Перед самым Новым годом на Севере мело. Парни, пошатываясь и цепляясь друг за друга, брели по дороге, поддерживая личность в центре, которая сама по себе распевала надтреснутым печальным срывающимся голосом то, что услышала от ковбоя в театре «Ворота» в пятницу: «Валет бубен, валет бубен, тобою буду я сражен» [1], но без строчки про сражение, просто «валет бубен», а дальше осекалась и заливалась тирольским йодлем, гнусавя на западный манер. Пел Джи-Джей Ригопулос. Голова пьяно болталась, а они волокли его башмаками по снегу, руки безвольно свисают, а рот идиотски раззявлен, в общем, поразительная картинка полного наплевательства на себя — остальным даже приходилось напрягаться, чтобы удерживать его вертикально. Однако из его горла сломанного пупса вырывались жалобные стоны: «Валет бубен, валет бубен», а огромные густые снежинки осыпали им головы. Наступал 1939 год, еще до войны, и пока никто не успел узнать, как мир намерен поступить с Америкой.

Все парни были канадскими французами, за исключением грека Джи-Джея. Ни одному — то есть Скотту Болдьё, Альберу Лозону, Винни Бержераку и Джеки Дулуозу — ни разу и подумать не приходило в голову, чего ради Джи-Джей протусовался все свое детство с ними, а не с другими греческими мальчишками, корешами по играм и задушевными друзьями отрочества, тут же всего-то и надо было, что пересечь реку и увидеть тыщи греческих пацанов или съездить в Потакет-вилль, заглянуть в здоровенный греческий район и завести себе кучу новых друзей. Лозону-то такая мысль могла прийти в голову, почему Джи-Джей так и не прибился к грекам, — Лозону по кличке Елоза, самому понимающему и чуткому из всей банды; но с тех пор, как он про все допетрил, он об этом никому и не заикался — пока. Однако любовь четверых французских парней к этому греку была поразительной, истинно полной, суроволикой, в чем-то наивной и совершенно серьезной. Они держались за него изо всех сил, ерзая от нетерпения узреть новую шутку, что он решит выбрать для своей роли придворного шута. Они проходили под темными сучьями невообразимо огромных прекрасных деревьев черной зимы — под темными руками, перекрученными и жилистыми от самых тротуаров, эти руки сплетались над дорогой — Риверсайд-стрит — в сплошную крышу на несколько кварталов; мимо призрачных старых домов с огромными парадными подъездами и рождественскими огоньками, погребенными где-то в глубине; реликты недвижимости, оставшиеся с тех лет, когда жить на берегу означало и требовало жить роскошно. Теперь же Риверсайд-стрит превратилась в мешанину, текущую от крохотной греческой лавчонки, освещенной бурыми лампочками, на краю песчаного пустыря, и от нее к реке спускались переулки, застроенные коттеджами; она текла от лавочки до бейсбольного песчаного поля, что почти полностью заросло сорняками: теперь с него только прилетали шальные мячи, бившие стекла, по ночам в октябре там жгло костры хулиганье и городское отребье, а к этой категории Джи-Джей и его банда принадлежали и раньше, и теперь.

— Дайте снежок, чуваки, — рявкнул Джи-Джей, вдруг выпав из своего пьяного балагана, покачиваясь;

Лозон услужливо подскочил, протягивая ему снежок и выжидательно хихикая.

— Чё ты делаешь, Мыш?

— Щас залеплю этому ссыклу — чё он тут разъездился? — рявкнул тот. — Щас у нас тут повсюду революции засквозят! Пусть обжоры задерут свои жирные ляжки и обосрут все южные курорты — Паль-Майами-Бичи всякие…

И он, злобно замахнувшись что было сил, швырнул снежок в проезжавшее авто, и мягкий снежок взорвался, плюхнувшись прямо на ветровое стекло, и на стекле этом тут же засияла звезда, а хлопка водителю как раз хватило, чтобы обратить внимание на них, скорчившихся от хохота, колотивших себя по коленкам, — он ехал на старом «эссексе» с трескучим мотором, груженный дровами и новогодней елкой сзади, а несколькими еще и спереди, их подпирал спиной мальчуган, его сын, фермеры из Дракута; он лишь обернулся на шутников и злобно зыркнул, а сам поехал мрачно дальше к Мельничному пруду и соснам старых асфальтированных дорог.

— Ха ха ха ты видел, какая рожа у него была? — завопил Винни Бержерак, весь затрясшись от рвения, и прыгая по всей дороге, и хватая Джи-Джея за плечи, таща и толкая его в приступе дикого хохота и истерической радости. Оба чуть не рухнули в сугроб.

Немного в стороне от них спокойно шел Скотти Болдьё, голова поникла от дум, точно он сидел один в комнате и изучал кончик тлеющей сигареты; круто-плечий, низкорослый, с ястребиным лицом, холеный, смугловатый, кареглазый. Он повернулся и вбросил в общее громогласное веселье короткий и задумчивый вежливый смешок. В то же время в его глазах мелькнула искорка недоумения от их проделок бок о бок с его серьезностью, суровое и удивленное узнавание, некое превосходство в их общей беззвучно плывущей душе, и Елоза, видя, как он внутренне смутился в стороне от их веселья, на секунду склонил к плечу голову, усмехнувшись, будто старшая сестра, и потряс его за плечо:

— Эй, Скотти, — видал, как наш Эль Мышо швырнул лимонку прямо в окно этому парню — он так швырял мороженое в экран, когда мы смотрели то кино про лишение закладной в «Короне»? Ч-черт! Ну и маньяк! Прикинь, да?

Скотти лишь отмахнулся и кивнул, прикусив губу, да задумчиво поглубже затянулся «честерфилдом» — примерно тридцатым или сороковым в его новой жизни: семнадцать лет, а неизбежно потонет в работе, медленно, тяжко, расслабленно, — трагическое и прекрасное зрелище, а снег оторочил ему брови и осел на непокрытую, тщательно причесанную голову.

Винни Бержерак был худ как палка и непрерывно вопил от счастья; папу его, должно быть, звали Хохотунчиком; под неистово трепетавшими полами неугомонных воплей со всей бандой его тощее и тщетное тельце крутилось на шарнирах несуществующих бедер и длинных белых и трагических ногах. Лицо его, острое как бритва, симпатичное, будто вырезали пилочкой для ногтей; голубые глаза, белые зубы, сияющие безумные глаза; влажные волосы, начесанные коком вперед и щеткой откинутые назад, спускались под белое шелковое кашне; брови выступали вперед, как у Тайрона Пауэра [2], расчетливого идеального симпатяги. Но как только давали старт, он превращался в безмозглого безумца. Его хохот визгливо бился вдоль по всей безмолвной заснеженной дороге сутулых работяг, что на праздники горбятся над трудами своими, пакуя бутылки и подарки, шмыгая по ночи носами. Снег падал ему на волосы сквозь столбы пара от его диких воплей. Джи-Джей уже восстал из своей снежной могилы, куда «этот прра-кля-тый крысеныш» рухнул, а поскольку было мягко, он, содрогаясь, провалился в самый холод; теперь, восстав весь белый, он за ремень подхватил Винни себе на плечо, крутнул самолетиком и запустил в полет — все ойонии видели такие броски в «Рексе», и в ОЧАК [3] и у себя на задворках — на матчах, которые сами же срастили, — дико, с воплями выплясывали они вокруг неизбежной кульминации в горделивых развевающихся пальто отрочества.

Они еще не выпили ни капли.

Джи-Джей и Винни вместе шлепнулись в сугроб, утопли в нем, а все плясали вокруг и улюлюкали; снег падал, слетал вниз с продрогших ветвей-полуночников; близился Новый год.

Альбер Лозон обратил печальные глаза на Джеки Дулуоза, неожиданно задумчиво стоявшего рядом.

— Эй, Заааагг, ты видал, видал? Как Мыш его тем захватом кинул? Как этот захват называется, Загг? Ты прикинь. — В его зубах зашкворчал судорожный смешок. — А Винни, вот чокнутый, свалил-таки его, видал, как эта подлая крыса его на пять миль в сугроб с собой утащила? Эй, Загг? — И он схватил Загга за рукав и встряхнул, чтобы тот непременно посмотрел на такую небываль. Но некое далекое воспоминание или отражение овладело разумом второго паренька, и ему пришлось повернуться и внимательно посмотреть на Елозу, чтобы понять, какая реакция от него требовалась в тот миг, когда он грезил. Печальные глаза Лозона заметил он, посаженные довольно близко к странному длинному носу, что-то покрытое тайной под большой коричневой фетровой шляпой — тот единственный из всей банды носил шляпу; и ничего не обнаружил, кроме выжидательного смешочка, неистово вспыхнувшего юностью в этих близко посаженных глазах, вытянутом подбородке, широком рте, растянувшемся в ожидании. Уголка рта Лозона едва коснулась какая-то мука, проблеск чего-то, когда он увидел долгую нерешительность Загга, вынырнувшего из собственных дум; некое разочарование пришло и ушло навсегда, пока он пытался постичь этого мальчишку; а Загг Дулуоз вспоминал всего лишь о том времени, когда ему было четыре года и в конце красного майского дня он швырнул камнем в машину напротив пожарного депо, а машина остановилась, и оттуда вышел человек с сильной тревогой на лице, стекло разбилось, — и увидев, как на лице Лозона мелькнуло разочарование, он задумался, не рассказать ли ему об этом четырехлетнем камне, но Лозон его уже опередил: — Загг, ты все пропустил: нашего великого Мыша свалил худосочный Винни Бержерак, просто сенсация! — Лозон устроил ему целую свистопляску. — Без шуток — ты на мильон миль отъехал и ничего не видел, а это незабываемо: представь только, наш единственный и неповторимый Джи-Джей — только глянь, чего вытворяет! Загг, полоумный! Прикинь! — Хлопал его, тянул и тряс. Через секунду все было забыто. Влетела птица смятения, уселась на жемчужные души и снова спорхнула. С краю компании трюхал Скотти, по-прежнему один, по-прежнему глубоко в себе.

Джи-Джей по кличке Мыш, урожденный Ригопулос или, быть может, Риголопулакос, но сокращенный своими трудолюбивыми родителями, уже поднялся на ноги и без шуток или пытаясь серьезно, а если возможно, то и сурово отряхнуть снег с пальто, именно в этот момент вспомнив о матери, что так гордо ему подарила его к Рождеству на прошлой неделе.

— Полегче, парни, отвалите, моя старуха только мне это кашемировое пальто задарила, на нем ценник такой охренительный, что самому пришлось мемориабельную бирку писать… — Но жизненная сила и живость вдруг выпрыгнули из него снова, точно их взрывом вышибло, его интерес ко всем вокруг и сразу стал настолько абсолютно безграничен, что он, как заядлый пьянчуга, подпрыгнул и задергался опять, заново принялся изматывать мир, целовать основы мира. — Загг! Эй, Загг! Что за мемориабельное слово ты мне как-то ночью сказал на Площади — нет, не на Площади, перед Ратушей, ты сказал еще, что в энциклопедии вычитал, его еще про памятники говорят…

— Мемориа…

— Мемориабабельный… эйи-ииии! — завопил Мыш, подлетев к Загту через кордон из рук всей банды и сграбастав его тревожно и лихорадочно. — Мемориабабели памятников мировой войны — шесть миллионов мемориалов — Водворка Лонгфелло — водоворота лонного — Загг, что было за слово? Скажи нам, что… это… за… слово! — завопил он, все таща и таща его неимоверно назойливо — показать остальным, неистово выделываясь от нарочитого возбуждения, настолько «огло-ушемленный», как сам только что выразился, что, казалось, готов взлететь в воздух на ничем не сдерживаемых нутронаправленных взрывах напряжения. В его собственной шараде то был вопрос такой важности, что, мягко говоря… — Этого человека обезглавить немедленно, звоните в Тауэр, двенадцать шестьдесят девять, обзвоните все линии на коммутаторе, всю луну обзвоните, его голова уже у нас на плахе и готова скатиться, этот человек не хочет говорить нам, Борису Карлоффу и компании, и Беле Любоши [4], и всем нам, вампирам, и всем, кто водится с Франкенштейном, и… — лукавым шепотом — …связан с домом… Макси… Смита… — На этом вся компания заревела от хохота и изумления; лишь несколько недель назад они тащили старого по-такетвилльского пьяницу домой в дом далеко по Риверсайд-стрит, а дом оказался 175-летним некрашеным колониальным особняком, что крошился от очага до порога посреди прискорбного утопшего поля сразу за развилкой на Дракут и Лейквью; жуткая ночка была; они втащили старичка, спотыкаясь, в кухню, он шмякнулся, замычал; сказал, что постоянно слышит призраков в других комнатах; а когда уходили, старик запнулся о кресло-качалку, упал, ударился головой и остался лежать на полу и стонать.

Они волоком подтащили его к кушетке; казалось, с ним все нормально. Но в карнизах выл ветер, на пустом чердаке наверху… скорее помчались домой. И чем ближе подходили к дому, тем больше Джи-Джей, даже тогда не переставший возбужденно болтать, верил, что Макси Смит умер, убил себя.

— Он на кушетке, лежит бледный, как простыня, мертвый, как призрак, — шептал он. — Точно вам говорю… отныне и впредь он будет призраком Макси Смита. — Поэтому наутро в воскресенье все с мрачными предчувствиями полезли в газеты посмотреть, обнаружили тело Макси Смита в его старом доме с привидениями или нет. — Я знал, что луна выглянула, когда мы встретили его на Текстильной мостовой, это плохой знак, не следовало нам тащить его в дом, старик все равно полумертвый, — твердил в полночь Джи-Джей. Но и наутро — никаких сообщений о том, что кучка мальчишек тайком выскользнула из дома, оставив внутри мертвое тело, избитое тяжелым предметом; поэтому они зашли друг к другу в гости после церкви — франкоканадцы ходили в Святую Жанну д’Арк на Потакетвилльском холме, а Джи-Джей на другой стороне реки, с мамой и сестрами под темными накидками — в грекокафолическую православную церковь возле канала, — и успокоились. — Макси Смит, — шептал Джи-Джей в предновогоднем снегу, — и его мемориабельная джаз-банда кончают там на простыни… Нет, но какое слово! Эй, Елоза, ты слыхал такое слово? Скотт? МЕМОРИАБЕЛЬНЫЙ. Навсегда и навеки в камне. Вот что оно означает. Только Загг мог такое слово отыскать. Много лет постигал он в этой комнате науки, учился, запоминал… МЕМОРИАБЕЛЬНЫЙ. Загг, Мемуарная Детка наша, напиши нам побольше таких слов. Ты прославишься. Тебя сделают почетным председателем обжорского собрания генеральных пердунов в автомотодепартаменте управляющих Уолл-стритом. И я туда приду, Загг, с хорошенькой блондиночкой, фляжкой и квартиркой к твоим услугам… ах, джентльмены, я устал. То был борцовский поединок, который — как же мне сегодня танцевать? Как я пойду и станцую джиттербаг? — И снова все остальное на миг выдохлось, а он запел «валет бубен» так, как только что научился, печально, невероятно печально, будто собака завыла или как поют мужики, надломленно и пророчески паря по снегам ночи, «валет бубен», и рука об руку они поволоклись на новогодние танцы в бальный зал «Рекс», на первые танцы для каждого, а впереди — их первое и последнее будущее.

А все это время через дорогу от них тем же курсом шел Заза Воризель, который, если б не выдающаяся челюсть чуть ли не гидроцефала и не рост на шесть дюймов ниже, мог бы запросто сойти за чеканного франкоканадского счастливого улыбчивого братца Винни Бержерака; он тоже сначала шел с компанией, а потом удалился на противоположный тротуар, как человек, привыкший подолгу бродить с бандами, думать, переставлять ноги сам по себе, но то и дело отпуская им едва слышно замечания вроде «Чертова куча придурков» (gange de baza по-французски), или «Ай поглядите, какие славные девчушки вон из того дома валят, эй».

Заза Воризель был в банде самым старшим, влился в нее совсем недавно по приглашению Винни, поразив остальных, скептиков и не только, лишь тем, что был таким фантастическим придурком, способным на любой финт, а главная шутка была в Том, что «он сделает все, что Винни ему скажет, все что угодно»; дополнительная его ценность заключалась в знании девчонок и секса из первых рук. У него были те же, что у Винни, счастливые тонкие черты, такой же симпатичный, только очень маленький, ноги колесом, на вид обхохочешься, глазки бегают, челюсть тяжелая, и все время фыркает битым носом; постоянно дрочит перед всеми остальными, лет восемнадцати; и все же было в нем что-то необычайно невинное и дурковатое, почти ангельское, хотя, по общему признанию, глупое и вероятно умственно отсталое, как и он сам. Он тоже носил белое шелковое кашне, темное пальто, галоши, без шляпы и шел сейчас целеустремленно по двухдюймовому снегу на танцы, куда сам всех и сманил; куда-то на Лейквью-авеню, в какой-то сентервилльский домик, где начиналась вечеринка для взрослых, мальчишки и пошли — из дома Джи-Джея и Загга к месту окончательной встречи, за Зазой. Потому и шли они пешком, с таким розовощеким восторгом, как полагается на праздник; машины до лета ни у кого все равно не предвиделось.

— On va y’allez, пошли! — завопил тогда Заза. Теперь Заза Воризель слепил снежок и запустил им в своего героя Винни. — Эй, Винни, иди сядь на клятый горшок и заткнись, пока я тебе ходилки не повыдергивал… — С другой стороны улицы, мягко, с дурацкой улыбочкой, проблеск которой остальные так любили наблюдать.

Джи-Джей покачнулся, услышав, шепнул, ткнув в его сторону пальцем, шикнул:

— Слушьте, чё он там себе думает?.. Чёрдери, За-зай! — и помчался через дорогу, и прыгнул Зазе на плечи, и сшиб его в сугроб, а Заза, поскольку не привык к грубому обращению, вопил в непритворной панике:

— Йей! Йей! — весь такой щеголь в своем пальто и кашне вывалялся в снегу; остальные кинулись бороться и дергать его во все стороны и наконец подняли его горизонтально на плечи и пошли дальше по Риверсайд, вопя и таща на себе своего Зазу.

Вот они дошли до крутого травянистого склона за деревянным забором, чуть ли не у каменного замка с башенками, что возвышался над Риверсайд-стрит. Вверх по склону, белея в ночи, уходила каменная стена до самого утеса, и теперь под снегом с нее свисали сухие остатки лоз, поблескивая льдом; а на вершине утеса — три дома. В среднем жил Джи-Джей. Просто обычные двухэтажные жилища французских канадцев, с бельевыми веревками, верандами, длинными половицами, как жилища Фриско, что терпят в туманах Севера, с бурыми лампочками в кухнях, сумрачными тенями, смутно мелькающим церковным календарем или пальто на дверце чулана, что-то печальное, домашнее и полезное, а для мальчишек, не знающих более ничего, — обиталище самой жизни. Дом Джи-Джея сидел, парил, выходил над верхушками гигантских деревьев Риверсайда на город в миле оттуда и через реку; у себя на кухне, в ревущих неистовых ураганах, от которых не видно ни зги, а деревья лязгают о стекла, Дед Мороз трещит, яростно рвется в дверную щель, старые галоши холодно и мокро поблескивают в исшарканных лужицах прихожей, а люди пытаются остановить сквозняк сложенной полоской газеты… в неимоверные бурные дни, когда не надо в школу, и по праздникам вроде Нового года Джи-Джей на длинных ногах расхаживал по материнскому линолеуму, кляня и матеря тот день, когда родился на свет, а она, пожилая греческая вдова, которую смерть мужа пятнадцать лет назад до сих пор держит в чернейшем трауре, сидела у дрожащего от холода окна в кресле-качалке, со старой греческой библией на коленях, и горевала, и горевала, и горевала… Один взгляд на этот дом, когда Джи-Джей с мальчишками спешил мимо к радостям, разрывал ему разум… «Не спит ли еще моя мама?» — думал он — Иногда она лишь стенала протяжно о тьме своей жизни, так, что жалостливо было слушать, пела свои жалобы, чтобы дети слышали каждое слово и вешали головы от стыда и страдания… «Дома ли еще Рено?., поведет ли она ее к этой клятой тетке в гости… Ох Господи еси на небеси, иногда мне кажется, что я родился только для того, чтобы волноваться за эту мою несчастную старенькую маму, пока сапоги мои не увязнут в земле, и никакой проклятущий спаситель не придет меня вытянуть — последний из Ригопулакосов, elas spiti Ригопулакос… ka, re», — ругался он и выкручивал изнутри мозги по-гречески, сжимая себе под пальто бедра, пока не начинали гореть, вытащив руки из карманов и распялив пальцы остальным, красноречиво высунув язык и щелкая им, со словами:

— Ты, ты, ты — откуда тебе знать? — Ему хотелось взвыть по-над снегами, над двадцатифутовой стеной до самого своего дома с его темными и трагическими окнами, не считая одного бурого огонька в кухне, что не говорил ничего, не показывал ничего, кроме смерти, — лишь давал понять, что мать его уже начала бдение с масляной лампой, пока в кресле, потом на маленькой кушетке у печи в кухне, под жалким хилым покрывалом, хотя все это время ей оставалась целая кровать в спальне… — Так темна эта комната, — кручинился Джи-Джей, Гас, Янни для матери, Янни, когда ей хотелось назвать его средним именем, и все в округе слышали, как она зовет его в печальных красноватых сумерках ужинать свиными отбивными — «Янни… Янни…» Бубновый валет чужих разбитых сердец. И Гас обернулся к своему величайшему и глубочайшему другу, которого окрестил Заггом.

— Джек, — беря его за руку и задерживая остальную банду, — ты видишь вон тот огонек, что горит в окне у моей мамы?

— Я знаю, Гас…

— …что показывает, где старушка в эту ночь, как и во все прочие ночи, пока этот несчастный чертяка и недотепа пытается вытащить с собой Загга и оттяпать себе хотя бы чуточку удовольствий этого мира… — глаза его слезятся, — …и не просит слишком много, на что этот Господь в милосердии своем и в щедрости своей необычайной, как его там, Загг, может ответить лишь: «Гас, Гас, бедный Гас, молись ангелам и мне, и я прослежу, Гас, чтобы твоя бедная старенькая мама…»

— А-ах, выключила газ! — заорал вдруг Заза Воризель, настолько вдруг уместно, что Лозон хихикнул пронзительно и дико, и все услыхали, но не обратили внимания, поскольку слушали, как Гас толкает очень серьезную речугу о своих горестях.

— …что лишь на мгновенье мои душа и сердце могли упокоиться и увидеть, что моя мама — Джек, она же всего-навсего старушка — у тебя отец не умер, ты не знаешь, что такое старенькая мама-вдова, у которой нет старика, вроде твоего Пыыкаа Рыг Эмиля Дулуоза, — чтоб он входил в дом, задирал ногу и откладывал кучку — это же утешает, заставляет старушку — заставляет ребенка, меня, понять: «У меня есть старик, он приходит домой с работы, он уродливый старый маньяк, за которого и десяти центов никто не даст», — Загг, но вот он я — только две сестренки, брат умер, старшая сестра замужем — знаешь же, Мари, она раньше любимой у мамы была… утешительницей — когда Мари была рядом, я так не волновался, как сейчас — Ох черт, я ведь не — выставляю напоказ свои горести перед вами, парни, да? Чтоб вы поняли, что сердце у меня разбито… что, сколько жить буду, меня всегда цепи будут вниз тянуть, в океаны жалких слез, где я ноги себе уже омочил при мысли о моей бедной старушке-маме в ее клятом старом черном платье, Загг, которое — она ждет меня! Она вечно меня ждет! — В банде суета. — Спросите Загга! Три часа ночи, мы возвращаемся домой, мы трепались себе, может, у Блезана или просто встретили Счастливчика на улице и остановились поздороваться — (растолковывая все и размахивая рукой, он весь жаждал, косноязыкий, красноречивый, его почти оливковая кожа, зеленовато-желтые глаза и искренний напряг, будто на древнем базаре или дворе) — и вот мы такие входим, ничего не произошло, однако, а еще не слишком поздно, однако, вот моя Ма — Вот моя Ма у окна, с этой лампой, ждет — спит. Я вхожу на кухню, пытаюсь на цыпочках, чтобы не разбудить ее. Она просыпается. «Янни?» — вскрикивает она тихонько, будто плачет… "Да, Ма, Янни — я гулял с Джеки Дулуозом«. — «Янни, почему ты возвращаешься так поздно, я волнуюсь до смерти?» — «Но, Ма, уже поздно, я знаю, но я же сказал тебе, со мной все будет в порядке, что мы дальше кондитерской Детуша нипочем не пойдем», — и я потихоньку свирепею и ору на нее в три часа ночи, а она ничего не отвечает, просто довольна, что со мной все хорошо, и без единого звука уходит в свою темную спальню и ложится спать, а встает, лишь эта хренова заря забрезжит, чтобы мне овсянку перед школой сварить. А вы, парни, все понять не можете, почему меня чокнутым Мышем зовут, — серьезно закончил он.

Джек Дулуоз обнял его и быстро убрал руку. Попробовал улыбнуться. Гас искал в его глазах подтверждения своим горестям.

— Ты по-прежнему величайший правый нападающий в истории, — сказал Джек.

— И величайший запасной питчер, Мышо. Ты когда-нибудь видал, как он закручивает — сдохнуть можно. Прикинь? — Лозон подскакивает к нему, хватает за руку, и они идут дальше.

— О! — сказал Гас. — Да тут просто как… распродажа польт. Всего на свете не прочтешь. Нах! Я говорю, я вам говорю, джентльмены, — нах — чтоб я еще хоть словом заикнулся, только серебряные пробки с шампани скручивать буду, как они называются — такие огромные фугасы вискача и пойла — хлоп — хлюп — весь мир в мою трубу спустится, прежде чем Джи-Джей Ригопулос лапки задерет!

И все они радостно завопили; и дошли до большого перекрестка Потакетвилля, до угла Риверсайда и Муни, по которому кружил возбужденный снежок под дуговым фонарем, и сели в желтый автобус, и все люди орали друг другу приветы с тротуара на тротуар.

По Риверсайду и направо со своей матерью жил Скотти Болдьё — в деревянном доме, на третьем этаже, туда нужно было взбираться по наружной деревянной лестнице, как в снах, где такие лестницы подымаются из десятифутовых кустов, целые джунгли на поле внизу, и приводят тебя, покачавшегося на пролетах между шаткими террасами, где сидят странноликие франкоканадские дамы, глядят на тебя и перекликаются друг с другом: «Эй-ё, мадам Беланже, a tu ton [5] стирку закончила?» У Скотти была своя комната, из которой он не вылазил по многу часов, старательно записывая красными чернилами крохотными цифирками и маленькими буковками средний счет бейсбольных команд за лето; или же просто сидел в бурой кухне и читал спортивную страницу «Сан». Там был еще младший брат. И покойный папа там тоже был. Папа был мужичина с огромными кулаками, на вид мрачный, чьи ежеутренние уходы на работу напоминали отбытия Голема сквозь туманы и моря выполнять свой долг. Скотти, Джи-Джей, Загг, Лозон, Винни — все они играли важные роли в летней бейсбольной команде, зимней баскетбольной и неуязвимой осенней футбольной.

Лозон жил на Риверсайд-стрит дальше в обратную сторону, откуда они шли, ниже по склону от греческой кондитерской, на самом краю песочной пустыни песчаного берега, на улочке с розочками, среди коттеджей.

Высокий странный отец Лозона работал высоким странным молочником. Высокий странный младший братец Лозона ходил в церковь, молился, читал новелы и с остальной детворой своего возраста готовился к конфирмации. На Рождество у Лозонов была елка с подарками; у Джи-Джея Ригопулоса елка тоже была, но худосочная, драная, навсегда поверженная, сияла она в его темном окне; мать Скотти Болдьё ставила елку на линолеум в гостиной со степенностью гробовщика, возле урн. В большом доме Зазы елки, подарки, венки на окнах, конфетти… у него была типичная здоровенная франко-канадская семья.

Винни Бержерак жил на другой стороне реки на Муди-стрит, в трущобах. До дома Джеки Загга Дулуоза — рукой подать от перекрестка, на котором они сейчас остановились. На перекрестке висел светофор, он освещал снег краснотой роз и зеленью венков. Большинство окон в деревянных домах на обоих углах сияли красными и голубыми огоньками; из их труб валил праздничный пар; а люди сидели внизу, в асфальтированных дворах, и раскатистым эхом болтали под заснеженными бельевыми веревками.

Многоквартирный дом Джека Дулуоза находился несколькими крылечками выше по дороге, на другом углу квартала, где, казалось, постоянно кипела жизнь вокруг потакетвилльского центрального магазина, прямо у передвижной закусочной, через дорогу от кегельбана, бильярдной, на автобусной остановке, возле большого мясного рынка, а по обе стороны улицы — пустыри, где ребятня играла в свои серые игры в бурых зарослях зимних сумерек, когда луна только показывается в своей изысканной, дальней, невидимой бледности, точно ее заморозили и извозили грифелем. Он жил с матерью, отцом и сестрой; и у него была своя комната, окна с четвертого этажа таращились на море крыш и блестки зимних ночей, когда домашние огоньки каре помахивают под более чистым и ярким сиянием звезд — тех звезд, что на Севере ясной ночью миллиардами развешивают свои мерзлые слезы, а январский Млечный Путь — что твоя серебряная ириска, завеси мороза в недвижности громадно мерцают, бьются в такт медленному пульсу времени и вселенской крови. В доме Дулуозов кухонное окно выходило прямо на яркую, неистовую уличную жизнь; внутри же яркий свет рисовал много еды, веселья, яблок и апельсинов в широких вазах на белых скатертях, чистые гладильные доски прислонялись к стенам за лакированными дверями, буфеты, блюдца с воздушной кукурузой, оставшиеся с прошлого вечера. Серыми днями Джеки Дулуоз спешил домой, весь потея в ноябре и декабре, чтобы посидеть в сумраке за кухонным столом, над книжкой о шахматах поедая целыми коробками крекеры «Риц», намазанные арахисовым маслом. По вечерам его большой отец Эмиль возвращался домой и садился в темноте у радио, кашлял. Через кухонную дверь в коридор сам он несся очертя голову искать друзей, а по парадной из главных комнат дома ходил только с родителями, обществом и выполнять более прискорбные, более формальные поручения — Задняя лестница была такой тусклой, пыльной, странной, словно от стен отставала штукатурка, когда-нибудь он припомнит ее в своих удрученных снах о ржавчине и утрате… в тех снах, когда тень Джи-Джея будет падать на кусок сломанной ножки, точно глиняная тарелка на улицу, точно модерновые картины в своей резкой вопящей потерянности… В 1939-м еще никакого представления о том, что весь мир сбесится.

По самому перекрестку ходило поразительное количество народу, перешучиваясь в снегу. Шагал своей неимоверной походочкой Билли Арто, коротенький, длинноногий, размахивал руками, сверкали яркие зубы; в команде играл на второй базе; за последние несколько месяцев неожиданно повзрослел и уже несся на свидание со своей постоянной подружкой, чтобы вместе справить Новый год на одной из вечеринок в центральных кинотеатрах.

— Вон Билли Арто! Ура «Дракутским Тиграм»! — завопил Винни, но Билли только проплыл мимо, он опаздывал, он их видел.

— А вы, парни, — вы чего делаете? — уже почти десять, а вы все еще тут посреди дороги выкаблучиваетесь, детство в одном месте играет, вот у меня уже девчонка есть, покеда, сосунки. — Билли был известен под именем Ай да парень. — Ай да парень этот Гас Ригопулос, все пальто в снегу! — крикнул он, презрительно махнув на прощанье рукой. — Скормите его горяченькой ночной птичке! — крикнул он, исчезая в длинной улице, что шла вдоль Текстильного института и снежных полей к мосту на Муди-стрит и к огням центра — туда стремилось много другого народу, катилось много машин, мягко похрустывая цепями, а их красные хвостовые огоньки красиво горели под снегом настоящим Рождеством.

— А вон Иддиёт! — ликующе завопили все они, когда из тьмы нарисовался здоровенный силуэт Джо Биссонетта, который, едва завидев их, тотчас развернул плечи двумя призрачными горбами по бокам от утопшего в груди и выпяченного подбородка и направился к ним мягкой кошачьей походкой. — Вот идет наш большой морпех!

— УУ! — приветствовал их Джо, жестко удерживаясь в позе «морского пехотинца», копируя все неуклюжие прихваты громадных морских псов из фильмов Чарльза Бикфорда [6] в тридцатые, все комиксы про здоровенных Фейганов с бычьими плечами, ту гигантскую тварь, что когда-то гонялась за Чарли Чаплиной с иглой морфия, только современный, в морской фуражке, сдвинутой на один глаз, и со стиснутыми кулаками, с оскалом, обнажившим огромные, немного неровные зубы, ухмыляясь, готовясь драться и калечить.

А из банды выступил Джеки Дулуоз — точно в такой же позе, набычившись, скорчив рожу и вытаращив глаза, сжав кулаки; они нос к носу подступили друг к другу, тяжело дыша и держа паузу, чуть ли не зуб к зубу; вот так они бессчетными стылыми зимними ночами возвращались с матчей и борцовских поединков, из мальчишеских киношек, бок о бок, выдувая ртами мерзлые пузыри пара, и люди глядели на них, не веря своим глазам, не в силах убедиться в темноте, действительно ли Иддиёт Джо и Загг, два здоровенных морпеха, прут по улице, чтобы разнести салуны в пух и прах. Какой-то мелвилловский сон о китобойных городках посреди новоанглийской ночи… Некогда Гас Ригопулос целиком и полностью владел душой Иддиёта — всего-навсего добросердечного простодушного жеребца, сильного, как два взрослых мужика; вился вокруг него, как шаман, выпучив глаза, в летних парках, а Иддиёт по своей доброй натуре подлизывался к нему, пока на самом деле по приказу Гаса вылитым зомби не кинулся на Загга, носорожьи воя, не погнал его по всем джунглям подростковых кошмаров на пустырях после заката; в банде гуляла давняя шутка, что Могучий Иддиёт и убить готов, стоит Гасу слово шепнуть. Теперь же они поутихли немного; у Иддиёта завелась девчонка, он как раз шел к ней на свидание, «Зовут Ритой, — сообщил он им, — вы ее не знаете, она славная девчушка, вон там живет», — и показал, по-своему, по-простому сообщив им, краснощекий франкоканадский здоровяк, крестьянский сын из большой и шумной семьи в двух кварталах отсюда. На голове его снег насугробил маленький осиянный осанной нимб… его аккуратно расчесанные, приглаженные волосы, широкое самодовольное здоровое лицо, полное и сдобное над темным шарфом и огромным теплым пальто новоанглийской зимы.

— И-идьёт! — повторил он, значительно всех оглядев и отваливая своей дорогой. — Увидимся…

— Зырь, как повалил, клепаный Иддиёт, ты видал, как он из школы домой ходит?..

— Эй, Мыш, без шуток — слыхал, чё Джек говорит? Каждый день первым из старших классов вываливает, только дверь в подвале откроется, звонок еще не дозвенел, все в раздевалку, а Иддиёт уже тут как тут — что кошмар твой выплывает, шагами здоровенными, как у лесоруба, пилит по травке, по тротуару, по мостику через канал, мимо киоска, по путям, мимо ратуши — о какой, первый правильный пацан из подвала вылез. Джимми Макфи, Джо Ригас, я, ну, быстрые такие все — мы за Иддиётом только в сотне ярдов телепенимся…

— А Иддиёт уже пол-Муди-стрит пронесся, но он не только домой спешит, уроки делать как можно скорее, потому что у него на уроки шесть часов уходит…

— …а полетел, полетел — мимо салуна «Серебряная звезда», мимо большого дерева у женской школы, мимо статуи, мимо…

— …и вот он… — (Лозон и Загг уже наперебой орут эту информацию Джи-Джею и всем прочим) — …на домашнее задание шесть часов надо, но ему сначала нужно сожрать три гамбургера до ужина и шесть раз в пристенок сыграть с сестренкой Терри…

— …у старины Иддиёта нет времени потусоваться, покурить с толпой перед школой, чтобы Джо Мапл его засек и настучал директору, Иддиёт — самый честный, прилежный, работящий ученик во всех Соединенных Штатах Америки и никогда в жизни ни одного урока не прогулял, и вот он открывает парад по Муди до самого своего дома… Девчонки со своими клятыми банданами и бананами тащатся у него далеко в хвосте…

— Ай да парень этот Иддиёт! Во как прет по снегу. — Джи-Джей уже подхватился и показывал на него. — Гляньте, ему сугробы по самую задницу. И-иддиёт, во даёт, не грусти малышка-а, соль земли просто, пенка на супе, да он — не, говно вопрос, он прекраснейший пацан, что топтал зелень господню, или спасения нам не будет… Чуть-чуть покоя перед смертью, милый боженька, — заключил Джи-Джей, перекрестившись, а все посматривали на него краем глаза и ждали следующего прикола.

И этот яркий и веселый перекресток на четверть часа принадлежал только им, а они стояли и трепались в юности дней своих в родном городке.

— Ну, что скажешь, Загг, — вдруг выпалил Джи-Джей, грубо хватая Загга, притягивая к себе и зажимая ему голову, — потом взъерошил ему волосы и рассмеялся. — Старый добрый Загг, стоит все время в стороне и широченно улыбается… золотой ты парнишка, Загго — Даже у Скотти в зубах не больше золота, со всеми его делишками с Пацаном Фаро, чем в тебе, с твоими чокнутыми окосевшими глазами — они у тебя только в рот смотрят и сияют, вот такой ты, Загг, это кроме шуток… В интересах чего, рыг дрыг, — и несколько раз задрал ногу с похабным значением. — Тебе голову нужно зажать в несколько раз сильнее, пока не запросишь пощады у Турко Джи-Джея, Чертова Чуда Лоуэлла в Маске, а он тогда решит, отпускать тебя и даровать тебе пощаду или нет — назад, джентльмены, дайте мне поставить Загго Христаради Дулуоза на его клятые колени раз и всемогуще навсегда…

— Глянь, шесть тысяч ребятишек скупают у Детуша все леденцы и карамельки — даже косточки в них жуют — Комиксы… Нет, что за жизнь, если вдуматься, а? — А все ребятки выстроились в очередь у Буавера в субботу вечером и ждут своих бобов, на холодном ветру, эй, Мыш, полегче, — сказал Загг из-под захвата.

Все вшестером они стояли на перекрестке, Заза в смешной неистовой кошачьей ярости; Винни вдруг расхохотался и хлопнул Елозу по спине, заорав своим густым надломленным в горле голосом:

— Юный Елоз из доброй старой Бельгии, ну ты и сук-ки-сын! — а Скотти думал себе: «Можно подумать, они дадут мне в долг денег и распишутся в пустой строчке, чтобы летом у меня была машина, да ни в жисть»; Джек Дулуоз сиял, зря в голове золотистую вселенную, а глаза пылали; Мыш Ригопулос кивал себе, окончательно уверяясь, что все на свете завершится, и завершится печально; а Альбер Лозон, мудрый, молчаливый, потрясный, беззвучно сплевывал сквозь зубы сухую снежинку слюны, отмечая общее примирение, с ними ли, без них, там или не там, дитя, старик, самый из них милый; и все шестеро стояли, наконец примолкнув, расправив плечи, и смотрели на свою Площадь жизни. Не грезя ни разу.

Ни разу не грезил я, бедный Джек Дулуоз, не так ли, что душа мертва. Что с Небес нисходит благодать, священные служители коей… Ни один доктор Горшок Помойка мне такого не скажет; никаких примеров-напримеров под моей первой и единственной кожей. Что любовь — это наследие и двоюродная сестра смерти. Что единственной любовью может быть лишь первая, единственной смертью — последняя, единственной жизнью — та, что внутри, а единственное слово… навсегда застряло в горле.

Случилось это на танцах. Бальный зал «Рекс»; с гардеробщиками в стылом вестибюле, окно, ряды вешалок, на половицы стряхивается свежий снежок; вбегают розовощекие девчонки и симпатичные мальчишки, парни щелкают каблуками, девушки на высоких каблучках, короткие платьица тридцатых годов не прикрывают сексапильных ножек. Мы, подростки, с трепетом сдали пальто, получили латунные кругляши, вошли в величайший вздох бального зала — все шестеро со страхом, с неведомыми печалями. На подмостках оркестр, молодая банда, какие-то семнадцатилетние музыканты, теноры, тромбоны; пожилой пианист; молодой руководитель; заиграли скорбную жалобу баллады: «Дым моей сигареты плывет к потолку… [7] Танцоры сошлись, пригласились, заторкали ногами; пудра на полу; огни замигали горошком по всему залу, а сверху, с балкона, сидели и смотрели невозмутимые молодые наблюдатели. Шестеро мальчишек стояли в нерешительности у входа, неотесанные, глупенькие; тупо скалились друг другу, ища поддержки; пошли, то и дело тормозя, по стеночке, мимо дамочек без кавалеров — цветочков несобранных, мимо холодных зимних окон, стульчиков, мимо компаний других парней, лощеных и затянутых в воротнички; вдруг — компашка джазовых стиляг: длинные волосы, брючки с защипами. По залу вместе с горошком огоньков медленно кружила птица печали, пела о любви и смерти… «Стены вокруг растворились в тоске, грезы не сводят меня ни с кем…»

Там стоял один знакомый стиляга. Белыш Сен-Клер с Чивер-стрит — длинные волосы, брюки с защипами, кустистые брови, вида странного, серьезного и интересного, пяти футов ростом, яркие беспутные круги под глазами.

— О-о, Джин Крупа [8] — безумнейший барабанщик на свете! Я видел его в Бостоне! Это конец всему! Слушьте, парни, вам надо научиться джиттербагу! Смотрите! — Со своим низеньким партнером Дружбаном Курвалем — еще ниже его ростом и неимоверно печальнее, но и блистательнее, в застегнутом на все пуговицы полуприталенном пидже длиной едва ли не с него самого — они схватились за руки, уперлись каблуками в пол, и погнали, и заколотились, показывая нам, как надо джиттербажить.

Мы, вся банда:

— Потешные вы парни!

— Потрясающие маньяки!

— Ты слыхал, чё он сказал? Шестнадцать блондинок в обмороке!

— Во так пляски — эх, мне бы так!

— А теперь подклеим себе девочек и швырнем прям тебе на диван, малявка!

— Покурим кропалей и станем здоровенными половыми бандитами, малявка! Прикинь?

Белыш познакомил меня с Мэгги:

— Сколько я сам не пытался эту цыпочку сделать! — Я увидел ее — стоит в толпе, несчастная, неудовлетворенная, смурная, неприятно чужая. Полунехотя нас свели вместе и сопроводили на танцевальный пятак рука об руку.

