Второй роман Аласдера Грея «1982, Жанин» сопротивляется всякой попытке интерпретации в той же мере, в какой его предшественник – роман «Ланарк» – побуждает к ней. Это не просто роман, пришвартованный в литературном порту и обличенный в самом масштабном преступлении воображения из всех когда-либо совершенных, это еще и книга, которая сопротивляется читателю. Только прошу вас отнестись к этому легко; но и предупреждаю вас – берегитесь обмануться соблазнительным сюжетом и простотой языка и поверить, что «1982, Жанин» даст вам уйти без хорошенькой трепки и встряски. Можете быть уверены – дочитав до конца, вы обнаружите, что жестоко страдаете от тошноты и боли и нуждаетесь в чистке желудка и целебных снадобьях.

Для чего же нам беспокоить себя такими трудными книгами? Почему не прихлебывать себе спокойно литературную бурду, оставаясь инертными и избалованными? А по той простой причине, что литература, лишенная неудобства, не может выразить ничто из той нереальности, которая определяет ее место в мире. Сам Аласдер Грей воплощал в жизнь тезис Джойса: «Великое искусство не должно сдвигать нас с места… только грубые искусства (пропаганда и порнография) приводят нас в движение, настоящее же искусство заставляет нас замереть при виде красоты, истины и тому подобного».[1] Роман «1982, Жанин» содержит в себе смесь пропаганды, порнографии – и если не вечной красоты и истины, то наверняка чего-то подобного, а потому представляет собой именно такой опыт замирания-движения. С первых же страниц читатель наберет порядочную скорость, но тут же будет остановлен одним из типографических приемов Грея, мета-литературной игрой, временными петлями в повествовании или просто липкими отрывками вязкой, но в то же время очень хорошей прозы.

Книга эта настолько варварская, что в ней самой содержатся предостережения, адресованные непосредственно мне: «Ну почему же я разбавляю такие отменные порочные фантазии всем этим дерьмом?» – вопрошает главный герой, Джок Макльюиш, в моменты, когда он переходит от описания Жанин – суккуба, въевшегося в его мозг, – к доморощенной абстрактной иллюзии Беркли, сравнивая себя с «издателем, который предваряет „Историю О" небольшим остроумным эссе одного француза, чтобы внушить потребителям порнографии мысль, что они находятся в компании завзятых интеллектуалов». А поскольку «1982, Жанин» – это не порнография, то я, конечно же, гораздо хуже французского критика, говоря точнее, я – английский писатель.

Чтобы познакомить вас с «1982, Жанин», недостаточно просто сказать: «Роман, это – Читатель, Читатель, это – Роман», а потом ждать, пока вы оба с легкостью найдете общий язык. Грей говорил, что это его любимая книга, добавляя, что «у него получился роман, которого он не ожидал».[2] Возможно, именно потому текст, представляющий собой нагромождение вымыслов вокруг центральной фантастической идеи, настолько сбивает с толку. Итак, позвольте вас представить Джоку Макльюишу, алкоголику, зарабатывающему на жизнь установкой систем безопасности, который лежит на кровати, потягивая виски, в некой комнате в семейном отеле где-то на просторах Шотландии. Далее мы следуем за ним, пока он пытается отделаться от правды о самом себе, растворяясь в прелестях порнографических пьесок, нелепых произведений, в которых он сам себе и режиссер, и сценарист, и директор по кастингу, и осветитель. Когда макльюишевская Жанин «слышит, как каждому ее шагу вторит звук расстегивающейся кнопки на ее юбке», она не одна «Ка-акой сексуальный звук», – произносит невидимый голос и прыскает противным смешком. Голос принадлежит «матрешке», Грею, который находится внутри Макльюиша, и вместе с тем вам, читатель, находящемуся в этот момент внутри самого Грея. Придется вам снова и снова слышать эти щелчки расстегивающихся кнопок на юбке, пока вы находитесь на этих страницах, и всякий раз они будут действовать на вас как набат, пробуждающий и возвращающий вас в русло фантазий Макльюиша, одновременно игривых и смертельно серьезных, омерзительных и странным образом притягательных.

Что мы можем понять во всех этих сексуальных грезах романа «1982, Жанин»? (А что-то в них нам придется понять, ведь они составляют слишком значительную часть текста, чтобы их можно было проигнорировать как незначительные отступления.) Сам Грей по этому поводу сказал так: «…в этой истории речь пошла о всяких неприличных вещах: о сексуальных фантазиях, с которыми я предпочел бы умереть, не дав никому узнать, что иногда творится в моей голове…».[3] Неужели он это серьезно? В конце концов, одно дело дать всем этим фантазиям выплеснуться на страницы личного дневника, и совсем другое – поработать над ними, а потом опубликовать. Даже такой преданный поклонник романа, как Джонатан Ко, и тот почувствовал необходимость выбросить их из головы: «Между прочим, секс в романе „1982, Жанин" всегда казался мне самым скучным из всех, когда-либо описанных на бумаге».[4] А потом уточнил: «Но скучным кажется именно секс из фантазий. Что же касается «реального» секса – того, который, как можно предположить, существует за пределами головы Макльюиша, то он описан просто и честно, к тому же этот секс совершенно лишен чувственности, что делает его невероятно привлекательным, даже анти-эротичным».

Не могу согласиться с этим. Обычно порнографическая проза перенасыщена слишком гладким стремлением к одной неизбежной цели (все они кончили так здорово, как никогда), а грезы Макльюиш-греевского Садина всегда содержат в себе нечто большее, чем единственно возможная развязка. Во-первых, они действуют, прежде всего, как средства подавления; наш герой, укрывшийся вместе с Жанин, Хельгой, Роскошной, не забывая и о Большой Мамочке, может ускользнуть от своих реальных отношений с Хелен, Зонтаг и особенно Дэнни. Во-вторых, «грезы» эти очень вычурные и запутанные, в них отражается негативная манера поведения Макльюиша. Детально продуманные сцены насилия и унижения сочетаются с общими моделями сексуальной эксплуатации, что достигает кульминации во фразе вполне в духе Берроуза: «Синдикат судебных взысканий и сексуального удовлетворения». В-третьих, несмотря на открытое заявление Макльюиша о том, что он не разделяет фрейдовских взглядов («Мне кажется, что глубоко внутри мы такие же, как проявляем себя вовне, вот почему телесные оболочки выдерживают полный жизненный цикл и не разрушаются»), «грезы» служат подтверждением, что подавление сексуальности мальчика выступает первопричиной сексуально агрессивного поведения взрослого мужчины. Лечение Макльюиша всецело зависит от Хизлопа – его мнимого отца, – и сосредоточенность Джека на знаменитом образе Джейн Рассел в «Изгое» (не будем забывать, что сама Рассел была эротической игрушкой глубоко возбужденного человека) – суть плесневые грибки под соломой его сознательного Я. В темноте и безнадежности они размножаются с тревожной быстротой.

И, наконец, будучи убежден, что и сам я садомазохист, «грезы» Макльюиша я считаю достаточно волнующими. Достаточно – потому что все эти фантазии, поддержанные джинсовым нарядом и тщательными инсценировками, повествуют об эдиповой интенсивности секса с точки зрения мальчика, выросшего без матери (в том смысле, что он был покинут ею). Женщины в мечтах Макльюиша, как правило, плодовиты, и он возносит им хвалу: «Самая приятная линия на свете – это профиль живота какой-нибудь женщины, который неожиданно изгибается от пупка и вниз, стремительной линией к… ох, я никогда не смогу больше туда попасть, никогда, никогда, никогда больше. Проникновение туда было приятнейшим возвращением домой, поэтому я никогда больше не смогу вернуться домой» (курсив автора предисловия). Дальше в том же романе он очевидным образом говорит о женском теле, как о «домашнем ландшафте». Зонтаг подталкивает его к извращениям, и Макльюиш объявляет себя педофилом, которым он на самом деле не является, просто потому, что «такая ложь меньше отпугнет женщину, чем признание, что у меня нездоровые фантазии в отношении женщин».

С этой точки зрения «грезы» – чистейшие сексуальные фантазии, относящиеся целиком к детородному и репродуктивному аспектам совокупления, белые черви воли к жизни, обреченные вечно кусать свой собственный хвост. Не случайно, оставаясь бездетным, Макльюиш посвящает всю свою жизнь поиску возможностей забеременеть (хотя вряд ли это желание бессознательное). Кроме того, воспринимать «грезы» как скучное психическое расстройство означало бы подорвать самые основания романа Грея; сам автор был так озабочен женским вопросом, что все поля первого издания романа были украшены повторяющимися буквами Y – поочередно то в нормальном положении, то вверх ногами. Это, безусловно, должно было символизировать те моменты в «грезах», когда женские запястья связаны над головой. Мечты, болезненный исход которых – разрешение в жалобном, мучительном куннилингусе, изображаются в тексте перевернутыми Y.

Все это приводит нас к типографским экспериментам в «1982, Жанин». Будучи одним из самых утонченных писателей-художников своего поколения, Грей всегда участвует в «изготовлении» собственных книг, а не просто пишет их. В этом романе все типографские приемы – заглавные буквы в начале каждой главы, использование колонтитулов на внешних полях, резюме каждой главы в оглавлении – используются, чтобы придать тексту библейские черты. Но для Грея это – обычное дело, и я только приведу один из его излюбленных способов, которым он пользуется, с одной стороны, чтобы сделать свои книги первичными, из которых происходят все остальные, а с другой – чтобы сопротивляться современности. Ангус Калдер однажды заметил, что называть приспособления Грея (типографские и прочие) «постмодернизмом» по меньшей мере смешно.[5] А. Л. Кеннеди, бывший доверенным лицом Грея, писал по поводу «Тристрама Шенди» Стерна: «Упрямая книжка, яркая, вульгарная, полная ликующего плагиата, эксцентричная и человечная. Она доставляет удовольствие своими выдумками, свободно поддерживая диалог между автором и читателем и используя те самые методы, которые критика конца XX века назвала постмодернизмом».[6]

В действительности же языковые игры Грея отчетливо премодернистские. Вместо того чтобы пытаться подорвать понятие об объективной истине, играя разрозненными фрагментами прошлого, Грей показывает, как наши представления о реальности навязаны нам дискурсом, в котором они поддерживают друг друга (техника, которая роднит его – хотя и не в точности – с Борхесом). Вот и выходит, что «придуманный» плагиат, вульгаризированные цитаты, типографские головоломки и даже сама манера многослойного фантазирования Макльюиша – все это служит для того, чтобы оставить у читателя представление об эмоциональных и философских истинах прозы Грея. В романе «1982, Жанин» все это достигает кульминации в одиннадцатой главе «Министерство голосов», где погружение Джока Макльюиша в белую горячку описывается как минимум четырьмя голосами, одновременно звучащими на странице. И снова Грей: «На одном поле страницы голос его тела жалуется на горячечную лихорадку, а в центре фантазии его выбитого из колеи либидо перемежаются с голосом расстроенного сознания, осуждающего Макльюиша за эти фантазии. На другом поле мелким шрифтом голос Бога пытается сообщить герою что-то очень важное, объяснить, что он утратил смысл жизни, но едва ли герой слышит этот голос, поскольку он слишком тих для громового порицания…».[7] Для читателя, повторяю, разобраться со всем этим – тяжелый труд, в немалой степени потому, что форма, которую принимают шрифты на странице, отражает нахлынувшие на Макльюиша фантазии о проникновении во влагалище. Когда же читатель доходит до следующих за всем этим нескольких пустых страниц, он испытывает что-то вроде облегчения. Они символизируют сон самого Макльюиша, а может быть, и сон разума тоже.

Другой признак того, что проза Грея скорее пре-, нежели постмодернистская, это присутствие в романе Бога – разумного, всемогущего, имманентного и трансцендентного. Как об этом говорит сам Грей: «Бог – один из самых популярных персонажей литературы». Мне же кажется, что он хотел сказать «реальности», а не литературы. Но если эмоциональность Грея в «1982, Жанин» является премодернистской и текст книги построен без использования того, что Де Куинси называет «запутанностями» (имеются в виду всякие протофрейдистские сочетания памяти и желания), дата в заглавии – совсем не случайность.

Действие этого романа не просто разворачивается в голове Макльюиша, на постели, в отеле, в небольшом шотландском городке, но происходит именно в 1982 году, когда Шотландия переживала один из своих регулярных спадов. Макльюиш создан Греем как собственная противоположность: откровенно зацикленный на себе, принадлежащий к правому крылу почти как социал-дарвинист: «…в Британии, – говорит Макльюиш, – всякий, кто обладает моим уровнем дохода, консерватор, особенно если его отец был членом профсоюза. Не то чтобы я совсем отказывался от стариковских марксистских идей. Политика – это действительно всегда классовая борьба. Каждый интеллектуал-тори знает, что политика – удел людей, у которых много денег, объединяющихся, чтобы управлять теми, у кого денег мало, хотя на публике они, конечно, от этого открещиваются, чтобы не дразнить оппозицию».

В 1982 году это происходило в ужасающем безмолвии, еженедельно 40 000 британских рабочих оставались без работы, безработица перевалила за двухмиллионную отметку, сталелитейная и угольная индустрии, от которых зависела промышленность Шотландии, были уничтожены, а причиной всему была идея премьера отказаться от Неокенсианского послевоенного соглашения, урезав расходы на государственный сектор на миллиард фунтов. После отказа лейбористского правительства Джеймса Каллагана от ограниченной передачи власти наступила депрессия, шотландские националисты (к числу которых Макльюиш неожиданно причисляет и себя самого) оказались в пучине морального разложения и упадка, стянувшем талию Шотландии (подобно тому, как в одной из фантазий Макльюиша кожаный ремень стягивает талию женщины).

