История Европы заставляет историка и его читателей изучать ситуацию в долговременной перспективе. В рассмотрение должен быть включен не только период с IV по XV век (традиционные границы Средневековья): ведь, говоря о первых контурах Европы, вырисовывавшихся в это время, важно держать в голове наследие предыдущих поколений, которое Средние века передали будущему европейскому сознанию. Большое значение Средневековья для складывания Европы отчасти объясняется тем, что оно не просто пассивно передавало дальше полученное наследие: в ту эпоху сложилось некое представление о прошлом, и Средневековье осознанно и намеренно (хотя и прибегая к отсеву) сохранило существенную часть этого прошлого, чтобы взрастить на нем определенное будущее. Средневековье, особенно в представлении людей эпохи Возрождения, но также и в более широком смысле, было мостиком из античности. Современная наука достигла многого в исследовании доисторических времен, но для выяснения того, что́ именно Средние века передали будущему из доисторического наследия, нужны исследования, для которых я не обладаю достаточной компетенцией, да и места бы им в этой книге не нашлось. Скажу только, что некоторые из важных черт доисторического прошлого Европы были воспроизведены в Средние века. Могу привести в качестве примера важную роль сельского хозяйства (пусть даже основные агрикультурные навыки, известные тогда, сложились еще в древней Месопотамии), расцвет скотоводства, особенно в Средиземноморье, потом — использование железа, которое привело к появлению способов обработки металла (в средневековую Европу их занесли варвары). На первых порах железо использовалось для производства оружия, в частности обоюдоострого меча, на котором держались победы в захватнических войнах; впоследствии же эта технология обеспечила средневековой цивилизации успехи в производстве не только вооружения, но и орудий труда.

Не следует забывать, что первое место в перечне наследия, полученного Европой, занимают, собственно, географические данности. Рассмотрим географические условия, в которых пришлось жить людям Средневековья и которые они обратили на пользу Европе. Европа представляет собой край материка Евразия. На ее территории наблюдается разнообразие почв и рельефа — следовательно, разнообразие, которое является одной из характерных черт Европы, уходит корнями в географию. Но в то же время имелись и географические факторы, способствующие единству Европы. В первую очередь — большая площадь равнинных земель (фактор, благоприятствовавший развитию зернового земледелия в Средние века); эта географическая особенность до сих пор остается одним из преимуществ, хотя и несколько спорным, общей европейской экономики. Кроме того, надо упомянуть о большой площади лесных массивов. По мере его освоения и раскорчевки средневековый лес обнаруживает свой двойственный характер: с одной стороны, дает в изобилии древесину, дичь, мед и мясо свиней, скрещенных с лесными кабанами, а с другой — остается дикими угодьями, и эта двойственность сохранилась в Европе до сегодняшнего дня. Другой объединяющий географический фактор, сказавшийся уже в Средние века, — это близость морей и протяженность берегов; несмотря на страх перед морем, свойственный людям Средневековья, это обстоятельство подтолкнет их к важным техническим нововведениям, таким как кормовой руль, а также компас, пришедший из Китая. Кроме того, средневековые люди обратят внимание на благоприятный климат европейской территории и воспользуются его преимуществами: климат — один из нескольких аспектов, в которых Европа характеризуется умеренностью. В этом умеренном климате средневековые жители Европы будут особенно ценить переходные времена года — весну и осень, которые займут значительное место и в литературе, и в мировосприятии европейцев. Людей Средневековья не занимали вопросы экологии — эту проблему люди стали осознавать только на протяжении последнего века. Но стремление монахов к уединенным местам, а также демографический рост, наблюдавшийся с XI века, повлекли за собой определенный ущерб природе. И города, в частности североитальянские, уже в XIV веке стали принимать меры по защите лесов, которые впервые оказались под угрозой вырубки.

Именно в сохранении античного наследия Средневековье наилучшим образом проявило себя в качестве передатчика ценностей и достижений от прошлого мира будущей Европе. Прежде всего, можно говорить о сохранении названия. Европа началась с мифа, географической концепции. Согласно этому мифу, Европа родилась на Востоке. И название, и сама идея Европы возникли в древнейшем из культурных пластов, существовавших на территории, которая впоследствии станет европейской, — в древнегреческой мифологии. Но слово «Европа» пришло с Востока. Это семитское слово, служившее у финикийских моряков для обозначения заката и употребленное в новом значении в VIII веке до н. э. Согласно мифу, Европой звали дочь Агенора, царя Финикии, на территории которой сейчас находится Ливан. В нее влюбился Зевс, царь греческих богов, и похитил ее. Превратившись в быка, он унес Европу на Крит, и от Зевса у нее родился сын Минос — царь-просветитель и законодатель, который после смерти стал одним из трех судей Аида. Так, благодаря грекам, обитатели западной оконечности азиатского континента стали «европейцами».

Контраст между Востоком и Западом (ведь часто понятия «Запад» и «Европа» смешивают) греки считали фундаментальным конфликтом культур. Знаменитый греческий врач Гиппократ, живший в конце V — начале IV века до н. э., представлял себе оппозицию «европейцы — азиаты» в свете конфликтов между греческими городами и Персидской империей; они, вероятно, стали первым проявлением антагонизма между Западом и Востоком — это были мидийские войны, когда греческий Давид победил при Марафоне азиатского Голиафа. По мнению Гиппократа, европейцы отважны, воинственны и агрессивны, а азиаты мудры, образованны, но при этом настроены мирно, даже апатично. Европейцы дорожат свободой и готовы сражаться, а может, и умереть за нее. Предпочтительный политический режим для них — демократия, в то время как азиаты с легкостью соглашаются на подневольное существование, если в обмен им гарантируют сытую и спокойную жизнь.

Такое представление об азиатах просуществовало несколько сотен лет, и в XVIII веке европейские философы эпохи Просвещения создали теорию просвещенного деспотизма, который являлся, по их мнению, наиболее подходящим для Азии политическим строем; в продолжение этой мысли марксизм в XIX веке определит азиатский способ производства как базис для авторитарных режимов. Средневековое общество, общество воинов и крестьян, не опровергнет Гиппократа, а наделит в своем эпосе образ героя-воина чертами христианина и перенесет его на европейскую почву.

Таким образом, получается, что Древняя Греция оставила Европе двойное наследие: это, во-первых, противопоставление ее Востоку, Азии, а во-вторых, демократическая модель управления. Средневековье не восприняло демократической модели, которая вернется в Европу в усовершенствованном виде только во времена Французской революции. А вот противопоставление Запада Востоку в Средние века, наоборот, усилится; точнее, для средневековой Европы существовали два Востока. Первый, тот, что находился ближе, — греческий, византийский мир. Представления о нем восходят к оппозиции между греческим и латинским миром, существовавшей в Римской империи. Противостояние усиливается еще и из-за растущей враждебности между римским и православным христианством, поскольку никакого единомыслия внутри христианства не наблюдается. Крайнего проявления эта враждебность достигнет в 1204 году, когда сторонники латинского христианства во время IV крестового похода пойдут войной на Константинополь, захватят его и разграбят.

За этим греческим Востоком для жителя средневекового Запада лежал другой Восток, еще более удаленный. Долгое время представления о нем были расплывчатыми. С одной стороны, он являлся источником несчастий и угроз: с Востока приходили эпидемии и ереси, на землях восточной оконечности Азии теснились народы-разрушители Гог и Магог, которых с наступлением Конца света должен освободить Антихрист и которых западные люди в XIII веке отождествляли с монгольскими завоевателями. Но, с другой стороны, Восток представлялся как страна грез, источник чудес, царство пресвитера Иоанна, царя-священника и обладателя несметных сокровищ, а заодно — и прообраз политической модели, которая будет искушать христианский мир в XII веке. Наконец, древнегреческие географы передали людям Средневековья географические знания, в том числе и о ряде проблем, которые существуют по сей день. С северной, западной и южной сторон границы Европы естественным образом определяло море — это объяснялось недостаточными мореплавательскими навыками западных жителей в Средние века, а также несовершенством судов, — но что считать восточной границей? Даже учитывая, что, как я уже говорил, средневековые границы долгое время оставались нечеткими, восточный «фронт» средневековой Европы представлял собой серьезнейшую проблему. Средневековые ученые в большинстве своем переняли взгляды древнегреческих географов. С их точки зрения, граница между Европой и Азией проходила по реке Танаис, нынешнему Дону, который впадает в Азовское море; таким образом, в состав Европы попадали территории нынешних Украины и Белоруссии, а от России — лишь небольшая часть. Во всяком случае, ни о какой Европе, простирающейся от Атлантики до Урала, в Средние века и речи не было! Однако дальше, за пределами Византийской империи, в Средние века обнаружился еще один Восток, куда более реальный и пугающий. Речь идет о Востоке мусульманском; этот Восток в XV веке поглощает Византию, и теперь византийцев заменяют турки, которым суждено было стать многовековым кошмаром для Европы.

В том наследии, которое досталось людям Средневековья от античности и во многих аспектах было основательно ими обновлено, можно выделить четыре основные составляющие.

Первая — наследие Греции. От греков Средневековье получило образ героя, который, как мы увидим, приобретает христианские черты и превращается в мученика и святого; гуманизм, который тоже будет модифицирован христианством, — в результате в XII веке стали говорить о христианском понимании сократовского учения; культовое здание, которое из храма превратится в церковь, — где-то церкви возводили на месте разрушенных храмов, а где-то храмы приспосабливали под новые нужды; вино, которое через посредство римлян становится напитком аристократии и одним из Святых Даров христианской литургии. Добавим в этот список понятие «город», полис (далекий предок средневекового города), слово «демократия», которое получит новый смысл уже после Средневековья, и, само собой, название «Европа».

Римское наследие куда богаче греческого, поскольку средневековая Европа выросла непосредственно из Римской империи. Первая и главная его часть — язык, основа культуры. Средневековая Европа писала и говорила на латыни, а когда латынь после X века вытеснят «вульгарные», то есть народные, языки, ее прямыми наследниками станут языки романской группы: французский, итальянский, испанский и португальский. Остальные территории Европы тем или иным образом тоже приобщатся к латинской культуре: ее следы видны в университетах, в церковном обиходе, в теологии, в научном и философском лексиконе. Люди Средневековья, воинственные, как им предписывала уже упомянутая европейская традиция, получили в наследство от римлян и военное искусство: учителем теории и практики военного дела для Средневековья стал Вегеций, создатель одного из трактатов по военному искусству, написанного около 400 года. Кроме того, от римлян людям Средневековья достанется и архитектура — они откроют ее для себя и станут развивать начиная приблизительно с тысячного года; от Рима идут каменное строительство, свод и архитектурные принципы, изложенные во влиятельнейшем трактате Витрувия. А вот масштабные проекты Рима люди Средневековья продолжат лишь частично. Марк Блок обратил внимание на то, насколько средневековые дороги отличались от римских. Римские дороги создавались прежде всего для военных нужд, и в их строительстве использовались передовые технические идеи. Поэтому дороги были прямыми и мощеными. Люди Средневековья ходили пешком или ездили на телегах, запряженных ослами или лошадьми, по извилистым грунтовым дорогам и перемещались либо между церквями, либо от одного рынка к другому, причем сами рынки тоже часто меняли местоположение. Однако сохранившиеся участки римских дорог остаются символической точкой отсчета. Еще один фактор европейской истории, унаследованный от Древнего Рима, но постоянно наполняющийся новым содержанием, — это отношения противоречия и взаимодополнения между городом и деревней. Эта оппозиция, в том числе и ее культурная составляющая — противопоставление «учтивости» и «неотесанности»[6], проявляется и в других областях. Средневековая Европа вначале была по преимуществу сельской, а впоследствии урбанизировалась. Воины и крестьяне, а также знать, которая почти всюду, кроме Италии, жила в укрепленных замках в сельской местности, испытывали к изнеженным городским жителям смешанные чувства — отчасти зависть, но в основном враждебность; а горожане, в свою очередь, с презрением относились к грубым селянам, тем более что распространение христианства началось с городов, а деревни несколько дольше оставались языческими, поэтому во французском «языческий» (païen, от лат. paganus) и «крестьянский» (paysan) — это по сути одно и то же слово.

Дальше мы увидим, что Средневековье было эпохой интенсивного законотворчества, и в этом развитии юриспруденции, без сомнения, большую роль играло осмысление и возрождение римского права. В первом университете, созданном в XII веке в Болонье, преподавали главным образом право, и за ним закрепилась репутация цитадели европейского правоведения.

Важнейшие из предпочтений, которыми характеризуется средневековая христианская мысль, относятся прежде всего к научным классификациям и методам преподавания. Классификация и практика свободных искусств в переложении римского христианского ритора V века Марциана Капеллы стали столпами средневекового образования. Свободные искусства разделялись на два цикла: тривиум, или искусства речи (грамматика, риторика, диалектика), и квадривиум, или искусства чисел (арифметика, геометрия, музыка, астрономия). Предписанные святым Августином свободные искусства станут в XII–XIII веках основой университетского образования на подготовительном факультете, который называли еще факультетом искусств.

Учитывая, что в этой книге я буду придавать большое значение словам, идеям, мировосприятию и воображению, которые в той же мере, что и материальные сущности, являются основой европейского сознания, замечу между прочим, что императора или особу, символизирующую собою высшую власть, в Европе станут называть так же, как именовали своих императоров римляне, — «цезарь» или «кесарь». Эта традиция именования императоров сохранилась и в местных наречиях: например, Kaiser в немецком и позже «царь» у славянских народов (русских, сербов и болгар). От греков и римлян Европа унаследует термин «тиран» для обозначения дурного властителя. Так сохраняется политическая преемственность на уровне символических представлений.

Необходимо упомянуть еще одну традицию, которая в Средние века передавалась менее явным образом и порой неосознанно. Речь идет о трехфункциональной индоевропейской схеме, широкое распространение которой, начиная с очень давних времен, показал Жорж Дюмезиль. Между IX и XI веками некоторые христианские авторы, примкнувшие к этой традиции, описывают любое общество, в особенности то, к которому принадлежат сами, как группу людей, разделенную в соответствии с тремя функциями, необходимыми для нормального существования общества. Самым наглядным представлением этой идеи, которое к тому же пользовалось наибольшим успехом в историографии, стала поэма епископа Адальберона Ланского, написанная в 1027 году в честь короля Роберта Благочестивого. В соответствии с трехфункциональной схемой, правильно организованное общество включает священников (oratores, «молящиеся»), воинов (bellatores, «воюющие») и тружеников (laboratores, «работающие»). Эту классификацию восприняли многие средневековые клирики и пользовались ею для описания и понимания современного им общества, основные же проблемы в ней возникают с определением «работающих». Тут интерпретации расходятся. С точки зрения одних, laboratores находятся уровнем ниже, чем две первые категории, и должны выполнять их распоряжения, — имеются в виду прежде всего крестьяне. Другие, к которым я отношу и себя, считают, что в этой схеме все три группы занимают одинаковое положение. В частности, труженики — это производящая верхушка, лучшие, новаторски мыслящие представители слоя крестьян и ремесленников (я бы их так и называл — производители); их появление свидетельствует о некотором повышении роли труда в идеологии и мировосприятии Средневековья в период около тысячного года.

И наконец, еще одна важная часть наследия, полученного Европой, — это библейская составляющая. Ее передали людям Средневековья не евреи, от которых христиане все больше и больше отдалялись, а первохристиане, и ветхозаветная традиция, несмотря на усиление антиеврейских настроений, остается до конца Средних веков одним из ключевых и самых ярких мотивов не только в религии, но и во всей средневековой культуре. О том, что значила Библия для Средневековья, написана не одна книга, я же только напомню, что суть Ветхого Завета — это прежде всего монотеизм. Можно сказать, что при посредничестве христианства Бог входит в европейскую историю и философию. Библия в Средневековье воспринимается и используется как энциклопедия, включающая в себя все знание, которое Бог передал человеку. Кроме того, это фундаментальный учебник истории, в котором на примере патриархов и пророков разворачивается смысл истории с момента возникновения царской власти, представленной линией Саула и Давида. Возвращение к миропомазанию во время коронации при Пипинидах и Каролингах знаменует для них возвращение к нормальному ходу истории, предначертанному Богом. Не следует забывать, что историческая память, которая стала ключевым элементом европейского сознания, имеет двойной источник: это не только труды «отца Истории» Геродота, но и Библия.

Теперь я попробую перечислить пласты, соответствующие различным периодам, на которые можно разделить процесс постепенного складывания основ Европы в Средние века.

Первый пласт был заложен в период нашествий варваров на Римскую империю и их поселения на имперской территории в IV–VIII веках. Это первоначальный набросок Европы.

Потом в VIII–X веках образуется каролингский пласт. Это Европа неудавшаяся, но тоже оставившая свое наследие.

Приблизительно в тысячном году Европа вырисовывается как мечта и как потенциальная возможность.

В XI–XII веках появляется феодальная Европа.

В XIII веке рождается «прекрасная Европа» с городами, университетами, схоластикой, соборами и готикой.

Наконец, испытания XIV–XV веков сотрясают, но не разрушают эти протоевропейские структуры.

Эта книга устроена, как мне думается, по тому же принципу, что и сама история, — в соответствии с хронологическим порядком формирования всех вышеперечисленных пластов. Такой подход предусматривает поэтапное рассмотрение исторических периодов, которое, я надеюсь, не утомит читателя: по ходу дела ему встретится множество новых лиц и спорных вопросов, важных для понимания современности и проблем единого европейского пространства.

Переход от античности к Средневековью — историографическая условность — представляется неоспоримой реальностью всем, кто ставит перед собой задачу понять ход европейской истории. Разумеется, здесь мы не принимаем во внимание упрощенные концепции, которые появились в XVIII веке и просуществовали до середины XX: согласно им, этот переход носил характер катаклизма. Уважаемый историк мог написать, например, что Римская империя не умерла своей смертью, а была умерщвлена: в результате этого убийства и родилось Средневековье. Сегодня историки считают, что переход от античности к Средневековью был результатом долгого процесса эволюции, в целом — позитивного, хотя он и отмечен чередой жестокостей и вопиющих фактов. Чтобы подчеркнуть это изменение во взглядах современных историков, сегодня для обозначения периода с IV по VIII век предпочитают использовать выражение «поздняя античность». На мой взгляд, оно лучше соответствует тому, как развивается исторический процесс, идущий, как правило, путем эволюции, поскольку революции случаются редко и порой только представляются таковыми; тем не менее, несмотря на то что рождение Средневековья не произошло мгновенно, оно явилось кардинальной переменой в истории западной части евразийского континента. Американский историк Патрик Гири (Geary) убедительно показал, что меровингский период еще не может быть отнесен к Средневековью, а является той самой поздней античностью, длительной переходной фазой, в которой и начинает зарождаться Европа. Это происходит в самый разгар массового распространения христианства в Римской империи, который, как мы знаем, начинается с момента издания императором Константином указа о свободе вероисповедания — так называемого Миланского эдикта 313 года — и продолжается до момента, когда император Феодосий I, умерший в 395 году, сделал христианство государственной религией. Это решение имеет прямое отношение к европейской истории, поскольку Феодосий перед смертью разделил Римскую империю на две части и назначил своих сыновей их императорами: Гонория — на Западе, Аркадия — на Востоке. Далее мы сосредоточимся на особенности развития Западной империи.

В процессе возникновения Европы, за которым мы постараемся проследить, сыграли важнейшую роль два явления, относящиеся к периоду IV–V веков. Первое из них — выработка ядра христианского учения на основе Библии и Нового Завета: это ядро Отцы Церкви оставят в наследство Средневековью. Эта книга — не совсем подходящее место для того, чтобы давать полное описание жизни и трудов основателей христианства. Я остановлюсь только на двух из них, потому что они внесли наибольший вклад в формирование европейской культуры. Первый — святой Иероним (ок. 347–420), жизнь которого прошла между Западом и Востоком, где он провел долгие годы своего отшельничества, и нельзя сказать, что его личность однозначно связана с будущим Европы, но я упомянул о нем здесь из-за главного труда его жизни. Я имею в виду перевод на латынь Библии с древнееврейского текста, а не с существовавшего тогда греческого перевода — так называемой Септуагинты, — который считается несовершенным. Перевод Иеронима будет активно использоваться на протяжении всего Средневековья, периодически подвергаться переработкам, самая интересная из которых была выполнена в начале XIII века в Парижском университете по редакции, сделанной в IX веке советником Карла Великого англосаксом Алкуином. Эта версия получила название Вульгаты.

Еще один из Отцов Церкви — святой Августин (354–430), самая значительная после апостола Павла фигура в деле распространения и развития христианства. Это великий учитель Средневековья. Я упомяну только о двух его трудах, имевших фундаментальное значение для европейской истории. Первый — это воспоминания о его обращении в христианство, опубликованные под заголовком «Исповедь», которые не только оставались одной из самых читаемых книг на протяжении всего Средневековья, но и, если посмотреть на их значение более широко, положили начало целому ряду интроспективных автобиографий.

Другое его известное произведение, настолько же объективное, насколько субъективна «Исповедь», — книга «О Граде Божьем», написанная после разграбления Рима вестготами под предводительством Алариха в 410 году. Отталкиваясь от этого события, которое ужаснуло и исконных жителей Римской империи, и новое христианское население, заставив их поверить в скорый конец света, Августин отвергает страх перед концом тысячелетия: он утверждает, что конец света произойдет где-то в далеком будущем, а когда — одному Богу известно, но, вероятно, не скоро; в этой же книге он выдвигает программу взаимоотношений между «Градом Божьим» и «Градом человеческим»; она несколько сотен лет оставалась одним из главных текстов европейской философской мысли.

Упрощая учение Августина, его часто сводят к следующему определению: «Доктрина безусловного предопределения и спасительной Божьей воли в том ее особом понимании, которое было разработано Августином в последние годы жизни». На самом деле философия Августина гораздо сложнее и не сводится к простой предопределенности. Было бы точнее, хотя это тоже предполагает некоторое упрощение, определить его учение как попытку найти равновесие между свободой воли и благодатью. Каждый средневековый философ был в той или иной степени последователем Августина; кроме того, часто говорят о политическом «августинизме» и приписывают Августину серьезное влияние на средневековых правителей, заявляя об их «стремлении заменить простое государственное правосудие некоей справедливостью, данной свыше, и правосудием церковным», — эту теократическую интерпретацию резко критиковал кардинал Любак; если говорить о политическом августинизме в средневековой Европе, то его следует определить как попытку привить власти моральные и религиозные ценности, сохраняя при этом разграничение между Богом и кесарем. Таким образом, августинизм был одним из старинных течений в европейской политической идеологии, которого на исходе Средних веков не смогло полностью вытеснить другое течение, совершенно противоположной природы, — макиавеллизм. Кроме того, Августин завещал Средневековью свод правил монашеской жизни — единственный, который выдержал соперничество с бенедиктинским уставом. Устав святого Августина относился в основном к городскому монашеству, и в первую очередь его будут соблюдать каноники, принадлежащие к регулярному духовенству[7].

Многие рукописные копии сочинений Августина погибли, но, тем не менее, сохранилось 258 экземпляров «Исповеди», 376 копий «Града Божьего» и 317 — «Правил».

Смешанное антично-христианское культурное наследие, которое Средневековью и Европе оставили Отцы Церкви, перерабатывалось в период с V по VIII век в процессе трансформации римской культуры и ее эволюции под влиянием потомков осевших на этой территории варваров. На ход событий повлияли несколько крупных фигур, которых Карл Рэнд (Rand) называл «основоположниками Средневековья». Их можно также назвать основоположниками европейской культуры.

Первый из них — Боэций (484–520). Потомок древнего аристократического римского рода, он поступил на службу к королю готов Теодориху, но был вовлечен в заговор сторонников византийского императора и умер в тюрьме. Его заслуга перед Средневековьем в том, что он перевел и прокомментировал все сочинения Аристотеля, которые были известны до середины XII века, то есть трактат «Logica vetus» — «Старая логика», а также «Категории», где вводились в приемлемых дозах понятийные и словесные категории, которые станут первыми основаниями схоластики. Кроме того, он дал определение личности как «индивидуальной субстанции разумной природы» (naturae rationabilis individua substantia). Абеляр скажет о нем так: «Он неколебимо утвердил и нашу веру и свою». Его написанный в тюрьме трактат «Утешение философией» был весьма популярен в Средние века. Боэций стал одним из творцов средневекового гуманизма и повлиял также на восприятие музыки, к которой начали относиться — в соответствии с античными представлениями — как к одному из высших проявлений культуры.

Кассиодор (ок. 490–580) — не менее важная фигура для средневековой культуры и европейской культуры в целом. Он родился в большой семье на юге Италии и вначале играл значительную роль на политической арене остготской Италии как посредник между римско-византийским миром и обществом варваров. Временное отвоевание Италии Юстинианом (539) положило конец блестящей карьере Кассиодора. Он удалился в монастырь Вивариум в Калабрии и там заложил основу интеллектуального воспитания новых варварских народов, организовав работу по переводу греческих текстов, а также переписыванию рукописей на латыни. Кассиодор стоит у истоков Европы книжной и библиотечной. Он первым стал рассматривать интеллектуальный труд как божественное служение и предложил новое поле деятельности для монахов — штудии как способ самосовершенствования и повышения влияния монашества. Вторая часть его главного произведения «Наставления в божественных и светских науках» («Institutiones divinarum et saecularium litterarum») — это настоящая энциклопедия мирских наук, предназначенная для монахов.

Энциклопедия станет в Средние века излюбленным жанром клириков и светских интеллектуалов, поскольку она резюмирует основы уже существующей культуры и позволяет двигаться дальше. Это — еще один ключевой компонент наследия, тоже пришедшего из Греции, а потом переданного Средневековьем Европе, в которой с XVIII века и до сегодняшнего дня энциклопедия является основной формой распространения образования и культуры.

Главный энциклопедист Средневековья, третий из основоположников европейской культуры, — испанец Исидор Севильский (ок. 570–636). Исидор, потомок знатного испано-римского католического рода, становится архиепископом Севильи около 600 года, в тот момент, когда вестготы отрекаются от арианской ереси и переходят в ортодоксальный католицизм. Современники называли его «самым ученым из людей нынешнего времени». В основе его «Этимологий» лежит несколько важных идей: 1) названия — ключ к сути вещей, 2) чтобы как следует понять Священное Писание, необходима светская культура. В этой книге проявилось его намерение собрать воедино накопленные человечеством знания. Это произведение стало для европейцев Средневековья и их потомков в некотором роде второй Библией, только в области светского знания.

Наконец, четвертый из основоположников — англосакс Беда (673–736), последователь монахов, которые проповедовали в Британии Евангелие и перенесли на британскую почву античную культуру. Его произведения, тоже энциклопедического характера, были настолько популярны и читаемы в Средние века, что он получил почетное прозвание «Достопочтенный» и считался последним из Отцов Церкви. Его «Церковная история народа англов», написанная на латыни, стала первой попыткой написать национальную историю, а в конце IX века король Альфред перевел ее на английский язык. Научные труды Беды Достопочтенного, связанные с церковным календарем, а также с вычислением литургического календаря, были выдающимися для своего времени. В трактате «О времени» («De temporibus») он предлагает научный способ измерения времени. А в «Об исчислении времени» («De temporum ratione») содержится не только описание зависимости приливов от фаз луны, но и «фундаментальные положения наук о Природе». Однако Беда, как и большинство образованных англосаксов раннего Средневековья, воспитанный на классической античной культуре, решительно от нее отворачивается. Он направляет Средневековье на новый путь, который и станет собственным путем Европы.

К этой группе клириков-основоположников следует добавить и Папу Григория Великого. В наше время некоторых значительных деятелей Средневековья с готовностью награждают титулом «отцов Европы», например святого Бенедикта или Карла Великого. Дальше мы еще вернемся к этому. Но звание «отца Европы» редко употребляют в отношении Григория Великого, который, быть может, достоин его в первую очередь.

Григорий Великий, родившийся в 540 году и умерший в 604-м, принадлежал к римскому патрицианскому роду. Он продемонстрировал свои организаторские способности на посту префекта Рима в 573 году. На своих фамильных землях в Сицилии он создал шесть монастырей, а сам удалился в седьмой, расположенный в Риме, на Целийском холме. Папа Пелагий II посвятил его в сан диакона и послал в Константинополь в качестве своего апокрисиария, то есть постоянного представителя. В 590 году он был, вопреки своему желанию, избран Папой; во время большого разлива Тибра и эпидемии чумы в Риме (история природных катастроф — это особый аспект европейской истории) он мобилизует материальные и духовные средства для борьбы с бедствием. Опасаясь близкого конца света, он хотел, чтобы как можно большее число христиан было готово предстать перед Страшным Судом. Этим объясняется и его интерес к территориям, удаленным от христианского мира, и его книги, дающие общие наставления касательно набожности. Он защищает Рим и церковные владения в Италии от лангобардов. Посылает монаха Августина с группой миссионеров для повторного обращения в христианство англов. Григорий предлагает христианам два образца для подражания: один — из Библии, другой — из новых времен. Библейский образец — это Иов, пример смирения перед Богом и веры, прошедшей тяжкие испытания. О нем Григорий говорит в своем комментарии к «Книге Иова», названном «Нравственное толкование на Книгу Иова» («Moralia in Job»).

Второй образец — святой Бенедикт, который своей известностью в веках обязан не в последнюю очередь и тому, что Григорий посвятил ему вторую книгу своих «Диалогов». Для клириков он сочиняет книгу наставлений в пастырской жизни — «Liber regulae pastoralis»; кроме того, он реформирует литургическое пение и вводит новый канон, который получит название григорианского пения.

Параллельно с этими культурными и религиозными процессами подспудно происходит другой процесс (хотя в нем и участвует лишь меньшинство населения): в церквях, в школах, на территории крупных владений идет слияние, смешение, в которое вовлечены преимущественно варвары — кельты и германцы, — а также народы романского происхождения. Движущей силой этого смешения было христианство. После освоения наследия античности распространение христианства стало вторым из основных пластов в процессе создания Европы.

Взаимопроникновение между римской культурой и культурой варваров началось задолго до Средних веков. Римские пограничные валы, которые выполняли свои оборонительные функции до III века, не являлись непроницаемой культурной границей. Торговля и подарки, контакты и обмены подготовили это великое смешение культур, которое происходило, несмотря на стычки и проявления жестокости, связанные с событиями, получившими название «нашествий». Нужно понимать, что это этническое и культурное смешение не ограничивалось встречей населения бывшей Римской империи и захватчиков-варваров. Внутри варварского населения происходили свои перегруппировки, разрозненные племена и народы объединялись заново. Происходило полное изменение структуры населения — вширь и вглубь — по обе стороны римских валов. В результате возникали новые, смешанные народы, в среде варваров происходило образование новых этнических групп, порой очень больших, — на латыни того времени их называли nationes (нации). Так, во времена этого великого смешения, у истоков Европы с самого начала утверждается диалектика единства и разнообразия, выразившаяся в христианском мире и его нациях, — это свойство и до сегодняшнего дня остается одной из принципиальных особенностей Европы.

Вливание в европейский мир новых народов (так называемых варваров) будет происходить волнами вплоть до XI века — этот процесс придет на смену событиям II и III веков, когда по обе стороны римских валов только начиналось соединение варварской и римской культур.

Первая большая волна относится к концу III века, однако важнейшими событиями, положившими начало великому переселению германцев в Римскую империю, считаются в первую очередь их нашествие на Италию и Галлию, а потом и на Испанию в 406–407 годах и взятие Рима Аларихом в 410 году. Как писал Питер Браун (Brown), в V веке военная граница Римской империи, протянувшаяся по всей Западной Европе, оказалась открытой. Чтобы представить себе, какие великие потрясения обрушились на Европу в V веке, можно прочесть один выдающийся документ — житие святого, который встретил эти события на границе, проходящей по Среднему Дунаю (в провинции Норик, на территории нынешней Австрии); я имею в виду святого Северина, который, по выражению Питера Брауна, был «святым открытой границы». По его же определению, в тот момент в паре «варвары — римляне» произошла имплозия (взрыв, направленный внутрь закрытого пространства), в результате которой начали формироваться новые культурные и социальные сущности.

Продвижение варваров продолжается в течение V и VI веков, после того как с востока пришли вестготы и остготы, а кроме того, в начале V века через Рейн перебрались свевы, вандалы и аланы; в тот же период бургунды, франки и аламаны медленно продвигались на юг и запад Галлии. К этому же времени относится поход ютов, англов и саксов через Северное море, ускоривший отток бриттов из Британии в западную часть Галлии. Наконец, происходит окончательное внедрение германцев на бывшую территорию империи, а также нашествие лангобардов на Италию во второй половине VI века. На освободившейся территории к востоку от Рейна обосновались саксы, фризы, тюринги и бавары. В VII веке начинается массовое расселение славян, которые в период до IX века обосновывались в основном на востоке Европы, но продвинулись отчасти и на запад, в направлении Балтийского моря и Эльбы, в центре — в сторону Богемских гор, и, наконец, на юго-восток, то есть на север Балканского полуострова. Эти нашествия могли привести к серьезному расколу внутри новых народов: большинство из них было уже обращено в арианство, которое латинские христиане считали ересью. Получается, что обращение варваров-ариан в ортодоксальный католицизм помогло избежать дополнительной линии раскола в будущей Европе. Период зарождения Европы отмечен несколькими яркими эпизодами. В частности, гунны — чуть ли не самые грозные захватчики — смогли продвинуться до самой Галлии, но там их вождь Аттила, которому в воображении всех европейцев (кроме венгров) приписывались самые пугающие черты, был разбит римлянином Аэцием на Каталаунских полях близ Труа, и ему пришлось отступить. Очень важное значение имело обращение в христианство франков, которое последовало за обращением их вождя Хлодвига, в период между 497 и 507 годами. Хлодвиг и его преемники, невзирая на бытовавший у франков обычай делить королевство между сыновьями короля, объединили огромные территории: после выдворения вестготов, изгнанных в Испанию, и присоединения королевства бургундов, в их королевство вошла вся Галлия. Остгот Теодорих (488–526) основал недолговечное, но блестящее королевство на северо-востоке Италии, вокруг Равенны, и его советником был сам Боэций. Вестготы, изгнанные из Галлии, основали столь же пышное королевство со столицей в Толедо. Некоторые считают, что Европа является в определенном смысле и «наследницей вестготской Испании», но это наследие в основном состоит из трудов Исидора Севильского. Прибавим, что вестготы оставили нам и постыдные традиции: антиеврейские постановления вестготских королей и церковных соборов могут рассматриваться в числе истоков европейского антисемитизма.

Следующий пример покажет, что возникающие новые системы взаимоотношений можно без преувеличения связать со складыванием единой Европы. В 658 году, в День святого Патрика, умерла аббатиса Гертруда из Нивельского монастыря близ нынешнего Брюсселя. Святой Патрик, будущий покровитель ирландцев, уже стал тогда одним из главных святых Севера Европы. В «Житии» Гертруды говорится, что настоятельница была «хорошо известна всем жителям Европы». Из этого следует, что новые народы, принявшие христианство, по крайней мере их представители-клирики, ощущали свою принадлежность к некоему единому миру, определяемому как Европа. В этом тексте есть отзвук еще одного важного явления, которое до сегодняшнего дня остается в числе самых серьезных проблем единой Европы. Политический и культурный центр западной части Римской империи переместился из Средиземноморья за Альпы, к северу. Проницательный Григорий Великий устремлял свой взгляд в сторону Кентербери. Самый сильный из новых вождей, варвар Хлодвиг, принявший христианство, сделал своей столицей Париж, расположенный на севере Галлии. Англосаксонские монастыри, а еще больше — ирландские, славились тем, что готовили миссионеров, которые потом отправлялись проповедовать на континент, как, например, святой Колумбан (543–615), который основал аббатство Люксёй в восточной части Галлии и аббатство Боббио на севере Италии, а его ученик святой Галл создал Санкт-Галленский монастырь на территории нынешней Швейцарии. Это смещение центра тяжести европейского Запада на север было прежде всего связано с двумя событиями, которые наложили существенный отпечаток на историю Европы. Первое — это падение авторитета римского епископа и угроза, которая нависла над Римом со стороны варваров: готов и лангобардов. Византия не признавала больше первенства римского епископа. Рим лишается своего центрального положения и в географическом, и в политическом планах. Второе событие — мусульманские завоевания. После смерти Мухаммеда в 632 году мусульмане — арабы и племена, обращенные ими в ислам, — молниеносно захватили Аравийский полуостров, Ближний и Средний Восток, а также Северную Африку — от Египта до Марокко. Оттуда они переместились — ради грабежей или новых побед? — на другой берег Средиземного моря. Принявшие мусульманство берберы из Северной Африки захватили в период 711–719 годов большую часть Пиренейского полуострова. В начале IX века они занимают острова, принадлежавшие раньше Римской империи: Корсику, Сардинию, Сицилию, Крит. Это географическое переустройство не просто приводит к противостоянию между Северной Европой и ее южной, средиземноморской частью, но и говорит об усилении роли окраинных территорий в новой христианской Европе. К кельтской периферии добавляется англосаксонская, а вскоре вслед за ними — территории норманнов, скандинавов и славян. Средиземноморье становится своего рода главным фронтом борьбы: в этом регионе происходит отвоевывание христианских территорий, через него осуществляются сношения с мусульманами.

Наконец, назовем еще одно событие, прискорбное с точки зрения христианства, но, возможно, оказавшееся полезным для Европы. Северная Африка — одно из главных прибежищ христианства на территории Римской империи во времена Тертуллиана и, особенно, при святом Августине — была сначала разграблена вандалами (сам Августин умер в 430 году в Гиппоне, осажденном вандалами), а впоследствии мусульманские завоевания VII века начисто уничтожили и искоренили христианскую культуру в Северной Африке. Европа теперь могла не опасаться соперничества с Африкой, которая уже успела показать свой серьезный потенциал в области теологии и находилась на переднем крае борьбы против ересей, в особенности донатизма.

В период раннего Средневековья, несмотря на то что наметились очертания наций, основанные на делении, существовавшем в Римской империи, и на новых этнических образованиях, Запад объединяло господство христианской религии. Всеми европейскими территориями управляли в первую очередь епископы, влияние которых росло, особенно в городских органах управления; начиная с VII века выделяется группа наиболее влиятельных епископов, которых стали называть архиепископами. Христианский Запад подразделяется на территории, подчиненные епископам и архиепископам. Первые осуществляли свою власть в пределах диоцезов (епархий), границы которых в основном совпадали с границами территорий городских общин; вторые — в пределах бывших римских провинций. Кроме епископов и священников на религиозной сцене возникают новые персонажи, обязанные своим появлением Востоку, — монахи. На Западе монахи, несмотря на свое название, которое обозначает «одиночка»[8], как правило, не были отшельниками, а жили группами в обителях — монастырях, расположенных обычно вдали от городов, в более-менее безлюдных местах, в окружении лесов и лугов. В период с IV по VIII век монашество играет главную роль в деле обращения крестьян-язычников. Тогда монахи довольно часто были странствующими, как, например, уже упомянутые монахи-ирландцы, которые исполняли свою миссионерскую роль на всем пространстве от восточной Галлии до северной Италии. В целом же активность монахов охватывает все территории Запада, затронутые христианством.

В этом новом христианском мире встречаются и женщины, ведущие религиозный образ жизни; до того как они, в свою очередь, стали объединяться в монастыри, их уже объединял обычай соблюдения девственности. Они воплощали в себе идею нового целомудренного образа жизни, который является важной особенностью христианства. Но если монахи и девственницы соблюдали требования целомудрия и непорочности, то епископы и священники еще не принимали обета безбрачия.

Во главе этих новых религиозных образований встают новые герои, пришедшие на смену героям языческой античности, — святые. В первые века христианства героизм святых состоял в том, чтобы отдать жизнь за христианского Бога. То были мученики. Но по мере того как христианство набирает силу, мучеников становится все меньше и самыми выдающимися христианами оказываются исповедники, которых тоже объявляют святыми. Церковь отводит святым особую роль. В качестве награды их ждет рай, а на земле они являются объектами поклонения и даже культа, подобно Спасителю. Согласно ортодоксальным взглядам, чудеса может совершать только Бог, но в народном восприятии чудеса приписываются святым. Чудеса происходят в определенных местах, чаще всего там, где святые похоронены. От прикосновения к телам святых происходит излечение или спасение через их «необыкновенную смерть», по выражению Питера Брауна. Как и епископы, многие святые принадлежат к высшим слоям римско-варварского общества. Фактически деятели нового христианского мира часто являются выходцами из аристократической среды. Так в образованных аристократических кругах формируется новая христианская элита, которая затем возьмет власть в свои руки.

Монашеский образ жизни наложил весьма ощутимый отпечаток на европейские традиции. Именно благодаря ему в христианском обществе распространяется обычай устанавливать распорядок дня. Ведь у монахов практикуется регулярная коллективная молитва в специально отведенное для этого время и днем и ночью — восемь уставных, или монастырских, часов. Также от монашеской жизни проистекает внимание христиан к режиму питания. Посты, которые соблюдают монахи, а также набожные светские люди, — не только религиозный обычай, связанный с покаянием, но еще и способ сохранения здоровья; это же относится и к кровопусканию. Борьба против чрезмерной роскоши в еде, обжорства (gula) считается одной из мер предотвращения эпидемий (их считали Божьей карой, в том числе и за чревоугодие) и при этом способствует более здоровому образу жизни. Наконец, именно благодаря монахам за пределами монастырского мира распространяется новый ритм жизни, в котором чередуются работа и развлечения, молитва и праздность (otium).

Влияние христианства особенно заметно в области времяисчисления. Христианское Средневековье продолжает жить по римскому, юлианскому календарю, но появляются важные нововведения. Прежде всего, это ритм жизни, задаваемый неделей. Аналогия с Книгой Бытия, с Сотворением мира придает особенный статус семидневному ритму: шесть дней работы, потом день отдыха. Соблюдение правила воскресного отдыха становится вскоре обязательным для всех христиан, и только Карл Великий убедит Церковь сделать исключение для крестьян, которые, если стоит хорошая погода, не могут терять времени и прерывать сельскохозяйственные работы, особенно в период сбора урожая. Такое подчинение распорядка человеческой деятельности недельному ритму, пожалуй, до недавнего прошлого задавало в европейском мире самый удобный режим чередования работы и отдыха.

С другой стороны, влияние христианства привело к серьезному изменению календаря. Возникает новая точка отсчета времени — христианская эра: монах Дионисий Малый в 532 году назвал рождение Христа новым началом истории. Впрочем, Дионисий допустил ошибку в расчетах, и на самом деле начало христианской эры соответствует приблизительно 4 году до нашей эры. К тому же Церковь долго не могла установить для всего христианского мира единую дату начала нового года. Чаще всего в этом качестве использовались три даты: 25 декабря (рождественский стиль), 25 марта (день Воплощения, благовещенский стиль) и, наконец, пасхальный стиль — в этом случае начало года определялось Пасхой, которая выпадала на разные даты. Этим объясняется важное значение, придаваемое во всем христианском мире сложным и точно описанным расчетам, которые позволяют определить дату Пасхи для каждого года, основываясь на наблюдениях за луной, — расчетам, связанным с вычислением церковного календаря. Христианский календарь — это календарь солнечный, если не считать Пасхи, дата которой рассчитывается по фазам луны. Христианский календарь закрепит — для всей будущей Европы, кроме восточной, православной ее части, — два новых больших праздника, ставших самыми значимыми праздниками в году: это Рождество Христово, которое начиная с IV века празднуется 25 декабря, и Воскресение Христово (Пасха), подвижный праздник. Каждый день года, кроме главных праздников, связанных с Христом и Девой Марией, назывался именем определенного святого: день выбирался по дате их смерти. Реорганизация времяисчислёния коснулась также и обыденной жизни. В VII веке на Западе широко распространилось еще одно новшество, а именно — использование колоколов, что повлекло за собой строительство колоколен и звонниц. Конкретные часы выбирались произвольно, по желанию монахов, но удары колокола были слышны повсюду и в городе, и в сельской местности; таким образом, основным нововведением становится обычай отмерять время и громко оповещать о текущем часе.

Новый взгляд на пространство, привнесенный христианством, был не менее важен, чем новая система времяисчисления. В обоих случаях изменения затронули всю территорию Западной Европы. Реорганизация пространства была связана с новым разделением на диоцезы (епархии), хотя границы их уточнялись достаточно медленно. Возникали системы связей между некоторыми населенными пунктами, некоторыми областями. Поклонение святым мощам приводило к тому, что места, где хранились известные останки, получали новый, более важный статус. Примером может служить Тур — с мощами святого Мартина и, конечно, Рим — с останками апостолов Петра и Павла. Поклонение этим реликвиям положило начало практике паломничества к святым местам и помогло установлению связей между западными народами, а главное, способствовало возникновению целой сети паломнических центров и маршрутов. Между монашескими орденами тоже складываются свои отношения. Так, например, в VII веке настоятель орлеанского аббатства Сент-Эньян основал монастырь Флери-сюр-Луар, который стал крупным паломническим центром после того, как туда перевезли останки святого Бенедикта: после вторжения лангобардов они лежали, забытые, в Монте-Кассино, в Южной Италии. Роль этих связей между паломническими центрами в Средневековье будет усиливаться с течением времени.

Вернемся к двум негативным событиям, которые сыграли ключевую роль в формировании Европы в период с VII по XIV век. Религиозное и национальное своеобразие формируется или, по крайней мере, закрепляется на фоне конфликта, в некоем противостоянии. Контакт с чем-то чужеродным и, особенно, наличие соперника или врага способствуют выработке самобытности.

У западного христианского мира таких взаимно отталкивающихся полюсов было два. Прежде всего, это Византия. Амбиции Византии, желавшей главенствовать над всем христианским миром, как греческим, так и латинским, отказ признавать власть римского епископа, иной язык, использующийся для литургии (греческий, а не латынь), а также теологические разногласия — все это отдаляет друг от друга латинских и византийских христиан, и это разделение усилилось после того, как латинская Церковь приняла решение по одному очень важному вопросу. Конфликт по поводу отношения к священным изображениям начался в византийском мире с первой вспышки иконоборчества — между 730 и 787 годами. После II Никейского собора (787) Карл Великий сформулирует в «Libri carolini» отношение западного латинского христианства к изображениям. В качестве решения была выбрана золотая середина. Осуждались как иконоборчество, то есть уничтожение изображений и отказ от них, так и иконопочитание, поклонение изображениям. Иудаизм и ислам не признавали священных изображений, Византию также потрясали вспышки иконоборчества, а западный христианский мир признавал и чтил иконы как дань почтения Богу, Святой Деве и святым, не превращая их в предметы культа, поскольку эти священные изображения делались по человеческому подобию. Лица божественных особ, за исключением Святого Духа, изображались как лица людей. Это было этапом в становлении европейской гуманистической традиции. Перед европейским искусством открывался простор для плодотворного развития.

Более острым оказался конфликт с исламом, начавшийся в VII веке. Восточная Европа оставалась включенной в византийский мир, а ислам и латинское христианство вступили в противостояние, которое временами перерастало в конфликты, часто вооруженные. После захвата Северной Африки ислам в лице берберов, которых обратили в свою веру арабы, пошел на приступ Западной Европы. Пиренейский полуостров был стремительно завоеван в 711–719 годах. Христиане удержались только в его северной части и главным образом на северо-западе, в Астурии. Мусульмане двинулись из Испании на север, за Пиренеи, и, как мы уже видели, трудно определить, было ли это просто грабительским набегом или стремлением мусульман расширить свою территорию. Во всяком случае, их продвижение было остановлено во время сражения при Пуатье (732). Это было последним нашествием мусульман на области к северу от Пиренеев, хотя позже, в IX веке, последуют новые мусульманские завоевания на средиземноморских островах, в Италии и Провансе.

Битва при Пуатье дала европейской историографии повод для разнообразных интерпретаций. Некоторые историки видят в ней лишь незначительную стычку, исходя из того, что мусульманские завоеватели к тому времени уже были обессилены и измотаны. Для других битва при Пуатье явилась ключевым событием, победой христианства над исламом и в области реального, и на пространстве мифологии. Пуатье становится своего рода знаменем для весьма агрессивного антимусульманского меньшинства. Истина, видимо, находится где-то посередине между этими двумя крайностями. При этом битва при Пуатье была расценена некоторыми христианскими хронистами как событие европейское. Некий безымянный хронист, автор «Continuatio hispana» (продолжения хроники Исидора Севильского), называет битву при Пуатье «победой европейцев», которым удалось оттеснить врагов, называемых на Западе сарацинами.

Упомянем еще три новшества, благодаря которым Западная Европа в своем становлении стала приобретать единые, общие черты.

Первое из этих изменений экономического порядка мы уже назвали — это переход Европы, сильно урбанизированной в римскую эпоху, к сельскому образу жизни. Приходят в негодность дороги, мастерские, склады, оросительные системы; понижается уровень культуры. Упадок техники особенно заметен в уменьшении числа изделий из камня: место главного материала вновь занимает дерево. Отток городского населения в сельскую местность не компенсирует последствий демографического спада. Вместо города (urbs) базовой экономической и социальной ячейкой становится большое имение (villa). Единицей населенности и использования земель теперь является манс, земельный надел, размер которого варьируется, но обычно остается очень небольшим: это минимум, необходимый, чтобы прокормить одну семью.

Денежная экономика отходит на второй план, уступая первое место меновой торговле. Перевозка товаров на большие расстояния почти прекращается, исключение составляют только самые необходимые продукты, например соль.

Некоторое время назад появилась тенденция недооценивать упадок, в котором находились города; в относительном порядке оставались только крупные центры, — такие, как Тур, Реймс, Лион, Тулуза, Севилья, Майнц, Милан, Равенна, — резиденции епископов и некоторых влиятельных вождей варварских племен.

Две другие составляющие, на которых базируется единообразие нового мира, подвергшегося влиянию варваров, относятся к области политики и юриспруденции.

Во главе новых политических образований встают короли, которые вызывали такое презрение римского мира: ведь это просто вожди племен, царьки. Англосаксонские короли, франкские короли, начиная с Хлодвига, короли бургундов, готов (авторитет Теодориха, царствовавшего в Равенне, — единственное исключение), а также короли вестготов и лангобардов пользовались лишь ограниченной властью, рядясь при этом в обноски былого римского величия. Однако в Европе королевской власти было уготовано большое будущее.

Пока же законы, издаваемые этими королями, носили ярко выраженный варварский характер. Это своды расценок, штрафов, денежных и телесных наказаний, положенных за проступки и преступления, причем наказаний различных, в зависимости от этнической принадлежности и общественного положения виновного.

Не стоит строить иллюзий по поводу этих законов: они были крайне примитивны. Это касается даже эдикта остгота Теодориха Великого, последнего истинного наследника римских традиций на Западе. Конечно, то же самое можно сказать о салическом законе франков, записанном на латыни при Хлодвиге. «Lex Gundobada» был издан королем бургундов Гундобадом в начале VI века. Право вестготов было кодифицировано вначале Эрихом (466–485), затем Леовигильдом (568–586), а потом обновлено Рецесвинтом (649–672), который предназначал свои законы и для вестготов, и для римлян: последним они должны были заменить «Бревиарий Алариха» (506) — упрощенный (для римлян) вариант кодекса Феодосия 438 года; у бургундов имелся подобный ему «Lex romana Burgundiorum». Эдикт короля Ротари, определявший основы законодательства лангобардов (643), был дополнен несколькими его преемниками. Под влиянием франкского законодательства были созданы «Аламанская правда» («Lex Alamanorum») — в начале VIII века и «Баварская правда» («Lex Baiavariorum») — в середине VIII века. В наставлении святого Мартина, архиепископа города Браги с 579 года, излагалась, в соответствии с установлениями соборов и синодов, программа улучшения диких нравов крестьянства («De correctione rusticorum») на севере нынешней Португалии.

Эти варварские законы, принимавшиеся на руинах римского права, тем не менее способствовали постепенному складыванию европейского правосознания на протяжении раннего Средневековья.

Период, о котором мы будем теперь говорить, часто рассматривают как первую серьезную попытку создания Европы. Этот период обычно связывают с именем Карла Великого, поскольку его недолговечная империя могла бы стать первым реальным наброском будущей Европы.

Если согласиться с таким мнением, то нужно подчеркнуть, что это был первый образец единой Европы — но образец нездоровый. Ведь проект Карла Великого был проектом националистическим. Империя, которую он создал, — это прежде всего империя франков. В ее основе лежал истинно патриотический дух. Карл собирался даже изменить календарь, дав франкские названия месяцам. Историки редко смотрят на события того времени под этим углом зрения. Тем не менее это очень важный аспект, потому что неуспех этого начинания стал первым в ряду всех неудачных попыток построить Европу, где господствовал бы один народ или одна империя. Европа Карла V, наполеоновская, а затем и гитлеровская были, по существу, анти-Европами, и в проекте Карла Великого уже содержатся зачатки этих замыслов, противоречащих подлинной европейской идее.

Королевство франков знало два периода подъема: в конце V и в VI веках — при Хлодвиге и его сыновьях, разделивших королевство, которое потом снова объединилось на непродолжительное время, — и затем в VIII веке. Власть Меровингов в VII веке понемногу ослабевала — это были короли, лишенные власти, которых даже прозвали «бесполезными королями», а потом, в период новой истории, — «ленивыми королями», потому что они передали власть королевским майордомам, как потом произойдет в Японии Нового времени, когда императоры передадут всю власть сёгунам. В XIII веке майордомы выбирались из рода Пипинидов, происходящего из окрестностей Льежа, и эта должность стала передаваться по наследству.

Карл Мартелл, который занял место своего отца Пипина Геристальского в 714 году, воспринимался как истинный король; его авторитет стал еще выше благодаря одержанным им победам, в особенности после победы над мусульманами при Пуатье в 732 году. После смерти Карла его сын Пипин Короткий получил в руки всю отцовскую власть и, свергнув с трона последнего представителя династии Меровингов, был по решению ассамблеи светских и церковных властей в Суассоне (751) провозглашен королем.

Самым значительным и самым веским следствием этого стало то, что Пипин добился своего повторного помазания на царство уже по личному распоряжению Папы, вместе с сыновьями Карломаном и Карлом, в Сен-Дени (754). Возврат к библейскому ритуалу придает персоне короля сакральное значение, сообщая ему функцию христианского пастыря. Таким образом, повысился авторитет монархии, который в некоторых странах Европы сохраняется и по сей день. Ритуал миропомазания, практиковавшийся в вестготской Европе, не был сохранен: в испанском христианском королевстве после Реконкисты он не возобновился. Один лишь король Англии, унаследовавший англосаксонские ритуалы, среди которых в VIII веке мы тоже видим миропомазание, создал освященную Церковью монархию. В результате в Средневековье возникает символическое соперничество между королями Франции и Англии: первый требует признать свое первенство на том основании, что крещение Хлодвига объявляется помазанием на царство. Впоследствии король Франции, как единственный коронованный непосредственно Святым Духом, примет титул «христианнейшего» и, когда авторитет императорской власти сойдет на нет, назовется «первым из королей христианского мира». История Европы полна таких проявлений соперничества, ревности и амбиций, связанных с попытками установления некой иерархии на европейском политическом пространстве.

Пипин Короткий, по франкскому обычаю, передал свою власть и королевство двум своим сыновьям, которые его и разделили. Однако в 771 году один из них, Карломан, умер, и единственным королем франков остался старший сын, Карл. Он станет в будущем Карлом Великим, и, начиная с него, престол занимает новая династия — Каролинги.

В первую очередь, как того требовали традиции франков и всех варваров, Карл был великим воином. Он одновременно вел завоевательные войны и занимался распространением христианства. Но насилие, жестокость и принуждение в его политике преобладали. Завоевательная политика Карла была направлена на восток, юго-восток и юг. На востоке, в южной Германии, Карл разбил аваров и в 788 году захватил Баварию; на севере Германии ему пришлось провести в период с 772 по 803 год несколько жестоких походов против саксонских язычников.

