведенный. Это было все, о чем он сейчас думал. — Наш главный механик…

— Понимаю, — мегафон делал голос оглушительным. — Но я еще раз советую: отправляйся в Шайенн. Это займет несколько часов, но здесь весьма «жарко», так что не стоит задерживаться надолго. Лучше спускайся в подвалы Шайенна!

— А вы не могли бы сказать, кто вы такой?

— Это обязательно?

— Конечно, нет, — пробормотал Николас. — Просто хотелось бы знать. Для меня это очень важно.

Он немного подождал и добавил:

— Пожалуйста.

После недолгой паузы, явно нехотя, из-за валуна неожиданно появился человек — причем так близко от Николаса, что тот шарахнулся назад. Мегафон не просто усиливал голос — это не позволяло даже примерно определить местоположение источника звука. Он успешно создавал впечатление — совершенно неправильное, — что говоривший находится на значительном расстоянии как от Николаса, так и от жестянок. Все оказалось иначе.

А человек, который вышел из-за валуна, был…

Тэлботом Янси.

— По-моему, — сказал Верн Линдблом, стоявший с другой стороны стола, — этого вполне достаточно.

Он указал на несколько предметов, изображающих оружие. Рядом лежали «кости» и «черепа», аккуратно упакованные в пластик. Человеческие и инопланетные, разительно не похожие друг на друга. Сейчас они рассортированы, но скоро смешаются в земле Юты.

На Джозефа Адамса они произвели впечатление. Линдблому не потребовалось много времени. Даже Стэнтон Броуз, громоздящийся в своем кресле-каталке, выглядел приятно удивленным. И, разумеется, был безмерно доволен.

Последний из присутствовавших не проявил никакой реакции — ему не разрешали. Он просто отсвечивал на заднем плане. Интересно, что это за тип, подумал Адамс. И тут же понял и ощутил приступ отвращения: скорее всего, тот самый, кого Броуз намерен сегодня внедрить в штат сотрудников Рансибла. Роберт Хиг, которому предстоит «обнаружить» одну из этих «древностей» — или несколько. Главное — начать процесс.

— Мои статьи, — заметил Адамс, — даже вчерне не готовы. А ты уже сотворил все эти штуки.

Вообще-то он набросал начало первой статьи — примерно страницу. На то, чтобы закончить всю «трилогию», понадобится не один день. Потом их нужно будет передать в мастерские Агентства, чтобы там отпечатали фальшивые номера журналов, разбавив другими статьями, — скорее всего, это будут подлинные научные материалы тридцатилетней давности из довоенных выпусков «Мира природы».

— Не волнуйтесь, — пробормотал Стэнтон Броуз — древняя расплывшаяся туша, покоящаяся в инвалидном кресле. — «Мир природы» не понадобится, пока наши дорогие юристы не начнут разбирательство в Прим-Совете, так что времени у вас предостаточно. Тянуть не советую, но мы можем начать без вас. Чтобы закопать эти штуки, Адамс, вы не нужны, — и непонятно почему добавил с довольным видом — слава тебе, Господи.

— Кстати, ты в курсе? — произнес Линдблом, обращаясь к Адамсу. — Мы кое-что выяснили: Рансибл нанял фоутменов, и они его предупредили — или очень скоро предупредят, — что против него что-то затевается. Что-то этакое. Правда, они не знают, что именно. Разве что кто-то из присутствующих в этой комнате — агент Вебстера Фоута, что маловероятно. Подробности знаем только мы четверо.

— Пятеро, — поправил Броуз. — Еще девочка, которая сделала оригинальные эскизы — прежде всего, черепа инопланетян. Нужно очень хорошо разбираться в антропологии и анатомии, чтобы создать такое. Ей пришлось придумать, чем эти черепа должны отличаться от человеческих, чтобы сразу стало ясно… Более выпуклые надбровные дуги, одинаковые коренные зубы, отсутствие резцов, сглаженный подбородок, зато гораздо более внушительный объем переднего отдела черепа, что говорит о наличии высокоразвитого мозга, объемом свыше полутора тысяч кубических сантиметров. Иными словами, череп представителя расы, которая стоит куда выше нас на лестнице эволюции. То же самое можно сказать про это, — он указал на кости ноги. — Ни один любитель не смог бы изобразить большую и малую берцовые кости с таким искусством, как она.

— Да, действительно, — сказал Адамс. — Она может рассказать что-то людям Рансибла или Вебстера Фоута?

То, что могу сделать я сам, подумал он… и тебе, Верн Линдблом, это отлично известно.

— Она мертва, — сказал Броуз.

Стало очень тихо.

— Все, с меня хватит, — пробормотал Линдблом, развернулся и зашагал к выходу, как лунатик.

И тут же два агента Броуза — ослепительно чистые высокие ботинки, тонкие холодные лица — материализовались перед ним, преградив путь к двери. Боже правый, откуда они взялись? У Адамса захолонуло сердце. Значит, все это время они находились в комнате, но, благодаря какому-то техническому колдовству, оставались совершенно незаметными. Кам-копир, догадался он. В прежние времена этой штукой пользовались постоянно… Камуфляжная краска-хамелеон, которая просто маскируется под обивку стен.

— Никто ее не убивал, — сказал Броуз. — Она умерла от инфаркта. Переутомление. Бедняжка трудилась, не жалея себя: мы поставили слишком жесткие сроки — к сожалению, слишком жесткие. Господи, да она была просто бесценной! Посмотрите, какое качество работы, — с этими словами он ткнул дряблым пухлым пальцем в ксерокопию ее рисунков.

Линдблом заколебался.

— Я…

— Это правда, — перебил его Броуз. — Можешь ознакомиться с ее историей болезни. Арлин Дэвидсон. У нее поместье в Нью-Джерси. Ты же ее знал.

— Что верно, то верно, — согласился Линдблом, покосившись на Адамса. — У Арлин действительно был порок сердца, и врачи неоднократно предупреждали ее, чтобы она не переутомлялась. Но эти… — он с нескрываемой ненавистью взглянул на Броуза. — Они постоянно подгоняли ее. Им нужно было получить материалы точно в срок, к определенной дате, — он снова повернулся к Адамсу: — То же и с нами. Я свое дело уже сделал. Когда на меня давят, я работаю очень быстро. А как ты? Планируешь дожить до окончания своих статей?

— Надеюсь, — отозвался Адамс. Сердце у меня здоровое, подумал он, ведь в детстве я не болел ревматизмом, как Арлин. Но даже если было иначе, они все равно давили бы на меня, как сказал Верн. Они постоянно подгоняли бы меня, как Арлин, хотя это убило бы меня, — правда, убьет лишь после того, как я выдам на-гора все требуемое. Он почувствовал себя слабым, бессильным и разочарованным. Наша фабрика по производству фальшивок, думал он, требует от нас слишком многого. Да, мы — правящая элита, но не пребываем в праздности. Даже самому Броузу приходится вкалывать без устали. И это в его-то возрасте!

— А почему Арлин не пересадили искусственное сердце? — неожиданно спросил Роберт Хиг — ко всеобщему удивлению, робко… Но это был очень хороший вопрос.

— Сердец больше нет, — пробормотал Броуз. Он был явно недоволен тем, что Хиг вмешался в разговор. Да еще подобным образом.

— Насколько мне известно, еще по крайней мере два… — начал было Хиг, но Броуз резко перебил его.

— Свободных — больше нет.

Иными словами, на подземном складе в Колорадо они есть. Только предназначены исключительно для тебя, неповоротливый хрюкающий, слюнявый, тухлый, старый мешок сала. Они нужны тебе все, чтобы поддерживать существование твоей проклятой туши. Как скверно, что мы не можем восстановить те уникальные довоенные технологии, с помощью которых создавались артифорги… Как скверно, что мы не можем производить здесь, в цехах Агентства, сердце за сердцем, или просто отправить приказ в какой-нибудь из крупных термитников, чтобы они изготовили нам партию.

Черт побери, мы можем изготовить сердце прямо здесь. Правда, это будет фальшивка. Оно будет выглядеть как настоящее, биться как настоящее. Но пересадите его человеку… Оно окажется тем же, чем оказывается все, что мы делаем. Вряд ли пациент долго проживет с… этой штукой.

Наша продукция, если трезво рассудить, не в состоянии поддерживать жизнь даже секунду. Лучшая характеристика нас и наших результатов… Боже милостивый! Тоскливое чувство нарастало— тот безбрежный, жуткий потаенный туман, который снова затягивал его. Даже сейчас, в этом переполненном кабинете Агентства, в обществе своего друга-янсмена Верна Линдблома — настоящего друга, своего начальника Стэнтона Броуза и этого ничтожества Роберта Хига, который — удивительное дело! — задал один-единственный, но очень существенный вопрос. Очко в пользу Хига, подумал Адамс. Ему хватило духу спросить об этом. Кто знает… Никогда не сбрасывай человека со счетов, каким бы бесцветным, пустым и продажным он ни казался.

Линдблом — медленно и с явной неохотой — наконец-то вернулся к столу, где лежали свежеизготовленные артефакты.

— В любом случае, Джо, — он говорил, понизив голос, медленно роняя слова и почти без выражения, как автомат. — Рансибл не замедлит провести радиоуглеродный анализ находок. Так что они не только должны выглядеть на шестьсот лет. Им действительно должно быть шестьсот.

— Вы же понимаете, — вмешался Броуз, — что в противном случае мы бы не стали заказывать Верну эти блестящие новенькие вещички. Как и ваши журнальные статьи, их требуется состарить. А эти, как видите, прямо с пылу с жару.

Поскольку возраст находок, сообразил Адамс, сфальсифицировать невозможно, Рансибл тут же обнаружит обман. Значит, так оно и есть.

— Ходят слухи, — сказал он Броузу, — насчет машины времени или чего-то подобного. Об этом каждый слышал, но никто не может сказать, что это не просто байки.

— Она доставит их в прошлое, — отозвался Броуз. — Она может отправлять объекты в прошлое, но вернуть не в состоянии — билет в один конец. Кстати, а ты не знаешь почему, а, Верн? — он покосился на Линдблома.

— Нет, — отозвался тот и пояснил, обращаясь к Адамсу: — Ее изобрели во время войны в качестве оружия — разработка какой-то чикагской компании, не самой крупной. Советская ракета уничтожила здание компании вместе со всеми сотрудниками. В итоге у нас есть машина времени, но мы не знаем, ни как она работает, ни как построить еще одну.

— Но она работает, — сказал Броуз. — Она переправляет в прошлое небольшие объекты. Мы скормим ей все это. Черепа, кости — все, что лежит на этом столе, предмет за предметом. Это нужно будет сделать глубокой ночью, на земле Рансибла в Южной Юте. С нами будут геологи — они покажут, на какую глубину зарывать артефакты, и бригада жестянок для земляных работ. Все нужно сделать очень точно. Если они окажутся слишком глубоко, автобульдозеры Рансибла их не достанут. Понимаете?

— Ага, — кивнул Адамс. Применять такое изобретение в подобных целях… Мы могли бы отправлять в прошлое научные сведения, которые оказались бы просто бесценны для цивилизаций прошлого — например, рецепты лекарств. Мы могли бы оказать поддержку обществам и людям прошлого — всего каких-нибудь несколько книг, переведенных на латынь или греческий, или даже на староанглийский… Могли бы предотвращать войны, обеспечить наших предков лекарствами, которые остановили бы эпидемии чумы в Средние века. Мы могли бы связаться с Оппенгеймером и Теллером и убедить их отказаться от разработки атомной и водородной бомб — для этого достаточно было бы послать им несколько документальных лент о войне, которую мы недавни пережили. Но нет. Машину используют для этого — для того, чтобы состряпать фальшивку, соорудить несколько орудий и, в итоге, наделить Стэнтона Броуза еще большей личнои властью. Правда, цель создания этого устройства была еще более отвратительной — оно должно было стать оружием.

Мы — раса проклятых, сказал себе Адамс. Правильно сказано в Библии: на всех нас печать греха, позорное пятно. Потому что лишь проклятая, заклейменная, изначально ущербная раса станет использовать свои открытия так, как это делаем мы.

— Кстати, — заметил Верн Линдблом, нагибаясь, чтобы взять со стола одну из причудливых «инопланетных стрелялок», — я сочинил эту штуку на основе того, что знал об этой «машине времени». Я имею в виду оружие, которое та чикагская контора называла «Реверсивный метаболический распределитель» или что-то в этом духе, — он протянул Адамсу устройство, похожее на замысловатый тюбик.

— Правда, на войне этот распределитель так и не применили, — продолжал он, — поэтому мы не знаем, как его должны были использовать. Но мне нужен был какой-нибудь прототип…

— Я не вижу твоих губ, — жалобно заметил Броуз и проворно развернул свое кресло на колесах. Теперь он снова мог видеть лицо Линдблома.

— Я рассказал Адамсу, — пояснил дизайнер, — что мне нужен был прототип для «инопланетного оружия». Не мог же я просто придумать какую-нибудь пародию на наши собственные пушки времен Третьей мировой войны. Эксперты Рансибла заметили бы слишком много знакомых деталей и разгадали бы наш замысел. Иными словами…

— Да, — согласился Броуз. — Странное совпадение: пришельцы, которые высадились на Землю шесть столетий назад, почему-то пользуются оружием, как две капли воды напоминающим наше собственное… и все отличие, как сказал Верн, состоит в оформлении кожуха, который сделан по эскизу Арлин.

— Словом, кожух пришлось начинить деталями, не привычными для наших современников, — сказал Верн Линдблом. — Изобретать их было некогда, поэтому я обратился в архивы передовых военных разработок Агентства, где хранятся образцы оружия, так и не запущенные в производство, — он бросил короткий взгляд в сторону Броуза, — Мистер Броуз оформил мне допуск. Иначе мне было туда Не попасть.

Архивы передовых военных разработок Агентства занимали один из секторов Нью-Йорка, закрепленных за Броузом, — точно так же, как за ним были закреплены артифорги, хранящиеся на подземных складах Колорадо. Люди Янси получили в свое распоряжение полный комплект фальшивок. Настоящее было доступно только одному человеку — Броузу. Или, если возникала необходимость, как в данном случае, — кучке людей, работающих под его личным руководством над секретным проектом. Но об этом остальным янсменам ничего не было известно.

— Выходит, это и в самом деле оружие, — пробормотал Адамс, почти со страхом разглядывая диковинное устройство. Ничего себе фальшивка… — Я могу взять одну из этих штуковин и…

— Разумеется! — сердечно подхватил Броуз. — И пристрелить меня. Берите любую и стреляйте. Или попросите Верна, если он вам так надоел.

— Они не действуют, Джо, — пояснил Верн Линдблом. — Но после того, как они шестьсот лет пролежат в земле Юты… — он улыбнулся. — Если бы мне удалось создать действующие образцы, я мог бы завоевать весь мир.

— Это уж точно, — хихикнул Броуз. — И вы бы работали на Верна, а не на меня. Нам пришлось отыскать этот… как его? — ах да, «Реверсивный метаболический распределитель» — в архивах передовых военных разработок, чтобы отправить наши изделия в прошлое, поэтому у Верна была уйма времени, чтобы вскрыть его и покопаться… — он поправился: — нет, конечно. Тебе ведь было запрещено в нем копаться, а, Верн? Что-то я запамятовал.

— Я только смотрел, — деревянным голосом подтвердил Верн. — И ни в чем не копался.

— Беда с этими «мануальным типом»[19],— заметил Броуз, обращаясь к Адамсу. — Им мало смотреть, им надо непременно все пощупать, всюду сунуть пальцы… — он усмехнулся. — Представляю, как ты мучился, Верн. Любоваться опытными образцами оружия времен войны — самого совершенного, которое так и не запустили в производство, которое никогда не выпускалось на автофабах — ни на наших, ни на советских… Ничего, в один прекрасный день мой мозг окончательно сдаст… атеросклероз или что-нибудь в этом роде — тромб, или, может, опухоль. Ты расправишься со всеми янсменами, что попытаются составить тебе конкуренцию, и займешь мое место. И вот тогда можешь преспокойно отправляться в архивы, в отдел образцов, и копаться в них хоть целыми днями, сколько душе угодно.

Роберт Хиг, стоящий на почтительном расстоянии от них, подал голос.

— Мне бы хотелось прояснить пару моментов, мистер Броуз. Допустим, я обнаружил что-то из этих предметов — один или два. Разумеется, они корродированы и выглядят скверно. Должен ли я сразу определить, что они внеземного происхождения, или нет? Я имею в виду, когда стану показывать их мистеру Рансиблу…

— Скажете ему, — резко ответил Броуз, — что вы, как инженер, вы совершенно уверены в их инопланетном происхождении. В тысяча четыреста двадцать пятом американские индейцы не делали… Черт, это и дураку понятно. Вам даже не придется заваливать Рансибла всякими научно-техническими словесами. Просто покажете ему находки и скажете, что они найдены в слое шестисотлетней давности. «Взгляните, разве это похоже на стрелы с кремневыми наконечниками? Или на горшки из необожженной глины, или на гранитные жернова?» Скажете это, а потом спокойно возвращайтесь к своим бульдозерам и проследите, чтобы было найдено и все остальное — и прежде всего черепа пришельцев.

— Понятно, мистер Броуз, — отозвался Роберт Хиг и покорно кивнул.

— Хотел бы я видеть рожу Луиса Рансибла, когда вы покажете ему находки, — сказал Броуз. Его подслеповатые старческие глаза увлажнились в предвкушении этого зрелища.

— Увидите, — кивнул Линдблом. — У Хига на одежде будет закреплена камера-пуговица, причем со звукозаписью. Когда начнется разбирательство, мы сможем доказать, что Рансибл знал и о находках, и об их научной ценности.

В его голосе звучало слегка скрываемое презрение — презрение к этому дряхлеющему мозгу, который уже не в состоянии удерживать в памяти все факты. Надо же — упустить такую жизненно важную деталь проекта! Повернувшись к Джозефу Адамсу, Линдблом заметил:

— Ты должен помнишь эти крошечные камеры. Готлиб Фишер постоянно использовал их в своих фильмах — все эти «нечеткие, совершенно секретные кадры».

— Ага, — хмуро подтвердил Адамс. — Я помню.

Маловероятно, что он когда-нибудь забудет эти знаменитые «камеры размером с пуговицу». Которые, язвительно добавил он про себя, выпускались в сорок третьем году, — если верить Фишеру.

— А ты уверен, — продолжал он, — что эти находки не окажутся слишком ценными? Что они будут обладать такой фантастической научной ценностью, что даже Рансибл…

— Берлинские психиатры, — сказал Броуз, — считают: чем вышеих научная ценность, тем сильнее будет его страх потерять землю. И тем сильнее желание скрыть находку.

— Но если ваши берлинские психиатры не угадали, — заметил Адамс, — то вся работа пойдет коту под хвост.

В глубине души у него теплилась надежда, что так и будет. Рансибл поступит как честный человек, и сразу во всеуслышание объявит о находках — вместо того, чтобы позволить врагам воспользоваться его слабостью, его страхами, его жадностью и скупостью.

Но он чувствовал, что берлинские психиатры не ошиблись.

И если кто-нибудь — и бог знает, кто это может быть — не придет на помощь, Луис Рансибл обречен.

Солнце пробивалось сквозь листья плюща, которым было увито патио кейптаунской виллы Луиса Рансибла. Сам Рансибл лежал, полностью расслабившись, и слушал отчет фоутмена — безымянного курьера, типичного сотрудника международной частной полицейской корпорации «Вебстер Фоут, лтд.» со штаб-квартирой в Лондоне.

— В понедельник утром, — читал фоутмен, развернув перед собой подборку документов, — наши устройства наблюдения перехватили разговор по видфону, который состоялся между двумя янсменами, Джозефом Адамсом из Идейного отдела, и Верном Линдбломом из Производственного отдела. Вообще Верн Линдблом занимается строительством у Эйзенблата, хотя в последнее время Броуз перевел его в нью-йоркское Агентство.

— Ив этом разговоре, — отозвался Луис Рансибл, — упоминали меня?

— Нет, — признался фоутмен.

— Тогда какого черта…

— Мы считаем — то есть мистер Фоут считает, — что вам необходимо ознакомиться с данными сведениями. Позвольте кратко изложить…

Рансибл вяло кивнул:

— О’кей. Излагайте.

Черт, подумал он, я же знаю, что на меня открыта охота. За такие деньги я бы предпочел получать от вас что-нибудь более существенное, чем подтверждение этого факта. Потому что я знаю это и без Вебстера Фоута.

— Адамс и Линдблом, — продолжал фоутмен, — обсуждали новый телепроект, который Эйзенблат собирается снимать на своей московской киностудии. Это сюжет об уничтожении Сан-франциско. Адамс упомянул свою новую речь, которую только что закончил и которую собирался, как он выразился, «загрузить ее в вак, а потом скормить кену». Речь, по его словам, написана от руки.

— И за это я плачу…

— Одну минуточку, мистер Рансибл, — с чисто английской выдержкой перебил фоутмен. — Сейчас я процитирую подлинные слова янсмена Линдблома, как их записала наша аппаратура. «Тут ходят слухи…» Как вы понимаете, это он говорит своему другу. «Вроде бы тебя собрались перевести с речей на какой-то особый проект. Только не спрашивай меня, на какой именно, — мой источник такими сведениями не располагает. Это мне сказал один фоутмен».

Он смолк.

— И что дальше?

— Дальше, — сказал фоутмен, — они заговорили об археологии.

— Хм-м.

— Потом они обменялись шутками насчет уничтожения древнего Карфагена и военного флота Афин. Довольно забавно, но отношения к делу не имеет… Однако позвольте мне обратить ваше внимание на один факт. Янсмен Линдблом сказал неправду. Никто из нашей корпорации не сообщал ему ни о каком «особом проекте». Линдблом сказал это Адамсу для того, чтобы тот не расспрашивал его о деталях — в этом нет сомнений. Очевидно, информация получена от кого-то из самого Агентства. В итоге…

— В итоге, — перебил его Рансибл, — мы знаем о существовании какого-то особого проекта, о том, что в нем участвует человек из Идейного и человек с эйзенблатовской фабрики грез, и все это делается в строжайшей тайне. Даже от прочих сотрудников Агентства.

— Именно. Об этом как раз говорит нежелание Линдблома…

— И как это объясняет Вебстер Фоут? — спросил Рансибл. — Есть у него на этот счет какая-нибудь версия?

— Разговор состоялся в понедельник. Первое: с момента этого разговора Верн Линдблом непрерывно работал. У него Даже не было времени вернуться в свое поместье и как следует отдохнуть — он ночевал либо в Агентстве, либо в студии Эйзенблата в Москве. Второе: на этой неделе ни одна речь Адамса не была загружена в вак. Иначе говоря, еще до того, как он успел пропустить речь через машину…

— Похоже, ребята, — усмехнулся Рансибл, — это все, что вы сумели раскопать. Верно?

— Помимо этого, нам известен еще один реально значимый факт. За это время Броуз несколько раз покидал Женеву и прилетал на скоростном флаппере в Нью-Йорк. И по меньшей мере один раз — а возможно, дважды — встречался с Адамсом и Линдбломом. И, возможно еще с одним или двумя сотрудниками — к сожалению, мы не можем сказать точно. Как я уже говорил, мистер Фоут считает, что «особый проект» имеет какое-то отношение к вам. Думаю, для вас не секрет, что мистер Фоут весьма склонен доверять своим скромным парапсихологическим способностям, и это приносит ощутимую пользу. Я имею в виду способность предвидеть будущее. Правда, по поводу данной ситуации нельзя сказать, что у него ясные предчувствия. Но он настоятельно просил передать: обязательно сообщайте ему о любых необычных событиях, которые могут иметь место в ходе осуществления ваших проектов. Даже если эти события покажутся вам незначительными. И не предпринимайте никаких самостоятельных шагов, пока не свяжетесь с мистером Фоутом. Как экстрасенс, мистер Фоут совершенно искренне заинтересован в вашем благополучии.

— Смею надеяться, — язвительно бросил Рансибл, — что заинтересованность мистера Фоута поможет пролить больше света на эту ситуацию.

Фоутмен с видом смиренного философа развел руками.

— Несомненно, мистер Фоут тоже этого желает, — он зашуршал своими бумажками, пытаясь отыскать еще что-нибудь важное. — Ах, да. Еще одна новость. Это не касается прошлого разговора, но любопытно. Женщина-янсмен по имени Арлин Дэвидсон, владелица поместья в Нью-Джерси, лучшая художница Агентства, умерла на прошлых выходных от обширного инфаркта. Точнее, в ночь с субботы на воскресенье.

— Ей пытались пересадить искусственное сердце?

— Нет.

— Вот подонок, — прошипел Рансибл. Он ненавидел Броуза, если только мог возненавидеть Броуза сильнее, чем ненавидел до сих пор.

— У нее было слабое сердце. В детстве она перенесла ревматизм и страдала пороком сердца. И она об этом знала.

— Иными словами…

— Возможно, ей пришлось выполнить какое-то чрезвычайно важное задание в кратчайшие сроки, и она переутомилась. Это всего лишь предположение. Однако Броуз… ему несвойственно так часто посещать Нью-Йорк — в его-то восемьдесят. Этот «особый проект»…

— Да, — согласился Рансибл. — Должно быть, это действительно нечто из ряда вон выходящее, — он немного помолчал и добавил: — Я уверен: Броуз уже запустил когти в мою корпорацию.

— Совершенно верно.

— Но ни мне, ни вам неизвестно…

— Нам до сих пор не удалось выявить агента — или агентов Броуза — среди ваших людей. Мне очень жаль, — судя по всему, он говорил искренне. Если бы среди сотрудников Рансибла удалось обнаружить агентов Броуза, это стало бы колоссальным достижением «Вебстер Фоут лтд.».

— О чем я сейчас больше всего думаю, — пробормотал Рансибл, — так это о Юте.

— Прошу прощения, что?

— В окрестностях бывшего Сент-Джорджа находится автоматическая техника и бригады «жестянок». Я давно готов дать команду начинать работу.

Это ни для кого не было секретом.

— Мистеру Фоуту это известно, но он еще не сообщал, что думает по этому поводу. По крайней мере мне.

Луис Рансибл поднялся с шезлонга.

— Думаю, нет смысла терять время. Распоряжусь, пусть приступают к работе и начинают копать. И буду надеяться на лучшее.

— Да, сэр, — кивнул фоутмен.

— Пятьдесят тысяч человек…

— Да, огромный комплекс.

— Которые смогут жить там, где они должны жить, — под солнцем. А не в каком-то подземном убежище, как лягушки на дне высохшего колодца.

Фоутмен продолжал листать свои документы, пытаясь найти что-нибудь полезное, но больше ничего не обнаружил.

— Что ж, желаю вам успехов. Может быть, при следующей встрече…

Будет ли она, эта встреча? Возможно, сегодняшний визит — похоже, неудачный — окажется последним, подумал фоутмен. Конечно, если Вебстера Фоута не подвели его провидческие способности.

Обычно они его не подводили.

Со стороны крайне беспорядочного нагромождения уродливых развалин — когда-то они были высотными зданиями, улицами, могучими и сложными городскими структурами — навстречу Николасу Сент-Джеймсу шли четверо. Бородатые, оборванные — но, судя по всему, совершенно здоровые.

— Интересно, — произнес один из них вместо приветствия, — как получилось, что ни одна из жестянок тебя не засекла?

Совершенно измотанный, Николас какое-то время стоял, потом опустился на ближайший камень и машинально полез в несуществующий карман за сигаретами. Пачку сигарет вместе со всем остальным уничтожили роботы.

— Там были даже две жестянки. Когда я выбрался. И они меня засекли — думаю, по вибрации «землеройки».

— Они очень чувствительны к таким вещам, — согласился предводитель. — Секут любую технику. И любые радиосигналы — если ты, например…

— Так и было. Интерком для связи с подземельем. Они записали каждое слово.

— А почему они тебя отпустили?

— Их уничтожили, — ответил Николас.

— Значит, твои приятели-«термиты» вылезли следом за тобой и прикончили их. Мы тоже так сделали. Сначала нас было пятеро, и они сцапали того, кто выбрался первым. Они не собирались его убивать — просто потащили в один из этих… короче, ты не знаешь. В какой-то из рансибловских жилкомпов. Эти чертовы тюряги… — он пристально поглядел на Николаса. — Но мы напали на них сзади. Правда, того парня, что шел первым, они убили… на самом деле он погиб, когда мы начали стрелять по жестянкам. Думаю, это наш промах, — бородач помолчал. — Джек Блэр. Будем знакомы.

— А ты из какого «термитника»? — спросил другой.

— Из «Тома Микса», — ответил Николас.

— Это где-то неподалеку?

— Четыре часа ходу.

Николас смолк. Бородачи тоже молчали, явно не зная, что еще сказать. Все пятеро вдруг ощутили неловкость и принялись рассматривать камушки под ногами. Наконец Николас проговорил:

— Этих двух жестянок, что меня сцапали, уничтожил Тэлбот Янси.

Бородачи разом уставились на него. Они даже моргать перестали.

— Богом клянусь, — сказал Николас. — Понимаю, в это трудно поверить, но я видел его собственными глазами. Он не собирался показываться — явно не хотел, но я его упросил. Я видел его совсем близко. Это точно был он.

Бородачи по-прежнему изумленно взирали на него.

— Сами посудите, как я мог его не узнать? Я в течение пятнадцати лет видел его по телевизору, по три, четыре, а то и пять раз в неделю.

Через несколько мгновений Джек Блэр наконец выдавил:

— Но… дело в том, что никакого Тэлбота Янси нет.

Один из его приятелей пояснил:

— Понимаешь, дело в том, что все это фальшивка. Понимаешь?

— Что именно? — выдавил Николас, хотя уже знал ответ. В один миг он ощутил чудовищность этого обмана. Настолько грандиозного, что невозможно описать словами. Это выходило за пределы любых описаний. И можно даже не надеяться, что эти четверо помогут ему справиться с задачей: он должен сам пройти через это.

— Тот, кого вы каждый вечер видите на экранах, — сказал Джек Блэр, — внизу, в этом вашем — как его… «Томе Миксе», да? В общем, в вашем «термитнике». Так вот, этот самый «Янси», Протектор — просто робот.

— Даже не робот, — поправил его другой бородач. — Те могут действовать сами — они их зовут автономами, хомео… А этот — просто чучело, которое сидит за столом.

— Но ведь он говорит, — резонно заметил Николас. — Причем говорит как настоящий патриот. Только не подумайте, что я с вами спорю. У меня это в голове не укладывается.

— Он говорит только потому, — пояснил Джек Блэр, — что его программирует большой компьютер, который называется «Мегавак-6В» или что-то в этом роде.

— А кто программирует компьютер? — наконец спросил Николас. Разговор протекал как-то медленно, тягуче — словно во сне, словно они разговаривали под водой и на каждого давил какой-то невидимый груз.

— Ведь кто-то должен загружать в него все эти речи, — проговорил Николас, — Не может же сам компьютер…

— У них целая толпа умных ребят, — ответил Джек Блэр, — Их называют янсменами. Эти янсмены придумывают всякие идеи, потом пишут речи, загружают их в «Мегавак-6В», а тот уже что-то делает со словами, добавляет нужные интонации и жесты, которые должно делать это чучело. Поэтому Янси выглядит как настоящий. Потом все это записывается на пленку и запись отсматривает главный янсмен, который сидит в Женеве, — какой-то старый гриб по имени Броуз. И если он эту пленку одобрит, ее показывают по телевизору во всех «термитниках» Зап-Дема.

— У Советов тоже есть такое чучело, — добавил один из его приятелей.

— А как же война? — спросил Николас.

— Давно закончилась, — ответил Джек Блэр.

— Вижу.