Мэгги Кэссиди — во время оно ее фамилия, должно быть, звучала Casa d’Oro [9] — славная, смуглая, сочная, как персики, — а по ощущениям смутная, как неимоверная печальная мечта —

— Тебе, наверно, невдомек, что это ирландская девушка делает в Новый год на танцах одна, без спутника, — сказала она мне на танцплощадке; я же, тупица, до этого танцевал только один раз — с Полин Коул, моей школьной возлюбленной. («Как она взревнует!» — мысленно радовался я.)

Я не знал, что ответить Мэгги, рабски прибил я язык свой к воротам.

— Ой, да ладно тебе — слушай, Белыш сказал, ты в футбол играешь?

— Белыш?

— Нас Белыш ведь познакомил, глупый.

Мне понравилось, что меня обозвали, — будто она моя младшая сестренка —

— Тебя на поле часто подбивают? Моего брата Роя — постоянно, я потому футбол просто ненавижу. А тебе, наверно, нравится. У тебя много друзей. Похоже, они славная компания — Ты знаешь Джимми Нунана из Лоуэллской средней?

Она нервничала — любопытно, трепливо, по-женски; и в то же время вдруг ласкала меня, скажем, в самом начале начал, поправляя на мне галстук; или отбрасывая со лба мои непричесанные волосы; что-нибудь материнское, шустрое, как бы извиняясь. Руки мои сжимались в кулаки, стоило о ней подумать, когда я в ту ночь возвращался домой. Ибо, только созрев, плоть ее круглилась, твердая на ощупь, под блестящим пояском платья; губки дулись мягко, сочно, ало, черные локоны украшали иногда ее снежно-гладкое чело; а с губ срывались розовые ауры, являя все здоровье ее и веселость, семнадцать лет. Она переступала с ноги на ногу с леностью испанской кошки, испанской Кармен; поворачивалась, отбрасывая изобильные волосы быстрыми, понимающими, полными сожаления отблесками; сама драгоценностью вправлялась в зеркало; я же тупо глядел поверх ее головы, чтобы думать о чем-нибудь другом.

— Девушка есть?

— В школе — моя девушка Полин Коул, мы с ней встречаемся каждый день под часами после третьего звонка —

В этой моей новой голове теперь быстрая пробежка Иддиёта до дому — древнее преданье.

— И ты мне вот так сразу говоришь, что у тебя есть девушка!

Поначалу ее зубки показались непривлекательными; под ее подбородком — второй маленький подбородочек красоты, если мужчины по такому подрубаются… этот безымянный подбородок с ямочкой, само совершенство, такой испанский — губка искривилась, зубы со щелочкой, зачарованно и подчеркнуто чувственные, затягивающие в себя губы, поглощающие губы; такие, что вначале видишь жемчужные зубки —

— Ты, наверно, мальчик честный — Ты же канадский француз, правда? На тебя, наверно, все девчонки вешаются, готова спорить, ты будешь пользоваться большим успехом.

Я же должен был вырасти, чтобы только бродить по слякоти в полях; тогда этого еще не знал.

— О, — покраснев, — да не совсем…

— Но тебе же всего шестнадцать, ты младше меня, мне семнадцать —

Она задумалась и покусала сочные губы: душа" моя впервые окунулась в нее, глубоко, в омут вниз головой, потерялась; как утонуть в ведьминском зелье, кельтском, колдовском, звездном.

— Значит, я уже достаточно старая ха ха, — и она сама рассмеялась своим непостижимым девчачьим шуточкам, а я обхватил рукой ее мягкую талию и повел танцевать неловкими тупыми шажками под воздушными шариками и мятыми дурацкими колпачками Предновогодней Америки, и весь мир был оранжевым и черным, как Снежный Хеллоуин, а я, дурилка, заглатывал свое невежество и положение во времени — Те, кто смотрел на нас, видели девочку — робкую, хорошенькую, довольно мелколицую, с небольшим ореолом волос, но если вглядеться — словно камею, отборную, но из-за этого далеко не бледноглазую; огненные вспышки красоты ее буравили им взор; и мальчика, меня, Джеки Дулуоза, пацана из хвалебных отзывов, команд по легкой атлетике, домашнего мальчишку, что верит в добросердечие лишь с чуточкой полуиндейского сомнения и подозрения канука ко всему не кануцкому, не полуиндейскому — деревенщину — с гербом деревенщины на рукаве — Видели этого мальчишку, ухоженного, но не причесанного как полагается, в сущности ребенка, неожиданно взрослого, как настоящий мужчина, неуклюжего и т. д. — с серьезной голубоглазой задумчивой внешностью сельского паренька сидит он в серых школьных классах в свитерке, застегнутом на все пуговицы, волосы не намочены и не приглажены, а фотограф тем временем щелкает шеренгу тех, кто живет дома — Мальчик и девочка, обхватив друг друга руками, Мэгги и Джек, на печальном бальном полу жизни, уже удрученные, уголки рта уже сдаются, плечи расслабляются, готовые поникнуть, хмурятся, разум предостережен — любовь горька, сладка смерть.

Река Конкорд протекает мимо ее дома, июльским вечером дамы с Массачусетс-стрит сидят на деревянных ступеньках, обмахиваясь газетами, а на реку звездный свет сияет. Светляки, мотыльки, жучки новоанглийского лета тресколотятся в сетки на дверях, луна, огромная и бурая, громоздится над деревом миссис Макинерни. По дороге со своей тележкой ковыляет маленький Забулдыга О’Дей, коленки продраны, спотыкается о колдобины немощеной земли, уличный фонарь окутывает широким бурым нимбом, в котором запуталась мошкара, его нацелившийся домой силуэтик. Тихо и мягко звезды бегут по реке.

Река Конкорд, место песчаных дамб, железнодорожных мостов, камышей, лягушек-волов, красилен — березовые подлески, канавы, зимой сонно-белые — но теперь, в июльской середине лета, звезды катятся привольно и блистательно над ее потоком вниз, к слиянию с Мерримаком. Железнодорожный состав грохочет по мостам; под ними — детишки, среди просмоленных свай купаются голышом. Сверху громыхает паровоз, его топка сияет красным, отблески глубочайшего ада освещают их фигурки. И Мэгги там, и собаки там, и костерки…

Кэссиди живут на Массачусетс-стрит, номер 31 — деревянный дом, семь комнат, за домом яблони; дымовая труба; веранда с сеткой, качается подвешенная скамейка; тротуара нет; хилый заборчик, на который в июне в полдень наваливаются высокие подсолнухи, стремясь к диким и нежным видениям: карапузы играют во дворе со своими машинками. Отец, Джеймс Кэссиди, — ирландец, тормозной кондуктор на Бостонско-Мэнскои линии; скоро станет проводником; мать, в девичестве О’Шонесси, прежние глаза голубки на лице давно утраченной любви, теперь — лице жизни.

Река течет меж одиноких берегов, сужаясь. Пейзаж усыпан коттеджами. К западу — сыромятня. Бакалейные лавчонки с деревянными заборами и пыльными тропинками, трава, в полдень какие-то дрова сохнут, колокольчик позванивает, детишки в обеденный перерыв покупают «бостоны» или «болстеры» по пенни штука [10]; или молоко по субботам рано утром, когда все вокруг такое голубое и славное, потому что впереди — целый день игр. В мае вишни сбрасывают цвет. Смешная радость котейки, что трется спинкой о ступени веранды в сонные два часа пополудни, когда миссис Кэссиди с самой младшенькой возвращаются с покупками из «Кресги» в центре города, сходят с автобуса на перекрестке, идут семь домов по Массачусетс с кульками, дамы видят ее, окликают:

— Чего купили, миссис Кэссиди? Эта пожарная распродажа в «Гиганте» еще идет?

— По радио сказали, идет… — Еще одна кумушка.

— А это не у вас интервью на тротуаре брали в той программе «Променад»? — Том Уилсон такие глупости спрашивал. — Хи хи хи!

А потом между собой:

— У ее малютки, должно быть, рахит — поглядите, как ходит —

— Вчера меня такими кексами угостила, что просто выкинуть пришлось —

А солнце радостно освещает женщину у калитки ее домика.

— Ну где же эта Мэгги? Я же ей двадцать раз уже говорила: развесь белье сушиться, пока я не приду, хоть в одиннадцать часов —

И в ночи река течет, несет святой водой своей бледные звезды, некоторые тонут вуалями, некоторые скачут на поверхности рыбками, а громадная луна, что некогда всходила, теперь плывет в вышине пылающим молоком, колотится своим белым отражением вертикально и глубоко в темной волнистой массе — стене реки, дробящей, толкающей свое русло. Словно в печальном сне, под фонарем, по оспинам выбоин в немощеной мостовой отец, Джеймс Кэссиди, возвращается домой с обеденной коробкой своей и лампой, прихрамывает, краснолицый, заканчивает день ужином и укладывается спать.

Вот хлопает дверь. Детишки в последний раз выскакивают поиграть, их матери сооружают еду, хлопая кухонными дверцами, их слышно из шелеста листвы в садах, с воздушно-кукурузных качелей, из миллионнокронной ночи сладких дуновений, вздохов, песен, шепотков. Тыща всего происходит вверх и вниз по улице — глубокого, милого, опасного, высокопарного, дышащего, бьющегося, как звезды; посвист, слабый вскрик; течение Лоуэлла над коньками крыш и за ними; барк на реке, дикий гусь ночи гогочет, ныряет в песочек и искрится; на берегу лакают, урча и подвывая, какая милая тайна, темно — вечно темны хитрые невидимые уста реки, что шепчут поцелуями, вкушают ночь, крадут песок, украдкой.

— Мэг-ги! — кричит ребятня под железнодорожным мостом, где все они купались.

Товарняк еще громыхает, больше сотни вагонов длиной, паровоз бросает отсветы на маленьких белых купальщиков, лошадок Пикассо в ночи, и столь же густо и трагически во мраке приходит душа моя, ищет того, что было там, что ушло и исчезло, скрылось за поворотом тропы — во мраке любви. Мэгги, девушку, которую я любил.

Зимней ночью Массачусетс-стрит гнетуща, земля вся перемерзла, в колдобинах и выбоинах лед, по зазубренным черным трещинам скользит тонкая пороша. Река замерзла накрепко, ждет; цепляется за берег с остатками пижонских ветвей июня — Конькобежцы, шведы, девчонки-ирландки, крикуны и певуны — они куролесят по белому льду под смятыми звездами, у которых на алтаре нет луны, нет голоса, зато под тяжким трагическим пространством они натягивают в глубину фалы Небес, туда, где фантастические фигуры, накопленные учеными, пенятся своей холодной массой; вуаль Небес на тиарах и диадемах великой Брюнетки Вечности по имени ночь.

Среди тех конькобежцев выступала и Мэгги; на своих славных беленьких коньках, в белой муфточке, еще поразительнее — видно, как сверкают у нее глаза в их озерцах тьмы; румянец на щеках, ее волосы, корона глаз ее, увенчанных собственным изогнувшимся крылом Господа — Почем я знал, пока сушил ноги в коньках у костров на реке Конкорд в февральском Лоуэлле, — Мэгги запросто могла оказаться матерью или дочерью Господа Бога —

В канавах Массачусетс-стрит громоздились кучи грязного снега, что-то позабытое таилось в крохотных провалах грязи, что-то темное — немые спутники моих полночных прогулок от ошеломительной щедрости ее поцелуев.

Она подарила мне поцелуй вверх тормашками в кресле, то была зимняя ночь вскоре после того, как я познакомился с нею, сидел в темной комнате с большим радиоприемником, с его пульсирующей громадной коричневой шкалой настройки, такой же был дома у Винни, и я раскачивался в кресле, миссис Кэссиди, ее мама — у себя в кухне, как и моя мама в трех милях оттуда через весь город — точно такая же старая большая старая добрая старая лоуэллская дама в вечности своей вытирает тарелки, ставит их в чистые буфеты с такой крохотной чисто женской тщательностью и правильным представлением о том, как полагается все делать — Мэгги на веранде, выскочила на минутку в ледяную ночь повалять дурака с Бесси Джоунз, своей подружкой из коттеджа через дорогу, большой толстой рыжей добродушной девахой в веснушках, чей неимоверно немощный младший братишка иногда приносил мне записки от Мэгги, написанные в ночь перед школой под каким-нибудь бурым светом ее спальни или наутро, когда подмораживает аж до писка, чтобы передать ему через щелястый забор, и он, по своему каждодневному обыкновению, трюхал две мили в школу или садился в автобус и, войдя со слезящимися глазами, чуть не плача, на урок испанского — каждое утро второй и невозможно скучный — протягивал мне записку, иногда — с какой-нибудь немощной шуточкой; просто маленький пацанчик, его зачем-то дотянули до старших классов через все красноутренние холодные приходские школы, в которых он пропускал целые классы, не учился в шестом или пятом, или в обоих, и вот он, этот пацанчик в охотничьей шапочке с откромсанной шотландской кисточкой, а мы считали, что он одного с нами возраста. Мэгги совала записку ему в тощую веснушчатую руку, из-за приоткрытого кухонного окна хихикала Бесси — пользовалась тем, что окно приоткрыто, а кроме того, выставляла наружу пустые молочные бутылки. Махонькая Массачусетс-стрит холодным утром розовоснежного солнца в январе вся полнится пахучими сливками черного дыма из труб коттеджей; на белой замерзшей накидке реки Конкорд мы видим вчерашнее кострище — обугленный разор черного пятна у редких голых красноватых тростников другого берега; из-за деревьев доносится свисток паровоза Бостонско-Мэнской, заслышав его, весь содрогаешься и запахиваешься поплотнее. Бесси Джоунз… иногда она мне тоже писала записки, наставляя, как завоевать Мэгги, и Мэгги тоже их читала. Я принимал всё.

«Мэгги тебя любит» и т.д., «она по тебе так с ума сходит, что я вообще за ней не помню, чтоб она по кому-нибудь так с ума сходила», а по сути дела она говорила: «Мэгги тебя любит, но не испытывай ее терпение — скажи ей, что хочешь на ней жениться или чего-нибудь вроде того». Молоденькие девчонки — хи-хучие — на веранде — а я сижу в гостиной, в темноте, и жду, чтобы Мэгги пришла и села ко мне в кресло. Мои усталые легкоатлетические ноги подо мной — сложены. С веранды Кэссиди я слышу и другие голоса, какие-то парни, этот Арт Свенсон, о котором я слыхал, — мне ревниво, но это едва лишь самое начало всей той ревности, что наступит позже. Я жду, чтобы Мэгги пришла и поцеловала меня, закрепив это официально. А в ожидании этом у меня предостаточно времени, успеваю окинуть взором всю нашу любовь; как в первый вечер она ничего для меня не значила, пока мы танцевали, я держал ее, она казалась маленькой, худенькой, темной, несущественной, недостаточно важной — Лишь из-за ее странной редкой печали, исходившей из иной стороны чего-то, я едва замечал, что она вообще здесь: ее симпатичное личико… у всех девчонок симпатичные мордашки, даже Джи-Джей на нее не обратил внимания… Глубинная волна ее женского естества еще не охватила меня. То был канун Нового года — после танцев мы по холодной ночи пошли домой, снег перестал, просто лежал плотно и мягко на неумолимой мерзлой земле, по пути в Южный Лоуэлл к берегам Конкорда мы миновали длинные сполохи пламени на строительстве нефтеразработок, точно проспекты и парады — безмолвная изморозь на коньках крыш под светом звезд, десять градусов выше нуля [11]. «Посиди все равно немного на веранде…» Между нами установились взаимопонимания хнычущих малышей — что мы сольемся губами и поцелуемся, даже если делать это придется на улице — Мысль об этом начала возбуждать меня уже тогда. Но теперь, дожидаясь ее в кресле, чего ради дергаться из-за времени, смысл того, что я ее целую, стал для меня всем на свете. В разнообразии ее интонаций, слов, настроений, объятий, поцелуев, касаний губ, а этой ночью еще и поцелуй вверх тормашками через спинку кресла, когда темные глаза ее тяжко склонились сверху, а щеки вспыхнули, налившись сладкой кровью, и неожиданная нежность воспарила ястребом над мальчишкой из-за спинки, сжав кресло с обеих сторон, всего одно мгновение, поразительное внезапное сладкое падение волос ее мне на лицо, и мягко проскользнувшие вниз ее губы, мгновенное взаимопроникновение плоти губ, миг, утопленный в раздумьях, и поцелуй в нем, и мольба, и надежда, и в устах жизни, когда жизнь еще молода, чтобы обжигать прохладную кожу радостью, от которой жмуришься — Я держал ее в плену вверх тормашками тоже всего лишь секунду и наслаждался поцелуем, что сперва изумил меня, как обман слепого, и я в первое мгновение даже не понял, кто меня целует, но теперь я уже знал, и знал всё больше, чем обычно, когда благодатью спустилась она ко мне из верхней тьмы, где, я думал, обитать может один лишь хлад, с тяжелыми губами своими и грудью, уткнувшейся мне в шею и в голову, с нежданным ароматом ночи, что принесла она с собой с веранды, запахом каких-то дешевеньких духов из «центовки», запахом себя, крохотным голодным ароматом пота, теплым на теле ее, словно драгоценность.

Я держал ее в объятьях долго, даже когда она попробовала вырваться и отступить назад. Я осознал, что она сделала это по настроению. Она любила меня. А кроме того, мне кажется, мы оба перепугались потом, когда не разлепляли губ 35 минут, пока мышцы рта нам не свело судорогой и продолжать целоваться не стало больно, — но мы почему-то должны были это сделать, все так и говорили, другие ребята, Мэгги и остальные, «обжимаясь» на катке и вечеринках на почтамте, на верандах после танцев, научились тому, что так и надо — и делали это, как бы сами к этому ни относились — страх остального мира, детишки тянутся к тому, что им кажется зрелым прочным поцелуем (что бросает им вызов, по-взрослому) — не понимая радости и личного благоговения — Только позже учишься преклонять голову на грудь Господа и покоиться в любви. За этими тщетными долгими засосами стоял некий неимоверный половой позыв, иногда зубы наши скрипели друг о друга, рты горели от мешавшейся в них слюны, губы шли волдырями, кровоточили, трескались — Нам было страшно.

Я полулежал на боку, обхватив ее рукой за шею, уцепившись пальцами за ее ребро, и ел ее губы, а она ела мои. Интересные критические ситуации возникали… Невозможно продолжать дальше без борьбы. После этого мы просто сидели и трепались в черноте гостиной, пока все семейство спало, а радио тихонько себе играло. Однажды вечером я услышал, как в кухню зашел ее отец — тогда я и понятия не имел о великих туманах, что окатывают поля у моря в Новой Шотландии, о бедных деревянных домишках, затерявшихся в бурях, о грустной работе, мрачной холодной пахоте на самом дне жизни, о печальных людях с ведрами, что бродят по этим полям, — о новых очертаниях солнца каждое утро — Ах я любил свою Мэгги, я хотел съесть ее, привести домой, спрятать ее в самом сердце своей жизни на весь остаток дней. Я молился в церкви Святой Жанны д’Арк, взыскуя милости ее любви; я чуть не забыл…

Дайте воспеть мне красоту моей Мэгги. Ноги: — колени соединяются с бедрами, колени сияют, бедра как млеко. Руки: — рычаги удовольствия моего, змеи моей радости. Спина: — от одного лишь проблеска ее на странной улице снов посреди Небес я падал, не в силах держаться на ногах от счастья узнавания. Ребра: — у нее они были выплавленными и округлыми, словно идеальное яблоко, от костей ее бедер до талии я видел, как катится земля. На шее ее я прятался, как отбившийся дикий арктический гусь в Австралии, стремясь почуять аромат ее груди… Она мне не позволяла, она была приличной девушкой. Бедный здоровенный помойный кошак, что с нею был, хоть и почти на год младше, лелеял в себе разные черные мысли о ее ногах, таил их даже от самого себя, а также не упоминал в молитвах… собака. Сквозь всю мировую тьму прошел я, на лодке, автобусом, самолетом, поездом, терпя свою тень, беспредельно пересекая поля, и красные топки локомотивов у меня за спиной делали меня всемогущим на этой земле ночи, подобно Богу, — но никогда я не занимался любовью даже с мизинчиком, что покорил меня с тех пор. Я глодал лицо ее глазами; ей это нравилось; и как последняя сволочь не знал, что она любила меня — не понимал.

— Джек, — после всех наших разговоров о детишках, с которыми она весь день возилась, пока я был в школе, и с того раза, как мы с ней виделись, после обычных сплетен, что болтают старшеклассники о прочих сверстниках, после историй, слухов, новостях о танцульках, о свадьбе… — Джек, женись на мне когда-нибудь.

— Да, да, всегда — ни на ком больше.

— Ты уверен, что ни на ком больше?

— Ну а на ком еще? — Я не любил ту девчонку, к кому ревновала Мэгги, Полин, которая увидела меня как-то осенним вечером среди других футболистов на танцах, куда я пошел, поскольку чествовали мою команду, к тому же — был баскетбольный матч, который нам хотелось посмотреть, мальчишечьи дела — Я ждал в углу, когда танцы наконец дотанцуют, мысль о том, чтобы самому потанцевать с девчонкой, была непереносима, но мне удалось ее скрыть — Она вытянула меня из угла, словно мечта всех молодых людей. Она сказала: «Эй, а ты мне нравишься! — ты застенчивый, а я застенчивых люблю!» — и потащила меня, трепетавшего, возбужденного, на танцевальный пятачок, окунув свои огромные глаза в мои, и подтянула мое тело к своему, и сжала меня интересным образом, и заставила «танцевать», чтобы поговорить, познакомиться — запах ее волос меня просто убивал! В дверях своего дома она смотрела на меня, а в глазах по луне, и говорила: «Если ты меня не поцелуешь, я поцелую тебя сама», — и открыла сетчатую дверь, которую я только что закрыл, и прохладными губами поцеловала меня — Мы проговорили о поцелуях, не сводя глаз со ртов друг друга, всю ночь; мы говорили, что нас такие вещи не интересуют — трепет типа: «Я примерная девочка, я верю в х-хмм — поцелуи» — «но в том смысле, что дальше поцелуев — ни-ни» — как в Новой Англии девчонки обычно — «но у тебя глаза похотливые какие, а? Я тебе не рассказывала о парне, совсем незнакомом, он меня обнял рукой на Балу Юных Помощниц Полиции? — Она была Юной Помощницей Полиции.

— Что?

— Тебе разве не хочется знать, велела я ему убрать от меня руки или нет?..

— Ну?

— Не глупи. Я с незнакомыми мужчинами не разговариваю».

Полин, каштановые волосы, синие глаза, огромные блескучие звезды на губах — Она тоже обитала у реки, Мерримака, но возле шоссе, около большого моста, рядом с большим ярмарочным и футбольным полем — а через реку виднелись заводы. Много дней провел я там в снегу за разговорами с нею, о поцелуях, до того, как встретил Мэгги. Как вдруг ни с того ни с сего однажды вечером она распахивает эту проклятую дверь и целует меня — подумаешь! В тот первый вечер, когда я ее встретил, я только и вспоминал, что запах ее волос у себя в постели в своих волосах — рассказал об этом Елозе и у него в волосах тоже ее запах почувствовал.

Елозу это заинтересовало. Когда я сказал ему, что накануне ночью мы наконец поцеловались (сидя с ним у меня на кровати, а вся банда — Джи-Джей, Скотти, Иддиёт — на стульях у меня в спальне после ужина, болтали о нашей команде, моя мама мыла посуду, а отец у радиоприемника), Елозе захотелось, чтобы я поцеловал его так же, как целовал Полин. И мы поцеловались; остальные даже не перестали трепаться о команде. Но теперь, с Мэгги, все совершенно иначе — ее поцелуи как дорогое вино, у нас его немного, нечасто — таится в земле — редкие, будто коньяк «Наполеон» — а вскоре и вообще закончится. Жениться на ком-то, любить кого-то другого? Невозможно. «Я люблю только тебя, Мэгги», — пытался сказать я, не успешнее, чем с Джи-Джеем о мальчуковых половозрелых Любовях. Я пытался убедить ее, что для ее ревности никогда не будет поводов, поистине. Но хватит петь — допою потом — теперь история Мэгги — начало ревности моей, то, что случилось.

Смертность сердца моего лежит тяжким гнетом, меня швырнут в яму, уже выгрызенную псами долора [12], как паскудного Папу, слишком заигравшегося с легионом молоденьких девчонок, и черные слезы заструятся из глазниц его черепа.

Ах, жизнь, Господи, — не обретем их больше никогда мы, этих цветочных Новых Шотландии! Не останется больше сбереженных деньков! Тени, предки, все они прошли прахом 1900 года в поисках новых игрушек двадцатого века, как и говорит Селин, — но все равно именно любовь отыскала нас, и в стойлах — ничего, а в глазах пьяных волков — всё. Спросите парней на войне.

Я вижу, как склонилась голова ее в думах обо мне, у реки, ее прекрасные глаза шарят внутри, ища ту нужную знаменитую мысль обо мне, что она так любила. Ах, ангел мой — мой новый ангел, черный, следует теперь за мною по пятам — я сменил ангела жизни на другого. Перед распятием Иисуса в доме стоял я, весь внимание, уверенный во многом, я должен был узреть слезы Господни и уже видел их в лике Его, вытянутом, белом в гипсе, что дарит жизнь — подарил жизнь обкусанную, конченную, со взором долу, руки прибиты гвоздями, ноженьки бедные тоже приколочены, сложенные, как зимние замерзшие ноги бедного мексиканского работяги, которого увидишь на улице — стоит, ждет парней с бочками, их надо будет опустошить, выбросить тряпье, всякую дрянь, и одной ногой попеременно наступает на другую, чтобы согреться — Ах — Голова склонена, будто луна, будто мой образ Мэгги, мой и Господа Бога; долоры Данте, в шестнадцать лет, когда мы не знаем ни совести, ни того, что творим.

Когда я был младше, в десять, я молил перед распятием о любви моего Эрни Мало, маленького мальчика из приходской школы, сына судьи, которого, поскольку он так напоминал мне моего покойного брата Жерара, я любил такой возвышенной любовью — со странностью детства, примешанной к ней, например, молился я фотокарточке брата моего, Жерара, который умер в девять лет, когда мне было четыре, чтобы наверняка оделил меня дружбой, уважением и милостью Эрни Мало — Мне хотелось, чтобы маленький Эрни протянул мне руку, просто так, и сказал: «Ти-Жан [13], ты такой хороший!» И — «Ти-Жан, мы всегда будем друзьями, мы вместе поедем охотиться в Африку, когда закончим школу, а?» Я считал, что он прекрасен, как семь раз отмеренный выбор, поскольку розовые щечки его, и белые зубки, и глаза женщины грезящей, может быть — ангела, грызли мне сердце; дети любят друг друга, как любовники, мы отвращаем взор свой от их маленьких драм по ходу наших взрослых дней. Фотокарточка — также у распятия молился я. Каждый день в школе одной уловкой за другой пытался я заставить моего мальчика полюбить меня; я смотрел на него, когда мы все стояли в шеренге на школьном дворе, а Брат перед нами произносил свою речь, свою молитву в нулевом холоде, и за ним восставала краснота Небес, огромный пар и шар и конские каштаны в переулочке, насквозь пересекавшем двор (приходской школы Святого Иосифа) так, что старьевщики приходили, как раз когда мы строем шли в классы. Не думайте, что мы не боялись! У них были засаленные шляпы, они скалились в грязных дырах на самом верху меблирашек… Я тогда был совсем полоумным, мою голову переполняли фантастические идеи с семи утра до десяти вечера, точно маленький Рембо, сдвинувшийся на своих дыбах. Ах, что за стихи писал я в десять — письма Мэгги — а днем, шагая в школу, воображал, что на меня смотрят кинокамеры: «Полная Жизнь Приходского Школяра», все его мысли, а также как здорово он прыгает на заборы. — Voild [14], в шестнадцать, Мэгги — распятие — там Бог свидетель, мои любовные муки были теперь большими и настоящими, с Его пластмассовой лепной головой, лишь сломанная шея склонена вбок, как всегда печально, печальнее всегдашнего.

— Ты нашел себе свои маленькие темнотишки? — сказал мне Господь безмолвно, Своей головой статуи, перед которой руки мои сцепились в ожидании. — Уже вырос со своим маленьким gidigne? (динь-дончиком). — Когда мне было семь, священник спросил меня на исповеди:

— А ты играл со своим маленьким gidigne?

— Да, mon pere [15].

— Ну, следовательно, раз ты играл со своим маленьким gidigne, прочтешь все молитвы по четкам, а после этого — десять Notre Peres и десять Salut Maries [16] перед алтарем, а после этого можешь идти.

Церковь влекла меня от одного Спасителя к другому; кто другой со мной так после этого поступал? — с чего бы эти слезы? — Господь говорил со мной с распятия:

— Настало утро, и добрые люди по соседству разговаривают, и свет льется сквозь жалюзи — дитя мое, ты оказался в мире таинства и боли, кои понять невозможно — Я знаю, ангел — это к твоему же благу, мы спасем тебя, поскольку мы считаем, что душа твоя так же важна, как и душа всех прочих в этом мире — но за это ты должен страдать, по сути дела, дитя мое, ты должен скончаться в муках, в воплях, в ужасе, в отчаянье — неясности! кошмары! — огни, тяжелые, хрупкие, изнуренность, ах —

Я слушал в тиши материнского дома, гадая, как Господь собирается пособить успеху моей любви к Мэгги. Теперь я видел и ее слезы. Было там что-то, чего не было, ничто, одно лишь осознание того, что Господь нас поджидает.

— Не пристало Господу мешаться в дела мирские, — сказал я себе и поспешил в школу, готовый еще к одному дню.

Вот типичный день, я встаю утром, в семь, по зову мамы, чую завтрак — тосты и каша, на окна намерз дюймовый слой льда, все стекло высвечено розовым от видоизменений океана зимы за окном. Я выскакиваю из-под одеяла, такого теплого, мягкого, хотелось бы зарыться в него на весь день с Мэгги и может быть даже только тьма и смерть без времени; запрыгиваю в свою неопровержимую одежду; неизбежные холодные башмаки, холодные носки, которые я кинул на масляный обогреватель согреваться. Почему люди перестали носить длинное белье? — такая засада натягивать крохотные майки по утрам — швыряю свою теплую пижаму на постель — Мою комнату освещает утро цвета розового угля, полчаса как оброненного с решетки, все мои вещи здесь: «Виктрола», игрушечный бильярдный стол, игрушечный зеленый письменный стол, линолеум поднят с одной стороны и опирается на книги, чтобы для бильярдных шаров были бортики в чемпионатах нашей команды, когда у меня было время, но у меня его больше нет — Мой трагический шифоньер, мой пиджак развешенный в сырости точно пыль от свежей штукатурки потерянный запертый как саманные чуланы цивилизаций с крышами Касбы; бумаги, покрытые печатными буквами моим почерком, на полу, среди ботинок, бейсбольных бит, перчаток, горестей прошлого… Мой кот, что спал со мной всю ночь, а теперь его рывком разбудили в пустой полутеплой постели, пытается спрятаться за подушкой и поспать еще хоть чуть-чуть, но учуял бекон и спешит начать свой новый день, на пол, шлёп, исчезает, точно звук на быстрых лапках; иногда его уже нет, когда семь часов будят меня, уже снаружи оставляет маленькие безумные следы на свежем снегу и маленькие желтые шарики пи-пи, и весь дрожит до самых зубов, стоит увидеть птичек на деревьях, окоченевших, как железо. «Питипит!» — говорят ему птички; я быстренько выглядываю наружу, прежде чем выйти из комнаты, в оконную дыру, крыши чисты, белы, деревья замерзли до полоумия, холодные дома тоненько дымятся, зимой взирая покорными глазами. Приходится мириться с жизнью.

В нашем доме было высоко, внизу виднелись крыши Гарднер-стрит, и большущее поле, и тропинка, по которой серыми розовыми утрами, в пять часов, в январе, люди ходили пердеть в церковь. В нашем квартале жили старушки, которые брели в церковь на каждой заре, да еще и в конце дня; а иногда еще и вечером снова; старые, молитвенно-набожные, понимали что-то такое, чего маленькие дети не понимают, и в своей трагедии так близко, можно подумать, к могиле, что ты уже видел их профили, отпечатанные в розовом атласе цвета их розовых зорь жизни и мокроты, но запах иных вещей подымается из сердец цветочных, что умирают в конце осени, и мы швыряем их на оградку. То были женщины нескончаемых новел, любительницы похорон; когда кто-нибудь умирал, они узнавали об этом немедленно и спешили в церковь, в дом смерти и, вероятно, к священнику; когда же умирали они сами, другие старухи проделывали то же самое, такие вот чашки сахара в вечности — Вот эта тропка; и важные зимой утренние магазины открываются, и люди здрассъте! друг другу, а я готовлюсь идти в школу. Такая утренняя meli-melon [17] повсюду.

Я завтракаю.

Отца обычно дома нет, на работе за городом, возится с линотипом для какой-нибудь типографии — в Андовере, подле тамошних маленьких ежиков волос, которые и понятия не имеют о той тьме, что свойственна земле, ежели не видят, как этот печальный большой человек пересекает ночь, чтобы только выполнить свою 40-часовую рабочую неделю, — поэтому за кухонным столом его нет, обычно здесь только моя мама, готовит, и моя сестра, готовится идти на работу к Такому-то-и-Тако-му-то или в «Гражданин», она там переплетчица — Мне объясняли суровые факты трудовой биографии, но я был слишком горд в пурпурной любви своей и не слушал — Передо мной не маячило ничего, кроме «Нью-Йорк тайме», Мэгги и огромных мировых ночи и утра покровов на веточках и листиках, у озер — «Ти-Жан!» — звали меня — А я был здоровенным дурилой, жрал огромные завтраки, ужины, да еще днем перехватывал (молока — одну кварту, крекеров с арахисовым маслом — полфунта). «Ти-Жан!» — когда отец был дома, «Тi Pousse!» — называл он меня, хмыкая (Маленький Большой Пальчик). Теперь же — завтраки овсянкой в этой розовости —

— Ну, как твой роман с Мэгги Кэссиди продвигается? — спрашивает обычно сестра, ухмыляясь над сэндвичем. — Или она выставила тебя на улицу из-за Мо Коул!

— Из-за Полин? Но при чем тут Полин?

— Ты просто не знаешь, какими ревнивыми бывают женщины — у них одно на уме — Сам увидишь —

— Ничего я не увижу.

— Tiens [18] — говорит мама, — вот тебе бекон к тостам, я сегодня целую гору наготовила, потому что вчера ты все уговорил, а под конец в драку кинулся за последнее, как ты, бывало, за «Кремел» [19] дрался, да и не обращай внимания на этих ревнивых девиц и теннисные корты, все в порядке будет, если на своем твердо встанешь, как настоящий маленький французский канадец, как я тебя и воспитала, чтобы порядочность уважал — послушай, Ти-Жан, будешь чисто и порядочно жить, так ни разу не пожалеешь. Можешь, конечно, мне не верить. — И она садится, и мы все едим.

В последнюю минуту я останавливаюсь в нерешительности посреди своей комнаты, смотрю на маленький радиоприемник, что у меня недавно появился, по которому я только начал слушать Гленна Миллера и Джимми Дорси [20], и романтические песенки, что вырывают мне сердце… «Мою грезу», «Сердце и душу», Боба Эберли, Рэя Эберли [21] вся тоскливая вздыхающая Америка вздыбилась у меня за спиной в ночи, вся полностью моя, и все великолепие нежности трепещущего поцелуя Мэгги, и вся любовь, какой ее знают только подростки, как изумительные печально-бальные залы. Я по-шекспировски заламываю руки у дверцы своего шифоньера; захожу в ванную, хватаю полотенце, взор мой затуманен от внезапной романтической картинки: я подхватываю Мэгги с розового танцевального паркета на пирс, а луна сияет, в зализанную машину с откидным верхом, тесный поцелуй, долгий и искренний (лишь чуть-чуть склоняясь вправо).

Недавно я начал бриться; однажды вечером сестрица удивила меня, причесав так, что взбила на голове небольшую волну — «Ох, поглядите-ка на нашего Ромео!» Поразительно; два месяца назад я еще был мальчишкой, возвращался домой с осенней футбольной тренировки в железных сумерках, укутанный в куртку и шапочку с наушниками, согнувшись, в свободные вечера с двенадцатилетками я шарил в кегельбане, собирая кегли — по 3 цента за ряд — 20 рядов, 60 центов, столько я обычно и зарабатывал, или доллар — Простой мальчишка, лишь совсем недавно я рыдал, поскольку потерял кепку, играя в баскетбол за лигу УОР [22] в последний момент мы выиграли благодаря сенсационному броску Билли Арто, чуть ли не побив время до конца игры в «Мальчишеском клубе» на одну секунду, против команды греков с каким-то тигриным названием, я выпрыгнул вперед и забросил одной рукой прямо по свистку, вырвался из кучи-малы на самой линии фола, и мяч завис в корзине на целую кошмарную секунду, чтобы все успели заметить, попадание, игра окончена, ох уж этот Загг и его финты — прирожденный артист — вечный герой. Кепка уже забыта.

— Пока, Ма, — целую ее в щеку, пошел в школу, она сама работала неполный день на обувной фабрике, сидела мрачно и безустанно у резака со своим суровым ощущением жизни, подносила упрямые обувные кожи к лезвию, кончики пальцев у нее почернели, целые годы тут проводила с четырнадцати лет, а другие девчонки, как она, скакали взад-вперед по разным машинам — вся семья работала, 1939-й был последним годом Депрессии, ее уже готовы были затмить события в Польше.

Я взял свой обед, приготовленный вчера вечером Ма, ломти хлеба и масло; ничего вкуснее этих ломтей в полдень после четырех часов почти интересных уроков в солнечных классах, когда так увлекают учителя, вроде Джо Мапла с его красноречивыми утверждениями на английском-3, или миссис Макгилликадди, астрономия (неразделимы) — хлеб с маслом и восхитительное горячее картофельное пюре, больше ничего, за ревущими столиками в цокольной столовой мой обед стоит всего 10 центов в день — A piece de resistance [23] у меня была великолепная порция мороженого в шоколаде, все 95% школы каждый полдень с ликованием их лизали, на скамейках, в огромных полуподвальных залах, на тротуарах — переменка — Иногда я в благодати своей, как в той благодати, что подарила мне Мэгги, получал толстую порцию чуть ли не в дюйм шириной, благодаря какой-то ошибке на фабрике мороженого, с густым, невероятно толстым слоем шоколада, который, опять же по ошибке, намазали, да еще и закрутили по краям — по той же промышленной нечаянности иногда мне доставались немощные анемичные палочки в полдюйма, уже полурастаявшие, шоколада — толщиной с бумажку, и к тому же отваливается на тротуар Кирк-стрит, пока мы — Гарри Маккарти, Елоза, Билли Арто и я — церемонно облизываем свои порции, жадно, на зимнем солнышке, а разум мой — за миллион миль от романтической любви — И вот я забираю свой хлебо-масловый обед, чтоб потом быстро затолкать в ящик парты в классе подготовки — целую Маму — и снимаюсь в путь, пешком, шагаю как можно быстрее, все прочие ходят так же, вдоль по Муди, мимо столбов Текстильной, к огромному мосту, к многоквартирным домам Муди и вниз по склону в город, серый, процветающий, пыхтящий на заре. А по пути обычно пристраиваются остальные бойцы, Джи-Джей со своего Риверсайда идет на предпринимательские курсы в Лоуэллскую среднюю школу, где он научился печатать и вести бухгалтерию, а также громоздить фантазии вокруг соблазнительных девчоночек, которые станут сексапильными секретаршами, он уже начал носить костюм с галстуком, он обычно говорит: «Загг, когда-нибудь с мордашки этой мисс Гордон слезет равнодушие и она спустит передо мной свои трусики на пол, попомни мои слова — и это случится в одном из пустых классов в один из этих дней» — но вместо действительных половых побед он вместе со своими учебниками в два часа дня оказывается в дешевой киношке «Риальто» — один, перед лицом реальности Франшо Тоне и Брюса Кабо и Элис Фэй и Дона Эмичи [24], улыбаясь ухмыляясь Тайрону и проч., и старичков со старушками, что живут на пособие, на сеансе с широко распахнутыми глазами. Елоза тоже подтягивается к моему маршруту из Риверсайда; затем, невероятно, нас всех сзади нагоняет Билли Ар-то, неистово шагая с верхнего пригородного холма Муди, и только мы подходим к каналу в центре города, как — все сразу — видим, что Иддиёт нас обогнал и уже высовывается из окна своего начального класса подготовки, тщательно выполняя учительское требование проветривать класс — «Ииии-идьёт!» — орет он и скрывается внутри, в Лоуэллской средней он самый старательный ученик, у него самая низкая успеваемость, да и в любом случае он умеет лишь играть в футбол да калечить всех, разбивая молденские щитки напополам одним толчком своего гранитного локтя — Открытое окно класса в Лоуэлле, розовой зарей и птички на канале бумагопрядильни Бутта — А потом настанет открытое окно на заре в Университете Коламбия голубиный помет на подоконнике Марка Ван Дорена [25] и пьяные сны Шекспира под эйвонской яблоней, ах —

И мы чешем такие по Муди, типа в самом соку, юные, чокнутые. Наш путь ручейком пересекают детишки из Бартлеттской восьмилетки — идут вдоль берега к Белому мосту и Уонналанситт-стрит, что было и нашим маршрутом «Сколько лет, Мыш? Помнишь ту зиму, когда было так холодно, что в кабинет к директору врачей вызывали обмороженных лечить?»

— И тот раз, когда мы в снежки бились на Уонна-ланситт —

— Эти психи в школу на великах приезжали, без шуток, Елоза, на горку так пыхтели со скрипом, из стороны в сторону их там так мотыляло, что лучше б пешком ходили —

— Я, помню, домой каждый день пешком ходил, мы с Эдди Десмондом в обнимку, то и дело наземь валились — а он самый ленивый парняга в мире, после обеда ему в школу не хотелось, все просил меня швырнуть его в реку, и приходилось его нести — сонный, совсем как мой кот, ленивый —

— Ах, прежние денечки! — Мыш надувается, мрачно и задумчиво. — Я же прошу у этого чертова мира только одного — дай мне шанс прилично зарабатывать на жизнь и помогать маме и следить, чтоб ни в чем не нуждалась —

— А где сейчас Скотти работает?

