Поединок был как поединок, хоть и назывался судебным и сражались не простые воины, а лучшие князья Русского каганата. Парные мечи и обнаженные торсы поединщиков обещали быструю первую кровь, но она все не проливалась, хотя ожесточения, по крайней мере, с одной стороны было предостаточно.

Этой ожесточенной стороной являлся гребенский князь Тан, высокий, широкоплечий, с узловатыми мышцами молотобойца, он яростно атаковал своего куда менее внушительного противника. Однако всем собравшимся во дворе кагана знатным зрителям: князьям, тиунам-управляющим, воеводам — знатокам ратного дела, казалось, что именно восемнадцатилетний князь Дарник по прозвищу Рыбья Кровь ведет поединок, хладнокровно уворачиваясь и отбиваясь, выжидает удобный момент. Не достигая своей цели мечами, Тан дополнял ее словами.

— Ты жалкий безродный выродок! — рычал он свистящим шепотом, не слишком подходящим его великаньей стати.

— Верно, — коротко отвечал ему Дарник.

— Ты трусливый лесной разбойник!

— И это так.

— Княжны Всеславы не видеть тебе как своих ушей!

— Конечно, не видеть, — соглашался и с этим молодой липовский князь.

Захватив крестовиной своих мечей мечи противника, Рыбья Кровь сильно отбросил их в сторону и, продолжая разворот, повернулся к Тану спиной и из-под руки всадил ему в живот оба своих меча. Конечно, можно было пожалеть неразумного витязя, но поставить твердую точку в своем первом посещении каганской столицы для Дарника оказалось гораздо предпочтительней.

Потрясенные зрители не верили своим глазам.

— Ну что ж, ты победил честно! — произнес в полной тишине каган Влас.

Смертельно раненного Тана унесли его гриди, а князья, воеводы и тиуны вернулись к праздничным столам. В VIII веке мало кого могла смутить внезапная смерть сильного, хорошо подготовленного к любым испытаниям мужчины во цвете лет. Раз погиб, стало быть, истек срок его жизни, стало быть, никакой ловкостью и умением не укроешься от своей судьбы и винить в этом вряд ли кого следует, особенно если все произошло в столь чистом и ясном поединке.

Надо сказать, что средняя продолжительность жизни в то время на Среднерусской возвышенности, как и во всей Евразии, составляла 30 лет. Поэтому, чтобы человек мог чего-нибудь выдающегося достигнуть, он должен был с младых ногтей проявлять незаурядную энергию, нацеленность и осмотрительность. Но и всего этого могло не хватить, если у него недоставало гибкости ума, самообладания, умения ладить с людьми. Вот почему такое значение имела в ту пору знатность происхождения. Само взросление в достатке, умных разговорах и повиновении окружающих давало правящей верхушке ту фору, которой не было у простолюдинов. Если среди последних и появлялись яркие личности, то князья и тиуны смотрели на них без всякой зависти, заранее зная, что эта яркость долго не продлится, — один-два промаха, и все у очередного выскочки пойдет прахом.

— Ты такой же, как и мы! — закричит чернь и с радостью стащит своего вчерашнего любимца с самого высокого трона.

Другое дело любой пусть маленький, но знатный честолюбец. Одно наличие богатой и влиятельной родни не даст ему сильно упасть, да и простолюдины всегда к нему более снисходительны.

Князь Тан был прав — Дарник являлся в глазах наследных князей самым вызывающим выскочкой. Его непрерывное восхождение наверх продолжалось уже третий год. В 15 лет сбежав в одиночку из затерянного в дремучих лесах селища Бежеть, он повстречался с тремя охотниками за рабами. Убив главаря и соврав, что ему двадцать лет, Дарник сам возглавил их бродячую ватагу. Через два месяца под его началом находилась уже дюжина удальцов-бойников. Чудом избежав княжеского суда в славном городе Корояке, юный бежечанин с небольшим ополчением разгромил непобедимую дружину разбойников-арсов и свою первую самостоятельную зимовку встречал уже как воевода городища Липов. Еще два года сражений, и бойники вместе с жителями городища выбрали его своим князем. На исходе своей третьей предводительской зимы он уже ехал на съезд словенско-русских князей в Айдар, столицу Русского каганата.

Многие отговаривали его от этой поездки, убеждая, что там ему непременно устроят княжеский суд за все былые прегрешения. Дарник и сам прекрасно понимал это, поэтому ехал, сжав кулаки, с твердым намерением победить своим умом и характером всех возможных противников.

Князья каганата действительно собирались если не судить выскочку-бойника за его бесчинства, то хотя бы поставить на место, но их расчетам не суждено было осуществиться. С легкостью отбив малые претензии, Рыбья Кровь сам атаковал своего главного обвинителя, короякского князя Рогана, который три года назад едва не отправил его, юного вожака вольных бойников, на виселицу:

— Весь сыр-бор в том, что у князя Рогана есть дочь Всеслава. Она тоже приехала сюда в Айдар. Три года назад я увидел ее и навсегда потерял покой. Все, что я ни делал с тех пор, я делал во славу ее, чтобы она обратила на меня свое внимание. Два месяца назад я посватался к княжне Всеславе. И князь Роган прав, если он откажет, я приступлю к Корояку с войском и заберу силой свою зазнобу. Но я не понимаю, в чем тут незадача, ведь год назад князь Роган отдал мне свой город Перегуд, разве это было сделано не в качестве приданого?

Ответом на его слова был дружный смех князей — всем понравился перевод захваченного Дарником короякского Перегуда в щедрый подарок-приданое прижимистого Рогана неукротимому жениху. Каган Влас, не любивший князя Рогана, охотно подхватил:

— Ну так надо помирить влюбленного князя с его сердитым тестем.

— Помирим! Поженим! Свадьбу прямо в Айдаре! — раздались веселые голоса.

Позже, когда Роган с Дарником остались наедине, короякский князь сердито высказал:

— Но ведь ты все это придумал! Три года назад ты и видеть не мог мою дочь.

— Видеть не видел, но уже тогда знал, что нам суждено породниться, — Дарник и не думал отрицать свою хитрую придумку.

Высокий, но не огромный, ладно скроенный, но без избыточных мышц, неуловимо быстрый, однако умеющий напускать на себя внешнюю неторопливость, с лицом, которое нельзя было назвать ни открытым, ни замкнутым, ни особо красивым или чрезмерно обыкновенным, — таким выглядел сей дерзкий молодец. С раннего детства Рыбья Кровь привык до всего доходить только собственным умом и своим пониманием справедливости и порядка, поэтому ни на кого и ни на что не умел смотреть снизу вверх. Причем получалось это у него как-то совсем не оскорбительно. Никогда не забывал приветствовать окружающих должным образом, если и делал какие-то совсем крошечные паузы в своих речах и жестах, то это выглядело скорее как легкое тугодумство, чем намеренная гордыня или высокомерие. Никто ни разу не видел его рассвирепевшим или чересчур радостным, хотя и назвать его человеком совсем уж с холодной рыбьей кровью тоже вряд ли кто мог. Словом, те, кто был много наслышан о нем, при виде живого князя Дарника бывали обычно сперва крайне разочарованы его не слишком внушительным обликом. Но уже через час-другой, приглядевшись и прислушавшись к его словам и поведению, круто меняли свое суждение, говоря, что, видимо, действительно с этим юнцом не все так просто.

Находчивое сватовство в приемном зале каганских палат закончилось не совсем успешно. Гребенский князь Тан, припомнив, как год назад сто его гридей перешли на службу в Липов, потребовал с Дарника виру в три тысячи дирхемов и, когда тот отказался платить, вызвал его на роковой для себя судебный поединок.