— Они совместно используют киностудию в Москве, — продолжал Блэр. — Так же как и нью-йоркское Агентство. У комми есть классный режиссер, по фамилии Эйзенблат. Он ставит все военные сцены, которые вы потом видите по ТВ. Обычно… м-м-м… они снимаются на макетах — в уменьшенных масштабах. А иногда в натуре. Например, когда показывают сражение жестянок. Классно получается. То есть я хотел сказать, убедительно. Мы даже сейчас ухитряемся кое-что поймать — когда телевизор работает. Пока мы жили внизу, в убежище, нас дурачили. Этот Эйзенблат и все эти янсмены — они дурачили всех нас. Бывали, конечно, исключения. Но иногда кое-кто из «термитов» выбирался на поверхность. Как ты, например…

— Я выбрался не потому, что обнаружил обман, — возразил Николас. А ведь Кэрол обнаружила, подумал он. Кэрол оказалась права. Она умнее, чем я, — она знала.

— И весь мир теперь так выглядит? — он обвел рукой развалины Шайенна. — Радиация, развалины?

— Нет, черт возьми! — воскликнул Блэр, — Это «горячая зона», одна из немногих, что остались. Остальное — настоящий парк. Они превратили всю Землю в огромный парк и разделили на поместья. Я про янсменов. У каждого целая свита жестянок. Ни дать ни взять средневековые короли. Довольно забавно, — он понизил голос: — Но вообще-то это нечестно. Во всяком случае, мне так кажется.

Остальные бородачи энергично закивали, выражая полное согласие. Это было нечестно, вне всякого сомнения.

— Ребята, — проговорил Николас, — а как вы здесь живете? — он обвел четверку взглядом. — Где вы берете еду? — и понял, что должен спросить еще кое-что. — Здесь есть еще кто-нибудь, кроме вас?

— Само собой, — ответил Блэр. — В нашей колонии около двухсот бывших «термитов». Мы живем в развалинах Шайенна. Вообще-то наше место в тюрягах — мы так называем эти здоровенные муравейники, которые строит тот по фамилии Рансибл, — я об этом уже говорил. В принципе, там неплохо, не то что в убежищах… Я имею в виду, не чувствуешь себя крысой в консервной банке. Просто нам хочется… — он сделал неопределенный жест. — Черт, не могу объяснить.

— Нам хочется приходить и уходить, когда вздумается и куда вздумается — пояснил его приятель. — Правда, сейчас у нас тоже нет такой возможности. Мы не рискуем выбираться из Шайенна, иначе нас сцапают жестянки.

— А почему они сюда не заходят? — спросил Николас.

— Почему не заходят? — возразил Блэр, — Заходят, просто… не слишком усердствуют — уловил, о чем я? В основном делают вид, будто ищут. Понимаешь, эта территория — часть нового поместья, которое только формируется, даже вилла — главное здание — еще не достроена, да и все остальное тоже. К тому же здесь до сих пор «жарко». Но один янсмен все же поселился на этой земле — решил попытать удачу. Даже пытается здесь обжиться. Если ему это удастся и радиация его не прикончит, то территория станет его собственностью, его поместьем, а сам он станет доминусом.

— Дэвид Лантано, — сказал Николас.

— Верно, — кивнул Блэр и как-то странно посмотрел на него. — А ты откуда знаешь?

— Это были его жестянки, — ответил Николас, — Ну, те, что меня сцапали.

— И они собирались тебя убить?!

Он кивнул.

Бородачи переглянулись — озабоченно и смущенно.

— А Лантано был в тот момент на вилле? Он дал «добро»?

— Нет, — ответил Николас. — Они пытались связаться с ним, но не смогли. Поэтому сами приняли решение.

— Тьфу, дубины! — выругался Блэр. — Лантано никогда бы им такого не позволил, голову даю на отсечение. Он бы их в порошок стер. Понимаешь, изначально «жестяные девы» были созданы, чтобы убивать. Насколько я знаю, многие из них даже успели повоевать. У них просто рефлекс уничтожать все живое. Если только доминус не прикажет им сделать что-то другое. Но все равно, тебе чертовски повезло, что ты выбрался из такой передряги живым. Черт, у меня прямо мурашки по коже. Нет, серьезно…

— Слушай, — перебил его другой бородач, — он что-то говорил про Янси. Думаешь, такое возможно?

— Я действительно его видел, — повторил Николас. — Это точно был он.

— «И узрел я Господа. Вы сомневаетесь в этом? Вы смеете сомневаться?» — Джек Блэр явно цитировал какой-то одному ему известный текст. — Слушай, а каким оружием пользовался этот парень — ну, который тебя спас? Лазерным пистолетом?

— Нет. Жестянки просто рассыпались, — сказал Николас. — В пыль, — он пытался объяснить им, с какой беспощадной быстротой были уничтожены роботы. — В груду обломков. К тому же, по-моему, ржавых. Это вам о чем-нибудь говорит?

Блэр медленно кивнул.

— Ясно. Какая-то навороченная янсменская хлопушка. Значит, парень, который тебя спас, — янсмен, у нас таких штук просто быть не может. Я даже не знаю, как оно называется, — скорее всего, сохранилось со времен войны. У янсменов такого добра навалом. Время от времени у янсменов, что живут друг с другом по соседству, случаются приграничные конфликты — ну, они начинают выяснять, где кончаются земли одного и начинаются земли другого. Оба сломя голову несутся на маленьких флапперах в арсенальную секцию нью-йоркских архивов Агентства— кстати, там же хранят все пленки с речами Янси, — а потом обратно к себе в поместья. И тут начинается потеха. Они бросают в бой свои маленькие армии жестянок, те палят друг в дружку, как сумасшедшие… В итоге разнесут по дюжине жестянок с каждой стороны — и на этом успокаиваются. Потом покалеченные жестянки отправляются на ремонт в ближайший «термитник». Кроме того, снизу поступают свежеизготовленные жестянки, так что свита постоянно пополняется.

— У некоторых янсменов в поместьях по паре тысяч жестянок, — вмешался один из бородачей. — Целые армии.

— Например, у Броуза, — подхватил Блэр. — По слухам — десять или одиннадцать тысяч. Официально жестянки Зап-Дема считаются армией под командованием генерала Хольта. Ты знаешь, что он может отменить приказ любого янсмена, любого доминуса любого поместья и даже использовать их жестянок? Но к Броузу это не относится, — добавил он упавшим голосом. — Никто не может отменить приказ Броуза. Броуз стоит выше всех. Например, только он имеет доступ в арсенал, где хранят самые навороченные образцы оружия — оружие, которым так и не воспользовались, — по-настоящему страшные штуки. Если бы ими воспользовались, скорее всего, и планеты бы этой уже не было. Так что война закончилась очень вовремя. Еще бы месяц и… конец, — он махнул рукой.

— У вас не найдется закурить? — спросил Николас.

Четверка посовещалась, потом Николасу неохотно протянули пачку «Лаки Страйк». Он осторожно вытащил сигарету, а драгоценную пачку вернул владельцам.

— Во всем приходится себя ограничивать, — извиняющимся тоном пояснил Блэр, давая Николасу прикурить. — Понимаешь, этот новый доминус, у которого здесь будет поместье, — Дэвид Лантано — он, в общем-то, неплохой малый. Я уже говорил, что он не дает воли своим жестянкам — чтобы они нас не отстреляли и не отправили в какой-нибудь жилкомп. Получается, он вроде как о нас заботится. Дает нам еду… — Блэр на мгновение смолк, взглянул на Николаса с каким-то непонятным выражением. — И сигареты. Да, он действительно пытается нам помочь. И еще таблетки. Он самолично приносит нам таблетки от радиации — если не ошибаюсь, они помогают восстановлению красных кровяных телец. Он сам глотает эти таблетки — это я точно знаю.

— Он болен, — пояснил другой экс-термит. — Он сильно облучен. Понимаешь, по закону он должен проводить здесь, в этом пекле, не менее двенадцати часов в сутки. И, в отличие от нас, не имеет права прятаться по подвалам. Мы вообще редко выходим наружу. Сейчас, например, вылезли только потому, что заметили тебя.

Он обернулся к Блэру и нервно добавил:

— Кстати, нам давно пора возвращаться в нору. Мы и так уже нагулялись, — он кивнул в сторону Николаса. — А он — тем более. Он уже несколько часов бродит по поверхности.

— Вы хотите взять меня с собой? — спросил Николас. — Как я понимаю, ребята, я могу жить у вас?

— Само собой, — кивнул Блэр. Наша община так здесь и образовалась. Неужели ты решил, что мы дадим тебе пинка под зад? С чего ты взял? — похоже, он не на шутку рассердился. — Чтобы тебя пришила какая-нибудь жестянка, или… — он не договорил. — Можешь считать это благородным жестом. Живи здесь, сколько захочешь. Потом разберешься, что к чему, и будешь думать, оставаться или отправиться в жилкомпы — если не ошибаюсь, там живет несколько сотен тысяч бывших «термитов». Во всяком случае, решать тебе. Только не спеши. Для начала осмотрись.

Он зашагал к руинам по чуть заметной тропке, которая больше всего походила на козью тропу. Остальные, включая Николаса, цепочкой потянулись за ним.

— Иногда проходит не одна неделя, — Блэр поглядел на него через плечо, — пока ты по-настоящему придешь в себя и выкинешь из головы все, чем тебя пятнадцать лет пичкали по «кабелю».

Он помолчал, потом на секунду остановился и, повернувшись, проговорил очень серьезно:

— Может быть, умом ты все это принимаешь, но сердцем — я точно знаю — ты просто не в состоянии это принять — вот так, сразу. Это для тебя слишком. Нет никакого Янси. И никогда не было — слышите? Никогда не было, мистер Сент-Николас.

— Меня зовут Николас Сент-Джеймс, — поправил его Николас.

— Так вот, никакого Янси никогда не существовало. Война была, с нее все и началось, сам видишь, — он обвел рукой развалины, покрывающие десятки миль. То, что осталось от Шайенна. — Янси был придуман Стэнтоном Броузом. А саму идею он позаимствовал у одного западногерманского режиссера. Возможно, ты о нем слышал. Правда, когда он умер, тебя еще на свете не было. Но его «Победу на Западе» — это документальный фильм о Второй мировой войне, двадцать пять серий — все равно гоняли по ТВ. Я тогда еще пешком под стол ходил, но помню очень хорошо.

Николас кивнул.

— Готлиб Фишер. Конечно, помню.

Он тоже — причем не раз и не два — видел этот документальный сериал, ставший классикой. Фильм Фишера ставили в один ряд с «Голубым ангелом», «На Западном фронте без перемен» и «Головокружением».

— Так это он придумал Янси? Готлиб Фишер? — он шагал в хвосте процессии — возбужденный, встревоженный и совершенно сбитый с толку. — Но зачем?

— Ради власти, — бросил на ходу Блэр. Вся четверка то и дело ускоряла шаг, торопясь поскорее вернуться в свое «логово»— глубокий подвал, уцелевший после взрыва водородных бомб, которые превратили город в кучу развалин.

— Власть, — понимающе откликнулся Николас. — Ясное дело.

— Только, если ты помнишь, Фишер сгинул во время той злополучной экспедиции на Венеру. Ему так хотелось быть в числе первых космических путешественников. Он просто не мог не полететь — ну, и получил свое, потому что…

— Помню, помню, — перебил его Николас. Об этом случае писали на первых полосах всех газет. Безвременная трагическая гибель Готлиба Фишера: при входе в атмосферу на его корабле взорвался двигатель… Фишеру было под сорок. Никому после него не удалось создать ни одного документального или художественного фильма, подобного «Победе на Западе». Это было время бездарностей. Правда, накануне войны появились довольно интересные экспериментальные фильмы какого-то русского — или советского — режиссера. Его работы в Зап-Деме были запрещены… как его звали?

Стараясь не отстать от энергично шагающих бородачей, Николас наконец вспомнил фамилию этого русского. Эйзенблат. Если верить Блэру, теперь этот человек снимает поддельные батальные эпизоды, которые показывали жителям убежищ Зап-Дема и Нар-Дема — наглядное подтверждение той лжи, которая содержалась в речах Янси. Жители Зап-Дема наконец-то получили возможность увидеть фильмы Эйзенблата.

Очевидно, отношения между Востоком и Западом наладились. Теперь Эйзенблат не считается «вражеским» режиссером, как было в те времена, когда Николаса Сент-Джеймса, его жену Риту и его младшего брата Стью буквально под дулом пистолета заставили спуститься в «Том Микс». Тогда они думали, что это самое большее на год… или, по самым пессимистичным прогнозам, на два.

Пятнадцать лет. И из этих пятнадцати…

— Скажите мне честно, когда закончилась война, — сказал Николас, — Сколько лет назад?

— Это тебя сильно огорчит, — предупредил Блэр.

— Ничего, выкладывай.

Блэр кивнул.

— Тринадцать лет назад. Не считая года войны на Марсе. На Земле война продолжалась всего два года. Вот и получается, что тринадцать лет тебе просто вешали лапшу на уши, Николас… как дальше… Извини, я опять забыл твою фамилию. Ник. Ничего, если я буду звать тебя Ник?

— Нормально, — пробормотал Николас. Он вспомнил Кэрол, Риту, старину Мори Соузу, Стью и всех остальных. Йоргенсон, Холер, Джиллер, Кристенсон, Петерсон, Гранди, Мартино… Сколько их еще? А Дейл Нуньес, пол-ком «Тома Микса»… Интересно, подумал Николас, знал ли об этом Нуньес? Если знал — богом клянусь, я убью его, задушу его собственными руками, чтобы почувствовать, как он умирает, и ничто меня не остановит. Это невозможно: комиссар Нуньес все это время находился под землей, вместе с остальными. Нет, не все время. Толы®…

Конечно, Нуньес знал. Он всего несколько лет назад спустился к ним по «мусоропроводу». В качестве представителя Правительства Эстес-Парка, представителя Янси.

— Послушайте, мистер Сент-Джеймс, — обратился к нему один из бородачей. — Я вот думаю: если вы ни о чем не догадывались, то зачем сюда полезли? Или вы все-таки рассчитывали обнаружить здесь что-то, кроме бесконечной бойни? Вам же постоянно долдонили по ТВ — тот парень, как я помню, — что на поверхности вас тут же пристрелят…

— А вот это едва не случилось, — заметил Блэр.

— …Из-за «пакетной чумки» или «вонючей сухотки», которых на самом деле в природе не существует, — еще одна байка, которую придумали для «термитов». Правда, кое-что существует— тот кошмарный нервный газ, который мы изобрели. «Химическая корпорация Нью-Джерси», или как там ее называли. Рад вам сообщить, что туда угодила советская ракета и разнесла вдребезги всю эту лавочку. Но там до сих пор держится радиоактивный фон, хотя остальная поверхность…

— Я выбрался наружу, — признался Николас. — чтобы купить искусственную поджелудочную железу. Артифорг. На черном рынке.

— Но их попросту нет, — сказал Блэр.

— Я готов…

— Ты не понял. Их вообще нет! Нигде! Даже янсмены не могут их достать, поскольку Броуз присвоил их, причем на совершенно законных основаниях.

Блэр обернулся. Его лицо перекосилось от ярости, словно смятое гибкими пальцами невидимого скульптора.

— Все только для Броуза! Ему уже восемьдесят два или восемьдесят три, он весь набит артифоргами — один мозг остался. Компании, которая их делала, больше нет, так что теперь никто понятия не имеет, как их делать. Это дегенерация — я имею в виду то, к чему приводит война. Янсмены пытались, но их артифорги после пересадки действуют не больше месяца. Видимо, для производства требуются какие-то специальные техники, что-то из области, что называется, «высоких технологий». Ну, всякие сверхточные приборы и все такое прочее… Не забывай, была война. Самая настоящая война. Теперь у янсменов есть поместья, а вы, ребята, торчите под землей и делаете для них жестянок, а они летают туда-сюда на своих чертовых флап-перах. Агентство в Нью-Йорке штампует речи, а «Мегавак-6В» их вылизывает, но и только, — подытожил он, и дальше шел молча.

— Но я должен достать поджелудочную, — произнес через некоторое время Николас.

— И не надейся, — отозвался Блэр.

— Тогда я должен вернуться в «Том Микс» и все рассказать. Они тоже смогут выйти на поверхность. Забыть о выполнении плана и не бояться, что «термитник» снимут со снабжения.

— Конечно. И стать узниками на поверхности. Согласен, здесь гораздо лучше. Рансибл как раз собрался строить новый жилкомп на юге Юты. Видишь, мы в курсе последних новостей, потому что Дэвид Лантано дал нам диапазонный радиоприемник. Он только говорит, не показывает, но мы ловим все переговоры — не то, что передают в танки, а то, о чем разговаривают владельцы поместий. По вечерам они постоянно болтают друг с другом — они ведь страшно одиноки. Только представь: пятьдесят тысячах акров — и ты один на один со своими жестянками.

— Без семьи? — спросил Николас. — Без детей?

— Большинство из них бесплодны, — ответил Блэр. — Дело в том, что во время войны они оставались на поверхности — ну, ты помнишь. Курсанты Военно-воздушной академии в Эстес-Парке. И они выжили. Элита армии США — молодые курсанты ВВС. Но стали стерильными. Ничего себе цена, правда? Очень не хило. За все то, что сейчас имеют. За то, что были курсантами элитной академии и оказались в этом гигантском бомбоубежище в Скалистых горах.

— Но мы тоже заплатили, — заметил Николас. — И посмотри, что мы имеем!

— Слушай, ты лучше подожди немного, — сказал Блэр. — И как следует подумай, прежде чем вернуться в свой «термитник» и все рассказать. Учитывая то, как действует нынешняя система…

— Им лучше выбраться, — с вызовом вмешался один из его товарищей-бородачей. — Ты забыл, каково там, под землей? Или впадаешь в старческий маразм, как Броуз? Рансибл позаботился о том, чтобы всем было лучше. Он чертовски хороший строитель. Там у них будет пинг-понг, бассейны и коврики во всю стену из этого… ну как его такая прикольная синтетика…

— Тогда какого черта ты корячишься в этих руинах? — спросил Блэр. — Нежился бы у бассейна в своем ненаглядном жилкомпе!

— Ну… — проворчал тот товарищ, — я просто… хочу быть свободным.

Ответа не последовало. Комментарии были излишни.

Но оставался еще один вопрос, который требовал прояснения, и Блэр задумчиво спросил:

— И все-таки я не понимаю, Ник. Как мог Тэлбот Янси тебя спасти, если никакого Тэлбота Янси нет?

Николас не ответил. Он слишком устал, чтобы отвечать.

К тому же не знал ответа.

Первый из огромных бульдозеров-автоматов закряхтел, точно древний старец. Потом припал к земле, оттопырив хвост, — так делают жуки-вонючки, чтобы пустить струю, — и с усилием выдернул из земли свой ковш. Неимоверных размеров ковш, переполненный грунтом, качнулся в одну сторону, потом в другую… И опрокинул землю в нетерпеливо разинутую пасть конвертора — тоже полностью автоматического, действующего совершенно автономно и не требующего человеческого присутствия.

Оказавшись в поле, которое генерировал конвертор, земля мгновенно преобразовывалась в энергию. А энергия не заслуживала того, чтобы ее разбазаривали. Захваченная контуром, она текла по кабелю в главный аккумулятор метабатареи, которая находилась в четверти мили от стройплощадки. Метабатареи, изобретенные накануне войны, позволяли запасать огромное количество энергии — миллиарды эргов. И сохранять ее десятилетиями.

Энергия этих метабатарей будет обеспечивать электроэнергией готовые жилкомпы. Она будет давать тепло, прохладу — и все остальное, что потребуется их обитателям.

За долгие годы строительства Рансибл выработал образ действия, который оказался весьма эффективным: ничто не должно пропадать.

Именно эти люди станут приносить настоящую прибыль, размышлял Роберт Хиг, стоя возле автоматического бульдозера — возле первого из двенадцати, которые одновременно приступили к работе. Раньше они работали в своих подземных убежищах, собирая жестяных дев, пополняя свиты и личные армии владельцев поместий, и точно так же им предстоит работать на Рансибла.

В нижних этажах каждого жилкомпа размещаются цеха и мастерские, где производятся детали для сборки жестянок. Вручную, поскольку сложная сеть наземных автофабов в ходе военных действий стерта с лица земли. «Термиты», обитающие под землей, естественно, не знают об этом. Они понятия не имеют, откуда берутся детали, которые к ним поступают. Сообщить им об этом — все равно что объявить (Боже упаси!) что поверхность Земли пригодна для жизни.

В том-то и заключается вся суть, думал Хиг. Не позволить им догадаться об этом. Стоит им выбраться из-под земли — и снова начнется война.

По крайней мере, так ему говорили. И он никогда в этом не сомневался. В конце концов, сам он не был янсменом — он просто работал на Агентство, на Броуза. В один прекрасный день, если повезет, если он хорошо выполнит свою работу, Броуз внесет его имя в список кандидатов. И тогда он на законных основаниях выберет «горячую зону» для своего поместья… конечно, если к тому времени еще останутся «горячие зоны».

Возможно, размышлял Хиг, достаточно будет хорошо выполнить нынешнее задание — как-никак, это проект особой важности. И я стану янсменом. И начну платить частным сыщикам Вебстера Фоута, чтобы они вели наблюдение за уровнем радиации в оставшихся «горячих зонах». Я смогу ждать долго — как до недавнего времени ждал этот Дэвид Лантано. Если удалось ему, то удастся и мне. Потому что — кто слышал о нем до последнего времени?

— Ну как оно, мистер Хиг? — крикнул рабочий, который наблюдал за тем, как работают бульдозеры — зачерпывают грунт, отправляют в конверторы, снова зачерпывают.

— Нормально, — откликнулся Хиг.

Он подошел ближе, пристально разглядывая срез твердого бурого фунта. Бульдозеры должны были углубиться в землю на пятьдесят футов, создать котлован с ровным дном площадью в пять квадратных миль. Вполне посильная задача, учитывая возможности, которыми обладает техника Рансибла. Главная и единственная проблема состоит не в том, чтобы удалить грунт, а в создании абсолютно ровной поверхности. Повсюду суетились геодезисты — жестяные девы последних моделей. Переставляя теодолиты на треножниках, они измеряли степень отклонения от горизонта. Земляные работы не должны занять много времени. Не то что перед войной, когда нужно было строить целую кучу подземных убежищ, — никакого сравнения.

Следовательно, зарытые артефакты вот-вот появятся. Или их вообще не найдут. Котлован закончат дня через два, не больше.

«Надеюсь, — подумал Хиг, — они ничего не напутали и чертовы фальшивки лежат не слишком глубоко. Несколько лишних футов — и всему этому особому проекту конец. Как только котлован начнут заливать бетоном, вбивать первые сваи… А фактически — когда начнут устанавливать пластиковую опалубку для бетона». Опалубку должны были вот-вот доставить по воздуху с места последней стройки.

Надо быть начеку. В любую минуту. Успеть остановить бульдозеры. Всю эту копающую, ухающую, пыхтящую ораву — остановить мгновенно. И как только стихнет скрежет…

…вопить что есть мочи.

Он подобрался. В толще бурой земли, чуть ниже мертвых древесных корней, что-то блеснуло. Точно, там что-то торчит, все в грязи: если бы не его бдительность, никто бы ее не заметил. Ни жестянки, ни бульдозеры, ни даже его коллеги-инженеры — все заняты своей работой. Как и он сам. Он пригляделся. То ли просто камень, то ли первый из…

Точно. Ржавое, потемневшее от времени оружие. Невероятно — но именно этот ствол он видел накануне вечером, только тогда он было новеньким и блестящим, только что собранным умелыми руками янсмена Линдблома. Как же оно изменилось за шесть веков! Внезапно Хиг ощутил отвратительное, почти тошнотворное сомнение. Это просто не может быть тем, что изготовил Линдблом, что лежало на столе перед ним, Адамсом и Броузом. Или оно изменилось до неузнаваемости? Хиг подошел поближе, щурясь от яркого солнца. Камень или оружие? По его знаку ближайший бульдозер мгновенно сдал назад. Спрыгнув в котлован, Хиг зашагал к находке и наконец остановился возле темного бесформенного предмета, торчащего из земли.

И присел на корточки.

— Эй! — есть здесь хоть кто-нибудь из людей, или только жестянки и машины? Наконец он заметил Дика Паттерсона, другого инженера, как и он, работающего у Рансибла.

— Эй, Паттерсон! — заорал Хиг. И только тут обнаружил, что его находки — черт бы ее подрал! — никогда не касалась рука человека. Поспешишь — людей насмешишь. Господи Иисусе! И надо было так опростоволоситься!

В этот момент подошел Паттерсон.

— Что такое?

— Да нет. Ничего.

Проклиная себя и все на свете, Хиг снова выбрался из котлована, сделал знак бульдозеру, тот снова взревел, и темный предмет — самый обычный булыжник — вскоре исчез под гусеницей.

Десять минут спустя под ковшом бульдозера в ярких лучах утреннего солнца что-то блеснуло белым металлом. Теперь сомнений не было — на глубине десяти футов на свет показалось первое «творение инопланетян».

.— Эй, Паттерсон! — снова возопил Хиг. Но на этот раз Паттерсон оказался слишком далеко и не услышал. Хиг подошел к переговорному устройству, установленному неподалеку, чтобы объявить общий сбор… и передумал. Пожалуй, пока не стоит поднимать панику. Он снова сделал бульдозеру знак. Машина попятилась — сварливо ворча, неохотно, словно протестуя. Еще шагая к находке, Хиг с каким-то яростным возбуждением понял: да, это оно. Странного вида оружие, почти полностью укрытое землей. Нож бульдозера содрал слой ржавчины, под которой заблестел чистый металл.

Прощайте, мистер Рансибл, торжествующе подумал Хиг. Теперь уж я точно стану янсменом. Он всем чувствовал, что так оно и будет. А вам предстоит узнать, каково сидеть в тюрьме — вам, человеку, который строил тюрьмы для других. Жестом скомандовав бульдозеру затушить двигатель, он решительно устремился к переговорному устройству. Он произнесет специальное кодовое слово — «остановка всех работ на стройке». Потом к нему сбегутся все инженеры и добрая половина жестянок, чтобы выяснить, в чем дело…

Хиг незаметно включил потайную камеру-пуговицу и, одновременно с ней, крошечный магнитофон. Рансибла не было, но Броуз в самый последний момент решил, что лучше будет записать все с самого начала — с того момента, как Хиг в первый раз объявит о находке.

Он нагнулся и взял трубку переговорного устройства.

И в этот момент лазерный луч, сверкнув, срезал правую половину черепа инженера — вместе с соответствующей долей мозга. Хиг рухнул на землю, трубка упала рядом и раскололась. Больше он не шевелился. Он был мертв.

Бульдозер-автомат, остановленный незадолго до этого, терпеливо ждал команды возобновить работу. Наконец другой инженер, работавший поодаль, сделал соответствующий знак, и бульдозер с благодарным урчанием снова принялся за дело.

Вскоре небольшой блестящий предмет, покоящийся в земле на глубине десяти футов и впервые за шестьсот лет увидевший солнце, вновь исчез под гусеницами.

Вместе со следующим ковшом грунта он исчез в ненасытном чреве конвертора.

Без малейших колебаний конвертор тут же преобразовал его — весь умопомрачительный комплекс схем и деталей — в чистую энергию.

Земляные работы продолжались.

Вебстер Фоут знакомился в своем лондонском офисе с фотоотчетом. Медленно разматывая пленку, он изучал ее через ювелирную лупу — старомодные вещи обладали для него особым очарованием. Снимки были сделаны спутником-шпионом 65 во время 456-го и 765-го витков над северо-западной частью земного шара.

— Вот здесь, — сказал его фотоэксперт Джереми Сенцио, указывая на один из кадров.

— Отлично, мой мальчик.

Вебстер Фоут добрался до отмеченного кадра, остановил перемотку. Придвинул к себе 1200-кратный микроскоп, вложил в него пленку и вручную настроил фокус — сначала ручкой грубой настройки, затем — тонкой: Фоут страдал легким астигматизмом и предпочитал пользоваться левым глазом. Вглядевшись в изображение, он сразу понял, чем заинтересовался Сенцио.

— Грубо говоря, это район на границе Колорадо, Небраски и Вайоминга, — сказал эксперт. — Чуть южнее находился Шайенн — до войны это был довольно крупный американский город, столица штата.

— Да, в самом деле.

— Хотите посмотреть весь этот фрагмент?

Вебстер Фоут ответил:

— Да, пожалуйста. И спроецируй изображение на большой экран.

Через мгновение свет в комнате погас, и на стене-экране появился светлый прямоугольник — проекция одного из кадров. Сенцио запустил анимационную установку, и изображение ожило. Продолжительность фрагмента — несколько минут.

Благодаря увеличению в тысячу двести раз — между аниматографом и пленкой находился объектив микроскопа — каждая деталь сцены была видна как на ладони. Человек и две «жестяные девы».

Следя за происходящим, Вебстер Фоут понял, что одна из жестянок намерена убить человека: одна из ее конечностей сделала характерное движение. Как профессионал, Фоут был хорошо знаком с «анатомией» жестянок и точно знал, что это означает. Человеку осталось жить считанные секунды.

И вдруг одна из жестянок рассыпалась, точно кучка пыли, на которую чихнули. Ее напарница стремительно разворачивается — это называется «схема кругового движения» и означает, что каждый болт движется по дуге, и вся система работает на пике нагрузки, пытаясь обнаружить источник опасности.

В следующую секунду и эта жестянка превратилась в груду разрозненных обломков, которая осела бесформенным холмиком.

— Это все, — сказал Сенцио и включил свет.

— Если не ошибаюсь… — Фоут заглянул в один из справочников корпорации, — это поместье мистера Дэвида Лантано. Впрочем нет, еще не поместье — скорее, будущее поместье. Год еще не истек, так что с точки зрения закона это просто «горячая зона». Которая находится в ведении Лантано.

— По-видимому, эти жестянки принадлежат… принадлежали Лантано.

— Скорее всего, — рассеянно кивнул Фоут. — Знаешь что, мальчик мой… Просмотри все фрагменты до и после с увеличением в четыреста раз и постарайся разобраться, откуда мог прийти луч, который разнес жестянок. И кто…

На столе запищал видком. Вызов пришел от мисс Грей, секретарши Фоута, а сигнал — три световых и один звуковой — означал, что дело не терпит отлагательства.

— Прошу прощения, — сказал Фоут и повернулся к полноразмерному экрану видкома, на который мисс Грей вывела вызов.

Лицо, которое появилось на экране, принадлежало Луису Рансиблу — мрачное, грубоватое, мясистое, на носу старомодное пенсне… С тех пор как Фоут видел Рансибла в последний раз, тот изрядно полысел, а седые пряди, зачесанные от уха до уха в попытке замаскировать голую макушку, стали еще жиже.

— Ваш агент просил меня немедленно сообщить, если по ходу работы у меня случится что-нибудь странное, — сказал Рансибл.

— Да, конечно! — Фоут энергично придвинулся к экрану и нажал кнопку рекордера. Этот разговор стоит записать. — Рассказывайте, Луис. Что случилось?

— Кто-то убил одного из моих инженеров. Он работал на новой площадке в Южной Юте, и ему снесли лазером полголовы. Так что ваше пророчество осуществилось. Под меня явно копают.

Рансибл выглядел скорее возмущенным, чем напуганным; впрочем, для него это было вполне естественно.

— Вы сможете продолжать работы без этого человека? — спросил Фоут.

— Разумеется. Мы так и копаем. Его вообще обнаружили где-то через час после того, как все произошло. За работой никто ничего не заметил. Его фамилия Хиг. Боб Хиг. Не скажу, что из лучших, но и не из худших.