Впрочем, хоть гоббсианское кредо Макльюиша и составляет одно из наиболее весомых и решительных его высказываний в романе, звучит оно все же не совсем убедительно. Грей признался, что, создавая зеркальный образ себя, он попросту нарисовал вариант автопортрета, и это похоже на правду. Наиболее убедительными выглядят те части книги, которые в лице отца Макльюиша и его друга Старого Красного описывают утопический социалистический национализм шотландцев, которым отличается и сам Грей. Такова сила убеждения, и за плечом Макльюиша всегда звучит авторский голос, который обращается к читателю, напоминая, что – да будет позволено мне домыслить – «социалистический утопизм» всегда одерживает верх. Вот так, и все это скрывается под мучительной идентификацией себя с невежественным деревенщиной. Как замечает Макльюиш: «Единственная правда состоит в том, что мы – нация лизоблюдов, хотя и тщательно скрываем это под покровом великодушной, открытой мужественности, непреклонной честности, бесполезного истеричного неповиновения…» Именно эта агония отвращения к самому себе и возводит Макльюиша до персонификации Шотландии 1982 года.

Помимо того что «1982, Жанин» можно назвать книгой состояния нации, это еще и книга состояния автора. Было бы чересчур оскорбительно сопоставлять подробности жизни и состояний Макльюиша и его создателя (хотя не вся ли литература представляет собой эмоциональную автобиографию?), достаточно сказать лишь, что такое сопоставление имеет основания. Грей не хотел превращать своего героя в художника или писателя, но в любом случае такие модели были для него недоступны на протяжении долгого времени. Может показаться странным, особенно на фоне бурно развивающейся шотландской литературы, что Грей до тридцати пяти лет был знаком только с одним профессиональным писателем (им был Арчи Хинд). В таком контексте жизнь и работа, которые привели к созданию этой книги и первого романа «Ланарк», любопытным образом не имели никаких прототипов. И отнюдь не случайно Грей облек свою книгу в библейский формат, ведь для него и для всего последующего поколения шотландских писателей Библия служила основополагающим текстом.

Итак, волнующе, изобретательно, душераздирающе. И пре-, и постмодернизм. Убедительный текст, выросший из литературного эксперимента, и в то же время глубоко экспериментальная работа, скрывающая роман в складках своей юбки. Серия садомазохистских фантазий, достигающая кульминации в слабом и тихом голосе Господа. Рубежная книга в прорастающей новой шотландской литературе и, по моему мнению, – лучший роман, написанный по-английски в послевоенный период. Это одна из книг, которые я взял бы с собой на мой необитаемый остров. Впрочем, я уже взял ее. Имя этому острову – Британия.

Ты слышишь, Аласдер Грей, твой южный друг приветствует тебя.

1: Это хорошая комната. Она могла бы находиться в Бельгии, в Соединенных Штатах, может быть, в России, наверняка в Австралии, в любой стране, где комнаты имеют обои на стенах, ковер и занавески, украшенные тремя разновидностями орнаментов. Коричневая мебель закрывает собою почти все орнаменты. Остается совсем немного открытого пространства между платяным шкафом, туалетным столиком в стиле тридцатых, креслом с бокалом виски на нем и двуспальной кроватью, где меж резным викторианским изголовьем и таким же изножьем лежу я (так и не раздевшись). Есть тут и современная раковина для умывания, торчит фрагмент водопровода, трубы которого скрыты в штукатурке, а не проложены поверх нее, как в некоторых комнатах, где мне приходилось бывать. Но здесь нет Библии. В любой американской спальне есть Библия, так что я определенно не в Штатах. Жаль. Не люблю чувствовать себя ограниченным. Я бы мог сейчас быть сотней самых разных мужчин: бродячим торговцем в шерстяном или твидовом костюме, фермером, аукционером, туристом или одним из этих лекторов, которые в полутемных помещениях читают шести домохозяйкам среднего возраста и отставному сержанту полиции лекцию о Влиянии Ван Гога на Сыпную Молочницу в Последние Дни Помпеи. Не важно, как я зарабатываю себе на жизнь. Меня этот вопрос перестал мучить, я просто больше об этом не думаю. Во мне нет ничего загадочного. Синие полевые колокольчики на этой занавеске отделяют меня от главной улицы города, пережившего свой расцвет в те далекие времена, когда были вырезаны из дерева фигурные набалдашники на спинках моей кровати, – это может быть Нэрн, Киркалди, Дамфрис или Пиблс. Это точно Пиблс или Селкерк. Если это Селкерк, то сегодня среда. А если это Пиблс, то завтра вечером, Жанин, я буду в Селкерке.

2: Это превосходно. Никогда еще мне не удавалось так хорошо себя контролировать. Я покинул Жанин как раз в тот момент, когда мое возбуждение стало почти чрезмерным, а в своих фантазиях я не вспоминал никого из реальных людей, кроме матери, а она никогда не стыдила меня за мои грезы. Почему? Потому что я все равно не стал таким мужчиной, каким она хотела бы меня видеть, – со служебной машиной, приезжающей по первому моему требованию, солидным счетом, индексированной пенсией и не связывающимся с реальными женщинами, которых она презирает: Хелен, Зонтаг, издательница, проститутка под мостом, моя самая первая любовь, о, забудь ее. В конце концов, я обрел полную безопасность, я обезопасил себя до самой смерти. Если только не случится революции. А она не случится. Так что у нас достаточно времени (если я буду внимателен и мне удастся удержать все под контролем), достаточно времени, чтобы заказать и отведать всех воображаемых женщин в моем мысленном меню.

3: Черт бы побрал эту Зонтаг, она растранжирила все мои сексуальные фантазии. Она была «госпожой» – такой знающей, такой любознательной и непреклонной. Она считала себя сексуальной миссионеркой в Шотландии. А я был самой Шотландией, порою холодной и безмолвной, которую она хотела освободить.

– Расскажи мне, расскажи, – жадно говорила она, – мне важно это знать. Кроме того, это же весело! Ну, давай, шепотом, не бойся, меня это не шокирует. Чего бы тебе по-настоящему хотелось? Я могла бы даже нарядиться для тебя как-нибудь по-особенному.

Поначалу я ей не мог ничего сказать. Я стремился разграничивать фантазии и реальность, разве не в этом суть здравого смысла? Ведь моя незатейливая сексуальная жизнь с Хелен закончилась именно в тот момент, когда она узнала, что я себе иногда воображаю, занимаясь с ней любовью. Но Зонтаг не согласилась принять мое молчание в качестве ответа. В конце концов я ей признался, что имею нездоровую тягу к маленьким детям. Это было ложью, но я посчитал, что такая ложь меньше отпугнет женщину, чем признание, что у меня нездоровые фантазии в отношении женщин. Она была очень возбуждена и требовала подробностей, однако у меня не хватило фантазии ничего придумать. В конце концов она заявила:

– Ты нарочно сбил меня с толку.

И просидела потом целую вечность, нахмурившись и прижав пальцем нижнюю губу.

Затем она вздохнула и сказала:

– Ладно, давай я тебе помогу. Начнем сначала. Вспомни свое первое сексуальное возбуждение. Я, разумеется, имею в виду твое детство.

Детство! Я уже собирался сказать ей, что в детстве я ни разу не испытывал сексуального возбуждения, как вдруг вспомнил очень странное видение, посетившее меня в возрасте пяти или четырех или даже трех лет. Словно бы я был в компании мальчишек, которые катались по всей стране на плечах взрослых мужчин. Мы устроили гонки, сидя на этих мужчинах, мы подгоняли их плетками, а мне доставляло особое удовольствие заставлять своего мужчину перепрыгивать через самые большие канавы и пробираться сквозь самые колючие кусты. Не могу даже вспомнить, был ли это ночной сон, или видение среди бела дня, но чувство возбуждения от моей растущей силы, несомненно, было эротическим. Я ожидал, что это гомосексуальное откровение вызовет у Зонтаг больший интерес, нежели фантазии о детях, но она сказала только: «Эдипов комплекс. Типичная история. А теперь поведай мне самые ранние сексуальные фантазии, связанные с твоей матерью».

Я расхохотался, что немало разозлило ее. Она никак не могла взять в толк, почему выходит так, что чем логичнее она мыслит, тем смешнее выглядит в моих глазах. Она-то гордилась своими логическими способностями. Интересно, она была немкой или француженкой? Отец ее был немцем, а мать француженкой, или наоборот. Она мне рассказала, что спустя неделю после ее первой менструации мать отвела ее к доктору и поставила ей противозачаточную спираль, хотя это было незаконно. В те времена еще не было таблеток. Когда они возвращались домой от врача, мать сказала: «Теперь можешь вытворять любые глупости, какие взбредут тебе в голову».

Со стороны матери поступок вполне логичный, однако Зонтаг была в ужасе и чувствовала себя с того момента непохожей на других. Она была лет на десять меня моложе, но иногда она замолкала, и тогда я отмечал на ее лице печать одиночества и какой-то вековой усталости. К тому же не было в ней душевного тепла. Все ее разговоры с подругами сводились к лихорадочным и многословным рассуждениям о любовных историях. Они пускались в анализ мельчайших психологических и даже физиологических подробностей, однако без малейшего намека на иронию или, тем более, симпатию к объекту обсуждения. Они напоминали мужчин, рассуждающих о футболе или политике. Интересно, насколько такие беседы могли бы показаться моей матери более интересными, нежели уютная болтовня тетушек, которые никогда в жизни не сказали ничего дурного о своих мужьях и которым даже в голову не приходило, что секс может существовать не только в постелях кинозвезд? Думаю, что она слушала бы их с таким же точно молчаливым презрением.

4: Не такой уж я плохой, скорее даже хороший. Я делал все, чего хотела моя мать, чего хотела моя жена, чего хотел ее отец, когда-то у меня был друг, которому я нравился, и теперь мною вполне довольна компания «Нэшнл секьюрити инсталлейшнс». Если не верите, спросите, сколько я зарабатываю. Я делал пожертвования в «Оксфам», «Армию спасения» и Центр исследований рака, хотя почти уверен, что никогда ничего не получу взамен от этих организаций. В переполненных автобусах и трамваях я всегда уступаю места калекам и бедно одетым пожилым женщинам. Я ни разу в жизни не поднял руку ни на ребенка, ни на женщину, ни на мужчину, никогда не терял самообладания, никогда не повышал голоса c тринадцати лет я не пролил ни одной слезинки. Но я, конечно, заслужил право обладать любой женщиной каким угодно способом в этой таинственной пустоте моего тела и черепа. Однако

5. Я око вселенной, которым она созерцает себя и познает свою божественную природу. Мы шли по лесу, солнечный свет пробивался сквозь листву. Справа среди стволов стелился по земле мертвый бурый папоротник, из которого кое-где пробивались свежие зеленые побеги с туго закрученными макушками, виднелись полянки голубых колокольчиков, доносилось бормотание ручья. Слева поднимался пологий склон, покрытый лишайником, примулами и совсем пересохшими прутьями папоротника. Недавно прошел дождь. Все вокруг искрилось, воздух был наполнен запахами прелых листьев, сосны, примул и сырой земли, на тропинке блестели многочисленные лужи. Мать и отец держали меня за обе руки и, когда на пути попадалась лужа, приподнимали меня, так что я пролетал над ней по воздуху. «Больше, больше!» – кричал я, увидев очередную лужицу, имея в виду «выше и быстрее». Мне было всего три годика, может быть, даже два с лишним, но я был оком Вселенной, которым она созерцает себя и познает свою божественную природу. Лужи были чистыми зеркалами, где отражались ветви деревьев вперемежку с солнечными лучами, колокольчики казались окнами в подземное небо, а примулы, залитые солнечным светом, были желтее самого желтого. Потом я взобрался отцу на плечи. Мне нравилось ехать верхом на нем, потому что так получалось гораздо выше, чем на руках у матери, к тому же мой вес был для него почти не заметен, поэтому я мог наклоняться в сторону и с царской снисходительностью похлопывать мать ладошкой по голове. Какого цвета были ее волосы? Поднимала ли она голову в эти моменты, улыбалась ли мне? Подробности забыты, но я помню, что был совершенно счастлив, купаясь в солнечном свете.

6. Звучат жизнерадостные мелодичные звуки фортепьяно. Пара крепких рук с ярко-красными ногтями держат руль плавно движущегося автомобиля. Впереди изгибается залитое солнцем шоссе. На обочине дороги стоят автостопщики с пластиковыми табличками, на которых указан пункт назначения. Автомобиль замедляет ход, минует двух бородатых мужчин, которым нужно в Лос-Анджелес, юношу и девушку, печально ожидающих попутки до Чикаго, двух барышень, направляющихся в Нью-Йорк, и останавливается рядом с одиноко стоящей девушкой в коротких, коротких, коротких белых шортах и зеленой рубашке, расстегнутой почти до пупка. В руках у нее табличка «Куда-нибудь». Копна черных волос тяжело ниспадает на плечи. Это Жанин, но улыбается она куда ослепительнее, чем когда-то в машине Макса. На ней белые сандалии, никаких чулок, за спиной рюкзак. Когда она наклоняется, чтобы залезть в машину, я вижу ее белый зад, исчезающий под крышей красного двухместного кабриолета, вижу, как машина быстро набирает скорость и растворяется в перспективе шоссе. Мне стоило бы стать режиссером. Я умею очень точно вообразить все, что хочу.