Несмотря на смерть Тана, свадьба Дарника и княжны Всеславы все же состоялась. Зачем, спрашивается, бывшему бежецкому смерду это вообще понадобилось, особых чувств он к Всеславе не испытывал, да и дома, в Липове, у него имелись три наложницы? А просто хотелось подняться на новую жизненную ступеньку, подвинуть плечом надменных наследственных князей и занять среди них должное место. Да почему бы и не попроказничать, представ перед важными серьезными мужами в качестве пылкого, глуповатого влюбленного. Склонность к точным расчетам была у Дарника с детства, и на этот раз он тоже не ошибся. Даже тесть к концу съезда не только перестал кривиться от такого зятя, но уже разговаривал с ним как с ровней.

— А знаешь, почему князь Роган так благоволит к тебе? — нашептывал жениху на ухо шут Корней. — Потому что у него у самого все идет наперекосяк, и, породнившись с твоей удачливостью, он хочет в первую голову поправить собственные дела.

Корней, вихрастый пройдошистый мальчишка, прилепился к Дарнику полгода назад. Каждый день говорил, что вот-вот сбежит на все четыре стороны, но только неотступней всюду следовал за своим молодым князем.

— Ну и что мне по этому поводу думать? — снисходительно подтрунивал над шутом-доносителем «глуповатый влюбленный». — Это его право поступать, как он считает нужным.

— Все говорят, что он постарается облапошить тебя с приданым Всеславы.

— А я посажу княжну в темницу и не выпущу, пока он все не отдаст, — то ли всерьез, то ли в шутку размышлял липовский князь.

— А хочешь, я так это дворовым Рогана и передам?

— Ну передай, — чуть подумав, разрешил Дарник. Было любопытно, что из его шутливой угрозы может получиться. — Передал? — спросил он у Корнея чуть погодя.

— А как же! — широко ухмыльнулся тот.

Князь Роган вида не подал, дошло до него это нашептывание или нет. Зато Всеслава уже за свадебным столом так впрямую и спросила:

— А правда, что ты за меня требуешь огромное приданое?

— Больше серебряных дирхемов я люблю только золотые солиды, — серьезно шепнул жених.

Она изумленно покосилась на него: разве можно своей невесте признаваться в таком? Дарник едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. Миловидная, кукольнолицая княжна напоминала ему детскую игрушку, с которой хотелось забавляться по ее детским правилам. Слишком рано став взрослым, он в последнее время все чаще ощущал в себе потребность в озорном ребячестве. Одной из таких отдушин являлся Корней, теперь точно так же по-приятельски смотрел князь и на Всеславу.

Да и смешно выглядело само понятие приданого. В его родной Бежети никто никогда не помышлял ни о приданом, ни о выкупе невесты. Переходя жить в дом суженого, молодая брала из отцовского дома телушку или овцу, чтобы рядом было второе близкое живое существо, и на этом все заканчивалось. Если же жениху в родительском жилище становилось тесно, то он выстраивал свой дом, и опять помогали ему не родичи, а бывшие товарищи по детским играм, так же как и он сам потом не мог отказать им в подобной помощи. Ну и, конечно, никому даже в голову не приходило говорить молодому парню, кого именно он должен выбирать себе в жены. Это вот здесь, в городах, да у князей все почему-то боятся уронить себя, указывая своим сыновьям и дочерям, с кем им надо соединяться и на каких условиях.

— Я ведь вовсе никакой свадьбы не предполагал, — откровенничал с зятем князь Роган перед самым пиршеством. — Просто хотел показать дочери каганскую столицу, а тут ты как медведь из берлоги. Ну и какое бы ты хотел приданое, только честно? Много дашь — плохо, но и мало дашь — уже мне чести не будет.

— У тебя есть ромей-каменщик Серапеон, пошли его. Если совсем щедрый, добавь еще оружейника Бобряту.

— Да они вольные люди, как я их насильно пошлю?

— Верно, насильно послать не можешь, — согласился Дарник. — Но сделать их жизнь в своем городе невыносимой любому воеводе-наместнику, не то что князю, под силу.

— А откуда ты про них проведал?

— Ты, князь, еще в Корояке за стол садишься, а я в Липове уже знаю, что у тебя на столе стоит, — нахально отвечал зять.

— Хорошо, подумаю. Но учти, что теперь и ты по рукам и ногам повязан моей дочерью. Не смотри, что она румяная и стыдливая, стержень в ней даже не мой, а ее деда по матери, его когда-то замучили в Хазарии за то, что он плюнул в лицо их главному визирю. Я слышал, что свою первую жену ты приказал разрубить на две половины. С Всеславой этого у тебя не выйдет, так и знай.

Дарник и сам предчувствовал, что особо горячей любви у него с короякской княжной не получится. Дворовые люди Рогана успели донести ему, что за нее уже четырежды сватались другие князья и воеводы, и всех их Всеслава отвергла. Здесь, в Айдаре, он как следует рассмотрел этих предыдущих неудачливых женихов, побольше выведал и о самой княжне, и стало более-менее понятно, почему именно ему повезло с ее согласием. Главным удовольствием рогановской дочери было скакать на лошади и стрелять с седла из лука по лесной и полевой дичи. Наверняка не один раз в воображении примеривала на себя плащ древних женщин-воительниц, допускающих к себе мужчин на одну только ночь, а потом безжалостно убивающих их. Ну и, конечно, молодой князь — умелый поединщик был для нее предпочтительней любых пожилых толстяков.

О женщинах-воительницах Дарник подумал в качестве забавного предположения, однако, к его изумлению, уже в первую же брачную ночь это предположение начало сбываться. Юная, поминутно краснеющая девственница принялась распоряжаться им, как прожженная бесстыдница, словно стараясь побыстрей избавиться от некой докучливой обязанности. Но так как настоящего опыта у нее не было никакого, то и получилось, что называется, ни себе ни людям. Дарник переубеждать дурочку не стал, восторженные привязчивые возлюбленные у него уже были, почему бы не познакомиться с возлюбленной пугливой и дикой и посмотреть, как она из своей командирской глупости будет выкручиваться дальше.

Наутро выяснилась еще одна причина столь странного поведения Всеславы. Оказалось, что каждый свой день она сверяет со стариком-звездочетом и гадалкой-колдуньей, и, если те уверяли, что сегодня у княжны не самый лучший день для любовных утех, значит, он и должен был стать не самым лучшим.

— Самому не верующему ни во что мужу досталась самая суеверная жена, — зубоскалил по этому поводу Корней.

Дарник лишь передергивал плечами: почему бы и нет? Отчужденное поведение молодой жены ничуть не обескураживало его. По ее отдельным коротким ответам он успел определить, что княжна, за исключением своих гаданий, достаточно умна, читает по-словенски и по-ромейски и хорошо отличает главное от второстепенного, причем главным у нее является он, ее муж. Об этом прямо сказала ему Нежана, служанка-гадалка Всеславы:

— Ты не смотри, что твоей невесте пятнадцать с половиной лет. Княжеский долг для нее на первом месте, а все остальное на втором. Даже жаль отдавать ее тому, кто не может полностью оценить все ее достоинства.

Разумеется, Нежана явилась в горницу к липовскому князю не только затем, чтобы сообщить это. Ее острый проницательный взгляд буравил Дарника почище плотничьего сверла: не захочет ли отважный воин сам погадать на свою судьбу. Князь ее выразительные поигрывания колдовскими амулетами встретил презрительной усмешкой, на слова же заметил со всей строгостью:

— Сейчас я тебе твою дерзость еще спущу. Наверно, спущу и на второй и на третий раз. Но на четвертый раз ты исчезнешь, и никто не будет знать куда.