— В таком случае продолжайте работы, — сказал Фоут. — Само собой, мы пришлем к вам на площадку агента — он осмотрит тело Хига. Агент прибудет через полчаса, я вызову кого-нибудь из ближайших филиалов. Не теряйте со мной связь. Возможно, они сделали лишь первый ход, но далеко не последний.

Кто такие «они», можно было не уточнять: Рансибл знал об этом не хуже его.

Разговор был закончен. Теперь Фоут мог вернуться к изучению пленки, полученной со спутника.

— Ну, как успехи? — спросил он, обращаясь к Сенцио. — Ты понял, откуда пришел луч?

Интересно, есть ли какая-нибудь связь между убийством инженера и уничтожением этих жестянок? Это всегда привлекало его — найти связь между разрозненными фрагментами и насладиться целостной картиной, когда все нити сплетались в гармоничное целое. Но как связаны два эти акта уничтожения? Даже его экстрасенсорные способности не позволяли установить эту связь. До поры до времени…

— Нет, — сказал эксперт. — Пока ничего.

— Может быть, они пытаются запугать Рансибла, чтобы он прекратил работы в Юте? — вслух предположил Фоут. — Трудно представить: Рансибл будет терять инженеров одного за другим, но справится. Боже мой, да оружие, которое хранится в Агентстве, — я уже не говорю о продвинутых образчиках, доступных Броузу… Они могли разом снести всю эту площадку, со всеми людьми, со всеми жестянками и прочей техникой. А какого-то инженера… да еще и не самого лучшего…

Полный бред.

— Никаких догадок? — спросил Сенцио. — Или парапсихологических ощущений?

— О да, — ответил Вебстер Фоут. Ощущение было странное и едва заметное. Но оно росло, пока не превратилось в то, что называют предвидением или откровением.

— Сначала уничтожены две жестянки, — сказал он. — Потом в Юте убивают лазером одного из сотрудников Рансибла — в тот момент, когда они начинают рыть котлован… Я подозреваю…

Он замолчал. Еще одна смерть, сказал он себе. И очень скоро. Он вытащил из кармана старинные круглые часы и взглянул на них.

— Стреляли в затылок. Убийство. На очереди — кто-то из янсменов.

— Убьют… янсмена?! — Сенцио ошеломленно уставился на шефа.

— Да, и очень скоро, — ответил Фоут, — Если уже не убили.

— И нам тут же сообщат.

— Разумеется, — сказал Фоут. — Только на этот раз не Рансибл, а сам Броуз. Потому что… — его экстрасенсорные способности подсказали ответ. — Убьют человека, от которого Броуз зависит, и его гибель выведет Броуза из себя. Это будет совершенно безумный звонок.

— Ладно, подождем — увидим, — недоверчиво отозвался Сенцио. — Может быть, вы правы.

— Я прав, потому что знаю, что должно случиться, — сказал Фоут. — Вопрос только в одном — когда?

Его талант был очень слаб в том, что касалось предсказания времени событий, и Фоут признавал это. Он ошибался на несколько дней, а иногда даже на недели. Но не более.

— Предположим, — задумчиво произнес Фоут, — что убийство этого Хига не имеет никакого отношения к Рансиблу. В конце концов, для Луиса потеря невелика. То есть метили не в Рансибла.

Допустим, подумал он, несмотря на то, что Хиг был сотрудником Рансибла, удар предназначался Стэнтону Броузу. И чем это плохо?

— Как ты относишься к Броузу? — спросил он фотоэксперта, который отвечал за всю видеоинформацию, поступающую со спутников.

— Честно говоря, никогда об этом не задумывался, — отозвался Сенцио.

— А я задумывался. И пришел к выводу, что Броуз мне не нравится. И я бы пальцем не пошевелил, чтобы ему помочь. Если бы мог ему отказать.

Но может ли он отказать Броузу? Броузу, который действует через генерала Хольта и маршала Харензанного, у которых есть целая армия закаленных в боях жестянок плюс самое совершенное оружие из архивов Агентства. Броуз может достать его здесь, в «Вебстер Фоут, лтд.», в любой момент, когда пожелает.

Но, возможно, на свете есть человек, который не боится Броуза.

— Мы узнаем, существует ли тот, кто на такое способен, — сказал Фоут. — Тогда и только тогда, когда будет убит янсмен, который очень важен для Броуза.

Это было еще одно предсказание, сделанное благодаря его экстрасенсорным способностям.

— Какого рода человек?

— Особого рода, — сказал Фоут. — С такими мы еще не встречались.

Потому что таких просто не существовало — насколько ему было известно.

Я буду сидеть здесь, за своим письменным столом, сказал себе Фоут. Я буду с надеждой ждать, когда поступит вызов от этого мерзкого, жирного старого паука Стэнтона Броуза, который поведает мне похоронным голосом: крайне ценный для него человек из особо приближенных умер насильственной смертью. Причем убийство было совершено не каким-нибудь грубым, варварским способом — совсем наоборот. Нет, как выражаются, — весьма утонченно. И после этого разговора я устрою себе двухнедельный запой.

Пожалуй, можно начинать ждать прямо сейчас. Стрелки на круглом циферблате его старинных карманных часов показывали девять часов утра по лондонскому времени. И понемногу откроем праздник. Он взял «Знаменитую сверхтонкую смесь миссис Клуни»[20] и вложил по крошечной щепотке в каждую ноздрю.

Машина на твердых резиновых колесиках двигалась по зеленой лужайке — совершенно пустой, поскольку жестянки-садовники уже расползлись и отправились в свои стойла, где замерли в неподвижности до утра. Машина не издавала шума; она ориентировалась по отраженным сигналам радара, но эти частоты практически не использовались. И сейчас эти сигналы, возвращаясь, подсказали машине, что у нее на пути стена большого каменного здания — первая из целей ее непрерывного многоэтапного путешествия. Значит, направление выбрано верно. Машина притормозила и наконец беззвучно уткнулась в стену здания. Запустилась программа второго этапа, и машина заняла нужное положение у стены.

Щелк! Начался второй этап.

При помощи дисков присосок, которые выдвигались из вращающегося вала в центральной части корпуса, машина стала подниматься по стене, пока не достигла окна.

Попасть внутрь через окно не составило проблемы — несмотря на то, что алюминиевая рама окна была надежно заперта. Машина просто подвергла стекло мгновенному воздействию высокой температуры. Оно расплавилось, оставив несколько потеков, похожих на мед. В центре окна — туда, где вошел тепловой луч — образовалась широкая дыра. Машина без труда переползла со стены на алюминиевую раму…

И на мгновение замерла перед алюминиевой рамой. Четвертый этап.

Машина произвела на довольно мягкий металл точное давление ровно в сто двадцать футов — именно таков был ее вес в состоянии покоя. Рама подалась, потом деформировалась. Удовлетворенная результатом, машина сделала еще одно движение в вертикальной плоскости, при помощи тех же присосок оказалась внутри и опустилась на пол.

Несколько мгновений она оставалась неподвижной — во всяком случае, так могло показаться. Но внутренние системы напряженно работали. Наконец ферромагнитная пленка поползла через звукоснимающую головку, и машина неожиданно плаксивым, хотя и приглушенным голосом произнесла: «Черт побери!» Пленка перемоталась и упала в специальный контейнер, где и сгорела.

Машина на своих цельнорезиновых колесах покатилась дальше, ориентируясь, подобно летучей мыши, по сигналам радара. Справа — невысокий столик. Машина остановилась возле него, соленоидные переключатели снова защелкали. Затем машина протянула металлическое щупальце, и его конец крепко надавил на столешницу. Казалось, машина на миг облокотилась на столик, точно человек, страдающий избыточным весом, который желает передохнуть, перед тем как идти дальше. И снова двинулась вперед. Очень осторожно. То, что она искала — тот, кого она искала, — был совсем рядом. Он спал в соседней комнате, машина уловила звук его дыхания и тепловое излучение тела. Ориентируясь на эти тропизмы, изменяющиеся почти синхронно, машина развернулась в нужном направлении.

Проезжая мимо кладовки, машина дважды щелкнула и испустила электрический импульс, соответствующий частоте альфа-волны человеческого мозга — совершенно конкретного человека.

Прибор, затаившийся в кладовке, уловил этот импульс и записал на пленку. Эта запись велась непрерывно, а пленка находилась в герметичной капсуле, замурованной в стену. Чтобы извлечь эту капсулу, не зная особого кода, пришлось бы рассверлить стену. Всего этого машина не знала. Ей это было просто ни к чему. Она не отвлекалась на исследования, поскольку это не входило в ее непосредственную задачу.

Она двигалась дальше.

Проезжая мимо распахнутой двери спальни, машина остановилась, попятилась на задних колесах. Щупальце снова вытянулось и ловко воткнуло в медную защелку синтетическую нить из костюмной ткани. На это ушло несколько секунд. Удовлетворенная результатом, машина продолжала путь и остановилась лишь на миг, чтобы обронить три волоска и чешуйку с кожи головы. Иначе зачем ей было останавливаться — когда тепловые излучения тела и звук дыхания вели ее прямо к постели, на которой лежал человек?

Машина застыла у самого края кровати. Теперь начиналась самая сложная часть всей операции. Вновь торопливо защелкали переключатели, запуская одни механизмы и останавливая другие. Машина преображалась на глазах. Плавно, тонко регулирующийся поток тепла размягчал пластик, она вытягивалась, становилась тоньше и наконец снова встала на задние колеса. Стороннему зрителю зрелище показалось бы весьма комичным. Машина покачивалась, точно кобра, вставшая на хвост, и с трудом сохраняла равновесие. Казалось, она вот-вот упадет, в одну или в другую сторону: теперь, когда все ее тело ушло в рост, площадь опоры стала слишком мала. Однако машина была слишком занята, чтобы отвлекаться на эту проблему. Главная схема, которая контролировала все ее действия, или «часы» (так техники времен войны называли это разработанное ими устройство), требовала от нее решения задачи гораздо более важной, чем сохранение равновесия.

Завершилась серия фаз, когда машина перемещалась в пространстве, ориентируясь на усиление и ослабление пульса и дыхания. Теперь оставалось последнее: точно локализовать расположение сердца человека, лежащего в постели, — сердца, которое еще билось. На выполнение этой задачи потребовалась минута. Все перцептивные системы были заблокированы, сосредоточены на биении сердца. Сенсоры-стетоскопы точно определили, на какой глубине находится источник звука. И следующая программа была запущена немедленно. Машина не могла испытывать колебаний, когда расположение бьющегося сердца определено. Она могла только действовать — сразу или никогда.

Из отверстия под верхней крышкой вылетел самонаводящийся дротик с цианистым калием. Он летел крайне медленно — чтобы траекторию его полета можно было изменить даже в самую последнюю секунду. Дротик немного повилял, когда из машины поступила команда о небольшой поправке, и мягко воткнулся в грудь спящего человека, точно слева.

И мгновенно впрыснул яд.

Человек умер, так и не проснувшись.

И в тот же момент узкий золотистый ошейник, охватывающий его горло, — очень тонкий, почти невидимый, но до отказа начиненный сложнейшей электроникой, — испустил специфическую серию радиосигналов. Этот сигнал был тут же принят усилителями, закрепленными под кроватью, и активировал их. И наконец, едва произошла остановка сердца и прекратилось кровообращение, золотистый ошейник послал еще одну условную команду.

Взвыла сирена, в комнату долетел лязг. «Жестяные девы» ожили и, шумя, как ветряные мельницы, изо всех помещений виллы устремились в спальню хозяина. Сигнал приняли и те жестянки, что находились за пределами виллы. Они также ринулись к дому и выстроились под окном спальни.

Смерть человека заставила проснуться всю его свиту — все пятьдесят самых разнообразных жестянок. Направляясь на сигнал усилителей, закрепленных под кроватью, все они собрались к месту преступления.

После того как дротик был выпущен, машина тоже зарегистрировала у человека остановку сердца. Ее корпус снова нагрелся, осел и вскоре принял прежнюю квадратную форму. Работа была выполнена, и машина покатилась прочь от кровати.

И тут небольшая антенна, похожая на реснички, укрепленная спереди на корпусе, уловила радиосигналы усилителя. Машина поняла, что уйти не удастся.

Из-под окна, где вместо стекла зияла проплавленная дыра, раздался голос жестянки «тип VI».

— Сэр! — жестяная дева вещала во всю мощь своего усилителя, — Мы знаем, что вы там. Не пытайтесь бежать. Представитель полицейского агентства уже на пути сюда. Просьба до его прибытия оставаться на месте.

На своих маленьких колесиках машина откатилась от кровати, в шторой лежал мертвец. Она регистрировала присутствие жестянок за дверью спальни, в холле, под окном. Жестянки были повсюду, они расположились с идеальной точностью, перекрыв ей пути к отступлению. Машина вернулась в смежную со спальней комнату — ту, через которую она проникла в дом. Здесь она остановилась, как будто внезапно о чем-то вспомнив, и уронила на ковер капельку крови. Потом развернулась, двинулась сначала в одну сторону, потом в другую… Наконец все комбинации переключателей в «часах» были использованы. Главная система проанализировала ситуацию в целом. Все выходы перекрыты, двигаться некуда. Следовательно, оставалось только одно… и главная система запустила еще одну программу.

Пластиковый кожух, заключающий в себе все системы, снова стал нагреваться, обтекать, меняя форму. На сей раз машина превратилась в самый обычный переносной телевизор, с ручкой, экраном и усиковой антенной.

В этом виде машина и застыла в неподвижности; все детали ее электронной «анатомии» отключились, на этот раз — окончательно.

Больше ничего не оставалось, операция завершилась. Невротические колебания между двумя противоположными стремлениями — стремлением бежать и стремлением остаться — разрешились в пользу последнего. В темноте комнаты машина теперь выглядела как самый обычный переносной телевизор — как и планировали те, кто создавал ее во время войны, на случай подобной ситуации. Если защитники будут действовать слишком энергично, то машина, даже идеально укомплектованная для совершения убийства, не сможет скрыться.

Машина неподвижно стояла во мраке. Под расплавленным окном «жестяная дева» «тип VI» снова и снова повторяла свое предупреждение, а в холле перед дверью в спальню выстроилась фаланга жестянок, чтобы не позволить кому-либо — и чему-либо — покинуть место преступления.

Так продолжалось в течение часа. До тех пор, пока в спальню не был допущен Вебстер Фоут — для исполнения своих обязанностей.

Это действительно был совершенно безумный звонок. Фоута вызвал не кто иной, как Стэнтон Броуз, древняя развалина. Броуз был в истерике, его желеобразное лицо, загородившее весь экран, тряслось, как в припадке, а сам он весьма походил на маразматика.

— Вебстер, убит один из моих людей, один из лучших! — едва ли не плача, Броуз с мольбой взирал на Фоута. Он в буквальном смысле слова не мог держать себя в руках. Зачарованно глядя, как его конечности то и дело сводит судорога, Фоут думал о том, что снова оказался прав. Предчувствие подтвердилось. Причем сразу.

— Разумеется, мистер Броуз, я лично этим займусь, — он достал ручку. — Назовите, пожалуйста, фамилию янсмена и местоположение его поместья.

— Верн Линдблом, — затараторил Броуз, брызгая слюной. — Его поместье… Я не помню… Я не знаю, где его поместье. Мне только что позвонили. Его ошейник… отключился через секунду после того, как его нашли. Жестянкам удалось выследить убийцу… он все еще там, на вилле, — а они перекрыли все окна и двери, и, если вы отправитесь туда немедленно, то схватите его. Учтите — это не первое убийство, а уже второе.

— Да что вы! — удивленно пробормотал Фоут. Оказывается, Броуз уже знает о гибели Роберта Хига, инженера Рансибла.

— Да, первым был… — Броуз запнулся, его лицо заколыхалось, как море. Казалось, складки плоти то опустошаются и бессильно обвисают, то вновь наполняются и заполняют углубления и отверстия черепа.

— Мне сообщили мои агенты, работающие у Рансибла, — произнес он, немного успокоившись.

— Хм-м…

— Это все, что вы можете сказать? Верн Линдблом был… — Броуз засопел, высморкался, промокнул слезы и под конец вытер губы тыльной стороной своей мясистой ладони. — Ладно… а теперь слушайте, Фоут, и слушайте внимательно. Немедленно вышлите в Калифорнию группу ваших лучших людей, в поместье Джозефа Адамса. Я не хочу, чтобы он был следующим.

— А почему Адамс?

Фоут знал, почему, — но хотел услышать, что скажет по этому поводу Броуз. Существовал некий особый проект — об этом Фоуту было известно, но о сути проекта он понятия не имел. И вот участников этого проекта отправляют на тот свет, одного за другим. Броуз представлял себе общую картину. Фоут тоже. Вытащив ручку, глава агентства сделал пометку: «Штурм-группа в поместье „А“. Немедленно».

— Не надо меня допрашивать, — объявил Броуз голосом умирающего старца. — Никаких «зачем». Просто действуйте.

Фоут отреагировал сдержанно — как и требовало его положение.

— Не беспокойтесь. Я лично отправлюсь в поместье этого Линдблома, а для охраны янсмена Адамса выделю лучшую группу. Мои люди с него глаз спускать не будут — конечно, если он еще жив. Кстати, а у него, как у Линдблома, был…

— «Сигнальные ошейники» есть у всех, — проскрежетал Броуз. — Так что Адамса еще не убили. Но убьют непременно, если вы будете тянуть время. Мы не предполагали, что все так обернется, — никто из моих людей не предполагал — и не в состоянии себя защитить. Когда война закончилась, мы решили, что все позади. Я знаю, что некоторые устраивают стычки жестянок на границах своих поместий, но такое! Это все равно что война! Снова война.

Вебстер Фоут выразил согласие и на этом закончил разговор, а затем связался с лос-анджелесским филиалом и вызвал группу из четырех десантников. И наконец поднялся на крышу здания корпорации. За ним следовали две «жестяные девы» с тяжеленными кейсами, набитыми специальным оборудованием.

На крыше их поджидал межконтинентальный армейский флаппер — скоростная машина времен войны. Машина уже пофыркивала: мотор запустили из офиса, с помощью пульта дистанционного управления. В сопровождении жестянок Фоут поднялся на борт и уже через несколько секунд летел над Атлантикой.

По видфону Фоут связался с Агентством в Нью-Йорке и выяснил, что поместье покойного находится в Пенсильвании. Следующий вызов он сделал в свою штаб-квартиру в Лондоне, чтобы запросить досье на янсмена Верна Линдблома, чтобы немного освежить память, и данные почти сразу же появились на экране. Да, несомненно: Линдблом был не просто одним многих, кто творил в организации янсменов, — он сам изо дня в день творил эту организацию. Этот человек имел свободный доступ на студию Эйзенблата в Москве… Последнее Фоут обнаружил еще в ходе расследования «особого проекта»: похоже, Линдблом играл в этом проекте ключевую роль. Расследование, с раздражением подумал он, в ходе которого до сих пор не выяснилось ничего полезного!

Если только не считать того, что Броуз пришел в полное отчаяние и почувствовал себя беспомощным, как младенец. Сейчас он хочет любыми способами предотвратить убийство Джозефа Адамса. И это лишь подтверждает, что оба совершенных убийства — Хига и Линдблома — имеют самое непосредственное отношение к специальному проекту. Фоут ясно чувствовал это — ощущал незримую нить, которая тянется от Хига к Линдблому, а теперь, возможно, и к Адамсу. И — его осенило — вполне возможно, что и к Арлин Дэвидсон. Ее сердечный приступ в прошлую субботу не был вызван естественными причинами, и эта смерть имеет прямое отношение к делу. В любом случае, рыдания Броуза позволяют допустить, что все эти люди, гибнущие один за другим, участвовали в «особом проекте» Агентства— проекте Броуза. Следовательно, Хиг — теперь это очевидно — был агентом Броуза в стане Рансибла. Предчувствие не обмануло Фоута. Убийца Хига не преследовал цели навредить Рансиблу как таковому, что было бы выгодно Броузу или кому-то еще. Убийство Хига — и это доказывает гибель янсмена Линдблома— должно было нанести удар самому Броузу. Окончательная цель весьма серьезна. Нанести удар самому главному янсмену… Теперь это перестало быть догадкой и стало фактом.

Но что это за «особый проект»… вернее, что это был за «особый проект»? Фоут по-прежнему ломал над этим голову. Судя по всему, на данный момент проект свернут. Очевидно, в нем участвовало не так много народу. И не исключено, что Адамс — последний, кто остался в живых. Если не считать самого Броуза.

Профессиональная память Фоута дала сигнал. Адамс — участник этого проекта, Адамс, которого сейчас охраняет команда десантников-фоутменов, вполне может — под давлением сложившихся обстоятельств — рассказать кому-нибудь из сотрудников «Вебстер Фоут, Лтд.», что представлял собой этот «особый проект». Проект, целью которого было — в этом Фоут нисколько не сомневался — уничтожить Рансибла. Превратить его в козла отпущения… Только что-то пошло не так. Бульдозеры по-прежнему копали землю в южной Юте. Рансиблу никто не смог помешать. Зато Броуз явно наступил кому-то на ногу.

Откровенно говоря, никогда в жизни Фоуту не доводилось видеть Броуза — и вообще кого-либо — настолько… встрепанным. Полностью утратившим контроль над эмоциями. Должно быть, этот особый проект действительно имеет решающее значение. Можно ли считать, что он разработан с целью полного и окончательного уничтожения Луиса Рансибла? Иными словами, можно ли предположить здесь провокацию, которая должна привести к последнему, открытому столкновению между Броузом и легендарным создателем империи жилкомпов? Столкновение… и почти мгновенный крах одного из них!

Боже мой, спокойно подумал Фоут, мой агент ведет переговоры с Луисом Рансиблом. Я разговаривал с Рансиблом по видфону. И у меня не возникло и тени впечатления, что он уже разработал такие разумные и эффективные шаги, чтобы обезопасить себя. Создается впечатление, будто Луис Рансибл не подозревает, что против него что-то затевается, более того — почти равнодушен к этому… Тогда каким образом он смог отреагировать на происходящее столь решительно, в столь короткое время?

Чего Рансибл точно не осознал, — так это значения, которое имела гибель Роберта Хига. Из разговора по видфону это было совершенно ясно.

Следовательно, решил Фоут, вполне возможно — более того, весьма вероятно, — что Хиг и янсмен Линдблом, а до них женщина-янсмен Арлин Дэвидсон, были убиты не по наущению Рансибла. Более того, без его ведома.

Кто-то явно заботится о безопасности Луиса Рансибла. И явно не он сам.

Очевидно, в игру вступила новая фигура — новая фигура! — о которой ни я, ни Рансибл, ни даже сам Броуз не имеем ни малейшего представления. И начала борьбу.

Я вполне доволен тем, что у меня есть, подумал Фоут. И я рад этому. Стоит мне попытаться прыгнуть выше головы — как Броуз со своим особым проектом — и не исключено, что я очень скоро окажусь в роли мишени… а заодно и установщика мишеней, если быть точным.

Меньше чем через час Вебстер Фоут высадился на крышу виллы убитого янсмена. Не тратя времени даром, в сопровождении двух своих великолепных жестянок, несущих тяжелые кейсы с оборудованием, он спустился по пандусу, застеленному пушистыми коврами, на верхний жилой этаж виллы. Навстречу никто не вышел. Лишь впереди, в холле, выстроилась фаланга бдительных жестянок — они стерегли запертую дверь. Там, в спальне, находилось тело их господина, владельца поместья. И если права та самая «тип VI», что все еще торчит в темноте, наблюдая за окном, убийца заперт внутри — на месте преступления.

Вот чем полезен сигнальный ошейник, подумал Фоут. Увы, история доказала, что человек, сколь бы высокое положение он ни занимал, не застрахован от покушения на собственную жизнь. Но он в состоянии создать угрозу — вполне выполнимую, — что убийца будет пойман. В момент смерти Верна Линдблома вся сложнейшая машинерия мгновенно пришла в действие, и убийца оказался в западне. Вполне вероятно, что в спальне Вебстер Фоут, обнаружит не только труп (будем надеяться, не изуродованный), но и вооруженного убийцу-профессионала, который не намерен дешево продать свою жизнь.

Фоут остановился перед фалангой жестянок, которые охраняли дверь, точно верные псы — молчаливые и грозные, и бросил, обернувшись к своему эскорту:

— Оружие.

Обе жестяные девы опустили свои неподъемные кейсы на пол, распахнули их и выпрямились в ожидании дальнейших указаний.

— Что-нибудь из нестойких паралитиков, — распорядился Фоут. — Попробуем на время вывести его из строя. Сомневаюсь, что этот парень прихватил с собой кислородный аппарат.

Одна из жестянок услужливо протянула длинный тонкий цилиндр с замысловатым наконечником.

— Благодарю, — кивнул Фоут и, миновав фалангу молчаливых жестянок Линдблома, подошел к закрытой двери.

Приставив наконечник к деревянной двери — ее явно откопали на развалинах какого-то старинного особняка, — Фоут еще секунду размышлял о бренности жизни. Он признал, что плоть станет прахом, а потом нажал на спуск.

Наконечник цилиндра начал бешено вращаться. Дверь была прочной, из настоящей древесины, а не клеенной стружки, но наконечник в считанные мгновения проделал отверстие, запечатал его пластиком, чтобы газ не проник наружу и оружие не причинило вреда владельцу, и наконец выстрелил внутрь хрупким шариком с нервно-паралитическим газом, воздействующим на нервные окончания. Шарик упал где-то в темноте и разлетелся на мельчайшие осколки — никакая сила на Земле не могла этого предотвратить. Услышав характерный звон, Вебстер Фоут извлек из кармана свои круглые часы, засек время и приготовился ждать. Газ будет действовать пять минут, после чего сам собой распадется на безопасные компоненты. Только после этого можно будет войти.

Пять минут истекло.

— Пора, сэр, — сказала одна из его «жестяных дев».

Вебстер Фоут высвободил свою установку и передал ближайшей жестянке, которая снова уложила ее в кейс. Однако убийца мог проявить предусмотрительность и подготовиться к газовой атаке — такую возможность не следовало исключать. Фоут достал из кейса небольшой пистолет — на вид просто забавная игрушка, совершенно непригодная для самообороны. Потом глубоко задумался. В прошлом это спасало его шкуру в любых обстоятельствах… Он вытащил накидку из экранирующего пластика, развернул ее и задрапировался с ног до головы. Одна из «жестяных дев» поспешила помочь хозяину. В итоге накидка укутала его, точно плащ-палатка: лишь снизу торчали щиколотки, обтянутые носками из английской шерсти, и шнурованные полуботинки из настоящей кожи, изготовленные в Лондоне. Со своим забавным пистолетом, в котором на самом деле не было ничего забавного, Фоут снова прошел сквозь фалангу линдбломовских жестянок. И… распахнул дверь в спальню.

— Свет, — скомандовал он. В комнате царил мрак, а искать выключатель — или его отсутствие — было некогда.

Одна из двух его превосходно подготовленных жестянок услужливо и без малейших колебаний подняла над собой защищенный ночник. Свет вспыхнул, осветив спальню. Желтоватый, уютный и теплый, он не слепил, зато позволял разглядеть каждый предмет. Вот кровать, на которой под одеялом лежит убитый, Верн Линдблом, — с закрытыми глазами, мирно, словно не подозревая о собственной смерти, словно никто не довел до его сведения факт его мгновенной, безболезненной гибели.

Для Фоута картина была ясна. Убитый лежал на спине, полностью расслабленный — признак смерти от цианида, надежного, многократно опробованного и широко распространенного яда. Возможно, его ввели через иглу, которая вонзилась в мозг, в сердце или в верхний отдел позвоночника. Во всяком случае, это милосердно. Фоут огляделся в поисках того, что ожидал увидеть, — совершенно беспомощного взрослого мужчину, который не способен ни двигаться, ни говорить, аритмично дергается, когда спонтанно активизируется та или иная рефлекторная дуга, но не может сопротивляться, не пытается спастись.

Но в спальне никого не было. Ни одного человека, ни в каком состоянии. Мертвец, с умиротворенным видом лежащий под своим одеялом, был единственным, кто находился здесь, — только он и Фоут, никого больше. Фоут осторожно прошел в соседнюю комнату. Ясно, что преступник проник сюда через окно, но и в этой комнате никого не обнаружилось. Жестяные девы, вышколенные и послушные, следовали за ним. Он никого не обнаружил, и они никого не обнаружили… Наконец жестянки принялись открывать все попадающиеся на пути двери. Одна из дверей вела в ванную комнату, отделанную плиткой под мозаику, а две другие— в кладовки.

— Похоже, ушел, — вслух произнес Фоут.

Жестянки ничего не ответили — комментарии были излишни.

Когда они вышли, фаланга «жестяных дев» Линдблома по-прежнему преграждала вход в спальню.

— Сообщите своему главному — «типу-VI», — сказал Фоут, — что вы опоздали.

— Есть, мистер Фоут, — «жестяная дева», которая была за старшую, мгновенно выполнила приказ.

— Получен ответ, — сообщила она через несколько секунд. — Такое исключено. Убийца мистера Линдблома находится на территории спальни, иное полностью исключено.

— Железная логика, — согласился Фоут. — Только факты говорят, что иное вполне возможно, — он повернулся к своим помощникам: — С этого момента начинайте собирать сведения. Исходя из того, что убийца — человек, а не машина, особое внимание обратите на следы органики. Чешуйки кожи, волосы и тому подобное.

— Мистер Фоут, — произнесла одна из «жестянок» Линблома, — в стену спальни вмонтирован приемник-энцефалограф. У нас есть ключ, с помощью которого мы можем снять его показания.

— Отлично, — кивнул Фоут. — Я обязательно ознакомлюсь.

— И магнитофон, который постоянно включен на запись.

— Превосходно.

Если только убийца действительно человек. Если он произнес хоть слово. Если он находился в достаточной близости от энцефалографа. Если. Погруженный в раздумья, Вебстер Фоут вернулся в спальню, а затем в соседнюю комнату, чтобы повнимательнее осмотреть окно, через которое проник убийца.

На полу стоял переносной телевизор.

Нагнувшись, Фоут взялся за его ручку. Он мог стереть отпечатки пальцев преступника, но это его мало беспокоило. Вряд ли убийца стал бы переносить телевизор с места на место.

Телевизор оказался слишком тяжелым. Потребовалось немалое усилие, чтобы просто оторвать его от пола.

— Вот оно, — негромко произнес Фоут.

— Вы что-то сказали, сэр? — откликнулась из кладовки «жестяная дева», которая возилась там с приемником-энцефалографом.

— Я нашел убийцу, — ответил Фоут. — Этот телевизор.

Жестянка фыркнула.

— По моему мнению, сэр, портативный телевизор вряд ли может стать орудием, с помощью которого человека…

— Не желаешь самостоятельно поискать убийцу своего хозяина? — огрызнулся Фоут. — Или все-таки предоставишь это мне?

— Разумеется, вам, мистер Фоут. Вы здесь главный.

— Благодарю за доверие, — колко бросил Фоут. Он уже ломал голову, каким образом — если такое вообще возможно — вскрыть это устройство, которое столь успешно притворяется телевизором? Если я не ошибаюсь, он будет столь же успешно сопротивляться подобным попыткам, ибо устроено так, чтобы не допустить обследования враждебными агентами.

И тут его вновь осенило. Пройдет много дней, а то и недель, прежде чем ему удастся разобраться с этим «телевизором». Даже при всем мастерстве его помощников.

Орудие убийства у него в руках. И что толку, черт побери?