7. Купидон и Хьюго – мои любимые негодяи. Мне жаль, что они появляются только в этом коротеньком фильме. Они бы понравились Зонтаг. Во всяком случае, ей бы понравилось их анализировать. Наверняка ей пришло бы в голову, что они суть подсознательные проекции меня самого и моего отца, табельщика. Она была убеждена, что внутренняя сущность человека всегда противоположна его внешнему облику, особенно если внешне человек прямодушен и сияет улыбкой. По ее системе выходило, что если человек увлекается женщинами, то он латентный гомосексуалист, если люди живут счастливой семейной жизнью, значит, они медленно убивают друг друга, а дети и младенцы – настоящие чудовища, деструктивные эгоисты. Я, напротив, убежден, что внутренне мы очень похожи на то, как ведем себя, вот почему так много человеческих оболочек выдерживают целую жизнь и не ломаются. Мои фантазии о грубоватом насильнике Хьюго не могут продолжаться долго, они слишком противоречат моей внутренней природе. Если уж говорить обо мне как о насильнике, то только в том смысле, что я представитель среднего класса, который может насиловать с помощью дорогостоящих технологий, коррумпированной полиции и финансовых сетей. Это и не удивительно. «Нэшнл секьюрити» уверена, что солнце светит из моей задницы.

Любая фирма – это, несомненно, команда, но в смысле практического управления я единственный незаменимый человек во всей национальной корпорации, всех остальных можно с легкостью заменить. Ривс, директор «Шотландских систем», получает больше меня, но все равно не на нем все основано. Он просто администратор, почетный секретарь. Если в один прекрасный день мне предложат его работу, это будет означать, что пьянство преждевременно сделало меня стариком. А сейчас я инспектор. Скажу больше, я инспектор над всеми инспекторами. Любая работа, сделанная национальной корпорацией в Шотландии, предполагает – и все это знают, – что однажды я появлюсь безо всякого предупреждения, задам пару вопросов, сделаю несколько тестов и тут же выявлю слабое звено системы. И исправлю ошибку. И мой отчет поможет найти и наказать виновного в неисправности. Своей высокой репутацией в Шотландии национальная компания обязана мне, хотя многие не догадываются об этом. Ривс это прекрасно знает, не зря он хочет от меня избавиться. В этом человеке невежество сочетается с завистью. Когда мои мозги окончательно расплавятся в алкоголе, у шотландского отделения национальной компании возникнут серьезные проблемы. Здесь нет никого, кто мог бы занять мое место.

Хотя нет, опять вру. Есть два контролера, которые могли бы справиться с моей работой не хуже меня. Но разве Ривс их знает? Сомневаюсь. И я не собираюсь сообщать ему о них. Недавно он испытывал меня теми подлыми методами, что приняты в наших бесплатных средних школах. Он завистлив и бездарен, но вовсе не глуп.

– Думаю, пора тебе завести ассистента, Джок. Такого, чтобы мог водить машину.

– Я сам умею водить.

– О, да, я это понимаю.

– Водить машину – это, по сути дела, часть моей работы. Это требует определенных навыков, внимания и затрат нервной энергии.

– О, я понимаю.

– Фирма платит мне за обеспечение практического и психологического контроля над объектами. Мне больше нравится работать с ясной головой, разогретой несколькими часами быстрого реагирования на раздражители дороги, где встречаются неопытные, несобранные, а то и попросту пьяные водители.

– О, я понимаю это, поэтому фирма и хочет предложить тебе шофера. Одного из наших молодых ребят. Ты можешь сам выбрать. Он бы к тому же помогал тебе при тестировании не слишком сложных компонентов системы.

Ассистент быстро поймет, что я алкоголик. Интересно, догадывается ли об этом Ривс? Вряд ли. До того случая с проституткой на прошлой неделе, единственные люди, у которых были основания предполагать, что я алкоголик, – это бармены в маленьких отелях.

– А какая часть установки вам кажется наименее сложной?

– Ну, например, цепи аварийной сигнализации.

– Боюсь, что вы ошибаетесь. Сейчас я объясню. Электрик способен установить и обслуживать нашу систему, поскольку это набор отдельных составных частей, но контролер должен тестировать ее как единое целое. Он ни в коем случае не должен возлагать ответственность за отдельные детали на другого человека.

– О, я понимаю, но ведь и вы понимаете, что я имею в виду.

Да, уважаемый, я понимаю, что ты имеешь в виду. Ты хочешь, чтобы я сам помог тебе заменить меня кем-нибудь помоложе. Прости, старина, но так не пойдет. Ничего не выйдет. Пока ты убеждаешь руководство фирмы установить за мной наблюдение из лондонского офиса, я буду оставаться самой важной персоной в шотландском отделении национальной компании. Опять вру. Никакая я не персона. Я просто орудие.

Я орудие фирмы, устанавливающей орудия, защищающие орудия других фирм, которые производят еду, одежду, машины и алкоголь, – то есть приспособления для питания, одевания, передвижения и оболванивания всех нас. Но большую часть своих орудий национальная компания устанавливает на ядерных реакторах – орудиях, дающих энергию орудиям, освещающим, согревающим и развлекающим нас, и в банках – орудиях, хранящих и увеличивающих прибыли хозяев всех этих орудий, и на военных складах, где хранятся орудия, защищающие орудия нашей нации от защитных орудий русских производителей орудий. Все – не более, чем зеркала, отражающие свои отражения. Мой отец был орудием, регулировавшим добычу угля. Это не совсем его удовлетворяло, поэтому он стал еще и орудием своего профсоюза и лейбористской партии. Он верил, что это орудия, строящие будущее, в котором у всех будет работа, прекратятся войны и жизненные блага будут равномерно распределены между теми, кто их производит. Большинство из нас становится орудиями, чтобы приобрести что-то прямо СЕЙЧАС, правда? Что же именно? Безопасность и удовольствия. Безопасность и удовольствия больших домов, партий в гольф и сафари в Кении, привлечения акционеров в банки и на фондовые биржи. Безопасность и удовольствия туалетов, субботних игр и двухнедельных поездок в Португалию побуждают работников к выполнению своих обязанностей на заводах и в кабинетах. Безопасность и удовольствия побуждают меня пить и мастурбировать в этом отеле в Пиблсе, но мне НАДОЕЛО быть орудием, соединяющим одни орудия с другими, поэтому вымышленная Роскошная, голая и скованная наручниками, лежит лицом вниз и, задыхаясь, кричит: НЕТ, НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, УМОЛЯЮ, НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО, в то время как Чарли, сжав ее очаровательные ягодицы, снова и снова втыкает свой твердый и т. п. в ее и т. п. В кармане моего плаща лежит баночка с барбитуратами, которые я могу в любой момент проглотить вместе с экстренным глотком виски, если бомбы начнут сыпаться прежде, чем я добегу до укрытия. А может, проглотить их прямо сейчас и вернуться к небытию, в котором я пребывал до рождения? Они называют их «выход для малодушных». Однако плащ мой висит далеко в шкафу.

Когда-то я знал человека, который не был ни трусом, ни орудием. Он умер. Забыть его.

Однажды мне довелось побывать в женской попке, но это не было с моей стороны ни насилием, ни эгоизмом. Я даже не сразу понял, где я. Она хихикнула и сказала:

– Ты понимаешь, где ты сейчас?

– Думаю, что да.

– Ты не совсем там, где обычно.

– Ого? Ну и как ощущения?

– Отличаются. Не так возбуждает, но приятно. Не выходи.

– Тебе не больно?

– Нет.

– В книжках пишут, что поначалу бывает больно.

– Я не читаю книжек.

– Ну, значит, либо у тебя большое и просторное анальное отверстие, либо у меня крошечный член.

Тут она вскрикнула и рассердилась. Дэнни всегда было легко шокировать откровенными словами. Дэнни, милая, мне так тебя не хватает. Даже с другими женщинами я всегда чувствую, как мне тебя не хватает… Странно. Только что я чуть не заплакал.

Черт, черт, черт бы его побрал за то, что он умер, этот засранец никогда не должен был умирать, я никогда не прощу этому негодяю того, что он умер, разумеется, прощу, но до самой своей смерти буду ненавидеть, ненавидеть, ненавидеть его за то, что он умер. Он был само совершенство. Все, кого я встречал в своей жизни, произошли из такого же детства, как мое, с точно такими же затоптанными талантами и привязанностями, но этого человека что-то спасло: он остался нетронутым, может, он был одарен врожденной неуязвимостью, а может быть, с родителями его случилось несчастье, других объяснений я не вижу. О людях, отличающихся здравым рассудком, старики обычно говорят: он в своем уме. Любая женщина, на которую он смотрел, чувствовала себя красавицей, любой мужчина, с которым он разговаривал, чувствовал себя интересным собеседником; достаточно было однажды его увидеть, чтобы навсегда проникнуться доверием к нему. Его не любили только завистники. Он казался величественным и был таким. Если все люди – загадки, то он был наименее загадочным человеком на свете. Однажды декан факультета в Техническом колледже Глазго обратился к студентам всего нашего курса: «В этом семестре очень многие опаздывали, многие пропускали лекции, не имея объяснительных медицинских справок. В особенности все это относится к одному из вас…»

И декан посмотрел прямо в центр заднего ряда, где сидел мой друг, так что все остальные тоже повернули головы к нему. Он нахмурил брови и серьезно кивнул, словно бы говоря: «Да, я вел себя отвратительно, надо с этим что-то делать».

Но все прекрасно знали, что он вовсе не был подавлен. Да он и не умел этого. Он был настоящим инженером, для которого учеба была сродни дыханию, и неважно, что он частенько пропускал лекции. И даже если что-то не получалось, он никогда не вникал, что говорит какой-то там начальник или профессор, если только их слова не казались ему самому достойными внимания. Поэтому его серьезная мина и кивок на слова декана стали лучшей шуткой месяца. От краев аудитории к центру прокатилась легкая волна смешков и улыбок, и вдруг весь курс захохотал. Декан попытался сдержаться. Полминуты ему удавалось сохранять на лице серьезное выражение, но вот он улыбнулся, прыснул и тоже захохотал, превратившись в одного из нас. И хорошо, что так получилось. Если бы он не засмеялся, мы бы сочли его напыщенным ничтожеством, университетским идиотом, который не понимает, что преподавателям платят за то, чтобы они служили студентам, а не наоборот. И когда воцарилась тишина, он комично и безнадежно махнул рукой, прочистил горло и начал лекцию. Благодарностью ему было полное внимание аудитории. Теперь декан нравился нам – он доказал, что умеет быть своим парнем. Не засмеялись только двое: мой друг – он вертел головой, удивленно подняв брови, – и я, человек по натуре невозмутимый, к тому же старающийся подражать ему. Когда веселье достигло пика, он посмотрел на меня, пожал плечами и сделал извиняющийся жест, разведя руки в стороны, словно бы говоря: «Уж не по моей ли вине весь этот шум?»

И все засмеялись еще громче.

В моей голове не бывает иррациональных страхов, и в ней живет только одно-единственное суеверие. Я уверен, что если бы Алан был жив (он погиб, упав с такой высоты, что бороться было бесполезно, все равно что бутылке бороться с рукой, которая разбивает ее вдребезги о бетонный пол), то у Шотландии сейчас было бы независимое правительство. Это не значит, что Алан стал бы политическим лидером. Политический лидер – это всего лишь кукла, которую большие хозяева и финансовые воротилы используют, чтобы управлять толпой. Случается, хотя и не часто, что у лидера возникает собственное влияние, и решительная толпа предпочитает его большим хозяевам. Но они всегда могут позволить себе немножко отступить. Большие деньги умны сами по себе и им не нужны специальные хозяева и управляющие. Когда они не могут воспользоваться культурными спикерами вроде Макмиллана и Хиса, то с легкостью прибегают к услугам наивных идиотов вроде Юма или Тэтчер, и газеты на все лады расхваливают их мужество и искренность. Но лейбористам нужны особые руководители. Или им только так кажется. Вот почему они постепенно проигрывают. Алан смог бы изменить Шотландию, не ораторствуя во главе толпы, а просто сидя в заднем ряду и занимаясь ровно тем, чем ему хочется. Я представляю себе, как он взял бы да изобрел какое-нибудь причудливое и дешевое сочетание зеркал, ртутных столбиков и гитарных струн, которое устанавливалось бы в дымоходе и позволяло сохранять энергию, достаточную для освещения и обогрева комнаты, так что еще оставалось бы немного электричества для работы холодильника, магнитофона или небольшой печки. Это, конечно, фантазия, но дай Алану время, и он подействовал бы на Шотландию, как несколько унций дрожжей действуют на многотонный резервуар с солодом, – он вызвал бы брожение среди всех этих подхалимов и марионеток, этих безропотных и истеричных неудачников и превратил бы их в гармоничных личностей, способных чувствовать и понимать, которые не действовали бы все как один (для полноценного человека это невозможно), но были бы настолько сплочены, чтобы можно было помогать себе, помогая другим. Пока виски позволяет, я попробую напрячь мозги и найти доводы в пользу этой своей веры.

Он не боялся других людей и не боялся будущего. Он любил все, что сделано человеческими руками, без труда пользовался вещами и мог починить что угодно. При этом ему нравилось работать с дешевыми и бракованными материалами. Всю жизненно важную информацию он получал только из собственных органов чувств, особенно он доверял ушам, которые безупречно улавливали и различали ритм. Он мог безошибочно определить состояние впускного клапана автомобиля, взглянув на выхлопную трубу. Однажды у него не оказалось под рукой спиртового уровня, и он отрегулировал горизонтальную поверхность по звуку часов: поставив их на поверхность, он изменял угол ее наклона, пока «тик» и «так» не стали звучать идентично. Он мог безошибочно настроить любой музыкальный инструмент, хотя никогда не интересовался музыкой, что сильно огорчало его отца – кларнетиста из труппы театра «Павильон». Дома у него было полно духовых, струнных и перкуссионных инструментов, которые он спасал, выкупая за пару шиллингов у уличного торговца и ремонтируя. Однако единственные звуки, которые он соглашался из них извлечь, были имитации птичьих голосов.