Во времена Пипина Короткого его главным союзником в германских землях был англосакс Бонифаций (Винфрид), архиепископ Майнцский, который создал многочисленные епископства, в том числе в Зальцбурге, Ратисбонне и Пассау; его ученик Штурм в 744 году по инициативе Бонифация основал аббатство Фульда в Гессене, где архиепископа и похоронили. Бонифаций был убит язычниками-фризами в 755 году во время одного из своих миссионерских путешествий.

Карл Великий самую значительную из своих побед одержал на юго-востоке. Вылазка была направлена против короля лангобардов, который принял христианство, но это не положило конец его нападениям на папские владения в Италии, в том числе и на Рим, так что Папа сам обратился к Карлу с просьбой вмешаться и обуздать лангобардов. Карл, благодаря своим закованным в латы конникам, разбил лангобардов подчистую, взял в плен их короля Дезидерия и занял его престол в Павии, где по традиции был увенчан лангобардской железной короной. Однако у лангобардов осталось два независимых герцогства в Центральной Италии: Сполето и Беневент.

Менее удачными оказались для Карла сражения на южном фронте, где его противниками были мусульмане. Карл, плохо знакомый с испанскими реалиями, потерпел неудачу под Сарагосой и отступил на север, за Пиренеи. Во время одного из столкновений баски уничтожили арьергард его войска, которым командовал племянник Карла Роланд. Этот малозначительный эпизод был превращен легендой в трагическое поражение от сарацин; в результате появилась «Песнь о Роланде». Карл с большими потерями завершил свой испанский поход на территории будущей Каталонии и в Септимании, что в Лангедоке. По эту сторону Пиренеев ему удалось отвоевать Гасконь — впоследствии он включит ее в королевство своего сына Людовика.

В описанной ситуации ключевым событием стал союз между франками и папством. Папа надеялся обрести во франкских властителях руку помощи, которая бы защитила его от врагов, в особенности от лангобардов, и действительно обрел такую поддержку. Плоды этого союза принесли пользу прежде всего франкским государям. Так произошло помазание Пипина и его сыновей.

На следующем этапе Папа задумал мероприятие «европейского» масштаба — снова объединить христианский Запад в империю, подчиненную франкам. На Рождество 800 года во время пребывания Карла Великого в Риме Папа Лев III провозглашает короля франков императором.

Это событие укрепило самостоятельное положение западного христианского мира перед лицом Византийской империи и греческого православия. Но в остальном, когда Карла Великого называют «отцом Европы», с моей точки зрения, происходит определенная деформация исторической перспективы. Спору нет, в нескольких текстах он еще при жизни был назван «главой Европы», но это скорее дань уважения, нечто из области воображаемого, а не исторической реальности. Европа Карла Великого была Европой, урезанной территориально. Она не включала ни Британских островов — владений англосаксов и ирландцев, которые сохраняли независимость, ни Пиренейского полуострова, большая часть которого была захвачена мусульманами, ни Южной Италии и Сицилии, которые тоже были в руках сарацин, ни, наконец, Скандинавии, которая оставалась языческой и откуда отправлялись в свои походы викинги-норманны — на грабежи или в поисках выгодных торговых путей. Добавим, что из земель, лежащих к востоку от Рейна, в империю Каролингов входила лишь малая толика. Значительная часть Германии оставалась им неподвластной, а главное, недоступны оставались славяне, по-прежнему бывшие язычниками. В Праге ничего не изменилось с VII века, когда франкский купец Само, преуспевающий работорговец, был избран королем славян и занял центральную часть Богемии.

Коронация Карла в качестве императора как для Папы — автора этого замысла, так и для самого Карла, который дал согласие без особого энтузиазма, была главным образом возвратом к прошлому, попыткой восстановления Римской империи, но не проектом, направленным в будущее; а ведь Европе теперь суждено было обращаться к будущему. Конечно, основывая на древних землях франков новую столицу, Ахен, Карл мечтал сделать ее «будущим Римом». По сути, он бросал вызов «Новому Риму», то есть Константинополю. Но при этом взгляд его был обращен назад, на Рим, который был не центром европейской империи Каролингов, а местопребыванием достаточно слабой папской власти. После смерти Карла Ахен угасает; он перестает быть столицей Запада вскоре после своего основания, хотя миф о нем будет жить в течение всего Средневековья. Останутся одни величественные памятники, свидетели мечтаний Карла. Нынешние европейские мероприятия, проходящие в Ахене, есть не что иное, как ностальгические церемонии. Замысел каролингской империи, если рассматривать его в долговременном плане и, в особенности, в общеевропейской перспективе, не увенчался успехом.

Я присоединяюсь к мнению известного итало-американского медиевиста Роберто С. Лопеса (Lopez): «Мы не можем называть прелюдией Европы то, что правильнее определить как фальстарт. Сегодня, когда говорят о Европе, не подразумевают ни единую религию, ни общее государство, а только совокупность политических институтов, светских знаний, художественных и литературных традиций, экономических и социальных интересов, которые скрепляют воедино мозаику из различных взглядов и независимых народов. С этой точки зрения империя Каролингов представляется нам почтенным начинанием, но при детальном рассмотрении его надо признать неудачным».

В эти времена, создавшие почву для позднейшего каролингского мифа, было, тем не менее, заложено несколько краеугольных камней будущей Европы. Первый из них — это попытка введения единообразия в правовой области. Карл издал свод правил, которые должны были действовать на всей территории империи, относились к разным областям государственного управления и предназначались для выполнения их повсеместно и всеми жителями. Там были разделы, касающиеся крупных владений в сельской местности, образования, правовой системы и посланцев императора, именовавшихся «missi dominici». Это так называемые капитулярии. Кроме того, Карл провел финансовую реформу, учредив единую денежную систему, в основании которой лежала серебряная монета — денье. Но успехи в восстановлении торговли на дальние расстояния, в частности с мусульманским миром, были весьма малочисленны. В то же время другая важная реформа осталась во многом незавершенной. Это реформа самих основ законодательства. Варварские законы, как мы видели, наделяли разных людей разными правами и имели ярко выраженный этнический характер. К франкам, бургундам, лангобардам и готам применялись разные законы. Карл Великий хотел заменить весь этот юридический разнобой единым законодательством, применимым ко всем людям, живущим на территории империи. Хотя эта попытка и не была до конца реализована, она остается одним из самых революционных начинаний Карла, и к тому же она помогла осознать принципиальную возможность введения единого европейского права.

Более успешным стало другое начинание, проведенное под давлением Карла и его преемников — введение единообразия в монастырскую жизнь, что наложит свой отпечаток на формирующуюся средневековую Европу: монахи были многочисленны, весьма деятельны и пользовались большим авторитетом. Еще на заре Средневековья появились разнообразные монастырские уставы. Карл, любивший порядок и единообразие, поддержал объединительную деятельность одного каталонского монаха, который основал монастырь близ Монпелье, в Аньяне, и в первую очередь занялся там возрождением и обновлением устава VI века, автором которого был святой Бенедикт Нурсийский. Принятие обновленного устава св. Бенедикта — к тому времени уже широко распространенного в Италии — всеми монастырями на территории империи попадает в повестку дня пяти соборов, собиравшихся в разных городах в 813 году. Обязательность бенедиктинского устава провозгласил сын и преемник Карла Великого Людовик Благочестивый на Ахенском соборе в 816 году. Святой Бенедикт Нурсийский выделял в распорядке дня монахов время для литургии и личных молитв, для трудов физических и умственных; святой Бенедикт Аньянский добавил к этим видам деятельности миссию проповедничества и обращения язычников. В социально-культурной картине христианского мира IX–XII веков монастыри будут занимать важнейшее место, даже если согласиться с мнением Людо Милиса (Milis) о том, что их роль обычно несколько преувеличивается.

Так под властью церковных и светских правителей и под воздействием монашества в IX веке произошло формирование единой Европы воинов и единой Европы крестьян. По образцу королевства франков все подданные империи Карла Великого, находящиеся в прямом подчинении у суверена — короля, считаются воинами. Все должны служить с оружием в руках, каждый свободный мужчина — потенциальный солдат, и он либо сам, либо в составе отряда, набираемого его сеньором, должен участвовать в военных походах государя. Походы осуществлялись в период с весны до осени, поскольку лошадям нужна трава для пропитания.

За 46 лет царствования Карла военных походов не было только два года: в 790 и 807 годах. Главной ударной силой его войска была хорошо защищенная доспехами тяжелая кавалерия. Свободные люди, призванные на военную службу, должны были либо сами, либо при помощи своего сеньора обзавестись конем, щитом и оружием. Это могло быть легкое копье и короткий меч с односторонним лезвием, чтобы биться в пешем бою, а лучше — длинный меч с обоюдоострым лезвием для конного боя. Если поход увенчивался успехом, а при Карле часто так и бывало, победителям доставались более или менее богатые трофеи. Империя Каролингов, как и все великие империи со времен Александра и до Мехмеда Завоевателя[9], черпала часть своих доходов из военной добычи.

Общее количество солдат, которыми располагал король, — правда, их редко собирали всех сразу, — составляло приблизительно пятьдесят тысяч человек, в том числе две или три тысячи конников. В Средние века не оперировали большими числами — прежде всего это проявилось в военной сфере, которая для Средневековья наиболее показательна. Военачальники средневекового войска были обязаны своим богатством в первую очередь доходам от больших доменов. Земля была одним из главных источников богатства и власти будущих европейцев. Можно утверждать, что Средневековье началось тогда, когда налоги, собираемые государством, сменились повинностями в пользу крупного землевладельца, в будущем — сеньора. На землях, принадлежащих таким богатым землевладельцам, жило и работало около 90 процентов всего светского населения.

Европу того времени можно назвать миром воинов, поскольку в ней господствовало меньшинство воинов-землевладельцев, но фактически большинство ее жителей составляли крестьяне. Их социальный статус был различен. По-прежнему существовали рабы: христианство почти не облегчило их участь. С другой стороны, возникали новые отношения между сеньором, его крестьянами и государственными землями. Все больше людей и земель переходило под непосредственную власть сеньоров. На место рабов приходили сервы, и появлялись сервильные земли, которыми крестьянин не мог распоряжаться, то есть не имел права обменять их или продать. Запад по-прежнему оставался краем лесов, хотя в VI–VII веках прокатилась первая волна раскорчевок. Крупные земельные владения, как правило, разделялись на две части. Первая часть, домен, или резерв, — земля, которую обрабатывали для самого сеньора его крестьяне, несколько раз в неделю выполняя барщину. На другой части земли крестьяне работали на самих себя, чтобы, во-первых, прокормить семью, а во-вторых, вырастить небольшой излишек и обменять его на нужные для жизни товары за пределами поместья своего сеньора. Многие из этих крестьян — больше, чем обычно представляют, — были свободными людьми, которые владели собственными наделами — аллодами.

Во времена Карла Великого намечаются процессы, которые станут одним из значительных событий Средневековья, а потом — важной характеристикой Европы в целом. Крестьяне добиваются от сеньоров ряда свобод, благодаря чему сельское население переходит в категорию свободных людей и освобождается таким образом от барщины, а сеньоры оказываются вынуждены или смириться с уменьшением своих владений, или проводить политику повторного закабаления. Второй вариант был реализован только на востоке Европы и стал еще одной причиной размежевания Западной и Восточной Европы и отдаления их друг от друга. Существенное внимание к обустройству сельской жизни остается и на сегодняшний день важной чертой Европы, а во времена Карла этот вопрос стал предметом его особого внимания и забот. Капитулярий «О поместьях» («De villis», ок. 800 г.) полностью регламентировал жизнь людей, занятых в аграрной сфере, даже за пределами королевского домена. По нему можно восстановить панораму деревенской жизни, характерную для раннего Средневековья, ранней Европы, которая сохранит впоследствии многие ее черты.

В Европе времен Каролингов самой развитой сферой, безусловно, была сфера культуры. Просвещенность Карла Великого не стоит преувеличивать: сам он с трудом разбирал буквы, не умел писать и едва понимал по-латыни, но в его политике четко проводился один важный принцип. Карл считал, что ученость и образование являются неотъемлемым признаком власти и ее необходимым инструментом. Приумножать знание и покровительствовать ему, по мнению Карла, есть одна из первых обязанностей государя. Он понимал, что в подобных делах монарху следует опираться в первую очередь на клириков — они больше всех были сведущи в этой области, — а также что образование должно ориентироваться прежде всего на сыновей влиятельных мирян, которых он привлекал к управлению империей. Тут нельзя было ограничиваться силами одних франков, надо было использовать весь культурный потенциал империи. Карл привлекал к делу даже представителей стран, которые в империю не входили, — например ирландцев, англосаксов и испанцев. Иногда Карла Великого изображают этаким предтечей Жюля Ферри, который ходил по школам и подбадривал учеников[10]. Школы, созданные или преобразованные Карлом, предназначались в основном для детей аристократии. Начиная с 781 года Карл окружил себя образованными и учеными людьми. Жан Фавье (Favier) назвал их «придворными интеллектуалами». Это были, например, лангобард Павел Диакон (наст, имя Варнефрид), итальянец Павлин Аквилейский, испанец Теодульф, ставший в 797 году епископом Орлеанским и настоятелем аббатства Флери-сюр-Луар (Сен-Бенуа-сюр-Луар), и, конечно, главный советник Карла, англосакс Алкуин (ок. 739–804): он оставался всю жизнь простым диаконом, но сделался настоятелем аббатства Святого Мартина в Туре, ставшего при нем одной из самых мощных опор процесса, который назовут позднее Каролингским возрождением.

Этот ученый мир был в основном мужским, но в нем выделяется и несколько женских фигур. Алкуин, например, был еще и советником Гислы, сестры Карла Великого и настоятельницы аббатства в Шелле; с его подачи она поощряла в аббатстве умственный труд и организовала мастерскую, где усердно переписывались древние рукописи. Графиня Дуода, аристократка из Аквитании, жившая в начале IX века, вдали от королевского двора, получила прекрасное образование, которое захотела передать своему сыну Вильгельму, герцогу Септиманскому, и написала для него сборник наставлений.

Каролингское возрождение в период правления Карла на самом деле было не столь блистательным и победоносным, как это часто представляют, и носило более скромный характер. Прежде всего, в это время двор Карла проникается не только серьезным вниманием к культуре, но и живым интересом к различным играм. Карл и его ближайшее окружение создают так называемую придворную академию — это литературная игра, участники которой носят прозвища, напоминающие об античности. Любопытно отметить, что среди этих прозвищ есть и греческие, и латинские имена, а также библейские. Алкуин был Альбином, или Флакком, то есть Горацием; Ангильберт звался Гомером, Теодульф — Пиндаром; молодой поэт Модуэн был Назоном, то есть Овидием; Пипин Италийский — Юлием, то есть Цезарем; но кроме них, были Аарон и Самуил. Адальхард назывался Августином, а сам Карл Великий — Давидом, «мирным государем». Это мероприятие в точности соответствовало намерениям Алкуина превратить двор Карла Великого в «Афины даже прекраснее древних, ибо теперь они будут облагорожены учением Христовым».

Вторая волна интереса к учености продолжит и даже углубит эти начинания, предпринятые Карлом, так что период «возрождения» продлится при Людовике Благочестивом и Карле Лысом. Кроме королевского двора, проводниками этого движения станут монастыри. Так, в новом Фульдском аббатстве в Германии будет учиться Эйнхард, а начиная с 822 года настоятелем Фульды станет знаменитый Рабан Мавр.

Можно без преувеличения признать, что интеллектуальная жизнь Каролингской эпохи стала целым пластом европейской культуры. В капитулярии «О необходимости занятий науками» («De litteris colendis») Карл Великий утверждал, что королевская власть должна понимать важность знания и защищать его престиж.

Некоторые из реформ, проведенных в жизнь Карлом и его советниками, были очень важны. Возьмем реформу письменности. Новое начертание, получившее название «каролингский минускул», было ясным, стандартизованным и изящным; в результате читать и писать стало легче. Можно сказать, что это была первая общеевропейская письменность. В монастырских, королевских и епископальных скрипториях идет усердная переписка рукописей, и Алкуин делает новый шаг в сторону ясности и упрощения — обращает внимание на пунктуацию. Карл инициирует также работы по пересмотру текста Священного Писания. Это сопоставление списков Священного Писания, с которого на средневековом Западе начнется большая работа по толкованию Библии, было важным начинанием, в котором уважительное отношение к исходным священным текстам совмещалось с внесением в перевод разумных поправок, обусловленных развитием наук и образования.

Каролингское возрождение до сегодняшнего дня привлекает к себе внимание, в особенности роскошными иллюстрациями и миниатюрами того времени. Ряд молитвенников и Псалтырей каролингского периода — это подлинные шедевры. Интерес к текстам псалмов, который ощущается в течение всего Средневековья, положит начало той особой приверженности к библейской поэзии, которая ощущается в Европе и поныне.

Нужно заметить также, что без прямой связи с каролингскими реформами, но в ту же эпоху появляется еще одна идея, имевшая успех, которой было суждено развиваться, просуществовать все Средневековье и сохраниться до сегодняшнего дня. После VI века Апокалипсис, или Откровение Иоанна Богослова, не спешили причислять к каноническим текстам Нового Завета, и этот текст не вызывал интереса среди клириков и верующих. В конце VIII века одна книга в мгновение ока возрождает интерес к Апокалипсису. Речь идет о «Комментарии», составленном около 780 года монахом Беатом из монастыря в Лиебане, неподалеку от Сантандера. Число иллюстрированных копий этого комментария растет в течение IX–X веков. Эти иллюстрации демонстрируют удивительные достижения западных художников-миниатюристов в изображении ужасов и страхов. Благодаря Беату в Европе появился первый настоящий триллер.

IX век имел также решающее значение для развития церковной архитектуры на Западе. Два новшества останутся важнейшим наследием этого периода. Одно из них — появление насыщенного символическим смыслом элемента, — поперечного нефа, или трансепта. Благодаря этому линейный (как у древней римской базилики) план церковного здания приобрел форму креста. Трансепт появляется около 800 года в Сен-Морис-д’Ангон, в Кёльнском и Безансонском соборах. В этот же период при строительстве аббатства Сен-Рикье появляется еще одно нововведение, которому было уготовано большое будущее. Это фасад западных храмов с двумя фланкирующими башнями, предвосхитивший будущие порталы романских и готических церквей. Строятся здания-образцы: монастырь Сен-Дени, Фульдское аббатство, императорский дворец и капелла в Ахене. Заказчики и мастерские переезжают с места на место, и анонимные мастера — а они стали восприниматься как люди искусства лишь значительно позже — создают облик будущей Европы, в котором один памятник вторит другому.

Единство империи, согласно нескольким текстам, ассоциировалось со словом «Европа». В сочинении «Песнь о Карле Великом» («Carmen de Carolo Magno») этот монарх характеризуется как «почтенный ум Европы» и «отец Европы». В 781 году Карл Великий передаст королевство Аквитания своему сыну Людовику — этот же сын в 814 году после смерти Карла получит всю империю. Но Людовик Благочестивый оказался не в состоянии обуздать напор своих сыновей и к тому же не смог справиться с управлением огромными территориями, поэтому он возвращается к традиции раздела империи между королевскими сыновьями. Этот деление после его смерти было подтверждено соглашением Лотаря и Людовика Немецкого, потом уточнено в «Страсбургской клятве» (842), первом официальном тексте на народных языках, романском со стороны Людовика и тевтонском со стороны Карла Лысого, а также — в Верденском (843) и Минденском (844) договорах о разделе империи. После всех этих перипетий стали вырисовываться контуры разделения западной оконечности мира на две части — западную и восточную Франкии, — населенные двумя народами, которым в будущем предстояло стать французами и немцами. Между ними находилась третья часть, вытянутая с севера на юг, в которую, кроме двух столиц — Ахена и Рима, — входили еще область, занимающая промежуточное положение и названная Лотарингией, и Италия. Лотарингия вскоре показала себя искусственным и недолговечным образованием. Политической и территориальной реальностью станет выделение трех областей, которые в одном документе IX века названы «prestantiores Europae species»[11], — это и есть три главные части Европы: Галлия, Германия и Италия. Эти образования, которые не имели тогда ни четких границ, ни сформированных структур власти, явились, по сути, первыми эскизами трех будущих государств Европы Нового времени и Европы сегодняшней, а именно Франции, Германии и Италии. Здесь есть повод поразмышлять о том, как медленно происходит складывание Европы. Очень рано в европейском пространстве выделились силы, превосходящие все остальные. Сегодняшнему составу Европы тоже приходится сталкиваться с амбициями пары Франция — Германия, которая, безусловно, поддерживает стабильность в Европе, но в то же время порождает неравенство и является источником напряженности в Европейском сообществе.

В середине X века мечту Карла Великого о сплочении империи подхватил король Германии Оттон I, сын Генриха I и святой Матильды. Он был коронован в 936 году в Ахене, присоединил к Германии ряд новых земель и одержал ряд побед над захватчиками, причем одна из них — победа над венграми при Лехфельде в 955 году — принесла ему громкую славу. Он получил императорскую корону из рук Папы Иоанна XII в Риме в 962 году. Чтобы сравняться с государями Византийской империи и одновременно улучшить с ними отношения, он женил своего сына на византийской принцессе Феофано, а чтобы укрепить свое влияние в славянских землях, основал в 968 году Магдебургское архиепископство, где и был похоронен в 973 году. Империя, созданная Оттоном, хоть и утратила свое могущество в течение Средних веков, являлась, тем не менее, реальной силой и долговременным образованием в перспективе развития Европы, в отличие от империи Карла Великого. Название этой империи было красноречивым: Священная Римская империя германской нации. Это название прежде всего подчеркивало священную сущность империи, а также напоминало о том, что она является наследницей Римской империи и Рим — ее столица; наконец, показывалась ведущая роль германцев в этом образовании. Изначальная идея Людовика Благочестивого о единой империи получила, таким образом, новую жизнь и даже развитие. Становым хребтом потенциальной Европы, протянувшимся с севера на юг, от Северного моря к Средиземноморью, были Германия и Италия. Альпы, никогда не представлявшие собой реального барьера между Италией и Северной Европой, стали важнейшим связующим звеном между Севером и Югом «европейского» христианского мира. Визиты императоров в Италию становятся в Средневековье своего рода политическим ритуалом христианского Запада. Освоение перевалов, постройка приютов для паломников, оживление торговых и культурных контактов способствуют осознанию значения Альпийских гор, находящихся в самом сердце христианско-«европейского» средневекового мира. Три кантона, выполнявшие роль защитников и стражей альпийских перевалов — особенно после строительства во второй половине XIII века Дьяволова моста в северной части ущелья Сен-Готард, — а именно кантоны Ури, Швиц и Унтервальден, в 1291 году объединились в Швейцарскую конфедерацию, что стало первым неожиданным — пусть и скромным — ростком грядущей европейской демократии.

Сын Оттона I Оттон II укрепил государственную структуру империи, а его сын Оттон III, коронованный в Риме сразу после смерти отца, в 983 году, воспринимался как предвестник прекрасного будущего для всего христианского мира. Став императором в три года, он умер в двадцать один, в 1002 году. Он был так блистателен и одарен во всех областях, что ему дали прозвище «Чудо мира» («Mirabilia mundi»). В Риме он получил блестящее образование: его учителями были св. Адальберт Пражский, находившийся там в изгнании, и Герберт Аврилакский, архиепископ Реймсский, изгнанный со своей кафедры. Герберт был выдающимся ученым своего времени: в Каталонии, перенимая знания от арабов, он изучал арифметику, геометрию, музыку и астрономию. В 999 году Герберт при поддержке императора становится Папой, принимает имя Сильвестра II и вместе со своим царственным учеником придумывает грандиозный план расширения христианской части Европы. Александр Гейштор (Gieysztor) убедительно продемонстрировал, что в плане Оттона III и Сильвестра II ключевое место занимала часть Европы, только что обращенная в христианство и населенная славянами и венграми. Миниатюры изображают императора на престоле в окружении Рима, Галлии и Германии, но, кроме того, еще и Склавинии, то есть страны славян. Таким образом, и Папа, и император в тысячном году мечтают о расширении Европы на восток. И действительно, история в той или иной мере осуществила эту мечту: присоединение славянского мира к единому христианскому пространству, представлявшему собой первоначальный набросок будущей Европы, стало одним из важнейших событий в процессе европейского объединения. Итак, проблема вхождения славянских народов в состав единой Европы тоже родилась в Средневековье.

Сегодня много спорят о том, действительно ли тысячный год стал началом значительного подъема в средневековом христианском мире. Можно сказать наверняка, что между 950 и 1050 годами на всем его пространстве произошло ускорение экономического роста. И этот экономический подъем стал фоном религиозных и политических грез тысячного года. Экономический рост в той или иной степени затронул весь христианский мир. Особенно наглядно это подтверждается свидетельством монаха из монастыря Клюни Рауля Глабера: «С наступлением третьего года, последовавшего за тысячным, почти все земли, но особенно Италия и Галлия, оказались свидетелями перестройки церковных зданий; хотя большая часть из них была хорошей постройки и в этом не нуждалась, настоящее соперничество толкало всякую христианскую общину к тому, чтобы обзавестись церковью более роскошной, чем у соседей. Мир как будто стряхивал с себя ветошь и повсюду облачался в новое белое платье церквей. В то время почти все епископальные, монастырские церкви, посвященные разным святым, даже маленькие деревенские часовни, были перестроены верующими и стали еще краше»[12]. Это обновление повлекло за собой значительную активизацию всех видов деятельности, связанных со строительством: производства строительных материалов, их перевозки, изготовления инструментов; росло число нанятых рабочих рук и количество денег, вкладываемых в строительство. Именно тогда, в то время, когда увеличивается число строительных площадок, проявился динамизм христианского мира, который потом унаследует Европа вместе с волнами романских и готических построек. Пословица гласит: «Когда идет на лад строительство, идет на лад все», — и это подтвердилось в Европе в тысячном году. Под стать этой интенсивной материальной деятельности было и бурление страстей в общественной, религиозной и психологической сферах. Жорж Дюби (Duby) блестяще описал необычные явления, относящиеся к концу первого тысячелетия, начиная со знамений в небе. То было время и мощной волны покаяния и очищения, умножения чудес и расцвета культа мертвых, время, когда воедино смешивались надежды, трудности и мечтания. Удары сердца Европы раздавались по всему ее пространству, от запада к востоку и от севера к югу. Эмоции в Европе вышли из-под спуда.

Вернемся к последней волне нашествий и насаждения христианства, о которой я упоминал в связи с Оттоном III. Внося свой вклад в формирование многоплеменной Европы, в христианский мир начали проникать славяне. В частности, в VII и VIII веках на территории, расположенные между Адриатикой и Дунаем, между Римом и Византией, просачиваются хорваты. После заключения Ахенского мира в 812 году хорваты попадают под власть франков, но, сохраняя свою самобытность перед лицом Рима и Византии, они склоняются скорее в сторону Рима, и в 925 году Папа Иоанн X вручает корону Хорватии Томиславу, а Хорватия подпадает под юрисдикцию Рима; по постановлению Сплитских соборов 925-го и 928 годов учреждается архиепископство Сплитское.

«Вновь прибывшие» делятся на три группы, и в преддверии тысячного года постепенный переход этих групп в христианство ускоряется.

Первая группа — скандинавы, которых мы называем викингами или норманнами. С конца VIII до середины X века христиане Запада видят в них прежде всего захватчиков, грабителей и разбойников, хотя они не только совершали опустошительные набеги, но и вели мирную торговлю. В X веке датчане создают большое королевство, которое включает в себя Норвегию и господствует в северных морях до самой Гренландии. Что касается Исландии, то верховным органом управления здесь было традиционное собрание всех свободных граждан — альтинг, однако главную роль в обществе играли несколько наиболее богатых и влиятельных родов. Исландцы обращаются в христианство в конце X века и в тысячном году создают свое государство. Они сохраняют независимость от датчан во многих областях и создают в Средние века один из самых блестящих литературных жанров — сагу. Так на самой дальней окраине европейского северо-запада рождается общество, кормящееся благодаря морю, и новая культура, которая становится необычным элементом в панораме средневекового христианского мира. Что же касается датчан, то они в конце X века предпринимают попытку завоевания Британии. На время им это удается, и Кнут Великий в период с 1018 по 1035 год является одновременно королем Дании и Британии. Он последовательно поощрял развитие монастырей и распространение христианства в Дании. В Норвегии святой Олаф, правивший с 1015 по 1030 год, распространял христианство, которое появилось в Норвегии благодаря Олафу Трюгвассону, занимавшему престол в 995–1000 годах. Канонизация святого Олафа свидетельствует о позиции папства, которое «вознаграждало» святостью королей, обративших своих подданных в христианство. Это один из примеров присоединения к христианскому миру народа, которым правил король, принявший христианство и насаждавший его в своей стране. В Швеции первым королем-христианином был Олаф Шётконунг, правивший в начале XI века. Чтобы дополнить рассказ о присоединении скандинавов к христианскому миру, напомним, что норманны под началом Роллона, поселившиеся в галльской области, где впоследствии будет создано герцогство Нормандия, попали под власть Каролингов и коллективно обратились в христианство. Именно с благословения Папы герцог Вильгельм Незаконнорожденный захватил в 1066 году Британию: победа в битве при Гастингсе ознаменовала конец англосаксонского королевства. Представители северной ветви западных народов вошли в состав христианского мира, а значит, и в будущую Европу.

Вхождение в христианское пространство венгров — мы переносимся в Центральную Европу — произошло особым образом. Венгров отличала одна особенность: их язык не относился ни к романским, ни к германским, ни к славянским. Это лингвистическое своеобразие сохранилось до сегодняшнего дня, и их пример доказывает, что при всем важном значении языков, о котором мы еще поговорим, лингвистические различия не являются решающим фактором при складывании культурного или политического сообщества. Еще одним таким примером станет Швейцария. Венгры, которые пришли из Азии в результате длительной миграции, остались полукочевниками и в конце IX века создали в Карпатах государство с князем Арпадом во главе. Оттуда они совершали разорительные набеги на Центральную Европу до тех пор, пока император Оттон I не нанес им сокрушительное поражение при Лехфельде в 955 году. В те времена венгры стали объектом нескольких кампаний по обращению в христианство, исходивших как с востока, так и с запада. Эту задачу удастся решить римским миссионерам из числа уже обращенных германцев, итальянцев и славян. На примере святого Стефана (Иштвана) видно, какое важное значение имело смешение народов в христианской Европе. Святой Стефан находился под влиянием архиепископа Праги Войтека (святого Адальберта), его жены баварки Гислы, сестры императора Генриха II, а также венгерского епископа Геллерта, епископа Чанадского, получившего образование в монастыре Сан-Джорджо-Маджоре. Геллерт создал венгерскую Церковь и был убит во время языческого восстания в 1046 году. Стефан, крестившийся в 995 году, в тысячном году создал бенедиктинский монастырь Паннонхалма на месте, где, по преданию, родился святой Мартин. Он учредил два первых епископства, постановил, что каждая деревня обязана построить церковь, и составил на латыни «Княжьи зерцала»[13] — «Libellus de instructione morum» для своего сына Имре, который правил после него и тоже был канонизирован. И наконец, в этом удивительном ряду королей-святых потомок Стефана Владислав (1077–1095) также был причислен к лику святых.

Эта могучая волна христианизации в конце первого тысячелетия захлестнула также западных славян. Мы уже говорили о хорватах, которые поселились на северо-восточном побережье Адриатики. Нужно упомянуть один эпизод, очень важный, поскольку он имеет и позитивное, и негативное значение. Это попытка обратить чехов и моравов в христианскую православную веру греческого образца, предпринятая Кириллом и Мефодием. Два брата, византийские монахи, с очень раннего возраста связанные со славянской средой, стремились не только обратить славян в христианство, но и развить их культуру. Они создали для славянских языков собственную письменность — глаголический алфавит (глаголицу). Главным полем их деятельности была Моравия. При этом, хотя их влияние в лингвистических и литургических вопросах было существенным и длительным, приобщить чехов и другие народы Моравии к православию им не удалось: Богемия и Моравия вошли в латино-римский христианский мир. Тем не менее этот эпизод оказал такое влияние на славян и народы Центральной Европы, что Папа Иоанн Павел II (1978–2005) провозгласил Кирилла и Мефодия покровителями Европы наравне со святым Бенедиктом Нурсийским.

Если не брать во внимание Венгерскую державу, то период распространения христианства в Центральной Европе был непростым с политической точки зрения. Князь Святоплук (870–894) создал государство Великая Моравия. В 895 году от него отделилась Богемия, а около тысячного года Богемия и Польша, обе принявшие христианство, стали претендовать на Моравию. Польский князь Мешко из династии Пястов принял крещение в 966 году. Христианская Польша поддерживала полуконфликтные-полудружеские отношения с соседней Германской империей. В 1000 году в Гнезно, на могиле святого Адальберта, было основано архиепископство польское. Император Оттон III в том же тысячном году отправился туда в паломничество. Наконец, в 1025 году Болеслав Храбрый стал польским королем. Во время этих событий XI века религиозный и политический центр Польши сместился к югу и столицей страны стал Краков. Процесс обращения в христианство завершился и в церковной сфере, и в политической. В основном возвышение глав церковных метрополий было связано с успехами королей. Мы еще столкнемся с вопросом о том, проявлялся ли в Средние века и позже, в исторической перспективе, особый характер Центральной Европы; пока же обратим внимание на то, насколько обстановка в формирующейся Европе, безотносительно к принятию христианства, благоприятствовала созданию монархических государств. Европа представляла собой собрание королевств. Установление христианства практически во всей Западной и Центральной Европе (а к концу XI века только пруссы и литовцы оставались язычниками) сопровождалось серьезными изменениями в топонимике. Окрестить определенным образом то или иное место было столь же важно, как окрестить человека. Сеть христианских топонимов, зачастую связанных с паломничествами, наложит отпечаток на христианский мир. В конце XI века самыми распространенными топонимами в христианском пространстве от Польши до Испании были названия, связанные с именем святого Мартина.

В тысячном году в Европе царили воинственность и насилие. По мере того как отпадала необходимость сражаться с язычниками — они обращались в христианство, — возникали конфликты местного значения уже между христианами. Именно тогда, около тысячного года, на всем христианском пространстве возникает мощное движение за мир. Мир — один из главных идеалов, которые проповедует христианство, в литургии его воплощает поцелуй мира. Иисус восхвалял мирных людей и сделал мир одной из важнейших христианских ценностей. Возникновение на юге Франции в конце X века мирного движения, которое распространится в XI веке по всей Западной Европе, исторически связано с зарождением феодального строя. Усиление сеньориальной власти, о котором мы поговорим дальше, происходило разными способами, но главным методом все же было насилие: отступление на второй план центральной власти при последних Каролингах открыло простор для насильственных действий сеньоров. В христианстве «мир» — сакрализованное эсхатологическое понятие, одно из предвоплощений райского мира. Поэтому движение за мир в период около тысячного года сопровождалось выступлениями, в которых ярко отражался религиозный энтузиазм. Главными действующими лицами этого движения были Церковь и крестьянские массы. Некоторые видят здесь что-то вроде волны народного возмущения, которое Церковь подхватила и обратила себе на пользу. Во время таких выступлений, которые Церковь облекала в форму церковных соборов с участием мирян, происходило внедрение новых для христианской Европы религиозных практик: поклонения мощам и сотворения чудес. Но тогда же впервые издается множество предписаний о защите слабых: крестьян, торговцев, паломников, женщин, а также — Церковь не упустила удобного случая — священнослужителей. В общем, рядом с «Европой воинов» вырисовывается «Европа безоружных». Движение за мир было подхвачено сеньорами и политическими вождями. Поначалу меры, принимаемые для поддержания мира, были направлены преимущественно не на то, чтобы полностью ликвидировать насилие, а на то, чтобы ввести его в определенное русло и регламентировать. Было введено понятие «Божьего перемирия», согласно которому в известные моменты требовалось слагать оружие. Но уважение к миру и к более скромному явлению — перемирию исходили также от тех, кто обладал существенными военными силами (они превратятся затем в полицию) и являлся законным правителем, а значит, мог выступать в роли миротворца. В 1024 году во время встречи на реке Мёз король Франции Роберт Благочестивый и император Генрих II провозгласили всеобщий мир. После этого установлением мира стали заниматься те, кто располагал серьезной властью. Божий мир становится миром королевским или, как в некоторых областях (например, в Нормандии), герцогским. Мир становится одним из самых важных инструментов поддержания королевской власти в ее полноте. Он теряет тот эсхатологический и сакральный ореол, которым это понятие было окружено на рубеже первого и второго тысячелетий. При этом мир по-прежнему является идеалом религиозным; мир на государственном уровне, а потом и на европейском остается до сегодняшнего дня одной из главных коллективных задач всей Европы. Король Франции Людовик IX (Людовик Святой) в XIII веке выполнял функцию арбитра, миротворца и утешителя (так его называли), и это ему удавалось, потому что ореол святости позволял ему лучше других справляться с задачами, которые изначально носили религиозный характер.

На границе тысячного года происходит и еще одно событие: начинается отвоевывание Пиренейского полуострова у мусульман, которое позже назовут Реконкистой. Ключевое событие произошло в начале IX века. В Галисии, в Компостеле (что означает «Поле Звезды», Campus Stellae), на территории древнего вестготского кладбища, обнаружили, благодаря особому свечению и другим сверхъестественным явлениям, могилу святого апостола Иакова, тело которого после мученической смерти было выброшено здесь на берег в лодке. После ее обнаружения (ок. 820–830) эта могила, над которой строились все более роскошные святилища, понемногу превращается в центр паломничеств, и начиная с XII века это место стало третьей святыней наряду с Иерусалимом и Римом, куда стекались паломники со всего христианского мира. Во время борьбы с мусульманами святой Иаков покровительствовал христианам в сражениях и получил имя Матаморос, то есть «истребитель мавров». В Сантьяго сходились богомольцы со всей Европы, и это был крупнейший центр паломничества, хотя сегодня и принято считать, что пик паломнического движения приходится не на Средневековье, а на период Нового времени. Расцвет Сантьяго-де-Компостела подтверждает важную роль окраин в формировании Европы. Тем временем христиане, которые, закрепившись на севере Испании, подвергались набегам мусульман (самые яркие примеры — разграбление кордовским правителем ал-Мансуром Барселоны в 985 году и Сантьяго-де-Компостела в 997 году), организуются и решают не просто защищаться от мусульман, но и атаковать их. Создание королевства с центром в Памплоне (X век) знаменовало явный прогресс в военно-политической организации христиан. После смерти ал-Мансура и убийства его внука в 1009 году мусульманская Испания начала ослабевать, что создавало весьма благоприятную ситуацию для христиан.

На востоке Европы в это время тоже происходили важные события: ухудшались отношения с Византией и римско-христианский мир окончательно отделялся от Византийской империи. Императору Оттону I и его потомкам еще удавалось избежать разрыва. Оттон I, помазанный на императорский престол Папой римским, все же в знак примирения в 972 году женил своего сына Оттона II на греческой принцессе Феофано, которая осуществляла регентство, пока Оттон III был еще совсем юным, с 983 по 991 год. Византийское влияние было весьма ощутимо при дворе Оттона III, и христианская Европа тысячного года еще не оторвалась от Византии и от греческого православного мира. Французский король Генрих I (1031–1060), внук Гуго Капета, женился в 1051 году на православной киевской княжне Анне.

На всем протяжении каролингского и послекаролингского периодов — в IX и X веках — в текстах чаще, чем принято считать, возникает понятие «Европа»; и, вопреки частым утверждениям, оно не является чисто географическим названием; кстати, «чисто географическое название» — понятие вообще бессмысленное. Географические названия не столь невинны. Использование понятия «Европа» означало чувство некой общности, которая возникла до повсеместного принятия христианства; потом, начиная с XI века, это чувство единства и общности, которое у самих «европейцев» сохранилось и даже усилилось, наполняется новым смыслом, и чаще всего его понимают как чувство принадлежности к христианскому миру. В Бамберге хранится церемониальная мантия германского императора Генриха II (1002–1024), правившего после Оттона III. Она свидетельствует о том, что имперские амбиции принимали поистине космические масштабы: знаки зодиака на ней перемежаются фигурами Христа, Святой Девы, ангелов и святых. Латинская надпись по краю мантии восславляет монарха таким образом: «О, слава Европы, всеблагой государь Генрих, да приумножит твою империю Тот, Кто правит в вечности»[14].

Пока происходит утверждение христианского мира, начинается процесс стремительного развития тех территорий, которые в конце концов станут Европой, но процесс этот мог еще столкнуться со множеством препятствий; нельзя сказать, что дела неуклонно двигались в сторону объединения будущей Европы. Постараюсь прежде всего описать те общие черты, которые оставил в наследство Европе этот период. Можно назвать его феодальным пластом в истории Европы.

И вновь будем отталкиваться от реальности, которая лежит в основе всего. Бо́льшая часть феодальной Европы была сельской, и основу ее составляло земледелие. Сегодня, хотя численность и значение крестьянства в Европе значительно убавились, сельское хозяйство, тем не менее, сохраняет первостепенную важность и по-прежнему представляет одну из самых острых проблем Европейского сообщества. Мир, в котором приходится реализовывать ОСП (общую сельскохозяйственную политику), достался нам от Средневековья. В этом мире все больше утверждается сельское хозяйство, основанное на выращивании злаков. Европа становится территорией, где господствует хлеб. В ней утверждаются также два главных напитка: во-первых, вино, значение которого со времен Древнего Рима возросло, поскольку оно используется в христианской литургии, — из-за этого виноградарство распространяется за пределы своей естественной климатической зоны, вплоть до севера Франции и юга Англии; во-вторых, ячменное пиво, предок пива современного. Европа разделяется на винную и пивную так отчетливо, что в XIII веке францисканцы заговорят о разделении монастырей их ордена на винные и пивные. На крайнем западе континента утверждается еще и третья Европа, в которой царит сидр. Начиная с тысячного года сельская жизнь, несмотря на региональные различия и оттенки, приобретает все большее единообразие, которое отмечено существенными чертами технического прогресса. Появляются признаки более высокой производительности труда, прежде всего в основном виде деятельности — в обработке почвы. На смену архаичной сохе приходит — особенно на равнинах Северной Европы — плуг, снабженный асимметричным лемехом и отвалом, но важнее всего, вероятно, то, что дерево заменяется железом. Техника пахоты совершенствуется и за счет тяги. В качестве тяглового скота по-прежнему используют на юге мула и осла, а на севере вола, но на северных равнинах вола теснит лошадь, и во Фландрии к XII веку именно лошадь станет преобладать в крестьянском хозяйстве. Возможно, усовершенствование упряжи, то есть изобретение хомута, увеличивающего тягловую силу лошади, и не имело столь революционного значения, какое ему приписывают, и все же его введение и распространение свидетельствуют о стремлении улучшить методы обработки почвы.

Кроме того, на севере рождается новшество, которое будет иметь огромное значение для подъема урожайности и расширения ассортимента сельскохозяйственных культур. В систему севооборота, которая традиционно была двухгодичной — землю на год оставляли под паром, чтобы дать ей отдохнуть, — вводится третий участок земли, и таким образом получается трехгодичный севооборот, что позволило внедрить еще и бобовые культуры, а также повысить урожайность, поскольку можно было добиться двух урожаев в год.

Сегодня, когда нас все больше беспокоят проблемы окружающей среды и климатические изменения, нелишне будет заметить, что, возможно, мощный рывок вперед, начавшийся после тысячного года, объясняется отчасти обстоятельством, которое Марк Бомпер (Bompaire) назвал «небесной поблажкой». Между 900 и 1300 годами в Европе царил климатический оптимум: средняя температура поднялась на один-два градуса, а влажность понизилась, что способствовало произрастанию зерновых культур.

Тысячный год и последующие десятилетия — это период основной перестройки социальной и политической структуры по всему пространству христианского мира, и эта перестройка глубоко повлияла на территориальную организацию Европы. Учитывая важную роль феодального замка в этой новой территориальной конфигурации, историки определяют ее итальянским словом, заимствованным из знаменитой книги Пьера Тубера (Toubert) о средневековом Лациуме[15]; слово это — incastellamento (в приблизительном переводе: организация всей жизни вокруг замка). Робер Фоссье (Fossier), распространив это понятие на всю территорию средневекового Запада, стал говорить о «разделении на ячейки» (encellulement). Каковы были основные ячейки данной структуры? Разумеется, замок, но кроме замка существовали еще три базовые ячейки: сеньория, деревня, приход. Сеньория — это территория, над которой господствует замок; она включает в себя земли и крестьян, которые находятся под властью сеньора. Таким образом, к сеньории относятся земли, люди, доходы от эксплуатации земель, а также повинности крестьян; кроме того, сеньория определяет всю совокупность прав сеньора, принадлежащих ему как военачальнику, призывающему вассалов к оружию (так называемый бан). Такое устройство существовало практически во всем христианском мире, поэтому историки предложили переименовать «феодальную систему» в «сеньориальную систему». Понятие же «феодальная система» имеет более узкое значение, подразумевая структуру, в которой сеньор стоит во главе фьефа (феода), пожалованного ему как вассалу его сеньором; этот термин имеет строго юридический смысл.

Внутри сеньорий мы большей частью обнаруживаем сообщества крестьян и других жителей, называемые деревнями. Деревня пришла на смену разбросанным сельским поселениям античности и раннего Средневековья и распространилась в христианском мире начиная с XI века; и если замок в сегодняшней Европе входит в пейзаж лишь в качестве символа и воспоминания, часто в полуразрушенном виде, то средневековая деревня и поныне сохранила свои главные черты по всей Западной Европе. Деревня родилась из скопления домов и земельных участков вокруг двух основных элементов — церкви и кладбища. Робер Фоссье справедливо полагает, что кладбище — главный элемент, зачастую даже предшествовавший церкви. Здесь мы встречаемся с глубинными характеристиками средневекового общества, унаследованными от него современной Европой. Речь идет об отношениях между живыми и мертвыми. Одной из главных трансформаций, произошедших на Западе при переходе от античности к Средневековью, было то, что живые разместили мертвых в городах, а затем и в деревнях. Античный мир смотрел на мертвое тело со страхом, а подчас и с отвращением. Почитание мертвых осуществлялось только в семейном кругу или вне пределов человеческих поселений; покойников часто хоронили вдоль дорог. Христианство все полностью меняет. Могилы с телами предков перемещаются внутрь городского пространства. Средневековье еще больше укрепит тесные отношения между живыми и мертвыми. Это одно из последствий изобретения Чистилища, «третьего места» потустороннего мира, в XII веке. А главное, начиная с XI века под влиянием монашеского ордена клюнийцев папство учреждает день поминовения мертвых — 2 ноября, накануне праздника Всех святых. Таким образом отдается должное главным мертвецам, то есть святым, и множеству всех прочих покойников. В высших слоях феодального общества «культ» предков оказывается главным социальным связующим фактором, который лежит в основе рода и способствует его укреплению. Например, в конце XI века граф Анжуйский Фульк ле Решен, перебирая череду своих предков, останавливается на самых древних, какие ему известны, и объявляет: «Что было раньше, я не знаю, ибо не ведаю, где были погребены мои предки».

Королевские династии поспешили создать королевские некрополи: в Германии это собор в Бамберге, в Англии — Вестминстерское аббатство, аббатство Фонтевро в Анжу — для первых Плантагенетов, базилика Сан-Исидро в Леоне — для королей Леона и Кастилии; собор Сен-Бавон в Генте для графов Фландрии, а для французских королей — базилика Сен-Дени.

Второй, кроме кладбища, центр деревни — церковь. Церковь, не только в деревне, но и в городе, как правило, была центром еще одной важной ячейки — прихода. Приходская структура установилась только в XIII веке, но все связанные с ее становлением проблемы, которые будут решаться между XI и XIII веками, чаще всего уже существовали и в деревнях XI века. Первая из них — это проблема территорий. Разграничение городских кварталов и сельской местности по приходам было весьма деликатным вопросом. В деревне церковь естественным образом брала на себя все функции прихода, то есть вокруг нее складывалась группа верующих под руководством священника, который становился священником приходским. С приходом были связаны некоторые права, например право верующего исповедоваться и причащаться, право священника взимать церковные сборы. Исповедь и причащение — это право членов прихода, но одновременно они становятся монополией прихода; таким образом, жители деревни на протяжении всей жизни изо дня в день остаются в тесном контакте с приходской церковью, своим священником и другими прихожанами.

В группе сеньоров после тысячного года выделяется и утверждается высший слой — дворянство. Дворянство ассоциируется с властью, богатством, но в первую очередь определяется кровью, наследственностью. Это привилегированный класс, и он старается подчеркнуть свое положение, в том числе особым поведением в социальной и религиозной жизни — широкими жестами. Благодеяния, адресованные отдельным людям, а чаще религиозным общинам, монастырям, святым, — принципиальная черта поведения дворянства.

Откуда же взялось дворянство? По мнению одних, оно выросло из общественного уклада Древнего Рима, другие считают, что знать зародилась в Средневековье, выделившись из группы свободных людей, которая и сама по себе являлась элитой общества.

Во всяком случае, на всей территории Запада в Средние века формируется высший слой, который, по выражению Леопольда Женико (Génicot), «гордится своим древним происхождением и силен богатством, союзами и ролью в обществе, которую он играет — в ущерб суверену или с его помощью»; этот слой пользуется политическими и юридическими привилегиями и почтением со стороны всего общества. Престиж этого класса, повторяю, основывается в первую очередь на принципе наследственности; обычай раздачи королями и принцами дворянских титулов людям неблагородного происхождения возникает позже, касается лишь ограниченного количества случаев, и, главное, к «облагородившимся» таким образом людям все равно не относились с тем же почтением, которое давало благородство крови.

Хотя сегодня в Европе сохранилась лишь тень того дворянства, которое родилось в Средневековье, понятие благородства сохраняет заметное место среди европейских ценностей. Дело в том, что в Средневековье наряду с представлением о благородстве крови возникает понятие благородства характера, поведения, благородство как человеческая добродетель. Моралисты любят противопоставлять такое приобретенное благородство благородству крови, особенно в случае, если человек по рождению благородный не обладает этим свойством характера. Благородство — одно из слов, вокруг которых завязываются важные для Европы дебаты о добродетелях человека и его достоинствах.

Также приблизительно к тысячному году, но в более распространенном и более определенном виде появляется и другой социальный тип — рыцарь. Он вырастает из miles (что означает «солдат»), функции которого были вполне определенными и в Римской империи, и у романизированных варваров: этот термин предполагал единственный контекст — военный, но к тысячному году понятие эволюционирует и означает уже (иногда связываясь с замком и сеньором) воинскую элиту, профессионалов конного боя, которые, помимо участия в реальных сражениях, состояли на службе у своего сеньора и проводили время в занятиях, которые можно считать и развлечениями, и тренировкой, а именно — в турнирах. Турниры вызывают недовольство Церкви, которая усматривает в них проявление агрессивного настроя (в том числе и по отношению к себе самой) со стороны людей, относящихся, по индоевропейской классификации, ко второй группе (bellatores, «воины»): они ведь, не дрогнув, берутся за оружие, а клирикам это запрещено. Похоже, что распущенность рыцарей и была одной из главных причин возникновения на рубеже веков мирного движения, о котором мы уже говорили. Постепенно рыцарство будет «цивилизовано» Церковью. Во многом для того, чтобы направить их жестокость в полезное русло, Церковь старается подобрать им всякие богоугодные занятия: охрана церквей, защита женщин и безоружного населения, а вскоре, как мы увидим в дальнейшем, Церковь предложит им бороться с неверными за пределами христианского мира. В конце концов, самое позднее к XII веку, Церковь одержит относительную победу над рыцарями. Посвящение в рыцари было церемонией, которая проводилась в конце отрочества и представляла собой, с одной стороны, ритуал инициации, а с другой — ритуал перехода в другой статус. Церемония заключалась в том, что молодому воину вручали оружие, как это делалось у германских народов. Церковь ничего не изменила во вручении шпор — чисто светском ритуале, но ввела благословение особых атрибутов рыцаря: копья со знаменем, щита, украшенного гербом, и меча. Омовению, которое производилось перед церемонией, Церковь приписала христианскую символику очищения. С конца XII века она добавила в конце церемонии посвящения ночь бдения над оружием, смысл которого состоял в религиозных размышлениях. В плане будущего, для феномена европейского рыцарства самым важным было формирование — уже в Средние века — рыцарского мифа. Активной пропаганде этого мифа служил отдельный литературный жанр, а может, мы даже обязаны ему самим появлением рыцарского мифа; здесь как раз уместно обратить внимание на то, насколько значительное место занимает литература в наследии, которое оставило Европе Средневековье. Рыцарский миф начал разрабатываться в эпосе. Две характеристики рыцаря — воинская доблесть и верность — находят воплощение в конце XI века в двух героях «Песни о Роланде»: Роланде и Оливье. Рыцари восхваляются в ней как славные слуги королей, наделенные рыцарскими добродетелями: воинской храбростью, поставленной на службу вассальной верности. Рыцарей из эпических поэм сменят новые герои, которые будут пользоваться по крайней мере не меньшим успехом. Это герои авантюрных романов, двумя великими источниками которых была переделанная древняя история (Эней, Гектор и Александр) и «бретонский материал», то есть рассказы о похождениях кельтских героев, личностей скорее вымышленных, чем исторических, в том числе знаменитого короля Артура. Из этого воображаемого мира, очень важного для будущей европейской культуры, сначала возникнет образ мифического героя — «странствующего рыцаря», а потом, в XIII веке, разовьется один сюжет, который прославит рыцарство, соединив в себе героев из всех перечисленных источников. Это сюжет о «Девяти бесстрашных» — священная история рыцарства, в которой появляются вместе древние воины — Гектор, Александр и Цезарь, библейские герои — Иисус Навин, царь Давид и Иуда Маккавей и персонажи христианского мира — Артур, Карл Великий и Готфрид Бульонский. Рыцарские истории о военных подвигах, о помощи слабым (женщинам, беднякам и т. д.) пользовались успехом на протяжении всего Средневековья еще и потому, что понятие рыцарства, хоть его идеал и был в большой степени сформирован Церковью, все же опиралось на мирские ценности — в Европе, которая постепенно отдалялась от ценностей собственно христианских. Сама же Церковь в Средние века, наоборот, держала дистанцию по отношению к рыцарским ценностям, которые, с ее точки зрения, были слишком уж варварскими; как удачно выразился Жан Флори (Flori): «Щедрость — не то же самое, что милосердие, а дар — не то же, что подаяние»[16].

С рыцарством непосредственно связана еще одна особенность поведения, характерная для феодальных времен, — куртуазность. Рыцарство и куртуазность вместе достались в наследство нынешней Европе. Куртуазность, как следует из самой этимологии этого слова, определяется хорошими манерами, которые считались необходимой чертой поведения при дворах (по-французски — cour) королей и правителей. Стоит заметить, что в качестве правителей могли выступать не только мужчины, но и женщины, и если мир рыцарства — мир исключительно мужской, то куртуазность представляет собой вселенную, где женщина присутствует повсюду. Иногда женщина задает тон, объединяет вокруг себя писателей и художников подобно Марии, графине Шампанской (1145–1198), или (если только это не дань легенде) Элеоноре Аквитанской, правившей Англией в конце XII века; иногда женщина — предмет восхищения, и мужчинам вокруг нее полагается ее защищать. Нужно понимать связь этих ценностей и тех самых хороших манер, на важное значение которых обратил внимание социолог Норберт Элиас (Elias), датирующий их возникновение XII–XIII веками. Список хороших манер, который он сформулировал и прокомментировал в книге «О процессе цивилизации»[17], по большей части относится к поведению за столом: речь идет о внедрении правил гигиены и вежливости в обществе, которое, к примеру, стало пользоваться за столом вилкой только в самом конце Средневековья. Вот некоторые из этих правил: не есть из одной тарелки, не плеваться, мыть руки перед едой и после нее — и еще целый ряд правил, родившихся в Средневековье и сохранившихся по сей день. Другим местом для обучения хорошим манерам, кроме королевского двора, был монастырь. Так, Гуго, известный педагог, каноник знаменитого монастыря Сен-Виктор в предместье Парижа (ок. 1090–1141), составил свод правил «De instructione novitiorum», в котором юным послушникам объясняется, как им надлежит двигаться, говорить и вести себя за столом; все это исчерпывающе раскрыто в работе Жан-Клода Шмитта (Schmitt). Итак, королевский двор был местом формирования хороших манер; к этому необходимо добавить, что Средневековье, продолжая линию античности, противопоставляло хорошие манеры горожан грубости крестьянских нравов. Два французских слова, означающих вежливость, учтивость — urbanité, politesse, — происходят от urbs («город» на латыни) и polis («город» по-гречески), а их противоположность — rusticité (грубость, неотесанность) восходит к слову rus, то есть «сельская местность». Не будем забывать и о том, что римляне ели вытянувшись на своем ложе, а европейцы в Средние века стали использовать для еды стол, что отличает их от большинства азиатов и африканцев.