Улики. След, который начинается от окна с покореженной алюминиевой рамой и выплавленным стеклом. «Жестяные девы» Вебстера Фоута возились с рамой: фотографировали ее, уточняли степень деформации металла и искривления поверхности, вычисляли оказанное на раму давление в фунтах на квадратный дюйм, которое могло бы вызвать подобные повреждения.

Они собирали информацию — дотошно и кропотливо, как и полагалось хорошим криминалистам. Но сам Фоут почти ничего не чувствовал. Он рассеянно взирал на происходящее — безучастный и абсолютно равнодушный.

— Пятно крови, мистер Фоут, — доложила один из жестянок.

— Хорошо, — равнодушно отозвался он.

Линдбломовская жестянка, которая вскрывала приемник-энцефалограф в кладовке, подала голос.

— Судя по непрерывной записи показателей, в комнате некоторое время находился…

— Еще один человек, — закончил за нее Фоут. — Который прошел мимо прибора, испуская альфа-волны.

— Звукозаписывающее устройство также сделало…

— Запись человеческой речи, — сказал Фоут. — Он явился сюда чтобы убить спящего человека и тем не менее говорил вслух Причем достаточно громко, чтобы микрофон зафиксировал его голос.

— И не только громко, — сказала жестянка, — но и вполне отчетливо. Не желаете прослушать запись?

— Нет, не сейчас, — пробормотал Фоут. — Чуть позже.

И в этот момент одна из его жестянок торжествующе возвестила своим пронзительным металлическим голосом:

— Три человеческих волоса, не принадлежащих жертве!

— Продолжайте, — сказал Фоут. Это не последняя улика, по которой можно без труда опознать убийцу, сказал он себе. У нас есть запись его уникальной характеристики — картины излучений мозга. Есть запись его голоса, есть волосы с головы, капля крови, нам известен его вес… Впрочем, довольно странно: с чего бы ему ронять единственную каплю крови прямо посреди комнаты. Одну-единственную!

Через несколько мгновений была обнаружена нитка. А еще чуть позже — отпечатки пальцев на журнальном столике, не принадлежащие убитому.

— Все, можно закругляться, — сказал Фоут своим жестянкам.

— Но, сэр, — возразила одна из них, — мы еще можем найти…

— Вы уже все нашли, — улыбнулся Фоут. — Все, что способна подбросить стандартная модель «Айзенверке Гештальтмахер-2004». Голос, отпечатки пальцев, волосы, капли крови, лоскутки ткани, данные о весе тела и характерную картинку альфа-волн — обычно этого хватает за глаза. На самом деле на основании таких улик любой компьютер выдаст следующий ответ: у вас в распоряжении семь признаков для установления преступника. Из которых без шести можно обойтись. Достаточно энцефалограммы и даже просто отпечатков пальцев.

На самом деле именно это его и беспокоило. Эта западногерманская машина, изобретенная во время войны, явно переусердствовала. От девяноста процентов ее начинки — равно как и ее действий — не было никакой пользы. Убрать эти девяносто процентов — и машина, превратившись в портативный телевизор, и весила бы как телевизор. Но немцам всегда была свойственна любовь к завершенному гештальту — иначе говоря, к полноте картины.

Теперь, когда он располагает полным набором улик — характеристик, которые составляют завершенный гештальт, — остается единственный вопрос: каким компьютером и какой базой данных по населению воспользоваться. В принципе, Фоут мог выбрать любой из трех. Каждый предлагал грандиозную базу данных населения Земли — полноценную библиотеку, оснащенную перекрестными ссылками. По странному совпадению, поиск производился именно по тем характеристикам, которые оказались в распоряжении Фоута за последний час работы на месте преступления.

Он может отправиться в Москву. Не исключено, что большой «ВВ-7» обнаружит референтную карту человека, обладающего всеми семью характеристиками. Можно воспользоваться компьютером «109-АЗ» в Эстес-Парке. Или «Мегаваком-6В», который находится в нью-йоркском Агентстве янсменов. Последний невелик и по мощности уступает двум другим, но в его памяти хранится полная информация обо всех янсменах, как ныне живущих, так и покойных. Фоут чувствовал: человек, который может быть описан этим «гештальтом», — янсмен, а не один из миллионов «термитов», обитателей убежищ. Их данные в этом компьютере содержатся. Так почему бы не воспользоваться «Мегаваком-6В»?

И тут же Вебстер Фоут понял, что существует еще один момент. Его клиент, Стэнтон Броуз, который находится в Женеве, в своем «Фестунге», будет немедленно оповещен о запросе, получит его копию, а затем и копию результата поиска.

Всем заинтересованным сторонам выгодно, чтобы Броуз получил такую информацию.

Следовательно, остается большой московский «ВВ-7», который в наименьшей степени контролируется Броузом.

Фоут и его «жестяные девы» с увесистыми кейсами снова погрузились во флаппер. Интересно, подумал детектив, чью фамилию выдаст компьютер… заставив, возможно, заработать колесо правосудия? Кто он, один из людей Янси, которого пыталась подставить «Гештальтмахер»? Осторожно поставив мнимый телевизор на соседнее сиденье, Фоут снова отметил его вес. Качество, которое машина оказалась не в состоянии скрыть и которое сразу выдавало ее… Она в состоянии прикинуться практически любым предметом, соответствующим ей по габаритам, но не в силах обмануть силу притяжения.

Впрочем, он уже догадывался, чью фамилию назовет компьютер. Интересно, сбудется ли в очередной раз его предсказание.

Три часа спустя, запустив автопилот и как следует выспавшись в объятьях мягкого кресла, Вебстер Фоут прибыл в Москву.

Внизу рассыпались бесконечные павильоны киностудии Эйзенблата — казалось, ребенок опрокинул коробку с игрушечными домиками. Фоут, который всегда мечтал увидеть эту колоссальную фабрику по производству фальшивок, повернулся к окну. Со времени его последнего визита в Москву студия заметно расширилась: Фоут отметил несколько новых строений из обломков, скрепленных раствором. Их явно возводили жестянки. Возможно, они изображали развалины уничтоженных городов… Кажется, на очереди Сан-Франциско; следовательно, потребуются мосты, водная поверхность, холмы… Да, здешним макетчикам придется изрядно попотеть.

А на том месте, где когда-то стоял Кремль — во время Третьей мировой войны прямо в него угодила американская самонаводящаяся ракета «Царица Дидона» и разнесла древнее строение из красного кирпича на молекулы, — теперь возвышалась вилла маршала Харензанного, второе по величине поместье в мире.

Разумеется, поместье Броуза в Женеве было намного больше. И все же этот просторный парк с величественными зданиями, похожими на роскошные дворцы, мог вызвать лишь восхищение и зависть. В отличие от владений Броуза, которые производили весьма гнетущее впечатление, — казалось, над Фестунгом простерла свои древние рваные крылья какая-то злая сила. Как и его коллега в Зап-Деме, маршал был прежде всего солдатом, а не пол-комом, склонным к сибаритству. Нет, он был человеком — которому, впрочем, не было чуждо ничто человеческое. Человеком, который любил жизнь.

Как и генерал Хольт, маршал располагал армией закаленных в боях жестянок, которые номинально подчинялись ему. И, как и генерал, находился под колпаком у Броуза.

Флаппер заходил на посадку. Забавно, мысленно спросил себя Фоут, как этот полубезумный — хотя по-прежнему весьма коварный — старик восьмидесяти двух лет, эта неподъемная туша, умудряется до сих пор удерживать власть? Может, у него в Женеве есть какое-то секретное устройство, которое позволяет ему в кризисной ситуации перехватить у Хольта и Харензанного командование над всеми жестянками на планете? Или причина гораздо глубже?

Возможно, наконец решил он, это нечто вроде того, что одна христианская секта называла «передачей апостольской благодати». Скорее всего, дело обстоит так. Перед Третьей мировой военное командование Нар-Дема и Зап-Дема обладало абсолютной властью. Гражданские правительства, по сути, являлись лишь осколками того, что некогда составляло объединенные нации. Эта военная элита правила благодаря своему полубогу, мастеру художественной фальшивки Готлибу Фишеру. Правила, цинично и высокопрофессионально управляя всеми средствами массовой информации. Но далеко не всегда военные знали, как следует пользоваться этими средствами. Это знал лишь Фишер. Когда разразилась война, обе стороны заключили сделку. А потом Фишер погиб, оставив после себя лишь одного ученика — Стэнтона Броуза.

Нет, за этим должно стоять нечто большее. Может быть, харизма лидера? Магическая аура, которая окружала многих лидеров? Ганди, Цезарь, папа Иннокентий III, великий полководец Валленштейн, Лютер, Рузвельт… А может, дело просто в том, что Броуз — это Броуз? Он правит с тех пор, как закончилась война: на сей раз власть оказалась в руках полубога. Впрочем, он и до этою был весьма могущественным человеком. Он унаследовал — в буквальном смысле слова, по решению суда, — все студии, принадлежавшие Фишеру, со всем оборудованием. Всю его фабрику по подделке истории.

А эта странная гибель Фишера, столь неожиданная и трагичная, в глубинах космического пространства?

Больше всего, подумал Фоут, мне хотелось бы заполучить ту машину времени, которую Броуз держит в своем хранилище передовых разработок. Я бы отправил в прошлое аппаратуру для видео- и аудиозаписи и проследил бы все, что происходило начиная с восемьдесят второго года. Я бы приделал электронные хвосты им обоим — и Фишеру, и Броузу. И в первую очередь — Фишеру. Чтобы наблюдать за ним до самого момента его смерти. Мне просто любопытно, что на самом деле произошло с его кораблем во время посадки на Венере. Тем, что якобы взорвался при запуске тормозных двигателей.

Он уже собрался выйти из флаппера, когда бортовой видфон издал резкое «Бз-з-з». Вызов пришел из лондонской штаб-квартиры корпорации. Скорее всего, от Сенцио, который оставался за главного на время его отсутствия.

Фоут включил видфон.

— Слушаю тебя, мальчик мой.

На экране появилось лицо Сенцио.

— Я получил изображение места, откуда был выпущен луч, — сообщил он.

— Какой луч?

— Который уничтожил жестянок янсмена Дэвида Лантано. Неужели не помните?

— Уже вспомнил. Продолжай. Кто или что выпустило этот смертоносный луч? Скорее всего, это был янсмен, но кто именно?

— Понимаете, снимок сделан сверху. Поэтому очень трудно разобрать, кто стрелял. Но…

Сенцио смолк.

— Продолжай, черт возьми, — взорвался Фоут. — Мне срочно нужно попасть на прием к маршалу Харензанному, и…

— Судя по кадрам, полученным со спутника… — выпалил Сенцио, — человек, уничтоживший жестянок, — Тэлбот Янси.

Он ждал ответа Фоута, но тот молчал.

— То есть… я хочу сказать, этот человек был очень похож на Янси.

— Насколько похож?

— Как две капли воды. Мы увеличили картинку до натуральной величины. Это именно тот человек, которого вы — я хотел сказать «все» — видят на своих телеэкранах. Ошибки быть не может.

Так что теперь я буду общаться с Харензанным, подумал Фоут, с этой новостью в голове.

— Хорошо, сынок, — сказал он. — Спасибо тебе. Да, кстати, отдельное спасибо за то, что дал мне время собраться с мыслями, прежде чем сообщить все это. Сейчас мне действительно было необходимо это узнать.

Он выключил видфон, поколебался, затем снова выбрался из флаппера, оставив в салоне двух жестянок, для которых все равно не было дела.

Значит, это сделал Янси, подумал он. Убил Арлин Дэвидсон, затем — Боба Хига, потом — Верна Линдблома. Следующим, несомненно, будет Джозеф Адамс, а последним — самолично Броуз. А может быть, и я сам — человек, который пытается распутать эту цепочку.

Манекен, приделанный к дубовому столу и запрограммированный «Мегаваком-6В». Он стоял за валуном посреди «горячей зоны» в окрестностях Шайенна и оттуда меткими выстрелами уничтожил двух боевых жестяных дев. Просто ради того, чтобы спасти жизнь одному из многочисленных «термитов», который выбрался на поверхность подышать свежим воздухом и наконец-то полюбоваться солнышком… Теперь уже бывший «термит», поскольку в настоящее время он скрывается в руинах Шайенна вместе с другими такими же бывшими «термитами», которые живут непонятно для чего, ожидают неизвестно чего… А потом эта кукла, этот манекен по имени Тэлбот Янси, незаметно для сотрудников Агентства возвращается за свой дубовый стол, привинчивает себя обратно к креслу, чтобы произнести очередную речь, загруженную в компьютер.

Это уже отдавало шизофренией. Спускаясь по пандусу на взлетное поле офиса маршала Харензанного, Фоут признал поражение.

Через полчаса с огромным документом в руках — это было разрешение на доступ, выданное одним из секретарей маршала — фоут уже стоял перед огромным советским компьютером «ВВ-7» и с помощью дружелюбных внимательных советских техников вводил данные по семи вещественным доказательствам, которые его жестяные девы нашли на месте преступления, — семи подложным уликам, доставленным «Гештальтмахером».

«ВВ-7», возвышающийся над ним, упираясь в потолок, заработал, перерабатывая базу данных в поисках соответствующего признакам человека. И через некоторое время — примерно так, как и ожидал Фоут, — лист бумаги выполз из принтера и с шорохом упал на лоток.

Фоут поднял листок и прочитал имя, напечатанное на нем.

Предвидение вновь не обмануло его. Фоут сердечно поблагодарил русских техников и быстро направился на стартовую площадку, к своему флапперу.

На листке было напечатано: БРОУЗ, Стэнтон.

Впрочем, как и предполагалось.

Если бы машина, этот «Гештальтмахер», — сейчас она спокойно стояла на соседнем сиденье, ничем не отличаясь от переносного телевизора… если бы она скрылась с места преступления и на шее у Линдблома не оказалось «сигнального ошейника», то улики, выражаясь юридически, прямо и объективно указывали бы на того, на кого и должны были указывать. Нет никакого сомнения: убийца — Стэнтон Броуз, который сам нанял Фоута для расследования этого преступления. Разумеется, это не мог быть Броуз, и предмет на соседнем сиденье подтверждал это.

Конечно, если Фоут не ошибся. Вдруг это никакой не «Гештальтмахер»? Как можно быть окончательно уверенным, не вскрыв машину и не узнав, как она работает?

Так что пока Вебстер Фоут со своими помощниками будет вскрывать машину — процесс обещал быть длительным и трудоемким. И все это время Броуз будет вызывать его по видфону и спрашивать: какие улики обнаружены, на кого они указывают?

«На вас, мистер Броуз», — желчно подумал Фоут. Он так и видел, как произносит: «Вы — убийца. Следовательно, я предъявлю вам обвинение, арестую вас и прослежу, чтобы вы предстали перед Прим-Советом».

Весело, нечего сказать!

На самом деле веселого было мало. И в подобной перспективе, и в мыслях о том, чего будет стоить вскрыть эту штуковину, что занимает соседнее сиденье. Корпус у нее из прочного пластика — настолько прочного, что ни обычное сверло, ни термо-поле…

И еще одна мысль донимала его, точно заноза: существует ли вообще Тэлбот Янси? И если существует — как такое возможно?

Все это было выше его понимания.

Но это была его работа. Его работа требовала, чтобы именно он и никто другой разобрался в происходящем. Если не он, то кто же еще?

Не стоит ничего сообщать Броузу, решил Фоут. До поры до времени. А если и сообщить, то лишь необходимый минимум.

Его интуиция, его мистическое ясновидение подсказывали: никому — и в том числе ему самому — не будет пользы, если Стэнтону Броузу станут известны факты, установленные в процессе расследования.

Поскольку Броуз — и именно это делало его столь неудобным — может догадываться, что именно против него затевают, а самое главное — точно знает, как с этим поступить.

— Похоже, койки для тебя у нас нет, Ник, — печально объявил Джек Блэр, бородатый бывший «термит». — Пока нет. Придется, видно, тебе поспать на полу.

Они стояли посреди подвала здания, в котором когда-то помещалась штаб-квартира крупной страховой компании. Компания давным-давно исчезла вместе со своим железобетонным зданием, зато подвал сохранился в целости и сохранности. За что и пользовался всеобщей любовью.

Николас огляделся и увидел вокруг множество других бывших «термитов», ныне живущих, так сказать, на поверхности. И тем не менее все они казались начисто лишенными чего-то, что когда-то полностью принадлежало им, лишенными привычной жизни, даже в физическом смысле, того, что всегда им принадлежало.

— Да, конечно, я понимаю, что это не лучший способ вернуться на родную землю, — заметил Блэр, увидев выражение его лица. Может, мы были недостаточно смиренными?

— Или слишком кроткими, — сказал Николас.

— Со временем начинаешь испытывать ненависть, — резко заметил Блэр. — Желание добраться до их глоток. Идея неплоха. Но только как претворить ее в жизнь? Если придумаешь что-нибудь, расскажи. Расскажи нам всем. А пока… — он обвел взглядом подвал. — Пока тебе нужно где-то спать. Лантано дал нам…

— Очень хотелось бы взглянуть на этого Лантано, — сказал Николас. — Похоже, только у этого янсмена есть один-два приличных гена. — А еще, подумал он, с его помощью, скорее всего, и удастся добыть артифорг.

Блэр сказал:

— Думаю, ты очень скоро познакомишься с ним. Он очень скоро появится здесь. Ты его сразу узнаешь — у него характерный темный цвет кожи. Это радиационные ожоги. — Он поднял голову и сказал: — А вот и он.

Человек, спустившийся в подвал, был не один. За его спиной виднелись несколько жестянок, тащивших на спинах здоровенные ящики с припасами для бывших «термитов», прячущихся в развалинах. Кожа его действительно была темной, более того, еще и красноватой. Но, тут же сообразил Николас, это вовсе не было следствием радиационных ожогов.

И пока Лантано шествовал по подвалу, пробираясь между коек, то и дело перешагивая через лежащих людей и их скромные пожитки, порой здороваясь, кому-то улыбаясь, Николаса внезапно осенило. Боже мой, когда Лантано появился в подвале, он выглядел настоящим видавшим виды иссушенным возрастом стариком, а теперь, вблизи, Лантано кажется человеком вполне средних лет. Аура преклонного возраста оказалась иллюзией, вызванной комплекцией янсмена, а также некоторой скованностью его походки. Создавалось впечатление, что он больше всего на свете боится споткнуться, упасть и покалечиться.

Николас подошел к нему, и сказал:

— Мистер Лантано!

Их благодетель, сопровождаемый свитой жестянок, которые вынимали из сумок принесенные продукты и раздавали их бывшим термитам, остановился и взглянул на Николаса.

— Слушаю вас, — сказал он с едва заметной улыбкой.

Блэр дернул Николаса за рукав.

— Слушай, только не доставай его. Не забывай, он болен. Радиация. Ему нужно как можно быстрее вернуться на виллу и отдохнуть. — Он обернулся к гостю: — Верно ведь, мистер Лантано?

Темнокожий человек кивнул, не отрывая взгляда от Николаса.

— Да, мистер Блэр. Я действительно болен. В противном случае я навещал бы вас чаще. — Лантано отвернулся, чтобы проверить, насколько быстро и эффективно его жестянки распределяют принесенные продукты, больше не обращая внимания на Николаса.

— Похоже, его постоянно подавляли и презирали, — сказал Николас.

Лантано тут же обернулся и пристально взглянул на него. Его темные, глубоко посаженные глаза теперь полыхали внутренним огнем, как будто собираясь взорваться. Казалось, что это внутреннее пламя вот-вот выжжет их, и Николас вдруг испытал какой-то благоговейный трепет.

— Да, друг мой. Что вы хотели попросить? Может, раскладушку?

— Кстати, было бы неплохо, — вмешался Блэр. — У нас действительно не хватает спальных мест, мистер Лантано. — Еще коек десять — просто так, на всякий случай, поскольку то и дело появляются люди вроде этого Ника Сент-Джеймса. Причем с каждым днем их становится все больше и больше.

— Возможно, иллюзия потихоньку выцветает, — сказал Лантано. — Ошибка тут, ошибка там. Неизвестно откуда взявшийся слабенький видеосигнал… Слушайте, Ник, а вы случаем не из-за этого выбрались наружу?

— Нет, — ответил Николас. — Мне нужна поджелудочная. При мне целых двадцать тысяч долларов.. — Он машинально сунул руку в выпотрошенный накануне жестянкой карман. Но бумажника там не оказалось. То ли вывалился, когда жестянка его обыскивала, то ли вывалился, пока та тащила его… а может, он и сам потерял его по дороге… он не имел ни малейшего понятия. Николас растерянно развел руками, не зная, что сказать или сделать, и просто молча уставился на Лантано.

Тот немного помолчал, затем сказал:

— Видите ли, Ник, я все равно ничем не смог бы вам помочь. — Говорил он едва слышно, но в голосе ощущалось искреннее сочувствие. А самое главное — глаза. Они по-прежнему горели. В них все еще пылало пламя, не свойственное обычному человеку. Нет, оно было поистине первородным — шло из глубин человеческого, а может, даже и животного естества. Его питал какой-то неведомый источник потусторонней энергии, о существовании которой Николас не имел ни малейшего понятия.

— Так вот, я и говорю, — напомнил Блэр. — У Броуза…

Лантано перебил его:

— Нет, не так. Евангелие гласит: «Один будет презрен, другой отвержен». Вы имели в виду меня? — Он обвел рукой сопровождающих его жестянок, которые к этому времени как раз закончили раздавать гостинцы экс-«термитам». — Вообще-то, Ник, я в полном порядке. У меня около сорока жестянок, а это для начала вовсе не плохо. Особенно, учитывая то, что с точки зрения закона это пока не полноценное поместье, а просто радиоактивное пятно.

— А как же цвет вашей кожи? — спросил Николас. — Вы выглядите…

— Послушай, ты! — рявкнул Блэр, оттаскивая его от Лантано. А потом негромко, сердито шепнул: — Чего ты добиваешься? Хочешь достать его? Лантано ведь и так знает, что обожжен. Господи, но ведь он постоянно приходит сюда и раздает…

— Все верно, только это не ожоги, — сказал Николас. Этот человек — индеец, сказал он себе. Судя по носу, чистокровный чероки. Интересно, зачем он тогда выдает цвет своей кожи за радиоактивные ожоги? Разве есть закон, препятствующий индейцам становиться… как, бишь, они называются?… Ах да, янсменами? Во всяком случае, они представляют собой часть правящих. Может, как в старые времена, такая роль отводилась только белым — как в прошлые столетия с их расовыми предрассудками?

Лантано сказал:

— Мистер Сент-Джеймс… Ник… Мне очень жаль, что вам сегодня пришлось пережить столь неприятную встречу с моими слугами. Понимаете, эти две жестянки были настроены столь воинственно, поскольку… — Говорил он очень спокойно, как будто все, что успел сказать Николас, ничуть его не задело, — получалось, вопрос с цветом кожи нимало его не волновал, а, следовательно, Блэр заблуждался. — Другие владельцы поместий, — продолжал Лантано, — граничащих с этим, очень хотели бы завладеть моей территорией. Они постоянно посылают своих жестянок со счетчиками Гейгера, чтобы замерить уровень радиации. Надеются, что он все еще слишком высок и скоро прикончит меня. В этом случае участок снова стал бы свободным. — С этими словами он улыбнулся. Мрачно.

— А что, он все еще слишком радиоактивен? — спросил Николас. — Что говорят данные замеров?

— Ничего они не говорят. Поскольку никто из тех, кто пытается их проводить, не выживают. Мои металлические друзья уничтожают их — насколько радиоактивен участок, исключительно мое личное дело. Но, понимаете… это делает жестянок крайне опасными. Попытайтесь понять, Ник, мне пришлось набирать в основном старых, опытных бойцов. Мне просто необходимы были их непреклонность, опыт и способности. Янсмены — думаю, вам знакомо это слово — отдают предпочтение новеньким, с пылу с жару жестянкам, свежесобранным в танках. Но у меня есть серьезная проблема: я вынужден защищаться. — Он говорил это едва ли не нараспев, как будто произнося какое-то заклинание, голос был тихим, и Николасу приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова. Такое впечатление, подумал он, будто Лантано становится каким-то нереальным, медленно растворяется в воздухе.

Он снова бросил взгляд на темнокожего человека и опять заметил на его лице характерные признаки возраста, но на этот раз они, сливаясь, складывались в какую-то знакомую картинку. Как будто, старея, Лантано превращался в кого-то… кого-то другого.

— Ник, — мягко спросил Лантано, — так что там насчет моей кожи?

Ответом была тишина, Ник молчал.

— Ну давайте же, — подбодрил его Лантано.

— Вы… — Он внимательно вгляделся в лицо Лантано, и теперь вместо признаков возраста вдруг увидел… молодость. Стройный человек, гораздо моложе, чем он, — лет девятнадцать-двадцать, не больше. Должно быть, это радиация, решил Николас, она пожирает его до самого мозга костей. Иссушает, угнетает, ускоряет разрушение клеток, тканей; да, пожалуй, он болен — Блэр прав.

И тем не менее этот человек выздоравливал. Прямо на глазах. Такое впечатление, как будто он раскачивается из стороны в сторону: то приходит в полный упадок, поддаваясь влиянию радиации, с которой ему приходится сосуществовать по двенадцать часов ежедневно… но потом, когда она, казалось бы, уже готова окончательно расправиться с ним, он вдруг каким-то невероятным усилием ухитряется отпрянуть от края и снова возвращается к норме.

Время свивается и развивается вокруг него, вероломно играя с его метаболизмом. Но так и не может окончательно победить. Не может одолеть его.

— Блаженны, — только и смог ответить Николас словами из Евангелия, — миротворцы. — И замолчал. Больше ему сказать было нечего. Он не мог объяснить собеседникам то, что знает, что его давнее хобби, увлечение североамериканскими индейцами, их историей и культурой позволили ему понять то, что другим экс-«термитам» было недоступно. Их страх перед радиацией, страх, развившийся еще тогда, когда они сидели под землей в своих танках, а теперь лишь еще более сильный, сбивал их с толку, не позволял увидеть то, что для него самого было совершенно очевидно.

И все же он был по-прежнему озадачен, поскольку Лантано явно сознательно позволял им думать о себе именно так: он болен, облучен. И он действительно казался каким-то увечным, причем не внешне, а скорее внутренне. Поэтому, в сущности, мнение экс-«термитов» было верным.

— Интересно, — спросил Лантано, — почему это миротворцы блаженны?

Николас просто остолбенел. Ведь это были его собственные слова.

Сейчас он уже и сам не представлял, что имел в виду. Евангельская фраза сама всплыла у него в памяти, пока он смотрел на Лантано, — вот и все, что он понимал… примерно так же, как незадолго до этого ему на ум сами собой пришли другие слова насчет презираемых и отверженных. И этот человек был… в глубине души он сознавал, кто был этот человек, даже несмотря на то, что большинство обитателей «Тома Микса» относились к воскресным службам как к чистой формальности. Однако его вера была искренней. Равно как и вера — вернее даже было бы назвать это не верой, а страхом, — в то, что в один прекрасный день им придется узнать, как американским индейцам удалось выжить, поскольку теперь уже им самим вскоре придется овладевать искусством изготовления кремневых орудий и дубления кожи.

— Знаете, Ник, — сказал Лантано, — может, быть, вы заглянете ко мне в гости на виллу? Несколько комнат уже готовы, поэтому я вполне могу жить с относительным комфортом, пока мои шумные железные друзья ворочают и укладывают камни и обломки когда-то бывшие банками, путепроводами и тому подобным.

Николас перебил его:

— А я смогу там остаться на время? У вас, а не здесь?

Немного помолчав, Лайтано ответил:

— Ну разумеется. Получите возможность убедиться, что мои жена и дети находятся в полной безопасности от кровожадных жестянок владельцев соседних поместий даже в мое отсутствие. Если хотите, можете даже временно возглавить мои скромные оборонительные силы. — Повернувшись, он дал сигнал своей свите. Жестянки начали выбираться из подвала.

— Да-а, — завистливо протянул Блэр. — Вижу, губа у тебя не дура.

Николас сказал:

— Ты уж извини. — Он совершенно не представлял, почему Лантано так расположен к нему и почему его самого так тянет к этому человеку. Сущая загадка, подумал он. В этом человеке какая-то тайна: один раз посмотришь — он кажется стариком, потом — человеком средних лет, а потом подойдешь поближе — настоящий юнец. Тогда как же жена и дети? Значит, он не может быть таким уж юнцом. Поскольку Дэвид Лантано, выбираясь из подвала, двигался с проворством человека лет двадцати с небольшим, в полном расцвете юных сил, не свойственных человеку, обремененному грузом ответственности за жену и детей.

Время, подумал Николас. Такое впечатление, будто это сила, которая выдает всем нам билет в один конец на пути к власти — причем власти его собственной, а не нашей, — в его случае разделилась надвое; с одной стороны она движет им, в то же время с другой, — он сам овладевает ею и заставляет служить его собственным целям.

Николас последовал за Лантано и его жестянками прочь из подвала и вскоре оказался под серым хмурым небом.

— У нас здесь очень живописные закаты, — заметил Лантано, остановившись и обернувшись к Николасу. — Это здорово скрашивает унылый цвет дневного неба. Кстати, вам не довелось видеть лос-анджелесский смог?

— Нет, на западном побережье я никогда не бывал, — ответил Николас. А потом подумал: «Но ведь Лос-Анджелес избавился от смога к 1980 году — меня тогда еще и на свете не было».

— Лантано, — вслух спросил он, — а сколько вам лет?

Но идущий впереди него человек ничего не ответил.

Высоко в небе что-то медленно пролетело. С запада на восток.

— Спутник! — восторженно воскликнул Николас. — Бог ты мой! Я их не видел все эти годы.

— Это спутник-шпион, — бросил Лантано. — Фотографирует. А сейчас перешел на более низкую орбиту, чтобы получить снимки почетче. Кстати, интересно, с какой стати? Что здесь может быть интересного? Может, это владельцы соседних поместий? Доминусы, больше всего на свете желающие увидеть мой труп? Слушайте, Ник, а я похож на труп? — С этими словами он остановился. — Нет, правда, Ник, ответьте. Я здесь или я мертв? Как, по-вашему? Может, плоть, в которую я облечен… — тут он смолк, отвернулся и продолжал путь.

Николас, несмотря на усталость после четырехчасового пути до Шайенна от устья туннеля, старался не отставать. Надеюсь, думал он, что идти недалеко.

— Вы, наверное, еще никогда не видели виллу, расположенную в поместье, а? — спросил Лантано.

— Я и поместья-то никогда не видел, — отозвался Николас.

— Тогда мы с вами немножко полетаем, и я покажу вам несколько таких вилл с флаппера, — сказал Лантано. Вам наверняка будет интересно — с высоты, скорее всего, покажется, будто это просто парк: ни городов, ни дорог. Очень красиво. Вот только жаль, что животных не осталось. Все вымерли. Навсегда.

Они продолжали идти. Спутник над ними почти ушел за линию горизонта, в серую, похожую на смог дымку, которая, как подумал Николас, будет висеть над головами еще многих поколений.

Внимательно разглядывая снимок сквозь вставленную в правый глаз лупу, Сенцио наконец произнес:

— Двое мужчин. Десяток жестянок. Пробираются среди развалин Шайенна в направлении недостроенной виллы Лантано. Хотите крупный план?

— Да, — неожиданно отозвался Вебстер Фоут. Пожалуй, имело смысл дать команду спутнику корпорации ненадолго перейти на более низкую орбиту, чтобы получить изображение почетче.

Свет в комнате медленно погас. На экране возник участок снимка, укрупненный в тысячу двести раз. Заработал проектор, и двенадцать фигур пришли в движение.