Когда я вспоминаю все это, у меня перед глазами непременно возникает его крупная голова в облаке черных вьющихся волос, из которых смотрит лицо с козлиной бородкой, скрывающей слабый подбородок. Никто не мог сказать с уверенностью, то ли он поразительно красив, то ли невероятно уродлив. У него была желтоватая кожа и странная арабо-итальяно-еврейская внешность. Думаю, отец его был евреем. Про свою мать – ирландку – он говорил: «Не из ирландцев-католиков, а из ирландцев-ремесленников». И одевался он как ремесленник. На любом другом его одежда смотрелась бы как нелепый ворох тряпок. Он же выглядел будто великий князь, в результате революции потерявший свой титул и прислугу. Или как представитель другой цивилизации, исповедующей более беззаботный, элегантный и практичный стиль одежды. Я помню всякие длинные шерстяные шарфы, армейские мундиры с оторванными сержантскими погонами, узкие вечерние брюки с черными шелковыми лампасами. В ненастную погоду брюки были заправлены в веллингтоновские ботинки, а в сухие и солнечные дни штрипки этих же брюк охватывали подошвы его сандалий. Наверное, мы смотрелись весьма экстравагантно, шагая вместе по улицам. Я был чуть пониже ростом, всегда в безупречно отутюженных брюках, жилете, кашне и пиджаке с неизменным белоснежным треугольником сложенного носового платка, торчащим из нагрудного кармана. Прогуливаясь, я имел привычку сцеплять руки за спиной. Алан обычно скрещивал руки на груди, но без малейшего намека на чванство или высокомерие. Ноги он ставил на землю бесшумно и твердо, словно пятачки земли под его ногами безраздельно принадлежали в этот момент ему одному. Иногда я замечал, как прохожие издалека смеются и показывают на нас пальцами, однако, поравнявшись с нами, они становились тихими и вежливыми. Алан был едва ли не шести с половиной футов ростом. Полагаю, это действовало на окружающих отрезвляюще.

Почему я ему нравился? Разумеется, я восхищался им, но ведь и все остальные им восхищались. Пожалуй, единственная польза, которая была от меня, – помощь с математикой. Он не ходил на математику на протяжении всего учебного года. Если бы он посетил хоть одно занятие, лектор бы заметил его, а потом отмечал бы его отсутствие на всех остальных лекциях. Но при этом математика была единственным предметом, по которому у него стояла стопроцентная посещаемость, потому что я всегда произносил его имя во время переклички. За несколько дней до экзамена я приходил к нему домой и читал вслух свои конспекты. Он слушал, лежа в кровати, терпеливо сдвинув брови, словно римский кардинал на проповеди молодого священника. Не знаю, много ли он понимал из моих слов, но однажды, когда я перечислил целую серию расчетов, связанных с ускорением падающих тел, деформационным давлением, случайными изменениями и свойством систем уменьшать свободную энергию, он вдруг зевнул и сказал: «Очень ценно. Но это объясняет лишь то, как вещи сталкиваются и разбегаются».

Конечно, это было именно так. Весь расчет, включая переменную времени, описывал медленную смерть Вселенной, момент между большим взрывом, породившим все сущее, и холодной массой, к состоянию которой все придет в конечном итоге. Но описание, которое предложил Алан, было механическим. Электрики редко думают математическими терминами. Алану всегда удавалось кое-как сдать экзамен по математике, зато электриком он был первоклассным. И не потому, что у него были какие-то особенные умственные способности. Просто для Алана гравитация, электричество и силы, которые генерируются в центрифуге или при зажигании спички, имели одну природу. Чтобы понимать это по-настоящему, нужен великий ум, всеобъемлющий, как разум Господа, если у Господа вообще есть разум.

Наверное, надо почаще повторять себе самому, что я не был его лучшим или единственным другом, у него ведь было много друзей. Когда выпадало свободное время, мы собирались возле его дома (где он обычно валялся на кровати) и слонялись вокруг, болтая друг с другом, пока он не вставал. Каких только людей я там не встречал. Он выходил, и мы отправлялись на долгие бесцельные прогулки, во время которых все, что мы видели вокруг, становилось ужасно интересным: поведение голубей на крыше, башмак в витрине магазина, выражение лица девушки, стоящей на углу, фраза из объявления, осыпавшаяся штукатурка на кирпичах нового здания, оттенок колера машины. Алан никогда не был лидером группы (он шел где-нибудь в середине) и не доминировал в беседе, разве что задавал иногда случайный вопрос, приглядывался к чему-нибудь или указывал на что-нибудь пальцем. Думаю, что, слушая наши разговоры, он набирался знаний. Создавалось такое впечатление, что он знал все на свете, но при этом не был интеллектуалом, ибо никогда не читал книг, разве что «Приключения Шерлока Холмса». «Образованный человек должен знать одного автора, но досконально. Конан Дойл обеспечил меня всем необходимым. Я не ссылаюсь на его романы. Человеку вроде меня – с далеко идущими планами в области мировых финансов или международной политики – некогда читать романы».

Услышав это, я прочитал все истории о Шерлоке Холмсе, однако, когда я однажды процитировал что-то, он никак не отреагировал. Подозреваю, что он узнал про Холмса в глубоком детстве, из фильмов с Бэзилом Рэтбоуном.

Он умел разглядеть реальную силу вещей, в этом была основа его собственной силы. Он сразу распознавал инструменты или приспособления, привлекательные внешне, но неудобные в использовании, или места, где дизайнер добавил слишком много материала, стремясь к прочности, из-за чего конструкция в целом становилась слабее. Во время прогулки он внезапно останавливался, пристально глядя на офисное здание, и говорил:

– Если бы я был этим зданием, у меня бы все стены и перекрытия болели, особенно здесь, здесь и здесь.

И он хлопал себя по шее, груди и колену. Он мог ткнуть пальцем в диаграмму монтажного соединения или электрической схемы и сказать:

– Вот эта штука не нужна.

Я начинал терпеливо объяснять, почему эта штука жизненно необходима для всей схемы, а он рисовал упрощенный вариант, в котором она действительно оказывалась ненужной. Больше всего он смеялся, услышав по радио интервью с одним плотником, который делал копии старинных прялок и продавал их туристам в магазинчике на Уэст-Хайланд.

ИНТЕРВЬЮЕР: Вот прекрасный образец. Оригинальная форма. Безупречная работа.

ПЛОТНИК: Спасибо.

ИНТЕРВЬЮЕР: А она действует?

ПЛОТНИК: А как же, она прекрасно работает. Включаем в сеть, вворачиваем лампочку в патрон и получается отличная настольная лампа.

Целую неделю эта тема крутилась у нас на языке.

АЛАН (указывая на какие-нибудь переделки в автомобиле / здании муниципалитета Глазго / главном здании Технического колледжа): Вот прекрасный образец. Оригинальная форма. Безупречная работа.

Я: Да, конечно, а эта штука действует?

АЛАН: О, она прекрасно работает. Включаем в сеть, вворачиваем лампочку в патрон, и получается отличная настольная лампа.

Позже эта цитата сократилась. Если он сердился на кого-нибудь, он советовал ему ввернуть лампочку в свой патрон.

В интимной жизни он был самым удачливым из мужчин. Он любил девушку, которая любила его, и они постоянно расстраивали друг друга, хотя временами бывали несказанно счастливы. В те дни я был не менее удачлив, но едва ли осознавал это, ведь мне было восемнадцать. Я завидовал ему (впрочем, беззлобно) потому, что его девушка была более очаровательна, чем моя, и потому, что он мог наслаждаться множеством других женщин, особенно молоденьких, которым он казался высоким черноволосым неотразимым странником, пришедшим из снов. Он пользовался их вниманием или уклонялся от него игриво и доброжелательно. С высоты его роста они казались ему невероятно хрупкими, а он никогда не использовал свое преимущество по отношению к слабейшим. Он вообще никогда не пользовался своими несомненными преимуществами по отношению к окружающим. У него был только один недостаток.

Я вернулся домой с занятий поздно ночью и обнаружил, что потерял ключ. Окна были темными. Не желая тревожить соседей, я прошел на задний дворик и обнаружил, что рядом с моим приоткрытым окном проходит водосточная труба, а от нее ответвляются трубы ванной и кухни. Я влез на стену по трубам и буквально на полдюйма не смог дотянуться до подоконника. Мне пришло в голову, что Алану не составило бы никакого труда сделать это, жил он неподалеку, и его привычка работать по ночам, когда все спят, тоже была как нельзя кстати. Я сходил к нему и попросил о помощи. Без лишних вопросов он пошел со мной к общежитию, залез по трубе наверх и проник в окно, которое находилось на четвертом этаже. Поднявшись по лестнице, я ожидал увидеть центральную дверь открытой, но прошло не меньше минуты, прежде чем щелкнул замок и дверь открылась. На пороге стоял Алан, и вид его был страшен. Бледный как смерть, он не видел и не слышал меня. Я отвел его к себе и приготовил чай. Он вжался в кресло, вцепился в чашку обеими руками и уставился в нее, словно увидел там что-то ужасное. Постепенно к нему вернулся нормальный цвет лица и способность говорить. Он глотнул чаю, улыбнулся и сказал: «Теперь ты знаешь, что я боюсь высоты».

Этот человек был моим другом, и я буквально превратился в такого же человека. Эх, никогда больше не надо вспоминать Алана. Забыть его и забыть Дэнни, которая стоит за дверью и хочет войти сюда, чтобы УНИЧТОЖИТЬ меня своим печальным взглядом, который я никогда не мог выдержать и потому избегал его почти двадцать лет. Дэнни, милая, прошу тебя, оставь меня в покое. Будь умницей, уходи.

Вот кто меня спасет от нее – Хельга. Глоток. Хельга уведет мои мысли обратно, в веселые края. Глоток.

В тот вечер Алан увидел в чашке свою собственную смерть. А я сейчас вижу свою в этом стакане, могу попробовать ее на вкус, почувствовать ее в отупении, которое мягко окутывает мой мозг. Есть много вещей, о которых я раньше думал, от которых зависел, а сейчас уже не могу вспомнить. Наверняка у нас с Хелен было много приятных и тихих минут за эти десять или двенадцать лет совместной жизни, но я не помню ни одной из них. Вероятно, мы провели вместе много праздников и выходных. Ни одного не помню. Видимо, клетки мозга, в которых жили эти воспоминания, бесследно уничтожены. Там, где когда-то в моем мозгу был яркий свет, теперь – черная дыра, которая растет изо дня в день, поглощая все, что я помню и знаю, и так будет продолжаться, пока она не поглотит всего меня. Глоток. Глоток. Бедный Алан, вон как ты побледнел, увидев свою смерть. Должно быть, ты любил жизнь. Когда-то я любил жизнь, это правда, но сейчас я могу принимать ее, а могу расстаться с ней в любой момент.

Итак, Хельга сидит в домашнем кинотеатре и во второй раз смотрит фильм, в котором ее высокаястройнаякрасиваядлинноволосая героиня-блондинка, одетая в тесные джинсы и рубашку, разодранные колючей проволокой, пробирается через живую изгородь, почти голая, если не считать маленького килта из лохмотьев, едва прикрывающих ее зад и манду, и падает к ногам Хьюго и Купидона и т. п. А что на ней надето сейчас, в кинотеатре? Чтотоочень серьезное. Чрезвычайно важно придумать для нее достойную упаковку. На Хельге белая блузка из плотной ткани, подчеркивающая ее маленькие крепкие груди, и мешковатые джинсы, которые я видел на одной девчонке несколько дней или несколько лет назад. Они бледно-голубого цвета, собранные у лодыжек, как штаны наложниц в гареме. Кроме поясков на щиколотках и ремня на талии, есть еще одна линия, перечеркивающая ее тело, – шов между ног, который четко обозначает щель между ягодицами, когда штаны свободно болтаются на бедрах при ходьбе. Могут ли джинсы быть для женщины эротическим стимулятором? Во что была одета Хелен, когда я впервые увидел ее в институтском буфете? Не помню точно, но по стилю было ясно, что это студентка театрального или художественного колледжа. Выглядела она неотразимо. Она двигалась сквозь толпу мужчин, и оттого на лице ее было слегка высокомерное выражение. Это высокомерное лицо плыло над высоким, стройным, красивым телом с длинной шеей, чуть поворачиваясь из стороны в сторону в поисках знакомых.

Искала она Алана. Когда она нашла его взглядом, презрительное выражение испарилось с ее лица, и оно вдруг засветилось и ожило. Она решительно двинулась в нашу сторону, а Алан, заметив это, прошептал:

– Черт. – Но тут же любезно приветствовал ее: – Салют, Хелен. Что ты здесь делаешь?

– Готовлюсь к выступлению. Когда ты сможешь прийти? На этой неделе у нас каждый вечер репетиции, а премьера состоится через две недели.

– А, выступление. Действительно, выступление. Ну да, конечно, выступление. Сядь-ка и объясни толком, о чем речь.

Он выдвинул из-под стола рядом с собой стул, и Хелен уселась с подавленным и растерянным видом.

– Ты все-таки забыл. А ведь обещал, что не забудешь! Мы познакомились на вечеринке в драматической школе три недели назад. Ты сказал, что поможешь нам со светом для постановки, которую мы с друзьями готовим к Эдинбургскому театральному фестивалю.

– Прекрасно помню, – заявил Алан. – И, разумеется, помогу вам со светом. Где все это будет происходить?

– В Эдинбурге, где же еще? На фестивале. Мы вместе с другими участниками арендовали потрясающее место – заброшенную конфетную фабрику, которую собираются сносить. Прямо в центре города. Можем переехать туда в любой момент. Места навалом! Будем спать в пристройках. Там будет все: джазовые и фолковые группы, танцы, круглосуточное кафе. Студенты-художники сейчас оформляют помещение. Ты должен принять участие. Во-первых, тебе самому понравится, а во-вторых, все будут рады тебя видеть.