Нежана вылетела из горницы как заполошная курица, живо вспомнив, что Рыбья Кровь сам любит гадать колдунам, ставя их связанными на тонкий чурбачок с петлей на шее и дожидаясь, свалятся они с него или сумеют развязать свои руки.

Поначалу предполагалось, что оба княжеских поезда двинутся на Корояк вместе. Но, представив в подробностях, как это будет на самом деле — ехать вместе с разговорчивым и властным тестем, Дарник поспешил отказаться, сославшись на то, что из Малого Булгара пришли тревожные вести, и ему надо возвращаться в Липов именно через это свое южное городище. Князь Роган напомнил, что в Корояке необходимо передать дочери необходимое количество женского имущества, но Всеслава сама возразила отцу:

— Неужели ты думаешь, что в Липове не найдется для меня подходящих одеял и подушек.

— Вот видишь, уже прямо сейчас княгиней себя почувствовала, — посетовал тесть. — Да куда вы поедете по зимнему бездорожью, да еще по краю Дикого Поля, где тарначи пошаливают.

— У меня тоже сорок шалунов с мечами имеются, — отшутился Рыбья Кровь. — Мне бы их самих как-нибудь от наскока на тарначей удержать.

Оставшись наедине с мужем, молодая жена заговорила не так решительно:

— Мои ближайшие пять дней по звездам и гаданиям будут очень опасными.

— Ну так это у тебя, а у меня в эти пять дней всё будет хорошо, — сохраняя серьезность, произнес липовский князь.

Собственные гриди тоже особого восторга по поводу нового маршрута не выразили.

— Через Корояк и Липов до Малого Булгара гораздо скорее бы получилось, — осторожно намекнул один из вожаков.

Дарник снова, как и во время состязания на съезде дружинников, пожалел, что, вместо надежных и готовых на любой риск арсов-телохранителей, захватил в Айдар молодых юнцов из вожацкой школы.

Два первых дня от Айдара ехали по проторенной дороге, и все было хорошо: встречные обозы и всадники, теплый кров, горячая еда и истопленные бани в гостеприимных городищах и селищах. К удивлению князя, ничто не менялось в отношениях с молодой женой ни на вторую, ни на третью брачную ночь. Привыкнув к тому, что женщины всегда готовы бесконечно продлевать любовные игрища, Дарник с изумлением обнаружил, что они с Всеславой словно поменялись местами, это он по-женски жаждал продолжения жарких объятий, а она, как старый насытившийся муж, отворачивалась к стене и сразу засыпала.

Зато днем был полный порядок. Всеслава в свой княжеский возок почти не садилась, горделиво гарцевала рядом с мужем на горячей белой кобылке, побуждая Дарника так же скакать и красоваться. Князь ее вызов не спешил принимать, намеренно пускал своего коня шагом или легкой трусцой и находил любой предлог, чтобы подолгу разговаривать с гридями или Корнеем. Когда впереди пошел глубокий непроезжий снег, он сам перебрался в возок, где читал купленные в Айдаре свитки и книги и делал вид, что думает о чем-то своем, княжеском. Но скрытый расчет поставить жену в неловкое положение не оправдался. Всеслава, мало еще зная мужа, приняла его поведение за нечто обычное и должное и, ничуть не смущаясь, вовсю болтала и смеялась со своими челядинцами и вожаками гридей. Дабы никто не подумал, будто между молодыми что-то не так, Дарник уже сам выбирался наружу, придираясь к дружинникам с мелкими замечаниями. И тогда часть жизнерадостного настроения княжны доставалась и мужу.

Скоро князь даже стал улавливать определенный ритм ее веселости: помолчать — спросить, помолчать — опять спросить. Сейчас что-то скажет, думал он и тотчас слышал ее вопрос, обращенный к кому-либо, сейчас отъедет, загадывал он и, не оборачиваясь, слышал учащенный перестук копыт ее кобылки.

— Отец в дальние поездки всегда берет с собой самых опытных и умных дружинников и тиунов, — заметила Всеслава на третий день. — А ты набрал самых молодых гридей. Почему так, не любишь, когда рядом слишком умные советчики?

— Конечно, тогда все увидят, что я на самом деле не очень умен, — пряча улыбку, отвечал ей муж.

Через час от нее следовал вопрос-продолжение:

— А мне сказали, что ты выбирал тех, кто никогда раньше не видел Айдара? Что это им награда за хорошую учебу?

— Просто для зимних ночевок в поле молодые подходят больше стариков, — лукавил он.

Еще час, и снова:

— А как ты их учишь?

— Да чему я могу кого-то научить? Медовуху пьем да по лесам скачем — вот и вся наука, — снова хитрил липовский князь и ждал следующего детского вопроса.

Еще более безотказно расспросы княжны действовали на гридей. Самые молодые из них просто смотрели на нее влюбленными глазами, в тех, кто постарше, она вызывала покровительственное чувство. Ни у кого как-то не поворачивался язык называть ее княгиней, и с молчаливого согласия Дарника она надолго и для дружинников, и позже для липовцев осталась именно «княжной».

Двигаться по зимнему бездорожью было нелегко, поэтому в день покрывали не более двадцати верст. Кругом расстилалась ровная степь с малыми островками леса, пологими холмами и редкими оврагами. За отсутствием селений ночевали прямо в поле. Составляли в круг возки, разводили костры и косо ставили над ними на жердях широкие полотнища. Отраженное от них тепло позволяло скидывать все шубы и полушубки, а раскаленные в кострах камни приносили в возки настоящий печной жар. Впрочем, с погодой им везло: легкий ночной морозец днем сменялся небольшой оттепелью, и даже служанки Всеславы не сильно страдали от холода. Вскоре выяснилось, что если взятых с собой продуктов людям вполне хватало, то лошадям доставались лишь небольшие порции овса и ячменя. На стоянках гриди разгребали снег, но найденная пожухлая трава была голодным лошадям, как говорится, на один зубок.

— Еще два таких дня, и мы все скопытимся, — мрачно скалился Корней. — Замерзнем с дружиной под каким-нибудь курганом, вот уж князья обрадуются.

Рыбья Кровь не осекал шута, хотя на дружинников его речи действовали угнетающе. Княжна тоже оглядывалась вокруг с возрастающей тревогой.

— Сядь в возок, — сказал жене князь. — Посади рядом с собой Нежану, и пусть она отводит от тебя все напасти.

Всеслава молча подчинилась. Ее беспокойство передалось Дарнику. Он приказал всем гридям держать наготове оружие и смотреть в оба глаза. Беда пришла оттуда, откуда меньше всего ожидали. При переправе через очередную степную речушку лед под княжеским возком провалился и обе лошади, возница и Всеслава с гадалкой оказались в воде. Трое передних саней благополучно реку миновали, еще четверо шли сзади, но лед проломился именно под княжеским возком. Место было мелкое, мужчине по грудь, но сразу этого никто не понял, показалось, что все кончено, сейчас возок скроется подо льдом. Дарник уже переправился на другой берег и, оглянувшись вместе со всеми на шум, на мгновение остолбенел. Затем, соскочив с коня, первым бросился к полынье, на ходу скинул пояс с мечами и полушубок и, не раздумывая, прыгнул в воду. Мечущиеся в воде обезумевшие кони едва не подмяли его под себя. А Нежане от них действительно досталось, получив удар, она скрылась под водой. Дарник, как что-то мешающее ему, подхватил гадалку и, опершись ногами в дно речки, одним рывком выбросил ее на лед. Всеслава, зацепившись одеждой за верх возка, испуганно била по воде руками, оставаясь на месте.