— Это тот же самый человек, — заметил Сенцио, — которого мы видели вместе с двумя уничтоженными жестянками. Но тут с ним не Лантано. Лантано — молодой человек лет примерно двадцати. А этот человек на экране явно средних лет. Сейчас я принесу вам его досье. — С этими словами он исчез. Оставшийся в одиночестве Вебстер Фоут продолжал наблюдать за разворачивающимися на экране событиями: двенадцать пробирающихся через развалины фигур, экс-«термит», явно выбивающийся из сил, его спутник — явно Дэвид Лантано. И все же — как верно заметил Сенцио — человек на экране был явно средних лет. Странно, сказал себе Вебстер Фоут. Должно быть, это следствие воздействия радиации. Она убивает его, и в данном случае скорая гибель приняла такую странную форму: преждевременное старение. Да, лучше бы Лантано, пока не поздно, убираться оттуда подобру-поздорову.

— Вот, смотрите! — сказал Сенцио, вернувшийся с личным делом Лантано. Он включил свет и остановил проектор. — Родился в 2002 году; следовательно, ему сейчас двадцать три. Тогда непонятно, как человек на экране… — Он снова выключил свет. — Нет, определенно, это не Дэвид Лантано.

— Возможно, его отец?

— Судя по личному делу, его отец умер еще до войны. — Сенцио при свете настольной лампы внимательно изучал сведения о янсмене Дэвиде Лантано, которые удалось собрать корпорации. — Как ни странно, Лантано — бывший «термит». В один прекрасный день ему невесть как удалось выбраться на поверхность из-под развалин Сан-Франциско, после чего он попросил убежища в одном из жилкомпов Рансибла. После чего его, как и положено, сначала отправили в Берлинский военно-психиатрический институт. Миссис Морген нашла, что он необыкновенно даровит, и порекомендовала взять его в Агентство на испытательный срок. Начал карьеру с составления речей и занимается этим по сей день. Причем особо отмечается, что речи у него выходят просто блестящие.

— На экране — он, — перебил помощника Вебстер Фоут. — Просто его убивает радиация. Следовательно, по собственной жадности и желанию во что бы то ни стало заполучить поместье, он вскоре расстанется с жизнью, Агентство лишится блестящего спичрайтера, а сам он — жизни.

— А ведь у него жена и двое детей, из чего вытекает, что он не стерилен. Следовательно, из-под руин Сан-Франциско он выбрался не один, а со всей своей маленькой семьей. Очень трогательно!

— Скорее всего, они погибнут вместе с ним. Причем еще до конца нынешнего года. Включи-ка проектор, мой мальчик.

Сенцио послушно снова запустил проектор. Измученный «термит» по-прежнему тащился позади. На какие-то несколько мгновений он и Лантано скрылись из виду в развалинах полуразрушенного огромного здания; потом снова появились. Теперь вереница жестянок тянулась за ними.

И тут Вебстер Фоут подался вперед и воскликнул:

— Боже мой! Скорее, стоп-кадр!

Сенцио снова остановил проектор; фигуры замерли на месте.

— А ты не мог бы увеличить только одного Лантано? — спросил Фоут.

Опытными движениями Сенцио пробежался пальцами по клавиатуре, подстраивая увеличение и резкость. Фигура на экране, движущаяся первой, — фигура темнокожего человека — стала увеличиваться, пока не заняла весь экран. Теперь стало окончательно ясно, что это молодой, энергичный человек.

Сенцио и Вебстер Фоут пялились на нее в недоуменном, растерянном молчании.

— Что ж, мальчик мой, — через некоторое время сказал Фоут. — Похоже, это полностью опровергает мою теорию радиационного облучения.

— Так он должен выглядеть сейчас. Так он и выглядит. Это соответствует его биологическому возрасту.

Фоут заметил:

— В хранилище новейших видов военных разработок нью-йоркского Агентства имеется устройство, называемое машиной времени, с которой экспериментировали с целью отправить некие объекты в прошлое. Доступ к этому устройству имеет только Броуз. Но увиденное нами сейчас свидетельствует о том, что Лантано также, возможно, получил доступ либо к самому этому устройству, либо к его копии, созданной специалистами Агентства. Думаю, если это возможно, нам не помешает установить постоянное видеослежение за этим самым мистером Лантано. Кстати, а может, удастся оснастить видеокамерой одну из жестянок из свиты Лантано? Понимаю, это рискованно, но, с другой стороны, если он ее и обнаружит, то останется только жестянка с выдернутой видеокамерой. Никто не сможет ничего доказать. А ведь нам всего-то и нужна какая-нибудь дюжина фотоснимков. Буквально горстка… и все.

Пленка тем временем дошла до конца, проектор теперь просто жужжал, а изображение на экране застыло. Сенцио снова включил свет. Мужчины встрепенулись, потянулись, раздумывая об увиденном.

— А какие именно дополнительные снимки вам могли бы понадобиться? — поинтересовался Сенцио.

— Его фотографии в том возрасте, в который он приходит в результате темпоральных колебаний, — ответил Фоут.

— Скорее всего, мы их видели. Уже.

— А может, и нет. Кстати, а знаешь? — неожиданно спросил Фоут, которого вновь осенило его предвидение; он и так-то был не в состоянии с ним бороться, а сейчас оно просто обрушилось на него с невиданной доселе силой. — Этот человек не белый; он то ли негр, то ли индеец, то ли еще кто-то в этом роде.

— Но ведь в мире больше не осталось индейцев, — возразил Сенцио. — Вспомните статью, которая появилась накануне войны. Почти все они стали участниками программы переселения малых народностей на Марс и все до единого погибли в первый же год войны — пока военные действия велись лишь на поверхности Марса. А уж те, что остались на Земле…

— Во всяком случае, этот все еще здесь, — перебил его Фоут. — И точка. Нам ни к чему двадцать индейцев, нам нужен всего-навсего один… которого не заметили.

Один из техников осторожно постучал в дверь.

— Мистер Фоут, позвольте доложить. Есть сообщение по поводу того переносного телевизора. Который вы велели разобрать до винтика.

Фоут ответил:

— То есть вы вскрыли его, и оказалось, что это всего-навсего стандартная модель довоенного цветного телевизора с…

— Нет, сэр, мы не можем его вскрыть.

— И даже рексероидные сверла не смогли помочь?

Рексероид, минерал, добываемый на Юпитере, в принципе справлялся с любым другим материалом. Поэтому Фоут всегда держал в одной из своих лондонских лабораторий по меньшей мере одно рексероидное сверло. Как раз на подобный случай.

— В том-то и дело, сэр. Все дело в самом рексероиде. Сверло углубляется на четверть дюйма… а потом… потом материал телевизора попросту съедает кончик сверла, и дальше оно ни на что не годится. Короче говоря, мы лишились одного рексероидного сверла. Мы заказали еще несколько, но их пришлют аж с самой Луны — только там остались доступные запасы. Ни у кого из янсменов их нет, даже у самого Эйзенблата в Москве. А если и есть, то они не желают в этом признаваться. Сами же знаете, как ревностно относятся янсмены к своим запасам. Да они просто боятся, что если одолжат его вам, то…

— Ладно, — отозвался Фоут. — Не надо лирики. — Продолжайте попытки. И учтите — я своими глазами видел эту штуку. Это никакой не сплав, это пластик.

— Значит, это пластик, с которым нам еще никогда не доводилось встречаться.

— Это одно из самых совершенных видов вооружения, — сказал Фоут. — Причем, несомненно, из секретных хранилищ Агентства. Хотя, похоже, кто-то его уже откопал. В любом случае это устройство было создано в самом конце войны и никогда прежде не использовалось. Послушайте, неужели вы хотите сказать, что не заметили, что эта штучка — немецкого производства? Это же явно «Гештальтмахер», и к гадалке ходить не надо. — Он постучал себя пальцем по лбу. — По крайней мере, так мне подсказывает моя лишняя шишка на лобной доле мозга. Хотя все это совершенно бездоказательно. Но сначала вскройте ее, а потом убедитесь в моей правоте. Сами увидите все кровеносные сосуды, волоски, мозговые волны, следы, отпечатки пальцев.

«И, кроме того, — вспомнил он, — еще и след от укола гомеостатичной и гомотропной иглы с цианистым калием. А также — самое главное…»

— Вы наверняка пытались подвергнуть ее нагреву? — спросил он.

— Да, но не слишком сильному. Нагревали до двухсот сорока градусов. Просто боялись, что если…

— Нагревайте до трехсот пятидесяти. И в случае каких-либо непредвиденных реакций немедленно сообщайте мне.

— Есть, сэр! — С этими словами техник удалился.

Фоут сказал Сенцио:

— Им ни за что его не вскрыть. Это никакой не рексероид, это термопластик. Но только не обычный термопластик, а очень умный немецкий, который размягчается, стоит температуре понизиться на долю градуса. В противном случае он даже крепче рексероида. Ему требуется совершенно определенная температура; внутри обычно помещается нагревательный контур, который, в случае необходимости изменить внешний вид изделия, начинает нагреваться. Если, конечно, процесс затягивается.

— А если его перегреть, — заметил Сенцио, — то внутри не останется ничего, кроме пепла.

Эго было справедливо. Немцы подумали даже об этом: машина была устроена так, что, будучи подвержена необычным нагрузкам — таким, как нагрев, сверление, попытки проникнуть внутрь любым способом, — включала систему самоуничтожения. Причем механизм даже не взрывался — он просто выгорал изнутри. Так, чтобы попытки проникнуть внутрь продолжались бы — проникнуть в корпус, где практически ничего уже не оставалось.

Да, подумал Фоут, эти последние военные машины были просто чертовски умны. Особенно для нас, простых смертных. Страшно даже представить, какие еще средства уничтожения разработали бы ученые головы, продлись война еще год. Если бы не были уничтожены автофабы, все расположенные на поверхности научные центры и лаборатории… вроде того одного-единственного центра, где производили артифорги.

Включился интерком, и мисс Грей сказала:

— С вами хотел бы переговорить янсмен Дэвид Лантано. Соединить вас с ним?

Фоут бросил взгляд на Сенцио.

— Наверняка видел, как спутник спускается пониже, и понял, что мы дополнительно снимали его. Наверняка будет спрашивать, с какой целью. — Он начал поспешно прикидывать, какую бы можно было назвать причину. Может, бывший «термит»? Неплохо, повод достаточно веский, поскольку по закону Лантано обязан был передавать берлинским психиатрам любого «термита», который выходил на поверхность на территории его домена. После этого он сказал в интерком — Давайте Лантано, мисс Грей.

На большом экране видфона появилось лицо Дэвида Лантано, и Вебстер Фоут с удивлением понял, что сейчас человек пребывает в моложавой фазе своих возрастных осцилляций. Во всяком случае, сейчас перед ним был человек, внешностью вполне соответствующий своим двадцати трем годам.

— К сожалению, раньше не имел удовольствия познакомиться с вами лично, — вежливо начал Фоут (подобная вежливость вообще была свойственна почти всем янсменам). — Однако доводилось видеть составленные вами речи. Они великолепны.

Лантано сказал:

— Нам нужен артифорг. Поджелудочная железа.

— Господи боже мой!

— Вы могли бы найти одну. Постарайтесь. Мы щедро заплатим.

— Но их попросту нет! — воскликнул Фоут, а про себя подумал: «Интересно, зачем? Кому она так срочно потребовалась? Может, тебе самому? Или, может, за ней выбрался на поверхность твой приятель-«термит»? Да, скорее последнее, и ты пытаешься оказать ему услугу — во всяком случае, делаешь вид, будто пытаешься».

— Полностью исключено, мистер Лантано, — продолжил он. И тут ему в голову пришла еще одна мысль. — Позвольте мне посетить вашу виллу, — продолжал он, — пусть даже и совсем ненадолго. У меня имеются кое-какие карты, оперативные карты времен войны, на которых обозначены районы, которые впоследствии никто как следует не изучал, но в которых потенциально могут находиться склады с артифоргами. В основном это госпитали ВВС в отдаленных уголках страны — на Аляске, в Северной Канаде. В принципе эта цепочка может тянуться и до Восточного побережья. Так что мы могли бы обсудить все это с тазу на глаз…

— Отлично, — согласился Лантано. — Вас устроит сегодня в девять вечера у меня на вилле? Девять по моему часовому поясу. У вас это будет…

— Поверьте, сэр, время считать я умею, — ответил Фоут. — Значит, договорились. И уверен, что при ваших выдающихся способностях вы сможете с толком воспользоваться этими картами. А потом отправить в выбранные места собственных жестянок, или моя корпорация может…

— Ладно, итак, в девять по моему времени, — повторил Лантано и отключился.

— Зачем? — через несколько мгновений спросил Сенцио.

Фоут ответил:

— Конечно же, чтобы установить видеокамеру.

— А, ну да, разумеется! — покраснел Сенцио.

— Давай-ка еще раз прокрутим ту ленту, — задумчиво ска-зал Фоут. — Ту, где Лантано в среднем возрасте. И останови на том моменте, где он выглядит старше всего. Я только сейчас, во время разговора с ним, заметил в его внешности одну вещь…

Снова заряжая проектор, увеличительное оборудование, Сенцио спросил:

— И что же это?

— Мне показалось, — сказал Фоут, — будто Лантано, начиная стареть, становится очень на кого-то похожим. Не могу вспомнить, на кого именно, но на кого-то хорошо мне знакомого. — И, глядя на молодого Лантано на экране видфона, он снова испытал это же чувство, своего рода «дежа вю».

Мгновение спустя в затемненной комнате он смотрел на изображение Лантано в среднем возрасте, но только снятого сверху. Угол съемки был неудачным и всегда будет неудачным, поскольку камеры на спутнике всегда были ориентированы сверху вниз. Но в данном случае — и это было заметно, — когда спутник пролетал у них над головами, и Лантано, и экс-«термит» подняли головы и взглянули вверх.

— А я знаю, кто это, — неожиданно нарушил тишину Сенцио, — Тэлбот Янси.

— Да, только кожа у него темная, — возразил Фоут, — У того, кто на снимке.

— Но ведь существуют разные отбеливатели, всякие там военные, кожные…

— Нет, Янси значительно старше. Если бы у нас оказался снимок Лантано лет, скажем, в шестьдесят пять, а не в пятьдесят, то можно было бы сказать что-нибудь более определенное. «А когда я окажусь на его вилле, — уверенно подумал Фоут, — мы установим оборудование, которое позволит нам такой снимок сделать. И произойдет это сегодня же вечером, всего через несколько часов…»

Кто же он такой, этот Лантано? — спросил он себя. Но ответа не было. По крайней мере, пока.

Но за долгие годы он научился быть терпеливым. Ведь он был профессионалом; на недостроенной вилле Лантано он установит камеру, которая рано или поздно позволит ему узнать побольше, и наконец, в один прекрасный день — хотелось бы надеяться, что это случится не слишком поздно, — появится один ключевой неизвестный факт, все известные факты наконец увяжутся в единое целое: смерть Дэвидсон, Хига и Линдблома, уничтожение двух жестянок, странное старение-омоложение Лантано и еще тот странный факт, что с возрастом он все больше и больше начинает напоминать куклу из металла и пластика, привинченную к деревянному столу там, в Агентстве в Нью-Йорке… о, подумал Фоут, а ведь это тогда объяснит ту странную часть ленты, на которой был заснят источник разрушительного луча, прикончившего жестянок. Это был некто, как нам показалось, напоминающий Тэлбота Янси.

Это был Дэвид Лантано в самом своем пожилом возрасте; это мы тоже понимаем.

Итак, ключевой факт найден.

«Да, Броуз, — подумал он, — ты совершил колоссальный промах. Ты потерял монополию на содержимое военных архивов и хранилищ оружия. Кто-то заполучил в свое распоряжение машину времени и теперь использует ее, чтобы уничтожить тебя. Но как ему удалось ее заполучить? Впрочем, это особого значения не имеет. Важно то, что она у него есть. В этом все дело».

— Готлиб Фишер, — заметил он вслух. — Идея Янси исходила от него; таким образом, истоки кризиса фактически лежат в прошлом. А тот, кто располагает возможностью путешествовать во времени, обладает и доступом к прошлому, вдруг сообразил он. Значит, существует нечто общее, какая-то связь между Дэвидом Лантано, кем бы он ни был, и Готлибом Фишером, году в 1982-м или 84-м — во всяком случае, незадолго до гибели Фишера, но никак не после нее… Возможно, незадолго до того, как Фишер начал работать над своим «принципом Янси», — его вариации на тему «принципа фюрера», его новое решение проблемы того, кто будет вести за собой людей в дальнейшем, поскольку если люди слишком слепы, чтобы управлять собой самостоятельно, как можно доверить им управлять другими людьми? Как знает любой немец, ответом стал «фюрер», а ведь Готлиб Фишер и сам был немцем. Затем, как всем нам отлично известно, Броуз украл идею у Фишера и воплотил ее в реальность; две куклы — одна в Москве, другая — в Нью-Йорке, — закрепленные за дубовыми письменными столами, программируемые компьютером, который в свою очередь питается речами, написанными хорошо обученными представителями элиты… Все это можно совершенно законно поставить в заслугу Стэнтону Броузу, но вот что нам в голову никогда не приходило, так это то, что сам Готлиб Фишер где-то украл идею, оригинальную изначальную идею, украл ее у кого-то.

Где-то в районе 1982 года немецкий режиссер воочию видел Тэлбота Янси. И мысль о новом фюрере вовсе не родилась благодаря его прозорливости, художественной гениальности, а явилась результатом самой обычной встречи. А с кем мог в основном встречаться Готлиб Фишер в 1982-м? С актерами. С сотнями актеров, которых отбирали для съемок двух его эпохальных документальных фальшивок, — причем особенно ценились актеры, обладавшие портретным сходством с крупнейшими политическими деятелями, мировыми лидерами, и способные сыграть их. Иными словами, актеры, обладавшие собственной харизмой, этим поистине волшебным свойством характера.

Он медленно и задумчиво сказал Сенцио, потирая нижнюю губу:

— Знаешь, я думаю, что если как следует прочесать версии «А» и «Б» — эти творения гения фальшивки Готлиба Фишера, в одной из сфальсифицированных сцен мы рано или поздно наткнемся на Тэлбота Янси. Загримированного под кого-то из персонажей…

«Возможно, под Сталина, — решил он. — Или под Рузвельта. Впрочем, это мог быть кто угодно. Чего не было в этих двух документальных фильмах, так это перечней фамилий исполнителей: кто кого из лидеров играл. Этот перечень нам просто необходим, но его не существует и не существовало никогда. Его тщательнейшим образом не составляли».

Сенцио заметил:

— Кстати, ведь у нас есть собственные копии фильмов.

— Вот и отлично. Займись ими и отбери все инсценировки. Отдели их от подлинной хроники…

Сенцио истерически расхохотался.

— Боже милостивый, спаси нас! — Он закрыл глаза и потряс головой. — Да разве такое под силу одному человеку?

Да, довод резонный, подумал Фоут.

— Ладно, — наконец решил он. — Тогда просто начни просматривать их. И смотри до тех пор, пока на экране не мелькнет Протектор. Это будет один из великих харизматических лидеров, например, кто-то из «Большой тройки». Он точно не будет Муссолини или Чемберленом, так что их можешь пропустить.

«Господи, — вдруг пришло ему в голову, — а вдруг это окажется Гитлер, который прилетает на „Боинге-707“ в Вашингтон для секретных переговоров с Рузвельтом? Неужели именно такое сегодня правит миллионами „термитов“ — актер, который показался Готлибу Фишеру особенно подходящим на роль Адольфа Гитлера?»

Впрочем, это могла быть и роль второго плана Например, какого-нибудь генерала. А то и простого пехотинца в своем окопчике.

— Это займет у меня несколько недель. А разве они у нас есть? Если людей продолжают убивать…

— Джозеф Адамс в безопасности, — сказал Фоут. — А Броуз… Плохо, если его прикончат, это будет значить, что его тайный враг станет более могущественным. — Его тайный враг, который совершенно явно и очевидно был Дэвидом Лантано. Но это возвращало к первоначальному вопросу: кто или что такое этот самый Дэвид Лантано?

Как бы то ни было, частичный ответ у него уже был — по крайней мер, пока. Конечно, все следовало тщательно проверить. Дэвид Лантано в период максимального старения был нанят — или, во всяком случае, прошел собеседование с Готлибом Фишером — на роль в одной из двух его документальных фальшивок 1982 года. Вот такая у Фоута сложилась гипотеза. А теперь ее нужно было проверить.

Следующий этап обещал быть очень трудным — этап, следующий за положительной идентификацией Янси, то есть Дэвида Лантано, в одной или обеих версиях фильма 1982 года.

Следующим этапом, и это вполне соответствовало талантам Вебстера Фоута, будет тихое и незаметное проникновение с помощью специализированного оборудования на недостроенную виллу Дэвида Лантано в то время, когда тот будет в Агентстве в Нью-Йорке. И хотя бы ненадолго завладеть машиной времени, которой пользовался Лантано.

Фоут знал — это будет нелегко. Но для выполнения подобной работы у нас есть все необходимые приборы и оборудование. Мы занимаемся этим с 2014 года. Причем на сей раз это будет работа не для какого-то там клиента, а для нас самих.

Поскольку, вдруг осознал он, в данном случае на карту поставлены наши собственные жизни, доказательство тому уже есть, это колоссальный банк, который кто-то готов сорвать, не останавливаясь ни перед чем.

— А потом мы обратимся в Прим-Совет с иском против Броуза.

— На каком основании?

— А на том основании, — негромко пояснил Фоут, — что единственным законно выбранным мировым лидером, как известно любому «термиту», является Протектор — Тэлбот Янси, что на протяжении пятнадцати долгих лет подряд подтверждало и правительство Эстес-Парка. И такой человек существует на самом деле. Следовательно — Броуз не обладает никакой законной властью. Поскольку законная власть, подумал он, целиком и полностью принадлежит Янси, и это полностью признают как в Нар-Деме, так и в Зап-Деме.

И, кажется, Янси пытается добиться реального признания этой власти, решил Фоут. Наконец-то.

Маленький темнокожий мальчик застенчиво пролепетал:

— Меня зовут Тимми.

Стоящая рядом с ним младшая сестренка улыбнулась и прошептала:

— А меня — Дора.

Николас сказал:

— Привет, Тимми и Дора. — Повернувшись к стоящей чуть поодаль миссис Лантано, он заметил: — У вас просто чудесные ребятишки. — И только сейчас, заговорив с женой Лантано, вдруг вспомнил о собственной жене, Рите, все еще запертой там, внизу, как и множество других людей, по-прежнему обреченных оставаться в подземных убежищах. Причем, скорее всего, навечно, поскольку даже доброжелательно расположенные к ним живущие на поверхности люди, вроде Дэвида Лантано и, если он правильно понял, строителя жилкомпов Луиса Рансибла, даже у этих людей не было планов, не было надежд, не было ни малейшего представления, что предложить «термитам». Кроме — как в случае Рансибла — чистеньких приятных тюрем над землей вместо мрачных и куда более тесных тюрем под ней. А Лантано…

Ведь его жестянки точно убили бы меня, вдруг понял Николас. Если бы на сцене не появился Тэлбот Янси, да еще с эффективным оружием.

Он спросил Лантано:

— Как они могут говорить, будто Янси не настоящий? И Блэр так говорит, да и все тоже. Вот и вы утверждаете то же самое.

Лантано как-то загадочно ответил:

— Любой правитель, который когда-либо пребывал у власти…

— Нет, тут другое, — сказал Николас, — И думаю, вы знаете, в чем дело. Это не проблема противопоставления человека его публичному имиджу. Насколько мне известно, в истории вообще такой ситуации еще не возникало. Самой возможности того, что такого человека не существует вовсе. И, все же я видел его собственными глазами. Он спас мне жизнь.

«Я выбрался на поверхность, — сообразил он, — чтобы узнать две вещи: что Тэлбота Янси не существует, как мы всегда считали, и что он существует на самом деле, что он достаточно реален, чтобы уничтожить двух свирепых ветеранов-профессионалов, которые в отсутствие удерживающего их в узде хозяина тут же берутся за старое, готовые убивать даже без серьезных на то причин. Ведь убийство человека для них совершенно естественный акт — просто часть их ремесла. Причем, возможно, основная его часть».

— В качестве одной из составляющих своего образа, — продолжал Лантано, — любой мировой лидер неким вымышленным аспектом. Особенно это характерно для последнего столетия. Ну и, разумеется, для Древнего Рима. Каким, например, на самом деле был Нерон? Мы этого не знаем. И они сами тоже не знали. То же самое можно сказать и о Клавдии. Кем был Клавдий: идиотом или великим, даже святым человеком? А пророки, религиозные…

— Да, тут вам никто не ответит, — кивнул Николас. Ответ был очевиден.

Сидящая с детьми на длинной металлической скамейке с мягким покрытием Изабелла Лантано сказала:

— Вы совершенно правы, мистер Сент-Джеймс, ему никто не ответит. Но сам он знает, только тоже никому не скажет. — Взгляд ее больших, блестящих глаз был устремлен на супруга. Они с Дэвидом Лантано молча обменялись многозначительными взглядами. Николас, не приглашенный к этому безмолвному разговору, поднялся и бесцельно прошелся по гостиной с высокими потолками, чувствуя себя совершенно беспомощным.

— Налейте себе выпить, — предложил Лантано. — Лучше текилы. Мы привезли из Мехико-Сити очень недурной запас. — И добавил: — Я там как раз выступал перед Прим-Советом, и, к собственному удовлетворению, понял, насколько им все, в сущности, безразлично.

— А что это за совет такой? — спросил Николас.

— Самый настоящий верховный суд этого нашего единственного мира.

— И что же вам от них было нужно? — спросил Николас. — Решение какого-нибудь вопроса, да?

После довольно продолжительного молчания Лантано лаконично ответил:

— Да, скорее, ответа на один чисто академический вопрос. Каков точный легальный статус Протектора. По сравнению с Агентством. По сравнению с генералом Хольтом и маршалом Харензанным. По сравнению… — он замолчал: в гостиную вошла одна из его «жестяных дев» и приблизилась к нему. — …По сравнению со Стэнтоном Броузом, — закончил он. — В чем дело? — обратился он к жестянке.

— Доминус, на границе охраняемого периметра появился янсмен, — почтительно начала «жестяная дева». — Со свитой из тридцати жестянок. Он очень возбужден и хотел бы встретиться с вами лично. Кроме того, его сопровождает группа людей, так называемых коммандос Фоута, которые выполняют роль его личной охраны, защищающей от любых опасностей — реальных или мнимых. Как он утверждает, по приказу из Женевы. Похоже, он очень напуган и велел передать вам, что его лучший друг мертв, а сам он — «следующий». Таковы были его точные слова, они хранятся у меня в записи, мистер Лантано. «Если только Лантано» — в своем возбуждении этот человек даже забыл о самой обычной форме вежливости. «Если Лантано мне не поможет, я — следующий». Пропускать его или нет?

Обратившись к Николасу, Лантано сказал:

— Скорее всего, это янсмен из Северной Калифорнии по имени Джозеф Адамс. Большой ценитель некоторых аспектов моей работы. — Подумав несколько мгновений, он сказал жестянке: — Пригласи его в дом. Но имей в виду, на девять у меня назначена встреча. — Он взглянул на часы. — Почти девять, поэтому дайте ему понять, что долго пробыть у меня он не сможет. — Когда жестянка удалилась, Лантано сказал Николасу: — Кстати, довольно известный человек. Возможно, он покажется вам интересным. Во всяком случае, то, чем он занимается, вызывает в нем внутренний конфликт. Но… — Лантано решительно махнул рукой, вопрос для него был решен. — Он все равно продолжает работать. После всех сомнений и конфликтов. Да, они мучают его, но он все равно продолжает. — Голос у Лантано упал, и снова лицо его с потрясающей неожиданностью вдруг превратилось в лицо пожилого, умудренного жизнью человека, причем это был уже не мужчина средних лет, а настоящий старик. Именно таким видел его Николас, коща Лантано в первый раз появился в подвалах Шайенна, только теперь он стоял совсем рядом с этим человеком. А потом в один момент все исчезло. Как будто увиденное было всего лишь игрой света, а человек ничуть и не менялся. Тем не менее он знал, понимал, что все это происходит на самом деле; а коща он оглянулся на жену Лантано и двух его детей, у него возникло смутное ощущение, что изменения относятся ко всем троим, только у детей это было взросление, переход к зрелости и расцвету сил. Ему показалось, что на какой-то миг, на очень короткое время, они вдруг стали старше. А потом это впечатление тоже пропало.

Но он видел это. Видел этих детей взрослыми людьми, а миссис Лантано седовласой старушкой, изредка клюющей носом в безвременном полусне, в оцепенении, позволяющем сохранить жалкие остатки уходящих прежних сил.

— А вот и они! — сказала Изабелла Лантано.

В гостиную с громким звяканьем ввалилась группа жестянок и остановилась. Откуда-то из-за их спин выскользнули четверо, которые быстро внимательно и профессионально осмотрели помещение. А уже потом между ними в гостиную протиснулся одинокий перепуганный человек. Это, должно быть, и есть Джозеф Адамс, сообразил Николас. Человека буквально колотило от тревоги за собственную жизнь, которая сделала его жертвой какой-то вездесущей, всепроникающей неизлечимой болезни.

— Благодарю вас, — поспешно обратился Адамс к Лантано. — Надолго я вас не задержу. Я был другом Верна Линдблома, мы вместе работали. Его смерть… поверьте, обычно я о себе так не беспокоюсь. — Он указал сначала на группу жестянок, потом — на отряженных на его защиту людей-коммандос — свое двойное прикрытие. — Это все следствие шока, вызванного его смертью. Да и вообще, жизнь — штука очень и очень одинокая. — Все еще дрожа, он уселся у камина неподалеку от Лантано, с какой-то отрешенностью обвел взглядом сначала Изабеллу с детьми, потом перевел взгляд на Николаса. — Я летал в его домен в Пенсильвании; его жестянки меня хорошо знают, потому что мы частенько вечерами играли с ним в шахматы. Вот они меня и впустили.

— И что же вы там обнаружили? — неожиданно резко спросил Лантано. Николаса поразила прозвучавшая в его голосе враждебность.

Адамс ответил:

— Старшая жестянка типа «VI» ознакомила меня с записью мозговых колебаний, сделанной встроенным в стену прибором. Совершенно четкая запись альфа-волн убийцы. Я прихватил ее с собой и пропустил через «Мегавак-6В». В нем хранятся записи альфа-волн всех янсменов. — Тут его голос задрожал и мелко затряслись руки.

— И, — спросил Лантано, — чье же имя он выдал?

После недолгого молчания Адамс ответил:

— Стэнтона Броуза. Отсюда следует предположить, что убил его Стэнтон Броуз. Убил моего лучшего друга.

— Таким образом, — сказал Лантано, — получается, что вы не только лишились лучшего друга, но и приобрели врага.

— Да, думаю, Броуз следующим убьет меня. Как убил Арлин Дэвидсон, потом Хига, а потом Верна. Если бы не эти фоугмены… — он указал рукой на четверку коммандос. — Без них бы я уже давно был бы мертв.

Лантано задумчиво кивнул и заметил:

— Весьма вероятно.

Причем сказано это было так, будто он знал наверняка.

— Вот я и пришел к вам, — сказал Адамс, — попросить вашей помощи. Судя по тому, что мне о вас известно, никто не обладает такими способностями, как вы. Вы просто необходимы Броузу — без притока в Агентство таких блестящих молодых янсменов, как вы, мы в конце концов непременно допустим ошибку. Броуз и сам день ото дня впадает во все больший маразм; рано или поздно он пропустит ленту с какой-нибудь серьезнейшей ошибкой. Ну вроде тех, что содержатся в фильмах Фишера, — что-нибудь вроде «Боинга» или говорящего по-английски Сталина — короче, сами знаете.