— Чё, не слыхал? — в Челмзфорде, они там строят здоровенную военную авиабазу, и Скотти, и вся старая шарага из УОР поехала туда лес валить и площадку расчищать — он в неделю миллион долларов зашибает — встает в четыре утра — Дрёбаный Скотчо — Скот-чо я люблю — Уж он-то ни в какую школу ходить не станет ни на какие курсы предпринимателей, Пацану Фаро прям сейчас деньжат подавай —

Мы доходим до моста. Вода внизу сочится между зазубренными каньонами валунов, застывают заводи льда, розовая заутреня на пене крохотных быстрин — вдалеке коттеджи Сентервилля, и снежный горб луговины, и намеки на нью-хэмпширские леса, в глуши которых здоровые мужики в брезентовых куртках теперь с топорами, в сапогах, с цигарками и с хохотом гонят старые грузовички «РЕО» по колдобинам просек среди сосновых пней к дому, к хижине, к мечте о Новой Англии в наших сердцах —

— Чего-то ты притих, Загг, — эта клятая Мэгги Кэссиди точно плохо на тебя действует, она тебя охомутала, паря!

— Ни одной девке не давай на себе ездить, Загг, — любовь того не стоит — что такое любовь, пшик. — Джи-Джей был против. Елоза — нет.

— Нет, любовь — это здорово, Мыш, — есть о чем подумать — сходи в церковь помолись, Загг Малявка! Женись на ней! Трахни ее! Прикинь, да? И за меня тоже хорошенько!

— Загг, — серьезно советует мне Гас, — трахни ее, а потом брось, послушай совета старого морского пса: бабы ни на что не годны, навсегда записано это в звездах — Ах! — отворачивается, весь аж почернев. — Поддай им под задницу, поставь на место — На свете и так много страданий, смейся, плачь, пой, завтра — фигня — Не давай ей себя свалить, Заггут.

— Не дам, Мышо.

— Прикинь, да! Глянь, вон Билли Арто канает — уже и ручки потирает перед новым днем —

Ну конечно же — Билли Арто, который жил со своей мамой и каждое утро не вставал из постели, а выпрыгивал, ухмыляясь, подходит к нам, потирая руки, на всю улицу разносился холодный жилистый шорох его рвения.

— Эй, парни, обождите — Дайте чемпиону по шахматам подойти!

— Это ты — чемпион по шахматам? Хо хо.

— Чего-о? —

— Да я своей тактикой бомбардировок вас всех разгромлю —

— Прикинь, да? Ты глянь на его книжки!

Пререкаясь, дурачась, мы шагаем без единой физической паузы в школу мимо церкви Святого Жан-Батиста этого громоздкого трущобного Шартрского собора, мимо заправочных станций, многоквартирных домов, дома Винни Бержерака — («Дрёбаный Винни еще спит… его даже в техникум не взяли… все утро сидит читает „Восхитительные Правдивые Любовные Истории“, да трескает „Дьявольские Кексики Дрейка“ с белыми сливками в серединке… еду же никогда не ест, живет одними кексиками… Ах чё-орт возьми, я знаю, мы вчера уже прогуляли, но у меня сердце к Винни так и рвется этим серым печальным утром».)

— Нам бы поосторожнее — два дня подряд?

— А ты вчера слыхал, чё он сказал? — сказал, что он сейчас озвереет по сексу и засунет себе голову в унитаз! — Мимо Городской Ратуши, на задах ее библиотека, и уже какие-то старые бродяги собирают еще дымящиеся бычки у двери в зал периодики, ждут, пока в девять откроется, — мимо Принс-стрит («Вз-зиу-у, только прошлым летом мы тут играли, Загг, какие хо-умраны, какие тройные, как великий Скотч подавал намертво — жизнь такая огромная!») — («жизнь, дорогой мой Елоза, просто невообразибельная!») — мост через канал, боковая улочка ведет к здоровенной бумагопрядильне со всеми этими вверх-вниз по утреннерозовым булыжникам наглухо сомкнутые колониальные двери квартала середины девятнадцатого века для текстильных рабочих в каких-нибудь мемуарах Диккенса, прискорбно-похмельный видок старых просевших красно-кирпичных парадных и почти столетие пахоты на фабрике, мрак по ночам.

И тут мы идем, вливаясь в сотни школьников, что тусуются по старшеклассным мостовым и лужайкам в ожидании первого звонка, которого снаружи не слышно, но изнутри его объявляет рокочущий отчаянноликий долетающий слушок, поэтому иногда я, кошмарно опаздывая, спешу один по огромным пустырям, что лишь минуту назад лопотали стократно голосами, а теперь их промокнули начисто, все завучи попрятались в норки за немыми школьными окнами первых утренних уроков, через унизительную ширь вины; множество раз такое снилось, тротуар, трава. «Возвращаюсь в школу» — снится старому инвалиду в его невинной подушке, слепому к течению времени.

Класс строем входит в школу в 7.50 утра, обычно всё в последний раз впихивают и захлопывают в те странные вытянувшиеся усиками-антеннами мгновения, когда никто не произносит ни слова, а край парты режет локоть, стоит мне преклонить голову и еще чуть-чуть вздремнуть — в середине дня я спал на самом деле, и с большим успехом притом, в подготовительном классе после часу, когда вокруг летали не комки жеваной бумаги, а любовные записки — в конце школьного дня — Солнечное утро светило оранжевым пламенем в немытые стекла, уступая дневному голубому золоту, а птицы себе заливались на деревьях, а старик опирался на перила канала с трубкой во рту, и канал тек себе дальше — Сплошные завитки и водоворотики, густой, трагичный, и видать его из сотни окон на северной стороне средней школы, новой и такой старой для первоклашек. Гигантски, утопнув в этом канале, книга бы раздулась, страница раздулась, воображаемо, намечтавшись в этот час времени о розовой подрагивающей губе из дней детства в модных свитерах. Елоза сидел у себя на уроке, с миром у него было все в порядке. Он ненавидел и ухмылялся на своем краю парты в пылающих солнечных атмосферах юго-западных окон, которым зимой доставалось бледное тропическое пламя со старого северо-востока — стирательная резинка на изготовку, парта его личная, захваченная, он зависает изломанно и неопрятно, кто-то должен наставить его на путь истинный, зияющий день только начался. Журналы подмигивают ему из-под парты, когда крышка поднята — «О, вон по коридору пилит мистер Недик, учитель английского, в своих мешковатых штанах — Миссис Фагерти, училка начальных классов, или в 9-м преподает шекспировские рифмы, счас подойдет к нам, вот она, напыщенный так-тук ее высоких каблуков солидной дамы», наш разум наполняют Джойсовы фантазии, пока мы оттяжно, страстотерпимо высиживаем это утро, дожидаясь, пока можно будет преклонить головы в могилу, толком этого не зная. На булыжниках возле фабрики у канала я понимаю грядущие грезы. У меня они будут позднее — о ткацких фабриках из красного кирпича за отрешенными пустыми каналами голубым утром, утрата хлопает по лбу, с нею покончено — Мои птички будут чирикать на веточке иных вещей.

Глаза хорошеньких брюнеток, блондинок и рыжих Лоуэллской начальной школы — вокруг меня. Новый день в школе, все вдруг резко проснулись и оглядываются повсюду; сегодня доставят 17 000 записок — из одной дрожащей руки в другую в этой экстазной смертности. Я уже вижу, как в наморщенных лобиках симпатичных девчонок начинают клубиться Стендалевы сюжеты: «Сегодня я точно зацеплю этого чертова Бичли одной идейкой» — будто монологи с собой, как на Свиданиях с Джуди [26] — «втравлю-ка сюда своего братца, и тогда все срастется». А иные интриг не плетут, ждут, грезят огромной печальной грезой о смерти в старших классах, когда умираешь в шестнадцать.

— Слышь, Джим, скажи Бобу, я не хотела — он же знает!

— Конечно, сказал же, что скажу! Выдвигаться на вице-президента второго класса,

прикалывать фотки к таким важным письмам, собирать всю банду, пытаться что-нибудь разнюхать об Энни Клуз. Все они с волнением обсуждают свои интрижки, через ряды, взад-вперед по всем партам; гомон такой невероятный, гам внезапный, жуткий, как неожиданный рев Футбольных Матчей Калифорнийских Старшеклассников в Пятницу к Вечеру над тихими крышами коттеджей, словно подростки на роликовых гонках, даже училка изумляется и пробует укрыться за «Нью-Йорк тайме», купленной на Кирни-сквер — в единственном месте, где они бывают. Весь класс неуязвим, учительница получит власть точно вовремя, но пока сверхурочные занятия не начнутся, лучше не вмешиваться — «Веселье пойдет —» «ну ничё себе —» «Эй —» «Чего-чего?» «Приветик!» «Дотти? — я тебе разве не говорила, что это платьице будет смотреться божественно —?»

— Ты ничего не пропустила, милочка, я была изумительна.

— Девчонки все просто с ума сошли, до единой. Ты бы слышала, что Фреда-Энн заявила! Бе-эээ!

— Фреда-Энн? — жеманно и со значением поправляет локон. — Передай Фреде-Энн, пусть катится, я могу прожить без ее замечаний —

— Ох, катится-перекатится. Вон в конце коридора мой братец Джимми. А с ним этот тупой пацан Джоунз, да? — Они сбиваются потеснее и подглядывают, губы к уху друг дружки. — Видишь, вон Дулуоз? Братец ему таскает записки от Мэгги Кэссиди.

— От кого? Мэгги Кэссиди?

И они перегибаются пополам, визжа от хохота, и все оборачиваются посмотреть на них, над чем это они хохочут, учительница уже готова хлопнуть в ладоши и навести порядок — девчонки хохочут. Уши у меня горят. Я обращаю свое мечтательное невнимание на всех, а сам думаю о горячем пироге со взбитыми сливками на свидании в прошлое воскресенье — девчонки заглядывают в мои тоскливые окна за романтикой.

— Хммм. Правда, он мечтательный?

— Не знаю. На вид так сонный все время.

— Такой мне и нравится —

— Ой, иди ты — откуда ты знаешь, какие тебе нравятся?

— А тебе самой бы не хотелось узнать? Спроси —

— Кого спросить —?

— Спроси, кто ходил с Фредой-Энн в тот четверг на бал юных помощниц полиции и там все запуталось, с Лалой Дювалль и ее бандой, которые только ногтями царапаться могут, и сама знаешь кого и знаешь еще что? Я — ой, вон тишина уже.

Блям, блям, старая учила хлопает линейкой и встает, весьма почтенно, как старый водитель автобуса, озирает класс: кого сегодня нет, — делает пометку и несколько придирок, и тут из соседнего класса заходит мистер Грасс с каким-то особым объявлением, и все навостряют уши, пока они с училкой шепчутся перед рядами парт, в ярком славном солнышке смешно проплывает комок жеваной бумаги, и наступает день. Звонок. Мы все несемся на свои первые уроки. Ах, непостижимо утрачены коридоры той длинной школы, те долгие занятия, уроки и четверти, что я пропустил, я прогуливал в среднем дважды в неделю — Виноват. Вину я так никогда и не преодолел — Уроки английского… читаем весьма солидную поэзию Эдвина Арлингтона Робинсона [27], Роберта Фроста и Эмили Дикинсон: имя, которое я так никогда и не дотумкал сопоставить с Шекспиром. Изумительные уроки по некоей стойкой фантазии — астрономии, там старушка с длинной указкой все показывала нам луны на доске. Урок физики, здесь мы смутно терялись, пытаясь правильно написать слово «барометр» на нашем сером экзаменационном листке в синюю линейку, не говоря уже о слове «Галилей». Занятия по тому, по этому, сотни прекрасных разумных молодых людей, зависших на стремлении к чистому умственному интересу и социальным желвакам, им нужно лишь подняться утром, а школа позаботится об остальном дне, при поддержке налогоплательщиков. Некоторые предпочитали ездить в деревню на трагических громыхающих сиденьях, мы никогда их больше не видали, их поглотили исправительные школы и женитьбы.

Поскольку сейчас зима, на мне футбольный свитер с буквой «Л» — повыпендриваться — огромный, неудобный, слишком жаркий, я висел, закованный в его кошмарный шерстяной корсет, часами подряд, день за днем. Наконец я успокоился просто на своем домашнем синем свитере, что застегивался спереди.

Второй урок — испанский, на котором я обычно находил записки от Мэгги, по две в неделю. Я читал их тут же:

Ну что, ты, наверно, думал, что на этой неделе я не напишу тебе записку. Ну что, я здорово провела время в Бостоне в субботу с мамой и сестрой, но я посмотрела на глупенькую младшую сестренку и подумала: ну и кокетка же. Не знаю, что из нее получится, когда вырастет. Ну а ты чем занимался после того, как мы виделись в последний раз? Вчера вечером у нас были мой брат и Джун, они поженились в апреле. Как в школе? В «Коммодоре» во вторник — Рой Уолтере, и я на него иду. А потом приедет Гленн Миллер. Ты ходил на ужин после того, как ушел от меня в воскресенье? Ну, мне пока больше нечего сказать, поэтому —

Пока, МЭГГИ

Даже если в тот вечер мы должны были с нею встретиться, до встречи было еще очень далеко — после школы тренировка, до 6—7 вечера, а потом у меня была привычка ходить домой пешком на негнущихся ногах. Тренировки проходили в здоровенном приземистом здании через дорогу, с голыми стальными балками на потолке, отличные баскетбольные площадки, все шесть, потом на плацу школьной военной подготовки, а иногда несколько тренировок в закрытом футбольном манеже, а если дождь в марте, то тренировка по баскетболу и большие командные встречи с толпами на открытых трибунах вокруг. Перед тем как пойти туда, я болтался в пустых коридорах, классах — иногда под часами встречался с Полин Коул, что в декабре проделывал ежедневно, но теперь стоял январь. «Вот ты где!» — Она окликала меня с большущей улыбкой, глаза большие, влажные, прекрасно голубые, большие полные губы прикрывают большие белые зубы, очень нежная — я чуть не — «Куда же ты запропастился, эй?» Мне она нравится, жизнь мне тоже нравится, и мне приходилось стоять там, принимая на себя всю мрачную вину души, из другого конца которой вытекала моя жизнь, плача, все равно опустошаясь во тьму — рыдая по всему, что предполагалось — и ничего во мне не осталось поправить неправедное, никакой надежды на надежду, смуть, всю искренность вытеснило мировой толкучкой действительных людей и событий, и вялой водянистой слабостью моей собственной гнусной решимости — завис — мертвый — низкий.

Наследники вскакивают с визгом с колен врачей, а старые и нищие умирают как умирали, и кто склонится над их одрами и утешит.

— Ой, мне пора на тренировку через минуту —

— Эй, а мы с тобой можем увидеться в субботу вечером, когда вы будете против Вустера? — я, конечно, все равно приду, я просто у тебя разрешения спрашиваю, чтобы ты со мной поговорил.

О Уязвленный Вулф! [28] (Им себя считал я, когда позже прочел несколько книжек) — По ночам я закрывал глаза и видел, как кости мои месят грязь моей могилы. Ресницы мои как старая дева в своей самой тщательно скрываемой фальши:

— О, ты идешь на игру? — Я наверняка в самом начато споткнусь, и ты подумаешь, что я бегать не умею.

— Ой, да не волнуйся ты так, я об этом в газетах прочитаю, подумаешь, какая цаца. — Тыкает меня под ребра — щиплет — Я буду следить за тобо-о-ой, эй —

Как вдруг печально переходит к своей девчачьей сути дела:

— Я по тебе скучала.

— Яш тебе скучал.

— Как же так? — да ничего ты не скучал со своей Мэгги Кэссиди!

— Ты ее знаешь?

— Нет.

— Тогда как ты можешь так говорить?

— О, у меня свои шпионы есть. Мне-то какая разница. Ты же знаешь, я в последнее время хожу с Джимми Макгуайром. Ох, он такой славный. Эй, да и тебе бы он понравился. Он бы тебе хорошим другом был. Он мне тебя напоминает. Такой приятный парнишка, твой знакомый, твой друг из Потакетвилля… Елоза? — и на него тоже немножко — похож. У вас у всех глаза одинаковые. Только Джимми — ирландец, как и я.

И я стоял, как драгоценное существо, слушал.

— Так я справлюсь, не беспокойся, уж тебе носки вязать не стану… Эй, а ты слышал, как я пела на репетиции представления «Грима и Пудры»? Знаешь, что я пела?

— Что?

— Помнишь, мы вечером в декабре ходили на коньках кататься, на тот твой пруд возле Дракута, а потом домой шли ночью, холодина такая стояла, и луна, и мороз, и ты меня поцеловал?

— «Сердце и душу»?

— Ее я и буду петь —

Коридоры времени растянулись перед ней, песни, печали, настанет день, и она будет петь у Арти Шоу [29], настанет день, и компашки цветного народа будут собираться у ее микрофона в бальном зале «Страна Роз» и называть ее белой Билли [30] — соседи по ее трудным певческим денькам станут кинозвездами — Теперь же, в шестнадцать, она пела «Сердце и душу» и крутила романчики со стеснительными сентиментальными мальчишками Лоуэлла, и толкала их, и говорила: «Эй»…

— Я тебя верну, мистер Дулуоз, не то чтобы мне тебя хотелось, но ты приползешь ко мне, эта Мэгги Кэссиди только пытается тебя у меня отнять, чтобы и ей немного досталось, ей хочется, чтобы вокруг сплошные школьные футболисты и легкоатлеты крутились, раз уж она сама до старших классов недотянула, потому что слишком тупая даже для школы-восьмилетки — Эй, Полин Коул здорово сказала, а? — Она оттолкнула меня, потом притянула к себе. — Мы с тобой встречаемся под нашими часами в последний раз. — А часы были большими, как ящик, болтались на школьной стене, какому-то старому выпуску их подарили, когда желтые кирпичи еще были новенькими — под ними состоялась наша самая первая трепещущая встреча — Когда она пела «Душу и сердце» в холодных ночных снегах полей, сердца наши таяли, и мы думали — навсегда — Часы были нашим главным символом.

— Ну что, значит, когда-нибудь увидимся.

— Но не под часами, парень.

Я шел домой один, до тренировки нужно убить еще два часа, вверх по Муди, вслед за всеми остальными, что давно уже дома и уже переоделись, чтобы перекрикиваться на задних дворах; Иддиёт ушел со школьного двора давно со своими учебниками и нетерпеливой и-и-идьёт-ской походочкой («Как оно, паря?») — старые пьянчуги в «Серебряной Звезде» и других салунах по Муди наблюдают за шествием школьников — Теперь уже два — печальная прогулка по трущобам, вверх по склону холма, по мосту к ярким и резким коттеджам Потакетвилля, perdu, perdu. [31] Вдали на водохранилище Роузмонт — дневные конькобежцы в своей тоске; у них над головами грезы облаков, по которым давно уже всхлипнули, утратив.

Я взбирался по лестнице к себе домой на четвертый этаж над «Текстильной Столовой» — дома никого, серый гнетущий свет просачивается сквозь занавески — В сумраке я вытаскиваю свои крекеры «Риц», арахисовое масло с молоком из кладовки с ее полками, аккуратно устланными газетами — в Пластиковых Пятидесятых не нашлось бы ни одной домохозяйки, у которой пыли было бы меньше — Затем за кухонный стол, свет из северного окна, мрачные виды на горюющие березы на холмах за белыми некрашеными крышами — моя шахматная доска и книга. Книга библиотечная; шотландская партия, королевский гамбит, научные трактаты по комбинациям дебютов, поблескивающие фигурки так осязаемы, чтобы подчеркнуть проигрыши — Именно так я заинтересовался старыми библиотечными книгами, похожими на классику томами, шахматной критикой, некоторые переплеты распадаются и взяты с самой темной полки Лоуэллской публички, я в своих галошах обнаружил их там перед самым закрытием —

Я решал задачу.

Зеленые электрические часы, что в семье с 1933 года, пропутешествовали своей бедной маленькой стрелкой-мурлыкой снова и снова вокруг выпуклых желтых цифр и точек — от слезшей краски они выглядят наполовину черными, наполовину потерянными — само время, катясь электрически или как-то иначе, вгрызается в краски, на часовой стрелке в механизме внутри медленно собирается пыль, в углах Дулуозовых чуланов — Часовая стрелка целует минутную шестьдесят раз в час 24 часа в день, а мы все равно сглатываем в надежде на жизнь.

Мэгги была далека от моих мыслей, то был час моего отдыха — я подошел к окнам, выглянул наружу; посмотрел в зеркало; печальные пантомимы, рожи; полежал на кровати, все невыразимо мрачно, зияет, приходит медленно — когда придет, я и не отличу. В промозглом холоде попискивают птички. Я напряг свои нынешние мускулы перед плоским несгибаемо-слепым яровзором зеркала — По радио тупые раскаты статики едва не уничтожали непритязательные песенки того времени — На Гарднер-стрит старый месье Ганьон харкнул и пошел дальше — На всех наших трубах кормились стервятники, tempus. [32] Я замер у фосфоресцирующего распятья Иисуса и внутренне помолился скорбеть и страдать, как Он, и через это — спастись. А потом снова спустился вниз на тренировку, ничего не добившись.

Школьная улица была пуста. Поздний зимний день, теперь на нее уже пал розово-блеклый свет, что отражался в грустных глазах Полин — Проседающие старые сугробы, черное дерево, слабая сестренка солнца на одной стене старого здания — резкая безмолвная зимняя синева начинает выползать из-за восточно-вечерних крыш, а западные сигналят розе дальнего дневного огня, что меркнет в низких грядах облаков. В «Бон Марше» последний приказчик подсчитывает чеки. К своей тьме пулей пронеслась птица сумерек. Я поспешил в закрытый манеж, где бегуны барабанили пятками по доскам в своей собственной темной внутренней трагедии. Тренер Джо Гэррити тускло стоял, засекая время своей новой 600-ярдовой надежде, а тот в гладиаторской обреченности накачивал и растягивал эластичные ноги, стараясь эти надежды оправдать. Детишки швыряли последние бессмысленные броски в самые дальние корзины, а Джо, отдаваясь эхом, вопил, чтобы все очистили спортзал. Я вбежал в раздевалку, прыгнул в свои спортивные тренировочные трусы и плотно сидящие спортивные тапки. Перед первым забегом на 30 ярдов рявкнул стартовый пистолет, бегуны ринулись с привставших цыпочек и пустились отбивать пятками доски. Я предварительно побегал для разминки вокруг дощатых гулких боковин. Холодно, на руках высыпали мурашки, в этом тупом спортзале пыль.

— Ладно, Джек, — сказал тренер Гэррити своим тихим и спокойным голосом, что плыл по-над досками пола, точно у гипнотизера, — давай теперь посмотрим, как у тебя движутся руки, — мне кажется, это тебя и останавливало раньше.

В невообразимом оттяге моего собственного безумного ума я уже почти месяц старался бегать как Джимми Диббик, бегун не слишком выдающийся, но на бегу он как-то весь подтягивался, выбрасывал вперед руки, пальцы растопыривал, типа тыкал при взмахах взад-вперед в воздух, стараясь дотянуться, — стиль паршивенький, я имитировал его прикола ради; тем не менее на короткой дистанции, где я в команде был Номер Первый, в то время обгонял даже Джонни Казаракиса, который в другой год обогнал всех вообще по средним школам Востока Соединенных Штатов, просто пока еще не развился — такой размах руками мешал моим рывкам на короткую дистанцию, обычно 30 ярдов я делал за 3,8, а теперь скатился до полных 4, и меня уже били всякие щеглы, типа Луи Морина, которому было всего пятнадцать, и он даже в команду пока не входил, просто носил теннисные тапочки сам по себе.

— Беги, как бегал раньше, — сказал Джо, — забудь про свои руки, просто беги, думай о ногах, внимание, марш — что с тобой такое, по женской части неприятности? — невесело осклабился он, но с таким мудрым юморком, приобретенным потому, что прожил он непризнанным и не в довольстве, лучший тренер-легкоатлет Массачусетса, но тем не менее весь день приходилось горбатиться за какой-то конторкой в Ратуше, а куча ответственности никакой выгоды ему не приносила. — Давай, Джек, пошел — ты в этом году у меня единственный спринтер.

В беге с низкими препятствиями среди тех, кого я не мог обогнать, я просто летал как на крыльях; в «Бостонском Саду», что ревел всеми старшеклассниками Новой Англии, я бегал кротким третьим вслед за длинноногими призраками — двое из них из Ньютона, а все остальные из Броктона, из Пибоди, Фрэмингэма, Куинси и Веймаута, из Сомервилля, Уолтэма, Молдена, Линна, Челси — от птиц, до бесконечности.

Я вышел на линию с группой остальных, поплевал на доски, уперся покрепче тапками, проверил равновесие, весь дрожа, рванулся, ожидая стартового пистолета Джо, и пришлось глуповато возвращаться — Вот он поднял пистолет, мы качнулись, недоуменно, устремив глаза в доски — БРАМ! Вперед рванулись мы, я оттолкнулся на старте правой рукой, оставил руки качать воздух накрест перед грудью и ринулся головой вперед, держась линии в ярости. Мне отметили 3,7, я выиграл два ярда, протаранив здоровенный мат за финишной чертой, радостный.

— Ну вот, — сказал Джо, — ты раньше когда-нибудь делал 3,7?

— Нет!

— Должно быть, ошиблись в хронометраже. Но ты теперь понял, размахивай руками естественно. Хорошо! Теперь барьеры!

Мы ставим низкие барьеры, деревянные, в некоторых уже нужно гвозди менять. Выстраиваемся, блям, вперед — у меня просчитан каждый шаг, к тому времени, как мы достигаем первого барьера, моя левая нога уже готова перемахнуть его, я так и делаю, быстро шлепаю ею по другую сторону, перешагивая, правая нога горизонтально сложена, готова лететь, руки подкачивают ход. Между первым и вторым барьером я прыгаю и рву вперед, и растягиваю шаг, и связываю вместе необходимые пять шагов, и снова перемахиваю, на этот раз один, остальные отстали — я подлетаю к ленточке 35 ярдов, два барьера, за 4,7.

300 — мое возмездие; это означает бежать изо всех сил почти целую минуту — 39 секунд или около того — невероятное изматывающее молотилово ног, костей, мышц, одышки и бьющихся бедненьких ног-легких — а кроме того, это скрежет тычков и ударов от остальных на первом повороте, иногда какой-нибудь парень вылетает за дорожку прямо на задницу, в полу полно заноз, такой он грубый, Эмиль Ладо с пеной у рта бывало так засандаливал мне локтем на первом повороте, а особенно на последнем, когда, задыхаясь до тошноты, мы растягивались на эти последние двадцать ярдов, чтобы сдохнуть у финишной ленточки, — Эмиля-то я обгонял, но сказал Джо, что эту штуку бегать больше не стану — он уступил моей чувствительности, но настоял, чтобы я бегал 300-ярдовые эстафеты (с Мелисом, Мики Макнилом, Казаракисом) — у нас была лучшая эстафетная команда в штате, мы побили даже студентов колледжа Святого Иоанна постарше на финале в Бостоне — Поэтому каждый день мне приходилось бегать эти распроклятущие 300 ярдов в эстафете, просто на время, против другого щегла, что тащился в двадцати ярдах за мной, и никакого футбола на дорожках — Девчонки иногда приходили посмотреть на своих парней на тренировке, Мэгги же никогда это и пригрезиться не могло, такой мрачной была она и так потерялась в самой себе.

Довольно скоро настанет время для 600—1000 — прыжков в длину — толкания ядра — потом домой — на ужин — затем к телефону — и голос Мэгги. После ужина со мной разговаривал Лоуэлл:

— Можно мне сегодня прийти?

— Я же сказала тебе — в среду.

— Это же так долго —

— Ты сов-сеем с ума сошел.

— а одинокие сумраки падают, окутывая теплые естественные крыши живого Лоуэлла —

После последнего шестичасового толкания ядра, шарик в пальцах деликатно прижат к ямке шеи, толчок, подскок, поворот талии, бросок ядра вперед и наружу и подальше — это весело — я иду в душ и переодеваюсь, чтобы снова, уже в третий раз за свой напряженный безумный воодушевленный день, прошагать по Муди-стрит решительным, молодым и диким — милю домой. В зимней тьме, багдадско-аравийской резко-тоскливой глубине пронизывающих славных январских сумерек — у меня, бывало, сердце рвалось от единственной колючей мягонькой звезды посреди волшебнейшей синевы, что билась, будто сама любовь — В ночи этой я видел черные волосы Мэгги — На полках Ориона ее тени на веках, взятые взаймы, поблескивали темным и гордым пергаментом мрачной пудрой задумчивые густые браслеты луны вздымались из наших снегов и окружали собой тайну. Дым хлестал из чистых труб Лоуэлла. Вот на Уортене, Принсе и других старых ткацких улочках, мимо которых несут меня мои ноги, я вижу красный кирпич, поблекший в нечто холодное и розовое — невыражаемое словами — перехватывающее горло — Призрак моего отца в серой фетровой шляпе проходит по грязным снегам — «Ti Jean t’en rappelle quand Papa travailla pour le Citizen — pour L’Etoile?» (Помнишь, как папа работал на «Гражданин», на «Звезду»?) — Я надеялся, что в эти выходные отец будет дома — Надеялся, что он сможет дать мне совет насчет Мэгги — и в суровых ткацких переулочках чернильной синевы и утраченного солнцестояния вставали бродячие тени по сторонам, стонали мое имя, большие, смутные, потерянные — Я несся мимо Библиотеки, уже бурооконной ради грамотеев зимнего вечера, бродяг читальных залов, а детская библиотека вся в кругу стеллажей, в волшебстве сказок, такая милая — глубокие кроваво-красные кирпичи старой епископальной церкви, бурая лужайка, клок снега, вывеска с объявлениями лекций — Затем Королевский театр, чокнутые киношки, Кен Мейнард, Боб Стил [33], в боковых улочках виднеются франкоканадские многоквартирные дома, веселый зимний Север — остатки рождественских гирлянд — Затем Ах мост, вздох волн, успокаивающий рев низкого ветра, долетающего из Челмзфорда, из Дракута, с севера — оранжево-железные неумолимо-сумеречные небеса подчеркивают шпили и крыши в недвижном мраке, железные древесные чела старых холмов вдалеке — все выгравировано и позолочено на этом вечере, и он замерз в недвижности… Башмаки мои топочут по планкам моста, нос мой сопливит. Долгий утомительный день, да и тот далеко не окончен.

Я прошел мимо окон «Текстильной Столовой», увидел сквозь запотевшие фрамуги согбенных рыбок-едоков и лихо свернул в свое мрачное затхлое парадное — Муди-стрит, 736 — сырое — четыре пролета вверх в этой вечности. Внутрь.

— Bon, Ti Jean est arrivez! [34] — сказала мама.

— Bon! — сказал отец, он дома, вот его лицо выглядывает из кухонной двери с широченной улыбкой восточного побережья — За столом, мама навалила на него еды, дымящихся добряков, отец тут уже пирует целый час — Я подбегаю и целую его печальное круглое лицо. — Ей-богу, я приехал как раз вовремя, посмотреть, как ты против Вустера побежишь в субботу вечером!

— Как здорово!

— А теперь ты мне должен показать, на что способен, мальчик!

— И покажу!

— Ешь! Погляди только, какой тут мама пир закатила.

— Сначала руки вымою!

— Быстрей!

Я мою руки, вхожу причесанный, принимаюсь за еду; Па чистит яблоко скаутским ножом.

— Ну что, в Андовере я все закончил — Теперь уже можно вам сказать — Они распускают работников, там такая запарка — Попробую у «Рольфа» здесь в Лоуэлле —

— Bien oui! [35] — моя мама по-французски. — Гораздо лучше, когда ты дома! — Так душераздирающе она обычно спорит с отцом, и все споры ее так милы.

— Ладно, ладно, — смеется тот. — Попробую. Ну что, дворняжка моя, как у тебя дела, мой мальчик? Слушай, а может, мне тут работу поискать, у Макгуайра, где Нин — Слушай, а что это за слухи до меня доходят: мол, ты глаз не сводишь с какой-то ирландской малютки — Спорить готов, красавица, а? Ну, так ты еще слишком молод для такого. Ха ха ха. Ну, черт возьми, я снова дома.

— Снова дома! — Ма.

— Эй, Па, как насчет в футбол погонять на доске — Что скажешь?

— Я вообще думал в клуб сходить, пару рядов кеглей посшибать —

— Ну, ладно, ну, разочек — и я с тобой пойду в кегли!

— По рукам! — смеется, выплевывает сигару, быстро нагибается в широченном краснолицем возбуждении почесать лодыжку.

— Хорошо, — говорит мама, гордая, заливаясь румянцем, рада, что старик ее снова дома, — так и сделайте, а я сейчас со стола уберу и поставлю вам хороший свеженький кофейник — ну как?

И входят из радостной холодной ночи Елоза, Билли Арто и Иддиёт, и шутки громыхают, и хохот стоит, и мы делимся, подбрасываем монетки, разбираем команды и играем матч. В конах медленный морозец, фонари на улице внизу стоят на холоде, одиноко-черные, но быстрые фигурки, сопящие туманом, шустро перемещаются под ними к своим определенным долгожданным пунктам назначения —

Не зная, что не заслуживаю жизни без хвалы Господу, я тайком выбираюсь из кухни совершить быстрый тихий телефонный звонок из темной гостиной — звоню Мэгги — Трубку снимает ее младшая сестренка Джейни — Мэгги подходит к телефону с одним простым и усталым «Привет».

— Привет — так в среду вечером я приду, а?

— Я же тебе сказала.

— А что ты сегодня делаешь?

— Ох, да ничего. Скучно до слез. Рой со своей девушкой иг — они женятся в августе, играют в карты. Отец только что на работу пошел, его срочно вызвали, видел бы ты, как он в дверь выскочил — даже свои железнодорожные часы оставил на комоде — Разозлился так, что смерть!

— А мой дома.

— Мне бы хотелось как-нибудь с твоим отцом познакомиться.

— Он тебе понравится.

— Что ты весь день делал? — то есть неважно, конечно…

— Я каждый день одно и то же делаю — иду в школу, школа, возвращаюсь поспать немного, иду обратно на тренировку —

— А все остальное время с Полин Коул под часами разговариваешь?

— Иногда. — Я этого не скрывал или как-то. — Это неважно.

— Просто друзья, а?

В том, как она произнесла это «а?», я увидел все ее тело, и губы, и мне безумно захотелось всосаться в нее так, чтобы никогда этого не забыла.

— Эй

— Чего?

— Если тебе скучно до слез, я сегодня приду!

— Ладно.

— Только у меня времени нет, — (как ни странно). — Но я приду.

— Не надо. Ты сказал, что у тебя времени нет.

— Есть.

— Нет, нет.

— Через час увидимся.

— Не стоит…

— А? Сейчас приду. Эй.

Отцу и друзьям, неудержимо хохочущим в кухне:

— Эй, я, наверное, схожу повидаюсь… с Мэгги Кэссиди… одна знакомая девушка… она… мы просто… надо помочь ее брату домашнее задание сделать —

— Ого, — ответил отец, подняв на меня свои откровенные пораженные глаза, очень голубые глаза, — сегодня у меня первый вечер дома, ты же сам сказал, мы в кегли сходим поиграем — Мы с мальчиками уже разделились, кому с кем играть —

— Прикинь, да? Мы с твоим Папашей против вас с Иддиётом! — заорал Елоза, в нетерпеливом восторге сжимая себя, а затем — уже мне — потише, оглядываясь через плечо, чтобы все слышали: — Так это Мэгги Кэссиди была? Ах, Загг Малявка, нехорошо изменять Полин Коул! Хи хи! Эй, мистер Дулуоз, мы теперь Джека зовем Загг Малявка — Послушайте только, — хватая меня за шею и хмурясь мне в лицо, — он теперь изменяет Мо Коул — Давайте утопим его в воде, бросим его в снег —

— И-идьёт! — подхватывает Иддиёт, сверкая глазами и суя мне под нос огроменный кулак. — Я тебя проучу, Джек, ты у меня весь забор снесешь! — И мы корчим друг другу зверские борцовские рожи. Моя мама раздраженно:

— Оставайся, посидел бы сегодня дома, Жан — Жилисто потирая руки, Билли Арто:

— Он знает, когда его побьют! Не хочет в кегли проигрывать — Пускай идет! — наконец вопит он, перекрывая остальной гомон, торжествующе, а в кухне шум уже такой стоит, что колышутся паутинки в углу потолка. — Останемся вчетвером, и у нас будет кегельная партия. А миссис Дулуоз будет очки считать!

От этого заявления подымается гам и хохот. У меня появился шанс улизнуть. Весь в жизни, в самом соку, в днях радомолодости, в изобилии шестнадцати лет, я ускользнул к ленивой неотзывчивой девушке через три мили по всему городу у трагитекущего, темного печального Конкорда.

Я сел в автобус — в последнюю минуту избежав отцовского взгляда — твердя себе: «В конце концов, мы с ним и завтра увидимся —» Поехал на автобусе, виновато, подавленно, очи долу, вечно шлак и грязные утраты втирают в позвоночник бедное золото жизни, а она так коротка и мила.

То был вечер понедельника.

Из Потакетвилля до Южного Лоуэлла маршрут автобуса охватывал весь город — вниз по Муди, до Кирни-сквер ниже средней школы, флотилии автобусов, люди, нахохлившись, ждут в дверных проемах кафе-мороженых, «центовок», аптек-закусочных — Печальное уличное движение, похрустывая, доносится из зимы, долетает и разносится по зиме — Тусклое тоскливо-грубое дуновение ветра из лесов становится городским от нескольких печальных уличных фонарей — Здесь я пересел на автобус в Южный Лоуэлл — Появляясь, он всегда перехватывал мне горло — от одного названия, когда водитель выставлял его в окошке, сердце начинало колотиться — Я обычно смотрел на лица других людей: видят ли они это волшебство — Сама поездка становилась мрачнее — От Площади вверх по Сентрал, к Бэк-Сентрал, к отдаленным темным длинным улицам городка, где смутный мороз высиживает всю ночь у мусорных баков, в которых лишь ветер воет, под холодным лунным светом — Прочь из города вдоль Конкорда, где фабрики завербовали его знаменитое течение — и еще дальше даже их — к темному шоссе, в которое спицей втыкается Массачусетс-стрит под глупым бурым фонарем, маленькая, гаденькая, старая, полная моей любви и ее имени — Там я сходил с автобуса, среди деревьев, у реки, и уворачивался от канализационных люков, семь коттеджей справа до ее рассевшегося старого беззаборного бурооконного домика, над которым нависают скелеты деревьев, трескучие от внезапных от бостонских морских ветров, задувающих через эту глухомань, железнодорожные станции и изморозь — Каждый домик, минуя мой скорый шаг, означал, что мое сердце бьется чаще. Ее подлинный дом, подлинный свет, что подлинно даровался ей и омывал ее, пылинка за пылинкой, творил редкое золото, милую магию, был суматошным истерическим светом чуда — Тени на крыльце ее? Голоса на улице, во дворе? Ни звука, лишь тупой викторианский ветер стонет на всю Новую Англию у реки зимней ночью — Я останавливался на улице у ее дома. Внутри одна фигура — ее мать — уныло лапает что-то в кухне, печально вращается по жизни, убирает свои милые тарелки, их однажды упакуют, угрызаясь и сожалея, и скажут: «Я не знала, я ничего не знала!» — Тупое, плюющееся человечество кишит в его чреслах, не творя ничего.

Где же Мэгги? О ветер, есть ли песни у тебя во имя ее? Ты ведь вырвал ее, правда, из проклятых полночью ветров молочных ферм, и слава ее зазвенела в граните, кирпиче и во льду? Жесткие неумолимые мосты из железа пересекли млеко ее чела? Господь склонился со своей стальной арки и выковал ей молот из меда и благовоний?

Раскатанная по выбоинам грязь скального Времени… омочена ли она, овеснена, озеленена, оцвечена для меня, чтобы расти в безымянном окровавленном лютневом именовании ее? Дерево на холодных деревьях оголит ли гроб ее? Ключи из камня, взъерошенные рябью ледяных потоков, откроют ли мои истомившиеся теплые внутренности, заставят ли ее съесть мой мягкий грех? Никакое железо, гнутое ли, плавленое, не облегчит мне скалистых тягот — Я был совсем один, судьба моя захлопнута за дверью железной, я приходил, как масло, стремясь возлюбить Горячие Металлы, воздевал свои оргонные косточки и дозволял им блуждать и раскалываться напополам и вязко прилипал большими печальными глазами, чтобы увидеть все это и не сказать ничего. Лавровый венец сделан из железа, а терновый — из гвоздей; кислотная слюна, невозможные горы и непостижимые сатиры на банальное человечество — твердеют, тревожатся, тонут и запечатывают кровь мою —

— Вот ты где. Чего ты стоишь на дороге? Чего пришел?

— Мы разве не договорились по телефону?

— О… может, это ты договорился.

Я от такого рассвирепел и ничего не ответил; теперь она в своей стихии.

— Чего притих, малыш Джеки?

— Сама знаешь. Не называй меня малышом Джеки. Чего ты делала на веранде? Я тебя не видел!

— Я увидела, как ты идешь по улице. От самого автобуса.

— Тут холодно.

— А я в пальто завернулась покрепче. Иди давай ко мне.

— В пальто? Смех.

— Глупый. В дом. Дома никого нет. Мама идет сегодня к миссис О’Гарра слушать «Час „Файерстоуна“» [36], там какой-то певец выступает.

— Я думал, тебе не хочется, чтобы я сегодня приходил. А теперь ты рада.

— Откуда ты знаешь?

— Когда ты мне вот так руку сжимаешь.

— Иногда ты меня достаешь. Иногда я просто сама терпеть не могу, так тебя люблю.

— А?

— Джеки! — И она бросается на меня, вся целиком, ба-бах в меня, съежившись у моего туловища, прижавшись, целуя меня неистово и глубоко и жарко — отчаянно — такого бы никогда не случилось в обычную среду или субботу, на запланированном вечернем свидании — Я закрыл глаза, ослаб, потерялся, сердце разбито, погрузился в соль, утопнув.

У меня в ухе, тепло, жаркие губы, шепотки:

— Я люблю тебя, Джеки. Ну почему ты меня так злишь? А ты меня так сильно злишь! Ох как я тебя люблю! Ох я хочу тебя целовать! Ох какой ты проклятый тупица я хочу чтобы ты меня взял. Я твоя неужели ты не понимаешь? — вся, вся твоя — дурак ты, Джеки — Ох бедненький Джеки — ох поцелуй же меня — сильнее — спаси меня! Ты мне нужен!

А еще даже в дом не вошли. Внутри, у шипящего обогревателя, на тахте, мы сделали практически все, что только можно, но я так ни разу и не коснулся ее самых главных точек внимания, драгоценных трепещущих местечек, грудей, влажной звезды ее бедер, даже ног ее — Я избегал их, чтобы сделать ей приятно — Тело ее было как пламя, собранно-мягкое, округлое в мягоньком платьице, юное — твердо-мягкое, сочное — большая ошибка — ее губы сжигали все мое лицо. Мы не знали, где мы, что нам делать. И тьма подгоняла Конкорд в зимней ночи.