— Сейчас, сейчас, — приговаривал он, отталкивая ее руки, чтобы добраться до верха возка. Наконец одежда была отцеплена и Всеслава оказалась в его объятиях.

— Шкатулка, шкатулка там, — лихорадочно пробормотала она, глядя на него выпученными глазами.

Легко, как собачонку, протянул он княжну лежащим у полыньи гридям. Те живо оттащили ее на твердый лед. Дарник оглянулся. Возле лошадей в воде рядом с возницей находились двое гридей, пытаясь вытащить лошадей.

— Держи! — Лежащий на льду Корней протягивал князю древко копья.

— Отойди, сам провалишься, — отмахнулся Дарник и нырнул.

Шкатулку с украшениями он нашел с третьей попытки и, когда достал ее, обнаружил, что полынья от усилий многих спасателей значительно расширилась. Кинув Корнею шкатулку, князь решил выручать себя сам. Бежецкий дядя Ухват когда-то рассказывал, как можно это сделать. Теперь оставалось проверить его совет на деле. Повернувшись к кромке полыньи спиной и сильно оттолкнувшись от возка ногами, Дарник скользнул спиной по льду. Лед потрескивал, но держал. Осторожно перебирая руками и ногами, он на спине отполз пару саженей, перевернулся на живот и легко встал, словно так выбираться из-подо льда для него было самым привычным делом.

Пока гриди доставали возок и разводили большой костер, служанки заботились о своей госпоже по-своему: раздев ее и себя, легли в другом возке под груду одеял и шкур и с двух сторон обогревали княжну своими телами.

— Иди тоже к нам, — позвала Нежана князя.

Дарник не отозвался, быстро переоделся в сухое и плотнее нахлобучил на мокрую голову кунью шапку с наушниками. Как во время холодных ливней, ветров или солнцепека, сказал себе: «Я этого не чувствую», — и в самом деле даже ни разу не дрогнул от холода и не особо спешил идти к костру. С почтением глядя на своего князя, гриди тоже сушились и грелись без обычного жеребячьего рогота.

— Тебя жена зовет, — сообщил Корней.

Всеслава в возке была уже одна, служанок сменили горячие камни, завернутые в холстину.

— Я же говорила, что пять дней у меня будут очень опасными, — не глядя ему в глаза, сказала она. — Ты и шкатулку достал?

— Достал.

— Я уже вся согрелась. Тут у меня тепло. Не хочешь погреться? — несмело предложила она.

Довольное настроение Дарника вмиг улетучилось. Ему, как купцу на торжище, собственная жена предлагала себя в качестве награды за то, что он отцепил ее шубку от возка, да еще и шкатулку спас. Если бы она перевела свои слова в какую-либо игру, попросила поправить ей подушки, захотела рассмотреть порванное место на его одежде, вытерла бы несуществующую копоть с его лица и при этом игриво дотронулась до него, весело крутнулась, вынуждая на ответное баловство, — все могло пойти совсем иначе. Тогда бы это выглядело порывом, заманиванием, не откликнуться на которые было просто невозможно. А уж после этого их отношения, без сомнения, стали бы гораздо более доверительными и близкими.

— Мне еще распорядиться надо, — ответил он и отошел, твердо решив про себя, что во всю дорогу не притронется к ней.

Но у юношеских клятв свои законы, той же ночью он ночевал с княжной в одном из селищ в натопленной горнице и ругал себя за свою слабохарактерность: дал слово не касаться, а и касался, и обнимал, да еще с большим пылом, чем раньше. Одно лишь утешало его: они все так же не баловали друг друга ласковыми словами и прозвищами, значит, их любовь по-прежнему неполная и холодная.

Исполнившееся предвидение Нежаны не слишком смутило князя. У него в детстве была свою шептуха, двоюродная тетка Верба. Когда он покидал Бежеть, она дала ему весьма неожиданный совет:

— Никогда не бойся дурных примет и предсказаний — они действуют только на того, кто в них верит.

Да и с матерью Маланкой они лет десять жили в землянке умершего колдуна Завея, к которой не решался приблизиться никто из их селища. Самого Дарника тоже не раз охватывали разнообразные верные предчувствия в походах и на поле боя. Однако даже это не могло заставить его поверить в какие-то невидимые силы, которые управляют его жизнью. А если они и существуют, ну что ж, он всегда готов им бросить вызов, просто потому, что ему нестерпимо думать, что он может чего-то на свете бояться. Конечно, Дарник, как и большинство окружающих словен, перед трапезой бросал в пламя очага щепотку своей пищи, но на этом все его верования и священные обряды сразу и заканчивались.

Другое, более важное, заботило теперь князя. Его первый учитель, старый ромей Тимолай, живший рядом с их Бежетью, любил повторять, что жизнь всякого человека делится на две половины: сначала он учится правдоподобно жить, а потом живет по своей правде. И поездка на княжеский съезд явилась для Дарника тем знаком, той поворотной точкой, когда он ясно понял и почувствовал, что уже достиг вершины своей правдоподобной жизни, дальше подниматься просто некуда. Значит, пора приступать к поиску своей правды, той самой совершенной жизни, о которой он мечтает, сколько себя помнит. И сейчас ему было весьма интересно узнать, справится ли он с этим и как?

Достигнув Танаиса, их свадебный поезд вышел к городищу на правом берегу реки. Городище принадлежало Гребенскому княжеству, где уже знали о судебном поединке между Дарником и Таном и не хотели принимать убийцу собственного князя.

— Брат Тана Алёкма поклялся отомстить тебе, а нам велено не пропускать никакие торговые обозы из Липова, — объяснил староста городища, выехав навстречу Дарнику. — Я могу выслать трое саней с сеном и хлебом к соседям, а вы их перехватите. Тогда и нам, и вам будет хорошо.

— А еще лучше, если ты забудешь закрыть ворота городища, и мои сорок гридей ворвутся туда сами. — Рыбья Кровь не посчитал нужным церемониться. — Со мной не торговый обоз, а свадебный. Как ты думаешь, могу я сказать моей молодой жене, что какое-то городище не пустило нас к себе на ночлег? В общем, поехали.

Их было четверо на поле перед воротами: староста с подстаростой и Дарник с телохранителем. Получив такой ответ, староста тронул каблуками коня в попытке улизнуть, но князь выхватил клевец и его трехвершковым клювом намертво зацепил поясной кушак старосты. Гриди тут же окружили обоих гребенцев, и тем уже не оставалось ничего другого, как подчиниться. Так и въехали в городище в качестве хоть и незваных, но все же гостей. Дарник сам указал пять крайних домов, где они будут ночевать, и самого старосту тоже оставил при себе в одном из домов. Корней в охотку потешался:

— Хорошо быть князем — никто ни в чем отказать не может! Давай прикажи им всем тебе сапоги целовать. А что? И поцелуют да еще спасибо скажут.

Обеспокоенная их столь насильственным гостеванием Всеслава показала свою княжескую осведомленность:

— Это уже земля бродников, а с бродниками злом нельзя. Или яда в еду подсыпят, или вдогонку с войском поскачут.

Войска Рыбья Кровь не боялся, а вот насчет яда прислушался. Велел в общей трапезе участвовать и старосте с подстаростой да еще полдюжины местных теток позвать, чтобы песни пели.