— Да, — ответил Лантано. — Знаю. Правда, есть и другие, просто их мало кто замечал. Обе версии содержат мелкие второстепенные ошибки. — Итак, по-вашему, я необходим Броузу. И что с того? — Он вопросительно взглянул на Адамса.

— Скажите ему, — отрывисто едва ли не каркнул Адамс, как будто у него перехватило дыхание, — что если меня убьют, то вы уйдете из Агентства.

— Ас чего бы мне делать это?

— Ас того, — отозвался Адамс, — что в один прекрасный день жертвой станете вы. Если Броузу все это сойдет с рук.

— А как по-вашему, почему Броуз убил вашего друга Линдблома?

— Должно быть, он решил, что этот спецпроект… — Адамс смолк, борясь с собой.

— Но вы все делали свое дело, — сказал Лантано. — И по мере того, как каждый из вас заканчивал работу, от него тут же избавлялись. Арлин Дэвидсон — как только были закончены рисунки, причем не просто рисунки — исключительно реалистичные изображения, проработанные до мельчайших деталей. Хиг — как только обнаружил артефакты на стройплощадке в Юте. Линдблом— как только закончил изготовление самих артефактов и они были отправлены в прошлое. Вы — в тот момент, когда будут закончены ваши три статьи для «Мира природы». Кстати, вы закончили их? — Он пристально взглянул на собеседника.

— Да, — кивнул Адамс. — И как раз сегодня я передал их в Агентство. Для обработки. Их должны напечатать в поддельных номерах журнала, выпущенных задним числом, ну и так далее. Похоже, вы и сами знаете не хуже меня. Но… — Теперь уже он наградил Лантано подозрительным взглядом. — Ведь Хиг погиб преждевременно. Он не обратил внимания Рансибла на находки, хотя камера была включена. У Броуза есть и другие тайные агенты, и они сообщили… и из отснятого камерой ясно, что Рансибл ничего не знает. Он, вне всякого сомнения, совершенно ничего не знает о существовании, вернее прежнем существовании артефактов. Таким образом, получается… — голос его стал едва слышен, теперь он едва ли не бубнил себе под нос: — что-то пошло не так.

— Да, — согласился Лантано, — что-то действительно пошло не так, причем в самый критический момент. Вы правы — Хига убили на мгновение раньше, чем нужно. Могу сказать вам и еще одну вещь. Ваш друг Линдблом был убит немецким боевым устройством, называемым «Гештальтмахер»; оно независимо выполняет две совершенно различные задачи: во-первых, практически мгновенно и безболезненно убивает жертву, что по германским представлениям делает этот акт этически приемлемым. А во-вторых, оно оставляет ряд…

— Улик, — перебил его Адамс. — Знаю, мы слышали о таких. Нам известно, что такая машина хранится в арсенале современного оружия, куда, естественно, есть доступ у Броуза. Затем альфа-волна, которую записал прибор в доме Верна… — Он замолчал, сжимая и разжимая кулаки. — Все это были фальшивки, намеренно подсунутые нам «Гештальтмахером» подделки. А остальные улики…

— Да, все без исключения указывали на Броуза. Вебстер Фоут, который прибудет сюда с минуты на минуту, скормил все семь улик московскому компьютеру, но он выдал имя только Броуза. Так же, как «Мегавак» выдал вам его на основании всего одной улики. Но одной — этой одной — оказалось вполне достаточно.

— Но тогда получается, — хрипло заметил Адамс, что Броуз не убивал Верна. Это сделал кто-то другой. Кто-то, кто хотел не только убить Линдблома, но и заставить нас поверить, будто это дело рук Броуза. — Его лицо было искажено от непосильного умственного напряжения, и Николас, наблюдая за ним, понял, что мир этого человека рухнул; в один момент несчастный лишился интеллектуальных и прочих ориентиров; психологически он сейчас плавал, затерянный среди свинцово-серого пустынного моря.

Однако похоже было, что Лантано не сильно трогали отчаяние и полная растерянность Адамса. Он резко сказал:

— Но «Гештальтмахеру» не удалось уйти с места преступления, поскольку его лишили такой возможности бдительные жестянки Линдблома. Человек, отправивший машину на задание и снаряжавший ее фальшивыми уликами, знал, что на Линдбломе был сигнализатор. Вот на вас он, например, есть. — Он указал на шею Адамса и подумал: «Разве не все вообще янсмены носят сигнализаторы?». Николас тоже заметил тоненький золотистый ошейник из какого-то необычного металла.

— Это факт, — не мог не согласиться Адамс. Теперь он с удивлением осознал, что еле может говорить.

— Поэтому Броуз увидел возможность отвести от себя подозрение в том, что именно он готовил машину к убийству. Поскольку все улики явно указывают на него и совершенно очевидно, что все улики, оставленные машиной, — фальшивки, то Фоут, которому по роду деятельности все это должно быть известно, как рассчитывал Броуз, сразу решит, что киллер именно он и что именно этого и добивался убийца, а Броуз невиновен. — 1 Он помолчал. — Однако Броуз не невиновен. Именно он программировал машину. В надежде навести подозрения на себя и тем самым убедить полицию в том, что он невиновен.

Адамс признался:

— Я ничего не понимаю. — Он потряс головой. — Нет, это просто в голове не укладывается, Прошу вас, Лантано, даже и не пытайтесь объяснять еще раз — я все уже слышал. И сами по себе слова вроде бы понятны. Просто все это слишком уж…

— Слишком запутанно, — согласился Лантано. — Машина, которая убивает, а в придачу еще и подбрасывает фальшивые улики, только в данном случае фальшивые улики — подлинные. Поймите, Адамс, в данном случае мы имеем дело с фальсификацией в ее окончательном выражении, так сказать, с высшей стадией в эволюции организации, созданной исключительно с целью фабрикации разного рода лжи. Причем самой что ни на есть убедительной. А вот и Фоут. — Лантано встал и повернулся к двери. Она распахнулась, и в гостиную вошел человек. Николас обратил внимание, что его не сопровождает свита жестянок и толпа детективов для охраны. Под мышкой он держал простую кожаную папку.

— Адамс! — сказал Фоут. — Рад, что до вас еще не добрались.

Лантано довольно хмуро — похоже, он устал — представил присутствующих друг другу, в том числе и Николаса, причем впервые за все время визита до смерти перепуганного янсмена Джозефа Адамса.

— Прошу прощения, Адамс, — сказал Лантано, — но наша встреча с мистером Фоутом строго конфиденциальна. Вам придется покинуть нас.

Адамс поспешно спросил:

— Так вы поможете мне или нет? Он поднялся, но не уходил. И его охрана — как люди, так и жестянки — пребывали в неподвижности, внимательно следя за происходящим. — Мне нужна помощь, Лантано. Нет такого места, где я мог бы укрыться от него; он все равно достанет меня, поскольку имеет доступ к этому секретному оружию, а ведь Бог знает, что там еще хранится. Тут он с мольбой во взоре взглянул на Николаса, в этот момент ища даже его поддержки.

Николас сказал:

— Вообще-то есть одно место, где он, может, вас и найдет. — Он размышлял над этим уже несколько минут, когда ему стало ясно положение Адамса.

— Где? — спросил Адамс.

— Внизу, в «термитнике».

Адамс уставился на него, но конфликт так подействовал на него, что по выражению лица трудно было понять, какие мысли проносятся у него в голове.

— В моем убежище, — пояснил Николас, сознательно — поскольку в помещении было слишком много народу — не называя убежище. — Я могу восстановить вертикальный туннель. Я все равно собираюсь возвращаться — с артифоргом или без него — так что можете отправиться со мной.

— Ах, да, — сказал Фоут. Артифорг. Так значит, это для вас. Поджелудочная железа. — Он уселся, расстегнул папку. — Для кого-нибудь в вашем «термитнике»? Кто-то из близких, любимая старая тетушка? А вам известно, что артифорги, как, должно быть, уже объяснил вам мистер Лантано…

— Я все равно собираюсь попытаться, — сказал Николас.

Из расстегнутой папки Вебстера Фоута на пол выскользнул рулон документов. Он нагнулся, чтобы подобрать их, в этот момент увидел свой шанс и воспользовался им. Подбирая левой рукой подсадную утку из документов, он молниеносно сунул правую в подушки дивана, на котором сидел. Причем выбрал место неспроста. Передающая видеокамера была способна не только записывать звук и изображение, но и мгновенно транслировать всю информацию Фоуту через ближайшую ретрансляционную подстанцию.

До крайности встревоженный за свою судьбу янсмен Джозеф Адамс сказал Фоуту:

— Вы пропустили все улики через московский компьютер и получили имя Броуза. Значит, по-вашему, Броуз невиновен, поскольку улики поддельные и специально подброшены машиной-убийцей, а сделал это кто-то, враждебно настроенный по отношению и к Линдблому, и к Броузу.

Уставившись на него и недоумевая, откуда он может это знать, Фоут только и выдавил:

— Хм-м-м.

— Это правда, — хрипло сказал Адамс. — Я знаю, потому что сам прогнал характеристики альфа-волны через «Мегавак» и получил тот же результат. Но Дэвид Лантано… — Он кивнул на темнокожего молодого янсмена, — считает, что Броуз мог запрограммировать машину, зная, что она будет поймана; и вы действительно поймали ее.

— Видите ли, — осторожно начал Фоут, — да, у нас есть некий объект. Но нам пока не удалось проникнуть внутрь, эта штука никак не поддается. Мы предполагаем, что это замаскировавшаяся военная машина немецкого производства, но это и все. — Он пока не видел причин отрицать это на данный момент. Однако поскольку Джозефу Адамсу и Дэвиду Лантано все это уже известно, конечно, придется сообщить Броузу. «Причем как можно скорее, — сообразил Фоут. — Броуз должен узнать об этом именно меня, а не от них. Поэтому мне лучше поскорее убраться отсюда, добраться до флаппера, откуда можно через спутник по видфону связаться с Женевой. Поскольку, если Броуз получит информацию от них, а не от меня, моя репутация серьезно пострадает, а я этого себе позволить не могу».

Он почувствовал, что разозлен и в то же время расстроен.

«Вы хотите сказать, — подумал он, — что меня, как мальчишку, провели на мякине. Или, точнее, даже дважды провели? А преступление было совершено этим переносным телевизором — вернее, так похожей на него машиной, — но достал его действительно Броуз, и настроил так, чтобы подозрение пало на него самого? И подумать только, что мне такое, даже при моих экстрасенсорных способностях, даже и в голову не пришло!»

Это все Лантано, это его идея. Просто гениально. Этот человек опасно, так опасно одарен.

Вживленный в его ухо совершенно невидимый приемопередатчик пропищал:

— Аудио- и видеосигналы проходят совершенно чисто, мистер Фоут. Камера исключительно удачно расположена. С этого момента можем совершенно свободно писать все, что происходит в этом помещении.

Фоут медленно, все еще пребывая в глубокой задумчивости, развернул рулон своих военных карт, на которых было помечено расположение важнейших военных складов. Карты были совершенно секретными… или, как еще выражались раньше, имели гриф секретности. Предоставлены они ему были генералом Хольтом через Агентство. Для выполнения одной из работ, заказанной Броузом. Оригиналы карт были возвращены, а у него остались ксерокопии. Сейчас он бегло проглядывал их, готовый начать скучную — исключительно для отвода глаз — беседу с Лантано… но тут, без предупреждения, его экстрасенсорные способности буквально обрушились на него, и он впился взглядом в самую верхнюю карту. На ней был изображен район неподалеку от атлантического побережья Северной Каролины. На карте были обозначены три арсенала армии США, подземные склады вооружений, которые давным-давно раскопали жестянки Броуза и извлекли все мало-мальски ценное. Во всяком случае, пометки на карте свидетельствовали именно об этом. Но…

Расположение арсеналов указывало на то, что они предназначались для обеспечения высокомобильных бронетанковых тактических наземных частей, возможно, предназначенных для ведения боевых действий против жестянок, десантированных с гигантских советских транспортных субмарин девяностых. В то время обычной схемой было размещение подобных арсеналов по четыре в каждом стратегическом оборонительном районе. На трех складах, как правило, хранились боеприпасы, горючее и запчасти для тяжелых, покрытых рексероидной броней танков, способных выдержать прямое попадание ракеты класса «земля— земля» с атомной боеголовкой… вот эти-то три и были раскопаны. Но никакого четвертого склада на карте обозначено не было, и тем не менее он обязательно должен был иметься приблизительно милях в пятидесяти позади остальных. Причем на этом складе должны были храниться медицинские припасы — если только таковыми обеспечивался персонал высокомобильных бронетанковых оборонительных соединений, снабжающихся с трех арсеналов, расположенных ближе к побережью.

Он достал ручку и соединил три обозначенных арсенала линиями, затем, взяв со стоящего по соседству с диваном столика книгу, воспользовался краем обложки как линейкой и превратил треугольник в правильный квадрат.

А ведь через пять часов, сообразил Фоут, бригада моих жестянок уже могла бы начать в этом месте раскопки. Они пробили бы шурф и через пятнадцать минут установили бы, есть ли там четвертый склад медикаментов и оборудования для полевых госпиталей. Шансы на успех, прикинул он, примерно сорок процентов. Но… его корпорация в прошлом производила раскопки и при гораздо более скромных шансах на успех.

Некоторые принесли плоды, другие — нет. Но если окажется, что там под землей склад артифоргов, это будет просто бесценной находкой. Ведь даже небольшое их количество — три или четыре… даже такая горстка нарушит монополию Броуза.

— Вот в этом месте, — сказал он Лантано, который как раз подошел и уселся рядом с ним, — я планирую начать раскопки. Сами видите, почему. — Он указал на три уже раскопанных склада, а затем — на вычерченные им линии. — Мой дар предвидения, — продолжал он, — подсказывает мне — ну, знаете, как лозоискатель чувствует воду, — что здесь мы найдем неизвестный до сих пор армейский медицинский склад. И, возможно, там нам повезет. В смысле искусственной поджелудочной.

Джозеф Адамс сказал:

— Думаю, мне пора. — Очевидно, несчастный окончательно сдался. Он сделал знак своим сопровождающим. Жестяные девы и четверо фоутменов окружили его и тесной группой двинулись к выходу, являя собой картину полного поражения.

— Подождите! — окликнул его Лантано.

Адамс остановился в дверях и обернулся. Его несчастное лицо все еще было искажено горем и страданием, потерянностью и горем от смерти друга, непониманием того, что делать дальше, и неуверенностью в том, юго виновник всех его несчастий, — все эти чувства слились в одну жалкую гримасу.

— Вы готовы убить Стэнтона Броуза? — спросил Лантано.

Растерянно уставясь на него, Адамс выдавил:

— Я… — На лице у него отразился слепой ужас. Воцарилась тишина.

— Вам все равно не скрыться от него, Адамс. Думаю, даже убежище вас не спасет. Потому что там вас поджидают броузовские пол-комы. Допустим, вы спуститесь в «термитник» вместе с Ником. Их пол-кому, который работает на Броуза, скорее всего, отлично известно истинное положение вещей здесь, наверху… — Лантано замолчал. Дальше объяснять просто не имело смысла. — Так что решать вам, Адамс, — наконец продолжал Лантано. — А мотив можете придумать для себя какой угодно. Например, месть за гибель Линдблома, опасения за собственную жизнь… да хоть за все остальное человечество, наконец. Выбирайте. Если пожелаете, можете воспользоваться всеми тремя мотивами. Но у вас есть возможность увидеться с Броузом. Возможно, вызвать его на встречу. Хотя, в принципе, шансы на это чрезвычайно малы. Тем не менее они есть.

Сами взгляните на свое положение, оцените собственный страх. А дальше ведь будет только хуже, Адамс, предупреждаю, и, думаю, присутствующий здесь мистер Фоут меня поддержит.

— Я… я не знаю, — наконец пробормотал Адамс.

— С моральной точки зрения, — заметил Лантано, — это было бы правильно. Я в этом нисколько не сомневаюсь. И мистер Фоут это знает. И наш новый знакомый Ник тоже — с недавних пор. И вы сами знаете это, Адамс. Не так ли? — Он ждал; Адамс не отвечал. Тогда Лантано сказал, обращаясь к Фоуту: — Ну конечно, знает. Он один из немногих янсменов, которые понимают это. Особенно теперь, после смерти Линдблома.

— А чем же я его убью? — наконец спросил Адамс.

Лантано произнес, внимательно разглядывая военную карту Фоута:

— Оружие я вам дам. Предоставьте это мне. Думаю, это то самое место. — Он ткнул пальцем в точку, помеченную на карте Фоутом. — Можете начинать копать. Я оплачу расходы. — После этого он снова повернулся к Адамсу, который по-прежнему стоял в дверях в окружении жестянок и фоутменов. — Броуза нужно убить. Это только вопрос времени. И исполнителя. И вида оружия. — Он обратился к Фоуту: — А вы какое бы оружие порекомендовали? Адамс встретится с Броузом в Агентстве на этой неделе, в своем собственном офисе. То есть в офисе Адамса. Поэтому ему не придется носить оружие при себе, оно может к тому времени уже находиться в офисе, установленное соответствующим образом, ему нужно будет иметь при себе лишь спусковое устройство.

Просто невероятно, подумал Фоут. Разве за этим я явился сюда? Ведь мой визит изначально был всего лишь предлогом, возможностью установить в доме следящее устройство. С помощью которого я смог бы побольше узнать о Дэвиде Лантано. А вместо этого я втянут — или, во всяком случае, приглашен принять участие — в заговор с целью убийства могущественнейшего человека в мире. Причем человека, в распоряжении которого находится огромное количество самого совершенного оружия.

Человека, которого, осознал Фоут, мы все смертельно боимся.

Причем весь этот разговор благодаря камере, которую он спрятал в диване, тщательно записывался. К тому же, по невероятной, сводящей с ума иронии судьбы, его собственными техниками. Специалистами его собственной корпорации, на местной ретрансляционной подстанции, а потом в самой лондонской штаб-квартире. Конечно, теперь уже поздно отключать камеру, все самое главное, суть разговора уже ушла в эфир. И несомненно, где-то в недрах корпорации «Вебстер Фоут лтд.» Броуз имеет своих шпионов. Рано или поздно, хотя, возможно, и не сразу, подробнейшие сведения об дам разговоре по тайным каналам окажутся в Женеве. И все, кто был в этой комнате, осознал Фоут, будут убиты. Даже если я отвечу «нет», даже если мы с Адамсом скажем «нет» — этого будет недостаточно. Потому что старик Сгэнтон Броуз не захочет рисковать. От нас придется избавиться. Просто на всякий случай. Чтобы гарантировать его абсолютную безопасность.

Вслух Фоут сказал:

— У вас же есть запись альфа-волн Броуза. В том стенном мониторе на вилле Линдблома. И у вас есть к ней доступ… — Сейчас он обращался к Адамсу.

— Годный ориентир, — кивнул Лантано.

— Поскольку жестянки Линдблома признают вас за ближайшего друга покойного… — Фоут заколебался, а затем нехотя сказал: — Поэтому я тоже рекомендую альфа-волны в качестве признака жертвы для оружия. Самого обычного противопехотного высокоскоростного дротика с цианидом. Разместить его следует где-нибудь в вашем офисе в Агентстве так, чтобы, зарегистрировав присутствие этих характерных альфа-волн, сработал пусковой механизм.

Воцарилась тишина.

— А прямо сегодня его можно установить? — спросил Лантано Фоута.

— Установить пусковое устройство для такого дротика можно всего за несколько минут, — ответил Фоут. — И запрограммировать пусковой механизм внутри корпуса. И даже зарядить сам дротик.

Адамс спросил:

— А… а разве у вас есть такая штука? — Вопрос был обращен к Фоуту.

— Нет, — отозвался Фоут. Что было истинной правдой.

— У меня есть, — вмешался Лантано.

Фоут сказал:

— Вообще сохранились сотни таких высокоскоростных противопехотных дротиков с цианидом. Их в свое время широко использовали коммунистические международные убийцы, и буквально тысячи низкоскоростных, траекторию которых можно было корректировать после выстрела — вроде того, что прикончил Верна Линдблома. Но все они очень старые. Да, они существуют, но полагаться на них не стоит, слишком много лет.

— Я имел в виду, — перебил его Лантано, — что у меня есть только один. Полный комплект: сам дротик, пусковое устройство, ®жух, спусковой механизм. И все это в отличном состоянии.

— В таком случае, — заметил Фоут, — похоже, у вас тоже есть доступ к машине времени. Поскольку всем этим устройствам не менее пятнадцати-двадцати лет.

Лантано кивнул:

— Так оно и есть. — Он яростно стиснул руки, — Только не знаю, как все это собрать. Довоенных и военных убийц специально учили этому. Но, думаю с вашими исчерпывающими познаниями в данной области… — тут он пристально взглянул на Фоута, — …вы наверняка справитесь. Верно ведь?

— Сегодня вечером? — спросил Фоут.

— Понимаете, — ответил Лантано, — Броуз может посетить офис Адамса прямо завтра. Если установить устройство сегодня, то Броуз, возможно, будет мертв через двенадцать-двадцать четыре часа. Думаю, все отлично понимают, что альтернативой будет смерть всех присутствующих в этой комнате. Поскольку в течение следующих сорока восьми часов Броузу уже станет известно о содержании нашего разговора. — И добавил: — Причем благодаря какому-то шпионскому устройству, которое вы сами же и принесли, Фоут. Я не знаю, что оно из себя представляет, где находится, когда и как вам удалось установить его, но я знаю одно: сейчас оно в этой комнате и функционирует.

— Да, это так, — наконец признался Фоут.

— Тогда нам лучше осуществить намеченное, — заговорил Адамс. — Причем, именно сегодня вечером, как он и предлагает. Хорошо, я отправляюсь в домен Линдблома и добуду запись альфа-волн Броуза. Я вернул их жестянке «типа VI», которая там за главного. — Тут он заколебался, неожиданно что-то сообразив. — Эта же запись была и у «Гештальтмахера». Откуда она у него взялась? Такая запись могла быть только у человека, который программировал машину, а располагать ею мог только сам Броуз. Поэтому, думаю, вы правы, Лантано. Именно Броуз ввел данные.

— А вы — что? — негромко спросил Лантано. — Решили, будто, возможно, это я послал машину для убийства вашего друга?

Адамс колебался.

— Не знаю. Знаю только одно: кто-то ее послал, вот и все. Если бы не имя, которое выдала мне машина, я был бы уверен…

— А я был уверен, что это ваших рук дело, — вставил Фоут.

Лантано взглянул на него и улыбнулся. Причем это не была улыбка молодого человека, нет, это была мягкая улыбка какого-то древнего-древнего колдуна. Необузданная мудрость, которая могла позволить себе быть снисходительной, быть терпимой, поскольку и так навидалась всего.

— Да вы же американский индеец, — выпалил Фоут, которого только сейчас осенило прозрение. — Из прошлого. Которому в прошлом каким-то образом удалось завладеть одной из наших современных машин времени. Как вы заполучили ее, Лантано? Неужели Броуз послал временной зонд в ваши времена? Скажите, так это или нет?

Немного помолчав, Лантано ответил:

— Это все артефакты, которые изготовил Линдблом. Он использовал в них некоторые блоки настоящей военной машины времени. Геолог допустил ошибку, и некоторые артефакты появились не под землей, а прямо на поверхности, на виду. Я как раз проходил мимо во главе военного отряда. Вы бы тогда ни за что меня не узнали — я и одет был по-другому, да еще и весь раскрашен.

— Чероки! — воскликнул Николас Сент-Джеймс, бывший «термит».

— Точно, — кивнул Лантано. — По вашему летосчислению — из пятнадцатого века. Так что у меня было время подготовиться к этому.

— К чему — к этому? — спросил Фоут.

Лантано ответил:

— Вы знаете, кто я, Фоут. Или, вернее, кем я был в прошлом, в 1982 году. И кем я стану. Очень скоро. Ваши люди ведь изучают документальные фильмы. Так вот, я избавлю от их длительных и сложных поисков. Вы найдете меня в эпизоде девятнадцатом версии «А». Я появляюсь там очень ненадолго.

— И кого же, — спокойно спросил Фоут, — вы там играете?

— Генерала Дуайта Дэвида Эйзенхауэра. В том насквозь фальшивом, полностью вымышленном, придуманном Готлибом Фишером эпизоде, в котором Черчилль и Рузвельт — или, вернее, актеры, исполняющие их роли в назидательных целях Фишера, — совещаются с Эйзхенхауэром насчет того, насколько еще можно оттянуть вторжение на континент. Его еще называли «День Д». У меня там изумительные по своей глупости реплики… Никогда их не забуду.

— А я ведь их помню, — неожиданно заговорил Николас.

Все разом повернулись к нему.

— Вы говорили, — процитировал Николас: — «Сдается мне, погода никудышная. Вполне подходящая для того, чтобы помешать высадке и не дать нам успешно захватить плацдармы». Фишер заставил вас произнести эти слова.

— Точно, — кивнул Лантано. — Те самые слова. Однако высадки прошли успешно. Поскольку, как показано в версии «Б», в столь же выспренно-фальшивой сцене для нардеповских зрителей, — Гитлер нарочно задержал две танковые дивизии в районе Нормандии, чтобы высадка прошла успешно.

Некоторое время все молчали.

— Интересно, — спросил Николас, — а будет ли смерть Броуза означать конец эры, начавшейся с появления этих двух документальных фильмов? — Он обратился к Лантано: — Вы сказали, что у вас есть доступ к…

— Смерть Броуза, — твердо ответил Лантано, — станет началом времени, когда мы вместе с Прим-Советом, с которым я уже обсуждал этот вопрос, начнем решать при участии Луиса Рансибла — без него тут никак не обойтись — что именно сказать миллионам подземных жителей.

— И они выйдут на поверхность? — спросил Николас.

— Если мы этого хотим, — сказал Лантано.

— Черт, конечно, хотим, — запротестовал Николас. — Ведь именно в этом все и дело. Разве не так? — Он перевел взгляд с Лантано на Адамса, потом — на Фоута.

Фоут сказал:

— Думаю, да. Лично я согласен. И Рансибл наверняка тоже.

— Но с «термитами», — заметил Лантано, — говорит только один человек. И человек этот — Тэлбот Янси. Как он решит поступить?

Адамс возмущенно начал:

— Но ведь на самом деле никакого…

— Нет, есть, — возразил Фоут, а потом спросил Лантано: — И какое же решение примет Тэлбот Янси?

«Думаю, ты можешь дать самый надежный ответ, подумал он. Поскольку ты знаешь, и я знаю, откуда ты это знаешь, и это ты понимаешь. Ведь сейчас мы не в трясине фальшивок — все это реально, кто ты такой на самом деле, а известно мне это благодаря снимкам, сделанным моим спутником».

После недолгой паузы Лантано задумчиво сказал:

— Если все пройдет, как задумано, Тэлбот Янси в скором будущем объявит, что война закончилась. Но что поверхность все еще радиоактивна. Поэтому подземные убежища следует освобождать постепенно, по строгому графику, этап за этапом.

— А это правда? — спросил Николас. — Их действительно будут постепенно освобождать? Или это просто еще одна…

Взглянув на часы, Лантано заметил:

— Пожалуй, нам пора приниматься за дело. Адамс, вы добываете запись альфа-волн в Пенсильвании. Я пойду за комплектом оружия, на котором мы сошлись. Фоут, пойдемте со мной — мы встретимся с Адамсом в офисе, и там вы установите оружие, запрограммируете его и подготовите к завтрашней операции. — Он встал и решительно двинулся к двери.

— А как же я? — спросил Николас.

Лантано взял фуражку Фоута, протянул ее Николасу и сказал:

— Мои жестянки в вашем полном распоряжении. И скоростной флаппер, который доставит вас и девять или десять жестянок в Северную Каролину. Копать нужно вот в этом месте. И желаю удачи, — коротко добавил он. — Поскольку теперь вы полностью предоставлены сами себе — все зависит только от вас. А у нас сегодня совсем другие дела.

— Жаль, что нам приходится так торопиться, — сказал Фоут. — Я бы предпочел все обсудить поподробнее. — Он чувствовал, как его охватывает страх. Шестое чувство, экстрасенсорное предвидение да и просто самый обычный человеческий страх. — Было бы у нас чуть побольше времени, — сказал он.

Тогда Лантано спросил его:

— А как вы думаете, оно у нас есть?

— Нет, — ответил Фоут.

Вместе со своим мощным сопровождением из жестянок и людей Джозеф Адамс покинул гостиную виллы; Фоут и Лантано вместе последовали за ним.

— Так это действительно Броуз запрограммировал машину? — спросил Фоут у смуглокожего молодого человека — снова молодого, но, как он имел возможность убедиться по снимкам со спутника, способного или страдающего перемещениями в самые разные отрезки своего жизненного пути.

Лантано ответил:

— Ну, поскольку машина излучала альфа-волны…

— Которые может заполучить любой янсмен в любом из трех главных компьютеров, — негромко заметил Фоут, так, что эти слова не достигли слуха Джозефа Адамса, заглушенные лязганьем его свиты. — Лантано тоже, давайте смотреть правде в таза. Смерть Линдблома — ваших рук дело? Просто мне хотелось бы знать, прежде чем мы ввяжемся во все это.

— А разве это важно? В самом деле, какая вам разница?

Фоут ответил:

— Разница есть. Но я все равно не отступлюсь, — Из-за опасности, таящейся в отказе от их плана, из-за угрозы их жизням. На этом заключительном этапе моральные проблемы большого значения уже не имели. Особенно с того момента, как он установил видеокамеру. Если кто и стал жертвой его профессиональной изощренности, так это…

— Хорошо, это я запрограммировал машину, — через некоторое время признался Лантано.

— Но почему? Что такого сделал Линдблом?

— Ничего. Более того, я был у него в большом долгу, поскольку именно через него заполучил машину времени; без него меня бы здесь не было. А до него я… — Едва заметное колебание в голосе. — … Я убил Хига.

— И зачем?

— Хига я прикончил, чтобы остановить специальный проект, равнодушно пояснил Лантано. — Чтобы спасти Рансибла. Чтобы специальный проект провалился. Так оно и вышло.

— Но при чем тут Линдблом? Ладно, причины убийства Хига еще можно понять, но… — Он недоуменно развел руками.

Лантано ответил:

— Для этого самого. Чтобы под подозрение попал Броуз. Чтобы убедить Адамса, что его лучшего друга, насколько я понимаю, его единственного друга, который когда-либо был у Адамса, убил Броуз. Правда, я рассчитывал, что машине удастся уйти. Никогда не считал жестянок Линдблома столь эффективными, обученными действовать настолько быстро. Очевидно, Линдблом подозревал неладное, а может, тому были и другие причины.

— И каких же результатов вы добились этой смертью?

— Она заставила Адамса действовать. Броуз опаслив, Броуз без всяких на то разумных, основательных причин не доверяет мне и избегает меня. Броуз никогда не приближался ко мне на расстояние выстрела, и никогда бы этого не сделал. Я не мог достать его в одиночку, без помощи Адамса. Поверьте, я заглядывал в будущее и знаю точно: Броуз либо умрет завтра утром во время визита в офис Адамса — это одно из немногих мест, куда он наведывался без опаски, — или останется в живых и — хотите верьте, хотите — нет, — останется на своем месте еще двадцать лет.

— В таком случае, — сказал Фоут, — вы поступили правильно. — Конечно, если это было правдой. Но никакой возможности проверить слова Лантано у него не было. Двадцать лет. Тогда Броузу было бы сто два года. Просто кошмар, подумал Фоут. А ведь мы все еще пребываем в нем и нам все еще только предстоит проснуться.