— Я так рад, что пришел! — торжествующе сказал я себе. — Если б Па только мог видеть это или чувствовать, вот тогда он бы понял, его бы это не разочаровало — Да и Елоза! — Ма! — Я женюсь на Мэгги, я Ма так об этом и скажу! — Я притянул к себе ее податливую жаждущую талию, косточки ее бедер прямо столкнулись с моими, я стиснул зубы в воспоминании о таком будущем —

— Я в субботу вечером иду в «Рекс», — сказала она, надув в темноте губы, пока я облизывал ее нижнюю губу кончиком своего пальца, затем скинула мою руку на пол с тахты, и неожиданно она уже гладила мой профиль. («Ты похож на вытесанного из камня».)

— Там и увидимся.

— Если б ты был старше.

— Зачем?

— Ты бы лучше знал, что со мной делать —

— Если —

— Нет! Ты не знаешь как. Я слишком тебя люблю. Что толку? Ох черт — я так тебя люблю! но я тебя ненавижу! Ох, иди ж ты домой!! Поцелуй меня! Ложись на меня сверху, раздави меня —

Поцелуи —

— Джеки, я написала тебе сегодня большую записку и порвала ее — в ней слишком много всего —

— Я прочел ту —

— Ту я все-таки отправила — В первой записке я хотела, чтобы ты на мне женился — Я знаю, что ты еще слишком молодой, я тебя прямо из школы уволакиваю, как младенца.

— Ах-х —

— У тебя нет профессии — У тебя впереди карьера —

— Нет нет —

— тормозного кондуктора на железной дороге, будем жить в маленьком домике у самых путей, играть «Клуб 920» [37], рожать малышей — Табуретки на кухне я выкрашу красным — А стены в спальне покрашу в темный-темный зеленый или еще какой — Я буду целовать тебя, чтобы просыпался по утрам —

— Ох, Мэгги, так и я этого хочу! (Мэгги Кэссиди? дико подумал я. Мэгги Кэссиди! Мэгги Кэссиди!)

— Нет! — Шлёп меня по лицу, оттолкнула — злая, надутая, откатилась в сторону, села, снова поправляя платье. — Слышишь меня? Нет!

И я снова валил ее на дно темной тахты, перекручивая все ее платья бретельки ремешки подвязанные мешочки веселья, мы оба задыхались, потели, горели —

Шли часы, уже полночь, а день мой еще не окончен — Благоговейно волосы мои спадали ей на глаза.

— О Джек, уже слишком поздно.

— Я не хочу уходить.

— Тебе надо.

— Ах, ладно.

— Я не хочу, чтобы ты уходил — Я люблю, когда ты меня целуешь — Не давай этой Полин Коул тебя у меня украсть. Не строй такие рожи, а то я встану и уйду — Джеки — Я люблю тебя люблю люблю тебя —

Она повторяла это прямо мне в рот — сквозь мои зубы, кусая меня за губу — В ее глазах стояли слезы радости, и на щеках ее; ее теплое тело пахло варевом амброзии в той глубочайшей борьбе, что вели мы, утопая в подушках, блаженстве, безумии, ночи — часы напролет —

— Лучше иди домой, милый — Тебе же завтра в школу — Ты никогда не встанешь.

— Хорошо, Мэгги.

— Скажи, что ты меня любишь, когда проснешься утром, самому себе —

— А как я могу… иначе… сделать…

— Позвони мне завтра вечером — приходи в пятницу —

— Ко —

— То есть в среду! Поцелуй меня! Обними меня! Я люблю тебя, и всегда буду, и никто больше никогда никогда — Я никогда никого так не любила — и никогда больше — ты чертов канук ты —

— Я не могу уйти.

— Иди. И не слушай никого, что бы обо мне ни говорили.

— Никто и не говорит!

— А если скажут…

— А если будут, не стану слушать — Мэгги, этот домик у самых путей, красные табуретки… я… я… не могу — не хочу ничего больше ни с кем больше — никогда — я скажу — я — мы — Ах Мэгги.

И она укладывала мою сломанную голову себе на всеисцеляющие колени, что бились, будто сердце; глаза мои жарко чувствовали успокоение кончиков прохладных пальцев, радость, поглаживание и едва-касание, женскую сладкую потерянную удивленную кусающую себя изнутри загадывающую далеко вперед глубоко земную безумно-речную апрельскую ласку — задумчивая река в ее непостижимых думах весенней поры — Темный поток, обогащенный илистым сердцем — Ирландский, как само торфяное болото, темный, как ночь в Килкенни, колдовской, как эльф, алогубый, как ало-рубиновая заря над Ирландским морем на восточном берегу, каким я видел ее, манящий, как соломенные крыши и зеленый дерн, от чего слезы наворачивались мне на глаза, так самому тоже хотелось стать ирландцем и потеряться, и утонуть в ней навеки — ее братом, мужем, любовником, насильником, владельцем, другом, отцом, сыном, грабителем, целовальщиком, плакальщиком, подкрадывающимся, спящим с нею, чувствующим ее, тормозным кондуктором в красном домике с красными колыбельками и веселой стиркой субботним утром на радостном драном дворе —

Я шел домой посреди мертвой лоуэллской ночи — три мили, никаких автобусов — темная земля, дорога, кладбища, улицы, строительные канавы, железнодорожные депо — Миллиард зимних звезд громадился над головой, точно замерзшие бусины мерзлые солнца плотно упакованные и увязанные между собой в одну единую вселенную проливного света, биясь, боясь огромными сердцами в непостигаемой лохани пустой черноты.

Которым вместе с тем я возносил все свои песни и вздохи такого долгого пути, и присловья, будто они могли слышать меня, знать, будто им не было все едино.

Последнюю милю по пути домой, пока весь Лоуэлл похрапывал, я воображал себя дальним странником, который ищет себе ночлег — «Ну, довольно скоро придется завернуть в один из этих домишек и улечься в постель, дальше мне уже не пройти» — и я топал дальше по хрумким снегам и шлаку тротуаров, мимо выбеленных луной, завешанных бельем двориков многоквартирных домов вдоль Муди, мимо стоянок такси с единственным красным огоньком, горящим в ночи, мимо буфетов на колесах с загадочными тенями, что чавкали гамбургеры внутри в дыму и жару, невнятные за парами расписного стекла — В шестой раз за день я подходил к большому мосту, сто футов над рекой, и видел внизу крохотные молочные ручейки обледенелого Времени, что булькали в каменных зазубринах, отражения звездных парадизов в глубочайших черных заводях, вяканье странных птиц, что питаются туманом — Клохтали деревья Риверсайда, когда шикал мимо со свербящим носом, домой — «Наверное, вот в этот дом и сверну — нет, в следующий — Ладно, выберу себе пятый по дороге — Вот этот — Просто зайду и сразу же лягу спать, поскольку весь мир пригласил меня переночевать к себе домой, поэтому неважно, в какой дом и заходить —»

И я сворачивал в номер 736 по Муди-стрит и поднимался по лестнице и входил в дверь оставленную незапертой моим семейством и слышал глубокий храп отца у них в спальне и заходил в свою призрачную комнату с большой кроватью и «Джек подсвечник перепрыгнул» [38] на стене и говорил себе: «Ну что ж, неплохое местечко, наверное, вот в этой постели и заночую, люди, похоже, неплохие» — и со странным самонаведенным чокнутым но глубоко уютным ощущением чуда я раздевался и ложился в постель и смотрел во тьму на темноту — и засыпал в теплых объятьях жизни там.

А наутро глаза мои не хотели разлипаться, за завтраком я опять решал прогулять, сходить к Винни и там поспать. И весь зимний мир золотел и сиял белизной —

У Винни было место самоубийственных прогулов, мы там закатывали дикие балёхи с ором на весь день —

— Давай, Джи-Джей, прогуляй сегодня со мною вместе, — говорил я на углу Риверсайд, и он прогуливал, и Елоза вместе с ним.

— Загг, от этого ты меня отговорить не сможешь!

Иногда приходил и Скотти, а один раз — Скунс, и мы с Винни наконец переставали валяться и жрать и вопить под радио у него дома когда мы иногда устраивали кучу-малу и сшибали карнизы со шторами, а потом наступало время делать уборку перед приходом его матери с ткацкой фабрики — вместо этого болтали о девчонках, слушали Гарри Джеймса [39], писали всем полоумные письма — Мы начали захаживать в бильярдную «Club de Paisan» [40], такую халабуду на помойке Эй-кен-стрит за перенаселенными трущобами Маленькой Канады — Здесь девяностолетний старик с изумительно кривыми ногами стоял у пузатой печки, прижав к носу свой старый франкоканадский красный индейский носовой платок, и наблюдал за нами (красными глазами), швыряя на драный бильярдный стол никели тому, кто хоть чуть-чуть выиграл. Ветер выл и стонал в оконных петлях; мы проводили там огромные метели, когда снег целыми обвалами проносило мимо листов оконного стекла одной горизонтальной дикой линией аж из самой Канады, выметая из Баффинова залива — и мы были в клубе одни. Никому больше в голову не приходило заглядывать в такую битую хибару — она существовала для местных алкашей Чивера и речных берегов, что вечером, вероятно, завалятся со своими вонючими трубками, для робких стариков, харкающих на доски — «Le Club de Paisan» — Клуб Старомодных Пейзан — Винни визжал и выплясывал по ходившим ходуном половицам, сквозь которые просачивался вьюжный холод, но печь держалась, старик ворошил в ней угли, ворошил и пинал, он-то умел разводить огонь, как умел есть.

— Эй, Папаша! — звали его. Мы же со Скотти почтительно обращались к нему «L’Pere», и он всегда мог предсказать погоду. Много лет нашего потерянного онемелого детства просидел он на деревянных ленивых полуденных крылечках многоквартирных домов Муди и Лилли на лоуэллский феллахский День Франции — младенцы заливались трелями йодлей, его древние уши слышали приход и уход множества поколений, они одно за другим отправлялись на тот свет. За каждую игру, что мы играли там, мы бросали ему никель.

— Ладно, моя очередь, Скотт!

— Ай, да ладно тебе, монета не так легла —

— Так пни его, малявка, пни его —

Опрокидывают стул и ведро, а старик даже глазом не моргнет. Вся наша слава неистова в серых буранах хижин и помоек снаружи — наши истории уравновешены посередине невероятным бременем часов сонной жизни, один миг за другим, что матери наши несли на своих ресницах с самого нашего зачатия, от самых своих фартуков и героических событий младенчества. Слава прекрасного Винни покоилась в его глазах, здоровье, воплях. «Если вы, парни, не перестанете шатать этот стол, как вы его все время шатали, я, ч-черт подер-ри, попрошу у Мыша пол-дрёбаного-часа и сгоняю за своими боксерскими перчатками, резинками, набью их шурупами и винтиками и замахнусь от самого пола изо всех сил, всем весом, и поддам себе под зад, если только не вышибу из вас обоих мозги, и вы у меня на полу не окажетесь, как сияющие коровьи жопы, дохлые оба». И мы видели: так он и поступит, если мы не прекратим шатать стол. Скотти не приходилось даже ни о чем говорить вслух — мы замечали блеск убийства у него в мрачных грозовых глазах. Елоза был проблеском ужасной молнии, если вдруг что-то неожиданно случалось, его не было видно, и воздух не раскалывался — учтивые отрицательно-отрицаемые трансдоказательства дрозда — Я же был самодовольным мечтательным бычком, растянувшимся ничком на лавке или потерявшимся в собственных мыслях, пока гонял шары за столом — пожирая глазами свою «кока-колу». Греческоватая ярость Джи-Джея была глубоко захоронена в его вежливости, в его юморе и доброте: — в иных Средиземноморьях он бы раскроил сицилийца от макушки до пяток, лишь показав желтки своих глаз.

А мой отец тем временем ходил вдоль краснокирпич-ных стен торгового Лоуэлла, в метель, ища себе работу. Зашел в темную, затхлую типографию — к «Рольфу».

— Послушай, Джим, ну как тут у тебя, я просто хотел спросить, не найдется ли у тебя тут вакансии для хорошего линотиписта с многолетним опытом —

— Эмиль! Господи боже мой, Эмиль!

— Привет, Джим.

— Ты куда запропастился, к чертовой матери? Эй, Чарли, гляди — Эмиль — Чокнутый Эмиль — ты что в Андовере делал, я слыхал —

— А, ну да — работал, игрался-забавлялся, то и это, искал, чем бы заняться — У меня ж по-прежнему жена, знаешь, да двое ребятишек, Джеки уже школу заканчивает, этой зимой легкой атлетикой занялся, бегает — Послушай, я смотрю, старика Когана тут уже нет.

— Нет, он умер прошлым апрелем.

— Да что ты говори-ишь… Ну, черт возьми. Ему ж за семьдесят уже было, да? — оба в смурном удовлетворенном согласии. — М-да, старый добрый Коган — сколько раз я видел, как он эту тележку свою толкал, всё бегом: глянешь на него и думаешь — вот так и может человек всю свою жизнь проработать —

— Это точно, Эмиль. — Какая-то прикидка наско-ряк. — На самом деле, Эмиль — (и вот работа уже срастается, поскольку у Рольфа никого из знакомых нет больше во всей Новой Англии, кого бы он себе взял, кроме Эмиля Дулуоза, а на дворе как раз запарка) — в прошлую субботу я в ночь работал на «Теле», они мне звонят часов в шесть уже, постоянный у них заболел и не явился, поэтому я говорю «Ладно» и подъехал к ним, и господи ты боже мой — и свинец плавить пришлось, и столько гранок им отлил, что и в десятитонный грузовик бы не влезли, а закончил аж в шесть часов утра, вся шея занемела и ноги отнялись — всю ночь просидел —

— Я понимаю, Джим — Только на прошлой неделе сам старый пердун ко мне подходит, говорит, поехали спектакль поглядим, а потом у Билла Уилсона в номере партию распишем, а это же все в Лоуренсе, и мы из самого Андовера как погнали — Ох, там много хороших девчонок танцевало, мы понасмотрелись, и так и эдак в этом клубе «Жемчужина», на Холлис-стрит, и пивка попили, и я Биллу говорю: «Мне ж надо этот номер доверстывать еще», — а Билл смотрит на меня, ну вроде как: что ж ты до самой полуночи-то сидел —

А тем временем пацанчик с газетами в руке ждет, пока два старых приятеля — его босс и большой толстый дядька — прекратят трепаться, но они не прекращают —

Эмиль, полчаса спустя, выходит на снег, могуче откашливается, в рот — сигару, и семенит оттуда, что твой Малыш Рут или У. К. Филдз [41] точно так же надувшись, меленькими шажками, но хитренько и жалостно ухмыляясь всем, врубаясь глазами в улицы Лоуэлла.

— Ох да зарадибога, вон старик Чарли Макконнелл шкандыбает, у него этот хренов «форд-Т» с тех же самых пор, как у меня в 1929-м такой появился, и в Лейквью тогда на пикнике — даже тогда у него на физиономии было написано — жалкий неудачник, и до сих пор так, а я слыхал, у него все как надо получилось — Эта работа в Ратуше хорошие деньжата ему приносит, да и не прикончила его, и домик себе оттяпал в Предгорьях — Я-то никогда против Макконнелла ничего не имел — (хмыкает себе под нос, кашляет) — Ну, это уж как масть пойдет, наверное, их одного за другим земелькой засыплют на кладбище Эдсона, и уж больше не поездить нам так в Бостон… Годы, годы, сколько ж лет пролетело… сжирают… лица… уважаемых… да и неуважаемых людей… в этом городишке… не могут… ничего мне сказать… Я и не знаю, кто там Рай унаследует, кто ад, богатства, золото и все эти невообразимые бессчетные кассы, все нищие зассанные клочочки всех до единой могилок отсюда и до римской епархии и обратно, ей-богу, я все это видал и слыхал. Когда меня увезут ногами вперед, лучше пускай много денег не тратят, я-то все равно из своей глиняной перинки оценить этого не смогу — А им это лучше прямо сейчас понять. Ха ха ха ха! Ну и городок, если вдуматься — Лоуэлл —

Он подавил вздох.

— Что ж, именно тут моя женщина шторки повесила уже, видать, навсегда. А молокосос сидел в кухне возле радио, по имени Эмиль. Видимо, старушка предвидела, что с нею станет — такого зверя себе заимела, — но вместе с тем она, наверное, неплохо справилась с клочками — травы — И мне удалось поваляться вокруг ее пикника. Жена моя Энжи — Ладно. Господи, подскажи мне, если что-то пойдет не так, а Ты не захочешь, чтобы я туда шел. Я лишь стараюсь, чтобы всем хорошо было. И если я не смогу ублажить Тебя и весь свет да еще и Ти-Жана, то не смогу ублажить льва ангела и агнца одновременно. Слава те, Господи, и убери отсюда этих дерьмократов, пока вся страна псу под хвост не пошла!

Теперь он уже разговаривал сам с собой вслух и рассекал снег, нагнув голову, стиснув зубы от слякоти, поля шляпы опущены, пальто запорошено белым, в эти чудные таинственные часы обыкновенного дня в обыкновенной жизни в обыкновенной холодной тоскливой жизни.

Выскочив из «Пейзанского клуба» в час, школьный день окончен, шагая с Джи-Джеем и всей бандой, я столкнулся с отцом, когда он заворачивал за угол моста на Муди-стрит в самый завывающий покров метели, что сдувала все городские мосты, и по снежным доскам дальше домой мы кегельными шарами покатились вместе — банда впереди, мы с Па позади, треплясь и болтая.

— Мне на тренировку в четыре —

— Я приду на открытие в субботу — Слушай, а если нам вместе поехать?

— Конечно. Поедем с Луи Морином и Эмилем Ладо на автобусе —

— Ах, Ти-Жан, ты б знал, как я горжусь, что у тебя в команде все хорошо получается, ей-богу, аж мое старое сердце радуется. Я сегодня работу у «Рольфа» получил — похоже, я тут задержусь на какое-то время — Старый Мрачный Котейка — я, конечно, буду глаза мозолить, но ты на меня внимания не обращай. Буду на правительство гундеть, про то, куда Америка катится с тех пор, как я таким же пацаном был, как ты. А ты все равно не бери в голову, парнишка, — но, может быть, когда старше станешь, поймешь, каково мне —

— Ага, Па.

— Подумать только, а — ха ха ха —

— Слушай, Па!

— Что, парнишка? — поворачивается ко мне нетерпеливо, смеясь и блестя глазами.

— Ты знаешь, кто в конце концов побил того новичка Уитни во Флориде?

— Ну да, знаю, я на него один к пятидесяти на все заезды в клубе поставил, дурачина — Да-а, пар — Ти Ж — Джек — (залепетал, пытаясь назвать меня по имени) — да, парнишка, — серьезно, издалека, задумчиво, схватив меня за руку, сообразив, что я всего лишь ребенок. — Да, мальчик мой — да сынок — мой парнишка. — И в его глазах таинственная дымка, густая от слез, что взбухают из тайной почвы его существа и всегда темны, неведомы, уверены в себе, будто и нет никаких причин для реки.

— Это придет, Джек, — и по лицу его видно, что имеет в виду он только смерть. — И что там будет? Может, надо познакомиться на Небесах с кучей людей, чтоб жизнь удалась. Это придет. Не нужно ни души знать, чтобы знать то, что я знаю — ожидать того, чего я ожидаю — чувствовать себя живым и умирать у себя в груди каждую минуту пожизненного дня — Когда ты молоденький, хочется плакать, а когда старенький, хочется умереть. Но теперь это для тебя пока слишком глубоко, Ti Моn Pousse (Маленький Мой Большой Пальчик).

Вечер среды подошел медленно.

— Сядь здесь, со мной.

Это Мэгги, важная, ноги скрещены, руки сложены на коленках, на тахте, в гостиной, большой свет шпарит вовсю, ее двоюродный брат сейчас покажет нам, как у него получается какой-то фокус. Какой-то детский финт из руководства к набору, мне скучно (как от телевидения), но Мэгги смертельно серьезна и скептична и следит за каждым движением Томми, поскольку, как она выражается: «Он такой бесенок, глаз да глаз за ним нужен, самые гадкие штуки проделывает и еще насмехается, просто жулик какой-то», — Томми, симпатичный популярный мальчуган, его обожают все девчонки Кэссиди, смотрят на него снизу вверх и ревут от хохота в гостиных и на кухнях, когда он выступает, от живости своей чуть не на голове ходит, хороший пацан, глазенки сияют, на них падают волосы, весь ликует, малышня, уже отправленная спать, подглядывает с верхней площадки лестницы, где обои освещает тускло-розовым ночником — Поэтому я наблюдаю за Мэгги, наблюдающей за Томми, — краем глаза. Сегодня вечером она прекраснее обычного, у нее в волосах белая розочка или какой-то еще цветок, слева торчит, волосы спадают по обеим сторонам ее лба, чуть ли не на глаза, губы сжаты (жует резинку), чтобы смотреть и сомневаться. На ней кружевной воротник, очень изящный, днем она ходила в церковь и к миссис О’Тарра ниже по Челмзфорд-роуд взять порошок для кекса на вечеринку. На груди ее платья — крестик; кружево на коротких рукавах; на обоих запястьях по браслетику; руки сложены, милые белые пальчики, что я разглядываю с бессмертным вожделением подержать в своих и вынужден ждать — пальчики, которые я знаю так хорошо, немножко холодные, шевелятся, чуть-чуть движутся, когда она смеется, однако чопорно остаются сложенными в руках — ее ноги скрещены, выглядывают милые коленки, без чулок, ниже — округлые икры, намек на снежные ноги, платьице жалко драпирует эту позу взрослой дамы. Волосы ее распущены, черные и тяжелые, мягкие, гладкие, волнистые, спускаются на спину — белая плоть и угрюмые неверующие речные глаза, прекраснее всех глаз солнцеглазых блондинок «МГМ», Скандинавии и западного мира — Млеко чела ее, плод ее лика, крепкая шелковистая гордая прямая шея юной девушки — я впитываю всю ее в сотый раз за тот вечер.

— Ох Томми — хватит дурака валять, показывай свой фокус! — кричит она, раздраженно отворачиваясь.

— Да! — подхватывает Бесси Джоунз, и малютка Джейни, и мамаша Кэссиди, что сидит с нами, получитая газету, и брат Мэгги Рой, тормозной кондуктор на железной дороге, как и его отец, стоит в дверях с вялой хмылкой, жует сэндвич, руки у него почернели от копоти работы, зубы жемчужно-белы, а в его темных глазах то же ирландское презрительное недоверие к фокусам и играм и в то же время — жадный, рьяный интерес — поэтому он уже тоже завопил:

— Ах, Том, трепло эдакое, сделай-ка еще раз ту штуку с красным платком — Чепуха все это, я видел, как ты это сделал —

Я улыбаюсь, чтобы показать, что мне тоже интересно всё, но в гостиной вечности с коричневыми обоями сердце мое бьется только по ней, такой милой, лишь в одном шажке от меня, жизни моей.

— Эй, — обернув ко мне затопляющее поглощающее изучающее внимание черных веселых печальных глаз на невероятной коже снежной камеи, — ты не видал, что он сделал, ты в пол смотрел.

— Смотрел в пол? — расхохотался фокусник-комик. — Все мои труды впустую! Смотри сюда, Рой!

— Ага.

— Давай! — взвизгивает Мэгги.

— Мэгги! — мать, — не визжи так! А то соседи подумают, что мы тут котят топим, Люк Макгэррити с его глиняной трубкой вверх тормашками, вылитая картинка вот в этом журнале! — И ее большое тело матроны все медленно колышется от хохота. В унынии своем я даже принял тот факт, что Мэгги когда-нибудь станет такой же, как ее мама, большой и толстой.

— Да ладно тебе, Д-ж-е-к! Ты снова все пропустил! Давай я тебе покажу фокус, который в прошлом году показывал дядюшке Бесси в тот вечер, когда он вышел и перецепился через бидон с молоком, а на веранде стоял мамин стул, который только что покрасили, и он свалился на него и сломал — Берегись! — подскочив и нарушив такую миленькую позу и пустившись по всей комнате за двоюродным братом, уже как маленькая нетерпеливая разрумянившаяся девчушка, а минуту назад — дамский портрет в перстне с барельефом, с крестиком на груди.

Позднее — одни на веранде — перед тем как зайти в дом — яростно обжимаясь, потому что Бесси внутри все еще хихикает с Джимми Макфи —

— Ох, иди домой! Иди же! Иди домой! — Она сердито дергала меня, а я, смеясь, держал ее в объятьях, я сказал что-то, и оно ее рассердило — ее вспышки негодования, надутые губы, естественные румянцы щек, такие славные насупленные брови и предупреждение и возвращение белой улыбки —

— Ладно, пойду, — но я возвращаюсь снова, начинаю ее опять разыгрывать и целовать, все порчу, и она снова злится, но на сей раз злится по-настоящему, и я на это обижаюсь, мы оба дуемся и смотрим в разные стороны — Увидимся днем в понедельник, а?

— Хмф — (ей хотелось, чтобы я с нею встретился в субботу вечером, но тогда у нас соревнования, и вечер я закончу в полночь с Папкой в каком-то кафе в центре города, за беседой со всеми этими парнями о соревнованиях, и кто заработал больше всего очков — здоровые парни с энергичными зубами, за газетами в кафетериях ночи, как принято в Лоуэлле, маленьком городишке, знаменитом своими большими поклонниками кафетериев и забегаловок, как о том свидетельствуется и широко рекламируется в местной газете, в колонке, которую пишет Джеймс Дж. Сантос, что некогда работал вместе с моим Па во дни маленькой газетенки и также приходится дальним родственником Джи-Джею) — Мэгги придется отговаривать меня на тот вечер от танцев в бальном зале «Рекс» не потому, что я устану от состязаний и вообще зависну с отцом, но потому, что так опоздаю на танцы, что не будет стоить даже денег за входной билет — не желая, чтобы Мэгги считала меня скрягой, об этом я вообще умалчиваю — а она считает, что мне на самом деле хочется тайком удрать с Полин Коул, как настоящему пижону из маленького городка, возможно — на каких-нибудь быстрых машинах в час ночи, к трагедиям на черном битуме где-нибудь у Лейквью —

— Тогда не приходи.

— Так лучше — да уже полдвенадцатого будет, когда я только из душа выйду, — оправдываюсь я.

— В «Рексе» будет Кровгорд.

— Чарли? — удивился я; Чарли — мой старый приятель по футбольной команде, который с Мэгги и встретился-то случайно, когда я невзначай столкнулся с ним а танцах однажды вечером — Его неприкрытый интерес к Мэгги я не принимал всерьез, она вечно флиртовала — А он на самом деле обсуждал ее со мной всерьез.

— М. К., — звал ее он, по инициалам, — старушка М. К. рассвирепеет, если узнает, что ты тогда на тренировку не пришел, сынок, Билл — (он также звал меня Билл, сокращенно от Билл Демон) — мы, демоны, и они, демонетки, должны держаться все вместе, — какой-то базар из комиксов про Лупоглаза [42], которые печатают в лоуэллской «Сан», местной газетке, — поэтому мы, демоны, должны остерегаться демонеток, М. К. Номер Два, — (он проявлял такой громадный интерес к моим делам, что называл Мо Коул М. К. Номер Два, инициалы совпадали — всё по радостным утрам старшеклассной жизни, а тут такие дикие сложности наворачиваются, что мозги набекрень) —

— Да все нормально, Чарли — ты бери на себя М. К. Номер Два, а с тобой мы на Небесах поговорим.

Мы перешучивались об этом; однажды он пригласил меня к себе домой и показал тетрадку, всю заклеенную фотографиями звезд бейсбола 1920-х и 1930-х годов, с невероятно старинными звездами, чьи косточки уже давно погребены осыпавшимися кучками в архивах багрового солнца, заходящего в Девятом Иннинге Ни С Кем На Стрёме — Серьезно, с промозглым пацанячьим незнанием невероятного разора лет и той смерти, что несут они плоти и скулам всех людей, включая звезд бейсбола, присобачивал он в своей тетрадке 1939 года старые тусклые физиономии цинциннатских левосторонних игроков эры Депрессии, которые только что вышли из низшей лиги (ДЖОННИ ДИРИНГ [43] еще жокеем даже не стал), имена старых спортсменов, Дасти Кук, Уайти Мур — Кики Кайлер — Джонни Куни — Хайни Мануш [44] — навсегда утрачена неподвижная фигурка справа по центру с загорелым напряженным лицом, на крепких ногах, ждет хлопка биты, а пронзительный сливочный свисточек раздирает притихшую атмосферу стадиона, бездонный перестук мяча, что тупо хлопнулся в перчатку кэтчера, и сразу же за ним — …в-и-и-и-гре-е-е! рефери. И тот парень, что гоготал весь день с места на третьей базе, снова говорит «Го-го!» странным несчастным голоском сквозь сложенные рупором ладони — отбивающему с битой, занесенной за спиной, напрягшемуся, а сверху зудит аэроплан — всё это я вижу и слышу, всё печальное, бело-мучнистое, пастельное в этой книге книг на ковре в его гостиной в Предгорьях. Потом мы неслись домой к Тимми Клэнси запускать пластинки Бенни Гудмена [45] Арти Шоу, а Клэнси был кэтчером в весенней команде Лоуэллской средней школы, а со временем — президентом Соединенных Штатов, если учесть, какую пропаганду разводил он по всей школе, по всему городу, однажды его даже выбрали мэром Лоуэлла на День детского самоуправления, и его здоровенный портрет официально красовался на столе, его имя я с почтением читал в сводках бейсбольных выигрышей Лоуэллской средней годом раньше — и все это было вопящей трепотней под пластинки в те дни, и новыми свежими возбуждениями жизни неизбежной Весенней Поры Средней Школы в Америке. Мне нравился Кровгорд, и весной мы собирались вместе играть на внешнем поле в той лоуэллской команде, с ним, чье имя много лет (Кровгорд) озадачило меня таинственным образом, когда я увидел его в таблицах очков спаренной лиги лоуэллских средней школы и технического училища — я восхищался им, а он должен был мне показать, как закручивать мяч, когда первые зеленые матрасные пружинки торфа покажутся среди бурых чахлых стружек травы лоуэллского Предгорья (на внешнем поле слева, где еще видна старая футбольная разметка) — Мне нравилось, как он говорит: «О, этот парень на целую милю им вжарит, семнадцать тройных в прошлом году, Билл! И погоди только — увидишь, как в этом году Тэффи Трумэн подает, он и раньше великий был, но сейчас его год!» Всё раскрывалось, Тэффи Трумэн был таким стильным левшой с дыркой в передних зубах и невероятно учтивым задрапированным туловищем, так и должен выглядеть настоящий питчер, как Левша Гроув в мешковатом костюме — и он действительно был хорош, его хотел заполучить Бостон в Национальной Лиге — Интерес Кровгорда к Мэгги был выше моего понимания, я считал его несерьезным, поскольку я их не замечал и верил, что она любит только меня. Так, значит, она с ним будет встречаться в субботу, пока я буду бегать на соревнованиях.

— Я провожу М. К. Номер Один домой и хорошенько о ней позабочусь, — подмигивал мне Чарли — нос у него был с легкой горбинкой, смешной остренький подбородок, а также щель в передних зубах и чарующая свобода в движениях, отчего он был вылитый центральный игрок, Кровгорд, центр поля, открывающий игрок — проворный, он щелкал одиночными, загибая их вправо одним дугообразным замахом своей биты в левой руке… сделан из какого-то более бледного праха, чем остальные. Волосы у него тоже были пепельного цвета.

— Ладно, Билл, я провожу М. К. Номер Один домой и прослежу, чтобы никто не ехал за ней на машине и не пытался снять.

И тут он отворачивался, фыркая себе под нос, будто на самом деле очевидно только что отколол остроту и поддразнивал меня, или же так он разговаривал постоянно, но с эдакой насмешливой серьезностью, что я поверил ему и доверился ему и взглянул на него, как агнец кроткий — ненависть старше любви. Я не возражал против того, чтобы изображать агнца, поскольку мама рассказывала мне столько историй о моем младшем братике, умершем в девять лет, который был таким ягненком, Жерар, что спасал мышек из мышеловок и выхаживал их в больницах из картонных коробочек, которые также служили храмами святого поклонения, к коим его маленькое лицо с мягко ниспадавшими на меланхоличные глаза меланхоличными волосами обращалось, надеясь на невозможное — плакали все, когда он умер, в муках, изнутри. О Россия! В Америке святые тоже есть!

— Тогда иди домой, — говорит Мэгги, — мне все равно, если мы с тобой до воскресенья не увидимся.

— В воскресенье я приду пораньше —

— Ах! — горько отмахивается, а затем внезапно становится необъяснимо нежна и печальна. — Ах, Джек — иногда я так устаю…

— От?

— Ах да ладно. — Взгляд в сторону, с болезненной гримаской в уголке ее вялой понурой улыбки тяжкой женской доли… слишком тяжела ноша… бремя ее усталых поникших головой пониманий всего, что происходит — женщина смотрит на реку с выражением, не передаваемым словами. Рябь ее таинственных настроений, философских, богатых, едва звериных, это как пытать черепа и груди кошкам, как топить недоумков, а именно этого мы нынче ожидаем от нашей молодой поросли, рука безвольная в сомнении на бедре уравновешивается кивком — лишь слегка темнеют ресницы, опущенные в неверии и нет, вялая некрасивая ухмылка самодовольной женственной недоумочной плоти, кривая усмешка карикатурной жестокости, как бы мне хотелось вырвать этот ее рот и убить ее, неожиданное нутряное взбухание нежности глубочайшей, болящей, темной, что молочно морщит лоб, взметает луны колдовскими пальцами со дна колодца, который есть чрево, природа, черный дерн, время, смерть, рождение. — Ах иди домой — Джек — дай мне поспать. Сегодня я буду спать.

— Нет, Мэгги, я не хочу уходить, когда тебе вот так —

— Нет хочешь — мне никак особенно.

— Нет как —

— Как-то особенно? Просто потому, что я просто устала и меня тошнит — от всего этого — и того — чего я ожидаю — чего ты ожидаешь — мне просто хочется все бросить и пойти домой —

— Ты и так дома. Вот твоя дверь.

Поглядев на нее, густо нахмурившись и фыркнув:

— Еще бы. Дома. Ладно. Спать.

— Ты разве не дома?

— Пусть приснится как-нибудь в другой раз, что с того, что это мой дом, что ж мне — прыгать от радости, что ли —

— Я не…

— Ты никогда ничего не. Ох Джек — (боль в ее вскрике) — иди домой — останься — сделай что-нибудь — я не могу больше болтаться так день за днем не зная что мне с собой делать выходить мне замуж или нет или просто — а-ай — ничего — Ох да ради-ж-бога, ты уйдешь когда-нибудь или нет? (Пока я хватаю ее, чтобы поцеловать) — Оставь меня в покое!

Отталкивает мою руку.

Я поворачиваюсь и ухожу в ночь.

Отхожу на четыре дома, шею мне жжет, горло сдавливает, в недвижном зимне-звездном одиночестве она произносит отчетливо: «Ха ха», — и я слышу, как она заходит в дом, щелкает дверь, это «Ха ха», не высмеянное, но произнесенное, означает не только, что у нее со мной еще не все кончено, но и что просто получилось сегодня от меня отделаться.

Я не могу смотреть в лицо собственным умозаключениям.

И тащусь в изумлении, ненависти, ошеломленный, осознавая, что это все ерунда; иду мимо кладбища, настолько поражаясь всем ведовским пыткам этого, того, Мэгги, что не замечаю призраков, надгробий, всё это сейчас просто фон для моих тревожных, сгорбленных над костяшками подозрений.

Снова бреду я три мили домой, в полузимней полуночи, на этот раз — не быстро, не радостно, но подавленно, и некуда идти, и за спиной — ничего — в конце улицы ночь лишь уходит от меня все дальше —

Однако наутро я просыпаюсь примиренным с тем фактом, что не только она как-то извинится, но и я сам должен посмеяться и стряхнуть все это, стряхнуть ее, и она взберется снова.

Мама видит частокол моих мыслей и советует мне —

— Хватит над такой чепухней ломать себе голову — сосредоточься на соревнованиях, на школе, Гаса Пуло и всю свою банду выкинь из головы, они только и делают, что вокруг ошиваются, а у тебя дел много, с ними потом встретишься, и Мэгги Кэссиди эту из головы выкинь — встретишься с ней весной или летом — не торопи события, не суетись со всем сразу и всеми сразу — Послушай же хорошего совета своей старушки, а? — И она подмигивает мне, и треплет меня по макушке, и ободряет меня. — Уж я-то пока с ума не сошла. — Остановилась посреди кухни, моя мама, с какой-то ленточкой в угольно-черных волосах, румяные щеки при большущих голубых глазах, руки сложила вместе на спинке стула, пускай хоть так отдохнут, просто свободно положила и то лишь на секундочку, смотрит на меня серьезно, чопорно, суровое понимание первоосновных вещей прижато к губам, а в глазах чертенята: — Мама тебе всегда показывала, как всё правильно делать, и все будет хорошо, я тебе на субботу угадай что приготовила?

— Что? Quoi?

— Хорошенькую пару башмаков, когда выйдешь на дорожку и переобуешься в тапки, чтоб там никто тебе не сказал, что у тебя башмаки старые, tes vielles son pu bonne, — объявляет она, причем вставляет это украдкой совершенно другим, авторитетным, почти алчно-издевательским убежденным тоном, как обувщица она просто говорит о состоянии пары башмаков, — поэтому я пошла и купила тебе славную новую пару «том-маканов», да и стоили они совсем немного.

— Ай, Ма, tu depense tout ton argent! (Ай, Ma, ты же все свои деньги потратила.)

— Voyons, ta besoin d’une paire de bottine, ton pere itou, fouaire n’achetez avant I’moi est fini lui itou — weyondonc — (Послушай меня, тебе нужна пара ботинок, отцу твоему — тоже, причем ему надо купить до конца месяца — погляди только!) — сердится от того, что такую простую вещь не понимают, выходит в гостиную поправить кружевную накидку на подлокотнике дивана, а мы тем временем разговариваем за моим завтраком.

— Ах, Ма, я тебя люблю, — говорю я себе и не знаю, как сказать ей вслух, но я знаю, она все равно знает, что я ее люблю.

— Так mange, ешь, не думай об этом — пара ботинок — это тебе не целый базар серебра с фарфором, а? — И кивает, и подмигивает.. Я сижу там в прочной вечности.

По ночам я опускаюсь на колени перед своей кроватью помолиться, но вместо этого голова моя падает на одеяло, и я просто придуриваюсь, вжавшись в него глазами. Пытаюсь молиться зимними ночами, бездвижно.

— Сделай мой череп, мой нос мягкими, растопи их; просто сделай меня одним целым куском понимающим —

В тот субботний вечер я поехал в закрытый манеж, Па со мной, поехали туда в автобусе, балаболя всю дорогу:

— Ну так я такому-то и такому-то так и сказал —

— Эй, Па, t’en rappelle tu quand qu’on faisa les lions — Эй, Па, а помнишь, когда мы делали львов, мне четыре года было, на Бридж-стрит, и ты сажал меня на колени и рычал как разные дикие звери! Помнишь? и Ти Нин тоже?

— Pauvre [46] Ти Нин, — говорит отец; ему только заикнешься о чем-то, как он заводится, в нем начинает копиться, — сплошное несчастье на мою голову эта девочка, стыд и позор!

— …и мы с ней вместе слушали, а ты львов показывал.

— Так весело ж было, я просто со своими детишками игрался, — отвечает он ну слишком уж мрачно, кручинясь по утраченной юности, перепутанным комнатам, жутким бедам своим и странным праздным сплетням, одеревенелом неприятном несчастье изможденных людей в присутственных местах, а себя вспоминая с гордостью и жалостью. Автобус шел в центр.

Я объяснил ему всю-свою легкую атлетику, чтобы он лучше понимал сегодняшние соревнования; он понял, что 3,7 — мое лучшее время, а сегодня вечером в команде Вустерского Северного будет выступать негр, про которого все говорят, что в спринте он орел и молния; и я боялся, что сегодня меня в моем же городе побьет негр, совсем как молодые боксеры за углом в «Полумесяце» и бальном зале «Рекс», когда на паркете холодных танцоров расставляют стулья и укрепляют ринг. Отец сказал:

— Жми как только можешь, проучи этого мерзавца; они ж должны, черт возьми, носиться, как угорелые! антилопы африканские!

— Эй, Па — а там еще и Полин Коул будет.

— Да? — Это твоя другая девушка? Малютка Полин, да, а что — мне эта крошка нравится — Жалко, конечно, что вы с нею не ладите, она, должно быть, такая же славная, как эта твоя папуасочка Мэгги с того берега —

— Да они ж совсем разные!

— Ай, смотри-ка, у тебя с женщинами уже хлопоты!

— Ну а что мне делать?

Взлетает рука:

— А я почем знаю? Спроси у матери — спроси у старого кюре — спроси тех, кто спрашивает — Я тут при чем? — Я ж никогда не говорил, что знаю — Мне бы со своими делами мирскими справиться — Вам всем придется со мной работать. И сам поймешь, что дело это совсем мерзопакостное, comprends? [47] — громко, по-французски, точно дядюшка, что на перекрестке дурачка подзывает, и мне ясно то, что на английском языке и записать невозможно.

С ним вместе, нагнув головы по ходу автобуса, мы ехали в центр. На нем была фетровая шляпа, на мне — охотничья шапочка с наушниками; ночь стояла холодная.

Толпа уже клубилась на темной улице возле ярко освещенного Спортивного Корпуса, будто высыпала вдруг с какой-то великой церковной службы в квартале отсюда, деревья огромные, фабричные пристройки из красного кирпича, зады банка, зарево с Кирни-сквер посреди города красное и смутное над горбами залитых гудроном крыш, а за ними неоновые вывески. Там уже и футбольный тренер из какого-то пригородного поселка, разговаривает в дверях с хозяином магазина спортивной утвари или каким-нибудь завсегдатаем кафе-мороженого, который помнит результаты всех состязаний по легкой атлетике аж с самого 1915 года (как, например, в германской Европе); мы с отцом, робея, протискиваемся сквозь толкучку; отец мой озирается, нет ли каких знакомых, ухмыляется и никого не замечает. Таинственное нутро, люди толпятся у дверей в Корпус и манеж, за ними бортики свалены в кучи, точно цирковые декорации, громадные и пыльные. Контролеры проверяют билеты. Повсюду скачут безымянные пацанята.

— Пойду сяду на трибуне, пока все места не заняли, — говорит Папка. — Помашу тебе, когда выйдешь.