— А пускай они выпьют здравицу за наших молодых, — подзуживал угрюмых хозяев Корней.

— Я готов, — поднялся со своего места староста с кубком хмельного меда. — До сих пор ты, Дарник Рыбья Кровь, был всем известен как Орел взлетающий, Орел набирающий высоту. Но вечно набирать высоту невозможно, поэтому я хочу пожелать тебе вместе с твоей молодой Орлицей стать Орлами парящими, что видят везде и всё, без промаха бьют свою добычу и снова взлетают вверх на недосягаемую высоту.

Гриди довольно загудели от такой здравицы:

— Сказал так сказал!

Дарник глянул на Всеславу. Та зарделась, польщенная сравнением себя с молодой орлицей.

— А ведь староста тебя уел, — на ухо прошептал Корней. — Орлам по плечу только мелкая добыча, стало быть, крупная дичь тебе не по зубам. Да и в земных делах орел мало что понимает.

Рыбья Кровь даже бровью не повел — доносы, нашептывания и интриги ближних людей давно уже стали непременным дополнением его княжеской жизни. К тому же это было хорошим подтверждением его собственным мыслям о новом жизненном полете.

Наутро свадебный поезд покидал городище. Сдержанное поведение княжеских гридей и оплата серебряными дирхемами за постой и фураж заметно смягчили городищан, но осторожности ради Рыбья Кровь заставил старосту с его помощником еще до полудня сопровождать себя. Сытые, отдохнувшие кони ходко бежали по гладкому льду Танаиса, легко без остановок покрыв с десяток верст.

При расставании со старостой Дарник протянул ему медную торговую фалеру.

— Ваш князь не велел пропускать наши торговые обозы, а я даю тебе знак на свободный провоз ваших торговых обозов по липовской земле. Князю Алёкме можешь его не показывать.

Староста взял фалеру молча, без всякой благодарности. Наверно, такое поведение соответствовало его представлению о верноподданническом долге.

Лишь к вечеру, когда показалась Липа, левый приток Танаиса, Дарник со товарищи почувствовали себя в безопасности — кто решится преследовать их на собственной реке? Вперед в Малый Булгар послали гонца с подробными указаниями, что и как приготовить.

Городище встретило молодых со всем размахом, на какой было способно. Плененные два года назад две сотни булгар, составляющие население этой южной крепости Липовского княжества, были чрезвычайно польщены тем, что Дарник с княжной первыми наведались к ним, и устроили своему князю настоящий свадебный пир. Не было дома, который не принес бы в воеводскую трапезную свой ценный подарок, самое вкусное блюдо или питье. Даже для привычной к большим торжествам Всеславы такое безудержное поклонение и любование были в диковинку. Незнакомая гортанная речь, звучащая вокруг, заставляла ее постоянно оглядываться на мужа за помощью.

— Ты понимаешь, о чем они говорят? — задавала она один и тот же вопрос.

— Иногда да, иногда нет, — с улыбкой отвечал Дарник, принимая чужие восторги и приветствия как должное.

— Неужели ты нисколько не боишься, что они могут напасть на тебя?

— Арсы тоже когда-то угрожали мне кровной местью, а стали моими лучшими телохранителями.

— А мне что делать? — совсем уже беспомощно спрашивала княжна.

— Улыбайся и кивай головой, — советовал муж.

Всеслава так и делала.

Три дня провели они в Малом Булгаре, отогреваясь и набираясь сил. Между непомерным питьем и обжорством Рыбья Кровь не забывал и княжеские дела. Обошел новые защитные укрепления, произвел смотр крепостному войску, вооружению и съестным припасам, рассудил тяжбы булгар с местными жителями, разобрался с товарными нуждами служивого люда. Булгарский воевода Калчу, выбрав благоприятный момент, заговорил о недостаточном денежном довольствии Малого Булгара, мол, получаем четвертую часть от обещанного. Но именно присутствие княжны и булгарских полусотских побудило князя резко возразить.

— А давай считать, — он сердито подвинул к себе свиток с перечнем всех привезенных из Липова припасов, включая мешки с пшеницей и просом, бочки с медом и солониной, ящики с наконечниками для стрел и сулиц.

Здесь он был в своей стихии: быстро перемножал и делил, переводил в дирхемы и милиарисии, вычитал товары, поступившие в Липов из Малого Булгара и в конце концов получил сумму, лишь на десятую часть уступающую обещанной.

Полусотские следили за его подсчетами с недоумением, явно их не понимая. Когда Дарник отложил в сторону перо, воцарилось тяжелое молчание.

— Ты хочешь, чтобы мы точно так объясняли это своим бойникам? — спросил, наконец, Калчу.

— Нет, я хочу, чтобы это вы понимали сами. А бойникам скажите, что первые два-три года всегда бывают самые трудные. Одной военной добычей только разбойники живут. Если не хотите сами землю пахать, ищите, кто хочет. Через ваше городище возвращаются все рабы из Туруса. Давайте им десятины, помогайте со скотом, обещайте медовые реки. Пять смердов кормят одного бойника. Значит, на все войско вам нужно расселить вокруг их целую тысячу, еще и жен им найти. Ладно, жен они найдут по лесным селищам сами. Вот и думайте.

Видно было, что речь князя не убедила булгар. И тогда заговорила Всеслава:

— А пошлите пять-шесть самых смышленых парней в вожацкую школу Липова. Пускай потом они все объясняют другим бойникам. Да и сами берите по ватаге воинов и приезжайте в Липов на простую побывку. Своими глазами все увидите и оцените.

Дарник с удивлением глянул на жену. В своих городищах и вежах он регулярно менял часть гарнизонов, но булгар это не касалось, потому что они хотели держаться все вместе. А мысль о простой, не служебной побывке ему как-то в голову не приходила.

Полусотские с улыбками закивали: такое им было гораздо понятнее.

Князь вообще отметил, что среди булгар Всеслава вызывает гораздо большее любопытство, чем он сам. Сначала поедали ее глазами издали, не решаясь к ней как-либо обращаться. Но вот, кто посмелей, стали косноязычно спрашивать, нравится ли ей в Малом Булгаре, да какие пляски и песни ей больше по душе, а хороши ли вышивки булгарских жен и наложниц, а какие меха ей приятней всего. Короякская княжна отвечала на все их порой несносные вопросы с поразительной мягкостью и уважительностью. Прислушиваясь к ее беседам, Дарник иногда старался представить на месте Всеславы своих наложниц Черну, Зорьку или Саженку и вынужден был признать, что те ни за что бы не справились с таким, казалось бы, совсем незамысловатым делом.

Перед отъездом княжна пожелала взять с собой из Малого Булгара двух молодых служанок. Служанки оказались женами булгарских десятских, и Дарник был слегка озадачен: обычно воины переходили с места на место со своими семьями, а так чтобы жены тянули за собой мужей, такого еще не случалось.

— Я сама все улажу, — пообещала княжна, и действительно двое булгар тут же снарядились в дорогу под веселое подтрунивание своих земляков.

— С первым тебя княжеским почином, княжна, — приветствовал ее успех Корней.

— Боюсь, что вторым почином будет вырвать у тебя язык, — задорно отбрила Всеслава, вызвав смех липовских гридей, не любивших нахального юнца.

Дарник тоже довольно усмехнулся — хлесткие слова всегда нравились ему.