В том изменении чувств и нравов, которое вырисовывается в начале периода феодализма, отдельное место занимают новые представления, связанные с любовью. Эти изменения в демонстрации чувств происходят на фоне серьезной эволюции такого института, как брак. Важный аспект григорианской реформы, о которой мы еще поговорим, состоял в том, что Церковь придала браку новые черты, просуществовавшие в Европе практически до сегодняшнего дня без особых изменений. Брак становится строго моногамным, хотя в действительности аристократия продолжает вести полигамный образ жизни; кроме того, брак становится нерасторжимым. Получить развод было крайне сложно. Папский престол предпочитал решать этот вопрос своей властью, а главная причина для развода и практически единственная, принимавшаяся к рассмотрению, — это кровное родство, определяемое напрямую до четвертого колена; браки между родственниками находились под строгим контролем Церкви. Попутно и, видимо, в связи с этим ужесточением правил заключения брака, вводятся очень серьезные наказания за адюльтер, который, похоже, распространялся все больше. Важней всего, конечно, то, что брак, который раньше являлся гражданским договором, все чаще принимает форму религиозного ритуала, происходящего под наблюдением Церкви. Церковь сокращает количество браков, устроенных родственниками, постулировав, что союз должен заключаться по обоюдному согласию, — таким образом, улучшается положение женщины, хотя в принятии решения сохраняется преобладающая роль родителей и жениха. В XII веке брак включается в перечень таинств, которые могут совершать только священники. Контроль за браками, нужный для избежания кровосмесительных союзов, осуществлялся в основном через оглашение о предстоящем браке (ставшее обязательным по решению IV Латеранского собора): объявление совершалось в той церкви, где будет происходить церемония. Однако принцип проведения свадебной церемонии в церкви устанавливается не сразу. До XVI века она совершалась перед церковью, но не внутри.

В сфере отношений между полами эволюция проявлялась прежде всего в том, что появились новые формы любви, обычно обозначаемые понятиями «куртуазная любовь», или, в более узком смысле, fin’amor («утонченная любовь»). Они следуют модели других феодальных ритуалов. Как мы увидим дальше, главным ритуалом при феодализме станет клятва верности, которую вассал приносит сеньору. Применительно к куртуазной любви роль сеньора играет дама. Мужчина дает ей клятву в верности. Момент возникновения куртуазной любви и ее смысл вызывают большие споры. Несомненно, что в развитие ее ритуалов поначалу внесли свой вклад провансальские трубадуры, и, возможно, сыграло роль влияние арабской любовной поэзии, но я считаю, что эти факторы не стоит переоценивать. Существенно, что fin’amor и, в несколько меньшей степени, куртуазная любовь могли возникать и развиваться только вне брачных уз. Типичный тому пример — любовь Тристана и Изольды. Подобная любовь фактически входит в противоречие с нормами брака, которые устанавливает Церковь. Иногда она даже принимает вид чуть ли не еретического поведения. Важный вопрос, относящийся к куртуазной любви: была ли она чисто платонической или включала в себя также сексуальные отношения, — и, продолжая эту мысль, являлась ли куртуазная любовь любовью реальной или только воображаемой, развивалась ли она внутри некой социальной реальности или только в литературе? Очевидно, что куртуазная любовь оказала влияние на реальные отношения живых людей и на реальное выражение любовных чувств. Но я полагаю, что она представляла собой в первую очередь некий идеал, который никогда не реализовывался на практике. И прежде всего, куртуазная любовь — это любовь аристократическая: маловероятно, чтобы она охватывала широкие массы.

Один из принципиальных и сложных вопросов, которые встают в связи с понятием куртуазной любви, — вопрос о взаимосвязи ее с повышением статуса женщины. Тут я охотно присоединяюсь к мнениям Шарля Юше (Huchet) и Жоржа Дюби. Юше писал, что fin’amor в жизни представляла собой «искусство сохранять дистанцию по отношению к женщине при помощи слов». Жорж Дюби говорит: «В этой игре истинными хозяевами положения были мужчины». Получается, что куртуазная любовь не принесла знатным дамам ничего, кроме иллюзорного почтения. Но мы еще вернемся к этому вопросу на примере культа Святой Девы.

У куртуазной любви имелся основополагающий текст, влияние которого было весьма велико. Я имею в виду трактат «О любви» («Tractatus de amore») Андрея Капеллана (1184). Можно сказать, что куртуазная любовь и, в частности, fin’amor являлись составной частью процесса эволюции манер или «процесса цивилизации», о котором мы уже говорили в связи с улучшением застольных манер. Даниэль Ренье-Болер (Régnier-Bohler) определила fin’amor как «эротику укрощенных желаний». Такое окультуривание любовного чувства не помешало, как мы уже упоминали, куртуазной любви соседствовать с грубостью и даже непристойностью. Примером может служить поэзия первого знаменитого певца куртуазной любви Вильгельма IX, герцога Аквитанского (1071–1126). Остается добавить, что в известной книге Дени де Ружмона куртуазная любовь названа «новой любовью». Благодаря мифу о Тристане и Изольде, а также многим литературным и музыкальным произведениям, возникшим на его основе, в числе которых оказалось несколько настоящих шедевров, куртуазные отношения заняли важное место в европейской культуре.

Была еще одна пара, которая тоже стала образцом куртуазной любви, дав миру пример неожиданных отношений, причем речь идет о людях, живших на самом деле. Эта пара — Элоиза и Абеляр. Всем хорошо известна история о философе и учителе, который воспылал страстной любовью к своей очень юной ученице, а она к нему, и у них родился сын. Эта история насквозь пропитана драматизмом и романтикой: тут и оскопление Абеляра озлобленной против него семьей девушки, и заключение возлюбленных в разные монастыри: Абеляр находился в Сен-Дени и в Сен-Жильд-де-Рюи в Бретани, а Элоиза — в Шампани, в аббатстве Параклет, посвященном Святому Духу[18]. Тут же и постоянство их любви, длившейся до самой смерти, о чем свидетельствует их поразительная, ни с чем не сравнимая переписка. Случай Абеляра и Элоизы дает ответ на некоторые вопросы, но непонятно, можно ли на его основе делать широкие обобщения. В их случае нет никаких сомнений, что новая любовь — это любовь небесплотная. Очевидно также, что она возникает вне брака. Абеляр хотел узаконить свои отношения с Элоизой, но она в ответ приводит соображения, звучащие на редкость современно, о том, как трудно интеллектуалу работать и реализовать себя, если он связан брачными узами. К теме куртуазной любви здесь добавляется еще одна тема, возникающая в XII веке, а именно — появление новых интеллектуалов. Но эта эмоциональная и экзистенциальная реальность, порожденная Средневековьем, получит развитие в Европе уже в более поздние времена.

В куртуазной любви и в отношениях сеньора и вассала — юридическом выражении феодализма — из эмоциональной связи и жестов, использующихся в обоих этих случаях, рождается новое чувство и новый тип поведения, которому тоже уготована долгая жизнь в европейской культуре. Вот сеньор берет руки вассала в свои, а тот клянется ему в верности, вот влюбленный, согласно сценарию куртуазной любви, клянется в верности своей даме — дальше следует действие, которое, выйдя за рамки юридических отношений и конкретных ритуалов, широко распространяется во всем обществе. В понятие верности вкладывается представление о новых, близких, межличностных отношениях. Ситуация сильно меняется по сравнению с тем, что представляли собой межличностные связи в древних обществах. В античные времена главным типом отношений между людьми были отношения покровителя-патрона с подчиненными, выполняющими для него некие действия, то есть клиентами, неполноправными гражданами. Этот тип отношений, который сохранится только в воровской и в мафиозной среде, сменяется отношениями, подразумевающими верность, благодаря которым в новой Европе окажется возможным сосуществование иерархии и индивидуализма. В завершение рассказа об этом универсуме верности и любви упомянем о славной судьбе, которая была уготована в Европе обычаю, пришедшему из Средневековья, а именно поцелую в губы. Сперва, и довольно долгое время, такими поцелуями обменивались между собой мужчины; еще недавно так поступали коммунистические лидеры стран Восточной Европы. Поцелуй в губы первоначально свидетельствовал о мирных намерениях и уважении; со временем он становится также знаком любви. В этом качестве ему было уготовано в Европе большое будущее.

Феодальную Европу XI–XII веков характеризует еще и то, что в ней, в связи с крестовыми походами, появляются новые монашеские ордена. Я имею в виду воинствующие ордена, главными из которых были тамплиеры, госпитальеры Святого Иоанна Иерусалимского, немецкий орден Святой Марии Тевтонской, английский орден Святого Фомы из Акры и еще некоторые, созданные на Пиренейском полуострове испанцами и португальцами. Эти ордена были учреждены главным образом для того, чтобы огнем и мечом, а также при помощи молитв и насаждения христианства сражаться с неверными и язычниками. Для монахов этих орденов было сделано важное исключение из правила, по которому клирикам не полагалось брать в руки оружие. Цистерцианец святой Бернард, не склонный одобрять эти новшества, тем не менее восхваляет участвовавших в крестовых походах рыцарей из сообщества, которое он называет «nova militia». Эти особые воинствующие ордена способствуют тому, что в атмосфере христианизации меняется отношение к воинственному образу жизни. Сама религия и ее служители если и не военизируются, то становятся, в широком смысле слова, воинствующими. Так возникает явление, которому тоже суждено большое будущее, — милитантизм (то есть движение рьяно ратующих за что-либо активистов).

Я уже упоминал о важном движении, которое в XI веке глубоко изменило Церковь и весь христианский мир. Его назвали по имени Папы, при котором оно возникло, — Григория VII, пребывавшего в папском сане с 1073 по 1085 год. Сначала григорианская реформа была задумана папством как способ избавить Церковь от главенства светских властей и от их вмешательства в церковные дела — в частности, защитить папский престол в Риме от притязаний германского императора, — но кончилась более существенными изменениями, состоявшими в разделении клириков и мирян, Бога и кесаря, Папы и императора. Это решение было полностью противоположно тому, к которому пришло православное христианство в Византии, где правил и кесарь и Папа в одном лице, то есть император являлся своего рода Папой; оно противоречило также подходу к власти, предлагаемому в исламе, где религия и политика были слиты и Аллах главенствовал надо всем и всем управлял. В отличие от них, христианство латинского образца, особенно после григорианской реформы, декларировало некоторую автономность мирян и особые области их ответственности. Эта перестройка не выходит за религиозные рамки: миряне остаются частью Церкви, но все равно это разделение становится важным процессом, благодаря которому в Европе эпохи Реформации и в конце XIX века, вдобавок к уже выделенным в отдельную категорию мирянам, сможет возникнуть явление «светскости» как принципа разделения церковной и гражданской сферы.

Один из главных инициаторов григорианской реформы Гумберт де Сильва Кандида писал: «Клирики и миряне должны быть разделены вне Церкви, в зависимости от их занятий, точно так же, как они разделяются внутри храма, где каждой из этих категорий отводятся свое место и свои службы. Пусть миряне занимаются только своими делами — светскими, а клирики — своими, то есть делами Церкви. И для тех и для других должны быть установлены четкие правила». Кроме этого главного принципа — разделения клириков и мирян — григорианская реформа установила и внедрила в жизнь новые формы внешней организации общества. Эту внешнюю организацию определяли несколько ключевых моментов: приход, крещение детей, семья в качестве ячейки общества, христианский брак, дисциплина во время церковной службы, обуздание нравов под угрозой адских мук, молитвы за усопших (перечень дан Эрве Мартеном (Martin)). Жан-Клод Шмитт замечает, что в эту эпоху даже призраки служили для иллюстрации григорианских принципов. Что лишь подтверждает глобальное значение и важность этой реформы — одного из тех событий, которые оставят наиболее заметный и протяженный след в европейском христианском мире.

XI–XII века стали, кроме того, периодом глубоких изменений в верованиях и религиозной практике, что имело важное значение для всей истории Европы. Я только что упоминал о распространении воинственного духа, и ясно, что расцвет рыцарства имеет к нему прямое отношение. Весьма серьезные, хотя и символические сражения разыгрывались также в сфере души и набожности. Больше, чем когда-либо раньше, вопрос о спасении души человека стал ассоциироваться с неутихающим конфликтом — это была битва пороков и добродетелей. Добродетели изображались обычно в образе рыцарей в латах, а пороки — в виде разгульных воинов-язычников. Мир грешников в те времена как никогда страдал от посягательств дьявола: «враг рода человеческого» тогда совершенно распоясался, о нем крайне часто упоминали, и он вселял все больший ужас в человеческую душу. В эпоху, когда театр, запрещенный Церковью в раннем Средневековье, еще не возродился, а танец рассматривался как неприкрыто дьявольское занятие, в душах христиан, которые подвергались нападкам и искушениям дьявола и его демонического воинства, разыгрывается неистовое театральное действо. Сатана там правит бал. Нечистый даже вселяется в человеческое тело, порождая одержимость. Различные формы одержимости были предшественниками тех болезней, которым в конце XIX века врачи, как, например, Шарко и психологи, ставшие психоаналитиками (Фрейд), дадут светскую, научную интерпретацию, и для их «изгнания» понадобятся уже иные «заклинатели». Как писал Жером Баше (Baschet): «…дьявольский универсум позволяет выразить самые разнообразные фантазии». Дьявол запугивает и терзает человека видениями, галлюцинациями, превращениями (например, в животных) и всякими фантазиями, смысл которых в том, чтобы всеми правдами и неправдами толкнуть его на путь греха и отправить прямиком в ад. Конечно, Церковь ведет борьбу против Сатаны и Ада: в арсенале ее защитных средств заклинания, молитвы, а также Чистилище. Но в мире, где власть, как правило, тяготела к имперским формам, даже Сатана приобретает новый облик, который Данте определил как «l’imperador del doloroso regno»[19].

В этой Европе, где царствовал дьявол, одновременно зарождалась или возрождалась народная культура. Распространение христианства не так уж сильно повлияло на широкие массы новообращенных, в частности на мировоззрение крестьян. Церковь осуждала и преследовала некий комплекс верований и поведенческих норм, пришедших отчасти из римских времен, отчасти из варварского прошлого, снабдив их общим ярлыком: «язычество». Начиная с XI века гонения Церкви перенаправляются в основном на еретиков, а тем временем, в силу демографического и экономического подъема, миряне становятся более весомой силой, замок сеньора превращается в культурное ядро, где сеньор и его крестьяне утверждают собственный образ жизни, полностью отличный от клерикальных норм, и этот период можно считать моментом зарождения или возрождения народной культуры. Культура эта известна нам в основном по церковным текстам, которые ее осуждают. Первый большой перечень «суеверий» дан в «Декрете» Бурхарда, вормсского епископа с 1000 по 1025 год. Он описывает сексуальные извращения крестьян, ритуалы вызывания дождя, обычаи, связанные с детьми и смертью. Один пример показывает, как могут соединиться древний языческий обычай и новые христианские нормы: «Если ребенок умирает до крещения, некоторые женщины берут его труп, помещают в тайное место и протыкают колом, объясняя, что, если этого не сделать, он оживет и может наделать много зла». Жан-Клод Шмитт показал, как боязнь призраков породила верования и ритуалы, объектами которых становились и языческие, и христианские бесплотные души. Начиная с XII века Церковь представляет Чистилище местом сортировки душ на плохие и хорошие. Итак, народной культуре отчасти удалось избежать истребления Церковью; особенно это относится к явлениям, которым Церковь не предлагает никакой альтернативы, — например, к танцам или шествию ряженых. Церкви часто, но не всегда, удавалось не допускать эти процессии внутрь церковных зданий, чаще же всего они происходили вокруг церкви. Известна легенда (заимствованный христианством старый языческий сюжет о герое — победителе чудовищ) о святом Марцелле Парижском, который был епископом Парижа в V веке и убил дракона из долины Бьевры; так вот, еще в XII веке этот сюжет разыгрывался в ходе шествия вокруг собора Парижской Богоматери. Аналогично в обществе, где изустная традиция еще остается доминирующей, слегка охристианенные народные сказки внедряются в «ученую культуру». В XIX и XX веках знаменитые фольклористы, в частности в Финляндии, создают перечень сюжетов европейского фольклора, истоки которых, по их мнению, восходят к Средневековью. Перенесемся в XIII век: Жан-Клод Шмитт рассказывает о любопытном веровании, которое обнаруживалось как в Центральной Франции, так и на севере Италии: речь идет о вере в святого Гинефора, защитника детей, который был не кем иным, как псом. Потихоньку появляются и карнавальные шествия, разрешенные Церковью под нажимом верующих: например, существует описание такой процессии, прошедшей в Риме уже в XIII веке. Народная культура развивается и к XV–XVI векам приобретает еще большую праздничность. Ее проявления достигают максимального размаха в предпасхальные дни и выражаются в карнавальных битвах Масленицы и Поста, которые прекрасно изображены у Брейгеля Старшего. Народная культура, как утверждают современные фольклористы, носит выраженный общеевропейский характер, но она впитала в себя ряд важнейших черт дохристианских культур разных народов. Таким образом, она сыграла важную роль в том диалектическом единстве противоположностей, которое заложено в основе европейской истории. Кельтская, германская, славянская, альпийская и средиземноморская культуры до сих пор сохранили многие из этих своих средневековых традиций.

Роберт Бартлетт (Bartlett) наглядно показал, как процесс, который он называет «европеизацией» Европы в Средневековье, проявлялся не только в культе общих святых и в существовании общих имен — тут он говорит о «культурном уравнивании антропонимики», — но и в распространении чеканки монет и увеличении числа хартий (письменных документов). Я думаю, что неспособность средневековой Европы (после неудачи Карла Великого) ввести общую монету или, по меньшей мере, оставить небольшое число основных для Европы видов монет явилась одним из главных препятствий на пути создания единой средневековой экономической зоны. Тем не менее, при всем разнообразии монет не следует забывать о важности введения монет у тех народов, которые до присоединения к христианскому миру ими не пользовались. Чеканить монеты на территориях к востоку от Рейна начали после 900 года. В середине X века этим занялись и герцоги Богемии, а начиная примерно с 980 года — польские князья. Создание собственной денежной системы в Венгрии совпало по времени с возникновением первых церковных структур (1000–1001 годы). Бартлетт пишет, что «тысячный год стал свидетелем появления новых монет на пространстве от Среднего Дуная, до берегов Балтики и Северного моря».

По всему христианскому миру распространяется и другой инструмент коммуникации и власти: начинается изготовление и введение в оборот хартий. Использование письменных документов сыграло существенную роль в процессе введения единого порядка на территории Европы. Мы еще поговорим о том, что для Европы значила книга. А здесь я хотел бы, вслед за Робертом Бартлеттом, отметить важное значение хартий. Эти тексты, имеющие юридическую силу и фиксирующие права на земли, строения, людей и доходы, были основным инструментом на службе у права, богатства и власти; они составлялись и циркулировали по всему христианскому универсуму. Конечно, главными потребителями и авторами хартий были клирики, но подъем городов и появление, сначала в южной части христианского мира, нотариусов подключило к этому процессу и мирян. Расширение использования хартий привело к возникновению института, которому суждено было сыграть важную роль на всем христианском пространстве, — канцелярии. Чтобы оценить значение хартий, достаточно вспомнить, в какую панику впал король Франции Филипп Август, когда англичане захватили в сражении при Фретевале сундук с хартиями французской монархии. Было решено выделить для этих архивов постоянное хранилище, и Людовик Святой повелел поместить их в освященное место, часовню Св. Николая, а потом — в Сент-Шапель, часовню королевского дворца. Бартлетт подчеркивает, что хартии активно распространялись и на окраинах христианского мира. Ситуация с письменными документами и с деньгами схожа: широкое распространение хартий (и картуляриев, то есть упорядоченных и выверенных сборников хартий), как и распространение монет, привело к тому, что эпоха, когда эти инструменты были окружены неким сакральным ореолом, сменяется эпохой их практического использования. Так эти орудия богатства и власти будущей Европы были парадоксальным образом выведены из-под церковного влияния. В XII веке (1194) появляется еще один инструмент управления государством и его развития, который начал складываться при Карле Великом, — школы, а также новые центры, где происходит передача знаний, — университеты.

Одна из особенностей видоизменяющегося в те времена христианского мира — неслыханный расцвет паломничества. Традиционная историография выстроила образ неподвижного Средневековья, где крестьянин прикован к земле, большинство людей не покидают своей «малой родины», а путешествуют одни лишь странствующие монахи да участники крестовых походов; сегодняшняя историография создала взамен этой картины совсем другую, и, безусловно, более верную, в которой средневековое человечество подвижно, проводит часть жизни в дороге (in via), воплощая христианское определение человека как путешественника, паломника, homo viator. Странники-паломники по большей части появились раньше, чем странствующие торговцы, хотя понемногу обе эти функции начинают выполнять одни и те же люди, а иногда паломники и торговцы движутся бок о бок по одним и тем же дорогам.

Паломничество, как удачно заметил Мишель Со (Sot), требовало прежде всего ощутимого физического усилия. Уйти далеко, куда глаза глядят. Это усилие совершалось ради спасения души, отпущения грехов, телесного излечения. В Средневековье паломничество было еще и способом покаяния, и когда после тысячного года, в особенности в XII и XIII веках, волна кающихся захлестнула христианский мир, идея паломничества будто обрела второе дыхание. Паломник — человек вне родины, добровольный изгнанник, и этот аскетизм будет одухотворять первых вечных странников, которых встречали сперва с подозрительностью, потом — с почтением: это торговец или это студент, который шагал от школы к школе и от университета к университету. Но простого странствия недостаточно: чтобы паломничество состоялось, нужна некая святая цель. Поэтому возникает целая сеть паломнических маршрутов по христианскому миру, иерархия святых мест, куда паломники отправлялись ради духовного контакта с Богом или святым, которому они собирались поклониться, а также ради физического контакта с могилой святого или местом его смерти. В 333 году галльские паломники составили трактат «Маршрут из Бордо в Иерусалим», а в 384 году испанская монахиня Эгерия надиктовала книгу о своих странствиях по святым местам. Первым по значимости центром паломничеств был Иерусалим. Да и кто мог бы оспорить первенство города Страстей и Гроба Господних? Но не всякий пилигрим имел возможность посетить Иерусалим: причиной тому были дальность путешествия, его длительность и стоимость, а кроме того, и конфликты, непрестанно сотрясавшие Палестину, которая принадлежала римлянам, затем — византийцам и персам, а потом и мусульманам.

Существовал и другой знаменитый маршрут — паломничество в Рим, где находились мощи двух святых — основателей Церкви Петра и Павла, могилы мучеников и христиан, катакомбы и кладбища в окрестностях Рима, а кроме того, красивейшие церкви, зачастую украшенные великолепными фресками. Собор Св. Петра в Ватикане, базилики Св. Павла-вне-Стен по дороге в Остию, Св. Лаврентия и Св. Агнессы — на других основных римских дорогах. Но и в пределах Рима к тому времени были построены базилики Св. Спасителя Латеранского и Санта-Мария-Маджоре на Эсквилинском холме. Папы активно вели кампанию по перевозке мощей в города, которая стала важным событием в истории христианства; к середине IX века мощи многих святых были перевезены в Рим. Папский престол способствовал притоку паломников в Рим. Были построены специальные здания для приема паломников, и действительно, в Рим хлынул целый поток пилигримов — в раннем Средневековье среди них особенно много было ирландцев и англосаксов. Тут нам придется совершить хронологический прыжок и упомянуть, что максимальный приток паломников в Рим и наибольшая активность папства в деле их привлечения за весь период Средневековья пришлись на 1300 год, который Папа Бонифаций VIII объявил «Юбилейным», или «Святым годом». Приток паломников, привлеченных отпущением всех грехов и раздачей индульгенций, стал одновременно высшей точкой средневекового паломнического порыва и предзнаменованием нападок со стороны реформаторов Церкви, которые Ватикану суждено было пережить в XVI веке.

К этим двум святым местам добавилось еще третье, и именно ему суждено было стать крупнейшим центром паломнического поклонения. Заметим, что оно тоже находилось на окраине христианского мира, — это Сантьяго-де-Компостела в испанской Галисии. Тело святого Иакова, лежавшее в лодке, унесло из Палестины к галисийским берегам, и его обнаружили в начале IX века. Паломничество к гробнице святого набирает силу в X веке. Этому способствовала поддержка самого крупного монашеского ордена Европы — клюнийского. Между 1130 и 1140 годами был составлен справочник «Путь паломника в Сантьяго» — крайне интересный документ.

Поскольку маршруты паломничеств покрывали все пространство христианского мира, нужно остановиться и на особенностях других святых мест. Возьмем, например, город Тур, где находилась гробница святого Мартина, умершего в 397 году: святой был весьма популярен во всех христианских странах, и Тур привлекал самых значительных исторических деятелей, от Карла Великого до Филиппа Августа и Ричарда Львиное Сердце. Людовик Святой побывал там трижды. Места, где людям являлся святой Михаил — бестелесный архангел, у которого не могло быть мощей, — тоже притягивали множество паломников; Михаил считался покровителем возвышенностей и символизировал тягу к Небу. Культ святого Михаила возникает в Южной Италии, в Монте-Гаргано, и развивается с конца V века. В Нормандии появляется паломнический маршрут в аббатство Святого Михаила (Мон-Сен-Мишель); само его расположение производило впечатление на людей того времени, которые боялись моря, и это место даже получило другое название: «Сен-Мишель-под-угрозой-моря». В XV веке, во время Столетней войны, французский гарнизон города Мон-Сен-Мишель стойко оборонялся от англичан, и святой Михаил стал своего рода национальным святым Франции. Мон-Сен-Мишель известен также тем, что начиная с XIV века он стал местом детских паломничеств — это было время возрастания интереса к ребенку и возникновения в средневековом обществе культа Младенца Христа. Начиная с XI века многие из паломнических маршрутов связаны с Девой Марией, поскольку происходит небывалое развитие культа Святой Девы. В Шартре, например, поклонялись ее платью. Появились храмы, посвященные Святой Деве: во Франции — соборы Булонской и Льесской Богоматери, в Испании — собор в Монсеррате, в Бельгии — в Хале, в Англии — в Уолсингеме, в Германии — в Ахене, в Австрии — в Мариазеле. Большая популярность маршрута во французский Рокамадур в епископате Кагор — наглядный пример растущего интереса к местам, связанным с культом Святой Девы. В часовню, расположенную в живописном месте, на вершине скалы, которая на 120 метров возвышается над долиной, в XIII веке поднимались по лестнице — паломники преодолевали 197 ступенек на коленях, читая молитвы. Это место обязано своей известностью королю Англии Генриху II Плантагенету (который побывал в Рокамадуре дважды, в 1159 и в 1170 годах), а также сборнику «Чудеса Святой Девы», составленному в 1172 году. В Рокамадур совершали паломничества высочайшие особы, его регулярно посещали короли Франции. Людовик IX Святой побывал там со своей матерью Бланкой Кастильской и братьями — Альфонсом де Пуатье, Робером д’Артуа и Карлом Анжуйским — в 1244 году, Филипп IV Красивый — в 1303-м, Карл IV Красивый и королева Мария Люксембургская — в 1323-м, Филипп VI — в 1336-м, а Людовик XI — в 1443 и 1464 годах. Рокамадур посещали и короли Кастилии, например, Альфонс VIII, отец Бланки Кастильской, и его супруга Элеонора Английская, дочь короля Англии Генриха II Плантагенета, — они в 1181 году подарили часовне Пресвятой Марии Рокамадурской две деревни неподалеку от Бургоса. С XII века в Рокамадур устремляются паломники со всей Европы, даже из Балтийских стран.

На первый взгляд христианский мир XI и XII веков представлял собою в политическом плане зрелище весьма противоречивое — такое положение дел в Европе сохранялось чуть ли не до сегодняшнего дня и в некотором смысле сейчас восстанавливается заново в связи с нынешней политикой децентрализации. С одной стороны, происходило установление феодального строя, который характеризуется ослаблением центральной власти (при Каролингах ей еще удавалось создавать иллюзию силы). Полномочия центральной власти дробятся и переходят к сеньорам, которые присваивают права, до того считавшиеся привилегией короля: право на чеканку монеты (но это право в те времена еще представляется не столь важным) и прежде всего — право вершить правосудие и устанавливать налоги. С другой стороны, после того как недолговечная Каролингская империя пришла в упадок, народы Европы группируются вокруг своих верховных правителей, которые находят способ сохранить в условиях феодальной раздробленности государств те остатки власти, что еще оставались у них в руках. У историков вошло в традицию говорить о пресловутой несовместимости централизованного государства и феодальной системы. На деле все выглядело не так однозначно: выработался некий политический компромисс, который можно назвать феодальной монархией. Существование таких монархий — они оставили будущей Европе немалое политическое наследие — было обусловлено несколькими основополагающими факторами. В христианском мире феодальной эпохи существовало два института власти, стоявших выше, чем власть королей, возглавлявших свои монархические государства: это была власть Папы и императора. Здесь на первый взгляд имеется противоречие, и оно относится к папской власти. В описываемый период (XI–XII вв.) власть понтифика неуклонно возрастает. Можно даже сказать, что в конце этого периода, при Папе Иннокентии III (1198–1216), папство являлось самой могущественной из христианских монархий. Оно осуществляло свою власть при помощи организованной структуры, охватывавшей весь христианский мир, сила центральных органов, представлявших Святой престол, росла, но самым главным фактором, вероятно, было то, что Святой престол собирал со всего христианского мира мзду, размер которой увеличивался: это предоставляло в распоряжение папства весьма серьезные финансовые средства, большие, чем у любой тогдашней монархии. Впрочем, Святой престол и Церковь соблюдали те нормы, которые явились прямым следствием григорианской реформы, несмотря на попытки Григория VII установить главенствующую роль Церкви над светским государством. И действительно, происходит разделение духовной и светской власти, хотя в некоторых случаях, в частности, когда встает вопрос о кровосмесительных браках, Церковь по большей части навязывает государству свою волю. Больше того, Святой престол быстро вырабатывает политику сотрудничества с монархиями и даже оказывает государственной власти серьезную поддержку.

Другой фактор, который мог бы ограничить подъем и влияние феодальных монархий, — это существование еще одной высокопоставленной особы, на этот раз светской, а именно императора. Однако император Священной Римской империи германской нации был недостаточно влиятелен, чтобы подчинить себе молодые и полные сил монархии. Определенные формальные выражения почтения к императорам со стороны новых королей имели место. Но их фактическая независимость от империи и императора являлась одной из главных политических особенностей данного периода. В конце этого периода станут возможными заявления вроде того, что сделал в начале XIII века во Франции Филипп Август: «Король Франции в своем королевстве не признает над собой никакой высшей власти», — а потом, веком позже, Филипп Красивый уточнит формулировку и утвердит это положение дел так: «Король — это император в собственном королевстве». Король Франции наиболее четко сформулировал тезис о независимости монархий по отношению к империи, но подобное положение дел стало после XII века нормой для всего христианского мира.

Черты, свойственные средневековому королю, важны не только для понимания той эпохи, но и потому, что правители государств с республиканским устройством или демократической формой правления зачастую будут выполнять те же функции или воплощать тот же образ. Король при феодальном строе — это образ Божий, Rex imago Dei. Этот аспект, естественно, притупляется начиная с XIX века, но и современные европейские лидеры часто сохраняют за собой такие привилегии, как право помилования или персональную юридическую неприкосновенность, которые суть следствия данного представления о правителе как о священной особе. Заметим, что средневековые короли отправляли три функции власти, то есть в них соединялись все три функции индоевропейской идеологии, которая определяет функционирование общества через разделение его членов на три категории. Король воплощает в себе первую функцию, религиозную, потому что хоть сам он и не священник, но имеет дело с самой сутью этой функции — вершит правосудие. Он также является верховным правителем и в смысле второй функции — военной, поскольку он благородного происхождения и сам воин (президент Французской республики по сей день является верховным главнокомандующим, хотя это скорее политическая функция, чем военная). Наконец, король воплощает в себе и третью функцию, определить которую несколько труднее. Эта функция, которую средневековая формулировка связывает с трудом, по сути дела, подразумевает заботу о преуспеянии и украшении государства. То есть король отвечает за экономику и процветание своего королевства, и для него персонально эта функция означает обязательное проявление милосердия, в частности щедрую раздачу милостыни. Можно предположить (хотя эта сторона дела и не так очевидна), что третья функция обязывала короля также быть в определенном смысле меценатом: например, из нее вытекала задача строительства новых церквей.

Кроме того, средневековый король должен был обладать авторитетом в области знания и культуры. Иоанн Солсберийский, епископ Шартрский, давая определение монархии в своем известном трактате 1159 года «Поликратикус», подхватывает мысль, высказанную в 1125 году Вильгельмом Малмсберийским: «Rex illiteratus quasi asinus coronatus» («Неграмотный король — не что иное, как коронованный осел»).

В феодальную эпоху роль короля подвергалась и другим важным изменениям. От римского права и римской истории ему досталось в наследство разделение власти на две категории: auctoritas (авторитет) и potestas (власть), определяющие, соответственно, природу королевской власти и средства, позволяющие королю выполнять свою роль. Христианство добавило еще одну составляющую, а именно dignitas, характеризующую определенные права в церковной сфере и королевское достоинство. В феодальный период, возможно, как реакция, происходит возрождение римского права и обновление применительно к новым королям римского понятия majestas. Оно позволяет определить два королевских права того времени: о первом из них, праве помилования, мы уже упоминали, а второе, еще более важное, — право на защиту от crimen majestatis, от оскорбления величества. Тем не менее средневековый король не являлся абсолютным монархом. Историки задаются вопросом, был ли он монархом конституционным. Этого тоже нельзя утверждать, поскольку не существовало никакого текста, который можно было бы рассматривать в качестве конституции; ближе всего к ней — при этом будучи весьма своеобразным документом — стояла, вероятно, Великая хартия вольностей (Magna Carta), документ, который дворянство и церковная верхушка навязали английскому королю Иоанну Безземельному (1215). Этот текст остается важной вехой на пути к установлению в Европе конституционных режимов. Точнее всего сформулировать важнейшую черту средневековой королевской власти можно таким образом: быть королем означало принять на себя некие договорные обязательства. Во время ритуала помазания и коронации король приносил клятвы Богу, Церкви и народу. Два первых «договора» по ходу исторического процесса утратили свое значение, а вот третья, новаторская формулировка тоже станет своего рода этапом на пути к подотчетности власти народу или институту, который его представляет. И наконец, в феодальную эпоху на короля и в теории, и на практике возлагалась двойная миссия, связанная с понятиями правосудия и мира. «Мир» в этом смысле можно перевести как «порядок», понимаемый, однако, не только как спокойная земная жизнь, но одновременно как движение по пути спасения. Так или иначе, с феодальными монархиями христианский мир встает на путь к тому, что мы сегодня называем правовым государством. Еще один факт, менее значительный в смысле долговременного развития Европы: феодальная монархия являлась монархией аристократической, и, поскольку король был первым по благородству происхождения, происходило узаконивание благородства крови. Сегодня к происхождению не относятся с такой серьезностью, но в Средневековье этот фактор гарантировал стабильность и непрерывность королевской власти, подкрепляя законной основой существование королевских династий. Кроме того, во Французском королевстве с конца X и до начала XIV века у французских королей рождались сыновья. Лишь в 1316 году, когда возникнет проблема престолонаследия, недопущение женщин на престол сделают формальным правилом и назовут его, вспомнив о старинном обычае салических франков, «салическим законом».

Итак, именно тот факт, что королевская власть связывалась с некоторыми обязательствами, определил дальнейший путь развития феодальных монархий в долговременной европейской перспективе. XII век был великим веком правосудия. В первую очередь, и об этом уже много говорилось, идет процесс возрождения римского права, но кроме того, происходит активная выработка канонического права, которая начинается с «Декрета» (ок. 1130–1140), составленного монахом Грацианом из Болоньи. Каноническое право зафиксировало не только влияние христианства на дух и аппарат юриспруденции, но и роль Церкви в обществе, а кроме того, новшества, возникавшие в правосудии по ходу развития общества и появления новых проблем, — например, изменения в экономике и новые формы брака.

Феодальные монархии находились на разных уровнях развития и стабильности, поэтому основы будущих европейских государств не были в то время заложены одинаково прочно на всем христианском пространстве. В северном, скандинавском мире, в областях Центральной и Восточной Европы, населенных славянами и венграми, монархии были еще не слишком устойчивы территориально. В Германии и Италии давала о себе знать раздробленность, причиной которой было многовластие, причем самыми влиятельными были городские власти, и мы еще поговорим о них. Таким образом, остаются Англия, Франция и часть Пиренейского полуострова — Кастилия. К ним нужно добавить еще одну необычную монархию, которая просуществует только до XIX века, но внесет свою лепту в образ будущей Европы, — это королевство Южной Италии и Сицилии, которое возникло как раз в рассматриваемый период времени.

Английское королевство в XI–XII веках пережило события, которые не только не ослабили его, а, наоборот, способствовали укреплению институтов власти. В англосаксонский период сформировались некоторые его основные черты; важную роль здесь сыграла в первую очередь активная политика, которую проводил в интеллектуальной и литературной сферах король Альфред (IX век), а также авторитет короля Эдуарда Исповедника (1042–1066). Завоевание Англии норманнским герцогом Вильгельмом в 1066 году положило начало существенному усилению английской монархии. Правившие Англией норманнские короли опирались на крайне необычный текст — так называемую «Книгу Страшного Суда» («Domesday Book», или, что точнее, «Domesday Survey»), которая представляла собой подробный и точный перечень всех богатств, принадлежащих английской короне. Само название «Книга Страшного Суда», подчеркивающее ее особую роль, свидетельствует о том, что Англия конца XI века подводит итоги деятельности монархии и проникается идеей о том, что наступают Последние Времена: пора встать на путь к Спасению. Этот список позволил рационально поделить между норманнскими дворянами-завоевателями земли и доходы, дав базу для начинавшегося экономического подъема, — а этот последний стал одним из факторов, благодаря которым Англия превратилась в первую крупную европейскую монархию. Кстати, норманнские короли, которым принадлежало герцогство Нормандия, где в X–XI веках сформировалась выдающаяся для того времени административная база, перенесли в Англию установку на централизацию и сильную королевскую власть. В графствах появляются королевские управляющие — шерифы, а вокруг короля формируется бюрократический аппарат, и в нем выделяются чиновники, которые занимаются сбором различных платежей в пользу государства и направляют их в казначейство.

Еще один всплеск активности привел к новому усилению английской монархии в середине XII века. В конце смутного периода, обусловленного смертью Генриха I в 1135 году, его дочь Матильда вышла замуж за графа Анжуйского Джоффруа Плантагенета, и их сын Генрих II (1154–1189) стал королем Англии, при этом располагая большими владениями и во Франции: в них входили Анжу, Пуату, Нормандия и Гиень. При Генрихе II Англия стала первым «современным» королевством христианского мира. Хоть его иногда и называют «анжуйской империей» или «империей Плантагенетов», но империя — нечто совсем иное. Характер правления Генриха II был таков, что этот знаменитый король, против которого выступили его супруга Элеонора Аквитанская и сыновья Ричард Львиное Сердце и Иоанн Безземельный[20], оставил о себе воспоминание как о монархе, чей двор был прекрасно устроен и привлекал покорное королю дворянство, но при этом являлся сущим адом[21]. Так начала вырисовываться монархическая Европа с ее королевскими дворами, их блеском, интригами и раздорами. На много веков Англия останется образцом для остальных европейских монархий.

Другой монархией, которая укрепилась лучше и раньше других — одновременно с английской, — стала монархия французская. Одна из причин ее стабильности — это непрерывность французской королевской династии: Капетинги правили во Франции начиная с 987 года. Укрепляющими факторами стали отстранение от трона женщин и воля биологического случая, который бесперебойно предоставлял королям наследников мужского пола вплоть до 1328 года. То была Европа, где господствовало право первородства. Королей Франции тогда в первую очередь заботил вопрос о том, как добиться от мелких сеньоров повиновения королевской власти. Позднее они нашли опору в священнослужителях и мелком дворянстве, удерживая таким образом высшую аристократию на некотором расстоянии от властных функций. Кроме того, Капетинги укрепляют свою власть еще одним способом: возводят королевский дворец в Париже и делают этот город столицей. Так зарождается Европа столиц. Прочности капетингской монархии способствовало и то, что поблизости от их резиденции располагалось известное бенедиктинское аббатство Сен-Дени, которое поддерживало королевскую власть и к тому же являлось одним из главных центров, где создавалась почтительно относящаяся к ней историография. В XIII и XIV веках там будут созданы большие национальные хроники. Так возникает Европа истории и историографии.

Монархия Капетингов умело использовала важные преимущества, которые ей достались. Первым из них было помазание в Реймсе каждого короля в начале его правления, что напоминало об особом статусе монархии франков, глава которой — король Хлодвиг — принял в Реймсе помазание «ангельским» маслом: по легенде, оно было доставлено с небес Святым Духом и превратилось в елей. Кроме того, Капетинги сумели отчасти воспользоваться растущей популярностью культа Святой Девы. Символический цветок лилии и голубой цвет мантии, заимствованные французскими королями, — не что иное, как элементы культа Девы Марии, который достиг невиданных масштабов между XI и XIII веками. Со времени правления Роберта Благочестивого (996–1031) цветок лилии появляется на королевской печати. И если английские короли оттолкнули от себя Церковь убийством архиепископа Кентерберийского Томаса Бекета (1170), то во Франции союз Церкви и королевской власти, алтаря и трона, служил прочной основой политической стабильности.

Третья монархия возникла на Пиренейском полуострове в результате взаимодействия различных сил внутри христианского мира. В период Реконкисты, по мере того как христиане все больше теснили мусульман к югу, мозаика возникавших в ходе этого процесса королевств постепенно упрощалась, из чего извлекла пользу, в числе прочих, Кастилия, которая сначала слилась с Наваррой, потом присоединила к себе Леон — после того, как граф Кастильский Фердинанд одержал в 1017 году победу над королем Леона, принял помазание в Леоне в 1037 году и стал называться королем Кастилии и Леона. Но это объединение приняло окончательный характер лишь в 1230 году. Королям Кастилии приходилось считаться с воинственными дворянами, среди которых был один, чья судьба стала весьма характерной для двусмысленной ситуации, сложившейся на полуострове, где дворяне то поступали на службу к христианским королям, то сражались на стороне мусульман. Этот человек — Родриго Диас де Вивар, который воспитывался вместе с Санчо II, будущим королем Кастилии, — становится героем рыцарского эпоса, легендарным Сидом (1043–1099), и я еще вернусь к нему[22].

Кастильские короли, тем не менее, понемногу устанавливают свою власть, опираясь не только на аристократию, но и на городские олигархии, на города Кастилии, собирая ассамблеи, кортесы и даруя привилегии (фуэрос) сообществам горожан и людей незнатного происхождения. Вместо Толедо, отвоеванного у мусульман Альфонсом VI Кастильским в 1085 году, короли Кастилии учредили другую столицу, Бургос, епископство которого с 1104 года подчиняется непосредственно Святому престолу, и в XIII веке этот город получает официальный титул «главного города Кастилии и резиденции королей» (cabeza de Castilla у cámara de los reyes).

К трем уже перечисленным крупнейшим монархиям, явившимся прообразом монархической Европы, нужно добавить одно особенное королевство, созданное диаспорой норманнов, — такое название в Средние века дали скандинавам; эта монархия стала важной составной частью всего описанного ансамбля. Норманны создали монархии в самой Скандинавии (в Норвегии «Княжье зерцало» появилось в XIII веке), хотя и достаточно непрочные; часть викингов высадилась во Франции, образовав Нормандию, а потом — в первой половине XI века при Кнуте Великом (ум. в 1035) — скандинавы, не полностью и ненадолго, завоевали Англию. Кроме того, эта удивительная диаспора в конце XI века создала королевство в Южной Италии: сначала, в период с 1041 по 1071 год, они отвоевали у византийцев Калабрию и Апулию (Робер де Гвискар захватил город Бари в 1071 году, а в 1087 году моряки доставили туда останки святого Николая и поместили их в великолепную базилику — отсюда идет поклонение святому Николаю, покровителю детей и школьников, которое распространится по всей Европе), потом королевство расширилось и в 1137 году включило в свой состав Неаполь, а перед этим — Сицилию (в 1072 году был захвачен Палермо, а в 1086-м — Сиракузы).

Все началось с периода острых конфликтов с папским престолом — из-за них Рожер I (1031–1101) получил прозвище «тирана», которым награждали скверного короля в память об античных тиранах, — но потом норманнские правители Сицилии помирились с Папами, и королевство, вырванное из рук и византийцев, и мусульман, становится одним из прекраснейших христианских королевств, вернув таким образом Южную Италию и Сицилию западному христианскому миру. Рожер II (ок. 1095–1154) был коронован в 1130 году после переноса королевского престола в Палермо.

Последний норманнский король Сицилии Вильгельм II (1154–1189) умер бездетным; корона досталась его тетке Констанции и ее мужу, сыну Фридриха Барбароссы, который в 1191 году стал императором Генрихом VI. Он скоропостижно скончался в 1197 году и оставил королевство Неаполя и Сицилии своему сыну, будущему Фридриху II. Тот, развивая и укрепляя дело рук своих норманнских предков, сделает королевство одной из наилучшим образом организованных феодальных монархий. Палермо станет единственным городом христианской Европы, достойным соперничать с крупными византийскими и мусульманскими городами. Что касается культуры и искусства, активная переводческая деятельность и непрерывное сотрудничество христиан, иудеев и мусульман сделают Палермо одновременно образцом для столиц христианской Европы и исключением из правил. Если бы королевство Южной Италии и Сицилии не было в конце XIII века ненадолго завоевано французами — брат Людовика Святого, Карл Анжуйский (1227–1285), правил там с 1268 года, — а потом, на более продолжительный срок, арагонцами, в 1282 году, после расправы над французами, получившей название «Сицилийская вечерня», — если бы не эти последовательные завоевания, можно себе представить, что этот кусочек средиземноморского христианского мира мог бы остаться независимым либо присоединиться к византийским или мусульманским территориям. На этом примере становится ясно, что географические и исторические данности, характерные для Европы, существуют вовсе не испокон веков.

XI–XII века — ключевой период преобразования христианской Европы. Американский историк Чарльз Хаскинс (Haskins) в 1927 году назвал началом этого периода возрождения XII век, и с тех пор мы следуем его датировке. Но изменения, происходившие в христианском мире в ту эпоху, выходят далеко за пределы возрождения античной культуры, даже несмотря на то, что, как мы уже показали, люди Средневековья по большей части старались скрыть нововведения под видом «возрождения античной мудрости». Я хотел бы подчеркнуть важное значение для общей истории Европы происходившего в этот период зарождения и бурного развития новой культуры и ментальности. Прежде всего, подчеркнем возрастающее значение темы женственности и страдания в христианстве. Это происходит во время невероятного распространения культа Девы Марии, а также изменения взгляда на Христа: Христос — победитель смерти становится Христом Страдающим, Христом Страстей Господних, Христом Распятым.

Я постараюсь продемонстрировать, каким образом формируется новый христианский гуманизм (позитивной направленности) и как он становится отдельным пластом в долгом процессе складывания европейского и западного гуманизма. Человек представляется в нем созданным по образу Божьему, а не просто грешником, отягощенным первородным грехом. Итак, религиозные взгляды людей меняются, религия продолжает играть в их жизни важнейшую роль, но кроме того, в XI и особенно в XII веке наполняются новым смыслом два принципиальных понятия, которые займут важнейшее место в западноевропейской философии: Природа и Разум.

И наконец, я проанализирую недавнюю концепцию Роберта И. Мура (Moore), который считает, что в это время происходит событие, названное им «первой европейской революцией». Ее позитивные проявления он видит в бурном развитии экономики, общества и науки, но эти успехи связаны с установлением таких порядков, с которыми в Европе начинаются времена преследований и нетерпимости.

В Средневековье в христианстве произошел настоящий переворот, связанный с невероятным размахом, которого в XI–XIII веках достигло почитание Святой Девы. Поклонение Деве Марии как Матери Божьей очень рано развилось в греческом православии. В западный христианский мир эта идея проникала медленнее: в принципе, Мария была объектом почитания с раннего Средневековья, в том числе и в Каролингскую эпоху, но только в XI веке почитание Святой Девы занимает центральное место среди верований и религиозных практик христианского Запада. Культ Марии лежал в основе церковной реформы, происходившей с середины XI до середины XII века. Он связан с изменениями в ритуалах поклонения Христу и, в частности, с ритуалом евхаристии. Святая Дева — важнейшая участница Воплощения Христа, и она начинает играть все более существенную роль в отношениях между людьми и Христом. Она становится чуть ли не единственной защитницей человечества перед своим Божественным Сыном. Большинство святых специализируются на излечении каких-нибудь болезней или обладают определенной социальной функцией, Святая же Дева творит чудеса любого рода. Она может взять на себя решение любой проблемы, волнующей мужчин или женщин, и, больше того, решить ее. Она настолько тесно связана с идеей спасения, что ей приписывают весьма рискованные, чтобы не сказать скандальные, заступничества. Святая Дева защищает преступников и грешников, даже если их преступления и грехи считаются непростительными. Она заступается за них, и Христос соглашается на просьбы своей Матери, пусть даже самые невероятные.

По моему мнению, отсюда следует, что Святая Дева приобретает совершенно особый, высший статус. Я считаю, что она становится чем-то вроде четвертой фигуры в Святой Троице. С ней связаны три главных христианских праздника: Сретение, Благовещение и Успение. Сретение, которое празднуют 2 февраля, заменило собой древний языческий праздник пробуждения природы и праздник медведя, выходящего из берлоги, оно символизирует благословение женщины после родов и продолжает ритуал, существующий в иудаизме и соблюдаемый в течение сорока дней, начиная от рождения ребенка. Однако этот праздник, связанный, кроме всего прочего, со внесением Младенца Христа во храм, имеет и более важное значение: это праздник очищения, в связи с чем встает проблема, которая особенно волновала Церковь и христиан в XIV веке. Повинна ли Мария, как человек вообще и женщина, оскверненная беременностью и родами, в первородном грехе? Идея непорочного зачатия одержит верх только в XIX веке; но она, на мой взгляд, свидетельствует о том, что люди Средневековья были склонны возвышать Марию и придавать ей такой же статус, как и ее Божественному Сыну.

В день Благовещения (25 марта) Мария, а через нее и все человечество узнает о грядущем Воплощении сына Божьего; задается образец диалога между Святой Девой и архангелом Гавриилом. Это один из великих моментов в истории человечества и живописи: как показал Эрвин Панофски (Panofsky) в 1927 году, а за ним Даниэль Арас (Arasse), углубивший в 1999 году эту мысль, Благовещение дало толчок изображению пространственной перспективы, которую впервые в европейской живописи показал Амброджо Лоренцетти в своем «Благовещении» (1344), хранящемся в Сиене.

Третий большой праздник, связанный с Девой Марией, — Успение (15 августа). Здесь происходит своеобразная перекличка с Вознесением Христовым. Заметим, что и Мария после земной смерти возносится, и не просто в Рай, а выше, на самые Небеса, где царствует Бог и где на ее главу возлагает корону ее Сын.

В религиозной литературе, посвященной Деве Марии, начиная с XII века наблюдается невиданный подъем. Прежде всего, можно назвать повышение статуса посвященной ей молитвы, «Ave Maria», существующей с XII века, — она становится сравнима по важности с «Отче наш». С тех пор чтение этой молитвы практически постоянно предписывается в составе епитимьи, которая налагалась на грешников с 1215 года на ежегодной исповеди; таким образом, культ Девы Марии входит в число основополагающих христианских догм. Приведу две выдающиеся книги, возникшие в связи с этим культом. Прежде всего, это сборник рассказов о чудесах, который составил Готье де Куанси (1177–1236) и включил в него 58 рассказов, несколько песен, славящих Деву Марию, и церковных служб в стихах. Была и еще одна книга, украшенная замечательными миниатюрами, которую заказал в честь Святой Девы король Кастилии Альфонс X Мудрый (1221–1284), — сборник песен на галисийском, который был поэтическим языком Пиренейского полуострова, — «Песнопения о Святой Марии» («Cantigas de Santa Maria»).

Необходимо подчеркнуть, насколько способствовала расцвету этого культа невероятно богатая иконография. Благодаря миниатюре и скульптуре драгоценный образ Богоматери становился привычным для глаза средневекового человека и проникал в душу. Основные сюжеты, связанные с Девой Марией, на протяжении Средневековья заметно изменились. Святая Дева на романских изображениях — прежде всего мать, непременно держащая на коленях божественного Младенца. Позже художники, изображая Деву Марию, начинают восславлять в ней женскую красоту. Марии принадлежит важное место в усилении темы страдания в христианстве; это и Pietà, Скорбящая Богоматерь, которая держит на коленях убитого Сына, и Святая Дева милосердия, защищающая под складками своего просторного плаща отдельных верующих, а чаще — целые толпы людей. Несмотря на некоторое сдерживающее влияние, которое оказала на почитание Святой Девы Реформация, Мария на всем европейском пространстве на многие века стала считаться матерью и защитницей человеческого рода. Тема Богоматери развивается в искусстве бок о бок с темой Христа, но фигура Девы Марии приобретает все большее значение. Поклонение Марии усиливает религиозность, в особенности женскую и скрытую от чужих глаз; также, увеличивается количество часословов. Святая Дева становится почитаемым действующим лицом важнейшего в истории события — Воплощения Христа в человеческом образе. Как и всякий важный исторический феномен, культ Девы Марии связывается с определенными географическими точками, образующими своего рода сеть. В их число вошли не только места, где хранились реликвии, и паломнические центры, которые я уже упомянул, — большая часть соборов всего христианского мира носила теперь имя Богоматери. Чаще всего это происходило путем смены первого названия. Например, в Париже изначальное название — собор Святого Стефана (Сент-Этьен) — сменилось на собор Парижской Богоматери (Нотр-Дам).

Еще один, последний вопрос, который встает у историка в связи с поклонением Деве Марии. Улучшил ли ее культ реальное положение женщин? Стал ли он стимулом и причиной для повышения статуса женщины в средневековом мире? Ответить на этот вопрос сложно: мнения историков разделяются. Но я думаю, что Святая Дева, как противоположность женщине-грешнице Еве, на самом деле явила собой образ женщины, избавленной от греха, образ Спасительницы. По общему мнению, расцвет культа Девы Марии совпал с превращением брака в таинство, с повышением статуса ребенка и собственно супружеских отношений, прообраз которых стал задаваться рождественскими сюжетами, и поэтому, на мой взгляд, именно Святой Деве женщины обязаны заметным облегчением своей земной участи. Последнее связано также и со взлетом куртуазной любви. Матерь Божья играет роль «госпожи» в самом высшем смысле: как дама была госпожой для своего рыцаря, так Дева Мария является для людей Средневековья госпожой и объектом поклонения всего человечества — осиянной женской фигурой и в божественном, и в человеческом мире.