— Чего Адамс не знает, — сказал Лантано, — и никогда не узнает, так это один позорный факт, которому просто не должно было быть места. Линдблом накануне своей смерти мучительно размышлял, принять или не принимать одно решение. И наконец принял его: он окончательно собрался сообщить Броузу о моральных колебаниях Адамса в отношении специального проекта. Он знал, что Адамс уже на грани передачи Рансиблу информации, достаточной для того, чтобы не дать Рансиблу попасться на крючок. На основании полученной от Адамса информации Рансибл тут же обнародовал бы свои находки. Да, он потерял бы свои земли в Юте, но имел бы возможность и дальше заниматься своим делом. Сохранил бы политическую свободу. Вообще, честно говоря, Линдблом до конца был предан лишь Агентству. Броузу. А вовсе не своему другу. Я понимал это, Фоут, уж поверьте. На следующий день Линдблом нашел бы способ связаться — а он отлично знал, как именно, — с Броузом, сидящим в своей «Крепости» в Женеве, и Адамс сам этого боялся: он знал, что его, Адамса, жизнь в руках Линдблома. И все из-за необычных для янсмена адамсовских щепетильности и высоких побуждений. Из-за того, что он понимал, насколько нечистоплотен этот специальный проект от начала и до конца. — Он замолчал и несколько мгновений следил за тем, как страшно перегруженный необычной свитой флаппер Адамса наконец сумел оторваться от земли и исчез в ночном небе.

Фоут заметил:

— Будь я на вашем месте, я бы этого не сделал. Не стал бы убивать Хига или Линдблома. Да и вообще никого. — На своем веку он и так навидался достаточно убийств.

— Тем не менее, — возразил Лантано, — вы согласны участвовать в нашем предприятии. В убийстве Броуза. Значит, даже вы, оказавшись в безвыходной ситуации, чувствуете — понимаете, — что остается прибегнуть только к крайней мере. Я прожил шестьсот лет, Фоут, и я точно знаю, когда необходимо и когда не следует прибегать к убийству.

Да. Подумал Фоут. Не сомневаюсь.

Интересно, но где же заканчивается эта цепочка? Будет ли Броуз последним? Никаких гарантий нет.

Интуиция подсказывала ему, что жертв будет гораздо больше. Подобный ход рассуждений, подобные методы решения проблем, стоило им зародиться, обретали собственную жизнь. Лантано — или Тэлботу Янси, как он скоро будет себя называть, причем явно не в первый раз, — для достижения своей цели потребовалось шесть столетий. Очевидно, за Броузом могут последовать Адамс, или Рансибл, и, как он с самого начала предполагал, он сам. В общем тот, чья смерть, по мнению Лантано, была «необходима».

Да, подумал Фоут, «необходимость» — любимое слово тех, кто рвется к власти. Хотя единственная необходимость была чисто внутренней, производным от желания любой ценой добиться своих целей. Броуз обладал этим качеством, обладал им Лантано, обладали им бесчисленные рядовые янсмены и будущие янсмены; сотни, если не тысячи пол-комов, сидящих в «термитниках» под землей, понял Фоут, правят, как самые настоящие тираны, благодаря своей связи с поверхностью, благодаря своему тайному знанию истинного положения вещей в мире.

Но этот человек стремился к своей цели на протяжении нескольких веков.

Так кто же тогда, спросил себя Фоут, идя следом за Лантано к стоящему неподалеку скоростному флапперу, представляет собой большую опасность? Шестисотлетний Лантано… Янси… Бегущее Красное Перо, или как там его звали в племени, который в преклонной стадии своего жизненного цикла станет тем, кто сейчас представляет собой всего лишь куклу, изготовленную по его образу и подобию, и намертво прикрепленную к дубовому столу — куклу, которая — и это определенно заставит содрогнуться большинство сотрудников Агентства, владельцев доменов — внезапно обретет способность двигаться и станет вполне реальной… это либо жизнь под игом дряхлеющего, маразматического монстра, окопавшегося в Женеве, думающего лишь о том, как сделать повыше и покрепче окружающие его стены. Как может нормальный, разумный человек сделать выбор, и при этом сохранить разум? Да, все верно, мы — проклятый народ, вынужден был признаться себе Фоут. Книга Бытия совершенно права, если мы вынуждены сделать выбор, если существует только два варианта, в обоих из которых мы становимся орудиями в руках либо одного, либо другого, пешками, которыми совершают свои ходы либо Лантано, либо Стэнтон Броуз, следуя собственной стратегии игры.

Но разве это все? Спросил себя Фоут, задумчиво залезая в флаппер, и усаживаясь рядом с Лантано, который уже запустил двигатель. Флаппер взмыл в темноту ночного неба, оставляя позади радиоактивные развалины Шайенна и недостроенную освещенную яркими огнями виллу… которая, вне всякого сомнения, будет достроена.

— Комплект элементов, — заговорил Лантано, — из которых состоит оружие, там, на заднем сиденье. В стандартной фабричной упаковке.

— Так, получается, вы знали, какой я сделаю выбор, — сказал Фоут.

— Путешествие во времени, — ответил Лантано, — вообще очень полезная вещь. — Больше он ничего не сказал, и дальше они летели в молчании.

Есть еще и третий вариант выбора, подумал Фоут. Третий человек, обладающий огромной властью, который не является пешкой ни в руках Лантано, ни в руках Стэнтона Броуза. На своей кейптаунской вилле, нежась на солнце в своем увитом плющом патио, возлегает Луис Рансибл, и, если нам требуется подыскать разумного человека и разумные решения, то и то и другое можно найти как раз в Кейптауне.

— Я все сделаю, как и обещал, — заговорил Фоут. — Соберу эту чертову штуку в офисе Адамса в Нью-Йорке.

«А потом отправлюсь в Кейптаун. К Луису Рансиблу», — решил он.

«Мне просто физически плохо от этой ауры „необходимости“, исходящей от сидящего рядом со мной человека, — вдруг осознал Фоут. — Высший порядок политической и моральной реальности, которую я просто не в силах осмыслить. Да ведь я и прожил-то всего-навсего каких-то сорок два года. А вовсе не шестьсот».

«А как только я благополучно доберусь до Кейптауна, — пообещал он себе, — буду постоянно слушать новости в ожидании сообщения из Нью-Йорка о том, что Стэнтон Броуз, эта жирная и рыхлая маразматическая свинья, мертв — если переворот в Агентстве, совершенный одним из самых молодых (Боже милостивый, да разве шестьсот лет — это молодость?) и самых талантливых сотрудников, прошел успешно. А после этого я, возможно, — и надеюсь, что вместе с Луисом Рансиблом, если нам удастся договориться, — подумаю, как быть дальше. Попробую найти свою собственную „необходимость“».

Поскольку на данный момент он даже отдаленно не представлял, в чем она может заключаться.

Вслух он спросил:

— А вы лично готовы сразу после того, как Броуз будет мертв, попросить Прим-Совет назначить одного-единственного законного правителя? Всепланетного Протектора, по положению превосходящего генерала Хольта у нас в Зап-Деме и маршала…

— А разве любой из нескольких сотен миллионов «термитов» и так не знают этого? Разве верховная власть Протектора не была установлена много лет назад?

— А как же жестянки? — спросил Фоут. — Они тоже будут подчиняться вам? Или по-прежнему Хольту и Харензанному? Если до этого дойдет дело?

— Вы упускаете из виду одну вещь: мой законный доступ к манекену, той штуке за дубовым столом. Я программирую ее, я скармливаю ей чтиво через «Мегавак-6В». Поэтому я в каком-то смысле уже начал превращение; я просто смешаюсь с ней, причем не путем резкого отказа от нее вообще, а путем… — Лантано сделал резкий жест рукой. — Думаю, самое подходящее слово слияние.

Фоут заметил:

— Вряд ли вам понравилось бы сидеть привинченным к этому столу.

— Думаю, этого аспекта можно благополучно избежать. Просто Янси время от времени начнет посещать «термитники». Как Черчилль во время Второй мировой посещал пострадавшие от бомбардировок районы Англии. Эти эпизоды Готлибу Фишеру не пришлось подделывать.

— Интересно, а вам за столетия жизни только раз довелось побывать публичной фигурой, да и то в документальном фильме Готлиба Фишера? В единственной роли американского генерала Второй мировой войны? Или… — Его экстрасенсорное чутье сейчас чрезвычайно обострилось; похоже он что-то нащупал. — Не доводилось ли вам до этого уже находиться у власти — раз, а, может, и несколько. Разумеется, власти относительной… не такой, не масштаба планетарного Протектора…

— В общем-то я всегда был человеком активным. И не раз добивался успеха. Моя роль возрастает по непрерывной эволюционной кривой.

— Я мог бы знать, какие-либо из ваших имен?

— Сидящий рядом с ним человек, коротко ответил:

— Да. Несколько. — Распространяться он не стал, и было ясно, что ответа Фоут не получит. После этого оба некоторое время молчали. Флаппер продолжал нестись над темной поверхностью Земли к далекому Нью-Йорку.

— Не так давно, — осторожно начал Фоут, практически не ожидая получить ответа на этот прямой вопрос, — мои лучшие следователи, работающие с выбравшимися на поверхность «термитами», выявили удивительный — для меня — факт. Они несколько раз принимали слабенькие — не от имени правительства Эстес-Парка — передачи, в которых обращалось внимание зрителей на кое-какие несоответствия в официальных…

— Тут я, пожалуй, совершил ошибку, — отозвался Лантано.

— Так, значит, это ваших рук дело. — Теперь он знал происхождение этих странных передач. Предчувствие снова его не обмануло.

— Да, это была моя ошибка, — сказал Лантано. — И она едва не стоила Рансиблу его свободного существования, а это для него равноценно жизни. Было ясно: пора остановиться, как только я узнал, что Броуз подозревает в подпольных передачах Рансибла. Все, чего бы я добился, так это заставил Броуза натравить на Рансибла своих агентов-убиц. А мне это было ни к чему. Я замел все следы, но было поздно. У Броуза в его непредсказуемом, изношенном, изобретательном, инфантильном мозгу уже зародился специальный проект. Шестеренки начали вращаться, и все это была моя — целиком моя — вина. Я пришел в ужас от той каши, которую сам же и заварил. И тогда…

— Вы ухитрились, — язвительно перебил его Фоут, — довольно удачно выйти из положения.

— Мне пришлось, поскольку ответственен за все происходящее был я, и только я. Я превратил смутные подозрения Броуза в полную уверенность. Разумеется, мне нельзя было засветиться. Поэтому, я начал с Хига. Это казалось мне единственным способом подобраться к проекту на такой поздней его стадии, единственной возможностью сделать так, чтобы проект лопнул, закрылся, причем не на время, а навсегда.

— Причем, как вы сами выразились, при этом не засвечиваясь.

Лантано сказал:

— Это была сложная и опасная ситуация, и не только для Рансибла… — Он взглянул на Фоута. — Но и для меня. А мне это было совершенно ни к чему.

«Боже, помоги мне, — подумал Фоут. — Помоги уйти от этого человека. И поскорее оказаться во флаппере над Атлантикой, связаться с Рансиблом по видфону и сообщить ему, что я в пути».

А вдруг Рансибл не захочет слушать?

Эта крайне тревожная мысль, со всеми вытекающими из нее последствиями, занимала Фоута на всем остальном протяжении пути до здания Агентства в Нью-Йорке и офиса Адамса.

В офисе было темно. Адамс еще не появился.

— Естественно, ему потребуется какое-то время, — сказал Лантано, — чтобы забрать запись альфа-волн. — Он, явно нервничая — что ему было несвойственно — взглянул на часы, на тот циферблат, который показывал нью-йоркское время. — Может, лучше получить запись прямо из «Мегавака». Начинайте пока сборку. — Они еще немного постояли в коридоре перед дверью офиса Адамса в здании номер 580 на Пятой авеню — Давайте, а я пока схожу за записью.

С этими словами Лантано повернулся и быстро пошел прочь. Фоут окликнул его:

— Насколько я знаю, ключи были только у самого Адамса и у Броуза.

Удивленно уставившись на него, Лантано начал:

— А разве вы не…

— Моя корпорация, — перебил его Фоут, — естественно, располагает всем необходимым для вскрытия любого замка в мире, независимо от его сложности или прочности. Но… — с собой у него никаких инструментов не было; они хранились в Лондоне и в филиалах, разбросанных по всему миру.

— В таком случае можно просто стоять здесь и ждать. — Лантано был явно недоволен, но смирился с неизбежностью — Адамс понадобится им не только из-за альфа-волн Стэнтона Броуза, запись которых предстояло ввести в смертоносное оружие, но и просто для того, чтобы попасть в помещение, в офис, куда, скорее всего, ранним утром, опередив хозяина офиса, явится толстый, стареющий Броуз. Одно из немногих мест за пределами Женевы, где он, по-видимому, чувствовал себя в безопасности. А в самой Женеве добраться до него было просто нереально. Если бы они изменили планы и попытались совершить покушение на него там, то их уже попросту не было бы в живых.

Они ждали.

— Допустим, — наконец заговорил Фоут, — Адамс передумал. И не появится вовсе.

Лантано сердито взглянул на него.

— Он появится. — Глубоко посаженные глаза наполнились злобой даже при одном предположении о подобной возможности.

— Короче, я жду еще ровно пятнадцать минут, — со спокойным достоинством, не обращая ни малейшего внимания на эти исполненные ярости темные глаза, — а потом сматываю удочки.

Ожидание продолжалось, минута текла за минутой.

И по прошествии каждой из уходящих минут Фоут думал; нет он не придет, он вышел из игры. А если так, то логично предположить, что он связался с Женевой, следовательно, вывод только один: мы дожидаемся здесь убийц, посланных Броузом. Дожидаемся в этом коридоре своей собственной смерти.

— А правда, что будущее, — обратился он к Лантано, — это набор альтернативных вариантов? Причем некоторые гораздо более вероятны, чем другие?

Лантано лишь недовольно хмыкнул.

— Не может в одном из альтернативных вариантов будущего оказаться так, что Адамс сообщает о заговоре Броузу и тем самым спасает свою шкуру за счет наших?

Лантано нехотя ответил:

— Да. Но это маловероятно. Примерно один к сорока.

— У меня есть так называемый дар предвидения, — продолжал Фоут. И этот дар, подумал он, подсказывает мне, что соотношение совсем не такое, куда больше шансов за то, что мы здесь в ловушке, как розовоухие мышата, тонущие, барахтающиеся и тонущие в миске с медом. Которые вот-вот захлебнутся в том, чем так недавно наслаждались.

Ожидание с психологической точки зрения оказалось делом крайне изнурительным и противным.

И, несмотря на то, что показывали стрелки часов Лантано, казалось едва ли не бесконечным.

Фоут уже сомневался, сможет ли он вообще его пережить.

Сможет — или, учитывая возможности Броуза быстро перебрасывать своих агентов с места на место, переживет ли.

Долетев до домена Верна Линдблома и снова забрав там у старшей жестянки модели «IV» запись альфа-волн Стэнтона Броуза, Джозеф Адамс со своей свитой из жестянок-телохранителей из организации Фоута вновь отправился в путь. Только летел он теперь куда глаза глядят — ни в направлении Нью-Йорка, ни в каком-нибудь другом.

Это сходило ему с рук лишь несколько минут. Потом один из четырех фоутменов, сидевший позади него, наклонился к нему и произнес отчетливо и мрачно:

— Бери курс на Агентство, на Нью-Йорк. Немедленно. Или я тебя пристрелю. — С этими словами он приставил холодный круглый ствол к затылку Джозефа Адамса.

— Ничего себе телохранители! — горько заметил Адамс.

— У вас назначена встреча в вашем офисе с мистером Фоутом и мистером Лантано, — напомнил фоутмен, — Нехорошо ее срывать.

На левом запястье Адамса был укреплен специальный сигнал тревоги — он обзавелся или сразу после смерти Верна — специальное микроволновое устройство, связывающее его со свитой жестянок, которые, как сельди в бочке, сейчас заполняли флаппер. Он прикинул, стоит подать им сигнал или нет, что случится раньше: его успеет убить профессионал-фоутмен или ветераны-жестянки разделаются с четырьмя телохранителями?

Вопрос интересный.

А ведь от этого зависела его жизнь.

Собственно, а почему бы и не полететь в Агентство? Что его удерживает?

Просто я боюсь Лантано, вдруг понял он. Лантано слишком много знает, слишком много подробностей о смерти Верна Линдблома. Но и Стэнтона Броуза я тоже боюсь; я смертельно боюсь их обоих, но чего бояться со стороны Броуза, мне понятно, а вот со стороны Лантано — нет. Поэтому во мне Лантано вызывает еще более сильное ощущение того ужасного внутреннего и внешнего тумана, который высасывает из меня жизнь… хотя, впрочем, видит Бог, Броуз тоже не сахар. Этот его специальный проект был настоящим воплощением извращенности и цинизма. Да еще эта присущая Броузу уникальная смесь старческого лукавства, непонятной болтовни, постоянного едва ли не ребяческого желания нашкодить и наслаждаться этим.

К тому же, пришло ему в голову, с течением времени Броуз будет становиться только хуже. Его мозги гниют, все больше мелких кровеносных сосудов лопается. А вследствие этого отмирает все большее количество мозговых тканей, лишенных кислорода и питания, делая этого человека все более омерзительным, непредсказуемым, как с этической, так и с практической точек зрения.

Еще двадцать лет под старческим игом Стэнтона Броуза будут настоящим кошмаром — ведь его отмирающий мозг будет тащить за собой в бездну и весь остальной мир. И он — как и все остальные янсмены — будет дергаться, как марионетки, повинуясь рывкам безумного кукловода. По мере того, как будет вырождаться мозг Броуза, они, будучи его продолжением, тоже не избегнут вырождения. Боже, ну и перспектива…

Причем той силой, которая разлагает мозг Стэнтона Броуза, является сила, находящаяся под полным контролем Лантано, — само время. Следовательно…

Одним выстрелом, одним высокоскоростным дротиком с цианидом, ориентированным на источник альфа-излучения, его можно вычеркнуть из их жизней. И разве это не является единственной рациональной целью этого полета в Нью-Йорк, в его офис, где ждут Лантано и Фоут?

Но организм Джозефа Адамса, не желая внимать подобным увещеваниям, продолжал впрыскивать гормоны страха в симпатическую нервную систему, очевидно желая сбросить напряжение, — то есть бежать.

«Я хочу оказаться как можно дальше от всего этого».

Впрочем, и Фоут тоже, вдруг понял он, если только выражение его лица хоть что-нибудь означало, испытывал примерно те же чувства. Только они не были столь остры, как у меня, поскольку в противном случае его бы сейчас в Нью-Йорке просто не было — он бы уже давно смылся. Причем для этого у него имелась масса возможностей. А у меня, сообразил он, их нет. Я, в отличие от него, к такому шагу совершенно не подготовлен.

— О’ кей, — бросил через плечо Адамс сидящему у него за спиной фоутмену, приставившему лазерный пистолет к его затылку. — Я просто на минутку растерялся. Но теперь я в норме. — И он направил флаппер в сторону Нью-Йорка.

Фоутмен, увидев, что флаппер взял курс на северо-запад, убрал лазерный пистолет обратно в кобуру.

Джозеф Адамс тут же нажал кнопку сигнализатора опасности на левом запястье. Микроволновой импульс, адресованный его жестянкам, мгновенно сработал, хотя он сам ничего при этом не почувствовал. Впрочем, как и четверо фоутменов.

Адамс по-прежнему делал вид, что полностью сосредоточен на панели управления, а в это время его жестянки в непродолжительной схватке — практически бесшумной — прикончили четверых фоутменов. Звуки послышались чуть позже — Адамс даже не успел осознать, что дело сделано, — когда открылся задний люк флаппера и с грохотом и лязгом жестянки вышвырнули тела фоутменов за борт, в пустоту и безмолвие ночи, которая, как казалось Адамсу, наступила, но никогда не закончится.

Адамс вслух произнес:

— Я просто не могу лететь в Нью-Йорк. — С этими словами он зажмурил глаза.

«In nomine Domini — Во имя Господне», — подумал он. Четыре человека мертвы, это ужасно, и этот грех будет преследовать его всю оставшуюся жизнь, теперь на нем клеймо убийцы, хотя убивал он не своими руками. Но это было даже хуже.

«Но ведь они угрожали убить меня, — вдруг вспомнил он. — И от страха я потерял рассудок; они угрожали убить меня, если я не полечу в Нью-Йорк, а поскольку я не могу этого сделать…

Боже, помоги всем нам! Чтобы жить, мы должны убивать, нужно заплатить именно такую цену: четыре жизни за одну».

Как бы то ни было, это случилось. Он развернул флаппер, теперь они летели на юго-восток, к Северной Каролине. Вместо Нью-Йорка. Который он больше никогда не увидит.

Только через несколько часов он заметил пятнышко света в царящей внизу темноте. Это и было нужное место.

По команде Адамса флаппер начал по спирали снижаться к земле. К тому месту, где экс-«термит» Николас Сент-Джеймс с помощью жестянок Дэвида Лантано вел раскопки, пытаясь найти под землей не обнаруженный до сих пор медицинский склад армии США, где предположительно могли храниться и артифорги.

После посадки Адамс вышел из флаппера и отправился к месту раскопок. Вскоре он увидел экс-«термита» Николаса Сент-Джеймса, сидящего возле большого штабеля ящиков и коробок. Стало ясно, что место было выбрано верно. Они действительно обнаружили армейский склад, и сейчас выносили на поверхность то, что там хранилось. На жаргоне янсменов это называлось «рождественским утром».

Заметив приближающуюся «жестяную деву», Николас присмотрелся повнимательнее и окликнул:

— Кто там?

Жестянки Лантано тут же прекратили работу, и, не дожидаясь команды, двинулись к Николасу, чтобы в случае необходимости защитить его. Их металлические руки были опущены, чтобы мгновенно выхватить закрепленное на поясах оружие. Двигались они очень быстро и, конечно же, очень слаженно.

Адамс отдал приказ, и его «жестяные девы» мгновенно выстроились вокруг него в оборонительном каре. Теперь обоих людей разделяли их жестянки, сомкнувшиеся так плотно, что Ник и Адамс не видели друг друга.

— Сент-Джеймс, вы меня помните? Я — Джо Адамс. Мы познакомились в домене Дэйва Лантано. Вот, прилетел посмотреть, как у вас дела. Повезло ли вам с артифоргом?

— Еще как повезло! — крикнул в ответ Николас. — Только зачем нам эти стенки из жестянок? Кто с кем собирается драться и ради чего?

— Нет, я вовсе не имел в виду ничего такого, — откликнулся Адамс. Позвольте, я отведу своих жестянок. Только пообещайте, что вы сделаете то же самое и не предпримете враждебных действий.

Явно озадаченный Николас ответил:

— Но ведь война давно закончилась — мне это Блэр сказал, да я и сам видел домены. Так какие же между нами могут быть враждебные действия?

— Абсолютно никаких. — Адамс сделал знак своим жестянкам, и те отступили, хотя и неохотно, поскольку все были бывалыми бойцами на войне, которая закончилась тринадцать лет назад.

Адамс подошел к экс-«термиту».

— Так вы нашли нужный артифорг?

Николас радостно, как получивший подарок ребенок, воскликнул:

— Да! Целых три артифорга: сердце, почку, а поджелудочную я нашел сам, причем в фабричной упаковке — она запаяна в алюминиевом контейнере. — Он поднял ее и с гордостью протянул Адамсу. — Причем залитая в пластик, чтобы внутрь не проник воздух. Наверняка до сих пор как новенькая. В этом контейнере, как здесь написано, она может храниться целых пятьдесят лет.

— Значит, вам все же повезло, — сказал Адамс.

«Ты получил то, зачем выбрался на свет божий, — подумал он. — Твое путешествие подошло к концу. Ну и везет же тебе. Вот бы у меня все было так просто. Если бы я вот так же мог держать в руках и читать надписи на упаковке того, что я страстно желаю, чего мне так не хватает для того, чтобы сохранить жизнь. Да, просто взять это в руки — нечто осязаемое и твердое, а мои страхи были бы конкретными страхами перед чем-то понятным. Например, как в твоем случае, страхом не найти конкретное устройство времен войны, а потом все же найти и заполучить его. А смотри, что потерял я, подумал он. Мой домен, работу, а теперь еще и собираюсь расстаться с поверхностью Земли. Чтобы не разделить судьбу Верна Линдблома, поскольку, сказал он себе, я знаю виновник его смерти — Дэвид Лантано. Я понял это в тот момент, когда он сказал, что у него есть устройство для запуска отравленного дротика. Набор компонентов, из которых собирается смертоносное оружие, так хорошо нам всем известное: высокоскоростной — или, как в случае с Линдбломом, — дротик с ампулой цианида на конце. Причем не какой-нибудь там ржавый, а в рабочем состоянии… как и тот, что пронзил сердце Верна Линдблома.

В идеальном состоянии, как выразился Лантано. Раздобытый прямо из военных времен, тринадцать лет назад, с помощью машины времени Лантано. И который предстояло установить в моем офисе, чтобы убить Броуза так же, как был убит Верн. Считается, что подобное убийство мгновенно и безболезненно, но все равно это убийство, такое же, как убийство четырех фоутменов моими жестянками. Но такова жизнь. И я ухожу. Опускаюсь. Если удастся».

— Собираетесь возвращаться в «термитник»? — спросил он Николаса.

— Да, немедленно. Чем меньше времени Соуза проведет в заморозке, тем лучше. Меньше пострадает мозг. Я собираюсь оставить жестянок Лантано здесь — пусть продолжают работать. Думаю, Лантано и Фоут сумеют поделить находки или как-то договориться.

— Да, — кивнул Адамс, — похоже, они могут найти общий язык. Фоут привез карту, Лантано предоставил жестянок и оборудование. Так что они наверняка придут к общему знаменателю.

«Самое удивительное, — подумал он, — это то, что ты получаешь свою поджелудочную без каких-либо условий. Они ничего не попросили взамен. Значит, они, в принципе, не такие уж и плохие люди — в общепринятом смысле слова. Ведь Фоут и Лантано достойно и заботливо дали тебе возможность получить то, чего лишил тебя — и всех остальных людей на планете — Броуз. Броуз, которому понятие „забота“ вообще незнакомо».

— А я думал, что у вас с ними назначена встреча в Нью-Йорке, — сказал Николас.

— Сами справятся. — Альфа-волны Стэнтона Броуза они вполне могут получить из «Мегавака»; они и сами рано или поздно это сообразят, поняв, что он так и не явится, а. может, и уже сообразили. А если им не удастся установить дротик в его офисе, если они — даже при помощи инструментов и навыков Фоута не смогут открыть сложный дверной замок, не смогут проникнуть внутрь — они наверняка найдут подходящее место в коридоре, миновать который, чтобы попасть в офис, невозможно, и по которому наверняка будет проходить Стэнтон Броуз. На каком-то глубинном, потаенном уровне сознания он был уверен, ему подсказывала интуиция: Фоут и Лантано что-нибудь придумают.

Правда, они никогда не забудут о том, как он их подвел. Если они не прикончат Броуза, то эта старая жирная маразматическая туша наверняка прикончит их самих, а заодно, возможно, и самого Адамса. Если же все пройдет успешно, то, может быть, при удобном случае, когда, Фоут и Лантано — скорее всего Лантано, который сменит Броуза, — окажутся у власти, они выследят его. Для мести у них будет уйма времени. Короче, так или иначе, но ему конец. Независмо от того, чем закончится установка оружия в коридоре возле его офиса в здании Агентства по адресу: Нью-Йорк, Пятая авеню, дом 580.

— Кстати, а вы говорили Лантано, — спросил он Николаса, — из какого именно вы «термитника»?

— Конечно, нет, — ответил Николас. — Не мог же я подвергать опасности оставшихся там людей. У меня там жена, младший брат и… — Он осекся. — Впрочем, я сказал название танка одному экс «термиту», живущему в развалинах Шайенна. Его зовут Джек Блэр.

Он виновато пожал плечами:

— Но, скорее всего, он уже все забыл. Вообще похоже, все эти бедолаги, живущие в развалинах, немножечко того… — И, взяв себя в руки, с гордостью добавил: — Кстати, я ведь избранный президент нашего танка. Поэтому на мне лежит колоссальная ответственность. Почему они и послали на поверхность за аргифоргом именно меня. — Он повернул голову и взглянул на стоящий неподалеку флаппер.

Адамс спросил:

— А можно мне с вами?

— Куда?.. — Николас был явно удивлен, но в принципе сейчас его больше всего занимала с таким трудом добытая поджелудочная — как сам артифорг, так и проблема возвращения с ним обратно в «термитник». — Вы хотите отправиться со мной под землю? Почему?

— Мне нужно спрятаться, — просто ответил Адамс.

Немного помолчав, Николас спросил:

— От Лантано?

— От всех них, ответил Адамс, — Они убили моего единственного друга, а теперь доберутся и до меня. Но если я укроюсь под землей, а они не будут знать в каком именно я убежище, то, возможно, — если, конечно, ваш пол-ком не донесет…

— Мой пол-ком, — монотонным голосом произнес Николас, — явился с поверхности, из Эстес-Парка, уже после окончания войны. Он все прекрасно знал. Поэтому в «Томе Миксе» больше не будет никакого пол-кома. Во всяком случае, — этого.

Еще одна смерть, понял Адамс. И тоже «необходимая». Как и все прочие, как и моя собственная будущая смерть. Впрочем, это правило, эта необходимость существовали всегда, и распространялась на все живое. В данном случае мы имеем дело лишь с ускорением естественного, органического процесса.

— Само собой, — сказал Николас. Добро пожаловать. Из того, что вы говорили на вилле Лантано, вам и здесь, на поверхности, ой как не сладко.

— Сущий ад, — вздохнул Адамс. Да, для него здесь действительно теперь был самый настоящий ад — место, где поджаривают на кострах грешников: багровые огни, обугленная почва, ямы со смолой, — и все это было наследием закончившейся тринадцать лет назад войны. В этом аду он жил: сначала была испепеляющая все сущее война, потом — уже более прохладная разновидность ада в форме наползающего тумана, а потом— снова мучительное ожидание неминуемой гибели, после того как он узнал о смерти Верна Линдблома.

— Только учтите, вам придется привыкать к тесноте, — предупредил Николас, когда они шли к флапперу. Жестянки Адамса тащились следом. — Да, кстати, этих придется оставить. — Он указал на железную свиту. — Вам придется спускаться одному. У нас очень мало места, представляете, даже ванная комната у нас одна на…

— Меня устраивает, — сказал Адамс. Он готов был согласиться на что угодно, даже расстаться со своими жестянками, последней его собственностью, причем с радостью. Кроме того, ему даже хотелось разделять ванную комнату с обитателями соседней квартиры. Это будет ему вовсе не в тягость, напротив, он будет страшно рад. Поскольку это позволит ему компенсировать долгие годы одиночества в качестве доминуса своего огромного, безмолвного, окруженного лесами домена с его туманом, этим ужасным, пустым тихоокеанским туманом.

«Термитам» этого не понять. Может, они даже будут удивлены такой его способностью приспосабливаться к тесноте, после сравнительно сносных условий, в которых он жил в качестве чиновника правительства Эстес-Парка. Именно так он им представится, вынужден будет представиться. Мол, он, как и пол-комы, спустился к ним в убежище, чтобы разделить с ними все тяготы и лишения… во всяком случае, так они будут думать.

Какая ирония судьбы!

Наконец они оказались в воздухе. Флаппер несся сквозь ночную черноту на северо-запад, к развалинам Шайенна. На борту было только два человека. Все жестянки — как Адамса, так и Лантано — остались продолжать раскопки. Интересно, подумал Адамс, начнут они враждовать между собой или нет? Вполне возможно.