Восемьдесят верст до Липова одолели в два дня. Через каждых 20 верст здесь стояли малые сторожевые селища, где можно было и самим согреться, и лошадям дать отдохнуть. Ехали уже не по льду, а по более прямой наземной дороге. Кроме сторожевых селищ Дарник заметил и несколько санных дорожек, уходящих в сторону в лес. Не поленился с княжной и частью гридей свернуть на одну из них, чтобы посмотреть, куда она ведет. Вела она к новому, еще недостроенному лесному селищу. Звонко стучали топоры, жужжали пилы, ухали падающие двадцатисаженные сосны. Бородатые мужики-строители выпрямились и без страха смотрели на приближающихся вооруженных конников.

— А чего не стережетесь? Или не страшно совсем? — спросил их Рыбья Кровь, не сходя с коня.

— Да это никак сам князь пожаловал, — признал кто-то из плотников. — Да чего тебя бояться? Свой урожай разве кто топчет?

— А вы мой урожай? — с улыбкой уточнил Дарник.

— Да уж не твоих арсов, наверное.

— Может, и подати уже заплатили?

— Это тебе с годик подождать придется. Сначала построиться надо и землю поднять.

— Да зачем же вы вот так из леса сами вышли и подати платить собираетесь? — продолжал допытываться князь.

— А неинтересно стало в медвежьих углах хорониться. Шеи тонкие от страха становятся. Сами своим торговать хотим, да и повеселей у вас тут.

— А в войско ко мне пойдете?

— Ну а как без этого? Молодежь, она без разбитых носов жить не может. Как снег сойдет, так и жди в Липове наших молодчиков.

Подобные нечаянные встречи радовали Дарника больше, чем восхваления собственных воинов. Там все ясно: победы, добыча, почтение тех, кто не воевал. А вот перебраться из безопасной глуши к людным чужеродным перекресткам — дорогого стоило. Всеслава не преминула отметить другое:

— Они обращаются с тобой как со стариком.

— Это как же? — Рыбья Кровь от изумления едва не свалился с коня.

— Как будто ты не живой человек со своим нравом, а какой-то застывший старец с одними правильными княжескими поступками, — добавила она.

И непонятно было, похвала это или совсем наоборот.

Липов встречал свадебный поезд глухим колокольным звоном.

— Что это? — строго спросил Дарник у выехавшего навстречу ему воеводы-наместника Быстряна.

— Липовцы вечевой колокол повесили, — чуть сконфуженно отвечал тот.

— Почему без спросу?

— Потому и без спросу, что боялись: вдруг ты запретишь.

— А ты куда смотрел?

— Не мог выбрать: либо всех рубить, либо уступить, — со вздохом проговорил Быстрян. — Сказали: во всех княжеских городах вече есть, должно быть и у нас.

Дарнику самоуправство липовчан не понравилось: не рановато ли почувствовали себя столичными жителями? А захочет он перенести свой двор на новое место, перед кем в колокол начнут бить?

Быстрян, старый соратник князя, тридцатитрехлетний кряжистый рус с прядью-оселедцем, выглядывающей из-под шапки, смотрел на Всеславу больше с жалостью, чем с любованием, так и читалось в его взгляде: куда ты, девочка, попала, тут всей твоей веселости и конец придет! «Я уже совсем не тот, что раньше, меня даже все князья за своего приняли, — так и хотелось Дарнику крикнуть ему, — теперь все пойдет совсем по-другому».

Еще виднелась лишь макушка сторожевой башни, а вдоль дороги уже стояли первые группки липовцев с еловыми и сосновыми ветками в руках. Казалось, сам зеленый лес приветствовал князя с молодой женой. Дарник придирчиво рассматривал праздничные одежды встречающих. Конечно, своим богатством и красочностью они недотягивали до изысканных нарядов каганского Айдара, но мало чем уступали Корояку. Поглядывая на Всеславу, он отмечал, что и она столь же внимательно разглядывает своих новых подданных.

Когда дорога вышла на взгорок, даже у самого князя заняло дух от открывшегося вида. Ровные ряды двухъярусных домов, прямые лучевые и кольцевые проезды, вторая, еще недостроенная, стена, ограждающая посад, отблески кое-где посверкивающих заморских стекол, мачты лодий, выглядывающие с берега реки, бесчисленные срубы домов для перевоза в дальние поселения — все выражало некую скрытую силу и изготовку для еще большего расширения и богатства.

А ведь совсем недавно здесь стояло лишь полсотни тесных дворищ, обнесенных ветхой изгородью, которую разбойные арсы не разрешали менять своим данникам-липовцам. Теперь же население города составляло две или три тысячи человек. Надо будет сделать перепись всего Липова, дал себе слово князь.

Высыпавшие за ограду посада горожане сливались для него в одну пеструю голосистую массу, из которой то там, то тут возникали фигуры старых соратников. Промелькнули даже лица Черны и Зорьки, укоризненно кольнув Дарника в сердце. Насколько все же эта праздная толпа отличалась от такого же количества воинов на ратном поле, думал он. Там каждый в молчаливом собранном напряжении, и управляться с ними было все равно что с собственными руками и ногами: знаешь, как и куда выбросить свой кулак или отбить предплечьем кулак противника. Здесь же вместо готовности проявить что-то крепкое, мужское царило тщеславное желание напоказ и громче всех выставить свои чувства, и все эти нелепые восторги летели прямо в него, в Дарника. И оттого, что всего этого было как никогда много, князь быстро ощутил сильную дурноту и головокружение.

— Скажи, что княжне нужно немного отдохнуть с дороги, — тихо попросил он Быстряна.

— Вечером будет свадебный пир, а сейчас не напирайте, не напирайте, дайте молодым в себя прийти с дороги! — тотчас же распорядился старый воин.

Липов состоял из четырех частей: старого Городца, Войскового Дворища, Островца и посада. Больше всего Дарник гордился Островцом — низинной левобережной частью Липова, возведенной, чтобы противостоять весенним паводкам, на заполненных землей деревянных срубах. Вокруг Островца был выкопан ров-рукав Липы для прохода торговых лодий, а основное русло перекрыто железной цепью, что превращало город в полного владетеля полноводной реки.

Натянуто улыбаясь направо и налево, Рыбья Кровь с женой и дружиной через посад направился в Войсковое Дворище. После палат кагана руссов собственный терем выглядел особенно неказисто, просто вдвое больший, чем у богатых липовцев, дом, и все.

Пока Всеслава со своими служанками осваивалась в отведенных ей горницах, Дарник с Быстряном уединились в приемном покое. Воевода-наместник коротко рассказал о происшествиях за месяц княжеского отсутствия. Кроме водружения вечевого колокола, в Липов, как в полноправное княжество, прибыло сразу два посольства: от хазар из Черного Яра и сурожских ромеев из Ургана. Дарник даже бровью не повел: ну прибыли и прибыли, давно пора. А вот свара между арсами и бродниками, во время которой сотский бродников Буртым тяжело ранил одного из вожаков арсов, была действительно плохой новостью.

— Часть арсов ушла в свое городище, остальные ходят только по трое-четверо, при доспехах и оружии, — докладывал Быстрян.

— А Буртым?

— Буртыма я на всякий случай запер в его дворище, чтобы стерегся и не выходил. Думаю, надо его отослать на дальнюю вежу, пока арсы не угомонятся.

Потом был княжеский совет-дума. Едва на лавках расселись четверо войсковых хорунжих, староста Липова с подстаростой и дворовые тиуны, как дверь приемного покоя открылась и вошла Всеслава. Советники вопросительно посмотрели на князя. Присутствие княгинь на княжеских думах было не редкостью, но чтобы вот так сразу?..