С усилением женской составляющей среди объектов почитания христиан, которое было обусловлено расцветом культа Марии, усиливается тема страдания. В историческом развитии образа Бога Иисус Христос, которого долгое время представляли в традиции античных героев как выигравшего схватку со смертью, Христа-победителя, уступает место Иисусу страдающему, Иисусу-мученику. Проследить развитие образа детально и понять причины этих изменений достаточно сложно; однако можно назвать фактор, который мог внести вклад в подобную «демилитаризацию» образа Христа: военные победы перестают считаться знаком избранности, и образ Иисуса освобождается от этого «победительного» аспекта. С другой стороны, на мой взгляд, здесь имеет значение усиливающийся процесс «разделения полномочий» между тремя фигурами Святой Троицы и Девой Марией, в котором Бог Отец, а не Иисус, становится воплощением той величественной составляющей, которая возникает по ходу становления власти земных правителей. С другой стороны, Церковь, в том числе и под влиянием нищенствующих монашеских орденов, с начала XIII века проникается более милосердным отношением к убогим, больным и, в особенности, к беднякам. Призыв к евангелическому пробуждению, который проповедует Церковь и которым все больше проникаются миряне, таков: «Следуй нагим за нагим Христом». Здесь в очередной раз проявляется наглядность и художественное воздействие иконографии. Крест был символом христиан с самого начала существования христианства, но с XI века распространяется изображение Распятия.

С этого момента Христос представляется через Страсти Господни: это Иисус страдающий. В иконографии распространяются новые сюжеты, в том числе изображение орудий Страстей Господних, которое носит смешанный реалистическо-символический характер. В продолжение темы Распятия изображается также Положение во гроб, что дает толчок размышлениям над образом покойника и становится началом феномена macabre — эстетики, связанной с похоронами, мертвецами и человеческими останками. Над Европой маячит изображение трупа, вскоре не менее важным атрибутом живописных произведений становится череп, и по всему христианскому миру распространяется мрачный взгляд на вещи.

Еще более усердно, начиная с XII века, христианство утверждает новый образ человека по отношению к Богу. В раннем Средневековье человек воспринимался как ничтожное создание перед лицом Бога, и лучшим символом этого представления был Иов, униженный, смиренный, — такой его образ был предложен Григорием Великим в VI–VII веках. Новое видение человека было обозначено в знаменитом теологическом труде Ансельма Кентерберийского (1033–1109) «Почему Бог вочеловечился» («Cur Deus Homo»). Новое прочтение Библии связано с размышлениями над Книгой Бытия. Теологи, каноники и проповедники останавливаются на сюжете Сотворения мира и обращают внимание на фразу о том, что Бог создал человека по своему образу и подобию. Божественное в человеке сохраняется, несмотря на скверну первородного греха. Кроме задачи посмертного спасения теперь перед человеком ставится цель воплотить, еще в земном мире, это свое сходство с Богом. Оно и становится основой христианского гуманизма. Ансельм обращается к двум понятиям, восприятие которых с начала существования христианства было несколько запутано, в том числе Отцами Церкви и самим святым Августином, — это Природа и Разум. В раннем Средневековье преобладала символическая концепция природы. Святой Августин зачастую включает природу в состав сверхъестественного, а в XII веке юристы, например Грациан, объединяют Природу и Бога («Природа, то есть Бог»). Разграничение между природой (естественным) и сверхъестественным, восприятие природы как отдельного физического и космологического мира формируется в XII веке. Важную роль в этом процессе сыграли еврейские и арабские философские теории, особенно в их западном преломлении, а также долго пребывавшие в забвении древнегреческие источники, в частности, труды Аристотеля с его понятием «подлунного мира». Понятие природы начинает играть серьезную роль в развитии человеческой мысли и в поведении людей. Поэтому, например, — на этом я остановлюсь подробнее далее — гомосексуализм теперь подвергается более строгому осуждению, как «грех против природы».

Кроме Природы, в XII веке усиливается интерес еще к одному понятию, которое обладает даже большей важностью для человеческого существования, — к понятию Разума. Концепция разума у Отцов Церкви, в частности у святого Августина, тоже выглядит достаточно смутно и отличается нечеткостью и многозначностью. И все тот же святой Ансельм на заре XII века призывает к более точному определению разума. Он предлагает христианам концепцию fides quaerens intellectum (вера, ищущая разумения). Знаменитый теолог Гуго Сен-Викторский в начале XII века разделяет разум на высший, то есть обращенный к трансцендентным сущностям, и низший — обращенный к материальному, земному миру. Отец Шеню (Chenu) наглядно проиллюстрировал развитие теологии в XII веке, показав, как эволюционировали методы анализа текстов (грамматические, логические и диалектические). Христианство вступает на путь схоластики.

В основе гуманизма XII века лежит также интерес к внутреннему. Движение за познание христианином самого себя получило название христианского сократизма. Подобный сократизм основывается на новой концепции греха, на морали намерений и ведет к интроспекции, которая предписана Латеранским собором 1215 года. В разных, иногда противоречивых, формах такие гуманистические взгляды встречаются почти у всех великих мыслителей XIII века, от Абеляра до святого Бернарда, от Гийома из Конша до Иоанна Солсберийского.

Гуманизм той эпохи развивался на фоне потрясений, происходивших в период X–XIII веков, которые Роберт И. Мур назвал «первой европейской революцией». Мур считает, что Европа сформировалась во втором тысячелетии, а не в первом. Мне кажется, что он приписывает XI–XIII векам чересчур важную роль в плане формирования Европы, недооценивая значение раннего Средневековья. Я собираюсь доказать, что на самом деле оба эти пласта имели одинаково важное, а возможно, и решающее значение для формирования Европы. По словам Мура, «сочетание алчности, любопытства и изобретательности заставляло тогдашних европейцев все более эффективно использовать землю и рабочую силу, непрерывно увеличивать могущество своих институтов власти и масштабы их проникновения в общество и таким образом создать в конце концов необходимые условия для формирования капитализма, промышленности и собственных империй. Хорошо это или плохо, но именно эти события явились центральными не только для европейской, но и для всей современной истории». Мне кажется, что, несмотря на явное преувеличение, это важная теория, которая подчеркивает поворотный момент в становлении Европы. Я еще вернусь к рассмотрению этого поворотного момента в следующей главе, посвященной XIII веку, поскольку считаю, что только в XIII веке мы можем действительно констатировать серьезные подвижки в становлении Европы, связанные, например, с развитием городов. Однако в этот же период начинается некоторое замедление могучего подъема, которым был отмечен XII век, эпоха великого бурления Запада.

Теперь, по-моему, будет уместно продемонстрировать и первые пагубные последствия этого подъема и бурления. Тот же Роберт И. Мур очень внятно обозначил признаки того, что он называет «зарождением общества гонений». Что же произошло? Долгое время христиане, жившие на Западе, ощущали себя уязвимыми и незащищенными, а теперь они чувствовали себя куда надежней как в материальном плане, так и в сфере интеллектуальной и религиозной жизни. Может, и не все люди Средневековья, подобно Оттону Фрейзингенскому, считали, что христианский мир почти достиг совершенства, но они стали куда более уверенными в себе, а следовательно, экспансивными и даже агрессивными. Прежде всего, им понадобилось истребить любые зерна скверны в устойчивом и успешном христианском универсуме. Так начинается ряд мероприятий, инспирированных Церковью и светскими властями и направленных на то, чтобы вытеснить на окраины христианского пространства, а потом и вовсе изгнать из него всех, кто мог представлять собой вместилище пороков и источник беспорядков. Главными жертвами этих гонений стали прежде всего еретики, но кроме них еще и евреи, гомосексуалисты и прокаженные.

Ереси сопровождали христианство почти с самого начала его истории; в то же время с развитием этой новой религии постепенно, в основном — посредством церковных соборов, определялась официальная доктрина новой Церкви. Параллельно ортодоксальной линии развиваются линии «особые» — именно от греческого слова с этим значением происходит «ересь»: они отличаются от основной линии, и Церковь достаточно рано начинает их осуждать. Различия ересей — в отношении к некоторым догматам; например, были среди них такие, что не считали равновеликими три персоны, составляющие Троицу, кто-то не признавал в Иисусе божественной природы, а кто-то — человеческой. Другие еретические воззрения бросали вызов церковным устоям и носили ярко выраженный социальный характер, как, например, донатизм, развившийся в Северной Африке и резко осужденный святым Августином. В эпоху Каролингов еще существовали еретические взгляды, касавшиеся Троицы, но вскоре после тысячного года появляется целая волна ересей, среди которых принято выделять ереси «ученые» и народные. Эту еретическую волну обычно объясняют либо стремлением верующих к большей чистоте нравов, либо всеобщей потребностью в переменах, которая будет удовлетворена григорианской реформой XI–XII веков. После длительного периода политической и социальной стабильности эпохи Каролингов, наступает период смуты и нестабильности, вызванных двумя факторами: во-первых, Церковь стремится избежать господства над собой светских властей, а во-вторых, светские власти жаждут стать менее зависимыми от Церкви. Средневековое общество и культура основывались на влиянии Церкви, на ее господстве сразу и в сфере духовного, и в сфере земного. И ереси, которые посягают на это господство, становятся неприемлемыми для Церкви, а именно такие посягательства и происходят в Орлеане, в Аррасе, в Милане и в остальной Ломбардии в начале XI века. Движения протеста, остававшиеся в рамках реформаторства или перешедшие в еретические формы, были особенно сильны на юго-западе и юго-востоке нынешней Франции, а также в таких областях, как Лотарингия, Северная Италия и Тоскана. Рождается протестующая Европа. Церковь с трудом выбирает себе путь, который сочетает необходимое реформирование правил для священнослужителей и подавление ересей. Реформа жизни клириков включала в себя осуждение продажи должностей и церковного сана — симонии, а также требование соблюдать целибат: тогда большинство священников жили в браке или имели сожительниц. Одновременно все большее число мирян отказывается от участия в таинствах, совершаемых священниками сомнительной нравственности, или вообще не обращается к священнослужителям.

Некоторые еретики отказывались также поклоняться Распятию, а некоторые не принимали даже символ Креста. Под влиянием монахов клюнийского ордена Церковь придавала все большее значение молитвам, заупокойным службам и вознаграждению, которое получали клирики, совершавшие эти ритуалы. Это тоже вызывало протест большого числа мирян, которые отказывались соблюдать эти новые правила. Кроме того, протесты были связаны с кладбищами, которые миряне отказывались считать святыми местами на том основании, что они были освящены Церковью. Еще миряне оспаривали монопольное право Церкви использовать Евангелие для служб и проповедей. Наконец, потоки резкой критики вызывало личное и коллективное обогащение священнослужителей. Вскоре Церковь оказалась в положении осажденной крепости. Сначала она стремилась классифицировать ереси и дать им названия, чтобы проще было с ними бороться, однако зачастую Церковь называла ереси именами старых еретических течений времен поздней античности, о которых говорилось в древних текстах и которые сильно отличались от ересей, угрожавших Церкви в XI–XII веках. В основном все ереси определяли тогда как манихейство, то есть радикальное разделение мира на Добро и Зло — иными словами, религиозный интегризм.

Атака на ереси готовилась известным институтом, имевшим огромное влияние в христианском мире, — клюнийским орденом, который, кстати, явился также организатором крестовых походов. Преподобный Петр, знаменитый настоятель монастыря Клюни в период с 1122 по 1156 год, написал три трактата, обращенные против явлений, которые он называет великой угрозой, нависшей над христианским миром; эти тексты стали своего рода руководством по ортодоксальному христианству. Один из них написан в осуждение Пьера де Брюи, священника небольшой альпийской деревни, который отказался от причащения и заупокойных месс и проповедовал неприятие Креста; другой трактат — первое в христианском мире выступление против Мухаммеда, названного в нем колдуном, и его последователей; и, наконец, последнее сочинение направлено против евреев, которых автор клеймит как богоубийц. После И 40 года Церковь предпринимает массированное наступление, и, в соответствии с новыми концепциями природы, ересь объявляется болезнью вроде проказы или чумы. Церковь распространяет идею заражения ересью, которая превращает ересь в глазах людей в чудовищную угрозу.

На юге Франции особый смысл приобретает понятие «катар», что на греческом значит «чистый», — отсюда происходит немецкое Ketzerei (ересь). В 1163 году это движение обнаруживается в Кёльне и во Фландрии. Еретическое собрание, по образцу церковного собора, произошло в 1167 году на землях графа Тулузского, в Сен-Феликс-де-Караман. К катарской ереси примкнула определенная часть дворянства и даже высшей знати Лангедока и Окситании, в особенности из-за противодействия церковному запрету на так называемые кровосмесительные браки, который повлек за собой дробление наследственных владений. Взгляды катаров, собственно говоря, были настоящим манихейством, поскольку они проповедовали отказ от материального, подавление плоти и предлагали ритуалы и нормы поведения, весьма отличавшиеся от тех, что были приняты в христианской Церкви. Выделялась своеобразная высшая группа наиболее чистых — Совершенных — людей, которые к концу жизни удостаивались своего рода крещения (consolamentum). Я думаю, что учение катаров было не ересью внутри христианства, а просто другой религией. И значение его мне представляется сильно преувеличенным — сначала Церковью, которая стремилась от него избавиться, а потом, в XX веке, некоторыми активными регионалистами, которые видели в нем особое историческое наследие. Ничто не извиняет жестокости, с которой Церковь подавила это течение, но, если бы оно победило, что, как я уже сказал, кажется маловероятным, в Европе установился бы религиозный интегризм.

Среди великого еретического брожения, происходившего во второй половине XII века, в Лионе появился торговец Пьер Вальдес, который, хоть и не был священнослужителем, стал проповедовать бедность, смирение и жизнь по евангельским заповедям. Учение Вальдеса в своих истоках выглядит не ересью, а реформистским движением, в котором хотели более активно участвовать и миряне, отнюдь не покушаясь на авторитет Церкви. В 1184 году Папа Луций III при поддержке императора издал в Вероне буллу «Об искоренении» («Ad abolendam»), после чего началось суровейшее преследование всех еретиков без разбора («катаров, патаренов, тех, кто присвоил себе имя смиренных, или лионских, бедняков, пассажистов, иозефитов и арнольдистов»). Такое смешение всего в одну кучу выдавало, по сути, смятение Церкви в ситуации, которую Моника Цернер (Zerner) назвала неясностью ереси.

Великим дирижером антиеретических репрессий стал Папа Иннокентий III (1198–1216). С 1199 года Иннокентий III приравнял ересь к оскорблению королевского величия, и теперь у еретиков конфисковывалось имущество, им запрещалось заниматься государственной деятельностью, кроме того, их лишали наследства. Папа применил идеи и методы крестовых походов к еретикам и начал против них в 1208 году настоящую войну, призвав к светскому крестовому походу. Эта война началась с разграбления города Безье и массового убийства его жителей в городской церкви. Уничтожение еретиков привлекло многочисленных небогатых и безземельных сеньоров Северной Франции. Крестовый поход против «альбигойской ереси» окончился только в 1229 году, после того как был вынужден покориться граф Тулузский, а также сеньоры и города Южной Франции.

Тем временем IV Латеранский собор (1215) повелел христианским правителям давать клятву бороться с ересью. Кроме того, он предписал евреям носить на одежде специальный знак — пришитый кружок. Как правило, он делался из красной материи. Так зарождалась будущая эпоха желтых звезд. Большинство светских правительств пренебрегло соблюдением этих предписаний. Однако Людовик Святой в 1269 году, в конце своего правления, был вынужден им подчиниться, возможно, против своей воли. В 1232 году Папа Григорий IX учредил наряду с епископальной инквизицией папскую, которая могла судить еретиков на всем христианском пространстве во имя Церкви и Папы римского.

Инквизиция руководствуется теперь не старой «обвинительной» процедурой, а новым юридическим методом — «инквизиционным», по которому обвиняемого допрашивают, чтобы получить признание его вины. Так начинается в Европе эпоха признаний, и очень скоро их станут добывать под пытками. В раннем Средневековье к пыткам прибегали весьма редко, ведь в древности их, как правило, применяли только к рабам. Инквизиция возродила пытки, и теперь им подвергали мирян, причем и мужчин и женщин. Это одна из самых чудовищных страниц наступившей в Европе эры гонений.

Инквизиция отправила на костер многих еретиков, но определить их число сегодня невозможно. Казни еретиков, осужденных трибуналами инквизиции, исполнялись земными властями, действующими как светское крыло Церкви. Относительно социального состава катаров можно сказать, что это учение распространилось прежде всего среди дворянства, горожан и среди некоторых ремесленников, в частности ткачей. Это движение было жестоко подавлено, и ко второй половине XIII века катары сохранились только в виде нескольких общин в высокогорных районах — примером могут служить жители деревни Монтайю в Арьеже, о которых Эммануэль Ле Руа Ладюри (Le Roy Ladurie) написал интереснейшую книгу[23].

Второй группой, преследуемой Церковью и христианскими правителями, были евреи. Долгое время христиане не видели в евреях серьезной проблемы. До X века еврейские общины на Западе были немногочисленны и в основном состояли из купцов, которые в числе других пришельцев с Востока (ливанцев, сирийцев и т. д.) осуществляли большую часть той не слишком активной торговли, которая велась между христианским миром и странами Востока. Церковь разрабатывает теоретические и практические принципы взаимодействия христиан и евреев. Исключение составляет вестготская Европа, где королевская власть и епископат создают законодательство с ярко выраженным антииудейским характером, которое Леон Поляков считал первоисточником антисемитизма. Но захват большей части Пиренейского полуострова мусульманами привел к возникновению новой ситуации: теперь и евреи и христиане стали объектами более-менее терпимого отношения со стороны мусульман.

Карл Великий и его преемники не преследовали евреев, несмотря на то что те подвергались жестоким нападкам со стороны Агобара, архиепископа Лионского. Христиане, вслед за святым Августином, относились к евреям, как предписано в LVIII псалме: «Не умерщвляй их, чтобы не забыл народ мой; расточи их силою Твоею, и низложи их…». В таком отношении сочетались, не без лицемерия, определенная терпимость и даже покровительство (которые, впрочем, объяснялись тем, что евреи превращались в живую память о дохристианском прошлом) и склонность гнать евреев и относиться к ним свысока. Когда в христианском мире устанавливается феодальный строй, евреи по статусу приравниваются к сервам. Это ограничение в правах и привело к тому, что евреи попали под власть сеньоров, и в частности христианских правителей, и стали нуждаться в их покровительстве. Правители же в основном колебались между терпимостью и покровительством, с одной стороны, и преследованием евреев — с другой. В частности, это относится к Папам, императорам и королям; например, Людовик IX (Святой) испытывал к евреям отвращение и тем не менее считал себя их «епископом вне Церкви».

Еврейская литература Средних веков, как и христианские тексты того периода, уделяла особое внимание легендарной фигуре Карла Великого. К тысячному году в германских странах насчитывалось приблизительно 4000 евреев, а веком позже, накануне первого крестового похода, их количество подошло к 20 000. Евреев иногда приглашали ко дворам христианских правителей, чтобы справиться с некоторыми экономическими проблемами, если этого не могли сделать христиане, и даже наделяли их некоторыми привилегиями. Так экономический подъем, наблюдавшийся в христианском мире после тысячного года, оказался одной из причин притока евреев в христианские страны, но вскоре последовали и первые гонения. Однако в XI веке наблюдалось по преимуществу мирное сосуществование христиан и евреев. Евреи были единственным народом, чью религию христиане признавали легитимной, хотя этого слова тогда не существовало; в отличие от них, мусульман, например, причисляли к язычникам. В среде ученых клириков поддерживались отношения с раввинами для обмена взглядами по вопросам толкования Библии. Евреям разрешалось строить не только синагоги, но и школы. Ситуация резко изменилась во время Первого крестового похода.

На протяжении всего XI века мысль о Иерусалиме все сильнее овладевала христианами. Это было одной из причин крестового похода, который в 1095 году провозгласил в Клермоне клюниец Папа Урбан II; поход завершился взятием Иерусалима в 1099 году, за которым последовало масштабное избиение мусульман христианами. Энтузиазм по поводу Иерусалима и связанный с этим городом образ распятого Христа — жертвы евреев — породили по отношению к ним волну враждебности и ненависти. Тут сыграло свою роль одно важное обстоятельство: уже доказано, что христиане, жившие в конце XI века, не вполне представляли себе протяженность исторического времени и считали, что Христа распяли в современную им эпоху. А значит, те, кого они собирались наказать, и были его непосредственными палачами. Самые могущественные и богатые крестоносцы отправились в путь морем на кораблях, нанятых в Марселе или Генуе, но основная масса неимущих участников похода, которых в основном вели за собой фанатически настроенные главари вроде проповедника Петра Отшельника, отправились на Ближний Восток через Центральную Европу, по дороге встречая многочисленные еврейские общины. Произошло множество жестоких расправ. Это была первая большая волна погромов в Европе.

В XII и XIII веках преследование евреев объяснялось другими причинами. Возникли два мифа. Первый из них — слухи о ритуальных убийствах, возведенные в ранг истины: якобы евреи убивают христианского младенца, чтобы использовать его кровь для своих обрядов. Почти после каждого такого слуха случался погром. По всей видимости, первое подобное обвинение было высказано в 1144 году в Норидже. Несколько похожих историй с последующими расправами произошло в Англии во второй половине XII и в первой половине XIII веков. В Линкольне произошел такой случай (1255): после смерти маленького мальчика прошел слух, что он был замучен насмерть евреями. Обвиняемых доставили в Лондон, где девятнадцать человек повесили, и только вмешательство брата короля, Ричарда Корнуэльского, спасло остальных девяносто обвиняемых от этой участи.

Такие же обвинения, казни и расправы происходили на континенте. Однако не известно ни об одном случае погрома на территории Франции в годы правления Людовика Святого (1226–1270). В этот период возникает еще один слух, из-за которого христиане начинают преследовать евреев: утверждалось, что евреи оскверняют освященные просфоры (гостии). Естественно, это обвинение было предъявлено в момент возрастания популярности евхаристии, которое привело к учреждению праздника Тела Господня в 1264 году.

Преследование евреев зачастую приводило к их массовым выселениям. Так произошло с евреями в Англии в 1290 году и во Франции — в 1306 году. Французские евреи, правда, постепенно возвращались, их окончательное выселение с территории Франции произошло только в 1394 году. В XIV веке гонения на евреев возобновились с новой силой, и связано это было с бедствиями того времени. В 1321 году евреев вместе с прокаженными обвинили в отравлении колодцев. Последовала волна погромов. Хуже того, в Германии, например, когда в 1348–1350 годах началась и стала набирать силу эпидемия чумы, виновными тоже оказались евреи; идея о намеренном заражении все шире распространялась по христианской Европе.

Изоляция евреев, делавшая их все более беззащитными перед гонениями, еще усилилась в XII и XIII веках. Владеть землей и обрабатывать ее евреям было запрещено, как и заниматься большинством ремесел. Крупнейшая акция по выселению евреев прошла на Пиренейском полуострове в 1492 году. В том же году перестало существовать последнее мусульманское королевство в Испании — Гранадский эмират. Испанские «католические короли» зашли дальше всех христианских суверенов в реализации идеи чистоты крови (limpieza del sangre). Потом всюду, откуда евреи не были изгнаны, в частности в итальянском папском государстве и в имперских владениях в Германии, они будут помещены в гетто, имевшие двойную функцию — защиты и изоляции.

Несмотря на огромное количество запретов, евреи продолжали предоставлять займы, но в небольших масштабах, без размаха. В результате, кроме преследований за ростовщичество со стороны Церкви и правителей, им была обеспечена ненависть христиан, не способных обойтись без их финансовой поддержки. Евреи сохранили серьезные медицинские познания, поэтому некоторые из них становились личными врачами влиятельных и богатых людей. Большинство Пап и королей христианских государств (в том числе Людовик Святой) лечились у врачей-евреев.

В тот период складывания европейской традиции гонений практика преследования евреев была, очевидно, самой устойчивой и отвратительной. Я не уверен, что к этим событиям применимо слово «расизм», поскольку этот термин связан с понятием расы и псевдонаучными утверждениями. В Средневековье ситуация была принципиально иной. Но определить это просто как рост враждебности христиан по отношению к иудеям, имевшей главным образом религиозную природу, то есть как антииудаизм, будет явно недостаточно, чтобы описать явление в целом. Ведь в то время религия настолько определяла всю жизнь людей, что даже отдельного понятия «религиозный» не существовало: оно появится только в XVIII веке. В средневековом христианском обществе закладывались основы европейского антисемитизма.

Третьей категорией преследуемых и изгоев были гомосексуалисты. Христианство переняло запреты Ветхого Завета, который сурово осуждал содомию, и порок жителей Содома интерпретировался как сексуальное извращение. Однако, по-видимому, в реальности к проявлениям содомии относились более-менее терпимо, особенно в монашеской среде. Но хотя XII век называли «временем Ганимеда», начавшиеся тогда перемены коснулись и содомитов, тем более что с изменением концепции природы сексуальные отклонения перешли в разряд более тяжких провинностей — как грех против природы; гомосексуализм стали не только осуждать, но и окружили молчанием, это был «грех неназываемый». Обвинения в содомии выдвигались достаточно часто, прежде всего против людей, которых хотели опозорить и подвергнуть самым жестоким наказаниям, в том числе и смертной казни. При этом упоминания о лесбийских отношениях крайне редки. В гомосексуализме обвиняли, например, мусульман. То же обвинение предъявили членам воинствующего ордена тамплиеров, который был заклеймен и распущен, а главу ордена Жака де Моле в начале XIV века сожгли на костре. Среди сильных мира сего содомию воспринимали более-менее терпимо. Соответствующей ориентации придерживались два, а может, и три короля Англии. Весьма вероятно (но не доказано), что Ричард Львиное Сердце был гомосексуалистом. Это же можно с достаточной уверенностью сказать о Вильгельме Рыжем (1087–1100) и, без сомнения, об Эдуарде II (1307–1327). Последний был низложен, а затем убит, также, как и его фаворит.

Начиная с середины XIII века за содомию, как и за многие другие отклонения, стала преследовать инквизиция. Довольно значительное число гомосексуалистов было сожжено. Но терпимое отношение к ним все же кое-где сохранялось (особенно в XV веке), — в основном это касается Италии, и прежде всего Флоренции.

Возможно, у многих вызовет удивление четвертая группа, которая с XII века попала в число преследуемых и изгоев, — прокаженные. Отношение средневековых христиан к прокаженным было двойственным. Эпизод с Христом, поцеловавшим прокаженного, накладывал свой отпечаток на отношение к больным проказой. Знаменитым святым будут возносить хвалу за то, что они повторяли по отношению к прокаженным действия Иисуса, кормили этих людей, а в некоторых случаях и целовали. Больше всего известен случай с Франциском Ассизским, то же самое рассказывают и про Людовика Святого. По-видимому, проказа распространяется на Западе только начиная с IV века. Таким образом, прокаженные, с одной стороны, остаются объектом милосердия и сострадания, но с другой — являются олицетворением ужаса как в физическом, так и в моральном плане. В обществе, где тело воспринимается как отражение души, проказа считается знаком греха. В куртуазной литературе прокаженный играет роль пугала. Приведем в пример ужасный эпизод встречи Изольды с прокаженными. Считается, что прокаженные — это дети, рожденные в грехе, зачатые родителями, которые не соблюдали периодов, когда сексуальные отношения запрещены. С прокаженных начался процесс, который Мишель Фуко назовет «великим заключением». С XII века растет число специальных мест для содержания прокаженных — лепрозориев. В теории они были чем-то вроде больниц, но на самом деле тюрьмами, вынесенными за городскую черту, их часто называли именем Магдалины, поскольку эта святая считается покровительницей прокаженных; выходить за пределы лепрозориев им разрешалось крайне редко и обязательно предупреждая здоровых христиан о своем приближении звуком трещотки. Проказа была типической болезнью средневековой Европы. Она несет богатую символическую нагрузку, олицетворяя собой ужас. Страх перед прокаженными достигает кульминационной точки в XIV веке, когда их обвиняют в отравлении колодцев. Потом проказа в Западном мире, похоже, стремительно отступает. На первое место среди болезней выходит чума, которая занимает место проказы в символическом пространстве.

Всех эти разномастные «заразные» создания в конце концов образуют некое антиобщество, угрожающее правоверным добрым христианам, их чистоте и будущему спасению. У него есть верховный властитель, Сатана, и эти создания то ли на самом деле «одержимы бесом», то ли просто ему подчиняются. Дьявол появился в Европе вместе с христианством и объединил под своим началом множество разнообразных демонов, явившихся из греко-римского язычества и многочисленных народных верований. Однако верховным главнокомандующим всех сил Зла дьявол становится лишь с XI века. С этого момента он правит бал среди будущих про́клятых. Некоторые способны устоять перед ним, но он угрожает всем и искушает каждого. В едином христианском мире «врагу рода человеческого» приписывается вся полнота власти. Ереси — инструмент дьявола. А инквизиция, соответственно, — орудие Церкви, необходимое для победы над ним. Но он надолго останется рядом с людьми и будет делать свое черное дело. В Европе началась эпоха дьявола.

В конце XII века феодальные отношения, с некоторыми оговорками, установились на всем пространстве христианского мира. Мне представляется любопытным тот факт, что на окраинах сформировались феодальные государства, которые в той или иной мере сохранили свое изначальное своеобразие, но при этом окраины эти продолжали играть важную роль в христианском мире. Примером может служить Ирландия, которая в раннее Средневековье представляла собой известный источник распространения христианства и культуры и впоследствии не утратила своего специфического христианского духа, который позволил сохранить все богатство и разнообразие гэльской культуры и даже повлиял на галлов и англов. Они презирали этот народ и считали ирландцев охристианенными варварами, но не смогли, как ни пытались, ни завоевать их страну, ни разграбить ее.

Случай Бретани одновременно и похожий, и немного иной. Начиная с IV века она была захвачена бриттами, явившимися из Британии, и за период Средневековья ее политическое положение достаточно серьезно упрочилось: в каролингскую эпоху она была королевством, потом, в эпоху Капетингов, — герцогством. Бретонские герцоги избрали сложную политику балансирования между Францией и Англией: герцоги Бретани получили титул пэров Франции, в XV веке герцогство ступает на путь, ведущий к истинной независимости. Одновременно, используя свое географическое положение, Бретань развивала собственный флот — в герцогстве становилось все больше моряков и купцов.

Теперь оставим кельтские государства и перейдем к средиземноморским. Конец XII века стал решающим периодом как для Пиренейского полуострова, так и для Сицилии и Северной Италии. В Испании набирала темпы Реконкиста, а взятие Толедо в 1085 году королем Кастилии и Леона Альфонсом VI явилось ключевым событием: город преобразился, отныне в нем жили бок о бок христиане, мусульмане и иудеи, поэтому появилось множество переводчиков с греческого, древнееврейского и арабского, и Толедо стал одним из центров интеллектуального расцвета христианской Европы. На Сицилии и в Южной Италии на смену норманнскому правителю приходят немецкие монархи (Генрих VI в 1194 году и Фридрих II в 1198 году), и в результате влияние этого региона в христианском мире возрастает, а Палермо занимает особое положение как столица, объединившая в себе несколько культур.

В Центральной и Северной Европе происходят процессы консолидации: например, к христианскому королевству Венгрия присоединяется Хорватия. Король Бела III (1172–1196) сохраняет хорошие отношения с Византией, закрывает восточную границу от кочевников и укрепляет связи с латинско-христианским миром благодаря своему второму браку — с дочерью французского короля Людовика VII. Похожие процессы происходят и в христианском герцогстве Богемия, и в христианском Королевстве Польском. Герцоги из династии Пшемысловичей, апеллируя к авторитету императора, укрепляют свою власть с помощью строительства монастырей и выделения апанажей в Моравии. В Польше система экономической эксплуатации, установленная династией Пястов (создавались крестьянские хозяйства особого типа), позволила Болеславу III Кривоустому (1086–1138) укрепить свою власть: он захватил Поморье, учредил новые епископства в городах Влоцлавек, Любич и Волин. Кроме того, он поддерживал монашеские ордена бенедиктинцев и премонстрантов. Однако по завещанию Болеслава Польша разделялась на уделы, которые получили его сыновья. Это положило начало ослаблению монархии в Польше. Некоторые историки считают, что после распада Советского Союза в 1991 году Центральная Европа восстановилась в том же виде, в каком она сложилась на протяжении Средних веков. Так полагает, например, венгерский медиевист Габор Кланичаи (Klaniczay), при участии которого был организован факультет средневековых исследований в новом Университете Центральной Европы. Ему принадлежат первые работы по сравнительному исследованию различных частей христианского мира в Средние века — западноевропейской, греческой, славянской и восточной, — а также по изучению постепенного распространения европейской культуры на эти регионы. Он считает, что Центральная Европа снова, как в Средневековье, представляет собой открытую лабораторию, полную разнообразных творческих сил, которая обращена к огромному пространству на Востоке и отталкивается в своем развитии от Запада. По его выражению, это настоящая европейская «утопия».

Тем временем на севере обретает свое место в христианском пространстве Скандинавия. В конце XII века в Исландии появляются первые саги — знаменитые эпопеи, которые станут украшением средневековой христианской литературы.

Политической и административной стабильностью средневековая Скандинавия похвастаться не могла. Дания, Норвегия и Швеция были не слишком четко разделены между собой, к тому же датчане в течение некоторого времени в начале XI века даже правили Англией, одновременно сохраняя свою власть и над двумя другими скандинавскими королевствами, а заодно над Исландией.

Роль религиозной метрополии сначала выполняло архиепископство Лундское (тогда оно было датским): начиная с 1103–1104 годов его власть распространилась на все скандинавские территории; затем в 1152 году возникло архиепископство и в Норвегии с центром в Нидаросе (Тронхейм). Эпоха правления династии Вальдемаров была самой знаменательной страницей в истории Норвегии (1157–1241). В Швеции статус церковной метрополии в 1163–1164 годах получила Упсала. Благодаря цистерцианцам в Скандинавии появилось монашество. Однако политическая нестабильность росла. В период с 1156 по 1210 год были убиты пять королей. Тем не менее по мере развития военного искусства (тяжелая кавалерия, укрепленные замки) дворянство становится действительно господствующим классом. Принятие христианства открывает его представителям возможность приобщения к высшей культуре (письму, изучению латыни); чтобы ее осваивать, они едут учиться за границу — в германский Гильдесхайм, в английский Оксфорд и, прежде всего, в Париж. Но все же скандинавские страны остаются архаической и маргинальной частью Европы.

Ярчайшее событие, которое потрясло христианскую Европу в XI–XIII веках и до сегодняшнего дня занимает особое место в учебниках истории, — крестовые походы. Само слово croisade («крестовый поход») появилось позже, в конце XV века (хотя такие выражения, как se croiser[24], croisé[25], существовали уже в XII веке), — оно означает военные действия христиан в Палестине, направленные на то, чтобы отобрать у мусульман Гроб Господень, то есть Гробницу Христа в Иерусалиме, а также Святую Землю. Средневековые христиане воспринимали крестовые походы как отвоевывание назад своей собственности, наподобие Реконкисты на Пиренейском полуострове. На самом же деле римское господство над Иерусалимом сменилось византийским (это был единственный период властвования над ним христиан), а потом — мусульманским, и ни в какой момент не существовало особого христианского института власти, управлявшего Святой Землей. Кроме того, она являлась святым местом еще и для иудеев (хотя римское завоевание и последовавшее за ним рассеяние евреев оставили еврейское население Иерусалима в меньшинстве), а также местоположением важной исламской святыни: именно здесь произошло вознесение Мухаммеда со скалы на небо. Мы уже говорили о том, что для западных христиан Иерусалим очень рано стал главным объектом паломничеств. Нашествие турок в этот регион, начавшееся в X веке, было использовано христианами как повод для перемены отношения к мусульманам. Но суть дела в другом. Религиозные и идеологические причины крестовых походов сложились как результат двух длительных процессов.

Первым и, вероятно, более значимым было возникновение в христианстве воинственного настроя. Евангельское христианство было миролюбивым и враждебно относилось к войне, и сам Иисус был не просто образцом миролюбия, а настоящим пацифистом. Одной из главных причин преследования христиан римскими императорами был их отказ от военной службы. Отказ этот объяснялся не только нежеланием христиан приносить присягу императору, но и тем, что они были противниками кровопролития. Позиция христианства в этом вопросе начинает меняться в конце IV века, когда империя становится христианской. С этого момента все граждане империи — отныне христиане — были обязаны защищать ее. Тем не менее настороженное отношение к войне просуществует в христианстве еще долго. Даже после того как позиция христианства в отношении военных действий существенно изменилась, ношение оружия и, следовательно, кровопролитие, к которому может привести обладание оружием, были запрещены епископам и, кроме того, практически всем клирикам. Исключения из этого правила были достаточно редкими. Единственным исключением, которое Церковь не только позволила, но и поощряла, были духовно-рыцарские ордена, созданные для защиты христианских святынь, а также для выполнения определенных задач внутри Западного мира; начиная с XII века они представляли собой группы монахов-всадников и действовали, например, на Пиренейском полуострове или в Пруссии и Ливонии вместе с тевтонскими рыцарями. Однако самым важным этапом явилось появление теории справедливой войны, основы которой разработал святой Августин. Справедливая война — это война, задуманная и ведущаяся не частным лицом, а правителем, наделенным высшей властью, каким был, например, христианский император; потом этот же статус получили короли и другие верховные правители. При этом такая война исключала идею агрессии. Христианство по-прежнему не признавало превентивной войны: справедливая война должна была являться ответом на агрессию или несправедливость. Она не могла вестись ради завоевания территорий или ради наживы, в ходе нее не могла подвергаться опасности жизнь безоружного населения (женщины, дети, монахи, купцы и т. д.). Зато законной с христианской точки зрения выглядела война против язычников или мусульман, которых тоже причисляли к язычникам.

Но для того чтобы справедливая война стала войной священной, недоставало еще одного важного фактора. Все началось с того, что папский престол обращался за военной защитой, например, к франкам, которые при Карле Великом защищали папские владения от лангобардов, а в XI веке — от сицилийских норманнов. В общем, папский престол постепенно стал считать священной войной военные действия христианских народов, которые защищали папские владения от нападений других империй. Тем временем, как наглядно продемонстрировали Поль Альфандери (Alphandéry) и Альфонс Дюпрон (Dupront), образ Иерусалима в XI веке все больше воодушевлял жителей христианского мира, в котором как раз только что начался заметный демографический и экономический подъем. В результате демографического роста образовался существенный пласт молодежи, в том числе и выходцев из рыцарской среды, не имеющей ни земель, ни собственной семьи. Значение этого слоя населения хорошо показал Жорж Дюби. С другой стороны, дворянство обогащалось и у его представителей появлялись средства, чтобы лучше вооружиться и снаряжать военные экспедиции.

Наконец, продолжалось смягчение негативного отношения христианства к войне, начавшееся со времен обращения варваров; мечи получили крещение и продолжали исполнять свою функцию уже с благословения Церкви. Парадоксальным образом, идею крестовых походов во многом породило мирное движение, которым был отмечен тысячный год — прежде всего потому, что справедливая война стала для Церкви способом восстановления справедливости и мира. Кроме того, справедливая война понималась как борьба с насилием и жестокостью. Решающая роль принадлежала папскому престолу. Папы видели в обращении христианской военной мощи против мусульман множество выгод. Несомненно, это был способ выгодно использовать растущее благоговение людей перед Иерусалимом и Христом. Кроме того, появилась возможность перенаправить военные амбиции молодежи против неверных, и, наконец, папскому престолу представлялась возможность встать во главе всего христианского мира, поскольку вести войну, в которой религия столь тесно сплетается с политикой, надлежало лишь верховному властителю религиозного мира, которым и мечтал быть Папа. И наконец, не случайно Папа, вдохновивший крестовые походы, Урбан И, принадлежал к клюнийскому ордену. Идея крестовых походов отлично вписывалась в перспективу преобразования христианского мира, которое задумывалось влиятельным клюнийским сообществом.

Итак, папский престол способствовал распространению идеи священной войны; ее символом стал матерчатый крест, который нашивали на грудь участники крестовых походов. Так христианство отчасти уподобилось исламу, в котором с самого начала, согласно Корану, ведение священной войны (джихада) считалось главной обязанностью верующих.

Я не буду излагать здесь историю крестовых походов. Напомню только, что первый из них завершился взятием Иерусалима в 1099 году, которое ознаменовалось массовым истреблением мусульман христианами; за этим последовало создание христианских государств в Палестине, главным из которых стало латинское Иерусалимское королевство.

После захвата мусульманами Эдессы в 1144 году святой Бернард провозгласил Второй крестовый поход, который был предпринят императором Конрадом III и королем Франции Людовиком VII и закончился неудачей. В 1187 году арабский султан, курд по происхождению, Салах ад-Дин (Саладин) во главе большого мусульманского войска разбил при Хаттине армию иерусалимского короля и захватил его столицу и все королевство, кроме города Тира. Третий крестовый поход предприняли император Фридрих Барбаросса, который, отправившись сухопутным путем, по неосторожности утонул в одной из рек Анатолии, а также король Англии Ричард Львиное Сердце и король Франции Филипп Август, которые предпочли добираться в Святую Землю по морю. Этот поход тоже закончился поражением, и теперь Иерусалим был навсегда потерян для христиан.

В XIII веке энтузиазм в отношении крестовых походов заметно ослаб. Император Фридрих II положил конец Шестому крестовому походу в 1228–1229 годах, заключив с мусульманами договор, который большинство жителей Европы сочли позорным. Анахроничный всплеск былого крестоносного пыла, а с ним и желание если не отвоевать святые земли, то хотя бы обратить в христианство неверных, способствовали подготовке еще двух крестовых походов, закончившихся неудачей. Их предпринял французский король Людовик IX (Людовик Святой): первый — в Египет и Палестину (1248–1253), второй — в Северную Африку, где в 1270 году под Карфагеном король умер. Последние оплоты христианства в Святой земле были захвачены мусульманами в 1289 (Триполи) и в 1291 (Акра и Тир) годах.

Идея крестового похода вызывала более-менее живой интерес отдельных правителей христианского мира и кое-кого из простых христиан до XV века. Создание Османской империи после взятия турками Константинополя в 1453 году изменило отношение европейских христиан к Иерусалиму. Тем не менее, как убедительно показал Альфонс Дюпрон, иерусалимский миф, видоизменяясь, просуществовал до наших дней, и в совершенно ином контексте противостояния Америки и мусульманских интегристов идея крестового похода, к сожалению, вновь возвращается к жизни.

Итоги крестовых походов оценивались в разное время очень по-разному. До недавних пор западные историки видели в них по большей части стимул к объединению Европы и признак жизнеспособности средневекового Запада. Подобные взгляды постепенно отходят в прошлое. Современный исследователь Жан Флори говорит о существовании «парадоксов крестовых походов».

Парадокс первый: «Крестовые походы велись христианами во имя религии, которая изначально призывала к миролюбию, против мусульман, исповедующих религию, которая, наоборот, изначально проповедовала джихад, но при этом на завоеванных землях ее приверженцы проявляли довольно большую терпимость».

Парадокс второй: «Крестовые походы явились завершением более масштабного процесса отвоевывания христианских земель, которое началось в Испании и именно там приобрело первые признаки священной войны, — потом эта ее составляющая усилилась, и новым объектом отвоевывания стали Иерусалим и Гроб Господень. Однако если Реконкиста на Западе увенчалась полным успехом, то на Ближнем Востоке этот процесс закончился неудачей: он спровоцировал контрнаступление мусульман, которое привело к захвату Константинополя в 1453 году и к тому, что османская угроза нависла над Восточной Европой».

Парадокс третий: «Изначально целью крестовых походов считалась защита христиан на Востоке — в колыбели христианства — и помощь Византийской империи в отвоевывании земель, захваченных мусульманами, что должно было впоследствии способствовать объединению христианских Церквей. На самом же деле крестовые походы усилили и закрепили раскол между ними».

Парадокс четвертый: «Крестовый поход, провозглашенный Урбаном II, был представлен как война, направленная на освобождение Палестины, и одновременно как паломничество ко Гробу Господню. Однако эта война разделилась на многочисленные сражения, которые Церковь, точнее, папская власть вела не только против внешних врагов, но и против еретиков, раскольников и политических противников внутри христианского мира».

Мне представляется, что последствия крестовых походов не ограничиваются усложнением отношений западных христианских стран с исламом и с Византией. Сегодня мусульмане, не отстававшие, к слову сказать, от христиан по части священной войны, возрождают память об агрессии, которую представляли собой крестовые походы, и выдвигают мысль об исторической вине христианства. На мой взгляд, если не считать этого конфликта, крестовые походы ознаменовали собой конец одной иллюзии, бытовавшей в европейском христианском мире, — представления о том, что его столицей является Иерусалим. В этом смысле неудача крестовых походов стала благоприятным фактором для упрочения европейского единства. Она надолго закрепила представление о тождественности территории Европы и христианского мира. Если говорить о Византии, то совершенно верно, что крестовые походы углубили пропасть между Европой Западной и Восточной, или латинской и греческой, — в особенности после 1204 года, когда участники Четвертого крестового похода, отклонившись от своего пункта назначения в Палестине, отправились завоевывать и грабить Константинополь и образовали там недолговечную Латинскую империю. По моему мнению, крестовые походы оказали отрицательное влияние и на ситуацию в самой Европе, в Западном мире. Походы не только не способствовали более тесному союзу христианских государств, но усилили их соперничество. Это проявилось, например, в отношениях между Францией и Англией. Наиболее динамичные силы Европы, итальянские и каталонские торговцы, принимали участие в этих походах лишь в очень редких случаях, а по большей части держались в стороне и переносили свою экономическую деятельность на Восток, лишая Запад связанных с ней выгод. К тому же крестовые походы принесли Западу явные убытки, поглотив множество человеческих жизней и средств. Когда-то давно я написал, что единственной пользой от крестовых походов мне кажется знакомство европейцев с абрикосом, — я и до сих пор так считаю.

Исходя из долговременной перспективы, на которую ориентирована вся эта книга, мне остается рассмотреть один важный вопрос. Не являлось ли создание латинских государств на Ближнем Востоке в процессе крестовых походов, в частности латинского Иерусалимского королевства, первым проявлением процесса европейской колонизации, который неоспоримо набирает силу с XVI века? Это мнение разделяли виднейшие историки, например израильский ученый Исайя Правер (Prawer). Я с ними не согласен. Латинские государства в Палестине можно лишь с очень большой натяжкой назвать колониями в смысле экономической эксплуатации или заселения выходцами из Европы. Экономический подъем христианских городов Средиземноморья был вызван не крестовыми походами, а относительно мирным перетоком в эти города византийских и мусульманских богатств. Число христиан, переселившихся на Ближний Восток, было весьма незначительным. К тому же, если в современную колониальную эпоху связи между колониями и метрополиями ослаблялись, а иногда и разрывались, то между государствами Святой Земли и христианскими государствами Европы таких связей никогда не существовало. Эти недолговечные порождения крестовых походов остаются исключительно средневековым явлением.

XIII век считается временем наивысшего расцвета средневекового Запада. Не слишком углубляясь в расплывчатые понятия расцвета и упадка, отметим, что в XIII веке утвердилась личность как таковая и стала видимой мощь христианства: таким был итог процесса, продолжавшегося несколько веков. К этому же времени складывается то, что, охватывая взглядом достаточно долгий период, мы можем назвать европейской моделью. У этой модели были свои достижения и свои проблемы. Достижения проявляются в четырех основных сферах. Прежде всего, это бурное развитие городов. Если в раннем Средневековье создавалась деревенская Европа, то в XIII веке строится Европа городская. Принципиальные для Европы черты найдут свое воплощение главным образом в городах. Именно в них будет в основном перемешиваться население, в них возникнут новые учреждения, появятся новые центры экономического и интеллектуального развития. Второе достижение — обновление торговли и повышение роли торговцев, что вызовет к жизни проблемы, сопряженные с распространением денежной системы в экономике и в обществе. Третье достижение относится к сфере знания. В нее теперь вовлекается все большее число христиан: создаются городские школы, соответствующие нашим нынешним начальным и средним школам. В разных городах и областях количество школ различно, но во многих городах их посещают до 60 % детей, а кое-где даже больше. В некоторых городах, например в Реймсе, школьное образование распространяется даже на девочек. Но нам сейчас важнее всего отметить создание и быстрый рост университетов, или, выражаясь современным языком, центров высшего образования. Университеты привлекают многочисленных студентов, часто туда приглашают известных и даже знаменитых преподавателей, там вырабатывается новое знание, венец философских изысканий XII века — схоластика. И наконец, четвертое достижение, поддерживающее и подпитывающее три других, — это появление и невероятное распространение всего за тридцать лет новой разновидности монашества, представители которой живут и действуют главным образом в городах: это монахи нищенствующих орденов, которые участвуют в создании нового общества и вносят серьезные изменения в христианскую доктрину, которую это общество исповедует.

Я использовал здесь название любопытной книги Филиппа Вольфа (1986), который, в свою очередь, позаимствовал заглавие знаменитого труда нидерландского историка Йохана Хёйзинги (Huizinga) «Осень Средневековья». Период XIV–XV веков, традиционно считавшийся концом Средневековья, как правило, характеризуют еще и как эпоху упадка той относительной стабильности и относительного процветания, которые установились в Европе в XIII веке. Ги Буа (Bois) недавно высказал новую, более позитивную точку зрения на этот период: согласно ей, имел место лишь временный кризис феодализма. В своей аргументации он опирается в основном на ситуацию в Нормандии, что несколько снижает доказательность его гипотезы. Я же, как и большинство медиевистов, считаю, что проблемы XIV–XV веков явились результатом взаимоналожения сразу двух факторов, предшествовавших новому возрождению, которое станет уже великим Возрождением: с одной стороны, кризис всех структур европейского общества и увеличение его размеров, а с другой — катастрофическое нагромождение все новых бедствий. Люди XIV века, над которыми довлели апокалиптические видения, спустившиеся с Небес на землю, нередко представляли себе несчастья, с которыми им приходилось сталкиваться, в образе трех всадников из Апокалипсиса: это голод, война и эпидемии. Все эти напасти были знакомы людям Средневековья и раньше, но их массовый характер вместе с некоторыми новыми обстоятельствами привели к неслыханным доселе последствиям.

Голод оказался особенно ужасным: историки, изучающие климатические условия, например Эммануэль Ле Руа Ладюри и Пьер Александр (Alexandre), констатируют ухудшение климата, особенно в Северной Европе, связанное с длительным похолоданием и необычайно сильными дождями, из-за которых 1315–1322 годы оказались невероятно голодными: неурожай принял пугающие размеры.

Войны на протяжении всего Средневековья носили более или менее выраженный эндемический характер, то есть продолжались на определенных территориях долгие годы. Однако сыграла свою роль миротворческая деятельность Церкви и некоторых правителей, например Людовика Святого, стремление найти условия, способствующие преуспеянию, а также прекращение локальных феодальных войн в ходе развития монархий — все это способствовало уменьшению числа войн. Но в XIV веке войны опять вспыхивают чуть ли не повсюду, и особенно подействовало на современников то обстоятельство, что военные кампании приняли иной характер. Постепенное формирование национальных государств, которое сначала способствовало миру, прекратив феодальные раздоры, мало-помалу привело к тому, что начались новые, «межнациональные» войны. Наглядным примером может служить бесконечная Столетняя война, которая воскресила, но уже в новом виде, старинную вражду между Францией и Англией, зародившуюся в XII–XIII веках. Ощутимый, хотя и медленный технологический прогресс тоже способствовал тому, что война приобрела новый облик. Самым заметным событием с точки зрения технического прогресса стало появление пушек и пушечного пороха, но техника осады тоже совершенствовалась, и эти изменения привели к постепенному вытеснению укрепленного замка двумя другими типами резиденций знати в сельской местности: это, во-первых, аристократический замок, который, как правило, был местом жительства, а также утех и демонстрации удали, а во-вторых, крепость — чаще всего они строились для королей или других правителей и предназначались для того, чтобы выдержать пушечную атаку. Кроме того, в войны вовлекаются все более широкие круги населения; появляются целые группы людей, живущих за счет войны. Экономические и социальные кризисы увеличили число бродяг, которые, если им повезло найти главаря, сбивались в вооруженные банды, и чинимые ими грабежи и разрушения были серьезней, чем те, что могла произвести регулярная армия. В Италии профессиональные военачальники, часто весьма известные, нанимались защищать города и целые государства, порой становясь заодно и правителями. Я имею в виду кондотьеров. Наконец, монархии, например Франция, содержали постоянную армию, солдаты получали жалованье, а наемники предоставляли свои услуги городам и правителям, причем отношения были уже более постоянными и более структурированными, чем в прежние времена. В этом смысле существенно отличалась, по сравнению с другими странами, ситуация в Швейцарии.

Подробный анализ великого голода начала XIV века провел Уильям Честер Джордан (Jordan). Он показал, что это бедствие воспринималось современниками как «неслыханное»; естественные причины человеческого происхождения и кары Небесные сплетались в восприятии, когда люди пытались объяснить себе разразившийся голод. Ухудшение климата и дожди, война и гнев Божий — вот причины, как они виделись жителям той эпохи. Результатом стало невиданное уменьшение урожая зерновых и к тому же массовый падеж скота. Цены вздувались, увеличивая количество бедняков и усугубляя их нищету; повышение жалованья небольшому числу работающих не могло компенсировать рост цен. Недостаточная организованность монархий и городов, слабость возможностей в плане транспортировки и хранения продуктов питания ухудшали ситуацию или, по крайней мере, не позволяли эффективно справляться с последствиями того великого голода. Европа, в которой сельское хозяйство и производство продуктов питания сложились бы в единую систему, еще не могла возникнуть.

Филипп Контамин (Contamine) дает примечательное описание новых явлений в области военного дела, которые дали о себе знать в Европе в период с начала XIV до конца XV века. Развитие и видоизменение военного дела одновременно с появлением сочинений по сельскому хозяйству и экономике привели к созданию и распространению дидактических трактатов, посвященных военному искусству, дисциплине и принципам организации армии. Трактат, написанный приблизительно в 1327 году Феодором Палеологом, вторым сыном византийского императора Андроника II, был переведен сперва на латынь, а потом на французский — для герцога Бургундского Филиппа Храброго. Бенедиктинец Оноре Бове на основе сочинения итальянского правоведа Джованни ди Леньяно «О войне» («De bello») составил свое «Древо сражений» и посвятил его молодому французскому королю Карлу VI. Итальянка Кристина Пизанская, жившая при дворе того же Карла VI, в 1410 году пишет «Книгу о деяниях солдат и рыцарей». Итальянец Мариано ди Якопо Таккола в 1449 году — сочинение «О машинах» («De machinis»), посвященное военной технике. Множатся и распространяются по всей Европе королевские указы, относящиеся к военному делу. Примером могут служить и ордонансы, изданные во Флоренции в 1369 году, и знаменитый указ 1374 года Карла V во Франции; в Англии — статуты и ордонансы Ричарда II 1385 года; позже, в 1419 году, там же, в Англии, указы Генриха V, а также французские военные ордонансы Карла Смелого (например, изданный в 1473 году) или свод «походных норм», которые были приняты в швейцарских кантонах и касались армейских дел.

Археологи предоставляют нам многочисленные находки, которые добавляются к письменным источникам. Филипп Контамин упоминает об открытии, сделанном в Алжубарроте (Португалия): отверстия в земле, расположенные в линейном или шахматном порядке, вырытые, вероятно, в 1385 году английскими лучниками для того, чтобы вбить в них колья и таким образом остановить атаку кастильской кавалерии. Раскопки на месте рвов, куда сваливали убитых после битвы при Висбю (1361) на острове Готланд, позволили дать развернутый научный анализ защитных сооружений. Историки изучили крепостные стены вокруг городов, замков, укрепленных церквей и домов, построенных или перестроенных в конце Средних веков: стены Авиньона, Йорка, Ротенбурга, Нордлингена, Венсенского, а также Фужерского и Сальского замков, Карлштейна и Тараскона. Целый ряд европейских музеев дают представление о военном облике Европы XIV–XV веков: Тауэрский арсенал и собрание Уоллеса в Лондоне, музей Халских ворот в Брюсселе, Военный музей в Париже, замок Святого Ангела в Риме, музей Стибберта во Флоренции, королевские арсеналы в Турине (Armeria Reale) и в Мадриде (Real Armeria), собрание замка Амбрас в Тироле и т. д.