— Я тебя увижу… — Но Папка думает, что это значит «ладно, увидимся», и уже отваливает вразвалочку сквозь толчею внутри, огибает бортики, заходит в манеж, к своему сиденью из вагонки; остальные стоят посреди манежа в пальто и чешут языками. Щеглы уже начали бегать в трусьях своих, когда станут постарше, лет четырнадцати или пятнадцати, заведут большие спортивные костюмы с капюшонами, длинными лыжными штанами, с нашитыми школьными эмблемами; парни постарше внутри еще лениво переодеваются. Великий таинственный Негр-Летун до сих пор прячется где-то в душевых кабинках противника — я чую его грозное присутствие, словно он огромный лев — его сердитый рыжеватый хвост мелькает на поле ременной плетью, рык, клыки, в его неприветливом привете лишь Зарок — громыхают ревущие раскаты и других львов чуть дальше и ниже — Воображение мое питалось цирками и неприличными журнальчиками; я озираюсь олух олухом, пока тороплюсь к своим кедам.

Другие уже там — Джонни Лайл — Диббик, который так смешно бегает, капитан легкоатлетической команды — запахи растираний, полотенец —

— Вот и Джек, что скажешь, паря? — Джонни Лайл одним уголком рта. — Думаешь, сегодня выиграем забег на триста?

— Надеюсь, мне его бежать не придется. — Он же как пригородный поезд, ничего, кроме пахоты.

— Сегодня его Мелис побежит — и Мики Магу-айр — и Казаракис.

— Хспди, да их никому не обогнать.

— Джо просил меня бежать вторым, но маршрут незнакомый — ты ж знаешь, я сотку ярдов бегаю, не хватало еще дыхалку сорвать или связки *+:! растянуть —

— Так и знал, что мне придется, — говорю я вслух, ною на самом деле, но Джонни меня не услышал, поскольку в этот миг всех нас охватила паника, и мы поняли, что на болтовню времени больше нет, через двадцать секунд мы все уже влатались в свои капюшоны и шаровары и семеним в крохотных чечеточных балетках с жесткими резиновыми подметками, чтобы у них сцепление было лучше с досками манежа — подметки на гвоздиках это для более модерновых школ, где дорожки пробковые. В этих узких кедах носиться можно только так, до того они легкие.

У дверей я увидел Полин. Никогда не выглядела она блистательнее, влажные глазищи жидкой синевы мечтательно липли ко мне плавательными морями, в ее возрасте уже все мужчины украдкой озирались на нее, еще разок глянуть. А мне оставалось одно — стоять столбом, пока она мимо не пройдет. Она оперлась на стену, извиваясь передо мной, руки на спине сцеплены, я просто улыбнулся, а она толкала любовные речи.

— Эй. Спорим, ты на меня смотреть будешь за сорокаярдовой отметкой, а? Я тебе помашу. И ты мне помаши.

— Ладно.

— И не говори потом, что я на тебя смотреть не пришла, потому что я тебя не люблю, понял? — ближе.

— Что?

— Я так и думала, что не расслышишь — я с тобой посчитаюсь, если ты со мной гррр. — Она оскалила у меня перед носом зубки и стиснула кулаки. Но «и на миг взгляда не отвела; она во что-то влюблена, может, в меня, может, в саму любовь. Внутри я скорбел, что пришлось от нее отказаться ради Мэгги. Но не мог же я оторвать себе и Марию, и Магдалину, поэтому приходилось выбирать. А хамом быть не хотелось, никакие гадости делать, чтобы Полин было больно, — если хам, конечно, достаточно сильное слово, достаточно отвратительное. Поэтому я лишь серьезно на нее посмотрел и ничего не сказал и двинулся к стартовой черте. Она болела за меня. «Ну и смешной же крысеныш! — должно быть, думала она. — Никогда не подойдет и ни в чем не признается». Как Фауст.

Вустерцы вывалили, бегают вдоль бортиков в синих костюмах, что смотрятся зловеще и чуждо среди наших красно-серых, уютных — как вдруг вот он, Негр-Летун, высокий и тощий, парит на призрачных ногах в дальнем углу манежа, весь подобрался, нежные ноги свои растягивает, пробует на разрыв, словно как приготовится, так и взлетит — стрелой, только и увидишь, как белые носки мелькают, змеиная голова вытянута вперед по ходу бега. Препятствия — его конек. Я чувствовал себя утопшим призраком легкоатлета. Но несмотря на все его великое спринтерство на диких состязаниях в новоанглийских манежах в ярко освещенной ночи, не знает он белого паренька Джека шестнадцати лет, руки за спиной сцепил на газетной фотке в детских белых спортивных трусах и майке, когда совсем еще в детстве, в пятнадцать, я был еще слишком мал для настоящей спортивной формы, уши торчком, неотесанный, волосы чернильной массой громоздятся на квадратной кельтской голове, шея штырем голову повыше держит, широкий столп шеи с основанием в мышцах ключиц, а по обеим сторонам покато-мускулистые плечи опускаются к здоровенным рукам, ноги толстые, как ножки пианино, прямо над белыми носками — Глаза жесткие и стальные на сентиментальной монализовой рожице — челюсть новая, железная. Вылитый Мики Мэнтл [48] в девятнадцать. Только скорость другая и нужда.

Первое состязание — спринт на 30 ярдов. Я с удовлетворением отметил, что негритянской звезды нет в моем забеге, который я выиграл у кучки щеглов, с ветерком. В своем забеге он опередил на несколько ярдов, быстрый, припав чуть ли не к собственным ногам, добежав, весь вытянулся, сграбастав финишную ленточку, а не просто тупой воздух. И вот — великое событие финального забега. Мы даже не посмотрели друг на друга на старте, он слишком передо мной робеет, а меня слишком ошеломляет, точно воины двух разных стран. В глазах у него уверенно тлеет яд, тигриные глаза на честном скалисто-костлявом лице, так вся эта экзотика — просто фермер, в церковь ходит так же, как и ты сам, с отцами, с братьями, как и ты, — все по-честному — Кануцко-феллахский индеец и феллахский негр лицом к лицу бьются на копьях, после чего рушатся оба в высокую траву, борясь за территории, что завывают вокруг. Полин смотрела очень пристально, я видел, как она вся подалась вперед, уперев локти в колени на трибуне, с внимательной улыбкой, врубаясь в эту драму соревнований и всех, кто в ней участвует. Посреди манежа — начальство с секундомерами, таблицами участников, а мы входим в дело как по часам, по графику, и у репортера из лоуэллской «Сан» все записано:

Пол манежа застелили матами для прыжков в длину, расставили шесты для прыжков в высоту, великие толкатели ядер кучкуются, договариваясь и определяя пятаки для толчка, чтобы можно было сразу начинать разминку, — Эрни Сэндерман, который впоследствии стал кругосветным волшебником-моряком на роскошных пассажирских судах голубых морей, был нашим лучшим прыгуном в длину — встал на свою толчковую планку, и размахнулся руками, сведя их вместе за спиной, и взвыл, вздымая свое измученное горло к веко-пустотеме дикого Корпуса, стремясь к точке приземления своих обеих ног, он прыгнул на десять футов, насквозь перемахнув узенькую гостиную, и обе лапы его шлепнулись точно на отметку. В этом состязании я тоже участвовал, прыгнул на 9 футов и 5, 6 или 7 дюймов, заработал команде очков, но постоянно проигрывал Эрни и обычно чемпиону гостей тоже и приходил в конце третьим —

Последнее состязание я открывал, Казаракис замыкал, ненавистную эстафету на 300 ярдов, с бычьешеим Защитником Мелисом и ирландскими кудряшками Мики Магуайра из Бельведера, нарезали круги по всему манежу, точно морские лайнеры, а вустерцы в своих синих регалиях летели в полуфуте позади, тесно сопя нам в затылок с серьезным интересом, когда я сорвался и пошел полным ходом, ничто меня сильнее не подтолкнуло, чем забег на 300 ярдов, это было неистово, тут нужно рвать себя на части, парни орали со всех сторон, в этом Корпусе, «Давай!» — и мы отзывались полым эхом, колотя жесткими пятками по дорожкам с их дощатыми поворотами, а рев отлетал от нас в центр гладкой баскетбольной площадки, за внутреннюю линию, уже без дальнейшего раскатистого шума, лишь кошачьи лапки на спринте, и всем лоуэллским мамочкам следовало прийти посмотреть на своих сыновей, что показывали отцам, как следует бегать — в леса, в малины, в поленницы, в истерическое идиотское спринтоногое безумие человечества —

Я стартанул в страхе, со мной бежал белый парнишка из Вустера, я позволил ему выпихнуть меня плечом на первом повороте, когда мы неслись с эстафетными палочками — такая вежливость с моей стороны. Мы прогромыхали по доскам — рванули с места, оба сразу, гладко, кожа к коже, выгребаем по своим дорожкам, заинтересованная публика следит за интересующими бегунами, вся бригада газетчиков на стреме, головы от своих пишмашинок оторвали, или от боковых линий смотрят, несколько по крайней мере, тупые, заполошные вопли публики. «Бах!» — сказал пистолет, порох едва растекся по воздуху — мы сорвались с места.

Мой Папка стоял у своей скамьи, чуть нагнувшись, чтобы лучше видеть, напрягшись, все тело его подтянулось в поддержке, бдительный, на подрагивающих негнущихся ногах, которыми он играл в баскетбол в ИМКА [52] до Первой мировой —

— Давай, Жан, — себе под нос, — давай же! — Он боялся, потому что я уступил парнишке первый отрезок, считай что провалился. Нет. Я лениво прошел за ним дальний поворот, и как только мы вырулили на последний отрезок первого из двух кругов, я просто обошел его коварным спокойным рывком, который он едва ли услышал, и полетел впереди, нацелившись снова на тот же первый поворот, к наклону дорожек, и просквозил перед линией наблюдателей, те слышали, как пацан выматерился, он лишь представлял себе, кк рвет за мной следом — А я уже хвастливо на обратном отрезке, на полпути, уже и свою долю отгромыхал, и неслышно отбегал, и тому подобное, и направляюсь по прямой к последнему повороту, без единого звука, рву спринтом по кухне, прицельно к последним половицам — призраком врываюсь — вращаюсь вместе с миром в круговерти щитов ограждения, будто в балаганном бочонке, и уже очень устал, и все болит, и сердце мое умирает от такой боли в легких, в ногах — Парнишка из Вустера ни черта не наверстал, зато потерял целые куски сквознячка между нами, безнадежно разнюнился, потерялся, обескураженный, чуть ли не в смятении от стыда. Я подбегаю и принимаю позу для передачи палочки, отдаю ее Мелису с 10-ярдовым опережением, и он кидается в два своих круга, а следующий вустерский пацан еще ждет, нервно пританцовывая на горячей картошке — Магуайр и Казаракис завершили эстафету, как невидимые пули, и все это — фарс, никакого соревнования, эстафеты всегда печальны.

— Выиграли соревнования, оставив других парней в стыде и позоре — Позоре… вот ключ к бессмертию в могиле Господней… вот ключ к мужеству… вот ключ к сердцу. «Господи, Господи, Mon Doux, Mon Doux [53]» (так канадский мальчишка произносит Моn Dieu, Боже мой) повторяю себе я. «Что же будет!» — выиграл соревнования, мне аплодировали, увенчан лаврами, обулыблен, обхлопан, понят, принят — принял душ, орал — причесан — был молод, полон юности, ключом был — «Эй, Маккивер!» — теперь эхом отдаюсь, громко хлопая дверцами в сумраке раздевалок.

— Хи хи хи как ты прямо жопой макнулся в эту гонку на шестьсот! Хи хья ха — ну и парево… Йихи-хивер, старина Йихихивер сёдни точно много потерял!

— Келли? Я Келли говорил, хватит уже меня носом тыкать, а?

— Видал, как Шмяк эту линию сделал?

— Эй, знаешь, чё сёдни было…

— Где?

— У Кита…

— Чё?

— Баскетбол — на Лоуэлле решили отыграться —

— Счет какой?

— 63 — 64.

— Фигасебе!

— Ты бы Дзотакоса видел — ну, знаешь, брат Стива —

— В смысле — Самараса?

— Нет! — не Одиссея, паря, у которого брат в красной рубашке ходит!

— Спанеаса?

— Нет!

— А, ну да!

— Крут необычайно — лучше него в баскет никто не играет — Про него никто не говорит — (какой-то пацанчик с тонкими ручонками, что еле из рукавов пальто видны, весит 98 фунтов, и староста класса, а иногда менеджер команды, и всего лишь четырнадцать лет ему — о нем разносятся вести по всему Лоуэллу из других районов в этот полный событий памятный субботний вечер). Мой отец стоит, смеется, оттягивается по этим смешным деткам, с нежностью оглядывается. Ища глазами меня. А я только натягиваю рубашку, в руке расческа, показываю ею Джимми Йихихиверу гитлеровские усики.

— Отличный вечер! — орет какой-то болельщик из упакованных всем миром лоуэллских дверей. — Джимми Фокс столько не забивал никогда, сколько вы сегодня!

— Джо Гэррити, — объявляет кто-то, и вот входит наш тренер в потертом прискорбном пальто, с печальным проблеском в гарри-трумэновских глазах за стеклами очков, руки безнадежно упрятаны в карманы, и говорит:

— Ну что, мальчики, вы неплохо постарались, неплохо постарались… Мы набрали 55 очков… — Ему хочется сказать нам тыщу разных вещей, но он ждет, чтобы репортеры и болельщики отвалили, Джо очень скрытен насчет своей легкоатлетической команды, и своих спокойных обыденных суровых отношений с каждым из его мальчишек в отдельности и всей группой в целом. — Я рад этой победе, Джонни. Я думаю, ты в «Бостон Гарден» себе имя сделаешь еще до весны. — Полуулыбка, полушутка, пацаны смеются —

— Ух ты, тренер, спасибо, — Джонни Лайл, которого Джо особенно любит, поскольку тот парнишка ирландский и близок его сердцу. Мелис — Казаракис — Дулуоз — Сандерман — Хетка — Норберт — Марвилес — Малесник — Морин — Мараски — и семеро ирландцев Джойс Макдафф Диббик Лайл Гулдинг Магу-айр, ему приходится иметь дело с интернациональными национальными проблемами. Мой отец, далекий от мысли подскочить к тренеру, чтобы их увидели вместе, прячется в углу с благодарной улыбкой, поскольку тайно врубается в Джо Тренера в подлинной душе его и мысленно помещает его в Городскую Ратушу и осознает, что Джо из себя представляет — и он ему нравится —

— Ага — Вот я вижу его за его старым столом — как мой Дядюшка Боб, который служил клерком на железной дороге в Nashue (Нэшуа) — пытался со всеми ладить, как только умеет — И я сам такой же — А мы не были знакомы ни с каким его братом давным-давно в старом «Гражданине»? или то был Дауд с Мемориал-роуд? — Уол — И подумать только, Джеки пошел и разгромил этого Neigre — ха ха ха — я его только там увидел, как сразу понял: этот для моего сына слишком быстрый, а сын взял и победил! Ха ха ха, короед, я его помню, когда ростику в нем было три фута, по полу только ползал и коробки мне толкал, игрушки мне всё приносил — куда там, два фута — Ti Pousse! — Ха ха — Слышь, а как сложен этот Neigre, весь аж лоснится — Черт, как же я рад, что мой мальчик его побил — значит, настоящий атлет — a Neigres эти все самые быстрые бегуны в мире — в джунглях Африки и посейчас носятся как угорелые за дикими кабанами с копьями — Да и на Олимпиаде видать: великие негритянские спортсмены, там этот Джесси нет не Джесси Джеймс Джесси Джоунз этот самый Джесси Оуэнз [54] как летает — международный дух всего света —

Полин ждет меня у дверей, Па подходит к ней, как только отыскивает в толпе.

— Ну ей-богу — Полин — А я и не знал, куда ты запропастилась — Я бы к тебе сел!

— Да чего этот гадкий Джек не сказал мне. Что вы тоже тут — Эй! — Они друг друга любили, у нее для него всегда шутка наготове, у него — для нее — Глаза их сияли, когда я выскочил к ним из душа. Все светски. Провинциально, радостно, грустно; сплошной экстаз в сердце. Мы ощущали дрожь любви, хохоча и вопя в хохочущих вопящих толпах, что вываливались наружу и тусовались вокруг; субботний вечер плотен и трагичен по всей Америке от Роки-Маунт вверх, от Сан-Луиса по другую сторону, от Киллдира вниз, от Лоуэлла внутрь.

— Джек! Вот ты где! Папочка, — шепчет ему на ушко, — скажи этой деревне, что у нас сегодня вечером свое свидание, так что пусть тут не шибается.

— Ладно, малыша, — отвечает отец, пыхтя сигарой в напряженной актерской позе, — поглядим, устроим ли мы ему на следующей неделе рандеву с Клеопатрой, чтоб хоть как-то возместить. — В своих приколах серьезен.

— Отлично, Марк Антоний. Или вас не Марк Антонио звали и вы подгребли сюда только для того, чтобы умыкнуть из моего замка этого британского барона?

— Не-а! — мы его сегодня пристрелим в дилижансе — Ты ни о чем не переживай, малыша. Пошли к Пейджу, мороженого с содовой купим.

И мы срываемся в яркую сухую ночь, звезды над краснокирпичными снегами резки и ясны, с них ножи сыплются — большие жилистые деревья распустили когти глубоко под мостовыми и торчат так высоко в небеса, что похожи на серебро, просыпанное в Вышине, люди ходят между фонарей, минуя массивные основания стволов чего-то, что живет и даже не задумывается об этом — Мы втекаем в поток тротуаров в центр города — к «Стойлу омаров» — на Мерримак-стрит — к Стрэнду — ко всему этому густому чуть ли не бунтарскому нутру города разрумянившемуся перед субботней ночью в то время только пятнадцать лет назад когда не у всех были машины и люди за покупками ходили пешком и с автобусов в кино, не все было закупорено и странно за жестяными стенками и только встревоженные глаза выглядывают на опустелые тротуары современной Америки теперь — Полин, Па и я не могли бы смеяться, и переживать восторг, и подпрыгивать так радостно, как в ту ночь, если б сидели в каком-нибудь автомобиле мрачно захороненной троицей на переднем сиденье, ругались бы из-за пробок на дороге в окошке телевизора Времени — вместо этого мы скакали пешком по сугробам на сухие тротуары городского центра, вычищенные лопатами, к деловым вращающимся дверям диких полночных кафе.

— Подтянись, Джек, отстаешь. Давай сегодня оттянемся! — орала на улице Полин, мутузя меня кулаками, играя со мной.

— Ладно.

Шепотом мне на ухо:

— Эй, как же мне ноги твои сегодня понравились! Я и не знала, что у тебя такие ноги! Ух-х, а можно я приду к тебе в гости, когда у тебя будет своя холостяцкая квартирка? Эй!

— Слушайте, — у моего отца возникла мысль, — а как насчет немного перекусить у Чина Ли? — чутка чоп-суи или чего-нибудь?

— Нет, давайте только мороженого!

— Где? В «Би-Си» или у Пейджа?

— Ой, да где угодно — Черт, я не хочу толстеть, мистер Дулуоз.

— Вреда не будет — Я тридцать лет был толстяком, но до сих пор жив — Даже не заметишь.

— Посмотрите на миссис Мэдисон и ее сыночка — Ты их знаешь, Джек, они у меня по соседству живут. И этот пацаненок еще за нами постоянно подглядывал?

— И собака во дворе за серым забором?

— Слушайте, — это Папка, — на мой взгляд, так из вас, детки, хорошенькая парочка выйдет — Чего ж вы вместе не ходите? — хихикает себе в рукав — а втайне серьезен.

Полин:

— О, мы раньше и ходили постоянно, мистер Дулуоз. — Глаза ее неожиданно подергиваются дымкой.

— Так а сейчас чего не ходите? Только потому, что у Ti Pousse вроде как подружка в другой части округа завелась? — не обращай внимания на него, послушай его старика, тшшш, — шепчет ей на ухо, после чего оба взрываются хохотом, и смеются-то надо мной, но я весь звеню от радости, что они меня знают и любят, и я согласен с отцом.

Но неожиданно вспоминаю о Мэгги. Она в «Рексе», отсюда рукой подать, за неонками Кирни-сквер, за всеми темными головами ночи, там она, танцует, с Кров-гордом, в невыразимо печальной музыкальной розе заката и серенад лунного света, и мне лишь нужно туда пойти, отмахнуть в сторону штору, увидеть всех танцоров, поискать глазами ее силуэт, надо-то всего лишь посмотреть —

Но я не могу оставить Па и Полин, разве что под каким-нибудь предлогом, притворством. Мы идем в кафе, там народ с соревнований, а также люди из кино, из «Кита» на Стрэнде, или с Мерримак-сквер, публика с разных мероприятий общественного значения, о которых можно упоминать на следующий день, у площади видны их дорогие машины, а иногда и прямо на ней (до 1942 года) — Па мой потрепан, зубы редкие, смуглый и смиренный в своем большом пальто не по размеру, он озирается и видит несколько человек, которых помнит, презрительно фыркает или смеется, смотря, как относится к ним — Мы с Полин деликатно едим свои сливочные — из-за невообразимого подавленного возбуждения накинуться на них и сожрать огромными ложками — Просто сценка в родном городке в субботу вечером — в Кинстоне на Куин-стрит эти южане уныло ездят взад-вперед или бродят пешком, заглядывая в тусклые скобяные сенно-фуражные лавки, а в цветном районе перед курятниками и стоянками такси собралась поболтать толпа — В Уотсонвилле, Калифорния, мрачное посредиполье, и наемные батраки Мексики прогуливаются, иногда обхватив друг друга руками, отец с сыном или друг с другом, в печальной калифорнийской ночи белого сырого тумана, филиппинские бильярдные, а город зелен на бережке — В Дикинсоне, Северная Дакота, в субботу вечером посреди зимы воет вьюга, автобусы застряли за городом, дикая теплая еда и бильярдные столы в великолепных ресторанах-столовых ночи, а все стены украшают картинки со старыми заблудшими ранчерами и разбойниками — Снежный прах арктического одиночества кружит в борозде с полынью — городок снаружи, потерянная тощая ограда, ярость снежной луны — Лоуэлл, кафе-мороженое, девушка, отец, мальчик — местные пейзане вокруг одни местные пейзане и лохи —

— Ладно, парнишка, — говорит мой отец, — а скажи-ка, ты хочешь сейчас один Полин пойти проводить, или ты идешь домой, или как?

— Я ее провожу… — У меня уже большие планы по части Мэгги — и я подмигиваю отцу, наигранно. Он считает, что это забавно.

— Тогда до завтра, парнишка. Эй, смотри-ка — вон все равно Джин Плуфф идет — вот с ним я на автобусе домой и поеду.

Потом, позже, я избавляюсь и от Полин тоже под каким-то другим предлогом, касающимся времени, у меня в моем дождливом сердце едва хватает места видеть и слышать то, что должен — Я потерялся, постоянно втыкаюсь в какие-то толпы народу на площади. Мы вьем петли у автобуса, я провожаю ее «домой» до ее автобуса домой перед «Брокельманом» — Затем, как во сне, рву в «Рекс».

Уже полночь. Играет последний танец. Танец, на котором гасят свет. В кассе никого. Я заскакиваю внутрь, озираюсь. Темно. Вижу Бесси Джоунз, слышу скорбные саксофоны, шаркают ноги. Наконец — последних наседок в хмурых пальто на балконе.

— Эй, Бесс!

— Чего?

— Где Мэгги?

— Ушла в одиннадцать — Кровгорд еще здесь — Ей все обрыдло, и она пошла домой — одна —

— Так ее здесь нет? — Я чуть не плачу, слыша муку в собственном голосе.

— Нет — она же ушла!

— Ох, — и я не могу потанцевать с нею, не могу преодолеть высокогорную грезу этой ночи, придется ложиться спать с остатками боли еще одного дня. «Мэгги, Мэгги», — думаю я — И лишь слабо начинаю соображать, что она разозлилась на Кровгорда —

А когда Бесси Джоунз вопит «Джек, это потому, что она тебя любит», я это понимаю. Тут не так — что-то другое, и не так, и грустно, и тошно — «Где моя Мэгги? — рыдаю я самому себе. — Я сейчас туда пойду. Но она меня никогда не впустит внутрь. Три мили. Ей будет наплевать. Холодная. Что же мне делать? Ночь».

Музыка так прекрасна и печальна, что я никну послушать ее, стоя, думая, потерявшись в своей трагедии субботней ночи — А вокруг меня все эти слабые голубоватые ангелы романтической любви летают в лучах прожекторов в горошек, у музыки разбито сердце, она томится по молодым близким сердцам,, по губам девчонок, едва вышедших из детства, по заблудшим невозможным хористочкам вечности, медленно танцующим у нас в умах под безумный загубленный тамбурин любви и надежды — Я вижу я хочу прижать мою Огромнотень Мэгги к себе на все оставшееся время. Вся любовь потеряна. Я выхожу, под музыку, на обескураженные тротуары, к вероломным дверям, недружественным ветрам, рыкающим автобусам, жестким взглядам, безразличным огням, призрачным скорбям жизни на улицах Лоуэлла. Я снова иду домой — и никак не умею ни плакать, ни просить.

А Мэгги тем временем на другом конце города плачет у себя в постели, все совершенно несчастно в могиле вещей.

Я ложусь спать с кошмаром на крыльях. В подушке моей печальна утеха. Как говорит моя мама, «Оn essaye a s’y prendre, pi sa travaille pas» (Стараешься-стараешься, а в итоге одно говно выходит).

Утро — такое время, когда расслабленные сном лица детей Господних должны приводиться в порядок, растираться и пробуждаться…

Весь тот день, воскресенье, я скорблю у себя в комнате, в гостиной с газетами, навестить меня приходит Елоза и соболезнует моему лицу, что наводит долгие сумраки на его собственное («В твоем старом городишке говорить особо не о чем, если не считать старой поговорки: „Тоска смертная“», — на самом деле говорит он), но лишь между возбужденными отчетами обо всем, что тем временем происходит —

— Загг — знаешь что? — Тут вчера вечером Мышу и Скотти шлея под хвост попала, и они устроили у Винни такую борьбу, что чуть печку не разворотили, Скотти его чуть не убил — В субботу днем мы играли в баскетбол с «Пантерами» из Северной общей, когда ты отдыхал — Я им показал, малявка — Семь в корзину, два фола — шестнадцать очков — Я им просто показал свой боковой бросок одной рукой, прикинь? Видел вчера на соревнованиях М. К.? Я вчера был с предками у дяди — С хорошей девчонкой там поболтал, такая малышка — Сказал, что ухо ей откушу — Она грит влеээ! — Хии хии — В саботу Барни Макгилликадди О’Тул тоже дал жару, сам одиннадцать очей забил, один длинный прицельный из центра площадки, но команда уже не та, Загг, пока ты снова к нам не вернешься —

— Теперь вернусь — Хватит уже этой дрянской любви —

— Маленький Белы Янни два очка сделал, ей-богу!

— Кто?

— Джи-Джей. Я ему новое имя придумал. Зови меня «Сэм». Это мое новое имя. Еще меня зовут Добрым Бельгом. А М. К. на соревнованиях была?

— Полин была.

— Я ее на уроках все время вижу. Жан, — зовет меня французским именем, — она даже Джо Луиса [55] взглядом наземь бы сшибла.

— Я знаю, — печально.

— Чёрт! Не надо нам было перед Новым годом в «Рекс» ходить! После этого все пошло наперекосяк! Даже у меня!

— Да ладно, Малыш, Сал Славос Лен!

— Н-ну, ч-чё-орт, я разозлился! — спрыгивает с кровати с неожиданной бешеной смешной яростью сбесившегося кота, прищурив глаза. — Э? Я зол! Эй, Загг?

— Прикончь их, Сал, не давай им себя сбить.

— Да я их на милю в землю урою! — Елоза замахивается на воздух. — Король Сисек!

В мою комнату вваливается остальная банда, мама впустила их через парадный вход; стояло серое воскресенье, по радио — симфонии, на полу — газеты, Папка — похрапывает в кресле, в духовке — ростбиф.

— Старый добрый Белы! — вопит Винни, кидаясь обнимать Елозу. — Скотт, покажи Заггу свой контракт. Он сочинил контракт, по которому все мы обещаем помочь ему купить эту машину следующим летом.

— Осторожнее, если он не подписан — Подпись: Неизвестный, — вот что там говорится, Загг, — вставляет Гас, который сегодня тоже мрачен, зелен, тих, раздумчив.

Елоза выставляет перед собой кулаки:

— Драка? Драка?

— Контракт? — хмыкает Скотти, сверкнув хитрым золотым зубом. — Мы обсудим условия при некоторых ликвидностях.

С кошачьей неистовой яростью, пот градом, Елоза все еще танцует, боксируя с тенями. Джи-Джей поднимает взгляд:

— Ты принес бумагу, Винни?

— Нет — мне буря не дала, и я ее выбросил. — За окном снег.

— Берегись!

Джи-Джей неожиданно подскакивает с ножом в руке, приставляет его к спине Винни.

— Своллочь! Ни хера не получит и нас всех прикончит! — орет Винни.

— Совсем как Билли Арто — знаешь, что он как-то вечером сказал: «Прости, Мыш, я не могу помочь тебе убирать салун „Серебряная Луна“ после этой банды, бандитов Депернака, потому что у меня левая вертебральная артебралия повреждена» — Ай да парень!

— Этой весной вы все парнишки бошки себе потеряете, я буду подавать и стучать вам по башке, у меня новая жесткая высокая подача — Начало сезона в марте!

Скотти: — (задумался вслух)

— Ветер будет заподлянский, а там очень трудно подачу оценивать в первый день и может солнце яркое, а с таким ветром только одно неправильно —

— Ну дак!

— Загг, — Гас на полном серьезе, — когда я дам тебе по башке первый раз, ты закачаешься и пошатнешься на базе, а потом я врежу тебе еще раз! — все увидят, как ты рухнешь, Питу Плуфф со всей бандой приползут к твоему дому на закате — легкая жертва для моей как никогда ослепляющей сильной подачи и крученого замаха. — В действительности же Гасовы подачи были у банды самым большим хохотом, один раз он так плохо контролировал замах, что дал подачу аж через стенку, и мяча мы так и не нашли, наверное, скатился по склону в реку —

Мы пытались продолжать и развивать эти базары; а к ужину все ушли. Серость наползла на Лоуэлл, все шутки сказаны, с приколами покончено — Что-то в немых сугробах на улицах напоминало утрату; а здесь, в долгой тьме окончания дня было видно, как из воскресных киношек возвращаются детишки, покачиваясь от спаренных сеансов в «Ройяле» и «Короне» — Настала воскресная ночь, лишь разок мигнув уличными фонарями — я слонялся по клубу и смотрел, как играют в кегли — бродил по грустным приконченным улочкам человеческого времени.

Утром в понедельник мы встретились изможденно-смутноликие и направились в школу, как обычно — С разбитым сердцем расслышал я песенку «Я боюсь, что маскарад окончен» [56] — она темнела у меня в ушах, когда мы шагали по ветреному мосту — Из моего предвкушения дней ушла вся радость —

Но на уроке испанского, гляди-ка! — записка от Мэгги. Я разодрал конверт, медленно и задумчиво, трясущимися руками.

И в ту субботу вечером, когда мы с нею встретились в «Рексе», как у нас было заведено, там играли «Маскарад окончен», когда она вошла с улицы вместе с Бесси — несказанно красивая, как никогда раньше, с капельками росы на черных волосах, словно в глазах звездочки, и милый смех ее лучезарно сверкал розовым, хохотки позвякивали один за другим — Ей снова было хорошо, она опять навсегда красивая и недостижимая — будто темная роза.

Пальто ее пахло зимой и радостью у меня в руках. Ее кокетливые взглядики повсюду — импульсивные маленькие взоры на меня, чтобы посмеяться, что-то заметить, покритиковать или поправить мне галстук. Неожиданно обхватывает руками мою шею, притягивается глазами близко к моему лицу, своим лицом, схваченная будто рыданьем, сжимает меня, молит о признании в любви, жадно владеет и обладает мною, шепчет мне на ухо — Холодные извивающиеся нервные руки в моих ладонях, внезапная хватка и страх, безбрежная печаль вокруг нее, как крылья — «Бедная Мэгги!» — подумал я — толком и не зная, что сказать — а сказать-то и нечего — а если б и сказал — слова пали бы странным мокрым деревом изо рта — точно узор черных вен в земле, где похоронен ее дядюшка и все остальные дядюшки — не-сказуемое — не-присвояемое — расколотое.

Бок о бок с нею мы пялились на танец, оба — онемев и потемнев. Взрослая любовь, раздираемая среди едва повзрослевших ребер.

Мэгги у реки — «Бедненький Джек», — иногда смеется она и гладит меня по шее, заглядывает поглубже в мои глаза густо и уютно — голос ее в смехе чувственно надламывается, низкий — зубы ее как жемчужинки в этих алых створках ее губ, богатых алых вратах летнего плодородия, шрам апреля —

— Бедненький Джек, — и вот улыбка тускнеет в ямочках, только свет ее еще поблескивает в глазах, — мне кажется, ты сам не понимаешь, что делаешь.

— Меня бы это не уд-дивило —

— А если б знал, тебя бы здесь не было.

— А я что говорил?

— Нет — та-ак ты не говорил, — пьяно закатывает глаза, пьяня меня, проводя холодной ладошкой мне по щеке неожиданной лаской, столь нежной, что и ветры мая бы поняли, а ветры марта замирают и ждут, и успокаивающее «а-а» в ее губах каким-то немым легким дуновением отправляет мне одно слово, вроде «тебя-а» —

Глаза мои, глядя, падают прямо в ее глаза — мне хотелось, чтоб она увидела окна моей тайны. Она ее приняла — она ее не приняла — она еще не решила — она молода — осторожна — ее настроения переменчивы — ей хотелось дотянуться во мне до чего-то, и она пока не дотянулась — и, быть может, ей этого хватает, просто знать — «Джек — балбесина».

— Я б никогда с ним не связывалась — Он никогда не станет таким работящим, как мы видим, как остальные мужики, как Па, как Рой — он не наш — Странный. Эй, Бесси, а ты не думаешь, что Джек какой-то странный?

Бесси:

— Н-не-а?? — Мне откуда знать?

— Ну, — Мэгги хмыкает себе под нос, — я не знаю, должна признаться. — И манерно этак, чашкам: — Я в са-амом дел-ле не зна-а-йу. — По радио крутят пластинки. Везде разбросаны подушки. Вот бы сачкануть в эту гостиную. Солнечные шторки — утро.

— Так ты помирилась с Джеком, а?

— Ага. — Густогорло, точно модистка, что старше подружки, как замечательные старухи из Сан-Франциско, из тусклых деревянных меблирашек, что сидят весь день со своими попугаями и старинными приятельницами и болтают о тех временах, когда им принадлежали все бордели на Гавайях, или жалуются на первых мужей.

— Ну да. Наверно, он меня будет презирать.

— Почему это?

— Фиг знает. Говорю же — он смешной такой.

— А-а, ты с ума сошла.

— Ну, нав-верно.

Если б я рассмеялся и швырнул ей в лицо свои зубы любви, широченную ухмылку радостного понимания и приятия, у нее бы шевельнулась лишь тень подозрения в моих мотивах — что только углублялась бы — всю ночь — до самых бездонных печалей тьмы — все мои темные прогулки обратно от ее дома — все наши недопонимания — все ее интриги, грезы — провалились бы — все бы пропало.

Приближался мой день рождения, но я не должен был о нем знать — все спланировала сестра: его предполагалось отмечать в маленьком домике на Потакетвилльском холме возле церкви, где жила ее подруга. От меня все следовало утаить. Покупались подарки — маленькое радио-«эмерсонетка», в то время такое благотворное, но позже ставшее маленьким радио-радиатором отцовских скучных нырков в дешевые отельчики в грядущие годы его бродячей работы — Бейсбольная перчатка, что должна была стать вехой и символом наступавшего бейсбольного сезона и всех нас, игроков, купленная мне на день рождения, вероятно, Кровгордом — галстуки — Сестра приглашала всех: — Мэгги, Кровгорда, Елозу, Иддиёта, нескольких своих приятелей, моих родителей, соседских девчонок, которых приведут с собой парни, — я не должен был обо всем этом знать, но знал. Мне сказал Кровгорд.

За одну ночь дружба наша углубилась невообразимо и сенсационно перед универмагом «Гигант», через дорогу от шелкопрядилен, канала, перед «Мальчишеским клубом», мы разговаривали там с самой тренировки, куда он иногда заглядывал посмотреть, как я бегаю, а теперь бесцельно шел со мной, чтобы не прерывать разговора, и пришел к компромиссному расколу: «Я пойду домой вон туда, а ты иди домой туда» — ужинать — Уже стемнело, зима холодная, фонари на улице яркие, как алмазы в холодных скрежевоющих ветрах, неприятно — Мы болтались на углу и просто разговаривали — Причем о Мэгги, бейсболе, обо всем — Чтобы согреться, мы вдруг пускались воображаемо пасовать друг другу с пяти футов, демонстрируя к тому же свои показные техники бросков и передач, ленивых замахов, бросок! —

— Игроки главной лиги всегда подбрасывают мяч легко, — говорил Чарли, — сходи в Фенуэй-парк, сам увидишь, как парни перед игрой просто легонько подают, и никто не бросает рывком, похоже, что совсем без усилий, но подавать они могут очень далеко с такой же легкостью, это после многих лет таких вот легких подач — Это значит, «Не выбрасывай вперед руку» —

— Чарли, тебе бы в главной лиге играть.

— Я и буду — надеюсь — хотелось бы то есть — Тэфф-то туда попадет — Тэфф точно попадет —

В их собственных историях Лоуэллской Предгорной школы Кровгорд и Тэффи Трумэн склоняли вместе головы над своими невообразимыми личностями и надеждой, амбициями, читали газеты друг у друга из-за плеча, неслись на матчи, старались успеть к началу радиопередач, знали самую личную невозможную потаенную отбойно-позерскую сердцевину друг друга, как свою собственную, или же шрамы своих же ран — Хладноветреными ночами бродили в куртках и трындели, как шотландцы в Эдинбурге Нового Света — Оба работали на железной дороге в Биллерике, отцы их — там же —

— Тэфф попадет — главные лиги — Мне-то что, Билл — Я вот как замахиваюсь и бросаю —

— А вот как мой безумный дружбан Джи-Джей Ригопулос? — подает, самый полоумный парень на свете, — орал ему я через ветра и показывал, преувеличенный замах Боба Феллера [57], чуть на спину не опрокидывается наземь перед броском, длинная нога задрана в воздух.

На Муди-стрит мы даем друг другу воображаемые подачи в неделю моего дня рождения, вот мы имитируем великое отбивание подачи, я присел на корточки в воображаемой перчатке питчера, у нас отбивающие-призраки уже готовы а в игре впереди — целые иннинги —

— Два и О, двое на поле, усталый Чарли Кровгорд подает решающий девятый — за базой горячий сенсационный Джек Дулуоз — и вот подача — Ты ж наверное должен знать, тебе хотят вечеринку закатить — твоя сестрица —

— Кому? мне?

— Ну да, паря. Может, ты замертво рухнешь от восторга и потрясения, откуда я знаю — Я сам сюрпризов-то не люблю — поэтому, когда придет двенадцатое марта, не напрягайся, сам увидишь — Твоя сестра говорит по телефону с М. К. Номер Один уже несколько недель. У тебя куча клевых подарков, паря — включая тот, о котором я тебе ничего не скажу —

Мои папа с мамой влезли по самые шеи в подготовку большого праздника, договаривались про тортики, чтобы пришел репортер из газеты, чтоб игры были. Я этого не предвкушал из-за огромности всего. Я полудогадывался, что нужно будет изобразить изумление, будто не знал, когда все заорут «С днем рожденья!» Кусал губы… гордый.

Настал главный вечер.

Все отвалили на вечеринку ждать моего появления. Я сидел один в кухне и ждал, когда за мной зайдет Иддиёт — «Ииидьёт, пошли, мой братец Джимми хочет с тобой о чем-то поговорить!» Джимми Биссонетт, хозяин того домика, где скоро закрутится вся эта катавасия — друзья моей сестры — А снаружи гигантская метель началась, к полуночи весь Лоуэлл парализует, войдет в историю 20 дюймами снега, огромная, пророческая. Как грустно и смешно, что родители мои прячутся с дурацкими шляпками, а дом наш пуст — Весь свет у меня выключен, жду у окна среди пустых оконных шторок, темных потерянных курток — Я весь приоделся на выход в свой школьный футбольный свитер с «38», означающей 1938-й, и огромной вшитой «Л», что значит «Лоуэлл», и к серым ниткам «Л» красным пришит маленький футбольный мяч — под свитером майка, воротничка нет — Я хочу, чтобы меня сняли фотографы, они зайдут из местных газет, я предвижу — На всех остальных будут пиджаки, жилетки, галстуки — а я буду выглядеть как нелепое дитя, чью серую мечту о тщеславии даже любви пронзить не под силу.

Я выглядываю в окно на то, как собирается невообразимый буран.

И сквозь него, жаждуя, ликуя, добрый здоровенный Иддиёт сурово тащится в соответствии с планом — Я вижу, как он в крапчатых порывах снега под дуговой лампой на Гершоме огибает угол, согнувшись, за ботинками его в снегу остаются маленькие точечки идиотскости, следы доброты в призраковатости и ликованья — в груди моей от такого зрелища колет глубокой сладкой трансцендентной болью, от его вида, от снега, от ночи — а за этими свирепеющими сумраками прячутся тридцать человек, чтобы прокричать мне «С Днем Рожденья», и среди них Мэгги — Иддиёт катится себе в покатых сумраках, его широкая гладкая ухмылка в слякоти, от зубов отскакивают крохотные раздельные сиянья, розовенький, радостный, в его обветренном румяном твердокостном носу тени ноздрей — старый профи-охранник говядины и крюк болтается пониже, чтобы удобнее убивать, когда тресь-футбол вспарывает цветущие торфы — его грудасто-костлявые наросты кулаков скрючены в жестких портновских перчатках на выход — «Фу, гулянки!» говорит он — выбрасывает резким ударом руку и бздынь со всего размаху в забор, чуть вообще не снес с фундамента — говорит «Граргх» и затем «влюп» и начисто сваливает штакетину — часто под уличными фонарями холодными ночами и меня подзуживал так же, бац! — жизнь в приколоченных гвоздями штакетниках замирает от ужаса, костяшки у меня горят, я пробую еще пару раз, «Крепче! резче! вот так!» — какое-то мерзлое старое дерево трескается, штакетина отлетает — мы курсируем вдоль забора, вышибая из него один зуб за другим, тресь, Старик Плуфф, что живет через дорогу от нашего любимого штакетника в скверике, странный старый лоботряс, только и делал, что распахивал окна посреди Лоуэллской Ночи и выговаривал мальчишкам «Allez-vous-en mes maudits vandales! [58] в своем вязаном чепце, со слезящимися розоватыми глазами, один в своем буром доме у покинутых гробовых ленточек и плевательниц, он слышал треск нашего штакетника в 2 часа ночи — Иддиёт зловеще склабится при одном воспоминании — «Хо йиих!» вопил Иддиёт в тот вечер, когда выборы в Лоуэлле выиграл франкоканадский мэр, Арсено — О золотое имечко, Иддиёт в своем политическом возбуждении подскочил от нашего пятнадцатилетнего тогда еще пинокля, когда родители мои были где-то в густой Лоуэллской Ночи, и вогнал кулак в штукатурку кухонной стеньг, Чудо-хрясь, которым и Джека Демпси [59] ухайдакать можно было, без перчатки, хрясь — и штукатурка выдавилась на другой стороне в комнате с радиоприемником и столом красного дерева — когда мама моя вернулась домой, пришла в ужас, она была убеждена, что он какой-то маньяк и даже хуже — «Он пробил стену кулаком? Сапогом!» Глубоко в стене отпечатались косточки его суставов. «Как он это сделал! Говорю тебе, Биссонетты все ненормальные — у них в этой семейке мужики все чокнутые — их папаша —» Иддиёт, теперь успокоившийся — на минутку останавливается внизу у деревянного забора, я вижу, как он оборачивает свою встревоженную изможденность на четыре этажа вверх под мягко отплевывающимся снежочком и смотрит — «Что? Нет света? Джеки нету дома? Где же этот Здорово пацан? Я ему башку точно сверну! Аргх!» — Он ныряет через дорогу и исчезает из моего поля зрения в дверном проеме нашего многоквартирного дома, мощный, про себя обиженный, я слышу, как он штурмует коридоры, Иддиёт подплывает ко мне в сумраке сна столь обширного, что конца ему я не вижу, себе конца не вижу, ему, Мэгги, жизни, жене, всему миру —

— Паря, да ты все здоровеешь, совсем уже мор-пех! — наше приветствие у дверей.