Остановившись у дверей, она оглядела всех присутствующих. На дальнем конце стола было достаточно свободного места, но княжна шагнула в сторону мужа. Слева от себя Дарник услышал шум. Староста Охлоп с подстаростой освобождали ей место рядом с князем. Усевшись, Всеслава скромно потупила глаза, мол, собираюсь пока только все внимательно слушать. Дарник чуть усмехнулся — смелость жены ему понравилась.

Обсуждали накопившиеся хозяйские дела, но чувствовалось, что советники смущены присутствием княжны и не решаются говорить с привычной раскованностью, поэтому Рыбья Кровь быстро распустил думу, решив говорить позже с каждым по отдельности.

Свадебный пир в трапезной княжеской гридницы прошел легче и проще, чем он ожидал. Три сотни гостей вели себя сдержанно и достойно лишь в самом начале застолья, а потом хмельные меды и ромейские вина проявили свое обычное коварство, и можно было уже подзывать и говорить с кем угодно, не обращая внимания на общий гул сотен голосов. Это создавало ощущение домашности, некоего собрания родовой общины у теплого зимнего очага, где он, восемнадцатилетний Дарник, являлся главным старейшиной. Гриди свадебного поезда уже успели рассказать всем, как он вел себя в столице каганата, не забыли и про его ныряния в речной проруби, и гостевание у гребенцев, и это имело дополнительной успех среди липовцев. Выходило, что и без особых битв можно заработать себе нужное уважение и почет.

Доволен Рыбья Кровь остался и Всеславой, как она вела себя на пиру: ни от чего ни разу не поморщилась, ничему чрезмерно не возрадовалась и, казалось, совсем не замечала, как все присутствующие прямо или тайно пожирают ее своими взглядами, — словом, в полной мере выказала свое княжеское достоинство. Ночью в опочивальне все было как раньше: объятия, может быть, более жаркие и раскованные, но ее душа и сердце по-прежнему безмолвствовали. Впрочем, Дарник находил в этом уже свои приятные стороны: не надо отвлекаться на несносное нежное воркование, и можно больше говорить с женой только по делу, как с кем-нибудь из хорунжих. Так и вышло, что после первой своей ночи в княжеском доме они проснулись уже не беспокойными ищущими верного поведения молодоженами, а успокоенными высокородными супругами, постоянно помнящими, что им нельзя уронить себя в глазах окружающих.

Недолгое пребывание в столице каганата и мысли о новой жизни вызвали в молодом князе настоящий зуд преобразовательства, многое хотелось изменить. Окончательно посадить всех вожаков и сотских на землю, написать законы, упорядочить переходы воинов с места на место, установить определенные цены на торжище, да и не мешало кое-что изменить в собственном войске.

Разговаривая в Айдаре с князьями и воеводами о воинских уложениях, Дарник лишний раз убедился, что придуманный им войсковой состав оказался самым лучшим. Двадцать воинов — ватага, пять ватаг — сотня, пять сотен — хоругвь и четкое замещение убитых и раненых командиров для ратной жизни были то, что надо. Не мешала и некоторая сложность при группировании подразделений. Каждая ватага состояла из 6 щитников, 4 лучников, 2 тяжелых конников-катафрактов, 4 легких конников-трапезитов, 3 колесничих-камнеметчиков и вожака с личным оруженосцем-гонцом. Вместе неразрывно держались на поле боя только щитники и лучники, все остальные, покинув на рассвете ватажную палатку, тут же присоединялись к своим собственным подразделениям, чтобы вечером снова вернуться в свою изначальную ватагу. Сделано это было, чтобы лишить соперничества воинов между собой по видам войск. Хорошо проявило себя и численное соотношение друг с другом этих пяти видов войск. Правда, не все они порой участвовали в сражениях, но зато почти в каждой ватаге всегда было за кого волноваться и чьей доблестью гордиться.

У этого уложения имелся лишь один существенный недостаток: противник к нему рано или поздно мог приспособиться. У ромеев главная войсковая единица тагма бывает численностью и в двести, и в четыреста воинов, чтобы вводить в заблуждение врага насчет своей численности. Стало быть, и его хоругви необязательно должны быть в пять сотен, а и в три, и в четыре. По дороге из Айдара в Липов Дарник пришел также к выводу о необходимости особой конной хоругви, вернее, превращении в такую хоругвь своей малой дружины. Княжеская дружина, или просто арсы, как все ее называли, состояла из двух смен по сорок человек: пока одна смена всюду неотступно следовала за князем, вторая отдыхала, охотилась, рыбачила, шаталась по торжищу, тешилась со своими женами и наложницами, а затем меняла первую. На три четверти дружина состояла из коренных арсов, остальные были набраны из храбрецов, награжденных медными и серебряными фалерами-медалями на ратном поле. Теперь все они были разобижены тем, что князь не взял их с собой в Айдар. Объясняться с ними обычным путем значило заведомо выставлять себя виноватым, поэтому Рыбья Кровь выбрал себе иной способ разговора. Собрал в гриднице обе смены арсов и объявил:

— Мне нужна отдельная конная хоругвь лучших воинов-оптиматов, как называют их ромеи. Чтобы все в ней могли быть и катафрактами, и пешцами, и камнеметчиками. Проходить в день не сорок верст, а шестьдесят-восемьдесят. И против любого войска держаться до подхода других хоругвей.

— Ну так и набери себе сопляков-десятских, которые даже постоять за себя не могут, — вперед выступил коротышка Кныш с плечами вдвое шире княжеских и с лицом обезображенным тремя шрамами.

Дарник был готов к подобному обвинению.

— Проигрыш сопляков-писарей примирил со мной остальных князей лучше любых ваших побед. А то не знаете, что ваши медвежьи шапки нигде большой радости не вызывают. Поэтому пеняйте на свою воинскую доблесть, а не на меня.

Арсы довольно загудели — такое объяснение им вполне понравилось.

— Что будет с теми, кто ушел в Арс? — спросил один из вожаков.

— А что бывает с теми, кто без дозвола покидает ратное поле? Назад в дружину не приму, это точно. Только десятскими к ополченцам.

— А если мы все от тебя уйдем? — продолжал задираться Кныш.

— Куда вы уйдете? В Арс? — снисходительно усмехнулся князь. — После того как всюду на вас смотрели как на великих воинов, снова займетесь тайным ночным разбоем? Вы уже стали другими, и назад вам дороги нет.

— А Буртыма нам отдашь? — раздался голос из задних рядов.

Все притихли, ожидая реакции Рыбьей Крови.

— Сыну Буртыма пять лет. Могу его дать вам на растерзание. Согласны?

Арсы молчали. Хорошо изучив своего князя, они понимали, что сказавший «согласны», может тут же оказаться на чурбачке с петлей на шее, чтобы сама судьба распорядилась его кровожадностью.

Присутствующая в гриднице Всеслава была потрясена.

— Ты и правда мог отдать им сына Буртыма на растерзание? — в смятении спросила она позже в княжеских покоях.

— А вечевой колокол зачем? Маленький набат — и от всех моих хваленых арсов останется мокрое место.

Последовал час ее раздумий и следующий вопрос:

— И ты бы спокойно смотрел, как войсковые гриди расправляются с твоими отборными телохранителями?

Дарник уже жалел о своем мрачном остроумии. Вот так пошутишь, а потом сто слов добавляй, чтобы все объяснить. Буртым тоже, когда ему передали шутку князя, воспринял ее с чрезмерной горячностью.

— Ты сам хотел, чтобы я жену и детей в Липов перевез. А теперь их казнить задумал? — ворвался он в приемный покой, разметав у дверей двух стражников-арсов.