Филипп Контамин, между прочим, отмечает, что на протяжении двух последних столетий Средневековья по всей Европе было настоящее раздолье и для профессиональных, и для непрофессиональных воинов. На этот период приходятся «неистовства „больших компаний“ во Франции и Испании, „компаний“ наемников в Италии, „живодеров“ во Франции и на западе германского мира; Столетняя война; война за бретонское наследство; походы Филиппа Доброго и Карла Смелого, повлекшие за собой образование, а потом распад бургундского государства; династическое соперничество между пиренейскими королевствами и внутри них; усилия Церкви по восстановлению своей власти в Папском государстве; войны на море между Генуей и Венецией, между германской Ганзой, Данией и Англией; гуситские войны; конфликты между тевтонским орденом и его соседями; экспансия турок-османов; конец Гранадского эмирата; война Алой и Белой роз»[43].

Иконография и археология свидетельствуют еще и о том, что в Европе тогда однозначно установилась эпоха лошади, причем теперь конь используется больше на войне, чем на охоте. В тот период изменяется также отношение к пехоте: с середины XIV до середины XV века количество пеших воинов уменьшается и им отводится менее значительная роль, но с середины XV века пехота снова становится важной и авторитетной частью армии, что, в частности, связано с широким привлечением германских и швейцарских наемников. Еще больший эффект произвело появление артиллерии. Пушечный порох и сами пушки были завезены из Китая через мусульманский мир в Италию, а оттуда за пару десятилетий — между 1325 и 1345 годами — распространились по всей территории Европы. «Этот боевой дьявольский инструмент, который обычно называют просто пушкой», как писал Джон Мерфилд еще в 1390 году, постепенно внес важнейшие изменения в военное искусство: во-первых, пушки стали играть существенную роль на поле боя и, во-вторых, эффективно использоваться для сокрушения стен замков и городов. Гонка за большим диаметром жерла была связана не только со стремлением к повышению эффективности орудий, но и с тем, что такие пушки выглядели более внушительно и устрашающе. В конце XIV века в Европе настало время бомбарды. Со второй половины XV века количество денег, выделяемых в городах и государствах на развитие артиллерии, непрерывно росло. В конце века начался подъем металлургической промышленности, в частности в Милане и Северной Италии, а в области артиллерии, как выяснилось во время итальянских войн, первое место среди мировых держав и в количественном, и в качественном отношении принадлежало Франции.

Последним штрихом в процессе милитаризации Европы стали серьезные перемены в институте военной службы. В Англии в XIV веке феодальная военная служба была отменена и уступила место отрядам национальной милиции и добровольцам. Во Французском королевстве с середины XIV века распространяется военная служба по найму. В XV веке каждая община и приход в королевстве должны были в момент призыва предоставить монархии определенное количество вольных стрелков и арбалетчиков. В Италии городская правящая верхушка отстранилась от военных задач и основную часть армии составляли наемники. Система эта основывалась на договоре, называемом кондоттой. Тем не менее почти всюду в Европе бо́льшую часть конных воинов по-прежнему составляли люди благородного происхождения. Европейская знать хранила верность своим военным традициям.

В итоге в XV веке все европейские государства обзавелись постоянными армиями и в той или иной степени их усовершенствовали. Феодальная война велась с перерывами, войско набиралось время от времени, в основном весной; были даже периоды, когда призыв не разрешался. Военный год в феодальной Европе имел свои «мертвые сезоны». По мере приближения к Новому времени пробелы в военном календаре европейских стран уничтожались. Даже итальянцы почувствовали потребность в любой момент иметь в своем распоряжении постоянные войска. В 1421 году сенат Венеции провозгласил: «Наша политика состоит в том, чтобы всегда иметь под рукой храбрых людей, неважно, в военное время или в мирное».

В той Европе повсеместных войн и жестокости тем не менее не забыли и о стремлении к миру, которое являлось идеалом для общества, Церкви и правящей верхушки в период Средневековья.

Бенедиктинец Оноре Бове, автор «Древа сражений», с грустью констатировал: «Я вижу, как весь святой христианский мир охватили войны и ненависть, грабежи и распри, настолько, что с трудом можно назвать хоть маленькую страну, или герцогство, или княжество, где царил бы надежный мир». В XV веке король Богемии Иржи Подебрад создает на латыни «Трактат о мире, который нужно установить во всех христианских землях» — создает в надежде, что «войны, грабежи, смуты, пожары и убийства, которые, как нам приходится с огорчением отметить, наводнили все христианские земли, опустошают деревни, разрушают города, терзают провинции и наполняют неисчислимыми бедствиями королевства и княжества, наконец утихнут и полностью прекратятся, и мы вернемся в более достойное состояние братства и взаимного милосердия, объединившись в достославный союз».

Очевидно, этот король, живший в XV веке, предложил самый лучший проект Европейского союза, который с таким трудом строится шесть столетий спустя, и самое внятное объяснение целей его существования — создание Европы мира.

В середине XIV века разразилось одно из самых страшных бедствий средневековой Европы — эпидемия бубонной чумы. Собственно, чума может затрагивать две области человеческого тела: либо органы дыхания, либо паховую область, причем вторая разновидность по количеству жертв намного обогнала первую. Ее характерным признаком было появление в паху ганглиев, или бубонов, наполненных черной жидкостью, которые и дали название болезни и всей эпидемии. Бубонная чума уже обрушивалась на Восток и Запад в VI веке, в эпоху Юстиниана. Потом на Западе она полностью исчезла, продолжая встречаться в Центральной Азии, а иногда и на восточной оконечности Африки, а затем вновь активизировалась и обрушилась на Европу в 1347–1348 годах. Откуда и когда пришла эпидемия, известно точно. Генуэзскую колонию Кафа (нынешняя Феодосия) в Крыму осаждали монголы, которые для большей эффективности осады перекидывали через стены в крепость трупы умерших от чумы. Бацилла, разнесенная крысиными блохами или, что представляется сегодня более правдоподобным, через контакты между людьми, попала на Запад на борту кораблей, приплывших из Кафы. В течение 1348 года она распространилась практически по всей Европе. Бубонная чума превратилась в настоящую катастрофу, которая длилась на Западе до 1720 года: это был год последней крупной вспышки — в Марселе, и опять чума явилась с Востока. У человека, зараженного бациллой чумы, после короткого инкубационного периода начинался приступ, длившийся от 24 до 36 часов, и заканчивался он чаще всего смертью. Была и еще одна причина, из-за которой чума вселяла в жителей Запада особый ужас: им в полной мере открылось могущество инфекционных болезней. До того заразной болезнью считали проказу — на самом деле это не так, — а вот заразность чумы отрицать было невозможно. Кроме того, чуме сопутствовали тяжелейшие физиологические и социальные явления. У зачумленных наблюдались тяжелые нервные расстройства, и поскольку их семьи, общины и местные власти были не в силах справиться с этим злом, то чума казалась деянием дьявола. Последствия эпидемии проявлялись особенно зримо потому, что заражению подвергались группы людей, живущих общиной, и эта групповая структура, лежавшая в основе социального устройства Европы, подтачивалась, а зачастую и разрушалась чумой. Семьи, родственники, монастыри и приходы уже не могли обеспечить умершим сколь-нибудь пристойные индивидуальные похороны. Многие уже не удостаивались ни таинства соборования, ни даже молитвы или благословения во время похорон в общей могиле. Мы не располагаем документами, которые позволили бы точно оценить количество жизней, унесенных эпидемией. Ситуация была разной в разных областях. Похоже, что потери нигде не были меньше, чем треть населения соответствующей области, а где-то оказались намного больше, и правдоподобная оценка общего количества погибших такова: от половины до двух третей населения христианского мира. Демографический спад в Англии достиг 70 %, ее население к 1400 году уменьшилось с 7 миллионов жителей приблизительно до 2 миллионов. Последствия чумы отягчало то, что эпидемии возобновлялись через приблизительно равные промежутки времени примерно с равной силой. Одна вспышка, которая пришлась на 1360–1362 годы, с особой силой поразила детей. А далее в 1366–1369, 1374–1375, 1400, 1407, 1414–1417, 1424, 1427, 1432–1435, 1438–1439, 1445, 1464… Кроме того, одновременно с чумой людей косили и другие болезни: дифтерия, корь, свинка, скарлатина, тиф, оспа, грипп и коклюш. К тому же люди той эпохи считали чуму, войну и голод — тройку, как мы уже говорили, пришедшую из Апокалипсиса, — родственными между собой бедствиями: все это порождало чувство полного ужаса.

Медики XIV века не могли еще найти настоящих причин эпидемии, хотя уже существовала уверенность, что такие причины есть и что бороться следует прежде всего с инфекцией. Такая уверенность противостояла другому объяснению эпидемии — как проявления Божьего гнева; это мнение, несмотря ни на что, оставалось самым распространенным и самым стойким.

Хотя необходимых медицинских знаний еще не выработалось, имелись все же некоторые точные и полезные рекомендации. В частности, запрещалось собираться для прощания у постели больного или умершего, а также на похоронах, пользоваться одеждой зачумленных — в общем, делались некоторые шаги по борьбе с распространением инфекции. Самой действенной мерой было бежать прочь от беды из людных городов в малонаселенную сельскую местность. Знаменитый текст, где упоминается такое переселение, — вступление к «Декамерону» Бокаччо: там несколько богатых флорентийцев укрываются от чумы в сельском доме. Такой способ спасения от эпидемии был доступен, конечно, лишь немногим избранным. Чума усугубила социальные конфликты и несчастья бедняков, она стала также одним из факторов, вызвавших в европейском обществе вспышку насилия, о которой мы еще поговорим дальше.

Власти, в том числе и городские, — прежде всего в итальянских городах, — приняли ряд мер, которые сводились к поддержанию чистоты и выполнению требований гигиены, что было несомненным достижением. Велась также борьба с неумеренной роскошью, которую позволяли себе богатые, — ее считали причиной Божьего гнева и наказания свыше. Чума вызвала изменения в ритуалах поклонения святым в христианстве: в частности, возросла роль нескольких святых, которые заняли важнейшее место в духовном мире всей Европы, например, святой Себастьян — стрелы в его теле считались символом бедствий XIV века, — а в Западной и Южной Европе стали поклоняться также святому Роху.

Чума дала пищу новым чувствам и новому типу религиозности. До того люди боялись смерти в основном потому, что после смерти человек мог попасть в ад; теперь сильнее этого стал страх уже перед «первой фазой», то есть перед самой смертью. Страшная кончина от чумы ничуть не уступала адским мукам. Правда, как свидетельствует иконография, люди боялись ада и после середины XIV века, хотя Жан Делюмо (Delumeau) показал, что существовала тенденция живописать — для равновесия — не только ужасы ада, но и райские наслаждения. Однако наибольшую популярность, если так можно выразиться, новое отношение к смерти принесло образу покойника.

«Пребывание рядом с трупом» стало в середине XIV века весьма распространенной темой в живописи. Изображалось это как «встреча» троих живых и трех мертвецов. Зритель видит трех молодых людей — красивых, счастливых и беззаботных — рядом с тремя трупами, которые обычно изображались в гробах на кладбище. Особое значение приобретает тема, которая была в то время более чем актуальна для всей христианской Европы. Это сюжет «Memento mori» («Помни о смерти»), который сформировал новую религиозность, а также новый образ жизни и направление раздумий. В результате появился ряд иллюстрированных трактатов об искусстве умирания (artes moriendi), подробный обзор которых сделан Альберто Тененти (Tenenti). Искания в этой области в XIV веке привели к появлению формулы Монтеня: «Философствовать — значит учиться умирать». Так, по всей европейской живописи распространяется иконографическая тема, которая положит начало еще и новому мироощущению и философии — феномену macabre, эстетики, связанной с похоронами, мертвецами и человеческими останками. Одним из самых наглядных проявлений этого феномена была традиция помещать на могилах великих людей скульптурные изображения их трупов, так называемых transi. Самым известным таким изображением во Франции является надгробие кардинала Лагранжа, выполненное около 1400 года. Всего в Европе известно 75 подобных скульптур, относящихся к XV веку.

В Италии XIV века отдавали предпочтение другому иконографическому сюжету, так называемому «триумфу смерти» — этот сюжет получил наглядное изображение в пизанской церкви Кампо-Санто в 1350 году, через два года после начала эпидемии бубонной чумы. Существовали еще две темы, к которым художники обращались даже чаще: одна из них — «суета сует», изображение черепа, которое будет занимать важное место в живописи весь период Возрождения, а потом попадет и в искусство барокко; вторая тема — пляска смерти — была чрезвычайно характерна для искусства и мироощущения XV века.

Сюжет «пляски смерти» характеризуется подбором персонажей и тем, как именно они изображались. Изображение трупа отсылало в первую очередь к раздумьям о смерти одного человека, а в «пляске смерти» изображалось все общество, со всеми социальными и политическими слоями, которые его образуют. В «пляске смерти» участвует все человечество во главе с Папой или императором: тут и короли, и дворяне, и крестьяне, и буржуа. Женщинам тоже нашлось место. Важное значение имел и сам образ танца. Церковь строжайшим образом осуждала танцы, объявляя их проявлением фривольности, даже язычества, и крайне непристойным действом. Ей пришлось сделать исключение для придворных танцев, которые, однако, будут окончательно реабилитированы только в XVI–XVII веках; но крестьянские танцы, например карола, по-прежнему порицались. В «пляске смерти» соединились мирская традиция и отношение Церкви к танцам. Подразумевается, что танец — пагубное развлечение, и, танцуя, человечество движется к гибели, причем для этого ему даже не требуется Сатана в качестве балетмейстера. Европа «плясок смерти» — это Европа безрассудства, сумасшествия. В долгой европейской истории начинается череда безумных лет.

В XV веке изображения «пляски смерти» покрыли стены христианской Европы. Первое из них, получившее известность, появилось на стене кладбища Невинноубиенных в Париже в 1425 году. В 1440 году подобие парижской фрески появилось на стене кладбища Святого Павла в Лондоне, знаменитый художник Конрад Витц воспроизвел ее на кладбище Доминиканцев, в Базеле, еще один вариант этого сюжета появился в Ульме, большая фреска, изображающая «пляску смерти», украсила Мариенкирхе в Любеке, а в 1470 году к ним добавилась еще одна — в церкви Шез-Дье (Престола Господня). Самое удивительное, что изображения многолюдной «пляски смерти» можно встретить и в маленьких церквях — в небольших городках и даже в деревнях: например на трансепте церкви в Кернеследене в Бретани (вторая половина XV века), в церкви Святого Николая в Таллине (конец XV века), в церкви Берама (п-ов Истрия, 1474), в Норр Альслев (Дания, ок. 1480), в церкви Санта-Мария-ин-Сильвис (в Пизоне около Феррары, 1490), в Храстовле (Словения, 1490), в Кермарии (Бретань, 1490), в Меле-ле-Грене (департамент Эр и Луар, конец XV — начало XVI века).

Кроме чумы, голода и войн, в Европе XIV и XV веков были другие поводы для конфликтов и насилия — складывалась картина кризиса и противостояния, характерная для конца Средневековья, сгущалась угроза, нависшая над формирующейся Европой.

Попытка интерпретировать эти явления открывает простор для многочисленных гипотез. Чешский историк Франтишек Граус (Graus) занимался изучением погромов 1320-х годов, вызванных тем, что евреев обвиняли в отравлении колодцев, и следующей волны погромов, которая прошла преимущественно по Центральной Европе во время вспышки чумы 1348 года. Граус приводит два глобальных объяснения, одно из них далеко не ново — это враждебность по отношению к евреям как к козлам отпущения, но Граус именно этим погромам отводит особую роль в общем анализе ситуации, согласно своей идее о «XIV веке как эпохе кризиса». Он подчеркивает подспудные опасности, угрожавшие европейской экономике, которая постоянно находилась на грани кризиса. Это глубинные конфликты между крестьянами и сеньорами, ремесленниками и торговцами — они могут дать исторический ключ к тем внутренним опасностям, которые и по сей день угрожают Европе. К ним добавлялась относительная слабость государственной власти: монархии подтачивали династические конфликты, им угрожали народные восстания, не удавалось собрать достаточных сумм налогов — все это указывает на несовершенство политической системы, которое, возможно, характерно и для сегодняшней Европы. В своей замечательной книге «„De grace especial“. Преступление, государство и общество во Франции в конце Средних веков» Клод Товар (Gauvard) предлагает другое объяснение насилия, охватившего Францию в XIV–XV веках. С его точки зрения, в этот период возникает новый тип противозаконного поведения — преступление, оно отличается от насилия феодального мира, обусловлено появлением в монархиях полиции и, как правило, объясняется как реакция на возникновение государства Нового времени; параллельно институты подавления преступности увеличивают число документов и архивов, благодаря которым мы узнаем о вспышках насилия, и благодаря этим источникам у нас может сложиться впечатление, что их число выросло, хотя на самом деле прогрессировали сам механизм подавления преступных действий и техника их документирования. Как знать, не годится ли такое объяснение и для некоторых проявлений насилия, потрясающих сегодняшнюю Европу? Характерной особенностью именно средневекового общества, которую с большой тщательностью проанализировал Клод Товар, было то, что главной ценностью для различных слоев средневекового общества являлась честь. Но самое, вероятно, важное из тогдашних явлений, сохранившееся и в сегодняшней Европе, вот какое: если политическая власть (вчера — монархия, сегодня — государство) выполняет задачу наказания, она должна также брать на себя и функцию прощения. В XIV и XV веках эта функция проявляется в том, что некоторым осужденным вручаются «грамоты о помиловании» — пример прощения, высшее проявление политической власти, которой были приданы некоторые специфические черты власти Божьей. Так вырисовывается Европа насилия и милости.

Эти объяснения и, в особенности, объяснение погромов тем, что евреев выбрали в качестве козла отпущения, были недавно подвергнуты сомнению в работе американского медиевиста Дэвида Ниренберга (Nirenberg) о насилии в Испании в первой половине XIV века, в частности, на территориях, подвластных арагонской короне. В этой работе Ниренберг исследует угнетение и проявления насилия, которым подвергались меньшинства — прежде всего евреи и мусульмане, но также и женщины. По его мнению, «насилие — центральный и системообразующий аспект сосуществования большинства и меньшинства». Так, на Пиренейском полуострове мы имеем дело с отношениями большинства и меньшинства, и то же можно сказать о большей части территории Европы. Эта ситуация стала источником насилия, из-за которого единство европейского населения в конце Средневековья оказалась под угрозой. Во всяком случае, по поводу единства населения Европы в конце XV века можно высказать два соображения. Вот первое из них: говорить применительно к этому периоду о толерантности или, наоборот, нетерпимости не имеет никакого смысла, поскольку эпоха толерантности не началась до сих пор — в Европе наметился прогресс в этом направлении, но настоящая эра толерантности у нас еще впереди. А вот второе: в конце концов евреев просто изгнали из Западной и Южной Европы, в частности, из Англии — в конце XIII века, из Франции — в конце XIV века, а с Пиренейского полуострова — в 1492 году. Самое печальное, что в последнем случае выдвигались уже даже не религиозные соображения (антииудаизм), а расистские — чистота крови (limpieza del sangre). В Центральной и Восточной Европе действовали два других алгоритма. Первый — толерантное отношение, хотя таковое официально и не провозглашалось: в Польше XVI века к евреям, как и к колдунам, применялось правило «государство без костров». Второй — политика изоляции в сочетании с защитой, то есть создание гетто: они бытовали в Италии и в большей части Германии. Тем не менее Европа конца Средневековья — это Европа, изгнавшая евреев.

Начиная с XIV века и особенно в XV возникает еще одна форма насилия — борьба с колдовством. Церковь всегда боролась с верованиями и занятиями, имеющими отношение к магии, и с людьми, которые этим занимались, — с колдунами. Но это противостояние отошло на второй план, когда начались преследования еретиков. Сферой действия инквизиции, созданной в начале XIII века, как мы видели, были только ереси. Позже одной из главных ее мишеней становятся колдуны: с ослаблением позиций вальденсов и катаров колдовство переходит в первый ряд напастей, с которыми инквизиции предписывалось бороться. Это следует из руководств для инквизиторов XIV века. Сама идея появляется уже в сборнике наставлений, составленном инквизитором-доминиканцем из Лангедока Бернаром Ги; еще более явственно она звучит в «Руководстве для инквизиторов», которое около 1376 года составил каталонский доминиканец Никола Эймерик. Его книга получила большую известность. В XV веке, как убедительно доказал Норман Кон (Cohn), колдуны, вместо еретиков, оказываются излюбленной жертвой инквизиции. Жюль Мишле первым обратил внимание на то, что в XIV веке колдовство становится преимущественно женским занятием, и не столь важно, что он опирался на источник, оказавшийся недостоверным. Итак, на европейской сцене на первый план выступает колдунья, и это положение будет сохраняться до XVII века; за это время многочисленные колдуньи погибнут на костре. Тон этой охоте на ведьм задала книга «Malleus Maleficarum», то есть «Молот ведьм», которую написали два инквизитора-доминиканца из западной Германии — Яков Шпренгер и Генрих Инститорис, она была напечатана в 1486 году. Авторы описывают борьбу с колдовством в драматическом и безумном тоне, характерном для того времени. Им представляется, что наступила эпоха самых разных беспорядков, в первую очередь в сексуальной сфере, что над человечеством властвует распоясавшийся дьявол. «Молот ведьм» был и плодом, и одновременно инструментом системы, которую Жан Делюмо назвал «христианством страха». К этой новой волне нетерпимости добавило свой специфический оттенок верование в невероятный обычай ведьм — шабаш; этот образ был настолько ярким, что к нему не раз обращались художники. Так в Европе началась эпоха охоты на ведьм, время шабаша.

Среди вспышек насилия в конце Средних веков выделяются бунты крестьян, рабочих и городских ремесленников. У Робера Фоссье были основания говорить о «новой остроте, которую приобрели классовые конфликты», и интерпретации марксистского толка, в частности идеи английского историка Родни Хилтона, выглядят обоснованными. Экономический прогресс приводил к обеднению все большего числа крестьян, но одновременно обогатил другую их часть. В крестьянских восстаниях, которые по традиции называли жакериями, от простонародного прозвища французского крестьянина (Жак), в основном участвовали не бедные крестьяне, а, наоборот, те, что побогаче, обладавшие кое-какими привилегиями: они бунтовали, когда их привилегиям что-то угрожало. Жакерии разворачивались на плодородных илистых землях Бовези и Валуа, в графствах Лондон и Сассекс, а главными их очагами были крупные деревни, например в Каталонии или Фландрии, вдоль оживленных транспортных артерий, например Рейна или Эльбы. Самое серьезное крестьянское восстание в ряду французских жакерий разгорелось в мае 1358 года в Бовези и быстро охватило области вокруг Суассона, Валуа и Бри. Эти события, которые ознаменовались прежде всего разграблением и поджогами замков, не получили поддержки в городах, а кроме того, у восставших не было ни вождей, обладавших достаточным авторитетом, ни четкой доктрины. Бунт был жесточайшим образом подавлен сеньорами.

В 1378 году общее обнищание Лангедока и появление разбойничьих шаек привели к разгоранию затяжного крестьянского восстания, так называемой Жакерии тюшенов — этим старинным словом называли разбойников и грабителей, которые укрывались в лесах; в конце концов это восстание тоже было подавлено. В Италии же крестьянские бунты были совсем немногочисленны. Преобладающая роль городов по отношению к сельской местности сыграла тут важную роль, и реальное противостояние было невозможно. Если говорить о Европе XIV–XV веков в целом, то «крестьянского вопроса» в ней еще не существовало. Сильное и организованное крестьянское движение возникло в Германии в начале XVI века. Оно вылилось в Крестьянскую войну.

В отличие от крестьянского вопроса, «городской вопрос» неизменно оставался актуальным. Невиданный подъем городов замедлился, и после 1260 года грянул кризис. Безработица, нестабильность жалованья, увеличение числа бедняков и маргиналов привели к тому, что бунты и восстания возникали практически регулярно. Если эти выплески гнева низших слоев городских жителей не удавалось обратить на евреев, они все чаще обрушивались на представителей королевской власти, поскольку в народе росло недовольство непомерными налогами и жесткими полицейскими мерами. Высокая концентрация ремесленников и действия цеховых старейшин приводили к вспышкам восстаний ремесленников и бедняков. Делались попытки организованных выступлений. Французский правовед Бомануар в 1285 году написал: «Складываются союзы во вред общей пользе, когда некоторые люди договариваются между собой, чтобы соглашаться на работу только за более высокую плату». В 1255 году в Фижаке ремесленники создают collegatio — аналог профсоюза. Восставшие выдвигают собственные требования и программы, требуют сокращения рабочего дня. В 1337 году в Генте взбунтовались сукновалы, они выкрикивали требование: «Работы и свободы!» В противоположность крестьянским бунтам, у городских восстаний были авторитетные руководители. Робер Фоссье упоминает имена нескольких из них: Беренгер Ольер в Барселоне, Жан Кабо в Кане, Пьер Деконинк в Брюгге, Микеле ди Ландо во Флоренции, Симон Кабош в Париже, Оноре Кокэн в Амьене, Бернар Поркье в Безье. Один из вождей бунтовщиков достиг особенного успеха — это был Генрих Динантский из Льежа, который возглавлял город в течение четырех лет (с 1353 по 1356 год) и мечтал создать бесклассовое общество.

Еще в трех городах, кроме Льежа, в XIV и в начале XV века разгорелись восстания чисто революционного характера: в Париже, Лондоне и Флоренции.

В Париже последствия поражения французского короля Иоанна II Доброго при Пуатье (1356) и интриги Карла Злого, графа Эвре и короля Наварры, привели к восстанию, в котором участвовала большая часть населения города; бунт возглавил крупный буржуа — купеческий старшина Этьен Марсель. Он не был революционером, но стремился к ограничению монархической власти, которая все больше тяготела к абсолютной. После ряда перипетий, в том числе попытки Этьена Марселя найти поддержку среди крестьян-«жаков», он был убит 31 июля 1358 года, и парижское восстание подавили.

Кратковременная, но мощная вспышка неповиновения произошла в 1382 году, когда монархия снова ввела налоги, которые неосторожно отменил уже на смертном одре Карл V. Мятежники захватили боевые молоты, приготовленные в городской ратуше на случай нападения англичан, и пустили их в ход. Это было востание майотенов («вооруженных молотами»).

Новый всплеск произошел во время противостояния графов Арманьяков и герцогов Бургундских, боровшихся за власть в период правления безумного короля Карла VI. Партия «бургундцев» поддержала группу мятежников под руководством мясника Кабоша и вынудила правительство принять в мае 1413 года ордонанс о реформе. Возврат к власти партии «арманьяков» перечеркнул эти начинания. Так во Франции и за ее пределами в Европе начиналась эпоха незавершенных реформ и городских восстаний, которая продлится до самой Французской революции.

В Лондоне крупное восстание возникло в тот момент, когда рабочие взбунтовались против очередного ущемления их интересов и введения нового, так называемого подушного налога. Особенность этого движения состояла в том, что выступления ремесленников и городских рабочих слились воедино с крестьянским бунтом. У восстания были свои лидеры: Уот Тайлер, который потребовал отмены «Рабочего законодательства» и освобождения крестьян, и Джон Болл, «бедный священник», который придумал впечатляющую формулу: «Когда Адам мотыжил, а Ева пряла, кто тогда был дворянином?» Мятежники на непродолжительное время захватили Лондон, но в конце концов были побеждены, и последовали репрессии.

Во Флоренции все произошло иначе. Этот город отличало преобладающее положение развитой текстильной промышленности и сильная власть старейшин двух богатых цехов: суконщиков и торговцев. Рабочие-текстильщики подняли восстание против богатых семейств. Мятежники — чомпи — удерживали город больше трех лет, с 1378 по 1382 год. Бунт распространился и за пределы Флоренции, захватив, например, Сиену. Потом богатые семейства снова оказались у власти на долгое время: XV век был отмечен правлением рода Медичи.

Почти повсеместно возникали мятежи — как правило, в них участвовали безработные и маргиналы; в городах появлялись опасные районы. Первые раскаты прозвучали уже в период 1280–1310 годов: в Дуэ, Ипре, Брюгге, Турне, Сент-Омере, Амьене, Льеже, но также и в Лангедоке, в Безье и Тулузе; в Шампани, в Реймсе, и в Нормандии, в Кане; в Париже и в Северной Италии — в Болонье, в Ломбардии (1289), в Витербе и в Тоскане, во Флоренции. Второй период длился с 1360 по 1410 год. Выступления рабочих принимают новую форму — начинается разрушение машин. Сильнее всего это движение проявилось в городах северо-запада Европы и Империи: в долине Рейна (Страсбург, Кёльн, Франкфурт), потом — в центральной Германии (Базель, Нюрнберг, Ратисбонн). Последняя, самая короткая и наименее бурная фаза этого движения пришлась на период с 1440 по 1460 год. Она затронула Германию (Вену, Кёльн, Нюрнберг), Фландрию (Гент) и снова Париж — в 1455 году. Пьер Монне (Monnet) убедительно показал особый характер этих конфликтов, которые с 1300 по 1350 год вспыхивали не менее двухсот пятидесяти раз в более чем ста немецких городах. Эти конфликты не привели ни к установлению тираний по итальянскому образцу, ни к демократизации ремесленных цехов. Мир был восстановлен, но выгоду это принесло только правящей элите, которой удалось сохранить свою власть.

В скандинавской Европе социальные конфликты усугублялись конкуренцией между ганзейскими купцами, скандинавскими ремесленниками и крестьянами, а также соперничеством северных монархий. Три королевства, Дания, Норвегия и Швеция, провозгласили в 1397 году в Кальмаре вечную унию. Но в 1434 году шведская знать и крестьяне взбунтовались. Последовали также вспышки насилия среди городского населения, в том числе восстание жителей Бергена в 1455 году по наущению Ганзы; в результате восстания были казнены королевский чиновник (фогт), епископ и еще около шестидесяти человек. Скандинавский мир, раздробленный и внутренне враждебный немецким и голландским купцам Ганзы, представлял собой крайне нестабильную часть Европы. К тому же великий князь Московский в 1478 году захватил Новгород, и в 1494 году там прекратилась ганзейская торговля. Проявление будущего русского могущества поставило под вопрос факторы, которые до того момента сближали Россию с Европой.

Еще одно обстоятельство усиливало смятение европейских христиан в XIV веке, и оно касалось папской власти. Начало всему положили те нескончаемые конфликты, что сотрясали Рим после юбилейного 1300 года. Французский Папа Климент V, архиепископ Бордо, избранный в 1305 году и коронованный в Лионе, желая отстраниться от этой смуты, в Рим не поехал. Он назначил собор в 1312 году во Вьене, что на Роне, а в 1309 году обосновался в Авиньоне и стал ждать восстановления порядка, чтобы вернуться в Рим. Преемники Климента V так и остались в Авиньоне. Они построили там великолепный папский дворец и разработали эффективную систему управления христианским миром, опираясь на целый ряд учреждений, которые обильно финансировались; источником финансирования были жесточайшие налоги. Благодаря папской палате, казначейству, канцелярии, палатам по судебным делам (светским и церковным), папская администрация в Авиньоне стала самым эффективным из монархических правительств в Европе XIV века. Расположение Авиньона — практически в самом центре христианской Европы — сильно способствовало успехам папской власти; однако в мировосприятии европейцев того времени значительную роль играло уважение к городу-символу, то есть к Риму. В Европе издавна и до наших дней ощущается почтение к определенным историческим местам, связанным с ними событиям и традициям. В обществе на протяжении XIV века все громче звучала идея, которая постепенно захватила большую часть населения, — о необходимости возвращения папского престола в Рим, причем ее приверженцами были не только служители Церкви, но и миряне. Урбан V прислушался к этим требованиям и в 1367 году перебрался из Авиньона в Рим, но положение дел в Риме вынудило его в 1370 году снова возвратиться в Авиньон. И только его преемник, Григорий XI, в 1378 году наконец окончательно перенес папский престол в Рим.

За то время, что папская власть располагалась в Авиньоне, внутренние конфликты в Риме усугубились; этому способствовало, во-первых, соперничество могущественных аристократических родов, а во-вторых, готовность низших слоев общества, черни, последовать за новоиспеченными вожаками.

Выдающимся эпизодом стала история Кола ди Риенцо. Человек скромного происхождения, но прекрасно образованный, воспитанный на античной литературе, он стал своего рода просвещенным трибуном и в 1347 году захватил Капитолий — местопребывание римского правительства — при помощи толпы, вдохновленной его красноречием, в котором цитаты из античных авторов переплетались с модными тогда пророческими фантазиями. Враждебное отношение к нему знатных римских родов и Папы, который направил против Кола ди Риенцо войско под командованием кардинала Альборноза, заставили его покинуть Рим. Вернувшись обратно, он уже не смог возвратить себе власть и в 1354 году был убит. Однако этот эпизод потряс не только Рим, но и весь христианский мир и сыграл свою роль в подготовке умов к возрождению античной римской философии. Перенос папского престола в Рим при Григории XI не только не восстановил мир внутри Церкви, но и привел к новому, еще более серьезному кризису. Ранняя смерть этого Папы вызвала созыв конклава, который обернулся мятежом. Новый Папа Урбан VI, избранный в этих условиях, тут же вызвал к себе резко враждебное отношение, и большинство участников конклава аннулировали свое предыдущее решение и избрали на место Урбана Климента VII. Но Урбан VI не пожелал отдать власть, и таким образом появилось одновременно два Папы: итальянец Урбан VI в Риме и уроженец Женевы Климент VII в Авиньоне. Вокруг каждого из них сплотилась часть христианского мира, в результате последний оказался разделен на две сферы влияния. В подчинение Авиньона попали Франция, Кастилия, Арагон и Шотландия; в подчинение Рима — Италия, Англия, германский император и отдаленные королевства Восточной и Северной Европы. У каждого из двух Пап имелись свои кардиналы, и после смерти Пап они созывали отдельные конклавы. Преемниками Урбана VI стали Бонифаций IX (1389–1404), Иннокентий VII (1404–1406) и Григорий XII (1406–1409). Климента же в 1394 году сменил Бенедикт XIII. Важно отметить, что, как это случится и в XVI веке во время Реформации, Церкви отдельных государств следовали решениям своих монархов и политических руководителей. Многие христиане в лоне Церкви и среди мирян были травмированы и дезориентированы сложившимся положением дел. Франция предложила произвести с 1395 года уступку прав (цессию), то есть одновременную отставку обоих Пап сразу. Бенедикт XIII не согласился с этим предложением. Тем не менее собор 1409 года, составленный из кардиналов обоих лагерей, дал отставку обоим Папам и назначил на их место Александра V, которого в 1410 году сменил Иоанн XXIII — традиция не считает его подлинным Папой, и его имя даже не внесено в официальный список Пап. А Бенедикт XIII и Григорий XII не пожелали сложить с себя полномочия, и теперь в христианском мире было одновременно уже не два соперничающих между собой понтифика, а сразу три. Иоанн XXIII был изгнан из Рима и низложен Констанцским собором 1415 года, Григорий XII отрекся от престола, а Бенедикт XIII, оставшийся в одиночестве, был повторно низложен, и 11 ноября 1417 года собор избрал наконец единого Папу — Мартина V. Потом последовал еще один рецидив раскола — чуть менее длительный и менее тяжкий — в 1439–1449 годах. Флорентийский собор и Папа Евгений IV положили конец расколу и попытались в последний момент (in extremis) достигнуть перемирия между Римской католической церковью и Греческой православной, но это соглашение было перечеркнуто захватом Константинополя турками в 1453 году.

Великий раскол стал тяжелым испытанием для христианской Европы. Ее единство было подорвано на многие годы. И хотя христиане продемонстрировали, что в их мироощущении силен авторитет римской Церкви, но способность этой Церкви к объединению верующих дала серьезный сбой. Государственные Церкви отдалились от Рима, и монархии приготовились к заключению двусторонних соглашений с Папским престолом. Складывалась Европа конкордатов.

В XIV и XV веках происходит ослабление главных еретических течений предыдущего периода. Движение катаров потихоньку сходит на нет, вальденсы сохраняются лишь в изоляции, в частности в долинах Альп и в некоторых отдаленных районах Северной Италии. Но дают о себе знать другие, «новые» еретические движения, непосредственно предвещавшие протестантскую Реформацию XVI века. Два главных течения — это движение Уиклифа и лоллардов, возникшее в Англии в XIV веке, и движение гуситов под руководством Яна Гуса в Богемии в начале XV века. Джон Уиклиф (ок. 1335–1384) преподавал теологию в Оксфорде. Уиклиф вернулся к старому представлению о том, что действенность церковных таинств зависит не от служебного положения лица, которое их совершает, а от того, есть ли на нем благодать Божья. Поэтому таинства, совершенные недостойными священниками, не являются действенными. С другой стороны, он принимал только те составляющие христианской религии, что упоминаются в Библии. Таким образом, Уиклиф не признавал никаких решений Церкви, принятых в русле традиции, если они не основывались непосредственно на Священном Писании. Поэтому он не признавал и священных изображений, а также практики паломнических странствий и выдачи индульгенций умершим. В конце жизни он стал проповедовать радикальные взгляды на евхаристию, отрицая пресуществление, а также нападал на религиозные ордена, которые он считал «частными» религиями.

Взгляды Уиклифа на евхаристию были осуждены в Оксфорде в 1380 году и в Лондоне в 1382 году. Распространился слух, что Уиклиф явился вдохновителем восстания рабочих 1381 года и чуть ли не открыто его поддерживал. В исторической перспективе главной заслугой Уиклифа, без сомнения, является выполненный им перевод Библии на английский. Идеи Уиклифа продолжали распространяться и после его смерти, особенно сильным их влияние было в Оксфорде. Они стали предметом споров в начале XV века и продолжали существовать в той или иной форме до протестантской Реформации XVI века, в которой можно найти отзвуки некоторых из них.

В конце XIV века у Уиклифа нашлись последователи, лолларды, которых именовали также беггарды (попрошайки) — так уничижительно называли маргиналов от религии; это прозвище дали ученикам Уиклифа, проповедникам из Оксфорда, к которым присоединились и «бедные священники». Они были довольно влиятельны в высших политических и общественных кругах, где у них были покровители, распространяли Библию, переведенную Уиклифом на английский, и вдохновляли радикальные проекты, к примеру проект секуляризации богатств, принадлежащих священникам, по которому парламент должен был в 1410 году предписать конфискацию епископских и монастырских владений. Лоллардов ожесточенно преследовали и в первой половине XV века приговаривали к сожжению на костре, но их влияние ощущалось до XVI века, когда некоторые их идеи получили развитие в период протестантской Реформации.

Другое значительное движение, близкое к ереси и ставшее со временем открыто еретическим, возникло в Богемии, и основоположником его был Ян Гус (1370–1415). Будучи преподавателем только что созданного Пражского университета, Гус оказался вовлечен во все более жестокие конфликты, в которых чехи сталкивались с немцами, причем причины этих столкновений бывали как профессионального, так и этнического характера. Гус стал ректором университета в 1409–1410 годах. Он внушал студентам идеи, в которых чувствовалось влияние Уиклифа, и, в то время как немцы придерживались номиналистской философии, сам он преподавал с позиций крайнего реализма — теории, которая настаивала на существовании универсалий в сознании Бога и считала идеи трансцендентными реалиями. Взгляды Гуса распространились далеко за пределы университетской среды после того, как начиная с 1402 года он стал читать проповеди на чешском в Вифлеемской часовне в Праге. Он требовал нравственного обновления Церкви и строгого соблюдения Слова Божьего. Так он вступил в конфликт с представителями церковной верхушки. Вместе со своими чешскими коллегами он добился от короля Богемии подписания декрета в Кутна-Гора (1409), который вынудил немецких преподавателей и студентов покинуть Пражский университет. В результате они основали университет в Лейпциге. Книги Уиклифа были подвергнуты публичному сожжению, а Яна Гуса в 1410 году отлучили от Церкви. Он покинул Прагу и посвятил себя проповедям и подготовке полемических трудов. Например, в книге «О Церкви» («De ecclesia») он определяет Церковь как собрание людей, избранных Богом, и отвергает главенство Папы. Он согласился на предложение явиться на собор 1414 года в Констанце для оправдания. В результате его бросили в тюрьму, и, хотя Гус публично отрицал предъявленные ему обвинения, он был осужден и сожжен 6 июля 1415 года, а прах его развеян над Рейном.

Большинство чехов не согласились с обвинениями, выдвинутыми против Гуса, и продолжали поддерживать его идеи. Так возникло первое разделение христианского мира по конфессиональному принципу. Прага попала в руки гуситов и восстала против императора, которым был король Богемии. Накал восстания повысился благодаря распространению в среде восставших идей самой радикальной части гуситов, которые носили особое название — табориты. В религиозном плане чехи отделились от римской Церкви, возникшая новая общность распространилась и на светскую жизнь, что проявлялось в двух аспектах. На уровне национальных чувств это движение утвердило предпочтение, отдаваемое чешскому языку и культуре перед культурами иностранными, в частности перед немецкой. В социальном плане движение отвело самую важную роль крестьянству и уничтожило феодальные структуры. Церковь и немецкие курфюрсты организовали против гуситов четыре крестовых похода в период с 1421 по 1431 год. Войско гуситов — пешие крестьяне, сражавшиеся под защитой своих телег и воспламененные религиозным чувством, — заставило вражескую кавалерию повернуть назад и в 1428–1429 годах прошло, распространяя ужас и опустошение, по Лужице, Саксонии и Франконии. Движение гуситов было первым серьезным европейским революционным движением и ошеломило всю Европу. Император Сигизмунд был вынужден пойти на компромисс с умеренным крылом гуситов. Они выбрали своим вождем Иржи Подебрада, на счету которого были многочисленные победы. В 1458–1471 годах он стал королем Богемии, положив конец знаменитой династии Люксембургов и ослабив немецкие позиции в Богемии.

Наш обзор проблем, связанных с религией и сотрясавших Европу в XIV и первой половине XV века, проблем, которые вылились в более или менее ожесточенные противостояния, следует дополнить рассмотрением мирного эволюционного процесса, происходившего в христианском культе, — процесса, который оказал, вероятно, даже большее глубинное воздействие на мироощущение жителей Европы. Я имею в виду феномен «нового благочестия» (devotio moderna). Основой этого духовного течения стал эксперимент сына торговца сукном из Девентера в Голландии Геерта де Гроота. Гроот был священником и в 1374 году, оставив свои бенефиции (источники дохода), удалился в обитель Моннихёйзен и посвятил себя проповедничеству и организации религиозных общин, в которые могли входить священники, клирики и миряне, — это было движение «Братьев общей жизни»; параллельно он учредил и женскую ветвь. Гроот и его ученики проповедовали реформу церковных обычаев, осуждали симонию (продажу церковных должностей), накопление бенефициев, сожительство священников с женщинами и несоблюдение обета бедности. У «нового благочестия» не было той глубины, что отличала философию мистиков, распространившуюся в Европе в XIII и особенно в первой половине XIV века, но зато это движение указывало на конкретные каждодневные проблемы и предлагало простую и скромную веру, причем образцом для подражания служил сам Иисус в человеческом воплощении. В этой среде был создан труд «О подражании Христу», приписываемый Фоме Кемпийскому (умер в 1471 году); этот текст на много веков вперед станет настольной книгой и руководством к действию для благочестивых европейцев обоего пола. Возможно, «новое благочестие» и не сыграло существенной роли в зарождении более радикальных движений, повлекших протестантскую Реформацию, зато Игнатий Лойола позаимствовал у него кое-что для своей концепции иезуитского благочестия.

По мнению некоторых историков, конфликты, которые возникали в Европе в XIV и XV веках, были основаны на явлении психологического порядка — на национальном чувстве. Другие историки ставят под сомнение существование такого чувства в ту эпоху. Бернар Гене (Guenée) считает подобную постановку вопроса неправомерной и предлагает вместо нее следующую: «Что европейцы в конце Средних веков в каждом конкретном государстве понимали под „нацией“, и воспринимали ли жители отдельных государств себя как нацию? Из чего состояло и насколько сильным было их „национальное чувство“ и что оно давало каждому государству в плане силы и единства?» По мнению Гене, слово «нация» приобретает свой сегодняшний смысл только в XVIII веке. В конце Средневековья народность, страна, королевство являлись синонимами нации. В национальном мировосприятии того времени понятие «нация» соединялось с реалиями, с которыми у этого мировосприятия не было глубинных связей. Например, в Германии идея нации связывалась с империей, а не с самой Германией и даже не с германскими народами. Во Франции зарождение национального чувства считают напрямую связанным со Столетней войной. Однако Бернар Гене считает, что в основе этого чувства лежат некоторые отдаленные факторы, которые он относит к XIII веку. Возможно, явление, которое ближе всего к тому, что мы называем «национальным чувством», раньше, чем в других местах, возникло в Англии и проявилось в английской историографии. В замечательном недавнем исследовании Оливье де Лабордери (Laborderie) показано, что иллюстрированные королевские генеалогии конца XIII и начала XV века правильно воспринимаются лишь в контексте английского национального чувства, восходящего к XII веку. Решающее значение тут сыграл успех труда Гальфрида Монмутского «Historia regum Britanniae» («История королей Британии»; ок. 1136), в котором популяризируется личность Брута (короля Брутуса, легендарного предка британских королей) и полулегендарного Артура. Столетняя же война, даже если и не послужила первопричиной зарождения подлинного национального чувства, то уж во всяком случае внесла в жизнь англичан одно важнейшее изменение, которое способствовало развитию этого чувства. Она привела к отказу от французского языка как официального, поскольку он стал теперь языком противника; французский был заменен языком народа, то есть английским. Так сплочение на языковой основе, хотя язык тогда и не связывался с национальным чувством, подстегнуло развитие последнего в Англии. Шекспир, творчество которого многие считают финальным аккордом в процессе зарождения в начале XVII века национального чувства, в знаменитом монологе Ричарда II великолепно отразил английский национализм на его ранней стадии. Что касается аналогичных процессов во Франции, то они показаны в сочинениях, которые составлялись в аббатстве Сен-Дени и, начиная с 1274 года, назывались «Великими хрониками Франции». Во всех этих примерах просматриваются связи между «национальным чувством» и монархией; ту же связь между страной и монархией мы видим и в истории Жанны д’Арк. И если в этом случае речь идет о «народном» восприятии, то кажется весьма правдоподобным, что эволюция национального чувства происходила в кругу немногочисленной элиты и это чувство совсем не имело такого богатого наполнения, какое появится позже. Возможно, было бы правильнее называть это «патриотическим настроем». Эрнст Канторович показал, насколько распространенным было в конце Средневековья выражение «Pro patria mori» («Умереть за родину»). В любом случае выстраивание концепции возникновения национальных чувств в Европе XIV и XV веков требует большой осторожности, и первые этапы складывания нации нужно вычленять в более широкой сфере, чем область чувств и психологии.

Если анализировать случаи обращения к понятию нации, которые сыграли свою роль в формировании его современного смысла, то выясняется, что в XV веке это понятие использовалось в двух специфических ситуациях: в университетах и на церковных соборах. Для лучшего функционирования университета его многочисленные студенты разного происхождения группировались по нациям. Например, деление на нации возникло около 1180 года в Болонском университете. Студентов поделили на две группы — по географическому расположению их родины по отношению к Альпам: цисмонтаны и ультрамонтаны. Цисмонтаны подразделялись на 3 подгруппы (ломбардцы, тосканцы, сицилийцы), а ультрамонтаны — на 13 подгрупп, которые примерно соответствовали королевствам и политическим образованиям христианского мира, исключая Италию. В Парижском университете система наций появилась в 1222 году и была введена только на подготовительном факультете (факультет искусств), который разделили на четыре нации: Нормандия, Пикардия, Франция и Англо-Германия. Из этого примера следует, что нация в средневековом университете не связывается однозначно с общей национальной принадлежностью попавших в нее студентов. В Париже к французской нации были отнесены студенты и преподаватели из средиземноморских стран. И англо-германская нация, которой в XV веке отводилось весьма важное место в Парижском университете, представляется нам откровенно разнородным образованием, а по средневековым нормам такое деление отлично работало. При этом, как мы уже видели, в Праге чешская и немецкая нации представляли собой каждая четко выраженную этническую общность, а в результате разгорелся серьезнейший конфликт, который кончился упразднением немецкой нации в Пражском университете.

На больших церковных соборах начала XV века, в частности на Констанцском, тоже использовалось разделение на нации, и в каждую нацию входило несколько государств, более-менее близких по своей географии, истории или языку. Итак, нация, в старинном понимании этого слова, представляла собой своеобразную форму структурирования европейского пространства и общества. Так, в ходе торговой экспансии за пределы Европы европейские купцы за границей в торговых конторах или на ярмарках объединялись в «нации», которые состояли из купцов одного города или одного региона, — такие объединения всячески помогали своим членам вести дела.

Явлением, близким к национальному чувству и проявившим себя во всей полноте в XIV и XV веках, были политические пророчества. Чтение Ветхого Завета и размышления над ним приучили средневековых клириков придавать большое значение пророкам и политической стороне их пророчеств. Колетт Бон (Beaune) считает, что в этом смысле XIV век оказался решающим. Большинство европейских государств и крупных итальянских городов обзавелись собственными пророчествами. Во Франции пророчество гласило, что король Карл, сын Карла, придет к власти в тринадцать лет, усмирит мятежников, потом возьмет верх над англичанами и будет увенчан двумя императорскими коронами — в Риме и в Иерусалиме, а потом отвоюет Святую Землю и кончит свои дни в Иерусалиме. В Испании героем пророчеств был Фердинанд Арагонский: пророчества предвещали ему окончательную победу над маврами и построение нового мира. «В конце XV века, — пишет Колетт Бон, — пророчества считались уместными в любых областях. Они служили оправданием итальянских войн и подталкивали Христофора Колумба к океанским странствиям. В средневековом мире, который еще не был готов к идее прогресса, пророчество было одной из редких возможностей представить себе будущее уже написанным». Период пророчеств предвещает Европе эпоху побед и лидирующего положения в политике — Новое время. Я не разделяю мнения историков, которые, подобно Михаилу Бахтину, противопоставляют так называемое Возрождение — Средневековью, как карнавал — посту, а смех — слезам. Средние века, эпоха, когда нравственные ценности были спущены с Небес на землю, дала людям насладиться радостями этой земли. Это наглядно продемонстрировано, например, в недавно появившемся замечательном коллективном издании «Le Moyen Age en lumière» («Объясняя Средневековье»)[44].

Надо сказать, что в то время, пока Европа XV века грезила о славном будущем, в ней зрела не менее славная культура, к тому же вполне реальная. Заметное повышение интереса к чтению, торжество письменности и книги привели к изобретению книгопечатания. Первым печатным устройством в Западном мире были, по-видимому, деревянные блоки с вырезанными на них рельефными буквами — их стали использовать с 1400 года, а воспроизведенные таким образом на бумаге тексты называли ксилографиями. Ксилография была не слишком продвинутой технологией, менее эффективной, чем переписывание рукописей, которым занимались в начале XV века в специальных мастерских, где несколько десятков копировальщиков писали под диктовку хозяина. Использование бумаги открыло новые возможности, но определяющим фактором стало изобретение, сделанное около 1450 года: с того времени начали систематически использовать подвижные металлические литеры. Неизвестно, был ли немец Гутенберг изобретателем этой технологии или он только усовершенствовал ее и ввел в массовое употребление, но именно он открыл в Майнце первую типографию. В этом городе его типография с 1454 года печатала книги, используя подвижные литеры: сначала в меди специальными моделями букв выдавливались матрицы, в которых потом можно было многократно отливать литеры. В 1457 году типография в Майнце напечатала цветную Псалтырь: для печати использовалась не только черная краска, но также красная и синяя. В конце XV века книгопечатание распространилось практически по всей Европе. В 1466 году в Парижском университете создали отдельную кафедру книгопечатания, а первая типография в Париже появилась в 1470 году. Два города быстро стали лидерами в книгопечатании: Антверпен, который в то же время стал и первым в Европе крупным экономическим центром, и Венеция, где трудился книгопечатник-художник Альдо Мануччи (ок. 1450–1515), которого еще называют Альд Мануций. Как известно, дошедшие до нас книги, напечатанные до 1500 года, называют инкунабулами или первопечатными книгами. Люди не сразу осознали смысл революции, которую несло с собой книгопечатание. Хотя первопечатные книги и не были такими уж роскошными, любое издание, отпечатанное типографским способом, стоило дорого, и в конце XV века был даже период, когда произошел определенный спад интереса к чтению. Добавим, что лишь гораздо позже, в XVI веке, книгопечатание привело к обновлению собственно содержания книги. Долгие годы в типографиях печатались прежде всего Библия и средневековые религиозные тексты. В течение длительного времени книги, напечатанные типографским способом, украшали миниатюрами в духе Средневековья. Но печатной книге суждено было произвести революцию не только в области человеческих знаний, но и собственно в читательской практике. Формировалась Европа новых читателей.

XV век стал еще и временем большого прогресса в европейской экономике. Ее знаменитый исследователь Фернан Бродель, чтобы описать и объяснить происходящие процессы, ввел понятие «мир-экономика». Мир-экономика — это организованное пространство, в котором налажены регулярные экономические обмены, происходящие под контролем какого-то города или центрального региона. В XVI веке через установление регулярных связей между Северной Европой, Фландрией, азиатским миром и крупными итальянскими портами (Генуя, Венеция) складывается европейский мир-экономика, центром которого в XV веке был Антверпен. Этот процесс стал первой серьезной глобализацией после римской глобализации античного мира, которая объединяла только страны Средиземноморья. Как и все случаи глобализации, этот процесс обогатил города, регионы, социальные группы и семьи, которые в нем участвовали. Но следствием их обогащения явилось обеднение тех, кто стал жертвами этих обменов. Во многих городах они привели к пауперизации и маргинализации существенной части населения. Фернан Бродель подчеркивает, что такая глобализация не ограничивалась экономической сферой, она затронула также сферы политики и культуры. Политика откликнется на складывание мира-экономики явлением, которое назвали европейским равновесием. Начнется эпоха глобализации экономических связей, но одновременно — усугубления социального и политического неравенства.

Этот период развития Европы характеризуется подъемом и бо́льшей открытостью во всех областях. Процессы эти достигают своего пика в период, традиционно называемый Возрождением: оно разворачивается во всем блеске начиная с XIV–XV веков. В моей недавней книге «Moyen Age en images» («Средневековье в изображениях») я попытался показать, как этот поворотный момент отразился в иконографии. Вкратце повторю свои выводы здесь. Прежде всего, появились изображения ребенка, который до XIII века не принимался во внимание как самостоятельная ценность, хотя в повседневной жизни он и был предметом вечной родительской любви, — этот феномен констатировал Филипп Арьес[45]. Ребенок выходит на первый план благодаря, естественно, Младенцу Иисусу: его изображения любовно воспроизводят в апокрифических «Детских евангелиях», которых становится все больше, и в струе нового культа Младенца Иисуса ребенок на изображениях становится красивым и привлекательным, он с радостью и хитрецой демонстрирует свои игрушки, ангельский мир наводняют толстощекие младенцы-амурчики — путти. Параллельно утверждается традиция изображения женщины; раньше повсеместно ощущался культ Девы Марии в образе скорбящей Богоматери или Святой Девы милосердия, теперь же больший интерес у художников вызывает Ева, доселе оттесненная на задний план как источник опасности. В ней воплощены плотские соблазны и земная женская прелесть, ее лицо соперничает по красоте с ликом Девы Марии.