– Очень жаль, – вздохнул Алан, – но до Эдинбурга я в ближайшее время доехать не смогу. Мне поручили изучить инженерные сооружения девяти коптских прелатов. К счастью, вы и без меня обойдетесь. Я, конечно, замечательный, но катастрофически ненадежный. А вот человек, который вам действительно необходим, находится прямо перед тобой.

Хелен с сомнением посмотрела на меня. Потом расстроенно спросила:

– Ты уверен, что никак не сможешь выбраться?

Он по-отечески положил ей руку на плечо:

– Ты такая славная, Хелен, но тебе все же стоит включить свой штепсель в розетку. Вот этот прекрасно сложенный невысокий тип, которого я тебе предлагаю, – совершенно уникальный человек. На него почти никто не обращает внимания, потому что он слишком ненавязчив. Они все – сборище идиотов. Ведь он настоящий волшебник. Опиши ему, что должно быть сделано, и он сделает это спокойно и профессионально, а если его разогреть немного, то еще и быстро. Не предлагаю тебе соблазнять его. Ибо секса ему вполне хватает. Но он сбит с толку кое-какими фильмами и рекламой нижнего белья. Поэтому его тянет к высшему обществу и шарму. Взамен на твое внимание и несколько жгучих взглядов (понимаешь, что я имею в виду) получишь в свое распоряжение первоклассного работника. Он обладает удивительным свойством делать дело, не вступая ни с кем в пререкания.

Пришлось Хелен опять на меня взглянуть. Я сказал жестко:

– Я ничего не смыслю в сценическом освещении.

– Прекрасно! – закричал Алан. – Заодно овладеешь славным ремеслом. Ты знаешь мои методы. Воспользуйся ими, и скоро девочки вроде Хелен будут порхать вокруг тебя в самых сногсшибательных костюмах. Жаждущие любви и внимания публики, они будут маячить беспомощными тенями в пустоте, шептать в темном небытии, пока ты не повернешь нужный выключатель. Только подумай, какая власть окажется в твоих руках! Вокруг будет столько красоты – только руку протяни, но у тебя даже не будет времени почувствовать, что ты ее упускаешь, потому что ШОУ ДОЛЖНО ПРОДОЛЖАТЬСЯ.

В гулких, похожих на пещеры залах старой фабрики, под сенью древнего замка я видел Хелен в джинсах, обтягивающих эти чудные ножки, между которыми в один прекрасный день перестала течь кровь, и тогда через шесть недель мы поженились, так что, давай, Дэнни, проваливай, шоу ДОЛЖНО продолжаться, но только если джинсы Хельги эротично потирают ей манду. О, идея! Оргазм с помощью фена для сушки волос.

Хельга, Большая Мамочка, Роскошная и Жанин, все в очень тесных джинсах, стоят в ряд. Кисти их связаны веревкой, проходящей у них над головами. Они не висят на ней, но непременно повисли бы, если бы кто-нибудь выбил из-под них босоножки на восьмидюймовых каблуках. Благодаря этим открытым босоножкам я могу ясно представить себе их ногти, покрытые красным лаком. На каждой лодыжке – ремешок с небольшим колокольчиком, вроде тех, что надевают на шею избалованным кошкам. Колокольчики позвякивают. Какой приятный звук, уахааахау, зевнул. Я чертовски устал. Где же это я был? У женщин на восьмидюймовых каблуках чудно оттопырились задницы, но, поскольку запястья привязаны сверху, все их конечности вытянуты, словно гитарные струны. И стоят они, широко раздвинув расставив раздвинув расставив ноги, потому что ступни их упираются не в пол, а в высокие двенадцатидюймовые блоки, установленные на большом расстоянии друг от друга. Каждая в отдельности похожа на перевернутую заглавную Y, a вместе они выглядят как короткий ряд, да, именно только не увлекайся. Они уже давно так стоят, они очень устали, уахааахау. Их белые рубашки (никаких лифчиков) разверсты, но у каждой по-своему. У Хельги расстегнутая рубашка все еще заправлена в джинсы. Белая шелковая уахааахау Большой Мамочки, я хотел сказать, белая блузка разодрана надвое вдоль, и каждая часть с рваными краями надета на руку. У двух оставшихся блузки навыпуск, свободно висят над джинсами. Ух, какая мягкая подушка. Уахааахау, ах, мои девочки, все вы одеты в одинаковые белые блузки, разверстые у каждой по-своему, у всех моих мумий одинаковые грязные, дерьмовые, извращенные мысли, ззрасстегнутые шлюхи, жестко растянутые как ау, дорогие,

Ну ты и животное, Y Y Y Yaxaaaxay, опять этот сон. Двадцать пять лет не видел этого сна. Лучше бы я видел его все время.

Это было летом в Глазго. Улицы казались непривычно пустынными. Может быть, как раз начинался двухнедельный фестиваль. Я шел по улице Св. Джорджа и вдруг увидел Алана, шатающего мне навстречу со скрещенными на груди руками. Он смотрел на белые облака, огибая квартал Чаринг-Кросс. Мне стало так свободно и легко, я засмеялся и побежал к нему с криком:

– Так ты жив! Ты все-таки не умер!

– Конечно нет, – ответил он с улыбкой, – это была шутка.

И тут я вдруг страшно на него разозлился за эту жестокую шутку. И проснулся, к несчастью.

8. Как я рад, что успел уснуть, не досочинив эпизод о состязании по достижению оргазма. Если в нем участвуют все мои героини, стоящие в ряд как перевернутые Y, и мерзкий Доктор с его лекарствами, трубкой и фенами, Макс, Страуд, Чарли, Холлис и команда официанток в узких атласных платьях со сквозными разрезами на кнопках, тогда совершенно очевидно, что этот эпизод будет финальным событием, к которому сегодня вечером устремляются все сюжеты в моей голове. Это должно произойти за секунду до последнего великого взрыва, который опустошит меня и лишит сознания. Во всяком случае, я надеюсь на это. Лишь однажды у меня хватило самообладания (помогла бессонница) свести все свои фантазии к высшей точке, и кончилось все это страшным приступом сенной лихорадки. Но в те дни наша организация была еще совсем маленькой – четыре нищих сотрудника да лачуга в горах.

9. Уахааахау, ну и повезло же мне. Удалось поспать два раза по сорок минут. Не часто доводится похвастать таким хорошим сном. Что мне снилось? Много всякого происходило, но ясно помню только одно: я лежал в бассейне с теплой морской водой на солнечном пляже. В то же время бассейн – это ванна с лохмотьями отслаивающейся бежевой краски на дне; я видел такую ванну в старом доме на Патрик-роуд, где Зонтаг жила вместе с кучей женщин и детей. Я был погружен в воду и совершенно расслабленно глядел на широкие полоски кожи, болтающиеся на моей груди. Они полоскались на поверхности воды, и я заметил, что это полосы старых газет с фотографиями, заголовками, набранными мелким шрифтом заметками. Мне не было дела до несвежих новостей, но очень хотелось увидеть, а что же под ними. Не торопясь, стал я отдирать эти слои газетных полос, пока не обнажилась шеренга ребер. Я смог лишь разглядеть темноту между ними, но интуитивно чувствовал, что внутри хранится редкое произведение искусства, непристойно изуродованная белая фигурка девочки из слоновой кости. Я просунул пальцы сквозь ребра, и мне почти удалось потрогать ее…

10. Чтобы слишком большая масса не перегревалась, следует разделить ее на части. Итак, в моем распоряжении клетка с красотками, с которыми я могу делать все что угодно, пока хватит сил: развлекаться с ними поодиночке, повелевать всеми одновременно, покрывать татуировками, делать им массаж, в общем, всеми возможными способами бессовестно доводить их до экстаза.

Ей двадцать с небольшим. У нее пышные, распущенные по плечам темные волосы, черные пронзительные глаза, надутые красные губки, совсем как у Джейн Рассел в «Изгое». Если она снимает свои любимые туфли с восьмидюймовыми каблуками, то кажется чуть ниже других женщин. Тонкие лодыжки и запястья, но приятно полная попка в белой мини-юбке, плотные икры и бедра, обтянутые черными чулками в сетку. Стоит обратить внимание на ее пухлые плечики и груди под белой шелковой блузкой. Страуд ведет ее по мягко освещенному коридору, покрытому коричневым ковром. Распахнув перед ней дверь, он делает шаг в сторону и пропускает ее вперед. Она ослеплена ярким светом прожекторов, бьющим ей прямо в лицо. Раздается голос:

– Давай, Кристал. Покажи нам, как ты умеешь ходить.

Страуд вталкивает ее в помещение. Жанин слышит двойной поворот ключа в замке. По обеим сторонам от себя она интуитивно ощущает пустое темное пространство, а перед ней за столом сидят несколько силуэтов – свет бьет им в спину. Слышен жужжащий звук, возможно, работает кинопроектор. Что ж, она покажет им, как нужно ходить. Сердце ее отчаянно бьется, но если она остановится, то сразу почувствует себя жертвой в ловушке. В ней просыпается актриса, благодаря этому удается сдерживать волнение. Несмотря на то, что у нее напряжен каждый мускул, Жанин идет точным и выразительным модельным шагом. Помогает осознание того, что в зале присутствуют зрители, вот они, впереди, хотя она и не может их толком разглядеть. Она внимательно прислушивается, как с каждым шагом на ее юбке расстегивается пара кнопок.

– Какой сексуальный звук, – говорит детский голос, противно хихикая.

«Спокойно, – думает Жанин. – Считай, что это обыкновенный просмотр».

Превосходно.

Зрелая сорокалетняя домохозяйка. Ее полное тело уже слегка одрябло в некоторых местах (на животе, плечах, бедрах), но стало от этого только более чувственным. Прямые, а не волнистые, как у Жанин, черные волосы до плеч. Очень хочется сказать о ее пышных голых грудях, висящих под верхней частью… конечно, все ее тело обнажено под грубой тканью, да, конечно, комбинезона, который плотно облегает ее удовлетворенную манду, а штанины наоборот мешковато висят, завернутые до колен. Расслабленная, она неуклюже растянулась и задремала на мягком ворсе автомобильного сиденья. Чарли наклоняется и целует ее.

– Приехали, милая.

– Не хочу шевелиться.

– Перевернись на живот.

– Зачем?

– У меня сюрприз для тебя. Маленький подарок.

Она переворачивается, чувствуя, как он берет ее за правую руку, и чуть выше локтя вдруг защелкивается холодное металлическое кольцо, потом он с силой выкручивает назад ее левую руку, и вот уже локти ее сцеплены наручниками за спиной.

– Чарли, мне больно! – вскрикивает она, пытаясь встать на колени. Но он грубо прижимает ее лицом к сиденью. Потом ложится рядом, лицом к лицу с ней, и шепчет:

– Слушай меня внимательно, а то ничего не поймешь. Будешь слушать?

Руки его крепко сжимают ее предплечья.

– Ты будешь меня слушать?!

Она смотрит на него, широко раскрыв рот и глаза. Он тихо говорит:

– Помнишь, в тот вечер, когда мы встретились, я обещал, что сделаю из тебя актрису? А сегодня по телефону я сказал тебе, что ты окажешься на сцене гораздо раньше, чем ожидаешь. Так вот, я не шутил. Сегодня твое первое выступление. – Он грубо целует ее. – Сейчас я тебе кое-что расскажу, но ты вряд ли поймешь, о чем речь, пока не станешь на пару недель старше. Я люблю тебя, сучку, и поэтому отдаю в руки людям, которые научат тебя таким штукам, о которых ты и не мечтала. И я буду возвращаться к тебе снова и снова, так что в конце концов ты поймешь, что жить без меня не можешь. Нас ждет много интересного – такого, о чем ты и помыслить не могла в своей мелкой и пошлой жизни. Поняла?

Взяв Роскошную обеими руками за голову, он целует ее, возвращается на свое сиденье и щелкает тумблером. Верх машины складывается. Он дважды нажимает на клаксон, выходит из машины, обходит ее и открывает дверцу Роскошной. В руке у него кожаный ошейник. Остолбенев, она удивленно и испуганно наблюдает, как он застегивает ремешок у нее на шее, прикрепляет к нему цепь, отходит к багажнику и с силой дергает цепь со словами:

– Выходи, сучка.

(Внимательнее, следи за собой.) Роскошная вся трясется, но подчиняется натяжению цепи. Она встает на колени, вытягивает ногу из машины и опять чувствует босой ступней холод бетонного пола. Края ошейника больно врезаются в шею, поэтому ей приходится высоко поднимать подбородок. Она стоит перед закрытой дверью. Чарли подходит сзади, расстегивает одной рукой кнопки на ее правом бедре, а другой рукой проскальзывает под верх комбинезона и ласкает ее грудь. Потом прижимает ее к себе – сквозь два слоя ткани она чувствует его напряженный пенис, – целует ее между лопаток. Она настолько сбита с толку и обескуражена, что все это даже доставляет ей удовольствие. Вдруг дверь открывается, однако довольно, остановимся пока на этом. Можно только добавить, что все происходит в гараже, где уже стоит двенадцать машин.

Затрудняюсь определить ее возраст. У нее маленькая девичья головка с пепельными волосами. Приходится внимательно присматриваться, чтобы разглядеть следы возраста на ее лице. Такую голову я видел у одной из тех похожих на бегемотов проституток, которые постоянно появляются в фильмах Феллини. Когда мне было двенадцать, эти женщины казались мне омерзительными. А что на ней надето, и вообще, где она? С тех пор как я покинул полицейский участок, я потерял ее из виду. Сейчас реабилитируюсь: пусть она будет сразу в двух местах.

(А). В лучах света, по направлению к которым идет Жанин. Мамочка стоит, широко расставив раздвинув раздвинув ноги и положив руки на бедра. Она смотрит на Жанин с завороженной улыбкой, словно маленькая девочка, увидевшая перед собой тарелку пирожных. Но смотрит-то она на Жанин. На Мамочке восхитительная просвечивающая одежда: облегающее платье кремового цвета с большими пуговицами, большая часть которых расстегнута. Сквозь него видны узкие черные трусики и лифчик. Никаких чулок. Босоножки.