Вскрыть устье туннеля, ведущего в «Том Микс», оказалось целой проблемой. Только на рассвете им с помощью оборудования, прихваченного из домена Адамса на Тихоокеанском побережье, удалось пробиться сквозь твердую, оплавленную корку, которую жестяные девы Лантано сделали барьером, препятствующим дальнейшему использованию шахты. Николасу и Адамсу вообще повезло, что они ее нашли Зато помогла им в этом именно дотошность жестянок. Место входа в шахту отчетливо выделялось посреди окружающей местности даже ночью, поскольку было абсолютно голым, явно искусственным и безжизненным пятном, похожим на обсидиановую лепешку посреди поросших травой развалин.

Наконец перед ними снова зиял вход в шахту. Профессионально выполненная работа более не существующих жестянок пошла насмарку. Правда, это заняло несколько часов.

Переключив флапиер на автопилот, Адамс отправил его прочь. Машина поднялась и вскоре исчезла в серой утренней дымке. Оставлять ее было нельзя: она сразу выдала бы место, где они исчезли. И еще оставалась проблема заделки входа в туннель, причем заделать его следовало так, чтобы никто не смог его обнаружить даже с помощью специальной аппаратуры.

Для этого они с Адамсом вырезали специальную пробку. Круг твердого дерна, который точно соответствовал диаметру устья туннеля. Впрочем, это было самой простой частью работы. Они с Адамсом протиснулись в туннель, а потом, с помощью цепочек, привязанных к вбитым в дно пробки колышкам, подтянули крышку так, чтобы она точно легла на место. Серый свет утра тут же померк, и теперь единственным освещением стали лучи их фонарей.

Потом очень аккуратно они повытаскивали все металлические клинья из днища пробки, поскольку детекторы сразу обнаружили бы присутствие металла, и это могло бы навести возможных преследователей на цель.

Пять минут спустя Николас уже пробил ногами нижнюю пробку, которую активисты «термитника» под умелым руководством Йоргенсона соорудили так, чтобы ее легко было выбить сверху. Ведь все понимали: если Николас вернется — с артифоргом или без — ему все равно придется проходить тем же путем.

В крошечной кладовой на этаже один все руководство комитета — Халлер, Фландерс и Йоргенсон — ждали, сжимая в руках маленькие, странного вида лазерные пистолеты, которые тайком изготовили в производственных мастерских.

— Мы тебя уже целый час слушаем, — сказал Йоргенсон. — Как ты там шумишь и гремишь, вскрывая туннель. Само собой, мы сразу установили сигнальную систему, и она подняла нас ровно в четыре утра. Ну как ты? — И только тут он заметил алюминиевый цилиндр в руках Николаса.

— Достал, — ахнул Халлер.

— Да, достал, — подтвердил Николас. — Он передал цилиндр Йоргенсону и повернулся, чтобы помочь выбраться из туннеля Адамсу. — Как там Дейл Нуньес? Он сообщил наверх об…

— Нуньес, — перебил его Йоргенсон, — погиб. Несчастный случай. В одном из цехов на нижних уровнях. Призывал нас повышать производительность труда. И слишком близко подошел к электрическому кабелю. А кабель почему-то — я уже, признаться, и забыл, почему, — оказался плохо заизолированным.

Халлер подхватил:

— А какой-то козел случайно толкнул Нуньеса, да так, что тот упал прямо на этот самый кабель. Ну и кранты, — И добавил: — Мы его уже похоронили. Понимаешь, иначе бы он сообщил о твоем исчезновении.

— И мы послали от твоего имени, — сказал Йоргенсон, — как будто ты по-прежнему здесь, официальный рапорт в Эстес-Парк. С просьбой прислать другого пол-кома вместо покойного комиссара Нуньеса, ну и, конечно, выразили самые глубокие соболезнования.

Воцарилось молчание.

Наконец Николас сказал:

— Нужно отнести артифорг Кэрол. — А потом, обращаясь ко всем присутствующим, добавил: — Поверьте, я добыл его вовсе не для того, чтобы мы могли и дальше выполнять квоту. Я добыл его просто для Соузы, чтобы спасти ему жизнь. К тому же, с квотами покончено.

— То есть как это? — подозрительно спросил Йоргенсон. — Что там, наверху? — Тут он наконец заметил Адамса, и сразу понял, что Николас вернулся не один, — А это еще кто? Уж будь добр, объясни?

Николас сказал:

— Давай попозже, сейчас что-то настроения нет.

— Он ведь все еще президент «Тома Микса», — напомнил Фландерс Йоргенсону. — И может молчать сколько ему заблагорассудится. Ну ты вообще! Да ведь он притащил поджелудочную! Неужели при этом он еще и речь должен сказать?

— Да нет, — смущенно ответил Йоргенсон.

— Где Кэрол? — спросил Николас, когда они с Джозефом Адамсом двинулись к выходу. Он взялся за ручку, толкнул…

Дверь была заперта.

Йоргенсон сказал:

— Мы не можем отсюда выйти, мистер президент. Ни один из нас.

— Это кто так решил? — после недолгой паузы спросил Николас.

— Так Кэрол и решила, — ответил Халлер. — Это все из-за тебя. Кто знает, какой заразы ты мог принести… — он указал на Адамса, — да и этот твой приятель тоже. Просто мы решили, что в любом случае должны сторожить вход в туннель. А вдруг это не из, — за тебя сработала тревога! А если бы это оказался все-таки ты, то мы считали, что просто не можем тебя не встретить, так сказать, не поприветствовать. Ведь как-никак, официальное лицо. — Он оглянулся в поисках поддержки. — Даже если бы ты не добыл артифорг. Ты же все-таки решился пойти за ним.

— Да, причем рискуя жизнью, — поддержал его Йоргенсон.

Николас ядовито заметил:

— Кстати, под угрозой, исходящей от вас, ребята, и не только в отношении меня, но и моей жены и брата.

— Может, и так, — сказал Йоргенсон, — но ты же все-таки пошел, ты же не просто высунул голову, огляделся, сполз обратно и заявил, мол, извините, ребята, ничего не вышло. А ведь запросто мог бы. И нам было бы нечего сказать. Никто бы не мог сказать, что ты не попытался. — Теперь встречающие понурились. Чувствуют себя виноватыми, понял Николас. Им стыдно за то, какими средствами они заставили его отправиться наверх. А теперь, сообразил он, их президент вернулся, да еще с артифоргом, и старик Мори Соуза будет спасен и снова займется делами. Производство жестянок достигнет прежнего уровня, и мы справимся с квотой. Вот только теперь их президент знает правду. Которой не знал, выбираясь наружу по узкому туннелю, — правду, которую с самого начала знал комиссар Дейл Нуньес.

Неудивительно, что Нуньес настаивал на связи с поверхности только по официальным каналам — то есть через него, Нуньеса. И никаких прямых контактов с верхним миром.

Неудивительно, что присутствие пол-кома в каждом убежище было делом чрезвычайной важности.

Всегда было ясно, что пол-ком выполняет какую-то жизненно важную работу для кого-то — предположительно для правительства Эстес-Парка. Но только выбравшись на поверхность лично — и вернувшись обратно — он по-настоящему понял, насколько жизненно важна эта работа и для кого она делается.

— О’кей, — сказал Николас встречающим, сдаваясь и отпуская ручку двери. — И что же Кэрол собиралась делать дальше? Проводить какую-то санобработку? — Уничтожать разные там микробы, бактерии и вирусы, которых, как он теперь знал, и в помине не было. Его так и подмывало взять да и рассказать им все как есть, но он сдержался. Самое главное, решил он, это выбрать подходящий момент. С такими вещами шутить не стоит: если ошибешься, реакция может оказаться слишком бурной. Может выплеснуться наружу слишком много — причем вполне оправданного — гнева. Они будут вырываться наружу через большую шахту, которую охраняют жестянки, выскакивать на поверхность, сжимая в руках свои самодельные лазерные пистолеты… а ветераны-жестянки начнут уничтожать их по мере появления. И вот тогда все для нас будет кончено.

Йоргенсон сказал:

— Мы уже сообщили Кэрол по интеркому, что это ты. Она появится с минуты на минуту. Потерпи немного. Соуза все равно в глубокой заморозке, подождет еще часок. Она собирается пересадить ему поджелудочную где-то в середине дня. А нам тем временем предстоит раздеться, сложить всю одежду в кучу, а потом пройти в оборудованную за дверью дезкамеру — мы сами соорудили ее в мастерских. Там нас обольет несколькими видами дезинфектантов…

Адамс тихо шепнул Николасу:

— Слушайте, я никогда… Никогда не представлял себе, насколько они во все это верят Просто невероятно. — Он был просто ошарашен. — Мы-то всегда думали, что люди в основном принимают все это на чисто интеллектуальном уровне. Но такое… — Он недоуменно пожал плечами.

— Верят на все сто, — кивнул Николас. Причем, и на всех эмоциональных тоже. До самого что ни на есть глубочайшего животного уровня. — Он нехотя начал раздеваться. До того момента, который он выберет, чтобы рассказать им всю правду, выбора просто не было. Нужно было пройти весь ритуал.

В конце концов, как будто движимый каким-то слабым, неизвестно откуда взявшимся рефлексом, Адамс тоже принялся медленно расстегивать рубашку.

Ровно в час пополудни того же дня Кэрол Тай сделала — и успешно — операцию по пересадке поджелудочной железы все еще замороженному мертвому Мори Соузе, а потом, при помощи самого лучшего медицинского оборудования «термитника», восстановила кровообращение, сердцебиение и дыхание старика. Сердце снова начало перекачивать кровь, а после этого один за другим были удалены все искусственные стимуляторы.

Электроэнцефалограммы и кардиограммы на протяжении следующих нескольких критических часов показывали, что все процессы в организме идут нормально. У старика Соузы появились неплохие — очень неплохие — шансы выздороветь и прожить еще немало здоровых, важных лет.

Ну вот и все. Николас долго стоял у постели старого механика, наблюдая, как из аппаратов, следящих за состоянием пациента, выползают длинные ленты, исчерченные кривыми, потом, удовлетворенный, вышел.

Настало время снова предстать перед ютящимися в тесных квартирках со становящейся каждое утро ареной никогда не прекращающейся войны совместной ванной комнатой родственниками. Ему предстояло снова вернуться к прежней жизни.

На какое-то время.

А потом, сказал он себе, идя по больничному коридору к лестнице, ведущей на его этаж, этаж, где он всегда обитал, вострубят трубы и восстанут — только не мертвые, — а обманутые. Причем вовсе не нетленные, к сожалению, а очень даже смертные, бренные и ужасно обозленные.

Целое гнездо разъяренных, готовых уничтожить любого врага ос, ринувшихся в атаку. Сначала этот «термитник», но скоро мы установим контакт и с соседними, поведаем им всю правду. Передайте, скажем, дальше. И со временем ее узнают все. В конце концов весь мир превратится в скопище осиных гнезд, и если они одновременно бросятся в атаку, никакая армия жестянок их не остановит. Конечно, жертвы будут. Возможно, каждый третий. Но вряд ли больше.

Однако все зависело от телепередач в следующие двадцать четыре часа. От того, что скажет Тэлбот Янси, истинный или мнимый.

Прежде всего нужно подождать и посмотреть.

Так кто же одержит верх — Броуз или Лантано? Кто останется в живых и при власти, а кто погибнет?

Все станет ясно из следующей речи Янси, следующей дозы чтива. Возможно даже, из первого десятка слов, которые прозвучат с экрана.

Интересно, подумал он, подходя к двери своей крошечной квартирки, кош бы мне хотелось увидеть больше? Должно быть, Адамсу видней. Дэвид Лантано был добр ко мне, с его помощью я получил артифорг. Но еще до этого его жестянки едва меня не убили… и наверняка убили бы, если бы не вмешался этот же человек, правда, в своем более пожилом воплощении Янси с искусственно осветленным лицом. А может, там взял или со временем возьмет верх кто-то другой — не Лантано и не Броуз, а сразу два человека.

Джозеф Адамс, пока они вскрывали устье туннеля, высказал такое предположение: возможен новый союз, союз Вебстера Фоута с его всемирной полицейской корпорацией, и Луиса Рансибла с его громоздкой внеэкономической гигантской империей-переростком.

Натравленные на Агентство с его армией жестянок, многие из них — старые опытные бойцовские коты с хвостами пистолетом, соскучившиеся по войне и готовые под любым предлогом снова броситься в бой… причем неважно, под чьим командованием, Стэнтона Броуза или Дэвида Лантано.

Он открыл дверь.

Дома оказалась Рита, которая уже ждала его.

— Привет, — негромко сказала она.

— Привет. — Он неуклюже переминался с ноги на ногу в дверях, не зная, входить или нет, и пытаясь догадаться, в каком она настроении.

Рита поднялась со словами:

— Наконец-то ты вернулся. Как я рада тебя видеть! Ну как ты? — Она приблизилась к нему, столь же растерянная, что и он. — Значит, ты ничем не заразился. Я этого больше всего боялась. Уж такие ужасы про всякие эти болезни рассказывают по телевизору, да и Нуньес тоже говорил… пока не пропал.

Он обнял ее и крепко прижал к себе.

— Все это здорово, — прошептала Рита, тоже крепко обхватив его руками, — Но Ник, буквально несколько секунд назад объявили общий сбор. Мы все немедленно должны собраться в зале, будет выступать Протектор. Только, знаешь, я, наверное, не пойду — Нуньес, как ты, наверное, уже знаешь, мертв, так что насильно загонять нас туда некому. Лучше останусь дома. С тобой. Она крепко держала его, но он быстро высвободился из ее объятий. — В чем дело? — удивленно спросила она.

— Я пошел в зал, — сказал он и направился к двери.

— Да зачем тебе…

Но у Николаса уже не было времени отвечать, он бегом бросился по коридору к лестнице.

Через несколько мгновений Николас Сент-Джеймс с еще несколькими обитателями убежища уже входил в зал собраний. Заметив Джозефа Адамса, он пробрался к нему и уселся рядом.

Огромный — от пола до потолка — телевизионный экран был включен и неярко светился, но передача еще не началась.

Адамс бросил:

— Вот сидим ждем. Диктор объявил, что это «задержка по техническим причинам». — Он был бледен, лицо осунулось. — Он, то есть Янси, уже появился было, но потом изображение исчезло. Как будто… — он искоса взглянул на Николаса, — кто-то отключил камеру.

— Господи Иисусе! — ахнул Николас и почувствовал, как у него остановилось сердце, но через мгновение снова забилось в прежнем ритме. — Значит, борьба еще не закончена.

— Скоро узнаем, — отозвался Адамс с хладнокровием профессионала. — Это ненадолго.

— А он как обычно сидел за своим дубовым столом, с флагом за спиной, да?

— Не успел заметить. Уж слишком быстро все произошло. Картинка появилась всего на какую-то долю секунды. Думаю… — Адамс говорил негромко, но слышно его было хорошо, несмотря на то, что вокруг них неспешно рассаживались другие термиты, зевали. Переговаривались. Они ведь не знали, они просто не могли знать, что эта передача означала для их общей и личной будущей жизни. — …Честно говоря, похоже, в девять часов утра в Нью-Йорке так ничего и не произошло. По-видимому, схватка разыгрывается только сейчас. — Он взглянул на часы. — В Агентстве сейчас шесть часов вечера. Следовательно, что-то — Бог знает что — длится уже целый день. — С этими словами он снова выжидательно уставился на большущий телеэкран.

— Так значит, — заметил Николас, — дротик не попал в цель.

— Возможно. Но это еще не конец. Лантано вряд ли сразу же сдался бы и погиб. Давай разберемся. Прежде всего это оружие, если дротик не попадает в цель, сразу извещает об этом владельца. Поэтому Лантано, как бы далеко он ни находился — пусть даже в тысяче миль от места покушения — тут же узнал бы о неудаче. А Фоут наверняка что-нибудь придумал. Надеюсь, что он уже в Кейптауне. Если у него хватило ума — а его у него, поверь, хватает, — то он определенно в Кейптауне. И наверняка рассказал Рансиблу всю правду о спецпроекте. И не следует забывать еще одной вещи: в этих жилкомпах Рансибла тысячи и тысячи экс-«термитов», которых Рансибл, возможно, уже обучил военному делу, вооружил и подготовил к… — тут он смолк.

На экране появилось огромное трехмерное цветное изображение отлично всем знакомого, загорелого, с жесткими чертами лица Тэлбота Янси.

— Друзья мои, американцы, — начал он своим суровым и твердым, торжественным и серьезным и в то же время необыкновенно проникновенным голосом. — Сегодня, видит Господь наш всемогущий, я должен сообщить вам нечто настолько важное, что остается лишь молиться Всевышнему и благодарить его за то, что мы дожили до этого дня. Друзья мои… — тут голос стал буквально переполняться эмоциями, которые сдерживала только железная воля военного до мозга костей. Всегда исключительно мужественный, но сейчас явно потрясенный — вот каким предстал Тэлбот Янси перед своими слушателями. Николас попросту не в состоянии был оценить происходящего: был это манекен, которого они всегда видели на экране, или это…

Камера отъехала назад. Стал виден дубовый стол. Флаг. Все как всегда.

Николас нагнулся к Джозефу Адамсу и шепнул:

— Похоже, Броуз все же одолел их. Видимо, опередил. — Он почувствовал в голове свинцовую тяжесть и невероятную подавленность. Все было кончено.

Впрочем, а что здесь такого? Может, это и к лучшему. Кто знает? И кто узнает? Все равно перед ним и перед всеми остальными «термитами» стояла колоссальная задача. Не что иное, как тотальная, всеобщая война до победы, война за то, чтобы вырваться на поверхность и навсегда там остаться.

Тем временем с экрана, преодолевая волнение, Тэлбот Янси объявил:

— Сегодня должен сообщить всем вам, каждому из вас, живущих под землей, где вы в своих убежищах столько лет трудились не покладая рук…

— Ну, давай же! — прошипел Адамс.

— …не жалуясь на невзгоды, страдая, но всегда веря… так вот, друзья мои, ваша вера, долгие годы подвергавшаяся испытанию, оправдалась. Друзья мои, война окончена.

Через мгновение зрители, сидящие в зале буквально оцепенели от услышанного. Николас и Адамс переглянулись.

— И вскоре, друзья мои, продолжал Янси своим суровым, торжественным голосом, — вы снова вернетесь в свой собственный, залитый солнцем мир. Поначалу вы будете потрясены, вам будет нелегко, но должен вас предупредить: процесс будет медленным, происходить поэтапно. Но главное позади. Военные действия закончены. Советский Союз, Куба и все остальные члены Нар-Дема наконец приняли общее решение прекратить…

— Лантано, — не веря своим глазам, произнес Адамс.

Николас встал и направился к выходу.

В коридоре, в полном одиночестве, он остановился и задумался. Очевидно, Лантано, с помощью Вебстера Фоута или без него в конце концов все же прикончил Броуза — либо утром с помощью отравленного дротика, либо позже и с помощью какого-то другого оружия. Каким-то иным, но очень профессиональным и не менее пригодным способом. Причем поразил он наверняка именно старый мозг, поскольку только его невозможно было заменить. Стоило этому единственному в своем роде органу выйти из строя — и все, конец. И конец наступил.

Броуз определенно мертв, сообразил он. В этом сомневаться не приходится. Эта передача была тому доказательством — только ее мы и ждали. Единственный знак, который мы здесь внизу, могли получить. Правление янсменов, обман, затянувшийся на тринадцать лет или даже на целых сорок три года, если вести отсчет с момента выхода на экраны фильмов Готлиба Фишера, закончилось.

К лучшему, а может, и к худшему.

В коридоре появился Адамс. Некоторое время оба молчали, потом Адамс сказал:

— Теперь все зависит от Рансибла и Фоута. Возможно, им удастся создать для Лантано патовое положение. Немного умерить его пыл. Создать то, что в прежнем американском правительстве называлось «балансом сил». Возможно, они обратятся в Прим-Совет, настаивая… — Он махнул рукой. — Впрочем, Бог его знает. Просто надеюсь, они хоть что-то предпримут. Это же кошмар, Ник; скажу тебе честно, для этого мне не нужно быть там и видеть все собственными глазами. Это самый настоящий кошмар, и длиться он будет еще очень долго.

— Но, — сказал Николас, — нам все равно надо начинать выбираться отсюда.

Адамс ответил:

— Я бы предпочел немного подождать и посмотреть, как Лантано, или кто там сейчас управляет куклой, — так вот, я хотел бы посмотреть, как они объяснят все эти тысячи и тысячи квадратных миль илесовых полей. Вместо бескрайней радиоактивной пустыни…

Он улыбнулся, но улыбка тут же перешла в гримасу от нахлынувших на него в этот момент куда более глубоких, сильных и противоречивых идей, он быстро просчитывал в уме одну возможность за другой. Он, профессиональный изобретатель идей, янсмен, словом, тот, кем он был сейчас, снова вернулся в родную стихию — к возбуждению, страху, напряжению.

— А что вообще он или они, кто бы они ни были, вообще могут сказать? Разве тут может вообще быть какое-либо мало-мальски правдоподобное объяснение? Лично я ни одного придумать не могу. Во всяком случае, прямо сейчас, с ходу. Хотя Лантано… нет, тебе не понять, Ник. Он это может. Он просто гений. Да, вполне может.

— Так вы считаете, — сказал Николас, — что самая большая ложь еще впереди?

После продолжительной и явно мучительной паузы Адамс ответил:

— Да.

— А просто правду они сказать не могут?

— Что-что? Послушай, Ник, кто бы они ни были, какая бы, пусть даже самая невероятная группа, ни захватила власть, заключая союзы и выходя из них, кому бы ни достались хотя бы на время козырные карты, после сегодняшнего долгого дня, в который мы не знаем, что именно произошло, перед ними встала задача. Нет, Ник, у них возникла колоссальная проблема. Проблема, как объяснить то, что планета превращена в гигантский, тщательно ухоженный садовниками-жестянками парк. Понимаешь? Причем не просто найти удовлетворительное объяснение для тебя и меня, или для парочки экс-«термитов» там и здесь, а сотням и сотням миллионов враждебно настроенных, по-настоящему взбешенных скептиков, которые будут тщательно проверять каждое слово, которое отныне прозвучит с телеэкрана, независимо от того, из чьих уст оно исходит, и так будет продолжаться бесконечно. Ты хотел бы заняться решением подобной проблемы, а, Ник? Нет, насколько бы тебе такое понравилось?

— Мне бы это вообще не понравилось, — ответил Николас.

Адамс сказал:

— А мне бы понравилось. — В его глазах вдруг появилась такая тоска, такое страдание, смешанные с тем, что Николасу показалось неподдельным и даже страстным всепожирающим желанием вернуться к знакомой и любимой работе. — Клянусь Богом, как бы я хотел этим заняться! Снова сидеть у себя в офисе В Агентстве на Пятой авеню в Нью-Йорке, отсматривая телепередачи, предназначенные для «термитников». Ведь это моя работа. То есть была моя работа. Но туман совершенно запугал меня, да еще одиночество. Я позволил им одержать надо мной верх. Но если бы я сейчас вернулся, это уже бы не повторилось. Потому что ведь это так важно, нам пришлось столько потрудиться, чтобы этот момент настал, и сейчас самое время пожинать плоды. Пусть даже мы и не ведали, что творим. Все равно это свершилось, а я не там, а здесь, и именно когда решающий момент все-таки наступил. Я не у дел и скрываюсь здесь — я сбежал. — Его страдание, чувство утраты, осознание того, что отрезан от всех и вся, ощутимо усиливались с каждой секундой, у него то и дело перехватывало дыхание, как будто кто-то невидимый периодически жестоко бил его в живот. Он раскачивался взад и вперед, как будто вот-вот упадет. А схватиться не за что. Адамс пытался удержаться за пустоту, но впустую. И все же он не оставлял попыток.

— Все кончено, — сказал ему Николас, не пытаясь, да и не испытывая большого желания проявлять по отношению к нему доброту. — Для вас лично, и для всех остальных тоже.

«Потому что, — сказал он себе, — я намерен сказать им правду».

Их взгляды встретились, Адамс растерянно моргал, вынырнув из бездны, в которую падал и падал. Во взглядах обоих не было и следа дружелюбия и ни малейшей теплоты. Теперь они были разделены. Абсолютно.

И, секунда за секундой, разделяющая их пропасть пустоты становилась все шире и шире. До тех пор, пока Николас наконец не почувствовал это, почувствовал, как на него наползает то, что Джозеф Адамс всегда называл туманом. Внутренний, безмолвный туман.

— О’кей, — выдавил Адамс. — Ты выболтаешь правду; вы соорудите какой-нибудь жалкий десятиваттовый передатчик и свяжетесь с соседним «термитником», а тот — с другими. А я тем временем вернусь в свой домен, закроюсь в библиотеке, где мне сейчас и следовало бы быть, и напишу речь. Причем, несомненно, это будет лучшая из моих речей. Шедевр. Потому что сейчас именно это и требуется больше всего. Я превзойду в ней даже самого Лантано — при необходимости я способен и на это. Лучше меня в нашем деле никого нет — я знаю, это — мое истинное призвание. И вот тогда мы посмотрим, Ник, немного подождем и посмотрим, кто победит, кто во что и кому поверит, когда все это закончится. Ведь ты не собираешься упускать свой шанс, так вот и я не намерен упускать свой. Я не намерен оставаться на обочине. Выброшенным на свалку. — Он буквально сверлил Николаса взглядом.

В коридор влетела возбужденная и задыхающаяся от волнения Рита.

— Николас, я только что слышала — война закончилась, и мы скоро вернемся на поверхность. И тогда наконец сможем начать…

— Еще не так скоро, — сказал Николас. — Там, наверху, еще не успели как следует подготовиться, да и условия пока не совсем подходящие. — Он страдальчески взглянул на Адамса, ища поддержки. — Правда ведь?

— Да, пока еще рановато, — как-то невыразительно, чисто механически медленно ответил Адамс, как будто он был уже не здесь, а там, и его осталось совсем немного — ровно столько, чтобы ответить. — Но все придет в норму. Ты правильно сказал. Со временем.

— Но ведь это правда, — затарторила Рита. — Мы победили. А этот Нар-Дем сдался под натиском армий наших жестянок. Так сказал Янси, все только об этом и говорят. — Увидев выражение его лица, она упавшим голосом сказала: — Но ведь это не просто слухи. Сам Янси, Протектор, лично сказал это…

Обернувшись к Адамсу, Николас усмехнулся:

— А как насчет того, чтобы объявить им — объявить нам — что это просто сюрприз. Подарок на день рождения.

— Нет, — решительно отмахнулся Адамс, снова прокручивая в голове вариант, тщательно взвешивая идею Николаса. — Нет, это не пройдет.

— Уровень радиации, — сказал Николас. Он вдруг почувствовал, что устал — правда, не так уж сильно, особенно учитывая все, что ему сегодня пришлось пережить. Но никакого уныния или пессимизма он не испытывал. Несмотря на то, что они с Адамсом оба понимали: незаметно подкрался конец всем этим долгим годам ожидания и истраченным впустую силам.

— Радиация, — снова произнес Николас.

При этих словах глаза Адамса загорелись.

— Радиация, — продолжал Николас. — Только сейчас, после долгих тринадцати лет, она наконец-то упала до приемлемого уровня. Ну, как вам это? Что скажете? И на протяжении всех этих лет вы просто вынуждены были говорить — у вас не было выбора, просто не было иного выбора; с моральной и практической точек зрения было просто необходимо говорить о том, что война продолжается. Поскольку в противном случае, как это вам отлично известно, все тут же ринулись бы на поверхность.

— Невзирая ни на что, — согласно кивнул Адамс.

— Преждевременно, — продолжал Николас. — Именно так лкэди всегда поступают по глупости. Но радиация скоро убила бы их. Таким образом, если разобраться, с вашей стороны это явилось своего рода самопожертвованием. Этакой моральной ответственностью, которую взяло на себя ваше руководство. Неплохо, а?

— Я знаю только одно, — тихо сказал Адамс, — мы обязательно что-нибудь придумаем.

— Ни капельки не сомневаюсь, — ответил Николас.

Он обнял жену за плечи и притянул ее к себе, «За исключением того, — подумал Николас, — что ничего у тебя не выйдет. Мы тебе этого просто не позволим».

В оригинале игра слов: leady — жестянка, железяка; lady— домохозяйка. (Прим. ред.)

Продюсер группы «Битлз». (Прим. ред.)

Актер-комик американского кино. Его текст для радиорекламы шоколадок «Марс», часто приводимый в учебниках по маркетингу как текст, заставляющий работать воображение слушателя, вполне можно назвать «вдохновенной поэмой». (Прим. ред.)

Видения, возникающие при переходе от сна к бодрствованию. (Прим. ред.)

Сокращенное от «манекен». (Прим. ред.)

Фамилия Защитника (Yancy) — производное от yank или yankee— «янки». (Прим. ред.)

Сам сказал, сказано (лат.) — ссылка на авторитетную личность или коллективный авторитет, даваемая вместо обоснования конкретного тезиса. (Прим. ред.)

Угрызения совести (староангл.). Название сделанного Дэном Майклом из Нортгейта (1340) перевода французского трактата «Сумма грехов и добродетелей». Этот трактат написан монахом Лаврентием Галлом для короля Филиппа II. (Прим. ред.)

«Крепость» (нем.).

Темно-красный, цвет мантии римских кардиналов. {Прим. ред.)

В США тоже есть город с таким названием (Carthage). (Прим. ред.)

Комическая опера Гилберта и Салливана. Гилберт, сэр Уильям (1836–1911), — драматург и либреттист, Салливан, сэр Артур (1842–1900), — композитор; написали в соавторстве четырнадцать оперетт, очень популярных в конце XIX — начале XX века. (Прим. ред.)

Пейн Томас (1737–1809) — общественный и политический деятель Великобритании и США, представитель революционного крыла просветительства XVIII века. Родился в Англии, в 1774 году уехал в Америку, где участвовал в борьбе за независимость английских колоний, требовал отмены рабства. Основные работы — «Серьезная мысль», «Право человека», антирелигиозный памфлет «Век разума». (Прим. ред.)

Игра слов: «corporate body» можно перевести и как «корпоративная организация». (Прим. ред.)

Хисс, Элджер (1904–1996) — соратник президента Ф. Д. Рузвельта в годы Нового курса, участник создания ООН. В 1948 был обвинен в передаче секретных документов внешнеполитического ведомства агентам КГБ. Однако осудить его удалось только на повторном процессе по обвинению в даче ложных показаний, за что он был приговорен к 5 годам тюремного заключения. После 1954 написал книгу, где отрицал свою причастность к советской разведке. (Прим. ред.)

Напомним, что этот роман Дика был написан в 1964 году. {Прим. ред.)

«Batten» — половая доска (англ.). Это слово имеет еще одно значение: «жиреть», «преуспевать за счет других», «жить в праздности». (Прим. ред.)

Канарис Фридрих Вильгельм (1887–1945) — немецкий адмирал, с 1935 по февраль 1944 года — начальник управления разведки и контрразведки верховного командования вооруженных сил Германии — «абвера». Создал широкую шпионско-диверсионную сеть в странах Европы, Азии, Африки и Америки. В феврале 1944 уволен в отставку. Принял участие в «заговоре генералов» 20 июля 1944 года, был арестован и повешен в концлагере Флоссенберг 8 апреля 1945 года. (Прим. ред.)

Правильнее было бы сказать «кинетическим». Имеются в виду люди, которые строят свою картину мира прежде всего на основе тактильных и мышечных ощущений. (Прим. ред.)

Сорт нюхательного табака. (Прим. ред.)