В начале XIV века появляется нововведение, которому был уготован невероятный успех, — это портрет. Он возник благодаря упрочению понятия человеческой индивидуальности и новому изобразительному коду, который назовут реализмом. Эти изменения проявляются в изображениях и живых людей, и мертвых. Лица на надгробных изображениях перестают тяготеть к сложившимся канонам, теперь скульпторы, наоборот, стремятся приблизить их к реальности. С самых ранних портретов на нас смотрят лица сильных мира сего — это Папы, короли, сеньоры и богатые буржуа; потом портретный жанр становится более демократичным. Изобретение в XV веке масляных красок и развитие станковой живописи идет на пользу портрету, который неизменно занимает почетное место на фресках. В Европе началась эпоха портрета, и она продлится до тех пор, пока в XIX веке эстафету частично не перехватит фотография. В этой расцветающей новой Европе, где гастрономия приносит с собой новые элементы застольной роскоши, увеличивается число пиров: легендарным примером остается знаменитое празднество, устроенное в Лилле в 1454 году герцогом Бургундским Филиппом Добрым, когда присутствующие давали обет на поданном к столу фазане. Игра проникает во все социальные практики и выходит за пределы мира аристократии; к игре в кости с начала XV века добавляются карты таро, начинается эпоха карточной игры, резко возрастает популярность разнообразных пари, особенно в Англии. Европа того времени, кажется, хотела заговорить вспышки чумы грандиозным по масштабу возвратом к грезам рыцарской жизни, к тому, что голландец Йохан Хёйзинга в своей знаменитой книге «Осень Средневековья» (1919) назвал «терпким вкусом жизни», «стремлением к красивой жизни», «мечтами о геройстве и любви» и «грезами о жизненной идиллии»; эта Европа уже кружилась не только в «пляске смерти», но и в праздничных танцах, которых становилось все больше. Плясали их под звуки музыки, которая, обновившись в XIV веке с приходом манеры ars nova, или «нового искусства», достигла большой тонкости ритмического выражения и научилась использовать все ресурсы голоса и музыкальных инструментов. В этот момент вырисовывается новый образ Европы, которая танцует, поет и играет на музыкальных инструментах.

Самым блестящим примером европейского расцвета того времени становится Флоренция XV века. Там в этот момент уже начался процесс, который позже назовут Возрождением. Флоренция в XV веке являет собой наглядный пример развития итальянского города-государства в направлении просвещенной монархии. Своим расцветом Флоренция обязана нескольким богатым семействам торговцев-банкиров, и в первую очередь роду Медичи. Развитие Флоренции не совпадало с направлением политического развития Европы. Будущее было за крупными государствами — Англией, Францией, Кастилией. Но режимы единоличной власти в городах благоприятствовали развитию нового искусства. Знаменитые семейства, правившие городами и городами-государствами, особенно в Италии, прославились своим деятельным меценатством.

До эпохи Лоренцо Великолепного, который был не только меценатом, но и талантливым поэтом, ведущую роль играл его дед Козимо, негласный правитель Флоренции с 1434 по 1464 год. Козимо коллекционировал античные статуи, камни, монеты, медали, а кроме того, основал несколько библиотек, причем его собственная состояла из 400 томов, которые он покупал или заказывал переписчикам по всей Европе и даже на Востоке. Козимо открывает и поддерживает Марсилио Фичино, сына своего личного врача: платит за его обучение и поселяет его на своей вилле в Кареджи, которая становится штаб-квартирой Платоновской академии, созданной Фичино. Кроме того, Козимо покровительствует преподавателю риторики Кристофоро Ландино, благодаря которому, как утверждают, европейские гуманисты начали вместо латыни использовать народные языки. Козимо также восстанавливает монастырь доминиканцев-реформаторов (Сан-Марко), церковь Сан-Лоренцо, построенную Брунеллески, заказывает дворец своему любимому архитектору Микелоццо, и все это не считая пригородных вилл, аббатства во Фьезоле, дворцов в Милане, коллежа итальянцев в Париже и больницы в Иерусалиме. Он покровительствует гениальному скульптору Донателло, который будет похоронен с ним по соседству, а также брату Джованни да Фьезоле (Фра Анжелико), которому он поручает фрески Сан-Марко, и еще нескольким великим художникам своего времени.

Флоренция становится средоточием крупнейших достижений нового искусства. Это и ворота Баптистерия, оформленные самыми знаменитыми скульпторами начала XV века, и революционные фрески Мазаччо в церкви Санта-Мария-дель-Кармине, в которых гениально реализуется открытый ренессансными мастерами эффект перспективы. Наконец, самое величественное из этих произведений — купол Флорентийского собора, возведенный Брунеллески. Здесь не совсем подходящее место, чтобы подробно рассматривать историю флорентийского искусства эпохи Кватроченто, я перечислил только нескольких мастеров и несколько произведений первого ряда. Добавим к этому еще школу неоплатоников, возникшую, как мы видели, под покровительством семейства Медичи и подпитываемую притоком в Европу греческих ученых, бегущих от турок после взятия Константинополя, — школу, формировавшуюся, в частности, вокруг Марсилио Фичино: это философское течение было одним из главных новшеств промежуточного периода между Средневековьем и Возрождением. По сути, оно продолжает интеллектуальную линию, характерную для Средневековья: новые идеи, облаченные в античные покровы. Богатая европейская традиция возрождения забытого старого возникает в каролингскую эпоху и продлится до конца XVIII века, давая повод французскому поэту Андре Шенье сказать: «Мы новой мысли ход / В античный вложим стих».

Из всего моря идей и произведений, которыми ознаменовался бурлящий, неспокойный, но прекрасный XV век, я выделю двух человек, которым в историографии не уделяется того внимания, которого они заслуживают.

Первый из двух персонажей — философ Николай Кузанский (1401–1464). Николай, родившийся в Кузах, маленькой деревеньке на берегу Мозеля, изучал свободные искусства в Гейдельберге, каноническое право в Падуе и теологию в Кёльне. Он участвовал в Базельском соборе (1432) и играл первостепенную роль при нескольких Папах, начиная с Евгения IV, но в особенности во времена Пия II (Энея Сильвия Пикколомини), Папы с 1458 по 1464 год, с которым Николай лично дружил. Однако политическая и административная деятельность кардинала Николая Кузанского не столь важна, как его идеи и произведения. Он был, прежде всего, великим знатоком теологической и мистической литературы, как античной, так и средневековой, и это во многом определило его философию. По мнению Николая из Куз, как пишет Жан-Мишель Куне (Counet), «подлинная теология начинается лишь после того, как преодолен Аристотель и его логика непротиворечивости, которая годится для мира конечного, но абсолютно недостаточна для постижения Бога». Николай Кузанский выдвигает теорию «docte ignorance» («Об ученом неведении» — название его трактата), в которой подчеркивается неспособность человека полностью познать Бога, но в то же время утверждается необходимость знания. Для Николая ученое неведение не только означает философский подход к познанию Бога, но и является основанием для новой концепции мира. Он отвергает представления Аристотеля и Птолемея о неподвижной Земле как о центре мира. Хотя его и не назовешь предшественником Коперника, но он говорит о «бесконечной Вселенной, центр которой повсюду, а периметр — нигде [будущее паскалевское определение] как о космологическом основании субъективности». Одновременно он занимается математикой, которая, по его представлениям, могла помочь в решении этой проблемы через исследование квадратуры круга. Николай внес большой вклад в математику, дополнив исчисление рациональных чисел высшей, философской математикой и заложив основы исчисления бесконечно малых величин, впоследствии разработанного Лейбницем и Ньютоном. Как и его друг Папа Пий II, Николай был очень встревожен турецким нашествием. Он хочет работать над установлением «согласия вер». С его точки зрения, нужно преодолеть рамки, присущие каждому из верований, и исходить из того, что в их основе лежат одни и те же предпосылки. По мнению Николая, теоретические различия между исламом, иудаизмом, зороастризмом и даже язычеством и философией — это только различия на уровне ритуала. Общая вера, с которой все эти религии имеют глубинную связь, — христианство. И хотя Николай Кузанский сохраняет и даже подчеркивает главенствующую роль христианства, его стремление к философскому осмыслению многообразия религий стало одной из самых решительных и новаторских попыток, которые делались в этом направлении. Николай Кузанский не только явился предвестником экуменизма, но и заложил основы толерантности, которая была неведома Средневековью.

Этот мыслитель не относился к великим философам XV века, но был автором произведения, которое историки часто игнорируют, а мне оно представляется важным для развития европейской политической мысли. Я имею в виду трактат, представленный Констанцскому собору ректором Краковского университета Павлом Влодковицем. Трактат этот касается конфликта между поляками и монахами-рыцарями тевтонского ордена, которые только что проиграли битву при Грюнвальде, или Танненберге (1410). Влодковиц анализирует поведение тевтонцев по отношению к прусским и литовским язычникам и предлагает обобщенную позицию в отношении язычников, которая явилась плодом его штудий в Падуе. Он подчеркивает признание язычниками естественных законов, аморальность ведущихся против них войн, а также соблюдение ими гражданских и политических норм. Все это дает ему повод восхвалять позицию, которую заняли польские короли в противоположность тевтонским рыцарям. Суть дела в том, что Влодковиц закладывает основы «нового» облика международного права. По его концепции, Европа должна стремиться интегрировать в свой универсум язычников и раскольников. Европу, которую предлагает Влодковиц, уже нельзя считать синонимом христианского мира.

Не следует думать, что в XIV и XV веках понятие империи исчезает из набора территориальных и политических реалий, а также из мировосприятия европейцев. Однако можно говорить об упадке или даже об угасании империи — по крайней мере, о ее раздроблении. При этом, несмотря на усиление национальных монархий, в частности английской и французской, а также городов, в первую очередь немецких и итальянских, империя остается воплощением единства Европы, хотя уже не более чем символическим. Император Карл IV (правивший с 1347 по 1378 г.) в своей Золотой булле от 25 декабря 1356 года реформировал структуру и принципы работы собрания князей — избирателей императора (называвшихся еще курфюрстами). Их список был ограничен семью персонами: архиепископы Майнца, Кёльна и Трира, король Богемии, маркграф Бранденбурга, герцог Саксонский и Виттенбергский, а также наместник Рейнский. При императоре имелся Имперский сейм, в который с начала XIV века входили только «государства» (то есть светские и церковные монархи), а также имперские города[46]. Карл IV стремился установить на всей территории империи имперский порядок (Reichslandfriede), но в каждом отдельном регионе соблюдался лишь местный порядок (Landfriede). Кроме того, правители сами руководили делами Церкви на своих территориях, а единой имперской Церкви с середины XV века не существовало. Европейский облик Германии, без сомнения, больше всего изменился в результате дробления империи. В XV веке Германия была разделена на 350 территорий (Landschaften), правители которых, по сути, самостоятельно решали вопросы, связанные с функционированием Церкви, правосудием, армией, налогами, а также издавали указы. Причем некоторые из этих суверенных правителей оказывали большее влияние на жизнь Германии в целом, чем остальные.

Кроме перечисленных князей-избирателей, в XV веке на востоке Германии возникают три новых суверенных силы: Бранденбург, Саксония и Австрия. Гогенцоллерны, маркграфы Бранденбургские, подчинили себе несколько городов и, в частности, Берлин (1442), присвоили земли тевтонцев, перестроили систему правосудия и финансовую систему, увеличили свои владения в области Лужица, взяли верх над коалицией своих соседей и в 1473 году установили династическую передачу власти по праву старшинства.

Маленькое герцогство Саксония-Виттенберг, чей герцог входил в круг курфюрстов, в конце XV века еще играло скромную роль, несмотря на то, что в начале века император Сигизмунд пожаловал его маркграфу Фридриху из влиятельного дома Веттинов.

Самый большой успех выпал на долю Австрии. После многочисленных перипетий Максимилиан Австрийский, — сын императора Фридриха III (1438–1493), который не появлялся в Германии около двадцати семи лет, сосредоточившись на австрийских делах, — создает Австрийскую державу. В результате брака с наследницей герцогства Бургундского, дочерью Карла Смелого Марией, Максимилиан получает Нидерланды. В 1486 году он становится королем Римским. После смерти венгерского короля Матиаша Корвина (1490) он получает Вену и наследует власть над Тиролем. Он подтверждает права на Богемию и Венгрию, принадлежащие ему по Пресбургскому договору 1491 года, и со смертью своего отца в 1493 году становится единовластным правителем огромной территории, простирающейся от Триеста до Амстердама. Австрийский императорский дом вошел в первый ряд крупных европейских держав на заре Нового времени, которое в территориальном и политическом плане будет характеризоваться поисками равновесия между великими державами.

Кроме этого дробления империи, на политической карте Европы в XV веке происходят и другие перемены, причем скорее в сторону упрощения: тут происходят процессы, противоположные тем, что разворачиваются в Германии.

Прежде всего, следует отметить факт, которого люди XV века еще не осознавали. В то время, с окончанием Столетней войны в пользу Франции, наконец завершился затяжной конфликт двух главных европейских монархий, Англии и Франции, длившийся с XII века, предметом спора в котором служила существенная часть французских земель.

Карл VII отвоевывал свое королевство с 1435 года (взятие Парижа — в 1436 г., возвращение Нормандии — в 1449, Байонны — в 1451). Победа Франции была закреплена победой при Форминьи (15 апреля 1450) и при Кастильоне (12 июля 1453) — в обоих сражениях принципиальную роль сыграло использование пушек. Соглашение 1492 года в Этапле, которое после неудачной осады Булони английским королем Генрихом VII подтвердило отказ Англии от притязаний на континентальные территории (кроме Кале), положило конец Столетней войне.

С другой стороны, французская монархия избежала создания на своем восточном фланге королевства Бургундия, объединяющего часть восточных территорий. Брак Марии, дочери Карла Смелого, наследницы трона Бургундии, с Максимилианом Габсбургским был невыгоден Франции. Полученные таким образом Нидерланды так и останутся во владении Максимилиана, но после смерти Карла (1477) Франция все же вернет себе — по миру, заключенному в Аррасе в 1482 году, — Пикардию, Булонь с прилегающими землями, герцогство Бургундию, Артуа и провинцию Франш-Конте. Кроме того, французская монархия выиграла в результате ослабления герцогов Анжуйских. Герцог Рене, у которого не было прямых наследников, в 1475 году передал Анжу королю Франции и оставил другому своему племяннику провинции Мен и Прованс, которые после смерти последнего представителя анжуйского герцогского рода в 1481 году были присоединены к владениям французской короны. После соглашения с Наваррой и Арагоном об установлении южных границ за пределами французской монархии осталось только герцогство Бретань. Благодаря браку единственной наследницы — Анны — с королем Франции Карлом VIII в 1491 году и ее повторному браку с его преемником, Людовиком XII (1499), Бретань была включена в состав Французского королевства.

Еще одно упрощение политической карты происходит на Пиренейском полуострове. После многочисленных перипетий Португалия сохранила свою независимость, но ее короли отказались от притязаний на кастильский престол, что закрепилось соглашением в Алькасовасе (1479). Каталония вернулась в состав Арагона, а король Арагона Фердинанд в 1469 году женился в Вальядолиде на королеве Кастилии Изабелле. В результате осуществился союз так называемых «католических королей» и была заложена основа для объединения Испании.

Наконец — что и явилось главным событием — в атмосфере нового крестового похода «католические короли» атаковали последнее мусульманское государство в Испании — Гранадский эмират. Они захватили Малагу в 1487 году, Басу и Альмерию — в 1489 году и, наконец, после долгой осады 2 января 1492 года взяли Гранаду. Сегодня трудно не упомянуть и о том, что в том же самом 1492 году из Кастилии были изгнаны евреи, а Христофор Колумб открыл для испанских королей земли, которые впоследствии назовут Америкой.

Этим могло бы и кончиться многовековое укоренение мусульман в Европе, происходившее с VIII века. Но в тот момент, когда на юго-западе с мусульманским господством было покончено, на юго-востоке возникла новая мусульманская угроза в лице турок.

С середины XIV века угроза, нависшая над Балканами в связи с нашествием турок-османов, вырисовывалась все отчетливей. С 1353 по 1356 год они захватили Галлиполи и Южную Фракию, в 1387 году — Салоники, а в 1389 году одержали кровавую победу над сербами на Косовом поле. До сегодняшнего дня в коллективной памяти сербского народа живы воспоминания о тех ужасных событиях. Крестовый поход, организованный императором Сигизмундом, в который отправились воины, составлявшие цвет европейского рыцарства, закончился грандиозным поражением при Никополе в Болгарии. Это был последний крестовый поход в истории. В 1453 году турки взяли Константинополь, что привело Запад в состояние шока, но не вызвало решительных действий со стороны европейского христианского сообщества. Конгресс правителей христианских государств Европы, созванный Папой Пием II в Мантуе в 1459 году, обернулся полной неудачей. В 1463–1466 годах турки захватили Боснию, в 1478–1479 годах разграбили Фриульскую область и Штирию, а в 1480 году штурмовали Отранто. Генуя потеряла свою колониальную империю с падением Кафы в Крыму в 1475 году. Папа Пий II, напомню, был автором единственного средневекового трактата, в названии которого использовалось слово «Европа», — оно и было его заглавием. После взятия Константинополя — 2 июля 1453 года — Пий II написал письмо Николаю Кузанскому. В нем говорится об угрозе, которую представляют собой турки для итальянского, а значит, европейского побережья Адриатики. Пий II предсказывает ослабление Венеции, опасное для христианского мира. Он заключает: «Турецкая сабля уже нависла над нашими головами, а мы тем временем ведем междоусобные войны, преследуем наших братьев, позволяя врагам христианства обрушивать на нас всю свою мощь». Еще более точную формулировку можно найти в его письме от 25 сентября того же 1453 года к Леонардо Бенвольенти, послу Сиены в Венеции: он рисует катастрофическую картину раздробленности христианского мира перед лицом турецкой угрозы и использует слово «Европа» в контексте, который можно назвать одновременно и исключительным, и показательным. Он пишет: «Таково лицо Европы, таково положение христианской веры».

Приблизительно в это же время король Богемии, умеренный гусит Иржи Подебрад, предлагает, чтобы сдержать, а может, и оттеснить турок, создать содружество, которое он не называет европейским, выдвигая на первый план прежде всего общую католическую веру, — это был, по сути, первый проект ассамблеи объединенной Европы. Этот текст, в его латинской версии 1464 года «Единство» («Universitas») был назван его переводчиком Константином Гелинеком «Трактатом о Европе». В 1992 году Жан-Пьер Фей (Faye) воспроизвел его в своем сборнике «Европа единая» («L’Europe une»). В этом трактате король Богемии четко определяет цель и средство создания содружества — отказ от войн между европейскими государствами. Это был прозвучавший пять веков назад призыв к мирной Европе, причем мир объявлялся главным достоянием европейского содружества. В случае конфликтов между членами содружества он предусматривает вмешательство общеевропейской силы, которая должна выступить в роли третейского судьи. Подебрад предлагал выделить для заседаний ассамблеи специальное место и высказывает пожелание, чтобы изначально образованная ассамблея могла принимать в свой состав новых членов из числа христианских государств. Он предлагал ввести специальный налог и накапливать таким образом денежные средства, которые будут использоваться на нужды ассамблеи. Подебрад предлагал также, чтобы каждые пять лет ассамблеи проводились в разных европейских городах: сначала в Базеле, а затем попеременно во Франции и в Италии. Предлагалось также ввести общие для всех герб, печать, казну, архивы, сообща назначать синдика, налогового прокуратора и чиновников. В ассамблее должна была получить по одному голосу каждая «нация»: Франция, Германия, Италия, вероятно, Испания и т. д. Решения должны были приниматься большинством голосов, а в случае равного их разделения «будут считаться решающими голоса уполномоченных, которые представляют тех властителей, что носят более высокий титул и пользуются бо́льшим почетом»; остальные нации, которым тоже нужно будет подписать это соглашение, должны присоединиться к одной из двух сторон. Таков этот удивительный текст, идеи которого, к несчастью, никто даже и не пытался реализовать на практике. В середине XV века говорить о единой Европе было еще слишком рано, но знаменательно, что некий, если так можно выразиться, совершенно нетипичный правитель выдвинул эту идею, потрясающую по своей современности.

В европейском универсуме Италия вызывала особый интерес многих современников, а потом и историков. Несмотря на то, что она была еще неспособна объединиться в единую нацию, многие интеллектуалы-гуманисты, например Макиавелли, проповедовали общеитальянский патриотизм. И все же в реальности Италия оставалась раздробленной. В XV веке это была страна противоречивая — а точнее, безжалостно разрезанная на части. При этом она стала подлинной колыбелью не только гуманизма, но и великого Возрождения, и мы уже продемонстрировали ее расцвет на показательном примере Флоренции. Италия привлекала многочисленных европейцев, которыми двигали в первую очередь религиозные цели, но к ним добавлялся интерес, который мы бы сегодня назвали туристическим. Впрочем, религия предоставляла возможность объединить эти цели. Так и получалось, что многие европейцы, которые собирались сесть на корабль в Венеции, чтобы отправиться в паломничество в Святую Землю, прибывали в Италию, как правило, за месяц до отплытия своего судна, чтобы успеть посетить ее многочисленные прекрасные церкви и поклониться бессчетным реликвиям, которые в них хранились. Раздробленность Италии несколько уменьшается в XV веке. Флоренция более или менее сплачивает Тоскану, подчинив себе, в частности, Пизу и Ливорно, и таким образом переходит в разряд морских держав. Венеция, в свою очередь, упрочивает свое господство на северо-востоке полуострова, так называемой terra ferma, добившись подчинения Бергамо и Брешии (1428). Филиппо Мария Висконти восстанавливает целостность Миланского герцогства и в 1421 году захватывает власть в Генуе. Король Рене Анжуйский, захвативший в 1438 году Неаполь, вынужден в 1443 году окончательно уступить его Альфонсу Арагонскому, который надолго воссоединяет под арагонским владычеством земли Обеих Сицилий (Неаполь, Сардиния, Сицилия). Эти государства и их правители — Франческо Сфорца, преемник Висконти, в Милане и Козимо из рода Медичи во Флоренции — ведут нескончаемые войны, обращаясь за помощью к французским королям. 9 апреля 1454 года Венеция вступает в «Священную Лигу» и под покровительством Папы заключает мирное соглашение в Лоди сроком на 25 лет, благодаря которому между итальянскими державами устанавливается равновесие, и если не считать кратковременных потрясений наполеоновской эпохи, это равновесие так или иначе просуществует до 1860 года. Италия, лучезарная и разделенная против собственной воли, вызывает сильнейший интерес у большей части европейских держав, но в этом интересе ничуть не меньше зависти, чем восхищения. Так Италия-светоч более, чем когда-либо, становится Италией-добычей, что хорошо показал Джироламо Арнальди (Arnaldi) в своем замечательном эссе «Италия и ее захватчики» («L’Italia е suoi invasori»). Эти захватчики — сначала Арагонское королевство, затем Священная Римская империя, но также, и прежде всего, — Франция. В 1489 году к королю Франции Карлу VIII обращаются одновременно Папа Иннокентий VIII — с просьбой вмешаться в конфликт в Неаполитанском королевстве — и Лодовико Моро, новый властитель Милана, — он просит помочь в герцогстве Миланском. 29 августа 1494 года Карл VIII выступает из Лиона, с замыслом крестового похода, которого он так никогда и не организует, и направляется в Неаполь, чтобы заявить права на эту территорию, якобы перешедшую ему в наследство от Анжуйской династии. Так начались итальянские войны.

И все-таки Европа, которая выстраивалась под воздействием объединяющей христианской идеологии и уточнявшихся национальных реалий, все настойчивей представлялась своим интеллектуалам, историкам и политикам как единое целое. Филипп де Коммин, знаменитый европейский историк того времени, дав краткий обзор состояния христианского мира в свою эпоху, заключал: «Я говорил лишь о Европе, поскольку мало знаю о двух других континентах: Азии и Африке». Он лишь замечает, что этим материкам, насколько ему известно, тоже присуща одна из главных прискорбных особенностей Европы: «войны и разобщенность». Коммин добавляет, что у Африки есть и еще одна беда: одни ее жители продают других христианам, а португальцы сделали торговлю черными рабами обыденным занятием. Вырисовывается новый этап развития Европы: это Европа, которая открывает для себя Африку и вот-вот откроет Америку, Европа, которая начинает зарабатывать себе постыдную славу, снабжая Новый Свет рабами, вывезенными с африканского континента.

С точки зрения глубинного исторического анализа суть эволюционных процессов в Европе в конце XV века состояла в том, что она простирает, усиливая, свою экспансию за пределы собственной территории. Хотя Мишель Молла и посвятил замечательную книгу средневековым путешественникам-исследователям, но ни такого занятия, ни специального слова для него в то время не существовало. Редкие вылазки римских христиан за пределы Европы были либо экспедициями миссионерскими, как, например, путешествия францисканца Джованни да Плано Карпини в XIII веке, который, в дополнение к своим миссионерским задачам в областях, недавно обращенных в христианство, — Скандинавии, Богемии, Польше и Венгрии, — вез письма Папы Иннокентия IV русским князьям и монгольским ханам Батыю и Гуюку, безуспешно предлагая им войти в соглашение с Римской церковью[47], либо это были купцы вроде венецианцев братьев Поло и их племянника Марко, которые отправились по торговым делам на Цейлон, потом состояли на службе у монголов и добрались, может быть, до самого Китая.

Если не считать недолговечных латинских государств в Палестине, единственным результатом средневековой европейской экспансии было создание торговой империи — обладавшей иногда и собственными территориями — внутри Византийской империи и на Ближнем Востоке. Это был результат активности крупных итальянских торговых портов, в особенности Генуи и Венеции. В восточном Средиземноморье европейцев среди множества разнообразных товаров в первую очередь привлекали пряности. Согласно трактату флорентийца Пеголотти «Практика торговли» («La Pratica della mercatura»), к 1340 году было известно 286 видов пряностей — на самом деле 193, поскольку в тексте не обошлось без повторов. Эти пряности использовались, прежде всего, в средневековой фармакопее, кроме того — в красильном деле и в парфюмерии и, наконец, для приготовления пищи. Судя по всему, люди Средневековья были весьма неравнодушны к острым блюдам. К пряностям в Средние века относили цитрусовые и тростниковый сахар. Больше четверти этих продуктов привозилось из Индии, Китая и с Дальнего Востока. Они ценились очень дорого, арабы покупали их у индийцев, а европейцы-христиане — уже у арабов, приезжая для этого в регион торговых контактов, которым являлся Ближний Восток. Главными портами, где продавали эти пряности и грузили их на корабли, были Акра, Бейрут и в особенности Александрия, которые являлись одновременно и конечными пунктами древнего Шелкового пути.

Активнее всех в Европе в конце Средневековья торговали пряностями венецианцы, которые ежегодно вкладывали в эту торговлю около 400 000 дукатов и отправляли за пряностями от трех до пяти галер в год — совсем немало, если учесть, что при весьма высокой цене пряности занимают довольно мало места. Вторыми по активности после венецианцев были купцы из Генуи, Каталонии и Анконы — они привозили по одной-две галере в год.

В конце XV века в Европе коммерсанты и богатые заказчики поставили себе цель найти новые источники пряностей и сахара, к которым, чтобы удовлетворить их финансовые запросы, должны были еще добавиться золото и другие драгоценные металлы.

Интерес европейцев к средиземноморским перспективам несколько ослаб, когда в этом районе стало неспокойно из-за турецкого нашествия. Европа конца XV века все пристальней смотрит в сторону Атлантики. Сначала этот интерес к Атлантике был направлен в основном на западную Африку. Представления об Африке в глазах европейских христиан с античных времен были не слишком лестными, а Средние века еще усилили их негативную составляющую. Африканцы, которых часто называли «эфиопами», считались образцом уродства из-за своего цвета кожи, а сама Африка представлялась населенной змеями и прочими ужасными тварями, в то время как Восток таил в себе кроме чудовищ еще и многочисленные чудеса. В 1245 году Госсуэн из Меца в своем труде «Картина мира» определяет «Эфиопию», то есть Африку, как страну, где живут люди «чернее смоли», где стоит такая жара, что «кажется, земля горит под ногами», и вся она, если не считать узкой полоски на севере, покрыта одними пустынями, где кишат «насекомые и дикие звери». Единственной областью плодотворного взаимодействия с Африкой, в котором, впрочем, было задействовано лишь небольшое количество специализирующихся в этой сфере торговцев, были поставки суданского золота, в частности из Сиджильмассы, где оно приобреталось путем меновой торговли.

В XIV веке представления европейцев об Африке заметно изменились. Африка становится предметом притязаний. Попытки внедрения в Африку, предпринимавшиеся ранее, результатов не дали. В 1291 году братья Уголино и Ванино Вивальди, генуэзские купцы, прошли Гибралтарским проливом, повернули на юг и исчезли навсегда. Экспедиция Джайме Феррера 1346 года тоже окончилась неудачей. В начале XV века Канарские острова, которые исследовал нормандец Жан де Бетанкур (1402–1406), были постепенно колонизированы кастильцами. Этот процесс ускорился, когда в него включились португальцы: 20 августа 1415 года они захватили порт Сеуту, который обеспечивал контроль над Гибралтарским проливом и был главным перевалочным пунктом для сахарского золота. Это стало началом португальской экспансии. Некоторые конфликты того периода предвещали более поздние споры времен великой европейской колонизации; в самой Португалии одни стояли за то, чтобы закрепиться в Марокко и воспользоваться богатствами этой территории, другие же хотели продвинуться как можно дальше на юг вдоль западного побережья Африки и попутно исследовать близлежащие острова. У захватнической и исследовательской деятельности португальцев был дирижер, который планировал и направлял ее из своих португальских резиденций, в частности из Сагреша в Алгарве. Этим дирижером был португальский инфант Генрих Мореплаватель (1394–1460), сын короля Жуана I. В период с 1418 по 1433 год португальцы обосновались на Мадейре и на Азорских островах. Жил Эаннеш в 1435 году обошел мыс Бохадор. Диниш Диаш в 1444 году добрался до Зеленого мыса и вошел в устье реки Сенегал, открытой Нуну Тристаном. В 1461 году Диогу Афонсу исследует архипелаг Зеленого мыса. Жуан де Сантарен и Педро Эскобар в 1471 году достигли экватора. Бартоломео Диаш в 1487 году обошел мыс Бурь; Васко да Гама тоже обойдет его в 1497–1498 годах, направляясь в Индию, и переименует в мыс Доброй Надежды. Тем временем Кастилия в 1479–1483 годах завершила завоевание Канарских островов. Король Португалии Альфонс V выбрал из двух описанных выше политических программ первую: объектом его интересов было Марокко — в 1471 году он захватил Танжер, а также противоборство с кастильцами, которое закончилось неудачей.

Эту испанскую и особенно португальскую экспансию на побережье Африки следует поместить в более широкий контекст перемещения европейских интересов в XV веке со Средиземноморья на Атлантику. На первый план европейской сцены выходят Португалия и западная Андалусия — в силу своей экономической активности и проектов, в которых экономические притязания сплетались с миссионерскими идеями и страстью к приключениям. Лиссабон и Севилья становятся оживленными торговыми центрами, ориентированными не только на Атлантику, но и на Европу.

Этот интерес к атлантическому фасаду Европы и к тому, что находится за этим фасадом, смог удовлетвориться благодаря прогрессу в мореплавании, и прежде всего — в кораблестроении. Значительный скачок происходит в XIII веке: боковой руль заменяется кормовым, и в результате корабли становятся более управляемыми и более устойчивыми. Важное значение имел и переход на прямые паруса, крепившиеся на реях: площадь таких парусов можно было увеличить или уменьшить при помощи специальных канатов (их называли лисель-фал и сезень). Но широкое использование этих достижений начинается только с XIV века, а повсеместное — даже с XV. В Европе началась гонка за наибольшей эффективностью морских перевозок. Как показал Жан-Клод Оке (Hocquet), в то время каждые тридцать или сорок лет происходило изменение конструкции кораблей и организации флота, что повышало мореходные качества и эффективность перевозок. Принципиальное достижение состояло в том, что на мачтах корабля располагались по соседству прямые и косые (латинские) паруса — это позволяло плыть при любом ветре и избежать зимнего простоя. Выдающийся корабль, который получился в результате этих изобретений и остался в коллективном европейском сознании как легендарный образ, — это каравелла. У каравеллы было три мачты вместо одной, и обшивка бортов делалась из досок, подогнанных друг к другу встык, а не внахлест. Водоизмещение каравеллы составляло от сорока до шестидесяти тонн. Ее главным достоинством была быстроходность. Из трех кораблей, на которых Христофор Колумб плыл к землям, оказавшимся потом Америкой, два были каравеллами: «Нинья» и «Пинта». Появление мировых держав, способных переключиться со Средиземноморья на Атлантику — Испании и Португалии, — было отмечено папской властью. Папа Александр VI Борджиа в 1493 году провозгласил в папской булле «Среди прочего» («Inter caetera»), что земли, которые пока не принадлежат никому из европейских христианских правителей, получат Испания и Португалия — сооветственно, к западу и к востоку от линии, проведенной на карте по западной стороне Азорских островов. В следующем, 1494, году по договору между Испанией и Португалией, заключенному в Тордесильясе, эта линия разграничения была смещена к западу. Так начался раздел мира европейцами, который можно рассматривать как конец Средневековья и начало Нового времени. Однако не следует забывать, что представления, которые определяли ход завоевания мира европейцами, были насквозь пропитаны средневековыми предрассудками и невежеством. Как считалось, на краю Атлантики и на самой оконечности Африки находятся не новые земли, а, напротив, очень древние: они представляли собой плод средневековых фантазий. За мысом Доброй Надежды простиралось царство пресвитера Иоанна, удивительного персонажа, государя страны чудес. За Атлантикой располагался Древний Восток, Китай, на поиски которого предполагалось отправиться. И в эпоху, когда, несмотря на некоторые сдвиги, картография в Европе остается крайне неточной и опутанной мифами и легендами, эти земли, ставшие целью исследований и открытий, воспринимаются как не слишком отдаленные. Христофор Колумб в своих примечаниях к «Зерцалу мира» («Imago mundi»), очень неточному тексту Пьера д’Айли начала XV века, пишет: «Оконечность Испании и начало Индии не слишком отдалены друг от друга, — наоборот, они близки; несомненно, это море можно переплыть при попутном ветре за несколько дней».

Христофор Колумб являет нам наглядный пример таких представлений, замешанных на средневековых фантазиях, и заблуждений, которые, возможно, явились серьезным стимулом для новых открытий. Колумб считал, что расстояние от Канарских островов до Китая не превышает 5000 морских миль, а на самом деле оно равняется 11 766 милям. Европа эпохи атлантических походов и великих открытий была еще глубоко средневековой Европой.

276 Первая большая волна германских набегов на Римскую империю.

313 По Миланскому эдикту императора Константина христиане получают свободу вероисповедания.

325 На Никейском церковном соборе Константин становится на сторону православия против арианства.

330 Константин провозглашает новой столицей империи Константинополь (бывший Византий).

379–395 Феодосий I провозглашает христианство государственной религией; перед смертью он разделяет единую Римскую империю на две — Западную и Восточную.

407–429 Новая волна германских набегов.

410 Вестготы под началом Алариха захватывают и разграбляют Рим.

415 Вестготы обосновываются в Испании.

432–461 Святой Патрик проповедует христианство в Ирландии.

Около 440 Германские племена англы, юты и саксы обосновываются в Британии; бритты перемещаются на континент.

451 Римский полководец Аэций одерживает победу над гуннами под началом Аттилы на Каталаунских полях, сдерживая тем самым их дальнейшее наступление.

476 Герул Одоакр низлагает императора Ромула Августула и отсылает в Константинополь знаки императорской власти Западной Римской империи.

488–526 Правление остгота Теодориха в Равенне.

Между 496 и 511 Крещение вождя франков Хлодвига.

527–565 Византийский император Юстиниан на время отвоевывает часть территории Западной империи (Южная Италия, Андалусия).

Так называемая «чума Юстиниана» приходит с Востока и обрушивается на южную Европу, захватив территории вплоть до Альп и Луары.

Около 529 Бенедикт Нурсийский основывает аббатство Монте-Кассино и создает устав для его монахов. Возникает орден бенедиктинцев.

Около 555 Толедо становится столицей королевства вестготов, вновь отвоевавших Андалусию.

568–572 Лангобарды завоевывают северную и частично центральную Италию; они создают королевство со столицей в Павии.

Около 570–636 Годы жизни Исидора Севильского, отца средневекового христианского энциклопедизма.

590–604 Понтификат Григория Великого.

Около 590–615 Ирландский монах святой Колумбан отправляется основывать монастыри в Галлии (Люксёй), Южной Германии (Констанц) и на севере Италии (Боббио).

711–719 Берберы, принявшие ислам, захватывают Испанию вплоть до реки Эбро.

726 Начало противостояния между иконоборцами и иконопочитателями в Византийской империи.

732 Карл Мартелл, майордом королевства франков, останавливает мусульман под Пуатье.

757 Пипин Короткий, майордом и король франков, помазан Папой Стефаном II. Он защищает интересы Папы в Италии, где создается Папское государство, так называемая «Вотчина святого Петра».

759 Мусульмане теряют Нарбон, свой последний оплот в Галлии.

771 Карл Великий становится королем всех франков.

774 Карл подчиняет себе Ломбардию.

778 В Ронсевальском ущелье баски разбивают арьергард войска франков под предводительством Роланда, племянника Карла Великого.

787 Второй Никейский церковный собор. Карл Великий формулирует отношение западного христианства к священным изображениям.

788 Карл Великий захватывает Баварию.

793–810 Первые набеги норманнов на Британию и Галлию.

796 Карл Великий побеждает аваров.

796–803 Карл возводит дворец и капеллу в Ахене.

800 Карл Великий коронован в Риме как император Римской империи.

827 Начало завоевания Сицилии мусульманами.

Около 830 Обретение мощей святого Иакова в Галисии.

842 «Страсбургская клятва» — первый официальный документ на народных языках: романском и германском.

843 Верденский договор: образование Германии и Франции.

2-я половина IX в. Термин miles (солдат, рыцарь) получает значение «вассал».

881 Первое упоминание слова «фьеф» (иначе — лен, феод, feudum).

885–886 Осада Парижа норманнами.

895 Венгры обосновываются на придунайской равнине.

910 Основание аббатства Клюни.

911 Карл Простоватый по договору в Сен-Клер-сюр-Эпт уступает норманнам под предводительством Роллона земли, прилегающие к устью Сены (будущая Нормандия).

929 Образование Кордовского халифата.

948 Основание архиепископства Гамбургского — религиозного центра, откуда предполагается обращать в христианство скандинавов.

Около 950 Первые масштабные вырубки лесов. Начало использования плуга во Франции.

955 Победа Оттона I над венграми при Лехфельде.

960 Постройка мечети в Кордове.

962 Оттон Великий коронован как император Священной Римской империи германской нации.

967 Крещение польского князя Мешко.

972 Основание епископства в Праге.

985 Крещение венгерского вождя Вайка (святого Стефана).

987 В Галлии к власти приходит династия Капетингов (Гуго Капет).

989 Крещение князя Владимира Киевского по византийскому православному обряду.

1000 В латинском христианском мире ведущую роль играют Сильвестр II (Герберт Аврилакский, Папа в 999–1003) и Оттон III (император в 983–1002).

Начало создания «белого платья церквей» (по выражению монаха-клюнийца Рауля Глабера).

Основание архиепископства в Гнезно, которое становится религиозным центром Польши.

1001 Святой Стефан провозглашен королем Венгрии.

1005–1006 Великий голод в Западной Европе.

1015–1028 Святой Олаф II Харольдсон пытается силой ввести христианство в Норвегии.

1019–1035 Кнут Великий становится королем Дании и Англии.

1020 Создается архитрав церкви Сен-Жен-де-Фонтен (в наст, время территория Каталонии) с древнейшими во Франции романскими изваяниями.

В Малаге родился Авицеброн (Соломон ибн Габироль), еврейский философ (ум. ок. 1058 в Валенсии).

Около 1020 Гвидо Аретинский (Гвидо д’Ареццо) создает новую форму нотной записи.

1023 Роберт Благочестивый по настоянию Церкви отправляет на костер еретиков-манихеев в Орлеане.

1028 Король Дании Кнут захватывает Норвегию и завершает завоевание Англии.

Между 1028 и 1072 Создание миниатюр на сюжеты из Апокалипсиса в монастыре Сен-Север (юго-западная Франция).

1029 Возникновение первого норманнского королевства (Аверсо) в Южной Италии.

Около 1030 Начало коммунального движения (борьбы за городское самоуправление и независимость города от сеньоров) в Италии (Кремона).

1031 Падение Омейядского халифата в Кордове.

1032–1033 Голод на Западе.

Около 1035 Строительство каменного моста в Альби.

1037 Император Конрад II учреждает наследование фьефов в Северной Италии.

1054 Окончательный разрыв отношений между Римской и Византийской церквями (Великий церковный раскол).

1060–1091 Норманны захватывают Сицилию.

1066 Завоевание Англии норманнами во главе с Вильгельмом Завоевателем.

1069 Восстание в Ле-Мане — начало коммунального движения во Франции.

1071 Мощи святого Николая доставлены с Востока в Бари (Италия).

1072 Появление в Венеции торговых товариществ.

1073–1085 Правление Папы Григория VII. Григорианская реформа.

1077 Капитуляция императора Генриха IV перед Папой Григорием VII в Каноссе.

Около 1080 Образование торговой гильдии в Сент-Омере.

1081 Появление в Пизе консулов, возглавляющих советы, которые выбирались из числа горожан.

1085 Взятие Толедо Альфонсом VI Кастильским.

1086 Первое упоминание об использовании валяльной машины в Нормандии (Сен-Вандрий).

Конец XI в. В Северной Франции вола на пахоте сменяет лошадь.

После 1088 Ирнерий преподает римское право в Болонье.

1093 Начало строительства собора в Дареме: первые стрельчатые своды.

1095 Папа Урбан II провозглашает в Клермоне Первый крестовый поход.

1098 Массовые проявления антисемитизма: крестоносцы, выходцы из простонародья, устраивают погромы на пути в Палестину.

Основание Робером из Молесма ордена цистерцианцев.

1099 Образование генуэзскими купцами коммуны.

Около 1100 Начало осушения болот во Фландрии. Появление польдеров.

1108 Основание в Париже монастыря Сен-Виктор, где позже зародится схоластика.

1112 Убийство графа-епископа и коммунальная революция в Лане (Франция).

1120–1150 Первые цеховые уставы в Европе.

1126 Родился Аверроэс, арабский философ из Кордовы, комментатор Аристотеля (ум. 1198 в Марракеше).

1127 Фламандские города получают привилегии.

1132–1144 Перестройка базилики Сен-Дени Сугерием: первый пример готической архитектуры.

1135 В Кордове родился Маймонид, еврейский теолог и философ, писавший на арабском языке (ум. 1204 в Каире).

1140 Образование королевства Португалия.

Около 1140 Издание «Декрета Грациана», легшего в основу канонического права.

1141 Преподобный Петр, настоятель монастыря Клюни, заказывает перевод Корана на латынь.

1143 Основание Любека.

1154 Фридрих Барбаросса дарует привилегии преподавателям и студентам Болонского университета.

1154–1224 Годы существования англо-французской империи Плантагенетов.

1165 Канонизация Карла Великого.

1170 Строительство минарета Хиральда в Севилье.

После 1175 Появление торговых ассоциаций в Генуе.

1180 Смерть Иоанна Солсберийского, епископа и главы Шартрской школы схоластики.

1183 Констанцский мир. Фридрих Барбаросса признает свободу ломбардских городов.

1200 Основание Риги.

1202 Смерть Иоахима Флорского, теоретика милленаризма.

1204 Штурм и разграбление Константинополя участниками Четвертого крестового похода. Основание Латинской империи (1204–1260).

1207 Проповедь святого Доминика среди альбигойских катаров.

1209 Образование первого францисканского сообщества.

1209–1229 Крестовый поход против альбигойцев.

1212 Победа христиан над мусульманами в Испании, при Лас-Навас-де-Толоса.

1214 Пожалование первых привилегий Оксфордскому университету.

1215 Робер де Курсон издает статут Парижского университета.

IV Латеранский собор: постановления о браке и об исповеди, предписания, направленные против евреев и еретиков.

В Англии: Великая хартия вольностей.

1215–1218 Вильем из Мёрбеке осуществляет перевод трудов Аристотеля на латынь.

1216 Основание ордена доминиканцев.

1223 Утверждение Святым престолом переработанного францисканского устава.

1229–1231 Забастовка в Парижском университете.

1231 Григорий IX учреждает инквизицию.

После 1232 Строительство дворца Альгамбра в Гранаде.

1238 Взятие мусульманской Валенсии арагонцами.

1241 Поход монголов в Силезию, Польшу и Венгрию.

1242 Первое изображение корабельного кормового руля (на печати города Эльбинга).

1248 Взятие Севильи кастильцами.

1252 Начало чеканки золотых монет в Генуе (дженовино) и Флоренции (флорин).

1252–1259 Фома Аквинский преподает в Парижском университете.

1253 Основание каноником Робером де Сорбоном в Парижском университете коллежа богословия для небогатых студентов (будущая Сорбонна).

1254 Папа Урбан IV учреждает праздник Тела Господня.

1261 Падение константинопольской Латинской империи.

1266 Битва при Беневенте. Карл Анжуйский становится королем Сицилии.

1268 Первые мельницы для производства бумаги (г. Фабриано).

1270 Первое упоминание о морской карте Средиземноморья.

1276 Раймунд Луллий основывает коллеж для обучения христиан-миссионеров арабскому языку.

1280 Волна городских забастовок и мятежей (Брюгге, Дуэ, Турне, Провен, Руан, Кан, Орлеан, Безье).

1281 Слияние торговых ассоциаций (ганз) Кёльна, Гамбурга и Любека.

1282 «Сицилийская вечерня». Французы вынуждены уступить Сицилию Арагонскому королевству.

1283 Тевтонские рыцари завершают завоевание Пруссии.

1284 Начало чеканки золотого дуката в Венеции.

Обрушение высочайшего готического свода в соборе города Бове.

1290 Изгнание евреев из Англии.

1298 Установление регулярного морского сообщения между Генуей, Англией и Фландрией.

1300 Первое достоверное упоминание об очках.

Начало XIV в. В Италии начинается обращение векселей.

1306 Изгнание евреев из Франции.

Около 1306 Создание Петром Крещенцием «Ruralia commoda» — свода средневековых знаний о сельском хозяйстве.

1309 Перенос папского престола в Авиньон.

1310 Первое представление «Страстей Господних» (на паперти Руанского собора).

1313 Смерть Генриха VII в Пизе. Конец «грезам об империи».

Около 1313 Данте заканчивает «Божественную комедию».

1315 Моргартенское сражение: победа войск Швейцарской конфедерации над Габсбургами.

1315–1317 Великий голод в Европе: «кризис» XIV века.

1321 Расправы над прокаженными и евреями, обвиненными в отравлении колодцев.

1337 Начало Столетней войны между Англией и Францией.

1341 Увенчание Петрарки в Риме лавровым венком: публичное признание авторитета гуманистической мысли.

1347 Восстание Кола ди Риенцо в Риме — неудавшаяся попытка возрождения республики по древнеримскому образцу.

1347–1348 Начало эпидемий бубонной чумы (продлятся до 1720 г.).

1348 Погромы, спровоцированные чумой.

1353 Турки занимают полуостров Галлиполи, где возникает первое в Европе турецкое поселение.

1355 «Трактат о деньгах» Николая Орема.

1358 Восстание в Париже против регента.

Убийство вождя восстания Этьена Марселя. Крестьянская война на северо-востоке Франции.

1368 Брак Ягайло, наследника Литовского княжества, с Ядвигой Польской, дочерью и наследницей короля Казимира Великого.

1378 Начало раскола внутри Католической церкви.

Восстание чомпи во Флоренции.

Папа Урбан VI возвращается из Авиньона в Рим.

1379 Восстание под руководством Филиппа ван Артевельде в Генте.

1381 Крестьянское восстание под предводительством Уота Тайлера в Англии.

1382 Осуждение Джона Уиклифа за еретические взгляды.

1389 Разгром сербского войска турками на Косовом поле.

1394 Окончательное изгнание евреев из Франции.

1397 Дания, Норвегия и Швеция заключают Кальмарскую унию.

1409 Немцы покидают Пражский университет после подписания декрета в Кутна-Гора, по которому чешские студенты получают преимущество. Распространение идей Яна Гуса.

1410 Победа поляков над тевтонскими рыцарями при Танненберге (Грюнвальде).

1414–1418 Констанцский церковный собор. Осуждение Яна Гуса за еретические взгляды и его казнь.

1420–1436 Брунеллески возводит купол Флорентийского собора.

1431 Сожжение Жанны д’Арк в Руане.

1431–1437 Церковный собор в Базеле.

1434 Козимо из рода Медичи становится правителем Флоренции.

1439–1443 Церковные соборы во Флоренции и в Риме прекращают раскол внутри Католической церкви.

1450 Гутенберг открывает в Майнце типографию.

1453 Взятие турками Константинополя.

1456 «Платоновские установления» Марсилио Фичино.

1458–1464 Понтификат Пия II (Энея Сильвия Пикколомини), поборника идеи единой Европы.

1458–1471 Правление Иржи Подебрада, гуситского короля Богемии, предложившего свой проект европейского сообщества.

1458–1490 Правление Матиаша Корвина, короля Венгрии.

1462–1505 Правление Ивана III, великого князя Московского.

1464 Смерть Николая Кузанского, «нового» теолога, апостола веротерпимости.

1468 Смерть Скандербега, вождя албанцев в их борьбе против турок.

1469 Брак «католических королей» Испании — Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской.

1475 Договор в Пикини. Окончание Столетней войны.

1476 Брак Максимилиана Австрийского и Марии Бургундской.

1477 Боттичелли пишет «Весну».

1483 Доминиканец Торквемада назначен главным инквизитором Испании.

1492 Взятие испанскими «католическими королями» Гранады, последнего мусульманского оплота на Пиренейском полуострове.

1494 Тордесильясский договор: Испания и Португалия по инициативе Папы Александра VI Борджиа подписывают соглашение о разделе заморских территорий.

1495 Король Франции Карл VIII завоевывает на короткое время Неаполитанское королевство. Начало Итальянских войн.

700–800 Расцвет цивилизации майя в Центральной Америке.

800–925 Гибель цивилизации майя.

1000–1200 Расцвет культуры тольтеков в Мексике.

XII в. Основание (полумифическое) династии Инков в Перу.

1370 Ацтеки основывают город Теотихуакан в Мексике.

XV в. Конфедерация ацтеков в Мексике.

1492 «Открытие» Америки Христофором Колумбом.

VI–VIII вв. Расцвет зулусского королевства Зимбабве.

Арабы завоевывают Египет и основывают Фустат (будущий Каир), который становится столицей шиитской династии Фатимидов (969–1171).

709 Арабы завершают завоевание Северной Африки.

Около 800 Основание около озера Чад королевства Канем.

1057 Кочевники-бедуины разрушают Кайруан (на территории совр. Туниса), столицу династии Аглабидов.

1062 Основание Марракеша берберской династией Аль-моравидов, которая завоевывает мусульманскую Испанию. Впоследствии ей на смену придут берберские династии Альмохадов (конец XII в.) и Меринидов (1269).

Попытка создать мусульманское государство, охватывающее всю территорию Алжира, заканчивается неудачей.

1171 Курд Салах ад-Дин восстанавливает в Египте господство суннитского ислама и основывает династию Айюбидов (1171–1250).

Нач. XIII в. Лалибела, царь христианской Эфиопии, под натиском мусульман переносит столицу из Аксума в Роху.

1250 Мамлюки захватывают власть в Египте.

XIV в. Основание на западе от озера Чад королевства Борну, которое присоединяет к себе Канем.

1312–1337 Расцвет мусульманского королевства Мали и присоединение к нему королевства Гана.

1402 Канарские острова заняты испанским отрядом во главе с нормандцем Жаном де Бетанкуром.

1415 Португальцы захватывают Сеуту.

1418 Португальцы обосновываются на острове Мадейра.

1456 Португальцы достигают Гвинейского залива.

1477 Канарские острова переходят под власть Испании.

1488 Бартоломео Диаш открывает мыс Доброй Надежды.

320–480 Правление династии Гуптов на севере Индии.

III–IX вв. Территории к югу от Мадраса находятся под властью династии Паллавов.

581–618 Ян Цзянь восстанавливает целостность Китая и переносит столицу в Шанхай. Строятся каналы и Великая стена.

618–907 Династия Тан. Усиление центральной власти. Победы в Корее. Признание независимости Тибета. Распространение буддизма.

710 Столицей Японии становится Нара.

Середина VIII в. — 824 Правители из династии Шайлендра возводят в центре острова Ява буддистский храмовый комплекс Боробудур.

777 Буддизм становится государственной религией Японии.

794 Столица Японии переносится в Хэйан (будущий Киото).

858 Начало господства в Японии рода Фудзивара.

907 В Индии династия Чолов вытесняет династию Паллавов и распространяет свою власть на Цейлон и Малайю; такое положение сохраняется до XIII в.

907–960 Государственная раздробленность в Китае (период «Пяти династий»).

960–1279 Империя Сун в Китае. Введение экзаменационной системы занятия административных должностей (мандаринат). Строительство Великого канала.

1024 В Китае напечатаны первые бумажные деньги.

1086 Первое упоминание об использовании наборных литер для книгопечатания в Китае.

1181–1218 Расцвет кхмерского государства при Джаявармане VII, построившем новую столицу — Ангкор-Ват.

1185–1192 Установление в Японии первого сёгуната (сёгунат Камакура).

1192 Мухаммад Гури побеждает раджпутов во главе с Притхви Раджем. Установление мусульманского господства в Северной Индии.

1206–1526 Делийский султанат в Индии.

1206–1279 Образование Монгольской империи.

1254–1295 Путешествия в Китай и в Юго-Восточную Азию венецианских купцов Никколо и Маттео Поло, а также Марко — сына первого из них и племянника второго.

1279–1368 Правление монгольской династии Юань в Китае.

С 1264 г. Пекин (Ханбалык) становится столицей.

1314–1330 Путешествие францисканца Одорика из Порденоне в Индию и в Китай.

1368–1644 Правление династии Мин в Китае.

1371 Китайцам запрещаются путешествия в заморские страны.

1392 Установление сёгуната Муромати в Японии. Распространение дзэн-буддизма. Возникновение театра Но.

1470–1480 Строительство Великой стены на севере Китая.

622 Бегство пророка Мухаммеда из Мекки в Медину (хиджра).

630 Византийский император Ираклий одерживает победу над персами и возвращает древо Животворящего Креста в Иерусалим.

632 Смерть пророка Мухаммеда.

634 Начало мусульманской экспансии за пределы Аравийского полуострова. Завоевание территорий от Северной Африки (709) до Чача (совр. Ташкент; 712).

636–724 Омейядский халифат в Дамаске.

638 Взятие Иерусалима арабами.

661 Убийство Али, зятя Мухаммеда.

680 Хусейн, сын Али, убит близ Кербелы воинами арабского халифа. Возникновение шиизма.

762 Основание аббасидского халифата в Багдаде.

786–809 Правление халифа Харун ар-Рашида.

1009 Халиф Хаким разрушает храм Гроба Господня в Иерусалиме.

1055 Турки-сельджуки захватывают Багдад и восстанавливают господство суннитского ислама.

1071 Победа турок-сельджуков над византийцами при Маназкерте (Манцикерте).

1099 Взятие Иерусалима крестоносцами.

1148 Второй крестовый поход завершается неудачей.

1187 Курдский султан Салах ад-Дин (Саладин), разбив христиан при Хиттине, захватывает Иерусалим.

1191 Третий крестовый поход заканчивается неудачей, однако христиане занимают Кипр.

1250–1254 Пребывание Людовика IX в Святой Земле. Оба крестовых похода Людовика IX заканчиваются неудачей (в Египет — в 1250 г., в Тунис — в 1270 г.).

1291 Мамлюки захватывают Сен-Жан-д’Акр (Акку) — последний оплот христиан в Палестине.

1354–1403 Османский султан Баязид I завоевывает и объединяет тюркские княжества Малой Азии.

Это не библиография по истории Средневековья, а список, разбитый по темам, в который я включил книги и ряд статей, способствовавших моим размышлениям и работе над этой книгой. Некоторые из них представляют общепринятую точку зрения, а другие — любопытные взгляды отдельных исследователей.