(Б). Неожиданно дверь перед Роскошной распахивается, и она видит Большую Мамочку, ухмыляющуюся, словно маленькая девочка, увидевшая тарелку с и т. п. Мамочка одета как в (А). Она направляется прямо к Роскошной, которую Чарли крепко держит перед собой.

– Дай-ка попробовать, – раздается ее хриплый шепот.

Приподнявшись на цыпочки, она аккуратно целует Роскошную в губы.

– Передай мне поводок, Чарли. Теперь она пойдет со мной. Там у меня куча хот-догов, которые ждут не дождутся эту цыпочку.

О-о-о, какая мерзость…

Ей около тридцати пяти. Из всех моих женщин она наиболее атлетически сложена, подтянута, ничего нигде не висит. Некоторые идиоты почему-то называют такие высокие и стройные фигуры «мальчишескими». Ничего в ней нет мальчишеского, даже несмотря на маленькие и широко расставленные грудки. Зато соски огромные – покрывают их почти наполовину. Глядя на нее, я испытываю странное чувство, не имеющее никакого отношения к истории, в которую я ее впутал. Я чувствую что-то вроде… дружелюбия. Почему? Уж дружелюбие-то тут совершенно ни при чем. Такое ощущение, что гангстерская пьеса на радио, которую я озвучиваю, вдруг прервалась оперой с другой радиоволны. Отцу очень нравилась опера, хотя он и скрывал это. Случалось, что я или мать заставали его на кухне, приникшим ухом к радио, тихонько играющему на третьей программе. Он тут же переключал его на волну легкой музыки шотландского вещания и увеличивал громкость. Думаю, что до моего рождения он пел в каком-нибудь хоре. Даже вообразить страшно, с каким отвращением воспринял бы он мои гадкие сексуальные фантазии, узнай он о них. Уверен, что в глубине души он считал сексуальность безнравственной. Вот почему своим нутром я чувствую, что безнравственность сексуальна. А теперь назад, к Хельге, в домашний кинотеатр.

Ей около тридцати пяти. На ней **********

Она носит ******************************

Почему я не могу сделать ее ************************************ что-то в глубине души сопротивляется, не могу рассказывать о Хельге. Может быть, это Бог мешает. Мне вообще не стоило Его здесь о чем-либо спрашивать. Хельга принципиально важна для рассказа, она как бы собирает воедино всех остальных девочек. Забудь, как она выглядит и что на ней надето. Вообрази лучше, что она видит, чувствует и говорит. Возможно, таким образом удастся протолкнуть ее в сюжет. Итак, еще раз, сначала.

досматривает фильм о пробах Жанин и аккуратно тушит сигарету в пепельнице. Потом говорит:

– Постановка – полное дерьмо. Но материал хороший, даже очень. Она ведь не играла, все было по-настоящему?

– Слово «играть» используется в двух значениях, – говорит д-р фон Страуд, которого зовут Вильгельм или как-нибудь еще более по-немецки. – В пословице «все дело в действиях, а не в чувствах» говорится о том, что поступки важнее, чем эмоции. Фраза «она не хотела этого, она просто действовала» означает, что поступки не имеют никакого значения, если за ними не стоят искренние чувства или интенции. Действия Жанин в вашем замечательном фильме демонстрируют похоть и насилие, но вызваны они ее страстным желанием заработать и покрасоваться. – (Ну и зануда же этот доктор.) – В нашем фильме ее чувства и действия обусловлены поведением второстепенных героев по отношению к ней. Но наш фильм нельзя назвать удачным! Все, кто помогал сделать эту постановку, слишком увлеклись процессом, в результате запись получилась не совсем такая, как хотелось бы. Монтаж, съемка, освещение и декорации могли быть гораздо лучше. Поэтому мы взяли вас в качестве режиссера наших будущих картин.

– А до сих пор кто их ставил?

– Мамочка, – хихикает Холлис.

Хельга смотрит на д-ра Вильгельма, нет… Адольфа – чересчур банально, Зигфрида – слишком возвышенно, Людвига… нет, я все-таки слишком люблю Пасторальную симфонию, в общем, буду называть его просто Доктор. Хельга смотрит на Доктора, а тот поясняет:

– Скоро вы с ней познакомитесь. А пока позвольте показать вам кое-кого из тех, с кем вам придется работать.

Доктор пробирается к проектору, в задний ряд сидений, напоминающих глубокие мягкие восточные диваны. Макс развалился здесь с официанткой, они как будто бы спят, однако его правая рука где-то под платьем у нее между ног периодически шевелится. Свет гаснет. Раздается щелчок и на экране вдруг появляется ******* черт возьми ************************************************************************** ************************************************************************************** черт, черт ***************************************************************************** ******************************************* ******************************************* черт ************** никакого удовлетворения

(Надо перескочить через этот эпизод.)

11. Вот так, очень хорошо. Не потею, никаких неприятных ощущений, ничего не беспокоит. Сердце стучит, затихая, как маленький сильный пони, бегущий галопом: дра-да-дум, дра-да-дум, нет, вру, скорее как граф в мчащейся карете, веселый и беспечный, спокойный и довольный, влюбленный в свою легкую смерть, собирающийся остановиться в полночь, тихо и безболезненно. На часах 5.52, спасибо тебе, Хизлоп, за то, что сейчас со мной происходит, а вообще-то все очень приятно и тонко. Едва ли это продлится долго. Сколько мне осталось до комы? Пятнадцать минут? Час? Интересно, таблетки должны полностью перевариться? Если да, то пройдет не меньше двух часов. Надо было, конечно, спросить у химика, ну да ладно, ничего страшного. Что-то я возбудился, черт возьми. Какая незадача. Как досадно-то. Надеюсь, это временный эффект? Последние всплески гаснущего сознания? Последнее Вставание Члена, как при повешении (нелепо, но, говорят, встает)? Почему бы и нет? Копай без всяких причин, копай, не ожидая ответа, копай, но правды не говори, как будто насилуешь, – наслаждайся, но чем?

Ах, эти красные бархатные диваны, восточная роскошь, эти ярко-красные диваны в «Гринз плейхаус», как принято считать – самом огромном кинотеатре Европы.

Ноябрьский туман немного ухудшает видимость – с верхних рядов почти не разглядеть экрана, но зато здесь есть маленькое укромное местечко для двоих, где сидим мы с Дэнни и смотрим «Судан». Арабские работорговцы захватывают дочь фараона – страстную голливудскую брюнетку сороковых годов, но вспыхивает любовь между ней и главарем, и в результате счастливейший конец – в древнем Египте отменяют работорговлю. Дэнни спросила удивленно:

– Неужели это было на самом деле?

Я засмеялся и обнял ее. А она сказала грустно:

– Зря ты смеешься. Что ж поделать, раз уж я такая невежда. Образование-то у меня было паршивое.

Обмяк. Сначала она сделала меня твердым, а теперь – слабым. Милая Дэнни, сильная и податливая маленькая пони, как чудно было ездить на тебе. Порадуюсь хоть тому, что она меня любила. Расплывается все. Тихонько дождись своего конца, просто расслабься и дождись конца. НЕ СТАНУ. Вот, мой член может подтвердить, в этой заднице все еще теплится желание, так воткни его, свой замечательный член! Как там было – раскаленная кочерга? Сердце, стучи посильнее, дра-да-дадум. Царство отдам за коня! Хизлоп, помоги мне. От души сейчас позабавлюсь над праздником урожая Ламмас.

Охотникам везло в боях – они громили нас. Тогда наш храбрый Дуглас в Англию ворвался, Уничтожая все, что видел на пути. Он сжег дотла ДОЛИНЫ ТАЙНА, БАРМБУРГШИР ЕДВА НЕ ВЕСЬ, ТРИ СЛАВНЫХ КРЕПОСТИ НА РОКСБУРГСКИХ ХОЛМАХ, А с запада как вихрь примчался юный Локинвар, И ассирийцы налетели, словно стая Волков свирепых на невинный скот в загонах, Галопом мчался я, а рядом Дирк скакал, Мы чувствовали страшной битвы приближенье: Полягут окровавленные толпы И засверкают сполохи орудий, извергая ядра. Но все шестьсот в объятья смерти Отважно бросятся, не усомнившись ни на миг.

Держитесь, парни, стойте насмерть. Тяжело, потеем? Напряжение перед концом? Отлично.

Звучите громче, трубы и волынки! Пусть сытые мещане знают, Что доблести мгновение на поле брани Дороже сотни лет унылой тихой жизни.

НО, пожалуйста, не забывай, что под ударами судьбы (дра-да-дум), в самом сердце бури и урагана, если можно так выразиться, в вихре твоего желания (дра-да-дум) только воздержание и умеренность помогут смягчить разрушительный эффект. Так что остынь, дружище.

Браво, Хизлоп. Похоже, ты знал свое дело. Наверное, все учителя стараются рассказать детям побольше всяких возвышенных вещей, чтобы память смогла воскресить эти знания, когда собственная их мысль будет не в состоянии справиться с ситуацией. Я опять стою напряженный на своей кровати-колеснице и крепко держу вожжи своего гнусного воображения, которое под моим пристальным контролем приведет меня в пылающую пучину наслаждения – в долину теней и смерти (а может, ты и не умираешь) ЗАТКНИСЬ, ЗАТКНИСЬ, только подумай, что ждет тебя завтра, если ты не умрешь сегодня ночью? У меня не будет сил встретиться с управляющим склада, банковским менеджером или сотрудником службы безопасности с полковничьими погонами. Я не смогу больше скрывать от них живущего во мне Хизлопа, сдерживать противное хихиканье по поводу мира, которым управляют бесстыжие скряги и трусы, уверенные, что их тихое помешательство – не что иное, как традиционный, правильный, честный и осмысленный бизнес. А они ведь именно такие, и, сознавая это, я чувствую, как лицо мое перекашивается в жестокой усмешке. За несколько мгновений до того, как я проглотил таблетки, что-то со мной произошло (что это было?), и я вдруг понял, что не способен больше выполнять свою работу, хотя это и звучит ужасно, ведь я не смогу жить без постоянных перемещений, без блаженных часов легкой дремоты в самолетах, поездах и такси, без анонимного уюта маленьких баров, спален и душевых, сменяющих друг друга каждые два-три дня. Но больше всего мне нужны сами поездки, тепло салонов, одинаково комфортное во все времена года, какая-нибудь книжка на коленях и неизменная Шотландия за окном – пейзаж, меняющийся каждые десять миль настолько же радикально, насколько в Англии он изменился бы через пятнадцать миль, в Европе через двадцать, а в Америке, Индии и России через сто. Если я перестану ездить и буду все время жить в каком-то одном месте, то скоро превращусь в жалкого («из жалости к вашему нынешнему состоянию я не стану предпринимать никаких мер») презренного алкаша, которого каждая собака будет узнавать на улице. Единственное, что мне остается, что позволит мне сохранить мою анонимность и достоинство, – это безболезненно умереть сегодня ночью. Химик был тучный и суровый, с лицом задумчивого херувима. «Эта штука действует волшебным образом», – с этими словами он вручил мне маленькую бутылочку. Газовый светильник тихонько сипел и издавал характерный сладковатый запах. Да, я не ошибся, его причудливая маленькая гостиная была освещена газовым светильником. А не могли таблетки потерять свою силу? Нет, вряд ли. Они явно действуют.

Они действуют. Сердце начинает побаливать, ленивое оцепенение сковывает мои чувства, словно… и т. п. Эта боль ритмична: дра-да-думба, дра-да-думба, очередная вариация привычного дра-да-дум. Меня всего трясет. Я покрылся холодным потом. Превосходно, мне даже нравится. В школе я завидовал всяким хлюпикам, которые то и дело болели гриппом, ломали ноги, ложились в больницу вырезать гланды или аппендицит, все это позволяло им периодически выпадать из привычного ритма. А я ни разу не болел. Даже похмельные синдромы, когда я стал отмечать их по утрам, не лишали мою руку твердости при работе с тонкими и сложными электронными соединениями. Сейчас мой указательный палец сильно трясется, в нем пульсирует боль. Твердый индикатор внизу живота тоже холодеет и дрожит. Во мне теснятся странные слова и мысли, что-то вроде: Чимборацо Котопакси Килиманджаро Канченъюнга Фудзияма Нагасаки Гора Везувий Озеро Лугано Портобелло Ба-лахулиш Корриеврехан Экклефехан Армагеддон Марсельеза Гильотина Ленинград Сталинград Рагнарёк Скагеннак Под мостом д'Авиньон Агинкур Баннокбурн Кавалерия Голгофа Калгари Раненный Колено Пасхальный Купол Часовни Мэрихилл Восточный Килбрайд Кастелмилк Мотэруэлл Хантерстон терминал мегаватт киловатт комбинезон чрезмерный киловатт соответствия одна тридцать четвертая лошадиная сила возвращаюсь в дра-да-дум, погружаюсь в хаос, я болен, полный череп резиновых пуль, полный череп тающего снега, полный череп маленьких затонувших кораблей, полный череп горящих Рейхстагов, голова забита механизмами, выполняющими разные задания с разной скоростью (не удается их контролировать) Я НЕ МОГУ ИХ КОНТРОЛИРОВАТЬ БЫСТРО ХВАТАЙ ПРЫГАЙ РАЗДВИНУТЫЙ РАССТАВЛЕННЫЙ РАЗДВИНУТЫЙ ОТ БЛИЖАЙШЕГО ПОХОЖЕГО НА БЕСПОЩАДНУЮ СМЕРТЬ К САМОМУ БОЛЬШОМУ БЫСТРОМУ ГРОМКОМУ ДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬ МОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМО ДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМО ДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМО ДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМО ДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМО ДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМО ДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМОДЕРЬМО ДЕРЬМО ДЕРЬМО ДЕРЬМО ЧЕРЕЗ ДЕРЬМО ВСЕ ДЕРЬМО КАКМНОГОДЕРЬМА ВСЕДЕРЬМО ПОДДЕРЬМОМ КУВЫРКОМ ТРАМ-ПАМ-ПАМ ДИН-ДОН ДОРОГАЯ СРЕДИ ТАКИХ ЗЕЛЕНЫХ ЛИСТЬЕВ ОООООООООООООООО

сделать вас лучше, ведь я постоянно вливаю вам в уши самые чистые мелодии английской литературы, разве из этого не выходит ничего хорошего? Шотландцы из долин в принципе не способны произносить что-либо благозвучно, но разве это означает, что они должны отвергать то, что не в состоянии произвести сами? Я дам целый фунт, – воскликнул он, вытащил из бумажника фунтовую купюру и помахал ею в воздухе, – тому, кто сможет повторить за мной одну благозвучную фразу! Давайте! Двести сорок пенсов, восьмая часть недельной зарплаты вашего отца за три-четыре слова, которые вольются в уши и подарят покой сердцу. Вы понимаете, чего я от вас жду. Представьте лилию во всем ее великолепии. Голубой, ярко-зеленый, атласно-черный. Почувствуйте себя пловцами в очищающем, перехватывающем дыхание прыжке. О, Месопотамия! О багрянец! О пурпур! Одно лишь совершенное слово – и банкнота у вас в кармане, не может быть, чтобы ни один из вас не научился у меня хоть чему-то прекрасному!» Тут на лице его заиграло выражение жуткой пародии на патетический призыв, и мы застыли на своих местах, потому что уловили за всей этой комедией по-настоящему патетическое настроение.