— Пошли, паря, мой брат Джимми хочет с тобой о чем-то побазарить —

— Чего?

— О, — мол, и дело это не мое, с тяжелыми трагическими глазами долу, — да чё он, ничё, не бзди. Пошли.

Он взрывается от хохота «Хии!» Хватает меня за колено, мы сидим уставившись друг на друга, жестокие железные тиски обхватывают мне ногу, и мы скалим друг другу зубы, продолжая играть Иддиётовских Морпехов, что топочут по трапам мостика — Мне хочется сказать «Я знаю про вечеринку, паря», — но не хочу разочаровывать его большое доверчивое сердце — Мы глядим друг на друга, старые кореша. «Пошли, паря. Шапку! Пальто! Пшли!»

Мы сгибаемся под метелью, идем вверх по Муди — Неожиданно в щели проникательных туч катится луна —

— Смотри, луна! — кричу я. — Иддиёт, ты еще веришь, что на луне живет этот дядька с корзиной хвороста?

— Вон те черные пятна — это не глаза! И не с корзиной хвороста, а с вязанкой! — Это дрова — du bois — Твой глаз не верит тому, что видишь? Это ты сам луна, парнишка Ти-Жанни, все, кто надеется, про это знают.

— Pourquoi un homme dans la lune? Weyondonc! (А зачем на луне человек? Да ладно те!)

— Ай, ай, — зловеще остановившись, опершись рукой о колено, — не говори так — это правда weyondonc. Ты сам боишься? С ума сошел? А? Тu crois pas? Ты что — не веришь? В свой день рождения? Ты действительно берешь и не веришь? — Иддиёт, который в церкви по воскресеньям стоял прямо, столб столбом, в передних рядах Святой Жанны д’Арк вращая лупоглазыми красными рожами, когда громкие шумы тревожили безмолвного священника на его безмолвном алтаре — Иддиёту не хотелось никак притворяться в этом мире.

— Это вообще неправда! — я заявляю твердые атеистические подростковые отказы.

— Non non non! Человеку на луне нужна эта вязанка дров! — рассерженно отвечает он — огромно содрогается могучей своей грудью. — Ах, мальч-чонка! — Простодушно, без всякой кривизны, произошел из крови чистых пейзан Севера, те шумы, что исторгаются из горла его — изысканные веляры красноречия от нужды высказаться. — Я — я верю в Le Bon Dieu [60] Джеки, — ладонь вверх, — Он меня благословляет, творит меня, спасает. — Он берет меня за руку, дружелюбно. — Эй! — вдруг орет он, вспомнив шикарную избалованною девчонку с Гершом-авеню, что летала по детским тротуарчикам краснопыльных изъезженных сумерек, хлопая его по заднице, один-единственный раз изысканно подмигнув дыре в небесах, Иддиёт говорит: — Я Так Так Тук Тук вон та девчушка, что мы видели, мелькает повсюду — Я тоже мальчик балованный! — и он извивается своим мощным задом, будто чугунные пушки в польтах, бушует и семенит, отогнув ноготок на пальчике в холодной ночи — Возвращается, снова обхватывает меня своей лапой, ржет, ведет меня по улице к вечеринке, веря в меня — говорит громко, так, что за два квартала слыхать: — Аргх, мы же добрые друзья, а? — Трясет меня, заставляет увидеть в Небесах любовь, распахивает мне глаза глупости и невинности — щеки его густы, красны, шея в мыле от того, что идет и наводит на мир лоск сквозь счастливые свои зубы. — Вишь как, малявка?

Мы взбираемся по ступеням маленького коттеджа, внутри свет горит только на кухне, заходим, Джимми, его старший брат, улыбается нам посреди линолеума — Там есть кухня, гостиная, столовая, одна лишняя спальня, которую молодая бездетная пара превратила в некую комнату для развлечений — Странная тишина —

— Снимай пальто и галоши, Джек, — наставляют меня оба. Я так и делаю.

Из игровой комнаты вырывается нестройный визг голосов:

— С днем рожденья!!! — выскакивает отец, за ним из другой комнаты — мама, еще из одной — Кровгорд и Мэгги, за ними моя сестра Нин, жена Джимми Жанетт, Елоза, Тэффи Трумэн, Эд Эно, остальные — заплыв лиц в моей вечности — весь дом ревет.

— Уиии! — дьявольски завывает Джимми, открывая кварту виски, пихая ее мне в руки — я делаю обжигающий глоток под общий рев — Вплывает огромный торт со свечками — Начало празднеств — Я их задуваю — Ура! Мы стоим, орем и едим торт на кухне —

— Дайте почетному гостю кусочек побольше! Пусть вес наберет до следующей осени! — Хохот, за спиной какая-то девчонка визжит от восторга, у меня не было времени даже с Ма и Па поздороваться, даже с Мэгги в суматохе толпы, этого мира, которого слишком много — Вижу, как Иддиёт пытается вести себя по-светски, как в кино, кусок торта зажат в огромной лапе, хохочет с Мартой Альберж, своей девушкой, и испускает взрывное «Пфну!» хохота, который пинает его в таранное брюхо, разносит ему все горло, и наружу извергается серпантин соплей на весь его торт — никто этого не замечает, он падает на колени на пол, держится за живот, хохоча — Его фантастический братец Джимми возбужденно вопит какой-то неприличный анекдот, мой отец делает то же самое у печки, крыша маниакально трясется в великой, уже завывающей, всесметающей метели, в окна бьется жар, я хватаю Мэгги за талию, ору — Открываются двери, новенькие пришли — красные кричащие лица оборачиваются к ним, а новые люди все вваливаются. Рев одобрения, аплодисменты, поднимают бутылки —

— О Ти-Жан, — кричит мне в ухо Ма, — сегодня сюда должны были нагрянуть миллионы твоих школьных друзей! — Ти Нин устроила тебе целый бал — и половина не пришла — ты б видел список, который они с Мэгги написали —

— И Мэгги тоже?

— Конечно! Ох Джеки, — скорбно, схватившись за меня, раскрасневшись, в своем лучшем хлопчатобумажном платье, волосы схвачены белой ленточкой, оправляет на мне майку под огромным жарким идиотским свитером, — такая буря там, просто ужас, по радио говорят, самая страшная за последние годы. — Затем ликующе: — Иди сюда, поцелуй меня покрепче и обними, и эй, шш, никому не говори только, но вот я тебе даю пятерку, ага? — tiens — это тебе на семнадцатилетие, сходи в хорошее кино и мороженым объешься хорошенько, и Мэгги с собой пригласи — А, миленький?

— Бу ху хи ха ха! — издал Джимми Биссонетт свой безумный маниакальный хохот, который слыхать за три квартала, он взмывает над болтовней и гамом, я вылупился на Джимми в изумлении, мне рассказывали, как часто по ночам в диком Лоуэлле после закрытия этот человек многих на спор вызывал, что у него агрегат побольше, чем у прочих, и показывал, как он им со стола может столкнуть восемь, девять или десять четвертаков, и все это — посреди дикого хохота необузданных канадцев в клубах на берегу озера, среди сумасшедшего пылающего лета с плющом голубой луны на озере, или зимой, когда пианино играет, дым, прыжки и вопли происходят за тусклыми ставнями, а бледные тростники поскрипывают в жестком льду (неиспользуемый трамплин для прыжков в воду) — под ставки, визги, толстовские ура и виваты бдения ночи напролет — Джимми с ума сходит по девчонкам — на крепких кряжистых ногах он носился в дико-потной радости по деревянным барам на Муди, по клубам, по призрачным оранжевым домашним вечеринкам с телефонными проводами за французскими окнами (Форд-стрит, Чивер-стрит) — уши у него торчат — он встревоженно суетится — ноги его спорыми ножницами нарезают быстрые мелкие шажки — а видишь только гордо поднятую голову, рвущуюся наружу клокочущую иддиётскую радость, когда тело с длинной талией под ним колотится дальше на жужжащих ногах… иногда грызется, потерянными субботними вечерами франкоканадского экстаза —

А вот мой отец, в давке он лишь ревет, кашляет, орет свои собственные слова для вечеринок из-за завязанных узлами группок в кухне — он в своем большом новом коричневом костюме, лицо его смугло и чуть ли не кирпично-красно, воротник увял, галстук драно-безнадежно обтёрхан и сбит набок на его страдальческой потной шее —

— Ха ха, вот только этого мне не надо, Мэгги! — обхватив ее руками, сжимая, похлопывая по попке, — я же знаю, ты никогда им не показывала, как следует носить купальник, а я, конечно, уверен, что следовало бы! (Заходится кашлем) — что Мэгги переносит стойко и не мигая, как отголоски взрывов — У окна наблюдатели ахают и ойкают на метель —

— Прелесть будет.

— Погляди, какие большие толстые хлопья прямо вниз летят. Верный знак.

— Ага, а если ветер наверху подымается, то потом точно как вжарит —

— Ну давайте же кто-нибудь хоть споем, что ли? — Эй, Джимми, спой им свою песенку про лошадь, неприличную!

— На школьной вечеринке-то? Полегче, a? My ху ху хви ха ха!

Появляются Винни, Джи-Джей, Скотти в больших пальто, шарфах, с девчонками, поздно — буран — Вваливаются друзья семейства, улюлюкая, все в снегу, с бутылками — полная дичь, а не вечеринка. Три кореша Чарли Кровгорда — Рыжий Моран, Хэл Куинн и Тэффи Трумэн из Предгорной школы — угрюмо сидят в углу, французские канадцы орут по-французски, парни слушают это как тра-ля-ля, не веря своим ушам, им это ездит по мозгам, скручивает уши в трубочки, все вокруг них болбочет, невозможно — Мой отец вопит:

— Ладно, давайте только по-английски, чтобы с Крови можно было поговорить и с мальчишками в углу-с этой бандой футболистов — скажи-ка, Рыжий, а твой отец — не старина Джим Хоган, у которого еще мясная лавка была на как-ее-там площади, как с Вест-форд-стрит свернешь, ну ты понял, о какой я —

— Нет, — орет в ответ тот, — нет, мистер Дулуоз, это у одного нашего старого родственника та лавка была-у Льюка Морана, а не Хогана —

— Я его помню — у него на несколько лет раньше такая маленькая лавчонка была возле Вест-стрит — а жену его старую звали Мария — у него на стенке еще варганы висели — Мы много лет у них покупали. В Сентервилле.

— Я не знаю, о ком вы, — Рыжий скептичен. — Нет —

Они так и не могут прийти к пониманию, кто отец у Рыжего — Тэффи Трумэн, великий юный питчер, сидит, вяло уронив руки, ждет.

Рядом с ним Хэролд Куинн, герой кровгордской породы и стати, я видел, как он теленком бычится на второй базе в пыльных сходках лиги юниоров в Южной Общей, слышал треск его биты, мяч плавно скользил по грубым заплатам травы на второй базе, Хэролд Куинн перешагивал с места на место и загребал его своей властной перчаткой, смахивал на первую, быстренько начиная двойную игру, подскакивал обратно к своей ключевой базе, постукивал по камешкам подкованной ногой, ждал, нападающий подкатывался к нему по полю в тучах пыли, низкий бросок чпокал его в перчатку, а он лишь скромно похлопывал сверху вниз этого парня по плечу, мол, ты выбыл, подтягивал назад левую ногу, выворачивая ее, чтобы шипы пинком не свернуть, беззвучно сплевывал сквозь зубы, пока пыль только растекалась вокруг, и маленькая струйка его слюны висела в воздухе, падала в пыль, чувак ВЫБЫЛ — Рядом с ним Рыжий Моран сгибается на стуле, держа в руках игрушечную соломенную шляпку из гвалта вечеринки — Бац, трах, весь мой Лоуэлл сбесился.

Жар подымается к потолку. Пар — к окнам. Буйные окна прочих домов и субботних вечеринок сияют, проливаются расплавленным горячим золотом реальной жизни. Я весь употел, здоровенный спортивный свитер меня просто убивает, от него жарко, рожа вся мокрая, мне стрёмно на собственном празднике. На кухне народ постарше уже клюет носами, по последней рюмашке, песняка давит; в игровой молодежь начинает играть в почту, и ликующие парочки выскакивают в остывшую гостиную с окнами, заметеленными темной вьюгой, пообжиматься. Мэгги — звезда. Кровгорд, Моран, Куинн, Трумэн, даже Елоза, все ее то и дело тягают в гостиную ради страстных поцелуев — у меня же лицо все горит от ревности. Я утаскиваю ее, когда бутылочка показывает на нас —

— Ты сегодня целуешься с Кровгордом как ненормальная.

— Так ведь так и надо, балбесина. Правила такие.

— Ага, но ему это нравится — и тебе нравится —

— И что?

— И то — что мне, — я хватаю ее, весь дрожа; она вырывается. — Ладно, ничего.

— Старый ревнивец. Пойдем назад —

— Почему так сразу?

— Потому что — я тут замерзла — Послушай! они хохочут! — И она удирает в нагретые комнаты, я тащусь за ней, опустело томясь. Меня бросает то в жар, то в холод, и когда мы в следующий раз забегаем в гостиную, она бросается мне в объятья, кусает меня в губу, и я чувствую слезу у себя в ушах, влажно —

— Ох, Джек, люби меня сегодня! Все эти парни меня домогаются! — А Джимми всю меня облапал —

— Так не давай им!

— Балбес ты балбес. — Обхватывает себя руками у побелевших окон. — Смотри, снегом все окно завалило — Господи, неужели папе пришлось в эту непогодь на работу идти — Домой нужно позвонить — Может, у Роя машина застряла. — В моих объятьях, угревшись, задумчиво: — Ты слыхал, как одна из тройняшек Клэнси умерла, вот как бывает — сначала горло заболело, а потом сгорела за день — я б тебе много чего про это рассказала, только так жалко, что прямо сердце разрывается, поэтому я лучше не буду —

— Ты всегда только плохие новости по всему Южному Лоуэллу собираешь всегда всегда —

— Просто я так боюсь, что у нас дома что-то плохое произойдет — А про Эдди Коледану слыхал? Ты же Эдди знаешь, он сейчас в больнице, грузовой лифт с четвертого этажа упал на текстильной фабрике, он там ткачом работал, что-то сломалось, и лифт стал падать, а на него внутри груз свалился, правда ужас какой? Ох, ну почему только у тебя на дне рождения такие мысли в голову лезут?

— Мэгги — Мэгги —

— Как мой малыш? — мне в самое ухо. — Любовь моя единственная —

— Честно? Правда? — что бы я делал, если б ты сегодня не пришла —

— Ты не злишься?

— Нет — не-а.

— Вот самый главный вопрос. Ой, — вздыхает, — наверно, я просто бестолочь. — Соблазнительно угрюмая в моих безнадежных объятьях. Я боюсь говорить ей что-нибудь еще, чтобы не наскучить. Все дико, все со мной разговаривают, сквозь человеческие лабиринты всю ночь я пытаюсь пробиться к ней — зная, что теряю ее — Елоза ухватил меня за руку, пытаясь приободрить; он уже начинает видеть; я чувствую, как он меня любит, мужчина мужчину, мальчишка мальчишку:

— Ай, Джек, полегче давай, малявка, полегче — ты ж ведь знаешь, правда, я до сих пор всем говорю, у меня лучший обед в жизни тогда в воскресенье был у тебя дома, а? — даже гораздо лучше гамбургеров, которые ты прошлым летом делал — Для одного меня! Добрый ты, Джек! я к тебе зашел, ты проснулся, вывалил на сковородку полфунта масла, здоровенные шматы мяса, зззт, дым валит, лук, кетчуп — прикинь? Лучший повар в мире!

С ним вместе мы смотрим, как Мэгги выскакивает в гостиную с Кровгордом, а Рыжий Моран тянет ее в другую сторону — я уже готов перепилить этих парней через щелочку в шотландском дереве дверного косяка Ирландской Революции —

— Все нормально, Загг, она молодая и дурная еще, ей весело — я с ней не целовался, я хохотал — я хохотал! Хи хи! Просто девчонка, Загг, просто девчонка. А на следующей неделе влатаемся в наши парафарналии для тренировок, пральна? — бейсбол! Все утрясется! Иддиёт, наш верный друг, будет кэтчером, Малым-ша Сэм и я на третьей базе — всё как всегда, ничё не меняется, малявка!

— Требуй свои права! — вопит Скотти, подскакивая к нам посреди комнаты, где мы стоим, обхватив друг друга руками, соприкасаясь головами.

— Скотт на третьей — Джи-Джей-великолепный на насыпи — самое время для смешных игр! — Всё отлично!

К нам подходит Гас:

— Загг, я ничего не хочу сказать, но Мэгги Кэссиди только что сидела у меня на руке и вставать не хотела, говорю тебе, мне никогда в жизни не было так неловко, клянусь именем моей мамы — и не скинуть ее никак! А этот огромный Эмиль Блуа, папаша твой, он точно глаз с девушкиной попки не сводит, когда она отходит от него, а пока сидела у него на коленях, он ее по подбородку трепал и шуточки шутил, знаешь? Загг, а что бы он еще сделал? — он же девчонку раздавит, если сверху на нее уляжется — Ты б видел, как у него зенки вылупились! Я аж за Мэгги испугался. Предупреждаю тебя, Загг, мне Фрэнк Мерриуэлл, твой заклятый враг, даже пару баксов сунул, только чтоб я тебе не говорил —

Елоза:

— Когда эта вечеринка закончится, дружища мои, я иду домой, знаете, как в постельке хорошо. — А сам мне на ухо шепчет: — Полин в тебя втрескалась по самые уши, Джек, без дураков! Только про тебя и лепечет всякий раз, как ее увижу, вот и вчера, например, на свободном уроке, я в класс захожу, а она меня спрашивает, мол, ты что — не будешь домашнюю работу делать, а я говорю, ну, сколько-то — Блин, я к учебникам всю перемену даже близко не подошел. А она и тут и там все про тебя выспрашивает — Даже сказала, что я смеюсь совсем как ты, разговариваю как ты и движения те же. Говорит, если ты когда-нибудь растолстеешь, она тоже растолстеет. Честно, Джек, она даже о будущем заикается. Собирается за тебя замуж и всё что угодно. Она меня просила этого тебе не передавать. Она всё у меня выспрашивает. Спрашивает, есть у тебя другие девчонки или нет. А про Мэгги молчит. Чтоб ей приятно сделать, я сказал «нет» — очень медленно так — Если б у меня весь день был, я бы тебе все рассказал, о чем она говорит. Слушай, крысеныш хитрый, ты чего Полин про меня наговорил в то первое воскресенье, когда к ней домой ходил? — в прошлом ноябре, после игры? — Только не ври мне в глаза. Я-то знаю, она мне сама сказала: «О, я кое-что про тебя знаю, — говорит, — тебе должно быть стыдно —» Ну-ка мне полный отчет? — А? Признавайся, чего ты ей наговорил?« — Я взял и рассказал ей, как с Елозой тот первый поцелуй показывал. — Покедова, подлая Малявка Белы! Пошел я видеть сны про черных ангелов на своей славной беленькой подушке, малявка — Ну и метель, в такую только спать!

— Загг, — философски вымолвил Джи-Джей и братски распростер вокруг меня руки, ревя: — ты помнишь, как мы в вестибюле дрались? Ты меня снаружи еще звал — «Янни!» — невинно так, я спускался как нормальный человек, а ты в темноте прятался, глаза сверкают, дышишь тяжело, и как наскочишь на меня — А вчера я вдруг всё по-другому увидел, когда ты мне руку завернул, она аж треснула, я тебя левым хуком по корпусу, и ты покачнулся от удара, но быстро в себя пришел и справа мне по челюсти заехал — А я в отместку резко слева тебе н-на и по яйцам, ох как же ты застонал — уворачиваясь и финтя, я надвигался быстро, чтоб тебя уж наверняка свалить — серией четыре слева и семь справа я тебя быстренько на колени поставил, а потом ты и глазом моргнуть не успел, я всю силу свою собрал и вырубил тебя по голове. У тебя лицо такое удивленное сделалось, попытался на колени приподняться — тут-то тебе и облом, но я изо всех сил тебе по черепу шарах, тут ты и рухнул, как бык — Ах, что за жизнь была! — вдруг мрачно ни с того ни с сего. — Счастье испарится, хмурое и злое, и наплевательство вернется даже в этот прак-клятый мир. Но в чем засада, если Боженька счастлив, значит, никакого вреда и нет — Все наши мечты, Загг, все наше детство вместе — и даже драки в вестибюле — А вот теперь ты вырос, твоя Ма тебе отличный день рожденья устроила, твоя девушка здесь, твой отец, друзья — Да, не обманывай себя, Джек, на этом свете еще остались добрые люди — Когда-нибудь тебе станет стыдно, только меня никогда не стыдись, того, что мы с тобою вместе знали, нас не стыдись, в наших чокнутых базарах и приключениях — вот посмотри на Елозу, старый добрый Белы идет домой спать — через минуту он уже потащится по Риверсайду в такую метель, как я его тыщу раз видел из своего кухонного окна и материл весь этот мир за то, что он такой черный, да только с миром все в порядке, и Елоза собой доволен и держится, идет вот на заслуженный отдых — вот что я тебе скажу, Загг.

Скотти весь причесанный, при костюмчике, на лице улыба:

— Малявка, если не можешь себя вести, так хоть будь (сторожней — хе хе хе! До субботы, до пяти вечера, я теперь работаю, а особенно в субботу до одиннадцати — Винни тут как-то чуть не убился, когда в дыру влетел на

Зазином велике, всю ногу себе ободрал и четыре пальца, а я лично думаю, что он еще и придуряется — Вишь какой? У него теперь отличная работа в Лоуренсе будет, таскать на плечах тюки ткани с утра до ночи — Но этим летом мы снова все будем вместе, я драндулет надыбаю, после матчей будем купаться ездить.

— Надеюсь, Скотт. — Потом, у печек, мы сурово все то подытожим, вместе и в тысяче миль друг от друга.

Твердо кладет он руку мне на плечо, улыбается. Я закрываю глаза, вижу Тупицу Трепача Де-Бека в пеленках, кружавчики с большими подсолнухами, сидит в своей коробке из-под печенья в субботних вечерних комиксах с цветной страницы «Фейган ты гадюка» жалуется он здоровенному бородатому милахе Чапли-у-Фейгану а тот пастью громадного бичары отвечает А Почему Это Я Гадюка, Трепач?" вылезая из окна в маске отпечатанной грустной красной краской — Мэгги неистово пляшет, я сижу и давлюсь от влюблёнства — С другого конца балёхи подбегает Ма, ликующе поводя плечами, прикусив язык, обхватывает меня надолго руками, обнимает, хочет показать всем, как сильно она любит своего мальчика, вопит: «Эй, Джеки, а что скажешь, если Мама подойдет и тебя хорошенечко чмокнет?» чмок!

Приходят фотографы, все орут и учат их, как надо снимать, — организуют две потные групповые фотографии — В первой я стою между Ма и Па, Кровгорд, Трумэн и Моран сидят слева, сурово представляя собратьев-спортсменов по школе, а глазки-то посверкивают, Джим, обхвативший руками за плечи своих корешей, Джимми Биссонетт сидит справа со своей женой Жанетт, хозяева — Джимми глупо ухмыляется в камеру, чуть не взрываясь от своего раскатистого гу гул ги ха ха хохота, весь возбужденный в облегающем пиджачке французского roue [61] точно в европейских костюмах героев порнографических фильмов, что совершают мрачные подвиги в унылых интерьерах с неодетыми женщинами — счастливый полоумный нос, болтливые губки, невообразимая гордость по случаю этого вечера. За ним стоит мой отец, рукой обхватил меня, белые пальцы у меня на плече сливаются с белыми обоями, он рад, в большой жилетке, узком костюме, всю ночь его лихорадило на вечеринке, и он орал и «малютку Мэгги подзуживал ха ха ха» — теперь же на фотографии серьезно покашливает, весь залившись румянцем, гордый, меня к себе поближе притянул, чтобы весь мир увидел в газете, как он сына любит, с тою же самой простотой и доверчивостью, с какими Джимми подставляет свой радостный лик мирам-пожирателям — Отец мой как гоголевский герой из старой России в доме.

— Валяй, щелкни птичкой, мы уже все свои лучшие улыбки приготовили — давай же, Джеки, улыбайся, он никогда не улыбается, этот мой мальчишка, черт возьми, когда ему пять лет исполнилось, я, бывало, домой прихожу, а он сам по себе на веранде сидит, один раз даже весь веревками обвязался, мрачный пащенок, я говорю: «Ты о чем тут думаешь, сынок? Чего не улыбаешься, твои старики уже волноваться начали, что тебя родили, прямо не знают, чем тебе еще угодить, мир-то и так место мрачное, это точно —

— Все тихо стойте!

— Кхм! — Отец прочищает горло, неимоверно серьезный — Хлоп, снято — На снимке я даже не улыбнулся, выгляжу прямо как слабоумный со странной наморщенной (от пота и теней от вспышки) вытянутой дурацкой осунувшейся безмозглой физиономией, руки болтаются, кисти ширинку прикрывают, так что выгляжу я невыразимо ненормальной тварью, а не мальчишкой, что лапает тупо свои тщетные грезы о славе в гостиной посреди огромной вечеринки — выгляжу как Прыщавый Том с помоек, грустноликий, поникший, но все вокруг меня сентиментально расположились, чтобы прикрыть собой «ЧЕСТВУЕМОГО ЗАСЛУЖЕННОГО АТЛЕТА», как гласит подпись.

Неожиданно на другой фотографии («Слава Богу!» подумал я, увидев ее на следующий день в лоуэллском «Вечернем Вожаке») я — греческий олимпийский герой с кудрявыми черными локонами, белым лицом слоновой кости, явными ясно-серыми газетными глазами, благородной юной шеей, мощные руки порознь замерли на безнадежных коленях, аки львы геральдические — вместо того чтобы ухватить для снимка свою Мэгги, будто смеющиеся счастливые обрученные, мы сидим через стол от горы маленьких подарков, на оный и выложенных (радио, бейсбольная перчатка, галстуки) — и по-прежнему на мне ни тени улыбки, у меня суровый тщеславный вид, внутренне задумчивый, показать камере, что в гулкой прихожей и темном коридоре этой бесконечности меня ожидают особые почести, в этой телепатической хмари, вот сию же секунду, и вместо того чтобы расхохотаться громогласно, как это делает Иддиёт в заднем ряду, где он стоит, облапав Марту Альберж и Луизу Жиру — просто взрывается «ХИИ!» громоподобным бухающим воплем и торжеством верзилы Иддиёта, что любит жизнь, и тискает девчонок, и крушит заборы в голодном удовлетворении, от которого у фотографа на голове волосы дыбом встают. Мэгги, со своей стороны, — воплощение сурового неуважения к камере, не хочет никаких с нею дел (как и я), но у нее неприязнь сильнее, она сомневается, пока я дуюсь, сжимает губы, пока я таращусь на мир широко открытыми глазами — ибо мои глаза еще и сияют серо в газете и выдают явный интерес к фотоаппарату, который сперва незаметен, точно сюрприз — В Мэгги же отвращение нескрываемо. На шее у нее крестик, и она чопорно не желает больше с этим миром разговаривать через камеру.

Вечеринка заканчивается, договариваются, кто с кем поедет домой, вызывают такси — улюлюкают над снегами, в рыке плюющего снегопада лопаются снежки, у машин разогреваются моторы, врроом — всё забито битком.

— А назад еще можно втиснуться?

— Ньее. Не знаайю.

— Мест что — не осталось?

— Не ссы! заваливай —

— Бууии!

Эти маленькие чайники не торопятся.

— Спокойной ночи, Анжелика — Спокойной ночи —

Окликают друг друга над сугробами — Муди-стрит в полуквартале отсюда вся в суматохе грузовиков, что лязгают цепями, бибикают, людей с лопатами, буран-то заставил мужичков поработать — «Эй, ну счас точно деньжатами разживусь», — переговариваются старые бичи в лоуэллских трущобах на Миддлсекс-стрит и шкандыбают на стертых алкогольных ногах к Городской Ратуше или где там еще работы по городу распределяют. Об этом сказал Иддиёт, когда все уже начали расходиться.

Гигантский успех — я к этой части никакого отношения не имел. Автобусы милостью божьей еще ходят, поэтому большинство толпы разъезжается по домам таким образом, Мэгги, что живет в трех милях отсюда на другом конце города, приходится взять такси — Мы идем за ним к «Мари» на ночную стоянку через дорогу от того места, где я живу. Поднимаю голову и вижу темные окна своей квартиры. Теперь, когда веселье окончилось, на всем остался налет хорошо приснившегося сна, точно зуб успешно выдернули. Мэгги:

— На этот раз ты не провожаешь меня в Южный Лоуэлл и не идешь пешком обратно в Потакетвилль.

— Почему это?

— Даже ты через такой буран не проберешься… девять дюймов снега. — Такое сицилийство сбивает с толку моего агнца любви: — Да я пройду сквозь эту бурю, как полковник Блейк из Гренландских Армад Северный полюс прошел, я же ходил по такой погоде к Хвойному ручью в лесах Дракута, среди ночи, в метель, с длинной палкой, которую всаживал поглубже в снег, чтобы в ручьи не провалиться или в колодцы — Я стоял в чащобах ночи и прислушивался к тому, как целуются снежные хлопья и зимние сучья, и поземка плевалась электрическими частицами в предвкушении, пощелкиая во влажных клейких корягах —

— Нет, я могу по такому бурану — но сегодня не буду, у меня галоши наверху остались, и как же спать хочется, елки-палки — уже три часа ночи!

— Мне тоже. Ну и вечеринка была.

— Тебе понравилось?

— Еще бы.

— А как тебе мой отец?

— Смешной.

— Правда, да? Все-таки мы неплохо повеселились. Черт, а некоторые парни — еще лучше —

— Не в этом дело, — деловито отвечает Мэгги.

— А в чем?

— Все это — в твою честь. Спасибо сказал бы.

— Я и говорю!

— Если ты так говоришь, тебе никто не поверит.

— Ну ты же мне веришь…

— Ага, — едва ли не фыркает Мэгги, — это просто потому, что я — такая же, как ты. — Двигая челюстями в истории нашей любви, она и выглядит круто в проеме парадного, и горбится — я стою с нею рядом гордый, некоторые парни в столовке текстильной фабрики через дорогу видят, что со мною ждет такси потрясная брюнетка — я недостаточно стар, чтобы потом локти кусать от того, что не могу пойти с ней домой и там трахнуть. Как полный чурбан, смотрю я вверх на окна чужих квартир на той стороне, Мэгги поправляет волосы, глядя в маленькое зеркальце; грустный красный шарик света болтается с навеса остановки такси. По Муди шаркают ногами жалкие прохожие, заглоченные обвалом ветра, наперекор хлопьям, пылающим поперек отблесков уличного дугового фонаря. Я целую Мэгги — она швыряет себя прямо на меня, вольная, маленькая, юная, стоит лишь мне шепнуть слово поцелуемся, и она готова играть в поцелуи; я теперь начинал ощущать ее сексуальность, а было уже слишком поздно.

На другой стороне улицы показалась часть нашей компании с вечеринки, в «Текстильную Столовку» за гамбургерами и кофе, все втянулись внутрь, в дверном проеме мигнул музыкальный автомат, татуированные ручищи мужика за стойкой с полоумным лицом, он вопил: «Оу la gagne des beaux matoux!» (Ой кошаки проклятущие!) — Папке и остальным моим друзьям, что полупьяно балабонили в парной испарине столовки, мокрые, усталые, неголодные, уныло озирались и презрительно фыркали на всё — но разражались хохотом, панибратствовали, доставая друг друга, но куда ж без этого, ржанием выказывали заботу друг о друге и вдруг выплескивали добродушие свое, нежно и радостно — Мужик за стойкой цедит слова уголком рта, когда поворачивается приготовить заказ.

Через дорогу, в запотевшие окна и сквозь летящий снег им, наверное, видно Мэгги и меня, наверху, бок о бок, в парадном, стоим как посторонние, вдруг превратившиеся в целующуюся парочку, а затем снова став посторонними, что, притопывая ногами, скорее, просто ждут такси.

— Хороший у тебя день рождения получился, лучше тебе и устроить бы, наверно, не могли —

— Ага — да не в этом дело — то есть — ты хоть рада была меня сегодня видеть?

— Я должна была тебя сегодня видеть —

— Я знаю, но только лишь видеть меня ха ха это я пошутил — нормально все будет. Поспишь, как домой вернешься, у тебя все будет хорошо —

— Джеки! — кинулась на меня, руками стиснула шею, чресла к моим чреслам, спина выгнулась, а она откидывается назад, впиться густотой своего взгляда в мой взгляд. — Я хочу пойти домой в наш дом и спать с тобой и жениться.

Я поник, задумавшись об этом — Я и понятия не имел, что мне следует делать —

— А? — Я вообразил, как моя мама говорит, что Мэгги «слишком нетерпелива», да и другие об этом говорят, все сладкое будущее наше, когда мы с Мэгги возвращаемся поздно вечером домой с вечеринки усталые и поднимаемся по темной лестнице вдоль обоев с розочками в смутную бархатную тьму комнаты наверху, где снимаем зимние пальто и надеваем пижамы и между, в середине обоих облачений — нагота пружинящей постели. Пружинисто подскакивающий малыш, у которого в глазах Рождество. В люльке, в розовой темноте, пузырик маленький, спит себе в своих крохотных мыслях. И не разбудить его погремушками разговоров, и ангелы с саблями барабанят по молью проеденному бурому виденью Занавеси, довольно скоро расступятся они, всплыв на Небеса пылая вселенскими частицами снега истины — Младенец Мэгги в реальности — мой, сынок мой, в снежном мире — мой бурый дом — река Мэгги исходит грязями, что весной еще ароматнее.

Она отправилась домой на такси, ее повез мой друг, чье лицо видел я в тысячах феллахских сумерек этой деревеньки в нашем грязноуличном мальчишестве, Нед, Фред, приятный парнишка, что-то пошутил насчет чего-то, когда они печально отчаливали, и большие красные задние огни парили выхлопом в суровых зимних условиях, и хлопали цепи, удаляясь вдаль, в Южный Лоуэлл, исток стрелы моей.

Вертоградики имеют свойство не спешить. Вечерушки имеют свойство заканчиваться.

Отец мой только начинал колобродить в столовке, и я тоже туда зашел — достойно день завершить, но лишь несколько раз зевнул в зеленоватом свете да заглотил три гамбургера с кетчупом и сырым луком, а все остальные тянули дальше свою музыку и рев старой доброй субботы или Буранной ночи в Новой Англии, на заре раскупорили бутылки, всё смешалось, на Гершом-авеню в серые шесть утра, когда бродят лишь старые призраки Потакетвилля, пробираясь своими белыми тропками под черными вуалями в церковь, вдруг из глубин жилых домов доносится визгливый хохот какой-нибудь девахи на кухне с круглым столом и черной железной печуркой, дребезжат стекла, и черный малыш не может больше уснуть в своей подушке, не выспится он перед утренней метелью

— Я тоже, сейчас лягу спать и открою настежь этого черного ангела в подушечной пустоте — а мир же пустоте не открыт —

— Давай Джеки мальчик мой, — даже сказал мой отец, скатившись с какого-то хохота, что устроили они с Недом Лейном, борцом а также наполовину хозяином буфета на колесах, — иди спать, если хочешь, а то ты уже весь иззевался, детишки сегодня перевозбудились, — а Нед Лейн на войне погибнет — никто тут на правильной арене больше не боролся — подруга моей сестры, маленькая дружбанка сестринского девичества, все хотела замуж за него выйти, да только не на то дерево лаяла в серьезной реальности открытого мира. Дерево это с корнями в тех реальностях уже сплело узловатые пальцы в промозглости.

— Ладно, Па, я пошел спать.

— Тебе день рождения понравился?

— Oui.

— Хорошо — Никому только не говори, если спросят, что я тут пару стакашек пропустил, я ж не дитя малое, чтоб взрослых слушаться. — Перед возвращением домой к ужину каждый вечер мой отец обычно выпивал свои две-три рюмашки виски в Клубе через дорогу, замечательное время было, когда я видел, как он оттуда направляется в парикмахерскую на другой стороне улицы, сцена эта выстраивалась долго и просторно, а он внутри, соломенная шляпа его летними вечерами сдвинута на затылок, я же тороплюсь следом в теннисных туфлях оттуда, где мы жили в двух кварталах от этой квартиры, сам на два года младше, вижу его — он невероятно богат в этой цирюльне, с журналом, под белым парикмахерским покровом, и человек склоняет колена пред своей работой, пока он бреется.

— Спокойной ночи, парнишка, а если хочешь на Мэгги жениться, то симпатичнее девчонки не найдешь, она ирландка до мозга костей, как день до мозга костей длинен, и чертовски отличный парень, насколько я вижу.

— У меня-то пальто теплое, — говорит Кровгорд, бредя сквозь холодные северные красноватые сумраки марта в Массачусетсе, возле Хэмпширской линии, — да только не сегодня, — кисло пошутив и хмуро, и я вдруг понимаю, что он — великий старый скептик, который размышлял о погоде вдумчиво и теперь вставил ее в свою речь, или, сделав такие жуткие открытия, теперь ею клянется. — Господи, скорей бы оттепель.

Настал апрель. Объединился с мартом, чтобы залить грязью рощи, а на цирковом шесте затрепетали длинные белые ленты флагов, точно реклама мая с надписью «Вывешивать Объявления Запрещается». Лето уже совало пальчики в уголки весны и промакивало их насухо — неотъемлемый сверчок вылезал из-под своего камешка. День рождения мой закончился, я теперь стал относиться к Мэгги еще нежнее, а она ко мне — менее или же увереннее. Время года раскачивалось на каких-то своих невидимых качелях.

Штука в том что — Мэгги хотелось, чтобы я был тверже и обязательнее в своих договорных женитьбах дружбы и сердца с нею — она хотела, чтобы я перестал изображать из себя школяра и приготовился заняться делом в мире, заложил основу для нее и наших отпрысков и стал плодиться. Сам чин весны предполагал это ветерками с чопорной речки, которыми я уже начал наслаждаться, поскольку заледенелые колдобины на Массачусетс-стрит Мэгги начали оттаивать, кристаллизоваться, трескаться и плыть — «Фрик-фрак», делал мне ручкой симпатичный босяк на углу Эйкена и Муди, но май-то все равно наступит. «Дурилка», выговаривал жаворонок на веточке, и я знаю: соки и сиропы промочат насквозь и запульсируют, как только забьется весенняя пора — «Правда же, никогда не знаешь, все леса чуть не затопило», так говорили старые бойцы, выйдя на хвойные поля. Я ходил по всему Лоуэллу, обалдев и поражаясь собственным меркам мозгов.

И голубки курлычут. Ветер трепливой арфой овевал весь Лоуэлл.

Сейчас-то я и выясню, как поживает моя любовь к Мэгги. Не очень хорошо поживает.

Мне незачем было спрашивать себя «Мэгги, что же мне делать?», и, как школяр, я наконец решил, что ну ее к черту, ведь исчезнут мои крекеры «Риц» с арахисовым маслом. Я куксился, словно здоровенный младенец, от одной мысли, что потеряю свой дом и уйду в неведомые самоубийства свадеб и медовых месяцев.

— Милый, — говорит Мэгги, — все в порядке, ходи в свою школу, я не хочу тебя останавливать или как-то мешать твоей карьере, ты же знаешь лучше меня, что для тебя лучше. Понимаешь, с тобой, наверно, жить будет не очень практично. — Стоит тепленький вечер в конце марта; я покончил с пылающей луной, мартовские ведьмы гоняются наперегонки со своими плащами и метлами, за ними гончие, тявкают через всю эту промозглость, а листва не летит, она втоптана в землю, бурный мокрый зверь встряхивается в земле, и ты уже почти понял, что Царя Барона милых гор не коронуют в сосновом подлеске этого Королевства — я видел, как синие птички дрожат на мокрых черных сучьях, «флейть!!»

Флейтовая весна скакала по коридорам и ритуальным переулкам моего священного мозга в святой жизни и будила меня, и понуждала к занятиям бытием, к тому, чтобы становиться мужчиной. Я делал глубокие вдохи, нарезал быстрые шажки по хрумким насыпям шлака на мусорном берегу за текстильной фабрикой по гравию дороги с видом на реку — невообразимые панорамы Лоуэлла открываются с этого бального насеста ночи, внизу неисчислимые печальные трагические воды, над силуэтами мертвых кустов и обломками Пыхтяпердящих машин давней Свечной Фабрики Реос, заполоненными крысами, мерзкий песочек, воняющий отходами — его чувствовал я весенними сегодняшними вечерами, возвращаясь от Мэгги, весна слала мне застоялый буфер своими разливами сладковатой гнили, засохшими под ногами, и я знал наверняка — запах смешается со сладко дышащим речным голоском что Затрепещет передо мной над заводью за поворотом — От самого Лейквью я буквально начисто ощущал по запаху, как сосновые шишки готовятся на земле к радостной суши лета, в садике у миссис Фатерти снова пузырятся азалии, а салун Раттигана по соседству в грядущие месяцы будет рассылать вокруг только обмылки и живые запашки пены — весну ни с чем не перепутаешь, ибо швабры стучат по дамским верандам —

— А вон мой Па, — скоро говорит Мэгги, возвращаясь с перекрестка, где стоят все магазины и бары Южного Лоуэлла, и проходя мимо забегаловки, в которой мистер Кэссиди заглатывает свои «ерши» перед тем, как вернуться домой и залечь дрыхнуть.