Андре Сегаль (Segal) предлагает снять проблему, рассматриваемую в этой книге, путем полного отказа от периодизации; эти идеи представлены в его нигилистической статье «Периодизация и дидактика: „Средневековье“ как препятствие к пониманию корней Запада»[51].

Мой опыт подсказывает, что исторической науки не существует без периодизации, несмотря на то что приходится признать ее несколько искусственный характер и зависимость от изменения взглядов на историю. Я предпочитаю критиковать традиционные представления о Средних веках, опираясь на свою гипотезу длинного Средневековья (см. настоящую книгу, in fine[52]).

Le Goff — Schmitt Dictionnaire raisonné de l’Occident médiéval, Paris, Fayard, 1999.

Gauvard — de Libera — Zink Dictionnaire du Moyen Age, Paris, PUF, 2002.

Vauchez Dictionnaire encyclopédique du Moyen Age, Paris, Cerf, 1997 (существуют английское и итальянское издания), 2 vol.

Linehan — Nelson The Medieval World, London — New York, Routledge, 2001.

Bloch, Marc, Projet d’un enseignement d’histoire comparée des sociétés européennes, 16 p., in Dernières Nouvelles de Strasbourg, 1934; также в Bloch, Etienne, Bloch, Marc, éd., Histoire et Historiens, Paris, Armand Colin, 1995.

«Problèmes d’Europe», Annales HES, VII, 1935, p. 471–479.

Braudel, Fernand, L’Europe. L’espace, le temps, les hommes, Paris, Arts et métiers graphiques, 1987.

Carpentier, Jean et Lebrun, François, dir., Histoire de l’Europe, Paris, Seuil, 1990.

Chabod, Federico, Storia dell’ idea d’Europa, Bari, Laterza, 1961.

Elias, Norbert, La Dynamique de l’Occident, Paris, Calmann-Lévy, 1975 (пер. второй части нем. изд.: Über den Prozess der Zivilisation, 1939).

Febvre, Lucien, L’Europe. Genèse d’une civilisation (курс, прочитанный в Коллеж де Франс в 1944–1945 гг., с предисл. М. Ферро), Paris, Perrin, 1999.

Le Goff, Jacques, La Vieille Europe et la nôtre, Paris, Seuil, 1994.

Pagden, Anthony, ed., The Idea of Europe. From Antiquity to the European Union, The Johns Hopkins University, Woodrow Wilson Center Press, 2002.

Villain-Gandossi, Christiane, éd., L’Europe à la recherche de son identité, Paris, Éditions du Comité des travaux historiques et scientifiques, 2002 (см. особ, статью: Robert Fossier, «L’Europe au Moyen Age», p. 35–40).

Barraclough, Geoffrey, ed., Eastern and Western Europe in the Middle Ages, London, Thames and Hudson, 1970.

Bartlett, Robert, The Making of Europe. Conquest, Colonisation and Cultural Change, 950–1350, London, Allen Lane, 1993.

Bosl, Karl, Europa im Mittelalter, Wien-Heidelberg, Carl Uebersenter, 1970.

Compagnon, Antoine et Seebacher, Jacques, L’Esprit de l’Europe, Paris, Flammarion, 1993, 3 vol.

Duroselle, Jean-Baptiste, L’Idée d’Europe dans l’histoire, Paris, Denoël, 1965.

Edson, Evelyn, Mapping Time and Space. How Medieval Mapmakers Viewed their World, The British Library Studies in Map History, 1998, vol. 1.

Geremek, Bronislav, The Common Roots of Europe, Cambridge, Polity Press, 1991.

Hay, Denys, The Emergence of an Idea: Europa, Edinburgh University Press, 1957 (1 ed.), 1968 (2 ed.).

Hersant, Yves et Durand-Bogaert, Fabienne, Europes. De l’Antiquité au XX^e siècle. Anthologie critique et commentée, Paris, Robert Laffont, «Bouquins», 2000.

Le Goff, Jacques, L’Europe racontée aux jeunes, Paris, Seuil, 1996.

Mackay, Angus and Ditchburn, David, Atlas of Medieval Europe, Routledge, 1996.

Menestò, Enrico, a cura di, Le radici medievali délia civiltà europea (материалы исторического конгресса в Асколи Пичено, 2000), Spoleto, Centre italiano di studi sull’alto medioevo, 2002.

Mitterauer, Michael, Warum Europa? Mittelalterliche Grundlagen eines Sonderwegs, München, Beck, 2003.

Past and Present, special number, November 1992 (см. особ, статью: Karl Leyser, «Concept of Europe in the Early and High Middle Ages», p. 25–47).

Pastoureau, Michel et Schmitt, Jean-Claude, Europe. Mémoire et Emblèmes, Paris, Les Éditions de l’Épargne, 1990.

Storia d’Europa. 3. Il Medioevo, secoli V–XV, Torino, Einaudi, 1994.

Borst, Arno, Lebensformen im Mittelalter, Frankfurt — Berlin, Ullstein, 1973.

Dalarun, Jacques, dir., Le Moyen Age en lumière, Paris, Fayard, 2002.

Delort, Robert, Le Moyen Age. Histoire illustrée de la vie quotidienne, Lausanne, Edita, 1972; n^lle éd., La Vie au Moyen Age, Paris, Seuil, 1981.

Gatto, Ludovico, Viaggio intorno al concetto di Medioevo, Roma, Bulzoni, 1992.

Gourevitch, Aaron J., Les Catégories de la culture médiévale, Paris, Gallimard, 1983 (на рус. яз.: Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. М., 1972).

Heer, Friedrich, L’Univers du Moyen Age [1961], Paris, Fayard, 1970 (пер. с нем.).

Kahl, Hubert D., «Was bedeutet „Mittelalter“?», Seculum, 40, 1989, p. 15–38.

Le Goff, Jacques, dir., L’uomo medievale, Bari, Laterza, 1987; фр. изд.: Paris, Seuil, 1989, 1994.

Le Goff, Jacques, «Pour un long Moyen Age», in L’Imaginaire médiéval, Paris, Gallimard, 1985, p. 7–13.

[Idem], La Civilisation de l’Occident médiéval, Paris, Arthaud, 1964.

Linehan, Peter and Nelson, Janet L., ed., The Medieval World, London — New York, Routledge, 2001.

Lopez, Robert, Naissance de l’Europe, Paris, Armand Colin, 1962.

Monde médiéval (Le) (sous la direction de Robert Bartlett) [2000], Paris, Éd. du Rocher, 2002 (пер. с англ.).

Méhu, Didier, Gratia Dei, les chemins du Moyen Age, Québec, Fides, 2003.

Pirenne, Henri, Histoire de l’Europe des invasions au XVI^e siècle, Paris — Bruxelles, 1936.

Sergi, Giuseppe, L’Idée de Moyen Age. Entre sens commun et pratique historique [1998], Paris, Flammarion, 2000 (пер. с итал.).

Southern, Richard W., The Making of the Middle Ages, London, 1953.

Tabacco, Giovanni, Merlo, Grado Giovanni, La civiltà europea nella storia mondiale. Medioevo, V/XV secolo, Bologna, II Mulino, 1981.

Amalvi, Christian, статья «Moyen Age» в Le Goff — Schmitt.

Amalvi, Christian, Le Goût du Moyen Age, Paris, Pion, 1996.

Apprendre le Moyen Age aujourd’hui, numéro spécial de Médiévales, n° 13, automne 1987.

Boureau, Alain, статья «Moyen Age» в Gauvard — de Libera — Zink.

Branca, Vittore, a cura di, Concetto. Storia. Miti e immagini del medioevo, Firenze, Sansoni, 1973.

Capitani, Ovidio, Medioevo passato prossimo. Appunti storiografici, tra due guerre e moite crisi, Bologna, II Mulino, 1979.

Eco, Umberto, «Dieci modi di sognare il medioevo», in Sugli specchi e altri saggi, Milano, Bompiani, 1985, p. 78–89.

[Idem], «Le nouveau Moyen Age», in La Guerre du faux, Paris, Grasset, 1985, p. 87–116.

Europe, numéro spécial Le Moyen Age maintenant, octobre 1983.

Fuhrmann, Horst, Überall ist Mittelalter. Von der Gegenwart einer vergangenen Zeit, München, Beck, 1996.

Groetz, Hans-Werner, dir., Die Aktualität des Mittelalters, Bochum, D. Winckler, 2000.

Guerreau, Alain, L’Avenir d’un passé incertain. Quelle histoire du Moyen Age au XXI^e siècle? Paris, Seuil, 2001.

Heinzle, Joachim, Modernes Mittelalter. Neue Bilder einer populären Epoche, Francfort — Leipzig, Insel, 1994.

Le Goff, Jacques et Lobrichon, Guy, dir., Le Moyen Age aujourd’hui. Trois regards contemporains sur le Moyen Age: histoire, théologie, cinéma (материалы коллоквиума в Серизи-ла-Саль, июль 1991), Paris, Cahiers du Léopard d’Or, 1998.

Lire le Moyen Age, numéro spécial de la revue Équinoxe, n° 16, automne 1996 (sous la direction d’Alain Corbellari et Christopher Lucken).

Moyen Age, mode d’emploi, numéro spécial de Médiévales, n° 7, automne 1984.

Airlie, Stuart, «Strange Eventful Histories: The Middle Ages in the Cinema», in Linehan, Peter and Nelson, Janet L., The Medieval World, London — New York, Routledge, 2001, p. 163–183.

La Bretèque, François de, «Le regard du cinéma sur le Moyen Age», in Jacques Le Goff et Guy Lobrichon, éd., Le Moyen Age aujourd’hui. Trois regards contemporains sur le Moyen Age: histoire, théologie, cinéma (материалы коллоквиума в Серизи-ла-Саль, июль 1991), Paris, Cahiers du Léopard d’Or, 1998, p. 283–326.

Moyen Age au cinéma (Le), numéro spécial des Cahiers de la Cinémathèque, n^os 42–43, 1985.

Banniard, Michel, Genèse culturelle de l’Europe, V^e—VIII^e siècle, Paris, Seuil, 1989.

Brown, Peter, L’Essor du christianisme occidental. Triomphe et diversité, [1996], Paris, Seuil, 1997 (пер. с англ.).

Herrin, Judith, The Formation of Christendom, Princeton, Princeton University Press, 1987.

Hillgarth J. N., ed., The Conversion of Western Europe, 350–750, Englewood Cliffs, Prentice Hall, 1969.

Leguay, Jean-Pierre, L’Europe des États barbares (V^e—VIII^e siècle), Paris, Belin, 2003.

Pohl, Walter und Diesenberger, Maximilien, ed., Integration und Herrschaft. Ethnische Identitäten und soziale Organisation im Frühmittelaller, Wien, Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 2002.

Pohl, Walter, Die Völkerwanderung. Eroberung und Integration, Stuttgart, Berlin, Köln, Kohlhammer, 2002.

Barbero, Alessandro, Carlo Magno. Un padre dell’Europa, Roma — Bari, Laterza, 2000.

Braunfels, Wolfgang, dir., Karl der Grosse. Lebenswerk und Nachleben Düsseldorf, 1965–1968, 5 vol.

Ehlers, Joachim, Charlemagne l’Européen entre la France et l’Allemagne, Stuttgart, Thorbecke, 2001.

Favier, Jean, Charlemagne, Paris, Fayard, 1999.

Fichtenau, Heinrich, L’Empire carolingien, Paris, 1958.

Intellectuels et Artistes dans l’Europe carolingienne, IX^e—XI^e siècle, Auxerre, Abbaye Saint-Germain, 1990.

McKitterick, Rosamond, ed., Carolingian Culture: Emulation and Innovation, Cambridge, Cambridge University Press, 1994.

McKitterick, Rosamond, The Carolingians and the Written Word, Cambridge, Cambridge University Press, 1989.

Morissey, Robert, L’Empereur à la barbe fleurie. Charlemagne dans la mythologie et l’histoire, Paris, Gallimard, 1997.

Nelson, Janet L., «Charlemagne: „Father of Europe?“», Quaestiones Medii aevi novae, vol. 7, 2002, p. 3–20.

Pirenne, Henri, Mahomet et Charlemagne, Paris — Bruxelles, 1937.

Riché, Pierre, Les Carolingiens. Une famille qui fit l’Europe, Paris, Hachette, 1983.

Werner, Karl-Ferdinand, Karl der Grosse oder Charlemagne? Von der Aktualität einer überholten Fragestellung, München, Verlag der bayerischen Akademie der Wissenschaften, 1995.

Bourin, Monique, Parisse, Michel, L’Europe de l’an Mil, Paris, Livre de Poche, 1999.

Duby, Georges e Frugoni, Chiara, Mille e non più Mille. Viaggio tra le paure di fine millennio, Milano, Rizzoli, 1999.

Duby, Georges, L’An Mil, Paris, Gallimard, «Folio», 1967.

Gerbert l’Européen (материалы коллоквиума в Орийяке), Aurillac, Éd. Gerbert, 1997.

Gieysztor, Aleksander, L’Europe nouvelle autour de l’an Mil. La papauté, l’Empire et les «nouveaux venus», Roma, Unione internazionale degli Istituti di archeologia storia, e storia dell’arte, 1997.

Guyotjeannin, Olivier et Poulie, Emmanuel, dir., Autour de Gerbert d’Aurillac, le pape de l’an Mil, Paris, École des Chartes, 1996.

Riché, Pierre, dir., L’Europe de l’An Mil, Saint-Léger-Vauban, Zodiaque, 2001.

Benson, R. L. and Constable, Giles, ed., Renaissance and Renewal in the XII^th Century, Oxford, Clarendon Press, 1982.

Haskins, С. H., The Renaissance of the XII^th Century, Harvard University Press, 1927.

Le Goff, Jacques, «What Does the XII^th Century Renaissance Mean?», in Linehan — Nelson, p. 635–647.

Moore, Robert L., The First European Revolution (c. 970–1215), Oxford, Blackwell, 2000.

Moos, Peter von, «Das 12. Jahrhundert: eine „Renaissance“ oder ein „Aufklarungszeitalter“?», in Mittelalterliches Jahrbuch 23, 1988, p. 1–10.

Ribémont, Bernard, La Renaissance du XII^e siècle et l’Encyclopédisme, Paris, Honoré Champion, 2002.

Génicot, Léopold, Le XIII^e Siècle européen, Paris, PUF, 1968.

Le Goff, Jacques, «Du ciel sur la terre: la mutation des valeurs du XII^e au XIII^e dans l’Occident médiéval», (Ле Гофф Жак. С Небес на землю (Перемены в системе ценностных ориентаций на христианском Западе XII–XIII вв.) // «Одиссей», М., 1990), также на фр. яз. в Le Goff, Jacques, Le Roi, le Saint, Paris, Gallimard, 2003.

[Idem], L’Apogée de la chrétienté v. 1180-v. 1330, Paris, Bordas, 1982.

Mundy, J.-H., Europa in the High Middle Ages, London, Longman, 1973 (1 ed.), 1991 (2 ed.).

Abel, Wilhelm, Die Wüstungen des ausgehenden Mittelalters, Stuttgart, 1955 (2 éd).

Gauvard, Claude, «De grace especial». Crime, État et société en France à la fin du Moyen Age, Paris, Publications de la Sorbonne, 1991, 2 vol.

Graus, Frantisek, Pest, Geiszler, Judenmorde. Das 14. Jahrhundert als Krisenzeit, Göttingen, Vandenhoeck & Ruprecht, 1988, 2^e ed.

Hilton, Rodney H. and Aston, T. H., The English Rising of 1381, Cambridge, Past and Present Publications, 1984.

Hilton, Rodney H., Bond Men Made Free: Medieval Peasant Movement and the English Rising of 1381, London, Methuen, 1973.

Jordan, William Chester, The Great Famine. Northern Europe in the Early Fourteenth Century, Princeton, Princeton University Press, 1996.

Leff, Gordon, The Dissolution of the Medieval Outlook. An Essay on Intellectual and Spiritual Change in the XIV^th Century, New York, Harper and Row, 1976.

Malowist, Marian, Croissance et Répression en Europe, XIV^e—XVII^e siècle, Paris, Armand Colin, 1972.

Martines, Lauro, ed., Violence and Civil Disorder in Italian Cities. 1200–1500, Berkeley — Los Angeles, University of California Press, 1972.

Mollat, Michel et Wolff, Philippe, Ongles bleus, Jacques et Ciompi. Les révolutions populaires en Europe aux XIV^e et XV^e siècles, Paris, Calmann-Lévy, 1970.

Stella, Alessandro, La Révolte des Ciompi. Les hommes, les lieux, le travail, Paris, ÉHÉSS, 1993.

Valdeón Baruque, Julio, Los conflictos sociales en el reino de Castilla en los siglos XIV y XV, Madrid, Siglo veintiuno, 1975.

Villages désertés et Histoire économique, XI^e—XVIII^e siècle, Paris, SEVPEN, 1965, préface de Fernand Braudel.

Wolff, Philippe, Automne du Moyen Age ou Printemps des temps nouveaux? L’économie européenne aux XIV^e et XV^e siècles, Paris, Aubier, 1986.

Goulet, Noël et Genet, Jean-Pierre, éd., L’État moderne: territoire, droit, système politique, Paris, Éd. du CNRS, 1990.

Culture et Idéologie dans la genèse de l’État moderne (материалы круглого стола в Риме, 1984), École française de Rome, 1985.

Genet, Jean-Pierre, éd., L’État moderne. Genèse. Bilans et perspectives, Paris, Éd. du CNRS, 1990.

Guenée, Bernard, L’Occident aux XIV^e et XV^e siècles. Les États, Paris, PUF, 1971 (1 éd.), 1991 (4 éd.).

Strayer, Joseph R., On the Medieval Origins of the Modern State, Princeton, 1970.

Wilks, M. J., The Problem of Sovereignty in the Later Middle Ages, Cambridge, 1963.

Brown, Elizabeth A. R., «On 1500», in Linehan — Nelson, p. 691–710.

Cardini, Franco, Europa 1492. Ritratto di un continente cinquecenti anni fa, Milano, Rizzoli, 1989.

Vincent, Bernard, 1492, Vannée admirable, Paris, Aubier, 1991.

Adel und Kirche, Festschrift für Gert Tallenbach, Freiburg — Basel — Wien, Herder, 1968.

Aurell, Martin, La Noblesse en Occident (V^e—XV^e siècle), Paris, Armand Colin, 1996.

Contamine, Philippe, dir., La Noblesse au Moyen Age, Paris, PUF, 1976.

Génicot, Léopold, статья «Noblesse» в Le Goff — Schmitt, p. 821–833.

Génicot, Léopold, La Noblesse dans l’Occident médiéval, Variorum Reprints, Londres, 1982.

Werner, Ernest F., Naissance de la noblesse. Lessor des élites politiques en Europe, Paris, Fayard, 1998 (пер. с нем.).

Brown, Peter, Capitani, Ovidio, Cardini, Franco, Rosa, Mario, Povertà e carità délia Roma tardo-antica al’ 700 italiano, Abano Terme, Francisci Ed., 1983.

Capitani, Ovidio, a cura di., La concezione délia povertà nel medioevo, Bologna, Padron, 1983.

Geremek, Bronislaw, La Potence ou la Pitié. L’Europe et les pauvres du Moyen Age à nos jours, Paris, Gallimard, 1987.

La povertà del secolo XII^e, Francesco d’Assisi (коллективный труд), Assise, Società internazionale di studi francescani, 1975.

Little, Lester K., Religions Poverty and the Profit Economy in Medieval Europe, London, Paul Elek, 1978.

Mollat, Michel, Les Pauvres au Moyen Age, étude sociale, Paris, Hachette, 1978.

[Idem], dir., Études sur l’histoire de la pauvreté (Moyen Age XII^e siècle), Paris, Publications de la Sorbonne, 1974, 2 vol.

Dahan, Gilbert, L’Exégèse chrétienne de la Bible en Occident médiéval, XII^e—XIV^e siècle, Paris, Cerf, 1999.

Lobrichon, Guy, La Bible au Moyen Age, Paris, Picard, 2003.

Riché, Pierre et Lobrichon, Guy, éd., Le Moyen Age et la Bible, Paris, Beauchesne, 1984.

Smalley, Beryl, The Study of the Bible in the Middle Ages, Oxford, Clarendon Press, 1983 (3 ed.).

Boespflug, François, Dieu dans l’art, Paris, Cerf, 1984.

Boyer, Régis, Le Christ des barbares. Le monde nordique (IX^e—XIII^e siècle), Paris, Cerf, 1987.

Le Goff, Jacques et Pouthier, Jean-Luc, Dieu au Moyen Age, Paris, Bayard, 2003.

Pellegrin, Marie-Frédérique, Dieu (textes choisis et présentés par), Paris, Flammarion, 2003.

Rubin, Miri, Corpus Christi. The Eucharist in Late Medieval Culture, Cambridge, Cambridge University Press, 1991.

Schmitt, Jean-Claude, статья «Dieu», в Le Goff — Schmitt, p. 273, 289.

Cardini, Franco, La Culture de la guerre, X^e—XVIII^e siècle, Paris, Gallimard, 1982 (пер. с итал.).

Contamine, Philippe, La Guerre au Moyen Age, Paris, PUF, 1980 (1 éd); 1992 (3 éd).

Duby, Georges, Le Dimanche de Bouvines, Paris, Gallimard, 1973.

Flori, Jean, La Guerre sainte. La formation de Vidée de croisade dans l’Occident chrétien, Paris, Aubier, 2001.

Russell, F. H., The Just War in the Middle Ages, Cambridge, Cambridge University Press, 1975.

Moore, Robert I., «À la naissance de la société persécutrice: les clercs, les cathares et la formation de l’Europe», in La Persécution du catharisme (Actes de la 6^e session d’histoire médiévale organisée par le Centre d’études cathares), Carcassonne, Centre d’études cathares, 1996, p. 11–37.

[Idem], The Origins of European Dissent, London, Allen Lane, 1977 (2 ed); Oxford, Blackwell, 1985 (3 ed).

Oberste, Jorg, Der Kreuzzug gegen die Albigenser. Ketzerei und Macht-politik im Mittelalter, Darmstadt, Primus Verlag, 2003.

Schmitt, Jean-Claude, Mort d’une hérésie. L’Église et les clercs face aux Béguines et aux Beghards du Rhin supérieur du XIV^e au XV^e siècle, Paris — La Haye, Mouton, 1978.

Vauchez, André, «Orthodoxie et hérésie dans l’Occident médiéval (X^e—XIII^e siècle)», in Elm, Susanna, Rebillard, Eric, Romano, Antonella, dir., Orthodoxie, Christianisme, Histoire, École française de Rome, 2000, p. 321–332.

Zerner, Monique, статья «Hérésie» в Le Goff — Schmitt, p. 464–482.

Zerner, Monique, dir., Inventer l’hérésie? Nice (материалы коллоквиума в Центре средневековых исследований, т. 2), Centre d’études médiévales, 1998.

Cipolla, Carlo M., Clock and Culture, 1300–1700, New York, 1967. Landes, Bavid, L’heure qu’il est. Les horloges. La mesure du temps et la formation du monde moderne [1983], Paris, Gallimard, 1987 (пер. с англ.).

Le Goff, Jacques, статья «Temps» в Le Goff — Schmitt, p. 1113–1122.

Le Goff, Jacques, «Au Moyen Age: temps de l’Église et temps du marchand», Annales ESC, 1960, также в Pour un autre Moyen Age. Temps, travail et culture en Occident, Paris, Gallimard, 1977, p. 46–65.

Mane, Perrine, Calendriers et Techniques agricoles. France-Italie, XII^e—XIII^e siècle, Paris, Le Sycomore, 1983.

Pietri, Charles, Bagron, Gilbert et Le Goff, Jacques, éd., Le Temps chrétien, de la fin de l’Antiquité au Moyen Age, III^e—XIII^e siècle, Paris CNRS, 1984.

Pomian, Krzysztof, L’Ordre du temps, Paris, Gallimard, 1984.

Ribemont, Bernard, éd., Le Temps. Sa mesure et sa perception au Moyen Age, Caen, Paradigme, 1992.

Tiempo y memoria en la edad media, numéro especial de Temas medievales, 2, Buenos Aires, 1992.

Chaunu, Pierre, L’Expansion européenne du XIII^e au XV^e siècle, Paris, PUF, «Nouvelle Clio», 1969.

Duteil, Jean-Pierre, L’Europe à la découverte du monde du XIII^e au XVII^e siècle, Paris, Armand Colin, 2003.

Heers, Jacques, Marco Polo, Paris, Fayard, 1983.

Magalhaes-Godihno, Vitôrino, Les Découvertes: XV^e—XVI^e siècle. Une révolution des mentalités, Paris, Autrement, 1990.

Mollat du Jourdin, Michel, Les Explorateurs du XIII^e au XVI^e siècle. Premiers regards sur des mondes nouveaux, Paris, J.-C. Lattès, 1984.

Philips, J. R. S., The Medieval Expansion of Europe, Oxford University Press, 1988.

Roux, Jean-Paul, Les Explorateurs au Moyen Age, Paris, Seuil, 1961.

Barel, Yves, La Ville médiévale, système social, système urbain, Presses universitaires de Grenoble, 1975.

Benevolo, Leonardo, La Ville dans l’histoire européenne, Paris, Seuil, 1993.

Bulst, Neithard et Genêt, Jean-Philippe, éd., Ville, État, Bourgeoisie dans la genèse de l’État moderne, Paris, CNRS, 1988.

Chevalier, Bernard, Les Bonnes Villes de France du XIV^e au XVI^e siècle, Paris, Aubier, 1982.

Du Tour, Thierry, La Ville médiévale, Paris, Odile Jacob, 2003.

Élites urbaines au Moyen Age (Les) (материалы XXVII конгресса Общества историков-медиевистов, преподающих в учебных заведениях, Рим, май 1996), Roma — Paris, Publications de la Sorbonne, École française de Rome, 1997.

Ennen, Edith, Die europäische Stadt des Mittelalters, Göttingen, Vandenhoeck & Ruprecht, 1972.

Francastel, Pierre, éd., Les Origines des villes polonaises, Paris — La Haye, Mouton, 1960.

Gonthier, Nicole, Cris de haine et Rites d’unité. La violence dans les villes, XII^e—XIV^e siècles, Turnhout, Brepols, 1992.

Guidoni, Enrico, La Ville européenne: formation et signification du IV^e au XI^e siècle, Bruxelles, Mardaga, 1981.

Heers, Jacques, La Ville au Moyen Age en Occident. Paysages, pouvoirs et conflits, Paris, Fayard, 1990.

Hilton, Rodney H., English and French Towns in Feudal Society, a Comparative Study, Cambridge, Cambridge University Press, 1992.

Lavedan, Pierre et Hugueney, Jeanne, L’Urbanisme au Moyen Age, Paris, Arts et Métiers graphiques, 1974.

Le Goff, Jacques, Chédeville, André et Rossiaud, Jacques, in Duby, Georges, éd., Histoire de la France urbaine. II: La Ville médiévale, Paris, Seuil, 1980(1 éd.), 2000 (2 éd.).

Le Goff, Jacques, статья «Ville» в Le Goff — Schmitt, p. 1183–1200.

Le Goff, Jacques e De Seta, Cesare, a cura di, La Città e le mura, Roma — Bari, Laterza, 1959.

Lopez, Roberto S., Intervista sulla città médiévale (a cura di Mario Berengo), Bari, Laterza, 1984.

Maire-Vigueur, Jean-Claude, éd., D’une ville à l’autre. Structures matérielles et organisation de l’espace dans les villes européennes, XIII^e—XVI^e siècle, École française de Rome, 1989.

Monnet, Pierre und Oexle, Otto Gerhard, ed., Stadt und Recht im Mittelalter (La Ville et le Droit au Moyen Age), Göttingen, Vandenhoeck & Ruprecht, Veröffentlichungen des Max Plank Instituts für Geschichte, vol. 174, 2003.

Pirenne, Henri, Les Villes et les Institutions urbaines, Paris, 1969, 2 vol.

Poirion, Daniel, éd., Milieux universitaires et mentalité urbaine au Moyen Age, Paris, Presses de l’université Paris-Sorbonne, 1987.

Romagnoli, Daniela, dir., La Ville et la Cour. Des bonnes et des mauvaises manières [1991], Paris, Fayard, 1995 (пер. с итал.).

Romaro, José Luis, La revoluciôn burguesa en el mundo feudal, Buenos Aires, 1969.

Rörig, Fritz, Die europäische Stadt und die Kultur des Burgertums im Mittelalter, Göttingen, 1955.

Rossi, Pietro, Modelli di città. Strutture e funzioni politiche, Torino, Einaudi, 1987.

Roux, Simone, Le Monde des villes au Moyen Age, XI^e—XV^e siècle, Paris, Hachette, 1994.

Dutour, Thierry, La Ville médiévale, Paris, Odile Jacob, 2003.

Duvosquel, Jean-Marie and Thoen, Erik, ed., Peasants and Townsmen in Medieval Europe. Studia in honorem Adrian Verhulst, Gand, Snoeck-Ducaju, 1995.

Villes et Campagnes au Moyen Age, Mélanges Georges Despy, Liège, Éd. du Perron, 1991.

Abulafia, David and Berend, Nora, ed., Medieval Frontiers: Concepts and Practices, Aldershot, Ashgate, 2002.

Barnavi, Élie, Goossens, Paul, éd., Les Frontières de l’Europe, Bruxelles, De Boeck, 2001.

Berend, Nora, At the Gate of Christendom: Jews, Muslims and «Pagans» in Medieval Hungary, c. 1000 — c. 1300, Cambridge, Cambridge University Press, 2001.

Buresi, Pascal, «Nommer, penser les frontières en Espagne aux XI^e—XIII^e siècles», in Carlos de Ayala Martínez, Pascal Buresi y Philippe Josserand, ed., Identidad y presentaciôn de la frontera en la España medieval (siglos XI–XIV), Madrid, Casa de Velázquez, 2001.

Frontières et l’Espace national en Europe du Centre-Est (Les), Lublin, Institut de l’Europe du Centre-Est, 2000.

Guenée, Bernard, «Des limites féodales aux frontières politiques», in Pierre Nora, éd., Les Lieux de mémoire. Vol 2: La Nation, Paris, Gallimard, 1986, p. 10–33.

Linehan, Peter, «At the Spanish Frontier», in Linehan — Nelson, p. 37–59.

Marchai, Guy P., éd., Grenzen und Raumvorstellungen / Frontières et Conceptions de l’espace (XI^e—XX^e siècle), Lucerne, Chronos, Historisches Seminar, Hochschule, s. d.

Mitre Fernandez, Emilio, «La cristianidad medieval y las formulaciones fronterizas», in E. Mitre Fernandez et al., Fronteras y Fronterizos en la Historia, Valladolid, Universidad de Valladolid, 1997.

Power, Daniel and Standen, Naomi, Frontiers in Question: Eurasian Borderlands, 700–1700, London, Macmillan, 1999.

Ruiz, Teófilo F., «Fronteras de la comunidad a la naciôn en la Castilla bajomedieval», Annuario de estudios medievales, 27, n° 1, 1997, p. 23–41.

Sénac, Philippe, La Frontière et les Hommes (VIII^e—XII^e siècle). Le peuplement musulman au nord de l’Èbre et les débuts de la reconquête aragonaise, Paris, Maisonneuve et Larose, 2000.

Sociedades de frontera en la Espana medieval (Las), Saragosse, Universidad de Zaragoza, 1993.

Sullivan, R. E., «The Medieval Monk as Frontiersman», in R. E. Sullivan, Christians Missionary Activity in the Early Middle Ages, London, Variorum, 1994.

Tazbir, Janusz, Poland as the Rampart of Christian Europe. Myths and Historical Reality, Varsovie, Interpress Publishers, 1983.

Toubert, Pierre, «Frontière et frontières. Un objet historique», in Castrum, 4, Frontière et peuplement dans le monde méditerranéen au Moyen Age (материалы коллоквиума в Эвиане, сентябрь 1988), Roma — Madrid, École française de Rome/Casa de Velázquez, 1992, p. 9–7.

Bloomfield, M. W., The Seven Deadly Sins. An Introduction to the History of a Religions Concept, with Spécial References to Medieval English Literature, East Lansing, Michigan State College Press, 1952.

Casagrande, Caria et Vecchio, Silvana, Histoire des péchés capitaux au Moyen Age [2000], Paris, Aubier, 2003 (пер. с итал.).

[Idem], Les Péchés de la langue [1987], Paris, Cerf, 1991 (пер. с итал.).

Delumeau, Jean, Le Péché et la Peur. La culpabilisation en Occident (XIII^e-XVIII^e siècle), Paris, Fayard, 1983.

Levelleux, Corinne, La Parole interdite. Le blasphème dans la France médiévale (XII^e—XVII^e s.): du péché au crime, Paris, De Boccard, 2001.

Schimmel, Solomon, The Seven Deadly Sins. Jewish, Christian and Classical Reflections on Human Nature, New York, Toronto, Oxford, Singapour, Sidney, Maxwell Macmillan International, 1992.

Tentler, Th. N., Sin and Confession on the Eve of Reformation, Princeton, Princeton University Press, 1977.

Vogel, Cyrille, Le Pécheur et la Pénitence au Moyen Age, Paris, Cerf, 1969.

Alexandre-Bidon, Danièle, Lett, Didier, Les Enfants au Moyen Age. V^e—XV^e siècle, Paris, Hachette, 1997.

Ariès, Philippe, L’Enfant et la Vie familiale sous l’Ancien Régime, Paris, Seuil, 1960(1 éd.).

Boswell, John, Au bon cœur des inconnus: les enfants abandonnés de l’Antiquité à la Renaissance, [1988], Paris, Gallimard, 1993 (пер. с англ.).

Enfant et Société, numéro spécial des Annales de démographie historique, 1973.

Lett, Didier, L’Enfant des miracles. Enfance et société au Moyen Age (XII^e—XIII^e siècle), Paris, Aubier, 1997.

Riché, Pierre, Alexandre-Bidon, Danièle, L’Enfance au Moyen Age, Paris, Seuil — BNF, 1994.

Shahar, Shulamith, Childhood in the Middle Ages, London, Routledge, 1990.

Diable au Moyen Age (Le), Senefiance, n° 6, Aix-en-Provence, 1979.

Graf, Arturo, Il diavolo, nuova ed., Roma, Salerno, 1980.

Muchembled, Robert, Diable! Paris, Seuil-Arte, 2002.

[Idem], Une histoire du diable, XII^e—XX^e siècle, Paris, Seuil, 2000(1 éd.), 2002 (2 éd.).

Barros, Carlos, ed., Xudeus y Conversos na Historia (материалы исторического конгресса в Ривадавии, 1991), Santiago de Compostela, Editorial de la Historia, 1994, 2 vol.

Blumenkranz, Bernhard, Juden und Judentum in der mittelalterlichen Kunst, Stuttgart, Kohlhammer, 1965.

[Idem], Juifs et Chrétiens dans le monde occidental, 430–1096, Paris — La Haye, Mouton, 1960.

Dahan, Gilbert, Les Intellectuels chrétiens et les Juifs au Moyen Age, Paris, Cerf, 1990.

Famille juive au Moyen Age, Provence-Languedoc (La), numéro spécial de Provence historique, XXXVII, 150, 1987.

Gli Ebrei e le Scienze (The Jews and the Sciences), numéro spécial de Micrologies, IX, 2001.

Grayzel, Solomon, The Church and the Jews in the XIII^th Century, New York — Detroit, Hermon Press, 1989, 2 vol.

Jordan, William Chester, The French Monarchy and the Jews from Philip Augustus to the Last Capetian, Philadelphia, University of Pennsylvania Press, 1989.

Katz, Jacob, Exclusiveness and Tolerance. Studies in Jewish-Gentile Relations in Medieval and Modem Times, Oxford, 1961.

Kriegel, Maurice, Les Juifs à la fin du Moyen Age dans l’Europe méditerranéenne, Paris, Hachette, 1979.

Schmitt, Jean-Claude, La Conversion d’Hermann le Juif. Autobiographie, Histoire et Fiction, Paris, Seuil, 2003.

Toaff, Ariel, Le Marchand de Perugia. Une communauté juive du Moyen Age [1988], Paris, Balland, 1993 (пер. с итал.).

Todeschini, Giacomo, La richezza degli Ebrei. Merci e denaro nella riflessione ebraica e nella definizione cristiana dell’usura alla fine del Medioevo, Spoleto, Centre italiano di studi sull’alto medioevo, 1989.

Tractenberg, Joshua, The Devil and the Jews: The Medieval Conception of the Jew and its Relations to Modern Antisemitism, New Haven, 1943.

Borresen, К. E., Subordination et Équivalence. Nature et rôle de la femme d’après Augustin et Thomas d’Aquin, Oslo — Paris, 1968.

Dinzelbacher, Peter und Bauer, Dicter, ed., Religiöse Frauenbewegung und mystische Frömmigkeit, Köln, Böhlau Verlag, 1988.

[Idem], Frauenmystik im Mittelalter, Ostfildern, Schwabenverlag, 1985.

Dronke, Peter, Women Writers of the Middle Ages, Cambridge, Cambridge University Press, 1984.

Duby, Georges et Perrot, Michelle, Histoire des femmes. 2: Le Moyen Age, Christiane Klapisch-Zuber, dir., Paris, Pion, 1991.

Duby, Georges, Dames du XII^e siècle, Paris, Gallimard, 1995–1996, 3 vol.

Duggan, Anne, dir., Queens and Queenship in Medieval Europe, Woodbridge, The Boydell Press, 1997.

Femme dans la civilisation des X^e—XIII^e siècles (La) (материалы коллоквиума в Пуатье, сентябрь 1976), Cahiers de civilisation médiévale 20(1977).

Iogna-Prat, Dominique, Palazzo, Éric, Russo, Daniel, Marie. Le culte de la Vierge dans la société occidentale, Paris, Beauchesne, 1996.

Klapisch-Zuber, Christiane, статья «Masculin, féminin» в Le Goff — Schmitt, p. 655–668.

Le Jan, Régine, Femmes, Pouvoir et Société dans le haut Moyen Age, Paris, Picard, 2001.

Linehan, Peter, Les Dames de Zamora, [1995], Paris, Les Belles Lettres, 1998 (пер. с англ.).

Pancer, Nina, Sans peur et sans vergogne. De l’honneur et des femmes aux premiers temps mérovingiens, Paris, Albin Michel, 2001.

Parisse, Michel, éd., Veuves et Veuvages dans le haut Moyen Age, Paris, Picard, 1993.

Parisse, Michel, Les Nonnes au Moyen Age, Le Puy, C. Bonneton, 1983.

Power, Eileen, Medieval Women, Cambridge, Cambridge University Press, 1975.

Rouche, Michel et Heuclin, Jean, éd., La Femme au Moyen Age, Maubeuge, Publication de la ville de Maubeuge, 1990.

Schmitt, Jean-Claude, dir., Ève et Pandora. La création de la première femme, Paris, Gallimard, «Le temps des images», 2002.

Zapperi, Roberto, L’Homme enceint. L’homme, la femme et le pouvoir, Paris, PUF, 1983 (пер. с итал.).

Berlioz, Jacques et Polo de Beaulieu, Marie-Anne, L’Animal exemplaire au Moyen Age,

Bestiaires du Moyen Age, trad. G. Bianciotto, Paris, Stock, «Plus», 1980.

Delort, Robert, статья «Animaux» в Le Goff — Schmitt, p. 55–66.

Delort, Robert, Les animaux ont une histoire, Paris, Seuil, 1984.

Guerreau, Alain, статья «Chasse» в Le Goff — Schmitt, p. 166–178.

Il Mondo animale, Micrologies VIII, 2000, 2 vol.

Ortalli, Gherardo, Lupi gente culture. Uomo e ambiente nel medioevo, Torino, Einaudi, 1997.

Voisenet, Jacques, Bestiaire chrétien. L’imagerie animale des auteurs du haut Moyen Age (V^e—XI^e siècle), Toulouse, Presses universitaires du Mirail, 1994.

Albrecht, U., Der Adelsitz im Mittelalter, München — Berlin, Deutscher Kunstverlag, 1995.

Brown, A. R., English Castles, London, Batsford, 1976 (3 ed.).

Châteaux et Peuplements en Europe occidentale du X^e au XVIII^e siècle, Auch, Centre culturel de l’abbaye de Floran, 1980.

Comba, Rinaldo e Settia, Aldo, Castelli, storia e archeologia, Torino, Turingraf, 1984.

Debord, André, Aristocratie et Pouvoir. Le rôle du château dans la France médiévale, Paris, Picard, 2000.

Fournier, Gabriel, Le Château dans la France médiévale, Paris, Aubier-Montaigne, 1978.

Gardelles, Jacques, Le Château féodal dans l’histoire médiévale, Strasbourg, Publitotal, 1988.

Mesqui, Jean, Châteaux et Enceintes de la France médiévale. De la défense à la résidence, Paris, Picard, 1991–1993, 2 vol.

Pesez, Jean-Marie, статья «Château» в Le Goff — Schmitt, p. 179–198.

Poisson, Jean-Michel, dir., Le Château médiéval, forteresse habitée (XI^e—XVI^e siècle), Paris, Éd. de la Maison des sciences de l’homme, 1992.

Baumgartner, Emmanuelle et Harf-Lancner, Laurence, dir., Progrès, Réaction, Décadence dans l’Occident médiéval, Paris-Genève, Droz-Champion, 2003.

Bultot, Robert, Christianisme et Valeurs humaines. La doctrine du mépris du monde, Louvain — Paris, 1964, 4 vol.

Le Goff, Jacques, статья «Antico-Moderno» в Enciclopedia, 1.1, Torino, Einaudi, 1977; по-французски — в Histoire et Mémoire, Paris, Gallimard, «Folio», 1988; статья «Progresso-Reazione» в Enciclopedia, t. XI, Torino, Einaudi, 1980.

Smalley, Beryl, «Ecclesiastical Attitudes to Novelty, с. 1100 — с. 1150», in Baker, Derek, ed., Church, Society and Politics. Studies on Church History, 12, Cambridge, 1975, p. 113–131.

Baschet, Jérôme et Schmitt, Jean-Claude, dir., «L’image. Fonctions et usages des images dans l’Occident médiéval», Cahiers du Léopard d’Or, n° 5, Paris, 1996.

Belting, Hans, Image et Culte. Une histoire de l’image avant l’époque de l’art [1990], Paris, Cerf, 1998 (пер. с нем.).

[Idem], Das Bild und sein Publikum im Mittelalter, [1981]; фр. изд.: L’Image et son public au Moyen Age, Paris, G. Montfort, 1998.

Boespflug, François, éd., Nicée II, 787–1987. Douze siècles d’images religieuses, Paris, Cerf, 1987.

Camille, Michael, Images dans les marges. Aux limites de l’art médiéval [1992], Paris, Gallimard, 1997 (пер. с англ.).

Garnier, François, Le Langage de l’image au Moyen Age. Signification et symbolique, t. I, 1982, t. II: Grammaire du geste, Paris, Le Léopard d’Or, 1989.

Ladner, Gerhart В., Images and Ideas in the Middle Ages, Roma, Edizioni di storia e letteratura, 1983.

Le Goff, Jacques, Un Moyen Age en images, Paris, Hazan, 2000. Pour l’image, numéro spécial de Médiévales, n^os 22–23, 1992.

Schmitt, Jean-Claude, статья «Image» в Le Goff — Schmitt, p. 497, 511.

Schmitt, Jean-Claude, Bonne, Jean-Claude, Barbu, Daniel et Baschet, Jérôme, «Images médiévales», Annales HSS, 1996.

Wirth, Jean, L’Image à l’époque romane, Paris, Cerf, 1999.

[Idem], L’Image médiévale. Naissance et développement (VI^e—XV^e siècle), Paris, Klincksieck, 1989.

Baral i Altet, Xavier, L’Art médiéval, Paris, PUF, «Que sais-je?», 1991.

Caillet, Jean-Pierre, dir., L’Art du Moyen Age, Paris, Réunion des Musées nationaux, Gallimard, 1995.

Castelnuovo, Enrico e Sergi, Giuseppe, ed., Arti e storia nel Medioevo. Vol. I: Tempi, spazi, istituzioni, Torino, Einaudi, 2002.

Castelnuovo, Enrico, «L’artiste», in Jacques Le Goff, dir., L’Huomo medievale, Bari, Laterza, 1987; фр. изд.: Paris, Seuil, 1989, p. 233–266.

De Bruyne, Edgar, L’Esthétique du Moyen Age, Louvain, 1947.

[Idem], Études d’esthétique médiévale, Bruges, 1946, 3 vol.

Duby, Georges, L’Art et la Société. Moyen Age — XX^e siècle, Paris, Gallimard, «Quarto», 2002.

Eco, Umberto, Art et Beauté dans l’esthétique médiévale [1987], Paris, Grasset, 1997 (пер. с итал.).

[Idem], Le Problème esthétique chez Thomas d’Aquin [1970], Paris, PUF, 1993 (новый пер.).

Ladner, G. В., Ad imaginem Dei. The Image of Man in Medieval Art, Latrobe, 1965.

Panofsky, Erwin, Architecture gothique et pensée scolastique, Paris, Minuit, 1967 (avec un texte de Pierre Bourdieu).

Recht, Roland, Le Croire et le Voir. L’art des cathédrales, XII^e—XV^e siècle, Paris, Gallimard, 1999.

Scobeltzine, André, L’Art féodal et son enjeu social, Paris, Gallimard, 1973.

Von Den Steinen, Wolfram, Homo caelestis. Das Wort der Kunst im Mittelalter, Bern — München, 1965, 2 vol.

Agius, D. A. and Hitchcock, Richard, ed., The Arab Influence in Médiéval Europe, Reading, Ithaca Press, 1994.

Bresc, Henri et Bresc-Bautier, Geneviève, dir., Palerme, 1070–1492, Paris, Autrement, 1993.

Cardini, Franco, Europa e Islam. Storia di un malinteso, Roma — Bari, Laterza, 1999.

Clément, François et Tolan, John, éd., Réflexions sur l’apport de la culture arabe à la construction de la culture européenne, Paris, 2003.

Sénac, Philippe, L’Occident médiéval face à l’Islam. L’image de l’Autre, Paris, Flammarion, 2000 (2 éd.).

Southern, Richard, Western Views of Islam in the Middle Ages, Cambridge, Mass., Harvard University Press, 1962.

Tolan, John, Saracens: Islam in the Medieval European Imagination, New York, Columbia University Press, 2002; фр. изд.: Les Sarazins, Paris, Aubier, 2003.

Tolan, John, et Josserand, Philippe, Les Relations entre le monde arabo-musulman et le monde latin (milieu du X^e—milieu du XII^e siècle), Paris, Bréal, 2000.

Borst, Arno, Geschichte in mittelalterlichen Universitäten, Konstanz, 1969.

Guenée, Bernard, статья «Histoire» в Le Goff — Schmitt, p. 483, 496.

Guenée, Bernard, Histoire et Culture historique dans l’Occident médiéval, Paris, Aubier, 1991.

[Idem], Le Métier d’historien au Moyen Age, Paris, Publications de la Sorbonne, 1977.

Bechtel, Guy, La Sorcière et l’Occident, Paris, Pion, 1997, «Pocket», 2000.

Cardini, Franco, Magia, stregoneria, superstizioni nell’Occidente médiévale, Firenze, La Nuova Italia Editrice, 1979.

Caro Baroja, Julio, Les Sorcières et leur monde, Paris, Gallimard, 1985 (пер. с исп.).

Cohn, Norman, Europe’s Inner Demons [1975]; фр. изд.: Démonolâtrie et Sorcellerie au Moyen Age, Paris, Payot, 1982.

Ginsburg, Carlo, Le Sabbat des sorcières, Paris, Gallimard, 1992 (пер. с итал.).

Marteau des sorcières (Le) (перевод и предисловие A. Дане, 1973); n^lle éd., Grenoble, Jérôme Million, 1990.

Michelet, Jules, La Sorcière (с предисловием P. Мандру), Paris, Julliard, 1964.

Muchembled, Robert, dir., Magie et Sorcellerie en Europe. Du Moyen Age à nos jours, Paris, Armand Colin, 1994.

Nabert, Nathalie, éd., Le Mal et le Diable. Leurs figures à la fin du Moyen Age, Paris, Beauchesne, 1996.

Schmitt, Jean-Claude, статья «Sorcellerie» в Le Goff — Schmitt, p. 1084–1096.

Bak, János, ed., Coronations. Medieval and Early Modern Monarchic Rituals, Berkeley, University of California Press, 1990.

Bloch, Marc, Les Rois thaumaturges. Étude sur le caractère surnaturel attribué à la puissance royale, particulièrement en France et en Angleterre, 1924; n^lle éd., Paris, Gallimard, 1983.

Boureau, Alain et Ingerflom, Claudio-Sergio, éd., La Royauté sacrée dans le monde chrétien, Paris, ÉHÉSS, 1992.

Boureau, Alain, Le Simple Corps du roi. L’impossible sacralité des souverains français, XV^e—XVIII^e siècles, Paris, Éd. de Paris, 1988.

Folz, Robert, Les Saints Rois du Moyen Age en Occident (VI^e—XIII^e), Bruxelles, Société des Bollandistes, 1989.

Kantorowicz, Ernest, The King’s Two Bodies. A Study in Medieval Political Theory [1957]; фр. изд.: Les Deux Corps du roi, Paris, Gallimard, 1989.

Klaniczay, Gabor, The Uses of Supernatural Power, Cambridge, Polity Press, 1990.

Le Goff, Jacques, статья «Roi» в Le Goff — Schmitt, p. 985–1004.

Le Goff, Jacques, «Le roi dans l’Occident médiéval: Caractères originaux», in Anne J. Duggan, King and Kingship in Medieval Europe (материал коллоквиума, 1992), London, King’s College, 1993.

Barber, Richard, King Arthur: Hero and Legend, Woodbridge, The Boydell Press, 1986.

Berthelot, Anne, Arthur et la Table Ronde. La force d’une légende, Paris, Gallimard, «Découverte», 1996.

Boutet, Dominique, Charlemagne et Arthur ou le roi imaginaire, Paris, Champion, 1992.

Loomis, R. S., Arthurian Literature in the Middle Ages, Oxford, 1959.

Alphandéry, Pierre et Dupront, Alphonse, La Chrétienté et l’Idée de croisade, Paris, Albin Michel, 1954, 2 vol.; rééd. 1995, 1 vol.

Balard, Michel, Les Croisades, Paris, 1968.

Chroniques arabes des Croisades, textes recueillis et présentés par Francisco Gabrieli [1963], Paris, Sindbad, 1977 (пер. с итал.).

Dupront, Alphonse, Du sacré, croisades et pèlerinages, images et langages, Paris, Gallimard, 1987.

Flori, Jean, Guerre sainte, Jihad, Croisade. Violence et religion dans le christianisme et l’islam, Paris, Seuil, 2002.

[Idem], Les Croisades. Origines, réalisation, institutions, déviations, Paris, Jean-Paul Gisserot, 2001.

Hillenbrand, Carole, The Crusades. Islamic Perspective, Edinburgh, Edinburgh University Press, 1999.

Kedar, Benjamin Z., Croisade and Mission. European Approaches toward the Muslims, Princeton, Princeton University Press, 1984.

Lobrichon, Guy, 1099, Jérusalem conquise, Paris, Cerf, 1998.

Riley-Smith, Jonathan, Les Croisades, Paris, Pygmalion, 1990 (пер. с англ.).

Siberry, Elizabeth, Criticism of Crusading, 1095–1274, Oxford, Clarendon Press, 1985.

Sivan, Emmanuel, L’Islam et la Croisade, Paris, 1968.

Tyernian, Christopher, «What the Croisads Meant to Europe», in Linehan — Nelson, p. 131–145.

Bezzola, Reto R., Les Origines et la Formation de la littérature courtoise en Occident, Paris, 1944–1963, 5 vol.

Cazenave, Michel; Poirion, Daniel; Strubel, Armand; Zink, Michel, L’Art d’aimer au Moyen Age, Paris, Philippe Lebaud, 1997.

Duby, Georges, Mâle Moyen Age. De l’amour et autres essais, Paris, Flammarion, 1988.

Huchet, Jean-Charles, L’amour discourtois. La «fin’amor» chez les premiers troubadours, Toulouse, Privat, 1987.

Köhler, Erich, L’Aventure chevaleresque. Idéal et réalité dans le roman courtois, [1956], Paris, Gallimard, 1974 (пер. с нем.).

Régnier-Bohler, Danielle, статья «Amour courtois» в Le Goff — Schmitt, p. 32–41.

Rey-Flaud, Henri, La Névrose courtoise, Paris, Navarin éditeur, 1983.

Rougemont, Denis de, L’Amour et l’Occident, Paris, Pion, n^lle éd. 1994.

Benton, J. E., Self and Society in Medieval France: The Memoir of Abbot Guibert de Nogent, New York, Harper and Row, 1970.

Boureau, Alain, «Un royal individu», Critique 52, 1996, p. 845–857.

Bynum, Caroline W., «Did the Twelfth Century Discover the Individual?», in Jesus as Mother. Studies in the Spirituality of the High Middle Ages, Berkeley, University of California Press, 1982, p. 82–109.

Coleman, Janet, dir., L’Individu dans la théorie politique et dans la pratique, Paris, PUF, 1996, p. 1–90.

Duby, Georges et Ariès, Philippe, Histoire de la vie privée, t. 2, Paris, Seuil, 1985, «L’émergence de l’individu», p. 503–619.

Gourevitch, Aron J., La Naissance de l’individu dans l’Europe médiévale, Paris, Seuil, 1997 (пер. с рус.).

Le Goff, Jacques, Saint Louis, Paris, Gallimard, 1996.

Melville, Gert und Schürer, Markus, ed., Das Eigene und das Ganze. Zum Individuellen im mittelalterlichen Religiösentum, Münster, LIT, 2002.

Morris, Colin, The Discovery of the Individual, 1050–1200, London, S. P. С. K., 1972.

Schmitt, Jean-Claude, «La découverte de l’individu, une fiction historiographique?», in Pierre Mengal et Françoise Parot, éd., La Fabrique, la Figure et la Feinte. Fictions et statut de la fiction en psychologie, Paris, Vrin, 1989, p. 213–236.

Ullmann, Walter, The Individual and Society in the Middle Ages, Baltimore, Johns Hopkins Press, 1966.

Zink, Michel, La Subjectivité littéraire. Autour du siècle de Saint Louis, Paris, PUF, 1985.

Boureau, Alain et Piron, Sylvain, éd., Pierre de Jean Olivi (1248–1298). Pensée scolastique, dissidence spirituelle et société, Paris, Vrin, 1999.

Bynum, Caroline W. and Freedman, Paul, Last Things. Death and the Apocalypse in the Middle Ages, Philadelphia, University of Pennsylvania Press, 2000.

Capitani, Ovidio e Miethke, Jürgen, dir., L’attesa della fine dei tempi nel Medioevo, Bologna, II Mulino, 1990.

Carozzi, Claude, Apocalypse et Salut dans le christianisme ancien et médiéval, Paris, Aubier, 1996.

Cohn, Norman, Les Fanatiques de l’Apocalypse, Paris, Payot, 1983 (пер. с англ.).

Head, Thomas, Landes, Richard, The Peace of God. Social Violence and Religious Response in France around the Year 1000, London, Cornell University Press, 1992.

Manselli, Raoul, La «Lectura super Apocalipsim» di Pietro di Giovanni Olivi, Roma, 1955.

Mendel, Arthur P., Vision and Violence (on the Millenium), Ann Arbor, The University of Michigan Press, 1992 (1 ed.); 1999 (2 ed.).

Reeves, Marjorie, Joachim of Fiore and the Prophetic Futur, London, Sutton, 1976.

Textes prophétiques et la Prophétie en Occident, XII^e—XVI^e siècle (Les), (материалы круглого стола в Шантийи, 1988), École française de Rome, 1990.

Töpfer, Bernhard, Das kommende Reich des Friedens, Berlin, 1964.