Одна храбрая девочка подняла руку. Хизлоп. кивнул. Она тихо произнесла:

– «Но ты не птица», сэр.

– Отлично! – в голосе Хизлопа звучало удовлетворение. – «Но ты не птица». Кому-нибудь еще кажется, что это звучит хорошо?

Сначала руку подняла Хизер Синклер, подружка этой девочки, потом другие девочки, потом большая часть мальчиков. Только я и еще несколько крепких ребят остались сидеть, сложив руки на партах, – мы больше не боялись хизлопова ремня и его глупых игр. Он пошел между рядами, повторяя в такт своим шагам: «Птица Птица. Птица Птица». Остановившись у стола, он достал зажигалку и сказал: «Опустите руки. Разумеется, Агнесс помнит мои слова о том, что Перси Биши Шелли, воспевавший темноту в совершенном отшельничестве, один из самых благозвучных английских поэтов, но, на мой взгляд, «но ты не птица» звучит чудовищно, и ошибается тот, кто думает, что малыш Перси имел в виду жаворонка. Однако глас народа – глас Божий. Я все же должен хоть что-то дать Агнесс за попытку».

Он поджег один уголок банкноты, бросил ее на стол, а через некоторое время забил пламя ладонью. Потом церемонно прилепил обуглившийся кусочек фунта на лоб Агнесс и отправился к учительскому столу, издавая квакающие звуки, словно старенький грузовик с барахлящим мотором. Прекрасно себя чувствую. Определенно, эти таблетки оказались безвредными, ничего страшного со мной не происходит. Все эти изменения сердечного ритма и температуры, озноб и холодный пот, жар и ожогобжиг – полследтвия страхатраха и нее боллль таво (ты заговариваешься) ХОЛОДНЫЙ ПОТ БЫЛ ВЫЗВАН НЕ ЧЕМ ИНЫМ (Господи помоги), КАК ИСТЕРИЧНЫМЫМЫМЫМЫМЫМЫМЫМЫМЫМ СТРАХОМТРАХОМММММММММММММ ой, как рад вас видеть, ребята, а я думал, мы вас потеряли где-то там, позади, как только начало происходить что-то интересное. «Но видите ли, Мамочка, – говорит Доктор, – все члены комитета уверены, что новая роль пойдет вам на пользу. Скорее всего, поначалу она вам не понравится, но ведь никому это поначалу не нравится. Все довольно быстро проходит. Вам ведь пришлось уже многих девочек провести через это. Извольте делать то, что велит наш новый режиссер!»– «Вы, по-видимому, сума сошли, если ждете, что я последую вашим дерьмовым указаниям», – отвечает Мамочка, разворачивается и направляется к двери, но на пороге издает истошный вопль, потому что вдруг видит МЕНЯ, черного и голого, со здоровенной эрегированной штукой, я разматываю толстый черный хлыст и говорю: «Мамочка, сейчас я тебе помогу устроить стриптиз ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты ох ты

боа?

повсюду

одинаково болит

чувствую боль в каждой мышце, каждом нерве, каждой косточке

в каждой части тела кроме зубов

но я буду жить

и мне совсем не стыдно

И я совершенно очистился! Ни капли не осталось в мозгу.

Это чудо.

Спасибо, мама.

Спасибо, папа.

Тяжело в ученьи, легко в бою.

Открой краны, смой всю эту мерзость.

Жуткую мерзость.

Белые таблетки, зеленый горошек, рубленая морковь.

Остатки обеда даже и не думали перевариваться, все здесь.

Видно, сегодня вечером мой желудок заранее объявил забастовку.

Чувствовал, что произойдет что-то неприятное, еще до того, как я начал дурить.

Ах ты, мой старый мудрый желудок.

Больше никогда не буду с тобой так подло поступать.

Типичное человеческое проявление безумия: решаться отравить себя с отчаяния, только потому, что не можешь больше выносить работу, которая медленно убивает тебя!

Идиотизм.

Но очень по-человечески.

Что-то до сих пор воняет. А, на пальцах осталось. Надо отскрести эту дрянь и еще раз смыть. Вымой руки и высуши.

Так, теперь все чисто. Отлично. Закрывай кран.

В постель. Ложись. Залезай под одеяло.

Хорошо.

Ох. Больно. Больно. Ох. Уахаааахау. Больно. Попытаемся заснуть?

Да.

Проваливайся.

Проваливайся в сон.

горит? Да нет, обогреватель выключен, дыма не видно, ничего тут не горит. Значит, опять приснилось.

В открытой спортивной машине я мчался по лесистым холмам к востоку от Глазго, где-то между Твичером и Килзитом. Был холодный, но солнечный осенний день, все цвета казались неестественно яркими. Небо чистейшее холодное голубое голубое, листья на деревьях фантастически желтые, как не знаю что, как пылающие факелы, зажженные солнцем, нельзя сказать, что были они как золото, ибо были гораздо ярче, но вдалеке чуть темнели и тогда обретали золотой оттенок. Лучший желтый цвет, какой мне доводилось видеть в жизни. Под желтыми ветками среди оранжево-коричневых джунглей папоротника росла нежная светло-зеленая травка, пробиваясь сквозь красно-бурый и пурпурно-коричневый покров опавших листьев, сквозь темную зелень жухлой травы. Машина, ловко виляя между стволов деревьев, мчалась по бездорожью, но очень быстро и мягко. Она проносилась сквозь заросли папоротника, перемахивала через канавы и рытвины, но даже не вздрагивала при этом. Я был переполнен каким-то безрассудным ощущением счастья, полностью доверившись умелому водителю. Он вел машину виртуозно, но рискованно, и я уже представлял, как громко стану хохотать, если мы врежемся. Так и произошло. Мы на полном ходу воткнулись в ствол дерева, я пролетел сквозь несколько пологов желтой листвы и упал навзничь в огромном поле. Я лежал и смотрел на маленькое белое облачко в глубокой синеве, и вдруг откуда-то из подмышки раздался голос: «Его комната горит». На самом деле ничего не горит, но эти слова выглядели – и до сих пор выглядят – очень обнадеживающими. Не знаю почему.

Просыпаюсь опять; до рассвета меньше часа, до завтрака – часа два. Что же мне сейчас делать с моими мозгами? Что мне остается рассказывать теперь?

Каждому человеку приходится время от времени признаваться миру (да и себе тоже) в своей игре, и так было и будет всегда; если же у него нет своей собственной (опустил весла и его понес поток) игры и жизнь кажется ему бесцельной, то тем более, ему просто необходимо честно сказать самому себе, как он дошел до такого состояния, чтобы распрощаться с ним и начать куда-нибудь двигаться. Если ему нужны перемены. Как мне сейчас, например.

История о том, как я сбился с пути, называется «Из клетки в ловушку» и описывает события нескольких месяцев 1953 года – мне было тогда восемнадцать. Особенно важны те три месяца и три недели, когда я был богаче и счастливее всех королей, президентов и миллионеров в мире, потому что тогда впервые мой талант и вообще моя личность были признаны другими людьми, у меня был хороший друг, я делил постель с единственной своей женой, стал представителем уважаемого общества, которое зависело от моей гениальности и гордилось ею, к тому же осуществилась моя мечта – я познакомился с очаровательной и прекрасной актрисой. К несчастью, в это же время я совершил самые трусливые и жалкие поступки в своей жизни – те, что я впоследствии пытался забыть, хотя мне это не удавалось. Впрочем, мой друг сказал однажды: «Тот, кто забывает собственную историю, обречен повторять ее, но уже в виде фарса». Он цитировал Маркса, но это не имеет значения, какая разница, кто автор намека? Только социалисты отказываются учиться на своих ошибках. Я имею в виду не стандартных коррумпированных политиков-социалистов, а невинных и доверчивых простых людей, вроде моего отца. Чистый сердцем социалист свято верит, что ему нечему учиться у оппонентов, поскольку они НЕ ПРАВЫ, а посему принадлежат безвозвратно ушедшему прошлому. Чего это меня опять понесло в политику?

Опять страх. Я все оттягиваю момент, когда начну рассказывать свою историю в нелегкой старинной манере, излагая события в хронологической последовательности, например, сообщая, что я купил новый костюм до, а не после того, как познакомился в нем с Дэнни. Придется, наверное, выбрать именно такой способ, хоть он и труден. Когда мы не различаем своего пути в мире, то неизбежно кружимся, кружимся без всякой цели, пока вдруг не наткнемся на какой-нибудь участок своего пути, пусть Даже пройденный много лет назад, тогда все равно мы возвращаемся на свой путь и идем по нему вперед в ожидании перемен. Движение вперед, конечно, болезненно. Помню, как однажды руководитель Шотландского комитета но образованию сказал мне, когда я шел на ватных ногах к его столу, пытаясь понять, получу ли я сейчас ремня, много ли будет ударов и за что все это: «Ты знаешь, Джок, лучше долго путешествовать с надеждой, чем прибыть в какое-то место и остановиться». Но если мы кружим вокруг пункта, который был нашей целью, то надежда умирает от собственной бессмысленности. Обнаружив цель своих стремлений, мы, скорее всего, сможем справиться с разочарованием, но все равно останутся сожаление, радость и ожидание, связанные с отъездом. Однажды некий человек спросил меня, что дает мне работа, делающая мою жизнь такой интересной. «Командировочные», – ответил я ему.

Он засмеялся и сказал: «Думаю, вы знаете нашу страну гораздо лучше, чем любой другой шотландец, но неужели это все, что вы получаете от жизни?» «Это самое важное, – ответил я, – но, кроме того, работа дает мне чувство безопасности. Я ведь надежно застраховав от многих возможных проблем». Он был не много большевиком, потому спросил меня лукаво: «А застрахованы ли вы от краха системы страхования?» Я ответил: «Разумеется! Я же голосую за консерваторов, как и большинство шотландцев».

Опять я двигаюсь по кругу. Но все-таки верю, что способен рассказать историю с прямой последовательностью событий. Ведь я пытался делать это лет с двенадцати, а может и раньше.

Может быть, и раньше. Когда мне было тринадцать, или четырнадцать, или пятнадцать, мать спросила:

– Почему ты совсем перестал со мной говорить?

– О чем?

– О своих мыслях, о том, что тебя волнует…

Не мог же я сказать: «Невозможно рассказывать об этом, ведь добрая половина моих мыслей – грязные непристойности». И я ответил:

– Да я вроде бы говорю с тобой не меньше, чем обычно.

Она сделала еще несколько стежков, а потом сказала:

– Ты, видимо, все забыл.

– Что забыл?

– Истории, которые ты мне рассказывал. Ты придумал странный маленький народец, живший за камином и в мебели. В кухонной плите жили хозяева, которые следили, чтобы готовилась, как положено, – вкусно и в срок. А в тазу для стирки жили маленькие грязные человечки, и, рассказывая про них, ты вечно хихикал. Я не всегда понимала, о чем ты говоришь. Обитатели радиоприемника составляли сводки новостей и играли музыку, а житель часов крутил стрелки. Его звали Обби-Побли, и он был вроде начальника – говорил Другим, что и когда следует делать. Они тебе очень нравились, вот эти, – и она показала на электрические часы, стоящие на каминной полке, – ты любил их больше, чем кухонные, потому что эти не тикают, а ворчат, издавая звуки вроде «обббби-побли». Но, похоже, ты все это позабыл…

Мне нечего было ей возразить. Если я в тот момент и не забыл еще совершенно этого Обби-Побли, то очень старался забыть, потому что мысли мои были заняты историями о свободной, симпатичной и ненасытной женщине, уверенной в своем превосходстве; она ввязывалась в отчаянные приключения, но вскоре обнаруживала, что не так уж она и всесильна, что она очень даже зависит от окружающих. Я рос, и рассказы мои становились все более изощренными. Женщина отдавалась своим садо-мазохистским наклонностям и завлекала других в свои сети. Я даже не заметил, как история стала автобиографичной, превратилась в рассказ о моей собственной жизни. Я отказывался замечать это, настаивая на том, что главный герой – женщина. Больше всего меня возбуждали не те части истории, где описывались физическое насилие и унижение, а те моменты, когда ловушка начинала захлопываться и жертва испытывала страшные мучения от того, что сознание ее раздваивалось: видя происходящее, она хотела верить, боролась за веру в то, что происходящее нереально, что такое может происходить только с кем-то другим. И наверное, я был прав, возбуждаясь в эти моменты, ведь именно в такие моменты мы набираемся мужества, чтобы изменить ситуацию. Почему Жанин должна чувствовать себя беспомощной, когда к ней приходит осознание того, что Макс обманул ее и попросту похитил? Он ведет машину на огромной скорости, руки у него заняты, и если бы она всерьез захотела, то могла бы снять одну из босоножек и направив острый каблук Максу в глаз, заставить его остановиться или повернуть обратно. Он повиновался бы, увидев, что намерения ее серьезны. Но она не стала предпринимать решительных действий, она предпочла успокоить себя мыслью о том, что Макс – благородный и достойный доверия мужчина, и если она будет вести себя прилично, то все будет в порядке, а он тем временем везет ее в трясину. Я оживляю в своем воображении эти моменты мучений Жанин, потому что сам никогда не бывал в таких ситуациях, но вот опять – я двигаюсь по кругу.