— А я грю: «Влезем, достанем шестерку, одного подпихнем, второго подпихнем, с первого же хода, посмотрим, как на горизонте, и засунем остальное!» — А он мне: «Чё? Я чё-то с первого захода не пойму —» «Да зарадибога, — отвечаю я, — тебе стока же платят, скока и мне, правда? А я тут по железной дороге уже семнадцать лет катаюсь, правда? И ты еще хочешь, чтобы я тут притормозил и тебе все заново объяснил? Рот закрой, а глаза растопырь — сам все поймешь —»

Мэгги, проходя мимо, слышит такую речь и улыбается, возвращается домой маме рассказать — Темный смех. На крыльцо выходит пацанчик, луна появляется. Среди бурых феллахских огней жизни спешу я с автобуса на углу кладбища и прямо по пешеходному мостику над железной дорогой через обшарпанную широченную площадку под светом фонарей на грубом слиянии двух дорог и сквозь эту тьму в то черное жерло южнолоуэллской ночи на Массачусетс-стрит, у которого решетчатые веранды, льнущие к ним лозы, курчавые локоны.

Весна дует мне в нос, в мои ветреные мозги — На горизонте со мной здоровается гудок локомотива. Она склоняет ко мне свою голову —

— Так ты на самом деле не хочешь связываться с такой, как я — Может, сейчас ты и думаешь так, только мне кажется, что не… получится… — Я не мог поверить ей, задержался просто еще немного пообжиматься. Невероятно мрачен мой взгляд на жизнь и на кладбище, Мэгги считает, что я просто балбес, потерявшийся в мыслях, и пытаюсь вспомнить, что хотел сказать. У меня в раскладах собственного ума три вещи, которыми необходимо заняться, а переключатели все падают и падают на свои места, а дверь хранилища открывается медленно, так медленно, что вся жизнь проходит — а кроме того, я вижу: она уже не хочет меня любить, — я все время проторговался сам с собой, стоит мне к ней ходить или нет. Она же просто сидела, и ей было все равно.

Зубы эти я тоже швырнул на нежный благоухающий ветер. Руки в карманах, притащился я к призраку. Точно так же тащился я по улицам Чикаго посреди ночи несколько лет спустя. Точно так же, как узкоглазые возвращаются в непогодь с работы, войны, от двери борделя или идут туда —

В самом городе все шло как обычно — если не считать того, что все постоянно менялось, как и я сам — хотя досада красноватых сумерек на улице Пэдди Макгилликадди в Акре на холме всякий раз оставалась совершенно такой же — и нечто вечное вынашивалось в грустных красных трубах фабрик, ах эти торчащие к небесам Имперские рукоятки великой цивилизации в долине. Царство Лоуэллское привязано и тянется к ним, от пейзан сборища на (Мичисборном) Метуэнне (Метуэне), — ?$Z&&!!*! — и наружу.

— Ты меня не любишь, — говорила она, а я прижимался губами к ее горлу. Ладно, я ничего не отвечал. Мне пупсика своего опилками еще набивать и набивать. Иногда я, как моя сестренка, делал вид, что сплю, если Мэгги говорила что-нибудь совсем уж безумное. Я не знал, что мне делать.

Однажды вечером — до невозможности грустно, как наступала моя тень — в поисках бальзама и рубинов ее объятий, губ ее — мы устроили свидание, договорились обо всем по телефону. Уже много недель мне было все труднее и труднее договариваться с ней о свиданиях, у нее случилась новая страсть — Роже Руссо, раньше играл шортстопом за Кимболлз в Лоуэллской лиге юниоров, а невероятный папаша его собственный, с животиком и в очках, играл с ним рядом на третьей базе и нагибался, чтобы деликатно поднимать с травы прилетевшие к нему по земле мячи, чтобы не приседать — Жили они за городом, вероятно, были богатыми баронами этого Царства Лоуэллского со средневековыми стражниками на каменной стене их яблоневого сада — Молочной фермой управляли — Кровгорд, с его внимательностью, близостью ко мне, лощеной фацией и теплой искренней элегантностью, заполнял ее месяцы мартовского зайца — теперь же приходилось иметь дело с майскими негодяями.

Роже Р. захаживал все чаще и чаще. Все реже давала она мне приходить так, чтоб я видел, как он тоже старается прийти — на глинистом заднем дворе у них стояли качели, на которых они с Роже сидели, я же никогда — Ее младшие сестренки уже смотрели на меня иначе; мать глядела со все большей досадой; старик ее лишь ходил на работу и понятия не имел, кто я такой. Бесси Джоунз рядом все чаще не было. Наступал бейсбол: я завел себе нового друга, питчера Оле Ларсена, на сезон, а поскольку он жил на одной улице с Бесси в деревянной стене с окном, от которого до ее хлипких бельевых веревок камушком можно докинуть, они на бледно-зеленом мазке молоденькой травки обменивались мнениями поверх непобеленного Том-Сойерова забора…

— Черт, а Мэгги Джека вообще к ногтю прижала —

— Вот как? — В Ларсене 6 футов 4 дюйма, блондин, проявлял к Мэгги интерес, но в долгих темных историях их квартала постоянно смеялся над ней и никогда и ни за что не принимал всерьез — Мэгги об этом сожалела, он ей нравился — Он вообще легко нравился. — Так пусть бейсболом займется со мной, у нас в этом году отличная команда собирается. — Он верил в нас — искреннее уважение нашей дружбы. — Ему надо научиться еще финты ловить —

В первый день тренировки для Лоуэллской средней школы я рванул с Фредди О’Хиггинсом далеко по левому краю, а тренер Расти Уайтвуд как шарахнул по летящему мячу, и Фредди ни за что бы его не взял, я же собирался показать, что и такой мяч по мне — показать Оле, что стоял подле тренера и рассказывал обо мне и вообще просто болтал, я же в бейсболе был совершенно неизвестен, и помчался по кочкам мягкой молоденькой травки, и вбок и за спину О’Хиггинсу на его собственном левом поле (от моего центра), и постукивал бутсой по земле, пока этот мяч с высоты небесной не прилетел, замедляясь и вырастая крутейшей дугой к земле у меня над головой — Я вытянул левую перчатку и перехватил его, быстро уведя от базы… сбил его, чуть не споткнувшись, прижав к животу, О’Хиггинс так и не понял, что это я у него за спиной сделал, я только услышал, как Ларсен заорал: О-оп! этой летящей бите — Отличный захват, прекрасная весна — но на базе я продолжаю пропускать все эти финты. Когда Оле на тренировке подавал, обязательно убеждался, что мне прилетают только высокие жесткие легкие подачи, которые я в силах перехватить — а от финтов я превращался в немые всплескивающие руками хлюпотрагедии с одной ногой в ведре — быстрые мячи я превращал в еще более быстрые мячи, что улетали в противоположном направлении, тянул их и запускал ввысь — иногда я попадал в 420-футовые отметки, о чем начинали говорить все, а когда мы приходили играть в огороженный парк, я регулярно запуливал хоумраны через изгородь в центре поля на тренировке, но в реальной игре, с серьезными подачами, с жующим питчером, с суматошным кэтчером, с искусно завинченным мячом — «Ты вылетаешь!» и бита уже выкручивает мне запястья, когда я онемело присаживаюсь после удара.

Мы с Ларсеном были корешами — я ловил его подачи — и вместе мы собирались победить Мэгги.

— Ничего ей не давай! Пускай поволнуется! Пускай сама тебе позвонит! Не бери ее в голову — не обращай внимания — тебе мяч ловить надо, парень! Сама снова к тебе прибежит! — советовал мне Оле. Мы неслись в Шедд-парк после третьего звонка в конце сонного апрельского дня, хватали свои перчатки и бутсы; сердце разрывалось, поскольку Южный Лоуэлл так близко, я поглядывал поверх деревьев над гаревыми дорожками школьного стадиона, за последние теннисные корты, в гущу плакучих берез, на первые крыши лоуэллского квартала Мэгги — А потом вечером, после ужина, шел вдоль реки — что ж, она от всего этого устала. Наконец, в тот вечер, когда мы назначили свидание, она прервала его сама и просто ушла поболтать с Роже Р. в кустах у железной дороги — на соблазнительном песочке —

Это оказалось для меня чересчур, сердце мое разбилось.

"Хлюздя, — думал я. — Вот девчонка, которую ты любишь, которую видел среди хористок на сцене театра Кита в 1927-м или 28-м, когда тебе было пять или шесть, и ты влюбился в ее бедра, ее темные глаза — ангел из мишуры, которого Господь обронил тебе со своих крыльев — Мэгги — тресь по черепу, чего она с тобой борзеет. — Но: — Она единственная —

— Не обращай внимания! — сказал отец перед тем, как снова ехать на работу за городом в свою смерте-ныряльную ночь… через семь лет его уже не будет… И солнце ему на нос светить больше не будет. — Ты для такого еще слишком молодой. Найди себе другие интересы в жизни! — Мы стоим и ждем автобуса на Муди-стрит, до его отъезда мы ходили в кино, на Мерримак-сквер, где, как и допрежь, дождливая ринтинтиновая тьма, фуманчуйские балкончики, актерские пощечины, но теперь мы посмотрели новейшее свежайшее шкворчащее кино современности — Ни черта хорошего, — изрек мой отец с совершенно убежденной презрительной ухмылкой. — Они его пытаются спихнуть с рук, понимаешь — Ну а кроме того, парнишка, не кайся ты так. Когда ты на этот счет переживаешь — делаешь ошибки и подрываешь себе волю. Ведь только ты один и переживаешь! О, я знаю cette maudite vie ennuyante est impossible (эта проклятущая тоскливая жизнь невозможна). Я это точно знаю! А что делать? Только скажи, я буду все время думать, а там ничего, кроме тьмы и смерти, но спорить готов, я точно буду очень занят с женой и детишками — Ладно — плотиков лучше еще не придумали! — Он сжал мне плечо, я заметил печальный изгиб его рта, искренние серьезные голубые глаза на большом красном лице, ухмылку здорового дядьки, что вот-вот с хрипом астматически повергнет его в приступ кашля в приступ хохота так, что он согнется напополам — Ибо в конце Ти-Жан остался брошен на волю собственного рока — а я стоял и понимал это. — Я ничего тут не могу сделать — Слушай, теперь же с легкой атлетикой покончено, у тебя сейчас бейсбол станет главным? Ну — черт возьми, меня тут не будет, не увижу. Ах, — надломленный вздох, — что-то, дьявол бы его задрал, должно было случиться, и что-то, черт побери, не случилось —

— Где?

Еще один вздох:

— Даже не знаю… Может, я думал, в этом году мы как-то сблизимся — не знаю. Чтоб не только в кино ходить — в походы, разговоры говорить — мы ж совсем немного с тобой — всегда по чуть-чуть — Ах черт возьми, сынок, это ведь ужасно, что я тебе даже помочь не могу, но ты же понимаешь, правда, Господь нас совсем одних на свете оставил в наших шкурах, чтобы худо ли бедно выживали — а? Сам скажи где. — Еще один вздох.

— Я не знаю.

— Fauvre Ti Jean, беда, да и только, э? — И голова покачивается — кругом и назад.

Я сидел на склоне этого парка за домом Джи-Джея, вечером 6 мая, 6.30, еще не стемнело, свет еще задержится ненадолго, с нами Скотчо, швыряется галькой — как лепестками мая — Любовь моя, мое тошнотное ощущение от Мэгги Кэссиди переросло в бурную беспрерывную скорбь в моей галдящей голове. Грезы, капризы фантазии, неистовые утопления разума, пока в реальной жизни я продолжал ходить в школу, жаркие весенние утра теперь проводил на улице, практически лето настало, когда уроков больше не будет, а я окончу Лоуэллскую среднюю.

На зимних соревнованиях по легкой атлетике в «Бостон-Гарден», в этой Палубной Эстафете я как безумный носился наперегонки с Джимми Спиндросом из Лоуэлла и другими, что бегали за начальную школу Святого Джона, где бы она ни находилась; Спиндроса звали Вождем — его огромный орлиный нос выделялся в унылых туманах прежних футбольных матчей, шлем под мышкой, точно у капитана лоуэллской команды — тощий, высокий, сильный греческий чемпион среди прочих, погиб в громадных мраках Иводзимы. На пробковых дорожках «Бостон-Гарден» я в своих бутсах с гвоздиками стартовал с места тем же самым удачливым прыжком вровень с неминуемым бабахом выстрела и летел по огороженному щитами повороту по собственной белой дорожке как только мог быстро в любом спринте на 30 ярдов и разбивал их (троих бегунов из колледжа) на внутреннем повороте, вероятно и против правил, а за спиной слышал, как они рвут мне в затылок, но я-то уже лечу и сдерживаюсь только для того, чтобы вписаться в дальний поворот и с воем пронестись на этих своих гвоздиках, что швыряют в лицо поколению пробковую крошку, и схожу с дорожки, только передав палочку Мики Магуайру, который весьма неплохо осведомлен, что мой любовный роман с Мэгги уже погас, и он съел свои болтливые гамбургеры с Казаракисом и мной в обширной бостонской ночи, когда мы все болтали о своих нынешних девчонках и проблемах и претерпевали резкие неонки того города в 1939 году, наслаждаясь греческими передвижными буфетами, запрятанными в закоулки возле Северного Вокзала, где подавали громадные мясные рулеты, забутерброженные между ломтями хлеба, мы просто состязались, кто больше сожрет — Я никогда в жизни так быстро не бегал, Казаракис получит палочку последним и побежит финальный этап, под дулом пистолета — как только Джо Мелис, с бычьей шеей, огромный, расталкивая бегунов своими футбольными ляжками на поворотах — ф-фуу! — примчится с ревом — Казаракис просто выхватит у него из руки палочку, удлинит свою продолговатую талию для неожиданной игры длинных ног и, хотя сам совсем невысок, 5,9, стартанет, худенький и маленький, но мощный и какой-то даже большой, и ха-бах после первого поворота со своей эстафетной палочкой войдет в ритм, великолепные ноги под неподвижной талией взвихрятся, рук его не увидишь, нагонит и полетит впереди всех спринтеров колледжа — мы выиграли — но не потому, что я закончил свой этап раньше Спиндроса или Святого Джона, он обогнул последний поворот, едва не сшибив по инерции сменщика, и пронесся мимо меня своими непременными шажищами Вождя Индейцев и передал палочку своему сменщику — я замешкался и сломался на отрезке, потерявшись между палочкой и бегом — Мики Магуайру пришлось резко отчалить и колотить пятками и лететь вокруг всего безумного манежа с хорошей потерей дистанции в восемь ярдов — и Каз, вот они трое всё и спасли — Такое себе поражение, можно сказать, Мэгги Кэссиди мне подножку поставила — Я достиг пика своей любви и сказочного успеха на один-два вечера — когда? Один вечер у радиатора в марте, когда она начала бесспорно пыхтеть и сопеть, прижавшись ко мне, настала моя очередь быть мужчиной — и я не знал, что мне делать, ни малейшего представления в моей тупой, забитой другими мирами башке о том, что ей в тот вечер меня хотелось; никакого соображения о том, что это может быть.

Руки ее туго сцепились вокруг меня, губы кусались и пенились в океане моего лица, чресла ее арфой звенели, прижимаясь к моим, великую песню страсти, любви, радости, ветры безумия, что налетают с приходом марта, буйствовали в ней, во мне, насквозь, мы были готовы к плодородному слиянию с весной — и стать мужем и женой во Вселенской реальности — я даже уже представлял себе свой маленький красный домик с окошком у железнодорожных путей — для нас обоих — в прогулках по грязи под бурыми фонарями вдоль Массачусетс-стрит мягкими весенними ночами, когда мне известно, что все парни Лоуэлла гоняются за грузовиками возбуждения, девочки-цыпочки загадывают загадки с сеновалов, а груди у них болтаются, вся американская ночь выстроилась по всему горизонту.

Я сижу в траве парка с Джи-Джеем, грежу прямо перед собой.

Жизнь сладка, в этой огромной пещере.

— Схожу-ка я к Мэгги, — говорю я Гасу — заглядывая под раскидистые деревья Лоуэлла на той стороне поля через Риверсайд-стрит — над колыханием его сорняков нам видно, как в двух милях отсюда на солнце сияют красным коньки крыш Христианского холма, Царство прекрасно, как никогда, мои багдадские крыши феллахов вверх-вниз по всему Потакетвиллю для меня сливаются розовыми сливками — Я тот возлюбленный юноша — во рту травинка, лежу себе на склоне после ужина, вижу — пусть ветры вечерние громадно трепещут в кронах над головой, я дома, patria [62] земля родная. И ни единого подозрения, что однажды наше Царство свергнут иные, более огромные Царства, невидимые, как автотрассы через мусорки.

— Не гоношись ты с нею, Загг, — говорит Джи-Джей. — Я б себя ни из-за какой девки терять не стал, пусть хоть утопятся все — у меня в жизни амбиция это найти какой-то способ, как достичь умиротворения. Я, наверное, древний греческий философ или что-то вроде, Загг, но я серьезно говорю, нафиг — Мэгги же с тобой только в бирюльки играет, если ты мне правду рассказываешь — от нее у тебя только заморочки, малявка ты греческая — мы все это знаем, Елоза, они с Полин мне рассказали, я как раз торопился из Лоуэллского коммерческого училища, а они стояли на углу Сентрал и Мерримака, Полин только что сходила и купила себе в «Кресги» через дорогу новое платье, а я должен был им помогать, ну да все равно — помогать им с — говорю же, тьфу на нее!

Склоняется ко мне, искренне протягивая руку ладонью вверх, опираясь на локоть — Елоза беззвучно сплевывает на вечернюю былинку, а та даже не шелохнется, пока он «прикидывает» — но тянется шаткими стебельками своими, а он все прикидывает и прикидывает тихонько сквозь зубы, как человек, строгающий палочку на закате дня, резко чикает острым ножом по деревянному стерженьку, и на закате дня звук этот ветерок до тебя доносит — Я подумал, что Джи-Джей совсем не прав, я-то лучше знаю. И я сказал себе: «Ну что ж, Джи-Джей не знает — мы — моя семья — каков я — не ему об этом судить, хотя она гадко себя вела, а я отказался от Полин Коул, чтобы только быть — он не соображает, о чем говорит, этот дрёбаный Джи-Джей». Мои Ма и Па часто мне говорили, чтобы я от Джи-Джея держался подальше. Они его почему-то боялись, «Ye mauva» (дурной он).

— Что вы хотите сказать — дурной? — Такой же, как мы, как вся остальная компашка — нормальный он —

— Non. Мы все про него знаем, и про склонности его дурные — он про них постоянно твердит на углу — Папа его слышал — что он с маленькими девочками делал —

— Да нет у него никаких маленьких девочек!

— Нет, есть! Он говорит, что у него девчонке всего четырнадцать — Ходит везде, разные такие грязные разговоры ведет, на кой он тебе вообще сдался?

«Джи-Джей ничего этого про меня не понимает, — рассуждал я. — Ой-ё-ёй — с чем только не приходится мириться, чего только не приходится узнавать и видеть — а Мэгги меня любит».

Я посмотрел в мягкое небо, и выходила луна, бледная, в ранней синеве, как в люльке, и я убежден был, что Мэгги меня любит.

— Ну, тогда не верь мне, — говорит Мыш. — Они тебе на уши повесят, чего только смогут, Загг, чтоб только лишний пенни из тебя выдоить — не волнуйся, я баб знаю, я все это в собственном доме видал с родственничками ближними и дальними, все эти потасовки греков хоть с каким-то положением в Лоуэлле — ты и половины всего не знаешь, Загг. — Сплевывает — не так, как Елоза, ибо вечерняя заря стихает, а для пущей выразительности, х-харк. — Да пускай свои паршивые прак-клятые фабрики хоть сюда на эту старую речную свалку притащат и себе в зад засунут, мне вообще плевать, Загг — свалю я из этого Лоуэлла, — дернул в его сторону большим пальцем, — ты, может, и не свалишь, а я свалю, — глядит на меня, кипя от ярости, и жажда мести в его глазах навыкате — Джи-Джей взрослел как-то по-своему.

— Ладно, Мыш.

— Ты куда сейчас?

— К Мэгги.

Он лишь рукой махнул.

— Залезь ей в трусики за меня, Загг.

Я фыркаю носом и отваливаю. Заметил только, как Джи-Джей ладонью повел — благословил на прощанье — ну и ладно.

Я побрел прочь, пересек весь Лоуэлл, пройдя по главной его транспортной артерии, главной вене, по Муди-стрит, ныне — Текстильной авеню, загребая щелкающими каблуками, в поисках своего жуткого приданого. «Джи-Джей не прав как божий день».

Доброй ночи, ночь. Не дождавшись в нетерпении автобуса, я рванул через Кирни-сквер пешком, лишь на минуту опередил его и прыгнул в тот, что ехал в Южный Лоуэлл, чтобы с ревом прокатиться у великолепного водилы, что сваливал всех пассажиров, большую часть, на самых последних улицах, теперь осталось лишь вырваться из города асфальта стройплощадок вагонеток вырванных канализационных труб под расходящимися из города улочками и нестись дальше, едва успевая огибать люки, выбоины, столбы, заборы, к автомобильным ангарам за городом, теперь уже ставшим лощеными переоборудованными гаражами — не сводя глаз с часов, все по графику, его дикая заинтересованность во времени совпадает с моей, когда я спрыгиваю с автобуса на Массачусетс-стрит, один лишь подземный переход, и я легко понесусь чуть ли не над самой землей на маленьких ножках, а он продолжит свое рычащее странствие, прочь по дороге, мигая большими красными огнями — Пустота вселенной окружает одинокого пешехода — Я пробираюсь по берегам Конкорда, на самом же деле просто иду по середине улицы и вижу реку между небольших коттеджей, садиков, вижу эту отрывистую речку вниз до самого берега, ничего огромного в Конкорде нет, так, желуди —

Нет Мэгги в конце улицы, где, бывало, трепетало ее платье, и мы пели «Темный пурпур» [63], как одинокой романтической зимой, когда мы оба таяли под замерзшими звездами — а теперь под звездами легкого лета с расплавленными лицами мы дышим паром на нашу остывшую любовь — плохие машины больше не проезжают мимо нас по хорошим дорогам — «Джеки, — говорила она,----», — непереводимые слова любви, которые следует хранить в тайне, если вообще их запомнишь —

«Но теперь она уже не стоит ни на какой дороге», — говорю я себе, спеша к дому, к тому свету, что заставил нас с Джи-Джеем увидеть, когда мы разговаривали о ней, насколько потускнел запад, где таилась она —

— Мне кажется, она вон через тот сломанный забор перелезла, Джек, и по тому переулку ушла — ребята пошли купаться или собирались сегодня вечером идти купаться. — Это младшая сестренка Мэгги, застенчиво улыбается мне; через год будут говорить, что она в меня втюрилась, другие то есть, а сейчас она еще просто маленькая девочка и крутится вокруг столба, играет в классики с Джейми, клац-плюх, аппата-пиппити-паппети-пу —

После этого оставалось только рвать к тем амбициям, которые мы с семьей для моей жизни определили, поэтому я с мамой поехал в Нью-Йорк, и мы встретились в Коламбии с Рольфом Фирни, который написал нам после того, как мой старый школьный футбольный тренер Тэм Китинг раструбил обо мне или подослал меня своему старому приятелю по бостонским собачьим бегам Лу Либблу, а Лу Либбл — важный тренер в Коламбии, и они оба — в «ленточных комитетах» великой сумасшедшей ночи собачьих бегов и электрифицированных зайчиков в громадной тьме возле Саффолкских холмов с их газгольдером, таким гигантским, что я постоянно вижу его от собачьих беговых дорожек и у моря всей моей жизни — Я должен был начать свою общажную учебу, покуривая трубочку у золотого окна, в этом величайшем университете в мире. Я так гордился, что когда Бостонский колледж и тренер Фрэнсис Фэйхи, потом ушедший в Нотр-Дам, пытались меня на следующее лето завлечь к себе, я не передумал, а продолжал держаться мысли о Нью-Йорке, Коламбии, подготовительных курсах Хорэса Манна [64], несмотря на то что моему бедному отцу хотелось, чтобы я поступил в Бостонский колледж, поскольку это крепче обеспечит ему последнюю новую работу в Лоуэлле, в типографии, которая выполняла все печатные заказы Бостонского колледжа, и Эмиль Дулуоз снова стал бы прочен и популярен — тем не менее и мама, и я твердо решились на Коламбию — Дополнениями послужил еще и «поиск футбольных талантов», другая история —

Рольф Фирни принял нас вежливо, показал свои спортивные кабинеты, где лица всех джентльменов показались мне невообразимо, богато и прекрасно значимыми, люди с седыми волосами, суровые, величественные, все хорошо одеты, процветающие, учтивые. Я гордо привел маму на все это посмотреть, перед тем как ей вернуться в Лоуэлл. Она поехала в Нью-Йорк договориться мне насчет проживания и стола со своей мачехой в Бруклине, где я должен был жить, пока ходил бы на подготовительные курсы Хорэса Манна, а значит, нужно было каждое утро ездить на метро из красносердечного Бруклина на угол Бродвея и 242-й стрит, итого совершенно безумные двадцать миль — Хотя мне нравилось, поскольку в метро люди интересные, когда тебе всего семнадцать и ты ни разу еще не вкушал больших городов. Я был по-настоящему очень довольным пареньком, когда оказался среди огромных гор сверкающих зданий. Школу Хорэса Манна выстроили из увитого плющом Том-Браунова серого гранита на вершине скального утеса — за нею лежало поле с прекрасной зеленой травкой — спортзал с виноградниками — Оттуда были видны бессмертные облака Бронкса, что плыли по индейскому небу, и не говорите мне, что это небо не индейское. Под утесом, в сторону Йонкерса лежал обширный парк Ван-Кортландта, где прекрасные атлеты-десятиборцы растягивали свои белые аристократические ноги на полянах кустарников и листвы, евреи и итальянцы с новым, иного рода героизмом Царства Лоуэллского.

Полуночно суеверный, в первую ночь у моей бабушки в Бруклине я пролежал без сна много часов, слушая, как в доме вокруг поскрипывают призраки Нью-Йорка, прислушиваясь к слабым звукам бруклинской улицы, точно влюбленные за полночь в летнем городе хихикают друг дружке в шеи под судоходной луной; то был совершенно другой Лоуэлл, такой весь раскрытый огромной мегафонной дыре мира из этих губ Мерримак-сквера и Мэна, как у Руди Вэлли [65], что я знал: он потеряется, подобно мраморному шарику, что катится по вечности в кегельбане, а тот открывается во тьму к бесконечности ракетам клеткам телепатической шоковой пленке.

Я лежал в постели и думал, как стану большим героем Нью-Йорка весь такой розовощекий и белозубый — идиоманьячная после иддиётовская инкарнация Чемпиона Американской Супермечты, Пробивного Парня, Важной Шишки, — к тому же белоснежный шарфик, большое пальто, в поводу — девчонки в корсажиках, причем вовсе не трезвенник, а большой журналистский любимец за пределами Таймс-сквер (вроде «Маленького театра» [66]), какими я видел газетных трагиков в дешевых киношках, что беседуют, потягивая пиво в затхлых барах подмигивающего неоном Манхэттена, и ночные поля шляп у них опущены, как у героев Марка Брэндела или Клеллона Холмса [67], в бурых тавернах, сквозь стеклянные витрины, на которых написано «Бар и Гриль», виднеется весь в черном гигант с Неоновой Вывеской: Хозяин Газеты — Сигарный Манн, внук Хорэса, крутой и жесткий редактор-иезуит, артист променада, что орет на серебряных ревущих экранах Риальто [68] так, что слюна брызжет, где все это время той зимой между Мэгги и школой я сачковал и прятался, но теперь-то я в Нью-Йорке и смотрю на оригинал из перепуганной постельки в Бруклине, мне семнадцать. Глюп. «Г. Б. Маннпрам, Изд. Манхэттен Мэннер Пост Ивнинг Стар», влетают самолеты с сывороткой, а я сижу в баре, героически размышляя над тем, как только что разгромил банду с набережной, и Г. Б. за это повысит мне жалованье (Я уже вижу, как Джи-Джей задирает ногу и рыгает: «Ладно, Дж. Д., работа твоя, р-ры-ыг, и не вздумай отрезать меня от этой своей оффшорной нефти» —), а потом направляюсь к своему пентхаусу, мне наскучили свободные пальто, погребальные поля шляп большого алкогольного газетного Нью-Йорка, и я мимоходом переодеваюсь в вечерний костюм (смокинг с бархатными лацканами, блистающими, как лондонские пожары в камине, что освещают его, разливаясь на моей состоятельной груди пергаментными озерцами богатого винно-бездонного вещества), и здороваюсь со своей женой, лениво так —

Через ее балконное окно виден силуэт Нью-Йорка в звездной ночи, чуть пригашенный кружевами прозрачных занавесей, херес и коктейли готовы, мы слышим, как тренькает пиано от Гершвинов сверху, и огонь у нас потрескивает.

О, как же трещит наш огонь — как чудесно лебединое горло ее — я лежу в постели черной ночи, выдувая белые облака пузырей диалога для своих снов с золотой гравировкой — Дорогой Ангел Гавриил задумчиво парит надо мной, слушает. (Поленья из старого Адирондака в пентхаусе, там же мое охотничье ружье, богатые фрискинские герои пентхаусов из раннего Джека Лондона вторглись в Нью-Йорк из Лоуэлла, штат Массачусетс, а это прямая дорожка от пляжных плацдармов и холодных сосен реки Святого Лаврентия, из-за mer [69] где бретонские мальчишки-рыбари путают сети потрескавшейся от соли рукой и приходится начинать все сызнова —) Мои завитки мировидения носятся кругами по комнате, я сглатываю, когда вижу неохватных матерей света, роящихся вокруг, и слышу, как брат мой дерево в не большей глухомани снаружи в Бруклине царапает забор в легком августовском бруклинском ветерке. Во сне моем есть и жена, прекрасная настолько, что слов нет, не Мэгги, а какая-то роскошная новая блондинка, золотая и сексуальная, звездное совершенство с шеей из славного кружева, долгой мягкой кожей, задорной верхней губой — я представлял себе шикарную Джин Тьерни — и к ней прилагается голос, как у Китти Кал-лен, Хелен О’Коннелл [70], прекрасная юная американская девушка, что возбуждается у тебя в руках —

На следующий день, как бы там ни было и вне зависимости от всяких этих снов, сколь ни обоснованы они, мы с мамой рука об руку прошли по траве поля Хорэса Манна — открытые трибуны, ворота, английские готические крыши, увитый розами коттедж самого директора школы, сложенный из камня — военный форт Царства, выходящий на иные миры, — уже в семнадцать у меня сложилось увлечение до некоего дня рисовать карты и записывать истории иного мира с иной географией иной Африки, иной планеты Африк, Испании, паник, болей, берегов, мечей — Мало знал я о мире, в котором жил.

То была богатая школа для молодых евреев от восьми до шестнадцати лет, всего восемь классов, видно было, как они приезжали в школу на лимузинах, и родители их окидывали школу взглядом, проверяя. Она была высока, тепла, красива.

— О Ти-Жан, как славно будет тебе в этом маленьком раю! Мальчик мой! Теперь-то в этом есть какой-то смысл! — решительно изрекла моя мама. — Теперь нам есть чем гордиться — ты станешь настоящим человечком в таком месте, тут не просто обычные старые учителя, будто в какой-нибудь старой грязной школе, куда хаживал твой отец в Провиденсе и потом постоянно об этом рассказывал, а теперь хочет, чтобы и ты по его стопам пошел — поп, поступай сюда, а потом в Коламбию, это лучшая идея. — У себя в голове мама уже видела, как живет в Нью-Йорке, гуляет под большими огнями великого волнующего мира и замечательных представлений, рек, морей, ресторанов, Джека Демпси, «Причуд Зигфилда» [71], Людвига Бауманна [72] в Бруклине, и среди огромных магазинов на Пятой авеню в Нью-Йорке — В моем крохотном детстве она уже привозила меня в Нью-Йорк, чтобы я посмотрел метро, Кони-Айленд, «Рокси» — я в пять лет заснул в трагическом метро погребенных людей, трясясь из стороны в сторону в черном воздухе ночи.

Хорэс Манн платил мне стипендию, которая покрывала большую часть моего обучения; остальное зависело только от меня, моего отца, моей матери; осенью я помог школе сильной рекламой в газетах — там было 10—12 таких парней, как я — «незаконных» старшеклассников отовсюду — здоровяки, мы мочили всех, кроме Блэра (0—6), это был скандал — у здоровяков ведь тоже свои любови, бурливости и печальности шестнадцати лет.

— Вот теперь ты устроен, — сказала мне мама, когда мы гуляли по прекрасным чистым залам, — купим тебе хорошее новое пальто, чтобы в таком местечке ты хорошо выглядел, здесь же так прелестно! — В своем тайном сердце мама была уверена, что я стану крупным директором страховых компаний. Совсем как при Первом Причастии, я для нее был ангелочком с чистым будущим.

Она вернулась домой, все посылали друг другу гигантские письма — Чтобы приготовиться, я украсил свою комнату у бабушки старыми пыльными книгами из погреба — Я серьезно просиживал на вымощенном плитами дворе с цветочками и деревянным заборчиком, иногда со стаканчиком чего-нибудь вроде имбирного лимонада, и читал «Жажду жизни» [73], жизнь Ван Гога, которую выудил из мусорного бака, и весь день наблюдал за огромными зданиями Бруклина: сладковатый запах копоти и другие ароматы вроде пара от большой кофейной урны под мостовыми — сидел на качелях — по ночам здания сияли — далекий поезд с истошными воями на глубоком горизонте — меня схватывал страх — и недаром.

Я начал ходить на футбольные тренировки, но иногда сачковал, чтобы в одиночестве заруливать в кино на Таймс-сквер, пить огромные молочные коктейли за 5 центов, невозможно взбитые, будто вата, пьешь иллюзию жидкости, точно сам вкус Нью-Йорка — Долго гулял по Гарлему, сцепив за спиной руки, с огромным интересом разглядывая всё в ревущих сентябрьских сумерках, ни малейшего представления о пугающих сложностях, что позже возникнут у меня в уме по поводу «Гарлема» и людей с черной кожей —

Получал письма от Джи-Джея, Скота, Елозы и Винни — Джи-Джей писал:

Я пролетел сквозь футбольный сезон со свистом, на полях прихотей и осенней золотой вопящей славы разрывались фиесты — и 7 ноября ни с того ни с сего, когда я уже весь обустроился и был способен на раздражение, когда влился, благословился, отфыркиваясь от невообразимостей своей новой жизни, новых банд, новых Новых годов — когда на маленьких конвертиках для памятных записок царапал «как работает Керески» или «Защита Гарден-Сити» (изучить диаграмму команды противника) или «$5 лабораторная зарплата» или «в метро выписать формулы по математике» — и у меня завелось примерно полсотни чокнутых вопящих друзей, которые карабкались на высоченный холм от самого метро до школьного дворца красными утрами, и их вечно преследовали новые птицы — вуаля — бац — приходит письмо от Мэгги, и на обороте конверта (словами такими же призрачными, как тачдаун для покойников) значится: «Мэгги Кэссиди, 41, Массачусетс-стрит, Лоуэлл, Массачусетс».

Я пригласил ее на весенний бал. После нескольких предварительных писем, из которых я узнал всё про то, что там происходит в смысле их грандиозной программы танцев.

В ноябре я поехал домой, стопом со своими сумасбродными приятелями Рэем Олмстедом и Джоном Миллером; Джон Миллер, на самом деле Джонатан, гений в роговых очках, торчащий над толстым ковром запада нью-йоркского Центрального парка, его сестра играла на пианино, а отец-юрист за обедом как-то сказал: «Mens sana in corpore sano —» «В здоровом теле здоровый дух» — что стало самой гордой моей поговоркой о себе, к тому же произнесенной престарелым юристом — А Рэй Олмстед был высоким симпатичным Тайроном Пемберброком Журналов Американской Любви, приятный на вид, лихач, верняк — Друг с другом они не шибко ладили, они были моими друзьями порознь; мы на старой дороге Новой Англии с приключениями заблудились, еле продрались через Нью-Хейвен, доехали до Вустера — темные дороги начала автостопа с индюшкой на обед в конце перегона.

Ночь. От неистовых последующих событий, когда в кучу мешалась моя лоуэллская банда и нью-йоркские умники, вроде того, как Елоза раскокал огромную витрину на Муди-стрит из чистого ликования, что Олмстед и Джонатан Миллер оказались такими ненормальными, — иными словами, я тогда привез своей банде самые сливки дикого мирка Хорэса Манна, я живенько огляделся и свалил, направился прямиком к Мэгги в назначенное по телефону время, и она налетела на меня сбоку с поцелуями, я лишь полуотвернуться успел — это чересчур в тот момент, когда я ее увидел, и мы начали клониться к ковру на полу, целуясь взасос, раскачиваясь и толкаясь в здоровенных оргазмических поцелуях, как на фотках из журналов про кино — серьезность, долгие латинские штудии губ, взглядики украдкой через плечо на параноидальный мир вокруг — Но у Мэгги в глазах были слезы, она вся выплакала свой маленький подбородок с ямочкой под моей склоненной шеей, а я с падающими на лоб волосами, словно какой-то французский зверь, вглядывался теперь в эту дикую парижанку и предвидел всю жизнь любви — мы готовы постичь грубоватую шутку о раскладе жизни. Но у нас нет времени, ночь возбуждает, всё происходит сразу не только с тобой, но и со всеми, поскольку происходит с тобой! — мы пылаем, богато, до тошноты от счастья, я смотрю на нее с такой любовью, а она — со своей, я не видел возлюбленных прекраснее даже на подсолнушных прериях Канзаса, когда в бьющихся закатных деревьях вякают жаворонки, а старый бродяга-сезонник выволакивает свою прискорбную старую банку бобов из торбы и нагибается над нею, чтобы съесть холодной. Мы любили друг друга.

А значит, никакая аморальная кровь любви не перетекала между нами в ту ночь, мы поняли друг друга полными слез глазами. Я увижусь с ней на Рождество-в тихое сладкое времечко.

Я сбежал из школы домой и приехал 21 декабря, оставив многое за спиной и многое — впереди. В церкви я глазел на старые четки моего Первого Причастия, что подарила мне Тетушка Анна из Мэна — Золотой крестик уже потемнел, но ужасно красив этот маленький измученный образ, кулачки, крохотные мускулы — И всегда вытеснено Inri [76] как табличка у немого — ноги приколочены к маленьким дощечкам желтого металла у меня в руке — Я задрал голову повыше, к потолку церкви, служба дневная, огромная высоченная служба в школьной церкви, серый темный цоколь Святой Жанны д’Арк, пришел даже бывший мэр Аршамбо, и священник про него что-то скажет — Рядом со мной, спереди, сидит прекрасная девчонка медового цвета, Диана де Кастиньяк из Потакетвилля, я грежу о том, чтобы вытащить ее в какой-нибудь вестибюль и побороться, и постонать с нею, где-нибудь за алтарем, под одеждой на ней ничего нет, я набрасываюсь на нее и в конце концов немало ее изумляю, в самом деле добившись и сделав свое дело — очаровательная, сочная — Когда служба закончится, я выйду со всеми остальными, и она будет стоять у дверей в проходе, губами я коснусь рукава ее пальто, она скажет: «Только попробуй обмануть!» (а мы уже договорились о встрече позже) — На церковной паперти вместо того, чтобы спуститься по ступеням в настоящий дождливый сумрак лоуэллского переулка, я прохожу по балкону, ногой стукаю по голове Эрни Мало, он говорит «Ай!», а позади нас — дома с кухоньками старух и сумасшедших, водосточные трубы, штакетники, мусорные банды Бруклина, я спускаюсь и неожиданно оказываюсь у невообразимого моря, железные порфиры отягощают его фантастическую поверхность, чистую, ясную, я бегу по песку, волны зари огромны, наше судно слева, ждет, я на два года, стоя перед мачтой, ухожу к опустошенному призрачному Северному полюсу — Пурпурные тучи гигантские волны — Я ныряю и мечусь испуганно — орудия громыхают над прибоем — Утро и новые моря.

— Только не обожги розу, — сказал прекрасный Образ Девы Марии, когда я не сводил с него глаз.

Будто никогда Она не явится мне, а приходить может только к женщинам и мужчинам Последних Квартетов жизни, а не к неотесанным мням. Но я все равно молюсь. За успех всех моих предприятий.

Я уже побывал в краснокирпичных отелях посреди Нью-Йорка 1939 года, и у меня уже было первое сношение с рыжей девушкой постарше, профессиональной шлюхой — Я ходил и повсюду хвастался об этом другим маньякам в школе, сглатывал, поджидая в постели, она прошла по коридору на остреньких цоках каблучков, а я ждал с колотящимся сердцем, дверь открылась, эта изумительно сложенная голливудская красотка ввалилась со своим изобилием тяжелых грудей — я пришел в ужас — Я даже Мэгги об этом рассказал, но не прямо, а намекал в письмах так, чтобы она уловила — Она трепетала так же, как и я.

И вот я в церкви, волнуюсь за свои грехи, за сифилис, девушку моего сердца и грез — приехал домой из школы — аккуратно причесанный, в большом пальто, я вежливо киваю, а мадам Шавар вежливо кивает мне в ответ, я неизбежно стану большим взрослым мужчиной Лоуэлла… со своими историями в Нью-Йорке, с благоговейными известиями, со множеством будущих — враги лишь в воображении и никак не иначе —

В канун Нового года Мэгги хочет, чтобы я сделал с нею то, что делал с «теми девушками в Нью-Йорке» —

— Ой, Мэгги, я с тобой так не могу! — говорю я, думая, что слишком грешно, слишком по-городскому так с ней поступать, и не соображая, что руки у меня переломаны таким тупым представлением. Но Мэгги тоже испугана, ей «не следовало так говорить!» думает она — мы на веранде, в ветреном холоде 1 января 1940 года — мне в голову к тому же барабанит мысль, что если я хочу на Мэгги жениться, то с этим лучше подождать.

Дома я говорю маме, что люблю ее и хочу на ней жениться; подходит время возвращаться в Нью-Йорк, не будет больше прогулок к Мэгги, три мили по холодному тротуару — придется возвращаться к учебникам, друзьям, громадной заинтересованности Метрополии во всех — Хоть плачь.