Verbeke, Werner, Verhelst, Daniel and Welkenhuysen, Andries, The Use and Abuse of Eschatology in the Middle Ages, Louvain, Leuven University Press, 1988.

Lobrichon Guy, La Religion des laïcs en Occident, XI^e—XIV^e siècle, Paris, Hachette, 1994.

Meersseman, G. G., Ordo fraternitatis. Confraternité e pietà dei laici nel Medioevo, Roma, Herder, 1977.

Vauchez, André, Les Laïcs au Moyen Age. Pratiques et expériences religieuses, Paris, Cerf, 1987.

Duby, Georges, «Les ’jeunes’» dans la société aristocratique dans la France du Nord-Ouest au XII^e siècle», Annales ESC, XIX, 1964 p. 835–846, также в Hommes et Structures du Moyen Age, Paris — La Haye, Mouton, p. 213–225.

Gauvard, Claude, «Les jeunes à la fin du Moyen Age. Une classe d’âge», Annales de l’Est, 1–2, 1982, p. 224–244.

Levi, Giovanni et Schmitt, Jean-Claude, dir., Histoire des jeunes en Occident, 1.1: De l’Antiquité à l’époque moderne, [1994], Paris, Seuil, 1996 (пер. с итал.).

Cullin, Olivier, Brève Histoire de la musique au Moyen Age, Paris, Fayard, 2002.

Gagnepain, Bernard, Histoire de la musique au Moyen Age. II. XIII^e—XIV^e siècle, Paris, Seuil, «Solfèges», 1996.

Hoppin, Richard, Medieval Music in the Middle Ages, New York, Norton, 1978; фр. изд.: La Musique au Moyen Age, Liège, Mardaga, 1991.

Boglioni, Pierre, dir., La Culture populaire au Moyen Age (материалы коллоквиума в Монреале, 1977), Montréal, L’Aurore, 1979.

Cardini, Franco, Magia, stregoneria, superstizioni nell’ Occidente medievale, Firenze, La Nuova Italia, 1979.

Cohn, Norman, Démonolâtrie et Sorcellerie au Moyen Age, Paris, Payot, 1982 (пер. с англ.).

Gurjewitsch, Aaron J., Mittelalterliche Volkskultur. Problem der Forschung, Dresden, UEB Verlag der Kunst, 1986.

Kaplan, Steven L., ed., Understanding Popular Culture, Berlin — New York, Mouton — de Gruyter Press, 1984.

Kieckhefer, Richard, Magic in the Middle Ages, Cambridge, Cambridge University Press, 1989.

Lecouteux, Claude, Fées, Sorcières et Loups-garous au Moyen Age. Histoire du double, Paris, Imago, 1992.

Manselli, Raoul, La Religion populaire au Moyen Age, Paris-Montréal, Vrin, 1975.

Bairoch, Paul, Batou, Jean et Chèvre, Pierre, La Population des villes européennes. Banque de données et analyse sommaire des résultats, 800–1850, Genève, Droz, 1988.

Bardet, Jean-Pierre et Dupâquier, Jacques, dir., Histoire des populations de l’Europe. I. Des origines aux prémices de la révolution démographique, Paris, Fayard, 1997.

Biller, Peter, The Measure of Multitude. Population in Medieval Thought, Oxford, Oxford University Press, 2000.

Contamine, Philippe et Guyotjeannin, Olivier, dir., La Guerre, la Violence et les Gens au Moyen, Age, Paris, Comité des Travaux historiques et scientifiques, 1996,2 t.

Gauvard, Claude, «De grace especial». Crime, État et société en France à la fin du Moyen Age, Paris, Publications de la Sorbonne, 1991, 2 vol.

Gonthier, Nicole, Cris de haine et Rites d’unité. La violence dans les villes, XII–XIV^e siècle, Turnhout, Brepols, 1992.

Nirenberg, David, Violence et Minorités au Moyen Age, Paris, PUF, 2001 (пер. с англ.).

Raynaud, Chistiane, La Violence au Moyen Age, XIII^e—XV^e siècle, Paris, Le Léopard d’Or, 1990.

Beaujouan, Guy, Par raison de nombres. L’art du calcul et les savoirs scientifiques médiévaux, Aldershot-Brookfield, Variorum Reprints, 1991.

[Idem], «La science dans l’Occident médiéval chrétien», in Taton, René, dir., La Science antique et médiévale des origines à 1450, Paris, 1966 (1 ed.), PUF, 1994 (2 ed.).

Crombie, Alister C., «The Relevance of the Middle Ages to the Scientific Movement», in Science, Optics and Music in Medieval and Early Modem Thought, London — Roncevere, The Hambledon Press, 1990, p. 41–71.

[Idem], Scientific Change: Historical Studies in the Intellectual, Social and Technical Conditions for Scientific Discovery and Technical Invention from Antiquity to the Present (материалы симпозиума по истории науки, Оксфорд, 1961), London — New York, Heinemann Educational Books, Basic Books, 1963.

[Idem], Robert Grosseteste and the Origins of Experimental Science, 1100–1700, Oxford, Clarendon Press, 1953(1 ed.), 1971 (3 ed.).

[Idem], Augustine to Galileo: Medieval and Early Modem Science, 1952 (1 ed.), 1953 (2 ed.), 1959 (3 ed.; изд. испр. и доп., в 2-х тт.), 1971 (4 ed.), 1979 (5 ed.); фр. изд.: Histoire des sciences de saint Augustin à Galilée, Paris, 1952.

Grant, Edward, Physical Science in the Middle Ages, New York & London, Wiley, 1971.

Lindberg, В. С., ed., Science in the Middie Ages, Chicago — London, Chicago University Press, 1978.

Minois, Georges, L’Église et la Science. De saint Augustin à Galilée, Paris, Fayard, 1990.

Murray, Alexander, статья «Raison» в Le Goff — Schmitt, p. 934, 949.

Murray, Alexander, Reason and Society in the Middle Ages, Oxford, Clarendon Press, 1978.

Stock, Brian, Myth and Science in the XII^th Century. A Study of Bernard Silvester, Princeton, Princeton University Press, 1972.

Beaune, Colette, La Naissance de la nation France, Paris, Gallimard, 1985.

Geary, Patrick J., The Myths of Nations. The Medieval Origins of Europe, Princeton, Princeton University Press, 2002.

Gieysztor, Alexander, «Gens Poloniae: aux origines d’une conscience nationale», Mélanges E. R. Labande, Poitiers, Centre d’études supérieures de civilisation médiévale, 1974, p. 351–362.

Moeglin, Jean-Marie, «De la „nation allemande“ au Moyen Age», Revue française d’histoire des idées politiques, numéro spécial, Identités et Spécificités allemandes, n° 14, 2001, p. 227–260.

Zientara, Benedykt, Swit narodôw europejskich, Warszawa, PIW, 1985 (существует немецкий перевод, 1997).

Barreiro Rivas, José Luis, The Construction of Political Space: Symbolic and Cosmological Elements (Jerusalem and Santiago in Western History), Jerusalem — Santiago, Al-Quds University, The Araguaney Foundation, 1999.

[Idem], La Funciôn politica de las caminos de peregrination en la Europa medieval. Estudio del camino de Santiago, Madrid, Editorial Tecnos, 1997.

Bennassar, Bartolomé, Saint-Jacques-de-Compostelle, Paris, Julliard, 1970.

Dupront, Alphonse, Saint-Jacques-de-Compostelle. Puissance du pèlerinage, Turnhout, Brepols, 1985.

Gicquel, Bernard, La Légende de Compostelle. Le livre de saint Jacques, Paris, Tallandier, 2003.

Oursel Raymond, Les Pèlerins du Moyen Age: les hommes, les chemins, les sanctuaires, Paris, 1957.

Vásquez de Parga, Luis, Lacarra, José Maria, Uría Riu, Juan, Las Peregrinaciones a Santiago de Compostela, Madrid, 1948–1950, 3 vol.

Vielliard, Jeanne, Le Guide du pèlerin de Saint-Jacques-de-Compostelk, Mâcon — Paris, 1938 (1 éd.); Protat, 1981 (5 éd.).

Carozzi, Claude et Taviani-Carozzi, Huguette, dir., Faire mémoire. Souvenir et commémoration au Moyen Age, Aix-en-Provence, Publications de l’université de Provence, 1994.

Carruthers, Mary, The Book of Memory, Cambridge University Press, 1940; Le Livre de la mémoire, Paris, Macula, 2002 (пер. с англ.).

[Idem], The Craft of Thought. Meditatio. Thinking and the Making of Images, 400–1200, Cambridge University Press, 1998; французское издание: Machina memorialis. Méditation, rhétorique et fabrication des images au Moyen Age, Paris, Gallimard, 2002.

Clanchy, Michel, From Memory to Written Record. England, 1066–1907, London, Edward Arnold, 1996 (2 ed.).

Geary, Patrick J., [1996], La Mémoire et l’Oubli à la fin du premier millénaire, Paris, Aubier, 1996 (пер. с англ.).

[Idem], Phantoms of Remembrance, Princeton, Princeton University Press, 1994.

Lauwers, Michel, La Mémoire des ancêtres, le Souci des morts. Morts, rites et société au Moyen Age, Paris, Beauchesne, 1997.

Le Goff, Jacques, Histoire et Mémoire (первоначально — по-итальянски, 1981); фр. изд.: Paris, Gallimard, «Folio», 1988.

Oexle, Otto Gerhard, dir., Memoria als Kultur, Göttingen, Vandenhoeck & Ruprecht, 1995.

Restaino, Rosangela, Ricordare e dimenticare nella cultura del Medioevo (выступление на коллоквиуме в Тренто, 4–6 апреля 2002), Memoria. Ricordare e dimenticare nella cultura del Medioevo, in Quaderni medievali 54, dicembre 2002, p. 221–238.

Yates, Frances A., The Art of Memory, 1966; фр. изд.: L’Art de la mémoire, Paris, Gallimard, 1975.

Zinn J^r, Grover A., «Hugh of Saint-Victor and the Art of Memory», Viator, 5, 1974, p. 211–234.

Arnaldi, Girolamo, статья «Église et Papauté» в Le Goff — Schmitt, p. 322–345.

Barraclough, Geoffrey, The Medieval Papacy, London, 1968.

De Rosa, Gabriele, Cracco, Giorgio, Il Papato e l’Europa, Suveria Mannelli, Rubbetino Editore, 2001.

Guillemain, Bernard, Les Papes d’Avignon, 1309–1376, Paris, Cerf, 1998.

Miccoli, Giovanni, Chiesa gregoriana, Roma, Herder, 1999.

Pacaut, Marcel, Histoire de la Papauté, Paris, Fayard, 1976.

Paravicini Bagliani, Agostino, Il trono di Pietro. L’universalità del papato da Alessandro III a Bonifazio VIII, Roma, La Nuova Italia Scientifica, 1996.

[Idem], La Cour des papes au XIII^e siècle, Paris, Hachette, 1995.

Alexandre-Bidon, Danièle, «La lettre volée: apprendre à lire à l’enfant au Moyen Age», Annales ESC, 44, 1989, p. 953–992.

Avrin, Leila, Scribes, Script and Books. The Book Arts from Antiquity to the Renaissance, Chicago — London, American Library Association and the British Library, 1991.

Bataillon, Louis J., La Production du livre universitaire au Moyen Age. Exemplar et pecia, Paris, Éd. du CNRS, 1988.

Batany, Jean, статья «Écrit/Oral» в Le Goff — Schmitt, p. 309–321.

Baumgartner, Emmanuelle et Marchello-Nizia, Christiane, Théories et Pratiques de l’écriture au Moyen Age, Paris, Paris X-Nanterre, Centre de recherches du département de français, coll. «Littérales», 1988.

Bourlet, Caroline et Dufour, Annie, éd., L’Écrit dans la société médiévale. Divers aspects de sa pratique du XI^e au XV^e siècle. Textes en hommage à Lucie Fossier, Paris, Éd. du CNRS, 1991.

Cavallo, Guglielmo et Charrier, Roger, dir., Histoire de la lecture dans le monde occidental [1995], Paris, Seuil, 1997 (пер. с итал.).

Cavallo, Guglielmo, Libri e lettori nel Medioevo. Guida storica e critica, Roma-Bari, Laterza, 1989.

Charrier, Roger et Martin, Henri-Jean, dir., Histoire de l’édition française. I. Le Livre conquérant. Du Moyen Age au milieu du XVII^e siècle, Paris, Fayard/Le Cercle de la librairie, 1989.

Civiltà comunale: Libro, scrittura, documento (материалы исторического конгресса в Генуе, 1988), Genova, Atti della Società ligure di Storia Patria, n. s., vol. XXIX (CIII), fasc. II, 1989.

Clanchy, Michael T., From Memory to Written Record, England, 1066–1307, Cambridge, Mass., Harvard University Press, 1979 (1 ed.), Oxford, Blackwell, 1993 (2 ed.).

Ganz, P. F., The Role of the Book in Medieval Culture, Tumhout, Brepols, 1986, 2 vol.

Glénisson, Jean, éd., Le Livre au Moyen Age, Paris, CNRS, 1988.

Hamman, Adalbert-Gauthier, L’Épopée du livre. Du scribe à l’imprimerie, Paris, Perrin, 1985.

Martin, Henri-Jean et Vezin, Jean, éd., Mise en page et mise en texte du livre manuscrit, Paris, Éd. du Cercle de la librairie, Promodis, 1990.

Ornato, Ezio, La Face cachée du livre médiéval, Rome, Viella, 1993.

Parkes, M. B., Pause and Effect. An Introduction to the History of Punctuation in the West, Aldershot, Scholar Press, 1992.

[Idem], Scribes, Scripts and Readers: Studies in the Communication, Presentation and Discrimination of Medieval Texts, London — Rio Grande (Ohio), The Hambladon Press, 1991.

Petrucci, Armando, «Lire au Moyen Age», in Mélanges de l’École française de Rome, 96, 1984, p. 604–616.

[Idem], La scrittura. Ideologia e rappresentazione, Torino, Einaudi, 1986.

Recht und Schrift im Mittelalter (Vorträge und Forschungen 23), Sigmaringen, 1977.

Roberts, G. H. and Skeat, T. G., The Birth of the Codex, London, Oxford University Press, 1983.

Saenger, Paul, «Silent Reading: Its Impact on Late Medieval Script and Society», Viator 13, 1982, p. 367–414.

[Idem], «The Separation of Words and the Order of Words. The Genesis of Medieval Reading», in Scrittura e civiltà, 144, 1940, p. 49–74.

Sirat, Colette, Du scribe au livre. Les manuscrits hébreux au Moyen Age, Paris, Éd. du CNRS, 1994.

Stock, Brian, The Implications of Literacy. Written Language and Models of Interpretation in the XI^th and XII^th Centuries, Princeton, Princeton University Press, 1983.

Vocabulaire du livre et de l’écriture au Moyen Age, Turnhout, Brepols, 1989 (CIVICIMA, Études sur le vocabulaire intellectuel du Moyen Age, II).

Zerdoun Bat-Yehouda, Monique, éd., Le Papier au Moyen Age: histoire et techniques, Turnhout, Brepols, 1986.

Bellomo, Manlio, L’Europa del diritto comune, Roma, Il Cigno Galileo Galilei, 1988 (1 ed.), 1996(7 ed.).

Calasso, Francesco, Medioevo del diritto. I. Le fonti, Milano, 1954.

Chiffoleau, Jacques, статья «Droit» в Le Goff — Schmitt, p. 290–308.

Gaudemet, Jean, La Formation du droit canonique médiéval, Londres, Variorum Reprints, 1980.

Grossi, Paolo, L’ordine giuridico medievale, Roma — Bari, Laterza, 1995.

Legendre, Pierre, Écrits juridiques du Moyen Age occidental, Londres, Variorum Reprints, 1988.

[Idem], La Pénétration du droit romain dans le droit canonique classique de Gratien à Innocent IV (1140–1254), Paris, 1964.

Post, Gaines, Studies in Medieval Legal Thought. Public Law and the State, 1100–1322, Princeton, 1964.

Radding, Charles M., The Origin of Medieval Jurisprudence. Pavia and Bologna, 850–1150, New Haven, Yale University Press, 1988.

Reynold, Susan, «Medieval Law», in Linehan — Nelson, p. 485–502.

Bartlett, Robert, Trial by Pire and Water. The Medieval Judicial Ordeal, Oxford, Oxford University Press, 1986.

Chiffoleau, Jacques, Les Justices du pape. Délinquance et criminalité dans la région d’Avignon aux XIV^e et XV^e siècles, Paris, Publications de la Sorbonne, 1984.

Gauvard, Claude et Jacob, Robert, dir., Les Rites de la Justice. Gestes et rituels judiciaires au Moyen Age, Paris, Cahiers du Léopard d’Or, 2000.

Gauvard, Claude, статья «Justice et paix» в Le Goff — Schmitt, p. 587–594.

Gauvard, Claude, «De grace especial». Crime, État et société en France à la fin du Moyen Age, Paris, Publications de la Sorbonne, 1991, 2 vol.

Gonthier, Nicole, Le Châtiment du crime au Moyen Age, XII^e—XVI^e siècle, Presses universitaires de Rennes, 1998.

Guenée, Bernard, Tribunaux et Gens de justice dans le bailliage de Senlis à la fin du Moyen Age (vers 1380-vers 1550), Paris, 1963.

Jacob, Robert, «Le jugement de Dieu et la formation de la fonction de juger dans l’histoire européenne», Archives de philosophie et de droit, 1994.

[Idem], Images de la justice. Essai sur l’iconographie judiciaire du Moyen Age à l’âge classique, Paris, Le Léopard d’Or, 1994. Justice au Moyen Age (sanction ou impunité?) (La), Senefiance, n° 16, 1986. Preuve. Recueils de la Société Jean-Bodin (La), t. XVII, Bruxelles, 1965.

Albaret, Laurent, L’Inquisition, rempart de la foi? Paris, Gallimard, «Découvertes», 1998.

Bennassar, Bartolomé, dir., L’Inquisition espagnole, Paris, Hachette, 1979.

Étranger au Moyen Age (L’) (коллоквиум Общества историков-медиевистов, преподающих в учебных заведениях, Геттинген, 1999), Paris, Publications de la Sorbonne, 2000.

Gauvard, Claude, статья «Torture» в Gauvard — de Libera — Zink, p. 1397.

Geremek, Bronislaw, Les Marginaux parisiens aux XIV^e et XV siècles, Paris, Flammarion, 1976.

Yogna-Prat, Dominique, Ordonner et exclure. Cluny et la société chrétienne face à l’hérésie, au judaïsme et à l’Islam, Paris, Aubier 1998.

Mitre Fernandez, Emilio, Fronterizos de Clio (Marginados, Oisidentes y Desplazados en la Edad Media), Universidad de Granada, 2003.

Moore, Robert I., [1987], La Persécution: sa formation en Europe, Paris, Les Belles Lettres, 1991 (пер. с англ.).

Schmieder, Felicitas, Europa und die Fremden. Die Mongolen im Urteil des Abendlandes vom 13. bis in das 15. Jahrhundert, Sigmaringen, 1994.

Vincent, Bernard, éd., «Les marginaux et les exclus dans l’histoire», Cahiers Jussieu, n° 5, Paris, 1979.

Vodola, Elisabeth, Excommunication in the Middle Ages, Berkeley, California University Press, 1986.

Weidenfeld, Katia, статья «Police» в Gauvard — de Libera — Zink, p. 1128–1129.

Zaremska, Hanna, статья «Marginaux» в Le Goff — Schmitt, p. 639, 654.

Zaremska, Hanna, Les Bannis du Moyen Age, Paris, Aubier, 1996.

Alexandre, Pierre, Le Climat en Europe au Moyen Age. Contribution à l’histoire des variations climatiques de 1000 à 1425 d’après les sources narratives de l’Europe occidentale, Paris, ÉHESS, 1987.

Comprendre et Maîtriser la nature au Moyen Age. Mélanges d’histoire des sciences offerts à Guy Beaujouan, Genève, Droz, 1994.

Fumagalli, Vito, Paesaggi della paura. Vita e natura nel Medioevo, Bologna, II Mulino, 1994.

[Idem], L’uomo e l’ambiente nel Medioevo, Bari, Laterza, 1992.

Gregory, Tullio, статья «Nature» в Le Goff — Schmitt, p. 806–820.

Milieux naturels, Espaces sociaux. Études offertes à Robert Delort, Paris, Publications de la Sorbonne, 1997.

Solère, Jean-Luc, статья «Nature» в Gauvard — de Libera — Zink, p. 967–976.

Il teatro dellia Natura, numéro spécial de Micrologies, TV, 1996.

Витке, Joachim, Studien zum Ritterbegriff im 12. und 13. Jahrhundert, Heidelberg, 1964.

Cardini, Franco, «Le guerrier et le chevalier», in Le Goff, Jacques, dir., L’uomo medievale, Bari, Laterza, 1987, и во фр. изд.: Paris, Seuil, 1989, 1994, p. 87–128.

Duby, Georges, Guillaume le Maréchal ou le Meilleur Chevalier du monde, Paris, Fayard, 1984.

Fleckenstein, Joseph, Das ritterliche Turnier im Mittelalter, Göttingen, Vandenhoeck & Ruprecht, 1985.

Flori, Jean, Chevalier et Chevalerie au Moyen Age, Paris, Hachette, 1998.

[Idem], L’Idéologie du glaive. Préhistoire de la chevalerie, Genève, Droz, 1981.

Gies, Frances, The Knight in History, New York, Harper and Row, 1984.

Keen, Maurice, Chivalry, New Haven, Yale University Press, 1984.

Köhler, Éric, L’Aventure chevaleresque. Idéal et réalité dans le roman courtois, Paris, Gallimard, 1974 (пер. с нем.).

Reuter, Hans Georg, Die Lehre vom Ritterstandzum Ritterbegriff in Historiographie und Dichtung vom 11. bis zum 13. Jahrhundert, Köln — Wien, Böhlau, 1971.

Boesch-Gajano, Sofia, La santità, Roma — Bari, Laterza, 1999.

Brown, Peter, Le Culte des saints: son essor et sa fonction dans l’Antiquité tardive, [1981], Paris, Cerf, 1984 (пер. с англ.).

Fonctions des saints dans le monde occidental (III^e—XIII^e s.) (Les), École française de Rome, 1991. Geary, Patrick J., Le Vol des reliques au Moyen Age, Paris, Aubier, 1992 (пер. с англ.).

Kleinberg, A. M., Prophets in their Own Country. Living Saints and the Making of Sainthood in the Later Middle Ages, Chicago-London, University of Chicago Press, 1992.

Mitterauer, Michael, Ahnen und Heilige. Namensgebung in der europäischen Geschichte, München, Beck, 1993.

Schmitt, Jean-Claude, Le Saint Lévrier. Guinefort guérisseur d’enfants depuis le XIII^e siècle, Paris, Flammarion, 1979.

Vauchez, André, Saints, Prophètes et Visionnaires. Le pouvoir surnaturel au Moyen Age, Paris, Albin Michel, 1999.

[Idem], «Le Saint», in Jacques Le Goff, éd., L’uomo medievale, Bari, Laterza, 1987, и во французском издании: Paris, Seuil, 1989, p. 345–380.

Vauchez, André, dir., Histoire des saints et de la sainteté chrétienne, Paris, Hachette, 1986–1988, vol. I–XI.

Ehlers, Joachim, Die Entstehung des deutschen Reiches, München, Oldenbourg, 1994.

Folz, Robert, L’Idée d’Empire en Occident du V^e au XIV^e siècle, Paris, Aubier, 1972.

Parisse, Michel, Allemagne et Empire au Moyen Age, Paris, Hachette, 2002.

Rapp, Francis, Le Saint Empire romain germanique, d’Otton le Grand à Charles Quint, Paris, Tallandier, 2000.

Archéologie du village déserté, Paris, ÉHÉSS, 1970, 2 vol.

Bourin, Monique et Durand, Robert, Vivre au village au Moyen Age. Les solidarités paysannes du XI^e au siècle, Presses universitaires de Rennes, 2000.

Chapelet, Jean et Fossier, Robert, Le Village et la Maison au Moyen Age, Paris, Hachette, 1980.

Homans, G. C., English Villages of the XIII^th Century, Cambridge, Mass., Harvard University Press, 1941.

Village au temps de Charlemagne (Un) (каталог выставки в Музее народного искусства и традиций), Paris, Réunion des Musées nationaux, 1988.

Aurell, Martin, Les Noces du comte. Mariage et pouvoir en Catalogne (785–1213), Paris, Publications de la Sorbonne, 1995.

Burguière, André, dir., Histoire de la famille, Paris, Armand Colin, 1986.

Duby, Georges et Le Goff, Jacques, dir., Famille et Parenté dans l’Occident médiéval, Ecole française de Rome, 1977.

Duby, Georges, Le Chevalier, la Femme et le Prêtre. Le mariage dans la France féodale, Paris, Hachette, 1961.

Flandrin, Jean-Louis, Familles. Parenté, maison et sexualité dans l’Ancienne Société, Paris, Hachette, 1976; Seuil, 1984.

Gaudemet, Jean, Le Mariage en Occident, Paris, Cerf, 1987.

Goody, Jack, The European Family. An Historico-anthropological Essay, Oxford, Blackwell, 2001; фр. изд.: La Famille en Europe, Paris, Seuil, 2001.

Guerreau-Jalabert, Anita, статья «Parenté» в Le Goff — Schmitt, p. 861–876.

Guerreau-Jalabert, Anita, «Sur les structures de parenté dans l’Europe médiévale», Annales ESC, 1981, p. 1028–1049.

Herlihy, David, Medieval Households, Cambridge, Mass., Harvard University Press, 1985.

Il matrimonio nella società altomedievale, Settimane di studi sull’ alto medioevo, Spolète, XXIV, 1977.

Le Jan, Régine, Famille et Pouvoir dans le monde franc (XII^e—X^e siècle), Paris, Publications de la Sorbonne, 1995.

Lett, Didier, Famille et Parenté dans l’Occident médiéval, V^e—XV^e siècle, Paris, Hachette, 2000.

Alexandre-Bidon, Danièle et Treffort, C., dir., La Mort au quotidien dans l’Occident médiéval, Presses universitaires de Lyon, 1993.

Ariès, Philippe, L’Homme devant la mort, Paris, Seuil, 1977.

Baschet, Jérôme, Les Justices de l’au-delà. Les représentations de l’enfer en France et en Italie (XII^e—XV^e siècle), École française de Rome, 1993.

Bernstein, Alan, The Formation of Hell, Ithaca — London, Cornell University Press, 1993.

Borst, Arno, ed., Tod im Mittelalter, Konstanz, Konstanz Universität-Verlag, 1993.

Carozzi, Claude, Le Voyage de l’âme dans l’au-delà d’après la littérature latine (V^e—XIII^e s.), École française de Rome, 1994.

Chiffoleau, Jacques, La Comptabilité de l’au-delà, les Hommes, la Mort et la Religion dans la région d’Avignon à la fin du Moyen Age, École française de Rome, 1980.

Death in the Middle Ages, Louvain, Presses universitaires de Louvain, 1983.

Delumeau, Jean, Une histoire du Paradis, Paris, Fayard, 1992, 2 vol.

Dies ilia. Death in the Middle Ages (материалы коллоквиума в Манчестере, 1983), Liverpool, Cairns, 1984.

Erlande-Brandenburg, Alain, Le roi est mort. Étude sur les funérailles, les sépultures et les tombeaux des rois de France jusqu’à la fin du XIII^e siècle, Genève, Droz, 1975.

Goody, Jack, Death, Property and the Ancestors, Stanford, Stanford University Press, 1962.

Lauwers, Michel, статья «Mort» в Le Goff — Schmitt, p. 771–789.

Lauwers, Michel, La Mémoire, les Ancêtres, le Souci des morts. Morts, rites et société au Moyen Age (diocèse de Liège, XI^e—XIII^e siècle), Paris, Beauchesne, 1997.

Le Goff, Jacques, статья «Au-delà» в Le Goff — Schmitt, p. 89–102.

Le Goff, Jacques, La Naissance du Purgatoire, Paris, Gallimard, 1981.

Mitre Fernandez, Emilio, La Muerte vencida. Imagines e historia en el Occidente Medieval (1200–1348), Madrid, Encuentro, 1988.

Morgan, Alison, Dante and the Medieval Other World, Cambridge, Cambridge University Press, 1990.

Ohler, Norbert, Sterben und Tod im Mittelalter, München, Artemis Verlag, 1990.

Schmitt, Jean-Claude, Les Revenants, les Vivants et les Morts dans la société médiévale, Paris, Gallimard, 1994.

Treffort, Cécile, L’Église carolingienne et la Mort. Christianisme, rites funéraires et pratiques commémoratives, Presses universitaires de Lyon, 1996.

Dinzelbacher, Peter, Mittelalterliche Visionsliteratur, Darmstadt, Wiss, 1985.

Gregory, Tullio, ed., I sogni nel Medioevo, Roma, Ed. dell’Ateneo, 1985.

Le Goff, Jacques, статья «Rêves» в Le Goff — Schmitt, p. 950–958.

Paravicini Bagliani, Agostino und Stabile, Giorgio, Träume im Mittelalter. Chronologische Studien, Stuttgart und Zürich, Belser Verlag, 1989.

Erlande-Brandenburg, Alain, La Cathédrale, Paris, Fayard, 1989.

20 siècles en cathédrales (каталог выставки в Реймсе), Paris, Monum, 2001.

Alessio, Franco, статья «Scolastique» в Le Goff — Schmitt, p. 1039–1055.

Baldwin, John W., The Scholastic Culture of the Middle Ages, 1000–1300, Lexington, B.C., Heath, 1971.

Le Goff, Jacques, Les Intellectuels au Moyen Age, Paris, Seuil, 1957, n^,e éd., 1985.

Libéra, Alain de, Penser au Moyen Age, Paris, Seuil, 1991.

Solère, Jean-Luc, статья «Scolastique» в Gauvard — de Libera — Zink, p. 1299–1310.

Southern, R. W., Scholastic Humanism and the Unification of Europe. I. Foundations, Oxford, Blackwell, 1995.

Vignaux, Paul, Philosophie au Moyen Age, n^lle éd., Paris, Vrin, 2002.

Horowitz, Jeannine, «Les danses cléricales dans les églises au Moyen Age», Le Moyen Age XCV, 1989, p. 279–292.

Sahlin, Margit, Étude sur la carole médiévale, Uppsala, 1940.

Aertsen, J. A. und Speer, Andréas, ed., Was ist Philosophie im Mittelalter? Berlin — New York, W. de Gruyter, 1998.

Boulbach, Libère, статья «Philosophie» в Gauvard — de Libera — Zink, p. 1081–1094.

Chenu, Marie-Dominique, La Théologie au XII^e siècle, Paris, 1957.

[Idem], La Théologie comme science au XIII^e siècle, Paris, 1957 (3 éd).

Libera, Alain de, La Philosophie médiévale, Paris, PUF» 1993.

De Rijk, L. M., La Philosophie au Moyen Age, Leyde, Brill, 1985.

Ghisalberti, Alessandro, Medioevo teologico, Roma — Bari, Laterza, 1990.

Gilson, Etienne, L’Esprit de la philosophie médiévale, Paris, Vrin, 1978 (2 éd.).

Jeauneau, Edouard, La Philosophie au Moyen Age, Paris, PUF, «Que sais-je?», 1976(3 éd.).

Solère, Jean-Luc et Kaluza, Zenon, éd., La Servante et la Consolatrice. La philosophie au Moyen Age et ses rapports avec la théologie, Paris, Vrin, 2002.

Vignaux, Paul, Philosophie au Moyen Age, n^lle éd., Paris, Vrin, 2002.

Amouretti, Marie-Claire et Cornet, Georges, Hommes et Techniques de l’Antiquité à la Renaissance, Paris, Armand Colin, 1993.

Antiqui und Moderni. Traditionsbewusstsein und Fortschrittsbewusstsein im späten Mittelalter. Miscellanea Mediavalia, 9, Berlin, 1974.

Beck, Patrice, dir., L’Innovation technique au Moyen Age, Paris, Errance, 1998.

Bloch, Marc, «Avènement et conquêtes du moulin à eau», Annales H ES, 1935, p. 538–563.

[Idem], «Les „inventions“ médiévales», Annales HES, 1935, p. 634, 643.

Europäische Technik im Mittelalter, 800 bis 1400. Tradition und Innovation. Ein Handbuch, U. Lindgren, ed., Berlin, Gebr. Mann Verlag, 1997.

Gille, Bertrand, Histoire des techniques, Paris, Gallimard, Encyclopédie de la Pléiade, 1978.

Lardin, Philippe et Bûhrer-Thierry, Geneviève, éd., Techniques. Les paris de l’innovation, Médiévales, 39, automne 2000.

Long, Pamela В., ed., Science and Technology in Medieval Society. Annals of the New York Academy of Sciences, vol. 441, 1985.

White, Lynn Jr, Technologie médiévale et Transformations sociales, Paris, 1969 (пер. с англ.).

Argent au Moyen Age (L’) (материалы конгресса Общества историков-медиевистов, преподающих в учебных заведениях, Клермон-Ферран, 1997), Paris, Publications de la Sorbonne, 1998.

Dollinger, Philippe, La Hanse, XII^e—XVII^e siècle, Paris, 1964.

Jorda, Henri, Le Moyen Age des marchands. L’utile et le nécessaire, Paris, L’Harmattan, 2002.

Lebecq, Stéphane, Marchands et Navigateurs frisons du haut Moyen Age, Presses universitaires de Lille, 1983,2 vol.

Le Goff, Jacques, Marchands et Banquiers du Moyen Age, Paris, PUF, «Que sais-je?», n^lle éd. 2000.

Marchand du Moyen Age (Le) (материалы конгресса Общества историков-медиевистов, преподающих в учебных заведениях, Реймс, 1988), Paris, SHMES, 1992.

Monnet, Pierre, статья «Marchands» в Le Goff — Schmitt, p. 624–638.

Renouard, Yves, Les Hommes d’affaires italiens au Moyen Age, Paris, 1968.

Sapori, Armando, Le Marchand italien au Moyen Age, Paris, 1952.

Tangheroni, Marco, Commercio e navigazione nel Medioevo, Roma — Bari, Laterza, 1996.

Bec, Philippe, Anthologie des troubadours, Paris, Hachette, «10/18», 1979.

Bec, Pierre, Burlesque et Obscénité chez les troubadours. Le contretexte au Moyen Age, Paris, Stock, «Moyen Age», 1984.

Brunel-Lobrichon, Geneviève, Duhamel-Amado, Claudie, Au temps des troubadours, XII^e—XIII^e siècle, Paris, Hachette, 1947.

Gouiran, Gérard, L’Amour et la Guerre. L’œuvre de Bertran de Born, Aix-en-Provence, Publications de l’université de Provence, 1985.

Huchet, Jean-Charles, L’Amour discourtois. La «fin’amor» chez les premiers troubadours, Toulouse, Privat, 1987.

Nelli, René, L’Érotique des troubadours, Toulouse, Privat, 1963 (1 ed.), 1984 (2 ed.).

Payen, Jean-Charles, Le Prince d’Aquitaine. Essai sur Guillaume IX, son œuvre et son érotique, Paris, Honoré Champion, 1980.

Roubaud, Jacques, La Fleur inverse. L’art des troubadours, Paris, Les Belles Lettres, 1994.

Zuchetto, Gérard, Terre des troubadours, XII^e—XIII^e siècles, Paris, Éditions de Paris, 1996.

Allard, Guy H. et Lusignan, Serge, éd., Les Arts mécaniques au Moyen Age, Paris — Montréal, Vrin — Bellarmin, 1982.

Fossier, Robert, Le Travail au Moyen Age, Paris, Hachette, 2000.

Hamesse, Jacqueline et Muraille, Colette, éd., Le Travail au Moyen Age, une approche interdisciplinaire, Louvain-la-Neuve, Publications de l’Institut d’études médiévales, 1990.

Heers, Jacques, Le Travail au Moyen Age, Paris, PUF, «Que sais-je?», 1965.

Lavorare nel medioevo (материалы коллоквиума в Тоди, 1980), Perugia, 1983.

Le Goff, Jacques, статья «Travail» в Le Goff — Schmitt, p. 1137–1149.

Wolff, Philippe et Mauro, Federico, dir., Histoire générale du Travail. II: L’Age de l’artisanat (V^e—XVIII^e siècle), Paris, 1960.

Arnaldi, Girolamo, ed., Le origine dell’Università, Bologna, II Mulino, 1974.

Brizzi, Gian Paolo e Verger, Jacques, dir., Le università d’Europa, Milano, Amilcare Pizzi, 1990–1994, 5 vol.

Classen, Peter, Studium und Gesellschaft im Mittelalter, Stuttgart, A. Hiersemann, 1983.

[Idem], «Zur Bedeutung der mittelalterlichen Universitäten», in Mittelalterforschung, Berlin, Colloquium Verlag, 1981.

[Idem], «Die hohen Schulen und die Gesellschaft im 12. Jahrhundert», Archiv für Kulturgeschichte, 1966.

Cobban, Alan B., The Medieval Universities: Their Development and Organisation, London, Methuen, 1975.

Fried, Johannes, dir., Schulen und Studium im sozialen Wandel des hohen und späten Mittelalters, Sigmaringen, Thorbecke, 1986.

Hamesse, Jacqueline, dir., Manuels, programmes de cours et techniques d’enseignement dans les universités médiévales, Louvain-la-Neuve, Publications de l’Institut d’études médiévales, 1994.

Le Goff, Jacques, Les Intellectuels au Moyen Age, Paris, Seuil, 1957 (1 ed.), 1985 (2 ed.).

Lusignan, Serge, «Vérité garde le Roy». La construction d’une identité universitaire en France (XIII^e—XV^e siècle), Paris, Publications de la Sorbonne, 1999.

Rashdall, Hastings, The Universities of Europe in the Middle Ages, new ed., Powicke-Emden, Oxford University Press, 1936, 3 vol.

Riche, Pierre, Écoles et Enseignement dans le haut Moyen Age, Paris, Aubier, 1979.

Ruegg, Walter, dir., A History of the University in Europe, t. 1., Hilde de Ridder-Symoens, dir., Universities in the Middle Ages, Cambridge, Cambridge University Press, 1992.

Verger, Jacques, статья «Université» в Le Goff — Schmitt, p. 1166–1182.

Verger, Jacques, Les Universités au Moyen Age, Paris, PUF, 1973 (1 éd.), 1999 (2 éd.).

Weijers, Olga, Terminologie des universités au XIII^e siècle, Rome, Ed. dell’Ateneo, 1987.

Barthélémy, Dominique, статья «Seigneurie» в Le Goff — Schmitt, p. 1056–1066.

Barthélémy, Dominique, L’Ordre seigneurial, XI^e—XII^e siècle, Paris, Seuil, 1990.

Bloch, Marc, La Société féodale, Paris, Albin Michel, 1939–1940 (1 éd), 1968 (2 éd).

Duby, Georges, Les Trois Ordres ou l’Imaginaire du féodalisme, Paris, Gallimard, 1978.

Guerreau, Alain, статья «Féodalité» в Le Goff — Schmitt, p. 387–406.

Guerreau Alain, Le Féodalisme, un horizon théorique, Paris, Le Sycomore, 1980.

Le Goff, Jacques, «Les trois fonctions indo-européennes, l’historien et l’Europe féodale», Annales ESC, novembre-décembre 1979, p. 1187–1215.

Poly, Jean-Pierre et Bournazel, Éric, La Mutation féodale, X^e—XII^e siècle, Paris, PUF, 1980.

Reynolds, Susan, Fiefs and Vassals, New York-Oxford, Oxford University Press, 1994.

Toubert, Pierre, éd., Structures féodales et Féodalisme dans l’Occident méditerranéen (X^e—XIII^e), École française de Rome, 1980 (материалы коллоквиума, 1978).

[Idem], Les Structures du Latium médiéval. Le Latium méridional et la Sabine du IX^e à la fin du XIII^e siècle, École française de Rome, 1973.

Bumke, Joachim, Höfische Kultur, Literatur und Gesellschaft im hohen Mittelalter, München, Deutscher Taschenbuchverlag, 1986.

Elias, Norbert, La Civilisation des mœurs, Paris, Calmann-Lévy, 1973.

Paravicini, Werner, Die ritterlich-höfische Kultur des Mittelalters, München, Oldenbourg, 1994.

Romagnoli, Daniela, éd., La Ville et la Cour. Des bonnes et des mauvaises manières, [1991], Paris, Fayard, 1995 (пер. с итал.).

Schmitt, Jean-Claude, La Raison des gestes dans l’Occident médiéval, Paris, Gallimard, 1990.

Arnaldi, Girolamo, статья «Église, papauté» в Le Goff — Schmitt, p. 322–345.

Congar, Yves, L’Ecclésiologie du Haut Moyen Age, Paris, 1968.

Guerreau, Alain, Le Féodalisme, un horizon théorique, Paris, Le Sycomore, 1980, p. 201–210.

Le Bras, Gabriel, Institutions ecclésiastiques de la chrétienté médiévale (tome 12 de l’Histoire générale de l’Eglise de Fliche et Martin), Paris, 1962–1964, 2 vol.

Lubac, Henri de, Corpus mysticum. L’Eucharistie et l’Église au Moyen Age, étude historique, Paris, 1944.

Schmidt, Hans-Joachim, Kirche, Staat, Nation: Raumgliederung der Kirche im mittelalterlichen Europe, Weimar, H. Böhlaus Nachf, 1999.

Southern, Richard W., Western Society and the Church in the Middle Ages, Harmondsworth, Penguin, 1970.

Agrimi, Joie e Crisciani, Chiara, Malato, medico e medicina nel Medioevo, Torino, Loescher, 1980.

[Idem], Medicina del corpo e medicina dell’anima, Milano, Episteme Editrice, 1978.

Brown, Peter, [1988], Le renoncement à la chair. Virginité, célibat et continence dans le christianisme primitif, Paris, Gallimard, 1995 (пер. с англ.).

Brundage, J. A., Law, Sex and Christian Society in Medieval Europe, Chicago-London, The University of Chicago Press, 1987.

Bullough, Vern L. and Brundage, James, ed., Handbook of Medieval Sexuality, Garland Publishing, 2000.

Bynum, Caroline W., The Resurrection of the Body in Western Christianity. 200–1336, New York, Columbia University Press, 1995.

Casagrande, Caria e Vecchio, Silvana, Anima e corpo nella cultura medievale, Florenzia, Sismel, 1999.

I discorsi dei corpi, in Micrologies, I, 1993.

Flandrin, Jean-Louis, Un temps pour embrasser. Aux origines de la morale sexuelle occidentale. V^e—XI^e siècle, Paris, Seuil, 1983.

Jacquart, Danielle et Thomasset, Claude, Sexualité et Savoir médical au Moyen Age, Paris, PUF, 1985.

Le Goff, Jacques et Truong, Nicolas, Une histoire du corps au Moyen Age, Paris, Liana Levi, 2003.

Poly, Jean-Pierre, Le Chemin des amours barbares. Genèse médiévale de la sexualité européenne, Paris, Perrin, 2003.

Rossiaud, Jacques, La Prostitution médiévale, Paris, Flammarion 1988.

Démons et Merveilles au Moyen Age (материалы коллоквиума в Ницце, 1987), Faculté des lettres et sciences humaines, Nice, 1990.

Dubost, Francis, статья «Merveilleux» в Gauvard — de Libera — Zink, p. 905–910.

Friedman, J. B., The Monstrous Races in Medieval Art and Thought, Cambridge, Mass., Harvard University Press, 1981.

Kappler, Claude, Monstres, Démons et Merveilles à la fin du Moyen Age, Paris, Payot, 1980.

Lecouteux, Claude, Les Monstres dans la pensée médiévale européenne, Presses de l’université Paris-Sorbonne, 1993.

Miracles, Prodiges et Merveilles au Moyen Age (материалы XXV конгресса Общества историков-медиевистов, преподающих в учебных заведениях, Орлеан, 1994), Paris, Publications de la Sorbonne, 1995.

Poirion, Daniel, Le Merveilleux dans la littérature française du Moyen Age, Paris, PUF, «Que sais-je?», 1982.

Sigal, Pierre-André, L’Homme et le Miracle dans la France médiévale (XI^e—XII^e siècle), Paris, Cerf, 1985.

Vauchez, André, статья «Miracle» в Le Goff — Schmitt, p. 725–740.

Abel, Wilhelm, Crises agraires en Europe (XIII^e—XX^e), [1966], Paris, Flammarion, 1973 (пер. с нем.).

Bloch, Marc, Esquisse d’une histoire monétaire de l’Europe, Paris, 1954.

The Cambridge Economie History of Europe. I. The Agrarian Life of the Middle Ages, 1966. II. Trade and Industry in the Middle Ages, 1952; Economie Organisation and Policies in the Middle Ages, 1963, Cambridge University Press.

Cipolla, Carlo M., Before the Industrial Revolution. European Society and Economy, 1000–1700, New York, W. W. Norton and Co, 1976.

[Idem], Storia economica dell’Europa pre-industriale, Bologna, II Mulino, 1974.

Contamine, Philippe et al., L’Économie médiévale, Paris, Armand Colin, 1993.

Day, John, The Medieval Market Economy, Oxford, Blackwell, 1987.

Duby, Georges, L’Économie rurale et la vie des campagnes dans l’Occident médiéval (France, Angleterre, Empire, IX^e—XV^e siècle), Paris, 1962, 2 vol.

Fournial, Etienne, Histoire monétaire de l’Occident médiéval, Paris, Nathan, 1970.

Latouche, Robert, Les Origines de l’économie occidentale, Paris, Albin Michel, 1970.

Lopez, Roberto S., La Révolution commerciale dans l’Europe médiévale, Paris, Aubier-Montaigne, 1974.

Pounds, N. J. G., An Economic History of Medieval Europe, New York, Longman, 1974.

Ibanès, Jean, La Doctrine de l’Église et les Réalités économiques au XIII^e siècle, Paris, 1967.

Langholm, Odd, Economics in the Medieval Schools. Wealth, Exchange, Money and Usury According to the Paris Theological Tradition, 1200–1350, Leyde, Brill, 1992.

Le Goff, Jacques, La Bourse et la Vie. Économie et religion au Moyen Age, Paris, Hachette, 1986 (1 éd); «Pluriel», 1997.

Little, Lester K., Religious Poverty and the Profit Economy in Medieval Europe, London, Cornell University Press, 1978.

Todeschini, Giacomo, I mercanti e il Tempio. La società cristiana e il circolo virtuoso della richezza fra Medioevo, ed. Età moderna, Bologna, Il Mulino, 2002.

[Idem], II prezzo della salvezza. Lessici medievali del pensiero economico, Roma, La Nuova Italia Scientifica, 1994.

Barthélémy l’Anglais, Le Livre des propriétés des choses, une encyclopédie du XIV^e siècle, mise en français moderne et notes par Bernard Ribémont, Paris, Stock, 1999.

Beonio-Brocchieri Fumagalli, Maria Teresa, Le Enciclopedie dell’Occidente medievale, Torino, Loescher, 1981.

Boüard, Michel de, «Réflexions sur l’encyclopédisme médiéval», in Annie Becq, dir., L’Encyclopédisme (материалы коллоквиума в Кане, 1987), Paris, Klincksieck, 1991.

[Idem], «Encyclopédies médiévales», Revue des questions historiques, 3^e s., n° 16, 1930, p. 258–304.

Meier, Christel, «Grundzüge der mittelalterlichen Enzyklopädie. Zu Inhalten, Formen und Funktionen einer problematischen Gattung», in Literatur und Laienbildung im Spätmittelalter (материалы симпозиума в Вольфенбюттеле, 1981), Stuttgart, Metzler, 1984, p. 467–500.

Picone, Michelangelo, ed., L’enciclopedismo medievale (материалы коллоквиума в Сан-Джиминьяно, 1992), Ravenna, Longo, 1994.

Ribémont, Bernard, «L’encyclopédisme médiéval et la question de l’organisation du savoir», in L’Écriture du savoir (материалы коллоквиума в Баньоль-де-л’Орн, 1990), Le Menil — Brout, Association Diderot, 1991, p. 95–107.

Banniard, Michel, Du latin aux langues romanes, Paris, Nathan, 1997.

[Idem], Viva Voce, Paris, Institut des études augustiniennes, 1992. Borst, Arno, Der Turmbau von Babel. Geschichte der Meinungen über Ursprungund Vielfalt der Sprachen und Völker, Stuttgart, 1957–1963, 2 vol.

Cavallo, Guglielmo, Leonardi, Claudio, Menestó, Enrico, Lo Spazio letterario del Medioevo. I. Il Medioevo latino, Roma, Salerno Ed., 1992–1998, 5 vol.

Chaurand, Jacques (et, pour le XIII^e-XV^e siècle, Serge Lusignan), Nouvelle Histoire de la langue française, Paris, Seuil, 1999.

Curtius, E. R., La Littérature européenne et le Moyen Age latin, Paris, 1956 (пер. с нем.).

Gaily, Michèle, Marchello-Nizia, Christiane, Littératures de l’Europe médiévale, Paris, Magnard, 1985.

Jonin, Pierre, L’Europe en vers au Moyen Age, Paris, Honoré Champion, 1996.

Redon, Odile et al., Les Langues de l’Italie médiévale, Turnhout, Brepols, L’Atelier du médiéviste 8, 2002.

Walter, Henriette, L’Aventure des langues en Occident: leur origine, leur histoire, leur géographie, Paris, Laffont, 1994 (1 éd.); 1996 (2 éd.).

Wolff, Philippe, Les Origines linguistiques de l’Europe occidentale, Toulouse, Publications de l’université de Toulouse — Le Mirail, 1982 (2 éd.).

Zumthor, Paul, La Lettre et la Voix. De la «littérature» médiévale, Paris, Seuil, 1987.

¹ Для удобства пользования библиографией мы даем в скобках фамилии западных историков в оригинальном написании. — Прим. ред.

² Bloch, Marc, Histoire et Historiens, ed. d’Étienne Bloch Paris, Armand Colin, 1995, p. 126. — Прим. авт.

³ Имеется в виду особый тип оммажа (hommage en marche), который приносился могущественным вассалом, как правило королем, и тогда сюзерен, чтобы принять оммаж, должен был проделать полпути сам. (Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, примечания переводчика.)

⁴ Далее под термином «христианский мир» автор, как правило, имеет в виду именно западный, «латинский» христианский мир. — Прим. ред.

⁵ Один из наиболее влиятельных и могущественных монашеских орденов Средневековья, центром которого было аббатство Клюни во Франции.

⁶ Во французском языке, как и в латыни, эти понятия являются производными от латинских слов «город» (фр. urbanité, лат. urbanitas от urbs) и «деревня» (фр. rusticité, лат. rusticitas от rus).

⁷ Служители соборных и приходских церквей, живущие в городах.

⁸ Монах — от греч. «монос» (один, одинокий).

⁹ Мехмед II Завоеватель (1432–1481, правил в 1451–1481) — турецкий султан, завоевавший Константинополь.

¹⁰ Жюль Ферри (1832–1893) — французский политический деятель, известный, в частности, тем, что провел реформу школьного образования и сделал его начальную ступень обязательной, бесплатной и светской.

¹¹ «драгоценнейшие части Европы» (лат.).

¹² Пер. Ю. Малинина.

¹³ «Княжьи зерцала» (или «Поучения владыкам») — дидактические сборники VIII–XV веков, содержащие наставления правителям.

¹⁴ Изображение и комментарии см.: Pastoureau, Michel; Schmitt, Jean-Claude, Europe. Mémoires et emblèmes, Paris, Éditions de l’Épargne, 1990, p. 74–75. — Прим. авт.

¹⁵ Область Центральной Италии со столицей в Риме.

¹⁶ См. также: Флори Ж. Идеология меча. СПб., 1999.

¹⁷ См.: Элиас Н. О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования. Т. 1–2. М.; СПб., 2001.

¹⁸ Параклет — Святой Дух (греч.).

¹⁹ В пер. М. Лозинского: «Мучительной державы властелин» («Божественная комедия», «Ад», Песнь 34).

²⁰ Иоанн родился уже после того, как королевские владения были поделены между его старшими братьями Генрихом Младшим, умершим прежде своего отца, и Ричардом. Феодальный обычай деления королевства между королевскими сыновьями еще сохранялся, а во Франции Капетинги нашли другое решение: апанажа — уделы, которые после смерти хозяев возвращались в состав королевских владений. — Прим. авт.

²¹ Возможно, имеется в виду труд Уолтера Мапа (1140–1210), английского писателя и капеллана Генриха II — «О забавных разговорах придворных» («De nugis curialium»).

²² См. далее, стр. 209. — Прим. авт.

²³ Ле Руа Ладюри Э. Монтайю, окситанская деревня (1294–1324). Екатеринбург, 2001.

²⁴ Здесь: выступить в крестовый поход (фр.).

²⁵ Здесь: сеньор, принявший участие в крестовом походе (фр.).

²⁶ Буквально это слово значит «мерзкие, злые, уродливые».

²⁷ Вестминстер — район Лондона, где расположены основные правительственные учреждения.

²⁸ Боналитет — монопольное право сеньора на мельницу, печь, виноградный пресс; крестьяне были обязаны пользоваться этими приспособлениями, принадлежавшими сеньору, за плату.

²⁹ Великой хартии (лат.).

³⁰ Разрешение [выпускникам университета] преподавать повсюду (лат.).

³¹ Постановления Римских пап по частным случаям.

³² Лиценциат, ступень в современной французской университетской системе.

³³ от quod libet — то, что нравится (лат.).

³⁴ Песни о деяниях (или жесты) — фр. циклы поэм на основе устного народного творчества; фаблио — стихотворные повести, комич. или сатирич. содержания, культивировавшиеся среди «незнатного люда».

³⁵ Букв.: «Роман о королях» (фр.).

³⁶ Этот документ являлся переводом более раннего текста «Великие хроники Франции», написанного на латыни. Его перевод на французский принято считать точкой отсчета французской историографии.

³⁷ Священнослужители, живущие в миру, а не в монастырях.

³⁸ Монастырское духовенство, монахи.

³⁹ Вступительная лекция в Коллеж де Франс, 14 марта 2002 г. С. 30. — Прим. авт.

⁴⁰ В русском переводе: Элиас Н. О процессе цивилизации: Социо-генетические и психогенетические исследования. Т. 1–2. М.; СПб., 2001.

⁴¹ Пер. Е. Баевской.

⁴² Прообраз средневековых трактатов о хороших манерах — «Disticha Catonis», стихотворный текст III века, — многократно копировался в Средние века. — Прим. авт.

⁴³ Пер. М. Ю. Некрасова с некоторыми сокращениями.

⁴⁴ Delarun, Jacques, dir., Le Moyen Age en lumière, Paris, Fayard, 2002. — Прим. авт.

⁴⁵ См.: Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при старом порядке. Екатеринбург, 1999.

⁴⁶ Города, подчинявшиеся непосредственно императору.

⁴⁷ Вернувшись в Лион в 1247 году, Джованни да Плано Карпини рассказал о своем путешествии и обо всем, что ему довелось узнать, Людовику Святому, который перед отправлением в крестовый поход надеялся прийти к соглашению с монголами, чтобы напасть на мусульман с тыла. — Прим. авт.

⁴⁸ Так называется французское издание этой книги: «L’Europe estelle née au Moyen Age?».

⁴⁹ Biller, Peter, The Measure of Multitude. Population in Medieval Thought, Oxford, Oxford University Press, 2000. — Прим. авт.

⁵⁰ Progrès, Réaction, Décadence dans l’Occident médiéval. Études recueillies par Emmanuelle Baumgartner et Laurence Harf-Lancher, Paris — Genève, Droz-Champion, 2003. — Прим. авт.

⁵¹ «Périodisation et didactique: le «moyen âge» comme obstacle à l’intelligence des origines de l’Occident», in Périodes de la construction du temps historique, Actes du Colloque d’Histoire au présent, Paris, 1989, Éd. de l’ÉHÉSS, 1991, p. 105–114. (Прим. авт.).

⁵² В конце (лат.).