Рассказывать историю в прямой последовательности – это все равно что готовить блюдо: трудно делать это добросовестно, если готовишь для себя одного. Значит, придется мне опять пофантазировать, выдумывая для себя подходящую аудиторию.

Бог?

Ты ушел слишком незаметно. Ты там давеча что-то доброе бормотал, но я был слишком увлечен другими вещами, не мог услышать Тебя, пока Ты не посоветовал мне засунуть два пальца в глотку, но я все равно узнал Твой слабый голос. Ты был здесь довольно долго, мешая моим сексуальным фантазиям, подсовывая памяти всякие уютные воспоминания из старого доброго прошлого, пытаясь разбить мои доводы неуклюжими вопросами, которые приходилось ограничивать скобками. Все это звучало скорее как советы Гручо Маркса или скептичной домохозяйки, но уж никак не походило на голос Творца Вселенной. Но мне это как раз понравилось. Терпеть не могу всяких Больших Папочек. Мне сейчас нужно то же, что и всем нам, – непредвзятый слушатель, достаточно мудрый, чтобы не удручаться моей злости и не вздыхать сентиментально над моими страданиями. Вообще-то злость и страдания – обычное дело для среднестатистического мужчины моего возраста. Так что если Тебе вздумается проклинать, прощать или благословлять меня, то все это будет крайне неуместно. Я просто хочу отчетливо увидеть сам себя. А чувства вины, самоудовлетворения или жалости к себе только помешают. В Твоей старой книге говорится, что Ты – источник света, так помоги мне стать менее загадочным для себя самого.

Я стал послушным инструментом в руках других по причине незнания своей собственно! природы. (Кого это – других?) Ну, прежде все го, моих работодателей. Вот еще что: один-единственный одинокий бог – это слишком мало для меня. Мне нужно больше. (Может быть, Святая Троица?) Слишком абстрактно и церковно. (Иисус, Мария и Иосиф?) Слишком посемейному и по-католически. Вряд ли я хотел бы, чтобы Ты превратился в Юпитера, Марса, Венеру или что-то подобное – все эти средиземноморские божества угнетающе действуют на меня. Почему Ты должен быть для меня меньше, чем все остальное человечество? Вот, наконец, это – именно та аудитория, которая заслуживает моих стараний. Я разорву свои путы чтобы начать свои последовательный рассказ, но только если Ты сможешь появиться передо мной в этом облике. (Я попробую.) Итак, я начинаю. (Прочисти горло.)

Кхм.

Ваше Величество, Ваши Королевские Высочества, Почтенные Лорды, Леди, Полномочные Чиновники, Неуполномоченные Чиновники, Мужчины и Женщины мира, а также и в особенности те, кто не попадает ни в одну из этих категорий, в частности шулеры к северу от Твида!

Помолитесь тихонько за единственного и неповторимого Джока Макльюиша, Лорда Лионского, Короля Шоков, Искр, Электрического Тока, Сигнализаций и Всего Остального, что вы можете вычитать из этой Фамилии, Барона Больших Винных Бутылок, Банков, Товарных Складов, Фаслэйна, Данрея, Хантерстона, Защитной Сети Шетланда, Домика для Львов в Эдинбургском зоопарке и Подвала Коллекции Бурела, Разных Винокурен и односолодового «Гленливет» в качестве любимого напитка, а также лондонского джина в качестве напитка для употребления в пабах Глазго, где это я остановился? Ах да. ПЕРЕЧЕНЬ, ПЕРЕЧЕНЬ, О ПЕРЕЧЕНЬ! Я поведаю такую повесть, что малейший звук вам душу взроет, кровь обдаст стужей, глаза, как звезды, вырвет из орбит, разъяст заплетшиеся кудри и каждый волос водрузит стоймя, как иглы на взъяренном дикобразе!

Спасибо вам, мистер Шейкхи Злопспир, спокойной ночи. Не звоните, мы сами вам позвоним, если понадобится.

(Простите, сэр, вы только что допили остатки виски. Если вы действительно решили порадовать Нас трезвым и последовательным рассказом до того, как наступит рассвет, то советую вам для начала сходить в ванную и влить в себя по меньшей мере десять стаканов холодной воды из-под крана.)

Спасибо, Б. Плоть моя ослабла, но я постараюсь последовать этому совету.

12. В доме, где я родился, жизнь текла гладко, но скучно. Мы делили эту скуку поровну между собой, а потому почти не замечали ее. Один только раз слышал я, как мои родители смеются, и ни разу не замечал, чтобы кто-то из них повысил голос, гневаясь, жалуясь или рыдая. Единственным, кто позволял себе кричать в нашем доме, был Старый Красный. Он орал, обличая класс капиталистов и описывая свои утопии, поэтому мы с мамой недолюбливали его. Мы прекрасно знали, что в других семьях шумят гораздо чаще, но в то же время понимали, что шум – это ненормально и нездорово. Едва ли можно было найти в округе таких нормальных и здоровых людей, как мы.

13. Скотный двор. Она сидела прямо посреди заднего сиденья «роллс-ройса» и лениво листала модный журили. В какой-то момент она подняла голову и перебросилась несколькими ничего не значащими фразами с водителем – молодым человеком, одетым в ковбойские сапоги, джинсы, жилетку и шляпу, который не мог быть мною, почувствовал себя примерно как я. Она развлекала его, поэтому вряд ли он был просто ее шофером, несмотря на то что она вела себя с ним именно как с шофером. Поболтав с молодым человеком, она вернулась к журналу, где тут же обнаружила что-то занятное, какую-то иллюстрацию. Она прочитала подпись под фотографией и страшно удивилась. Так удивилась, что я проснулся с эрекцией, которая только что прошла. Ох, лучше бы мне не просыпаться. Это был почти что «мокрый» сон, из тех что случались в далекие юношеские времена, пока я не встретил Дэнни. Мне снилось, что я наполнял чернильную ручку из сочащихся сосков чьей-то груди, и проснулся я от семяизвержения. Кто была та женщина? Почему «скотный двор» – такое магическое словосочетание, дающее ощущение изысканно-экзотической беспомощности в тисках изысканно-экзотической силы?

Эпилог для проницательного критика. Как вы могли заметить, в этой книге встречаются строчки из Чосера, Шекспира, Джонсона, молитвенника, Голдсмита, Купера, Энона, Мордо, Бернса, Блейка, Скотта, Байрона, Шелли, Кэмпбелла, Вордсворта, Колриджа, Китса, Браунинга, Теннисона, Ньюмена, Хенли, Стивенсона, Харди, Йитса, Брука, Оуэна, Гашека (с некоторыми сокращениями), Кафки, Притчета, Одена, Каммингса, Ли и Джексона,[16] поэтому я перечислю только тех писателей, в чьих произведениях черпал я более масштабные идеи.

Шотландия в мареве алкогольных грез была когда-то в книге Мак-Диармида «Пьяный смотрит на чертополох».[17] Рассказчик, пренебрежительно относящийся к самому себе, совокупно взят из «Записок из подполья» Достоевского, «Путешествия на край ночи» Селина, романов от первого лица, написанных Фланом О'Брайеном, и из «Падения» Камю. Внедрение фантазий в благопристойное повествование о повседневности – из «Двух скользящих птиц» О'Брайена, «Бледного огня» Набокова, «Бойни № 5» Воннегута. Порнографическая природа фантазий навеяна фильмом Бунюэля «Дневная красавица» и романом «Ночной портье», не помню, кто его написал. Образ Безумного Хизлопа списан с мистера Джонстона из поэмы Тома Леонарда «Четыре удара ремнем», отрывок из которой он любезно позволил мне привести здесь:

вот так. И так. И так. И так.

Аласдер Грей родился в Глазго в 1934 году. Он получил образование в средней школе Уайтхилла, а затем, в 1952–1957 годах, изучал рисунок и живопись в школе искусств Глазго. Закончив школу искусств, Грей работал на полставки преподавателем рисования, а также писал на заказ портреты и фрески. В это же время он начал писать короткие рассказы и почти автобиографический роман, который на протяжении двадцати лет претерпел множество изменений и в конце концов вышел в свет под названием «Ланарк». В 1960 году Грей проходил стажировку в Джорданхилле, после чего в течение двух лет преподавал искусство в школах Глазго, а затем снова вернулся к нелегкому пути художника, писателя, оформителя сцены и внештатного преподавателя. В 1962 году он женился на Ирэн Сёренсен, через два года у них родился сын, а в 1970 году супруги разошлись. В 1968 году на телеканале «Би-би-си» вышла его пьеса «Падение Келвина Уокера». В 1970 году Грей посещал в университете Глазго лекции Филипа Хобсбаума по писательскому мастерству, будучи в одной группе с Томом Леонардом, Лиз Локхед и Джеймсом Келманом. В этот период Грей написал несколько пьес для радио и телевидения, некоторые из них впоследствии шли и на театральной сцене. В то же время он продолжал работать как художник и оформитель. Его настенные росписи до сих пор можно увидеть во дворце Ригг в заповеднике Камбернольда, в краеведческом музее «Абботс Хаус» в Данфермлине и в ресторане «Юбиквитэс чип» в Глазго. Первый роман Грея «Ланарк» вышел в издательстве «Каннонгейт» в 1981 году и вызвал восторженные отзывы критиков, затем стремительно были изданы: сборник коротких историй «Рассказы большей частью невероятные» (1983), второй крупный роман «1982, Жанин» (1984), «Падение Келвина Уокера» в форме романа (1985) и «Постные рассказы», которые вышли в том же 1985 году в соавторстве с Агнесс Оуэнс и Джеймсом Келманом.

Творчество Грея отличается безудержной силой воображения, которое придает фантазиям и выдумкам оттенок доброго юмора, но при этом автор никогда не выпускает из поля зрения мрачное и пристрастное чувство личного, культурного и политического отчуждения, свойственного современному миру. В техническом смысле его книги всегда полны мета-нарративных игр, типографских эффектов, саркастических научных отступлений, а также собственных изящных и сложных иллюстраций автора.

В 1988 году Грей написал краткий «Автопортрет шотландского флага» и собрание стихов «Старые отрицания», которые вышли в 1989 году, а годом позже появились «Маркгротти и Людмила» (роман, написанный по мотивам пьесы 1975 года) и роман «Нечто кожаное».

В произведении «Бедные-несчастные» (1992) было предложено оригинальное переосмысление сюжета о Франкенштейне, а затем вышли сборники коротких рассказов «Десять историй, невероятных и правдивых» (1993) и еще две книги – «Творец истории» (1994) и «Мэвис Белфрайдж» (1996). В 1992 году было издано полемическое эссе «Почему шотландцы должны управлять Шотландией» (переиздано в 1997-м). В последнее время вышли: «Книга предисловий: история английской литературы с XVII по XX век» (2000) и «Краткий обзор классической шотландской литературы» (2001). Книги Грея переведены на двенадцать языков, включая литовский, польский, чешский, японский, шведский и сербскохорватский.

Открытое интервью с Кэти Акер в Институте современного искусства в Лондоне, 1986 год. Переиздано в «Аласдер Грей: Критические оценки и автобиография», изд. Фил Муре, Британская библиотека, 2002. (Далее: Открытое интервью с Кэти Акер.) – Здесь и далее в предисловии примеч. автора.

Открытое интервью с Кэти Акер.

Открытое интервью с Кэти Акер.

Открытое интервью с Кэти Акер.

Открытое интервью с Кэти Акер.

Книга предисловий. – Блумсбери, 2000.

Там же.

В оригинале superb – «роскошная» – может служить сокращением от superbitch – «супер-сука». – Здесь и далее примеч. пер.

Шотландский изобретатель, в 1926 г. продемонстрировавший прототип телевизора, сделанный из умывальника, чайной коробки, линзы и противня для печенья, на котором размещалась прожекторная лампа.

Детектив Дж. X. Чейза.

16 марта 1968 г. американские солдаты расстреляли около 500 мирных жителей вьетнамской деревни Мэй Лай.

Питерлоо – распространенное наименование кровавых событий во время митинга 1819 г. на Питерсфилде (Манчестер).

Название известного кинофильма об участии английской армии в Крымской войне.

Герой борьбы шотландского народа за независимость от Англии в ХII – ХIII вв.

Лекарственный препарат, вызвавший в 60-е волну появления детей с врожденными уродствами.

Стихотворные и прозаические цитаты упомянутых авторов даны в переводах М. Донского, Н. Гумилева, А. Шараповой, С. Сухарева, С. Маршака, П. Богатырева, М. Лозинского, А. Шарипова.

Чертополох – эмблема Шотландии.