— Ладно, Ти-Жан — Я знаю, что ты ее любишь — Тебе нужно закончить школу, чтобы укрепиться и подготовиться к своему часу — Она тебе поможет, если она тебя любит — а если нет, значит, не любит. Понимаешь, какая штука? Твоя учеба в конечном счете имеет значение — а к тому времени и она все поймет. Передай ей, что я так сказала — Я не вмешиваюсь в твои дела. А можешь не говорить, если не хочешь — Но не бери слишком в голову — Не спеши, девушки в наши дни всяческие хлопоты парням на голову изобретают — Малышка Мэгги-то вроде ничего — иди — иди сходи к ней, попрощайся хорошенько — И попробуй все-таки устроить, чтобы она к тебе на эти танцульки в Нью-Йорк приехала, как ты собирался…

К тому времени отца моего уже не было.

Я увиделся с Мэгги, попрощался, со слезами в глазах мы посмотрели друг на друга, а она на меня — новыми глазами женщины, что были глубже ее глаз и виднелись в них, изумив меня этим так, что я почувствовал себя на каком-то колесе природы.

Все изумительно; я получил карточки с приглашениями. Большие, с золотом, а буквы RSVP [77] хромированные, будто здание «Крайслера». Одно я отправил Мэгги.

В последнюю минуту она мне написала: «Джек, Ну наверно я роскошно проведу время в пятницу или стоит сказать все выходные. Позвони мне к моей тете перед тем, как заедешь, и я точно буду готова. И кстати, на мне будет розовое вечернее платье с голубыми асесуарами. Знаешь, если сможешь достать мне букетик на запястье, достань, а если нет то и ладно (без подписи)».

Ах, как печально выглядит почерк ее на конвертах. В пыли своих черных книг я видел луны смерти. «Ух ты, — говорил я себе, — неужели мне правда нужна женщина? —» Меня подташнивало: «Конец всем моим —»

Из сладкого Лоуэлла Мэгги приехала в кислый Нью-Йорк в розовом вечернем платье.

Кишащий трупами Гудзон огибал Блистающий Остров темной нью-йоркской Америки, когда мы мчались на Апрельский бал в такси через Центральный парк. Подготовка, события, все невообразимо — Она приехала с матерью, остановилась у тетки, в ночь Бала осталась в богатой квартире семьи Джонатана Миллера, это я устроил заранее в попытках сэкономить как можно больше, и, вероятно, Джонатан сам это предложил с самого начала, из краткой глубокой дружбы со мной он управлял всеми моими делами и влиял на мой разум.

И вот теперь мы неслись через весь город в такси — я весь разодет, в белом галстуке и фраке. В ту зиму дядя Джина Макстолла, Лондонский Светский Денди Сэм Фридман: «ну вот тебе, Джек» — отдал мне костюм из своего гардероба, а племянник его Джин ухмыляется: «тебе следует надеть это на Весенний Бал. Бери. Он твой. Вот». И другие вещи он мне тоже подарил — Чтобы хорошо выглядеть на Балу, я заимел себе искусственный загар под лампой в отеле «Пенсильвания», а также побрился примерно за два доллара, как Кэри Гранту [78] какому-нибудь, мне хотелось войти в парикмахерскую, пощелкивая каблуками, голова высоко вздернута, учтиво и космополитически, позволить подвести себя к креслу, изрекая что-нибудь неимоверно остроумное — или и с чувством богатой уверенности — а вместо этого вышла одинокая прогулка меж пустых зеркал вдоль спинок пустых парикмахерских кресел, и у каждого ждал цирюльник «чего-изволите-с» и с полотенцем, намотанным на кисть, а я не выбрал никого конкретно, и далеко не Рикардо Ридуардо подтащил меня к моему авторитетному креслу. Лампа жгла, и лицо у меня перед балом кошмарно побагровело, как у омара.

Мэгги надела самое лучшее, что у нее было, — розовое вечернее платье. В волосах розочка — совершенство ее лунно-светлого волшебного ирландского колдовства, так неожиданно казавшееся не к месту на Манхэттене, как сама Ирландия в Атлантическом Мире — Деревья ее Массачусетс-стрит видел я в ее глазах. Всю неделю, лишь потому что Джи-Джей в шутку написал: «Мне руку до сих пор жжет от того, что на ней посидели идеально округлые ягодицы М. К.» — от этого она стала для меня такой драгоценной, что мне хотелось, чтобы она посидела на руке моей надежды — Я крепко прижимал ее к себе; неожиданно почувствовал в этом большом таксомоторе, пересекающем блистательные Манхэттены, что ее следует защитить.

— Ну что, Мэгги, — обращаясь к ней сквозь все ее тревоги от самого Лоуэлла, а все уже готово, — вот он — Нью-Йорк. — Рядом с нами Джонатан, его самого развлекают небоскребы, с этими своими первыми мыслями семнадцатилетнего интеллектуала, что придают ему вес, для меня же всё непостижимо блистательно от того, что он так залип на этой сцене —

— Хм — подумаешь, Нью-Йорк — ничего смотрится, — говорит Мэгги — скривив губки — Я склоняюсь поцеловать их и сдерживаюсь, чувствуя, что мне важнее добиться, чтобы Мэгги сегодня должным образом приняли, чем просто целоваться с нею — нас двоих разнесло на несколько миль светским страхом, мысли у обоих блуждают вокруг совершенно других вещей, будто стихает в груди боль, которой хочется выйти наружу — и не как в наших ночах на милой реке — не как в любви — но вокруг маленьких параноидальных изумлений перед всей сложностью вечерних платьев, бальных нарядов, букетика, который я все же вынужден был нестись и доставать — билеты, перышки — обмахиваться и вздыхать — короче, мы были обречены на безуспешную ночь, я так до конца и не понял, почему именно.

На ее маленьких плечах веснушки, я целовал каждую — когда мог. Но лицо мое было обожжено лампой, и я морщился все время и потел, а потому волновался, что обо мне подумает Мэгги. Ей же было слишком некогда — ее там снобски гнобили состоятельные барышни в роскошных платьях, которые не пробивались по 250 миль из старого домика тормозного кондуктора у железнодорожных путей в дневных вагонах по такому необходимо выпрошенному бесплатному билету, с платьем в коробке — напротив, у них под носом снисходительные папаши-миллионеры помахивали чеками на полтыщи долларов и говорили: «Пойди сходи в „Лорд-энд-Тэйлор“ или куда-нибудь еще и купи себе что-нибудь действительно красивое, произведи наконец впечатление на мальчика, который тебя сюда пригласил —» Для пигментных пятен на плечах и веснушек у них имелись колдовства пудры, шкатулки мягоньких защитных средств, сладкие распускающиеся пуфики или пуховочки, которыми можно хоть целиком обмазаться, лучшее, что только можно найти — Мэгги даже не знала, что так можно делать, как нужно делать или даже как об этом узнать. Снежно нежились они вокруг нее, кружили лебедями льдин, ее же смуглые плечи, розоватые от летних солнечных ожогов и веснушек Ирландии, ослеплены блеском бесценных ожерелий и сережек. Их снежные руки, все в преимуществах достатка, пудре и блеске; а ее руки висят безвольно.

Я умыкнул ее в небольшой бар внизу, в цоколе Хэмпширского корпуса, с нами был Джонатан, на какой-то миг мы стали беззаботной компанией, как в комедии Ирен Данн [79], что оккупировала холл, а в нем больше никого, и Джонатан вызвался смешать нам выпивку, и мы хихикали и болтали, и я подумал, что мы — как в каком-нибудь Нью-Йорке дубовых панелей и ковровой роскоши, а Мэгги в одиночестве стало получше, и она прижалась ко мне поближе —

Джонатан (во фраке за стойкой):

— Ладно, Джек, если не хочешь «Том Коллинз» [80], придется изгнать тебя из нашего пристанища, я могу только провести экзорцизацию, а больше ничего не проси. — Я же гордо смотрю на Мэгги, чтоб она увидела такие умные слова. А она озирается скептически. Гардения ее печально свисает. У меня вся рожа в огне, жмет воротничок с белым галстуком, наверху я склонялся к сотням разговоров, но чувствовал, вежливо обращая свой нос к носу говорившего, как мой дурацкий жар играет красными отблесками на его лице —

— Ох да зарадибога, Джонатан, хватит уже! — вопила Мэгги Джону, когда тот пытался шутить и дурачиться — В конце концов нас обнаружили остальные, внутрь втекли компании, и мы снова отправились наверх. Ослепительно. Орда юного поколения в белых галстуках с девушками в бальных цветах устроила свалку, сборище, в здании, в башне — столпотворение — плещут рукоплескания, речи, музыка внутри. Из Ооо и Ааа фальшивых приветствий, безотрадных комплиментов и предполагаемых самодовольных прощаний сочится алчность. Танцы, трепотня, взгляды из окна на Центральный парк и огни Нью-Йорка — все это кошмарно — мы потерялись — руки-то сцепили, но надежды напрасны — один страх — пустая досада — в реальной жизни вечеринка с тоскливыми вытянутыми харями.

— Джек, пойдем отсюда, давай уедем. — Ей хотелось в тайные бары, танцевальные залы, побыть одной — я подумал о баре Ника в Деревне — Но уже организовали веселую кавалькаду машин, чтобы ехать в центр, на окраины, куда-то — Она сидела на угловом диванчике, опершись на меня, едва не плача. — Ох, мерзко здесь всё — Джеки, поехали домой, посидим на веранде — Я тебя гораздо больше любила с коньками — в шапочке с наушниками — в чем угодно, но не вот в этом — Ты выглядишь ужасно — что это у тебя с лицом? — Я сама ужасно выгляжу — всё ужасно — Я так и знала, что не нужно было приезжать — догадалась — что-то не так — Но маме хотелось, чтобы я поехала. Ты ей нравишься, Джек. Она говорит, что я не ценю хорошего мальчика — Ну его все к черту — Все равно дома лучше. Джеки, — берет меня за подбородок, поворачивает лицом к себе, вглядывается плывуче, крохотно мне в глаза своими изумительными глазками, потерявшимися здесь в криках ура, белом реве, канделябрах, — если ты хочешь на мне жениться когда-нибудь, только попробуй заставлять меня ездить в этот Нью-Йорк — Я его терпеть не могу — Мне в нем что-то не нравится — Ох давай же пойдем отсюда — ну их к черту, этих людей —

— Это же мои друзья!

— Друзья? — Пф-ф. — Она презрительно на меня глянула, точно никогда раньше не видела, к тому же — исподтишка. — Кучка никудышных лодырей — Придет день, и будешь побираться у их задних дверей, так тебе и корочки хлеба не вынесут, ты же сам это знаешь не хуже меня — Друзья — это пока друзья — а потом прощай, Джек — Один останешься, вот увидишь — Когда хлынет ливень в горах, тебе даже рубашки не кинут. А эта, расфуфыренная вся, такой вырез на платье, что титьки болтаются у всех на виду, потаскушка не иначе, в ней борзости побольше, чем у моей сестренки и семнадцати подружек —

— Чего ты расшипелась? — сказал я.

— И расшипелась, и насрать. Всё! Я хочу уйти. Пошли. Отвези меня в бурлеск. Отвези меня куда угодно.

— Но мы после этого должны ехать на машинах — вся компания уже столько всего запланировала —

— Мне нравится, как этот Ноулз на пианино играет — только он один из всех и ничего — да еще Олмстед — и Хеннесси, наверно, потому, что он ирландец, и тут его не поймаешь, а? Хм: я уже насмотрелась, досыта наелась твоим знаменитым Нью-Йорком. Прямо не знаю, что мне с ним делать. Ты ведь в курсе, где меня теперь можно будет найти, паря. Дома. В старом добром доме… — Головокружительно, сладко, все совокупные лодыжки всех ваших неистовых красоток не могли бы сравниться с единственным атомом тела Мэгги в изгибе под рукой, все глаза их, брильянты и пороки ни в какое сравнение не пошли бы с острием Звезднопыльного Личного Я Мэгги.

— Да я даже не смотрю ни на одну из этих женщин —

— Ай да ладно тебе — там эта Бетти, про которую тебе весь вечер твердят — Чего ж ты с ней не идешь танцевать — Она такая красивая — У тебя такой успех в Нью-Йорке — говенный рай —

— Ты что, с ума сошла?

— Ох, закрой рот — О Джеки, поехали домой, Рождество с тобой будем вместе справлять — зачем тебе весь этот кавардак — трубят, галдят, а в итоге шиш — у меня по крайней мере четки в руке будут — чтобы не забыл — На нашу хорошенькую крышу будут падать снежинки. Зачем тебе эти французские окна? Что тебе эти башни Манхэттена, тебе же только любовь у меня в объятиях нужна вечером после работы — Тебе что, больше счастья будет, если я себе грудь напудрю? Тебе тыща кинотеатров нужна? Давиться в автобусе с шестнадцатью миллионами других людей, слезать вместе с ними на остановках — Не нужно мне было тебя никуда из дома отпускать. — Густые губы тяготили мое глухое ухо. — Тебя всего туман окутает с ног до головы, Джеки, в чистом поле застрянешь — И мне умереть просто так дашь — и не приедешь меня спасать — я даже не буду знать, где твоя могилка — помнишь, какой ты был, где твой дом, что твоя жизнь — ты умрешь и знать не будешь, во что мое лицо превратилось — моя любовь — моя юность — Сожжешь себя без остатка, как мотылек, который прыгает в паровозную топку, потому что ему мало света — Джеки — и умрешь — и себя от себя потеряешь — и забудешь — и утонешь — и я тоже — и что это тогда всё такое?

— Я не знаю —

— Тогда вернись к нашей веранде к нашей реке нашей ночи деревьям и ты ведь любишь звезды — слышишь, автобус к углу подъехал? — где ты из него всегда выходишь — больше не надо, мальчик мой, не надо-Я видела, у меня виденья были и идеи: ты такой красивый, мой муж, шагаешь по самой верхушке Америки со своей лампой — как тень — я слышала, как ты насвистывал — песенки — ты же всегда поешь, когда идешь по Массачусетс — ты думал, я не слышу, или я совсем тупая — Ты же не понимаешь грязи — на земле. Джеки. Лоуэллский Джеки Дулуоз. Поехали домой, бросай здесь всё. — У нее перед глазами пиковые тузы; я видел, как они там сияют и поблескивают. — Потому что жить в этот Нью-Йорк я никогда не приеду, тебе придется меня дома замуж брать, уж какая я есть… Ты здесь весь потеряешься, я это так и вижу — Не нужно было тебе из дому сюда уезжать, плевать мне, что бы там ни говорили про успехи и карьеры — тебе от этого ничего хорошего — Да ты и сам своими глазами это видишь — А погляди-ка, фря какая утонченная, дура, наверно, каких мало, и на врачей психовочных для нее тыщи долларов тратят — да забирай ты их себе, братишка — на здоровье. — Ха, — завершила она горлом, оно дрогнуло, и я поцеловал ее, и мне хотелось насытиться каждой унцией ее таинственной плоти, каждой частью бугорком ручейком дырочкой сердцем, всем чего я даже пальцами своими еще не познал, всею ее изголодавшейся драгоценностью, единственным, никогда не повторимым алтарем ног ее, животом, сердцем, темными волосами, а она не знала об этом, без благословения, без благодати, тусклоглазо прекрасная. — Пусть меня забирают в любую минуту, я готова, — сказала Мэгги, — но в этой дыре уж пускай птицы не поют —

В ее глазах видел я тлеющее Содрать бы это клятое платье и никогда не видеть его больше!

Позже моя сестра спросила:

— А Мэгги волосы с лица убрала? — или челка висела? — У нее же личико маленькое — Она розовое надела? Должно хорошо смотреться, она такая смугленькая. — Челка у нее висела — моя маленькая челка Мерримака.

Где-то в обширной ювелирии лонг-айлендской ночи мы брели, под ветром и дождем — Воскресный вечер — выходные закончились — поездки, коктейли, представления, назначенные встречи, все выполнено, все без радости — платье ее уже давно упаковано обратно в коробку — Она дулась, пока я тупо вел ее сквозь неведомые тьмы города — Дом ее тетки стоял где-то за пустырем, чуть дальше по улице — Уныние воскресного вечера — ветер трепал ее милыми волосами мне по губам; когда я попробовал ее поцеловать, она отвернулась, я слепо потянулся за потерявшимся поцелуем, что никогда больше не вернется — Дома тетка приготовила для нас и для миссис Кэссиди большой воскресный ужин, та дожидалась нас все выходные, притом покорно — помогала по кухне — только в Радио-Сити съездила.

— Я не ослышалась, Джек сказал, что у него в животе урчит? Ты ж обессилел уже совсем — садись-ка, вот тебе супу —

— Ну что, детки, повеселились?

Мэгги:

— Нет!

— Мэгги! ну как ты себя ведешь?

Я помог ей снять пальто; под ним на ней было хлопчатобумажное платьице; от сладости ее фигурки мне захотелось расплакаться.

— Мэгги никогда ни Бостон не нравился, ни другие места, — сообщила мне миссис Кэссиди, — так что не обращай на нее внимания, она просто дурью мается —

Ей нравится только носить старый свитер, туфли и на качелях качаться — совсем как я —

— Мне тоже, миссис Кэссиди — если б не нужно было в футбол играть —

— Идите есть!

Громадный ростбиф, картошка, мятая репа, подливка — как раз то, что ирландская дама станет в меня впихивать, да еще с добавкой —

После ужина с разбитым сердцем сидел я на другом конце гостиной напротив Мэгги и наблюдал за нею, полусонный, а они разговаривали — как дома, поужинали, дремлем в креслах, сладкие ноги Мэгги — Ее темные глаза презрительно окидывали меня — Она свое слово сказала — Миссис Кэссиди видела, что мы не поладили — Большая экспедиция, планы, великий бал, цветы — всё коту под хвост.

Утром в понедельник они отправились домой, хорошенько выспавшись, Мэгги — к своей веранде, младшим сестренкам, обожателям, что по-соседски заглядывают на огонек, к своей реке, к своей ночи — а я к своим водоворотам нового треска и блеска — стоя в школьном коридоре, Милтон Блох, позже ставший композитором, представил меня Лайонелу Смарту («Псих Смарт» — и это преподавателю математики), который впоследствии стал моим замечательным милым другом современного джазового поколения, Лондона, Нью-Йорка, целого мира — «Это Джек Дулуоз, он считает, что самая великая банда — у Маггзи Спэнира [81]», а Лайонел весь вспыхивает, хохочет: «У Каунта, чувак, у Каунта» [82] — 1940-й — бегом в «Савой», треп на тротуарах Американской Ночи с басистами и падшими духом тенорами с громадными безразличными веками (Лестер Янг [83]); статьи в школьную газету, в «Парамаунте» Гленн Миллер, новые ботинки, выпускной день, а я валяюсь на травке и читаю Уолта Уитмена и свой первый в жизни роман Хемингуэя, а с другой стороны студгородка долетают бурные аплодисменты и напутственные речи (у меня не оказалось белых штанов) —

Весна в Нью-Йорке, первый запах древесного дыма на Третьей авеню в первую ночь без заморозков — парки, любови, прогулки с девчонками, стили, восторги — Нью-Йорк на безукоризненной лирической полочке Америки в Ночи, Яблоко на Скале, зеленый мазок отвесного Куганз-Блафф над Поло-Граундз в первую неделю мая, и Джонни Майз [84] из «Сент-Луисских Кардиналов» засандаливает новый хоумран — сестренка Билла Керески Мики в черных шелковых брючках в пентхаусе, губы алые, а под глазами круги шестнадцатилетней, на груди — мягкий инициал — Пластинки Дьюка [85] — Дикие гонки в Йельский студгородок, круг за кругом вокруг Маунт-Вернон в полночь с гамбургерами и девчонками — Фрэнк Синатра невероятно блистателен в свободном ниспадающем костюме, поет вместе с Гарри Джеймсом «На сингапурской улочке» [86], и не только девчонки-подростки от него тащатся, но и мальчишки-подростки, что уже слышали в Калифорнии этот печальный кларнет Арти Шоу на тихой изумительной улочке у Утрилло [87] — Всемирная Ярмарка, грустные тромбоны с эстрады-ракушки над всеми этими лебедями — Павильоны с международными флагами — Счастливая Россия — Вторжение во Францию, большой Бух! за морем — Французские профессора под деревьями — Чокнутый Марти Черчилль лезет в подземку и сшибает у какого-то мужика шляпу на пол, а поезд трогается Ха Ха Ха! — мы несемся по платформе надземки — Просыпаюсь однажды воскресным утром в квартире Дэвида Ноулза на Парк-авеню, открываю жалюзи, вижу молодого мужа в фетровой шляпе и гетрах, он выгуливает красиво одетую жену и младенца в коляске сквозь рябь золотых солнц, прекрасно и совсем не грустно — Сreme de menthe в «Плазе», vichyssoise, pate [88] при свечах, роскошные шеи — Воскресенье в «Карнеги-холле».

Разговоры за полночь на Бруклинском мосту, подходят сухогрузы из Монтевидео — Дикие поколения скачут в джазовых точках, гении в роговых очках наливаются пивом — Впереди Коламбийский университет — Заемщики биноклей в спальне Майка Хеннесси разглядывают девчонок из Барнарда [89] за зеленой площадкой для гольфа —

Мэгги потеряна.

Три года спустя, в холодную снежную ночь, лоуэллский вокзал переполнен поздними пассажирами из Бостона, что сжимают в кулаках «Дейли рекордз», спешат к машинам, автобусам. Через дорогу вокзальная столовка процветала, на гриле сочно шкворчали гамбургеры, а когда раздатчик со своей старой монтанской физиономией вылил на тускло поблескивавший жир жаровни тесто для блинчиков, оно все взметнулось вверх шипооблаком, громко, а двери взвизгивали, когда поездные мальчишки заходили поесть. Пассажирский поезд, 6.05 или 6.06, только что отошел, по Лоуэллу в зимних сумеречных снегах громыхал товарняк в сотню вагонов. А его последняя теплушка тащилась следом по мосту через Конкорд в Южном Лоуэлле, как раз недалеко от Массачусетс-стрит — паровоз пробирался носом сквозь лесные склады и оптовые базы сантехники, газгольдеры центрального Лоуэлла за ткацкими фабриками и Челмзфорд-стрит, а на задних дворах Принстон-бульвара подвижный состав еще вяз в сеющихся снежных заносах. По Миддлсекс-стрит и за железнодорожными путями, несколько обшарпанных тускло-серых парадных спрятали от бури нескольких лоуэллских официантов. Ресторан «Благден» работал не бойко, бурый на углу, внутри несколько скучных едоков, зал кафетерия. За ним гараж и стоянка «Благден» уже почти справились с вечерним наплывом. Служитель только откатил на место большой грузовик, поближе к перегородке, и втиснул последний «бьюик» поглубже в ряд в самом дальнем углу гаража, места почти не осталось. Служитель остался один, прошел на свое место с ключами от машины, карандашом и квитанциями, толстые ляжки спешили — полунританцовывая. У больших подъемных ворот присвистнул, увидев, что буран медленно опускается в переулок; над головой тускло тлело серое кухонное окно многоквартирного дома — служитель слышал, как о чем-то болтают детишки. Он свернул в пузо кабинетика с конторкой, швырнул на нее корешок квитанции к другим бумагам и сигаретным пачкам, а сам бросился в кресло на колесиках, развернул его и закинул ноги на стол. Рыгнул. Снял трубку. Набрал номер.

— Здорово, эт ты, Мэгги?

— Да. Джек? Опять звонишь? Я думала, ты со мной уже всё — не поверила —

— Я, я! Давай! Я за тобой прям щас заеду — Попьем пивка в конторе, радио врубим, попляшем — я тебя домой отвезу — на здоровенном «бьюике» —

— Во сколько?

— Прям щас!

— Похоже, ты изменился.

— Ну дак. Три года тебе не хухры-мухры!

— Последний раз, когда я тебя видела — после бала — помнишь? — такой мальчик из колледжа был —

— Я уже не мальчик из колледжа. — Я через месяц на Флот ухожу.

— Ты же был уже на флоте!

— Так то ж торговый —

— Тогда ты был лучше — Но я все равно приду — «Мэгги все та же», — подумал служитель гаража,

Джек Дулуоз, высчитывая:

— Значь так, я буду ровно через двадцать минут. Сиди наготове. Я сразу должен вернуть этот «бьюик» на место. Это все равно что угнать. И за стоянкой никто не присматривает —

— Ладно. Я уже готова.

— Отлично, малышка, — сказал Дж. Д. — покеда, — кинув трубку и вскочив на ноги. Вытащил ключи, вышел, запер дверь кабинетика, попробовал — подошел к подъемным воротам просто дернуть за ручку, хлопнул по ним, снова углубился в гараж, сел в «бьюик».

Дверца машины мягко фыркнула. Затем снова щелкнула, когда он выскочил опять и выключил несколько ламп в гараже — Уже в сумраке начал что-то сокрушенно искать. Затем машина медленно завелась, он сдал чуть-чуть назад, переключил передачу, выехал, мигнули фары — осветив все гаражные тени — Бибикнул клаксон, когда он случайно двинул локтем, нашаривая сигареты — С подозрением оглядываясь через плечо, проехал по гаражу, выехал наружу в занесенный снегом переулок — Шапки на нем не было, одна куртка — Всего лишь за несколько месяцев до этого он работал репортером в одной лоуэллской газетенке и сейчас выглядел дико, словно человека вывалили в эту краснокирпичную груду ночи из какой-то каталажки, и он теперь, весь сияя, воровато и неистово озирается, вертит пугливой своей головой, отовсюду слыша воображаемые звуки, видя, как на него мчатся воображаемые машины, а он должен быть на стреме — невозможно медленно «бьюик» пополз к выезду из проулка. Снег повалил гуще. «Валет бубен, — пел Джек, — валет бубен, тобою буду я сражен», — выговаривая «Уаэт бубьон» как бы в память о Джи-Джее Ригопулосе, который пел так в новогоднюю ночь 1939 года, когда он сам впервые встретил Мэгги, эту девушку, кому он сейчас засадит так засадит, вот только затащит сперва в этот «бьюик», чуть попозже в гараже, и поглубже —

— Малышка, — вслух произнес он, — я тебя сегодня вечерком точно отымею — так, как раньше с тобой бывало, теперь не проканает — я ж тебя просто наизнанку выверну — у меня и после тебя были бабы, и поездил я немало, и заезжал далеко — я б мог тебе такого порассказать, что вся твоя занюханная Массачусетс-стрит под этой звездой побледнела бы и скукожилась — и про железные дороги, и про бутылки, что я швырял, а женщины приносили мне на ужин джин, и про старых бичар, за которыми я перся по полям, чтоб только послушать, как они блюза поют — и про луны над Вирджинией — и про птичек на том же месте засушливым утром — рельсы на юг бегут, на запад — обо всех пыльных местах, где я присаживался — спал — О том, что я узнавал наутро за конторским столом, за школьной партой, за письменным столиком у себя в спальне — О романчиках прямо на гравии — на расстеленных в парке газетах — на кушетках пивных землячеств — О танцах, что я разучивал у ночного окна в одиночестве — О книгах, что я прочел, о новых философиях, что я придумал — Торстен Веблен, дорогая моя — Шервуд Андерсон [90], милашка — и еще чувак, которого зовут Достоевский — и о горах на Северном полюсе, на которые я взбирался — Так не пытайся же дать мне сегодня отлуп, получишь по рукам, я спущу тебя в реки, ты у меня попляшешь —

Пока он говорил так, «бьюик» выкатился наконец из гаражного проулка на Миддлсекс-стрит, пропустив три машины, а теперь едва обгоняя три другие, он свернул вправо, перевалил через рельсы, пугливо заглядывая в жерла ночи по обе стороны, не выскочат ли с хрустом локомотивы, мимо вокзала, столовки, отеля «Мерри-мак» — где, как он знал, Рино, хозяин «бьюика», просто валяется в постели со своей телкой и не вылезет оттуда до утра, а если и сегодня, то все равно гораздо позже — У подножия высокого холма, куда от Мерримак уходила Школьная улица, он собрал все свое мужество, полагая, что в безумном свежем снегопаде цепи ему не понадобятся —

Вокруг мигали светофоры. Он взобрался на горку, на миг притормозив на перевале, сдав чуть правее, уступая в этой достославной карусельке кольцевой развязки чуть больше места другим лошадкам из центра Лоуэлла, описал полный круг и стал спускаться по Школьной, ведя машину уверенней, набирая скорость: интересно же, какие опасности сейчас швырнет ему в лицо реальная жизнь. Вниз мимо бального зала «Коммодор», вниз мимо академии Кита, и оставив слева черный огромный общественный пустырь, теперь побелевший и исчерченный черными пунктирами следов, еще ниже к Южному Лоуэллу и дому Мэгги.

Но тот не изменился. Печально гаражный служитель вглядывался в теплые огни домика, в рытвины дороги, тусклые фонари, мертвые лозы на зимней веранде, в силуэт дорогой и любимый и какой-то полунавязчиво неявный — очертания старой тахты в углу веранды, на которой так давно он терял голову от лунного вина в чьей-то чужой юности, когда его собственная юность была юна —

Мэгги выскочила на его гудок. Он не разглядел ее лица. Она сразу подбежала к другой дверце.

— Ты не хочешь зайти с моими поздороваться?

— Не-а, поехали —

Она села, испуганно, влезла в машину чуть не на четвереньках, с трудом высвободив ноги, попробовала усесться.

— Ну, вот ты какой — сильно изменился —

— Почему это?

— Похудел, но ты ведь больше и не мальчишка — то есть все равно мальчишка, но выглядишь… как-то бездушно или как-то…

— Бездушно!! Ха!

— Или как-то — А я, я изменилась?

Он завел машину, глянул наскоряк.

— Ну дак — ты такая девушка, которая всегда одинаково выглядит — хорошо —

— Ты даже не посмотрел.

Он гнал машину по Массачусетс-стрит, отчаянно стремясь хоть что-то сделать, пытаясь обруливать черневшие на снегу люки.

— Посмотрел, посмотрел.

Они дрались и боролись на самом дне «бьюика» в глубине гаража в два часа ночи, и сладость девочки таилась от мальчика под толстым резиновым поясом трусов, за который он дергал и тянул, безнадежно пьяный, уже у самых врат.

Она расхохоталась ему в лицо, он захлопнул дверцу, выключил свет, отвез ее домой, на обратном пути сумасшедше несясь по этой слякоти, тошня, матерясь.

Искаженные строки из американской народной песни «Ржаной виски» (Rye Whiskey). — Здесь и далее прим. переводчика.

Тайрон Эдмунд Пауэр-мл. (1914—1958) — американский театральный и киноактер, как правило игравший в амплуа романтического героя-любовника.

ОЧАК (CMAC) — Объединение членов ассоциации католиков мужское общество взаимопомощи, в Лоуэлле существует с 1878 г. В 1900 г. на перекрестке улиц Мерримак и Потакет выстроено здание ставшее центром общественной и культурной жизни города.

Борис Карлофф (1887—1969) — американский актер, знаменитый исполнением ролей монстров, вампиров и маньяков в ранних фильмах ужасов. Бела Любоши — имеется в виду Бела Лугоши (1884—1956), американский актер венгерского происхождения, знаменитый своим участием во множестве фильмов ужасов.

Ты свою… (фр.)

Чарльз Бикфорд (1891—1967) — американский характерный киноактер второго плана.

Песня «Глубоко в грезе» (Deep in a Dream), слова и музыка Эдди Делейнджа и Джимми Ван Хьюзена, впервые записана оркестром Арти Шоу в 1938 г., вокал — Хелен Форрест.

Джин Крупа (1909—1973) — американский джазовый барабанщик и композитор.

Золотой дом (исп.).

«Бостон» — пончик с заварным кремом, облитый шоколадом. «Болстер» — шоколадная конфета с начинкой из твердого арахисового масла.

По Фаренгейту. Примерно -12°C.

От лат. dolor — боль, мука, страдание, скорбь.

Искаж. Petit Jean (фр.) — Малыш Жан.

Ну вот (фр.).

Отец мой (фр.).

«Отче наш» и «Славься Мария» (фр.) — католические молитвы.

Зд.: катавасия (фр.).

Ну вот (фр.).

«Кремел» — популярная в первой половине XX в. в США марка десертов и пудингов.

Гленн Миллер (1904—1944) — американский джазовый композитор и руководитель самого популярного биг-бэнда своего времени. Джеймс Фрэнсис Дорси (1904—1957) — американский джазовый саксофонист и кларнетист, руководитель оркестра.

«Моя греза» (My Reverie, 1938) — популярная песня на стихи Ларри Клинтона, основана на фортепианной мелодии Reverie французского композитора Клода Дебюсси (1890). «Сердце и душа» (Heart and Soul, 1938) — популярная песня Хоуги Кармайкла на стихи Фрэнка Лёссера. Боб Эберли (1916—1981) — американский джазовый певец, исполнитель баллад, пел в оркестре Джимми Дорси. Рэй Эберли (1919—1979) — американский джазовый вокалист и руководитель оркестра, брат Боба Эберли. Одно время пел в оркестре Гленна Миллера.

УОР, Управление общественных работ — федеральное независимое ведомство, созданное в 1935 г. по инициативе президента Ф. Д. Рузвельта и ставшее основным в системе трудоустройства безработных в ходе осуществления «Нового курса». Существовало до 1943 г.

Основным блюдом (фр.).

Станислас Паскаль Франшо Тоне (1905—1968) — американский киноактер, режиссер и продюсер. Брюс Кабо (Этьен Пелиссье Жак де Бужак, 1904—1972) — американский киноактер. Элис Фэй (Элис Жанна Лепперт, 1915—1998) — американская киноактриса. Дон Эмичи (Доминик Феликс Амичи, 1908—1993) — американский киноактер и режиссер.

Марк Ван Дорен (1894—1972) — американский поэт, прозаик и критик, почти сорок лет преподавал английский в Университете Коламбия.

«Свидание с Джуди» (A Date Tenth Judy) — многосерийная комедийная радиопостановка Эн-би-си. Передача выходила с 1941 по 1950 г.

Эдвин Арлингтон Робинсон (1869—1935) — американский поэт иронического склада, любимый автор президента Рузвельта.

Томас Клейтон Вулф (1900—1938) — американский писатель, классик литературы XX в., своими монументальными автобиографическими романами-эпопеями оказавший огромное влияние на творчество Керуака.

Арти Шоу (Артур Джейкоб Аршавски, 1910—2004) — американский джазовый кларнетист, композитор и руководитель оркестра.

Имеется в виду Элеанора Холидей (1915—1959) — американская джазовая и блюзовая певица.

Потерян (фр.).

Зд.: такое время (лат.).

Кен Мейнард (1895—1973) — американский киноактер, продюсер, сценарист, режиссер и композитор. Боб Стил (Роберт Адриан Брэдбери, 1907—1988) — американский киноактер и сценарист.

Хорошо, Малыш Жан вернулся (фр.).

Зд.: Отлично (фр.).

«Час „Файерстоуна“» (The Firestone Hour, впоследствии — «Голос „Файерстоуна“») — популярная радио- и (с 1949 г.) телевизионная программа классической музыки и оперетты, спонсировавшаяся одноименным производителем шин. Выходила на Эн-би-си с 1928 по 1963 г.

«Клуб 920» — первая радиопрограмма популярной музыки в формате, близком к современному, выходила на бостонской радиостанции WROL (цифра в названии означала бывшую частоту вещания станции; в настоящее время станция вещает на 950 кГц). Программа выходила в 1940-х гг.

Английское народное детское стихотворение, впервые опубликованное в 1815 г. Прыжки через подсвечник были разновидностью гадания (если свеча не погасла, прыгуну улыбнется удача), игрой и комнатным видом спорта.

Гарри Джеймс (1916—1983) — американский джазовый трубач и руководитель оркестра.

Крестьянский клуб (фр.).

Джордж Герман Рут (1895—1948) — американский профессиональный бейсболист. У. К. Филдз (Уильям Клод Дюкенфилд, 1880—1946) — американский комический актер.

Морячок Лупоглаз (Popeye the Sailor Man) — персонаж комиксов и мультфильмов, созданный художником Элзи Крислером Сигером в 1929 г.

Джон Томас Диринг (1879—1943) — американский бейсболист, питчер «Детройтских тигров» и «Нью-йоркских горцев».

Игроки Американской главной лиги бейсбола: аутфилдер Аллен Линдзи Кук (1907—1987), питчер Ллойд Алберт Мур (1912—1987), правый полевой игрок Хэзен Шёрли Кайлер (1898—1950), питчер, аутфилдер и игрок первой базы Джон Уолтер Купи (1901—1986) и левый полевой игрок Генри Эмметт Мануш (1901—1971).

Бенджамин Дэвид Гудмен (1909—1986) — американский джазовый композитор и руководитель оркестра, прозванный «королем свинга».

Бедняжка (фр.).

Зд:, усёк? (фр.)

Мики Чарльз Мэнтл (1931—1995) — американский профессиональный бейсболист. Во время действия романа ему было 8 лет.

Бен Джонсон (1915—?) — черный американский бегун, родившийся на Ямайке, также известный как «другой», «первый» или «настоящий» Бен Джонсон (ныне более знаменит его полный тезка, американский спринтер, родившийся в 1961 г.), в 1938 г. выиграл забег на 60 ярдов в «Мэдисон-сквер-гардене» за 6,1 сек.

Чарли Паркер («Птица», The Bird, 1920—1955) — американский джазовый саксофонист и композитор.

Негра (фр.).

ИМКА (YMCA) — Ассоциация молодых христиан, неполитическая молодежная организация, американское отделение основано в 1851 г.

Мой сладкий (фр.).

Джесси Вудсон Джеймс (1847—1882) — легендарный американский бандит, убийца, грабитель банков и поездов. Джеймс Кливленд Оуэнз (1913—1980) — черный американский легкоатлет и бегун, на Олимпиаде 1936 г. в Берлине завоевал 4 золотые медали.

Джо Луис (1914—1981) — американский боксер-тяжеловес.

«Маскарад окончен (я боюсь)» (The Masquerade Is Over) — популярная песня Херберта Мэгидсона и Элли Врубель, впервые записана американской джазовой певицей Сарой Вон в 1954 г.

Роберт Уильям Эндрю Феллер (1918—2010) — американский профессиональный бейсболист, питчер.

Зд.: А ну пошли отседова, хулиганье проклятое! (фр.)

Уильям Харрисон Демпси (1895—1983) — американский боксер-тяжеловес.

Доброго Боженьку (фр.).

Повесы (фр.).

Родина (исп.).

«Темный пурпур» (Deep Purple) — инструментальная композиция пианиста Питера Де Роуза (1933), на которую в 1938 г. были положены стихи Митчелла Пэриша. Самая популярная версия песни была записана тогда же «Ларри Клинтоном и его оркестром».

Хорэс Манн (1796—1859) — американский политик и реформатор системы образования. Его именем назван независимый подготовительный колледж в Нью-Йорке, основанный в 1887 г.

Руди Вэлли (Герберт Прайор Вэлли, 1901—1986) — американский джазовый певец.

«Маленький театр» — художественное движение по пропаганде камерного, некоммерческого и передового театра в США, возникшее в 1912 г. в связи с ростом популярности кинематографа.

Марк Брэндел (Маркус Бересфорд, 1919—1994) — англоамериканский писатель, драматург и сценарист, сын английского писателя Джона Дэвиса Бересфорда. Джон Клеллон Холмс (1926—1988) — американский писатель, входил в «группу битников».

Риальто — название торгового зала Лондонской фондовой биржи; термин происходит от названия моста в коммерческом районе средневековой Венеции (Понти ди Риво Альто).

Моря (фр.).

Джин Элиза Тьерни (1920—1991) — американская актриса музыкального театра и кино. Китти Каллен (р. 1922) — американская популярная певица. Хелен О’Коннелл (1920—1993) — американская киноактриса.

«Причуды Зигфилда» (Zigfield Follies) — музыкальное шоу-ревю, впервые поставленное в 1907 г. продюсером Флоренцем Зигфилдом (1869—1932).

Людвиг Бауманы (1843—1904) — американский предприниматель, со основатель мебельной торговой фирмы «Братья Бауманн». Их знаменитый магазин «Мебель и ковры» с чугунным фасадом, выстроенный в 1880—1881 г., стал одним из памятников архитектуры Нью-Йорка конца XIX в.

«Жажда жизни» (Lust for Life, 1934) — роман о жизни художника Ван Гога американского писателя Ирвинга Стоуна (1903—1989).

Он думал, что она по-прежнему со мной в Нью-Йорке.

Елоза начал играть в бильярд по серьезу зелеными вечерами

Лат. аббревиатура Iesus Nazarenus Rex Iudeorum — «Иисус из Назарета, Царь Иудеев».

Принятое светским протоколом сокращение repondez s’il vous plait* (фр.) — «просьба ответить».

Кэри Грант (Арчибалд Александр Лич, 1904—1986) — англоамериканский актер, ведущий герой-любовник Голливуда в 1930—1950-х гг.

Ирен Мари Данн (1898—1990) — американская киноактриса и певица.

«Том Коллинз» — коктейль из джина, лимонного сока, сахара и содовой. Впервые отмечен в 1876 г. «отцом американской миксологии» Джерри Томасом. Название происходит от популярного в те годы розыгрыша, при котором люди начинают спрашивать друг у друга: «Вы не видели Тома Коллинза?», хотя никакого Тома Коллинза не существовало.

Фрэнсис Джозеф Спэнир (1906—1967). — американский корнетист диксиленда.

Имеется в виду Уильям Бейси («Граф», Count, 1904—1984), американский джазовый пианист, композитор и руководитель оркестра.

Лестер Уиллис Янг («Президент», Prez, 1909—1959) — американский джазовый тенор-саксофонист.

Джон Роберт Майз (1913—1993) — американский профессиональный бейсболист.

Имеется в виду Эдвард Кеннеди Эллингтон («Герцог», Duke, 1899—1974) — американский джазовый композитор, пианист и руководитель оркестра.

«На сингапурской улочке» (On a Little Street in Singapore) — популярная в 1930-е гг. джазовая песня Питера Де Роуза и Билли Хилла. Самая известная версия записана Фрэнком Синатрой в 1939 г.

Морис Утрилло (Валадон, 1883—1955) — французский художник, писавший преимущественно городские пейзажи. Знаменит своими изображениями улочек Монмартра.

Мятный ликер… картофельный суп, паштет (фр.).

Колледж Барнарда — частный колледж высшей ступени для девушек в Нью-Йорке. Основан как первый независимый женский колледж в 1889 г.

Торстен Бунде Веблен (1857—1929) — американский экономист, автор популярного в свое время труда «Теория праздного класса» (1899). Шервуд Андерсон (1876—1941) — американский писатель.