— Разве не знаешь, детей рубить для меня в жизни самая главная радость, — добродушно осклабился, поднимаясь ему навстречу, князь. — Быть тебе первым сотским конной хоругви. И половина гридей у тебя будут из арсов.

Впрочем, когда начали с воеводами и тиунами все считать и прикидывать, выяснилось, что на полутысячную хоругвь не хватит ни коней, ни конных припасов, ни обученных должным образом гридей.

— Хорошо, пусть будет пять полусотен, а шестая полусотня будет всегда при мне, — неохотно уступил Рыбья Кровь.

— А как насчет жалованья для самих оптиматов? — задал неприятный вопрос тиун дворский Фемел. — Оно ведь должно быть побольше, чем у простых гридей.

Фемел был ромеем и раньше обучал в Корояке купеческих детей счету и ромейскому языку. Потом появился в Липове, чтобы, как он сам говорил, научить липовского князя быть первым. Дарник, у которого и без того ощущения своего первенства всегда было в избытке, лишь расхохотался такой ромейской простоте. Тем не менее Фемел и в самом деле скоро занял место огнищанина, ведающего всем княжеским хозяйством. До полного огнищанина ему не хватало только подчинить себе конюшего, оружейного тиуна и тиуна казначейского, но ими Дарник предпочитал управлять сам. Поэтому и называли Фемела только тиуном дворским. Начальником над горшками и тряпками, как насмешничали прочие советники княжеской думы.

Жалованье для гридей было самым больным местом князя. Больше года он каждое утро вставал с одной и той же мыслью: где взять обещанные воинам дирхемы? Иногда даже казалось, что, если бы три года назад ему кто-нибудь убедительно объяснил, что в военной службе главное не умение махать мечом, а вот такое изнурительное добывание серебра, — он бы ни за что никуда не двинулся из родной Бежети.

При своем появлении в Липове Дарник опрометчиво пообещал липовчанам, что за свою безопасную жизнь они будут ему платить ровно половину того, что они платили разбойникам-арсам: по одному мешку зерна и одной овце с дыма. Тогда все его войско составляли полсотни бойников, и было как-то неловко молодым, здоровым парням требовать что-то большее себе на прокорм, тем более что с самих арсов в тот момент уже была получена приличная дань. Каждый новый поход тоже приносил внушительный прибыток, но росло и войско, тут же само пожирая любые доходы. Купцы еще только осваивали дороги и торжища нового княжества, заведенные мастерские пока обслуживали только собственные нужды, заселение пустующих земель шло бойко, но переселенцам в первый год-два даже один несчастный мешок с зерном и овцу оторвать от себя было в тягость.

— А если взять у купцов в долг? — задала наивный вопрос Всеслава.

Князь со своими советниками лишь насмешливо переглянулся.

— Уже взято больше, чем можно отдать, — пояснил на правах старшего думца Быстрян княжне. — Только и делаем, что занимаем, отдаем и снова занимаем. И все с четвертным ростом в год.

— А если я сама одолжу без роста? — простодушно обронила Всеслава.

Все присутствующие буквально оцепенели.

— Ты?! — не мог сдержать своего изумления и Дарник.

— У меня в Корояке осталась шкатулка с золотыми солидами и есть еще мое собственное дворище и рыбные ловли, которые можно продать. Ты же говорил, что любишь солиды больше, чем дирхемы, — с подковыркой напомнила она мужу.

Еще Дарник уловил в ее словах намек на то, что при всех он постесняется зариться на приданое жены, поэтому отреагировал с нарочитой невозмутимостью:

— Хорошо, завтра напишешь грамоту, и отправим в Корояк гридей за твоим золотом.

Выждав по возвращении для приличия три дня, князь с княгиней занялись посольскими приемами. Так как первым прибыл хазарский посол, его первым и принимали. Против ожидания, он ни словом не обмолвился о захваченном Дарником прошлым летом Турусе. Говорил лишь об угрозе степняков-кутигуров, пришедших с востока к Итилю:

— В Черном Яре мы собираем большое войско из гирганцев, булгар, сарнаков, тарначей и бродников, чтобы переправиться на левый берег и нанести упреждающий удар. Хазарский наместник предлагает тебе возглавить это войско.

— Сколько будет войска? — деловито осведомился Дарник, словно ему каждый день поступали подобные предложения.

— Десять или двенадцать тысяч копий.

Такое число впечатляло.

— Как мы переправимся на левый берег?

— С понизовья придут тридцать хазарских лодий. Все купеческие булгарские лодии тоже помогут переправлять воинов и лошадей через Итиль.

— Какая оплата моя и моего войска?

— Пятая часть всей захваченной добычи войску и десятая часть тебе.

— Хороша добыча от степняков: подушки с шерстью вместо седел и костяные наконечники стрел? — Дарник настроен был скептически. — Мне войско снарядить казна нужна. Задаток в десять тысяч дирхемов прямо сейчас.

— Этот задаток слишком велик, — возразил посол. — У меня нет с собой столько серебра. Думаю, ты сможешь получить его уже в Черном Яре.

— Сейчас в Липове два торговых каравана, торгующих с Остёром и Черным Яром. Займи дирхемы у них, иначе мое войско пойдет другим путем.

По смуглому лицу хазарина пробежала чуть заметная тень: он понял, что Рыбья Кровь намекает на поход на саму Хазарию.

Ромейский посол из Ургана вел себя иначе: кроме обычных посольских просьб о защите и льготах для ромейских купцов, попросил князя о тайной встрече, на которой посулил две тысячи солидов за новый поход на хазарский Калач. Дарник ничуть не удивился такой сделке — закрыть водный путь по Танаису друг для друга было главной целью соперничества между ромеями и хазарскими иудеями.

— Две тысячи солидов будет стоить только сам поход, — отвечал послу Рыбья Кровь. — Калач все равно нам еще не по зубам. Стало быть, еще три тысячи потом надо воинам подкинуть.

В маленьком Липове все было на виду, и тайные переговоры в том числе. Поэтому через три дня в княжескую казну легло семь тысяч дирхемов — все, что успел собрать хазарский посол. Днем позже туда же попала и тысяча золотых солидов от урганских ромеев, что соответствовало восьми тысячам дирхемов. Дарник был доволен: наконец-то в его казне не одни лишь мыши бегают. Всеслава удивленно допытывалась:

— И кого из них ты собрался обмануть?

— Обоих, чтобы им не обидно было, — посмеивался Дарник.

— А они потом липовских купцов схватят и будут держать?

— Очень надеюсь, что схватят, а то с каждым годом все меньше и меньше причин для моих походов.

Едва черты летнего похода определились, жизнь в городе сразу заметно оживилась. Всё и вся принялись старательно готовиться к этому главному событию липовской жизни. Отставлены в сторону посторонние развлечения, бодрей пошла любая ежедневная работа, примолкли со своим брюзжанием старики, девушки наполовину утратили свою привлекательность, дети, и те стали меньше капризничать. Даже далекие от военных заказов ремесленники пришли в легкое возбуждение, пополняя запасы товаров, которые будут охотно раскупаться щедрыми после удачного похода воинами и их наложницами.

У тех, кто работал на военные припасы, вообще шел дым из ушей. Первые годы, когда хватало самого простого вооружения, уже миновали, сейчас бывалые воины и вожаки требовали всего самого лучшего. Вместо двухгранных наконечников стрел и сулиц хотели трехгранные, простые шишаки дополнялись забралами и бармицами, к палицам, клевцам и кистеням предъявлялись такие же повышенные требования, как к мечам и палашам, железные яблоки и орехи для камнеметов красились в белый цвет, чтобы потом их легче было собирать, двуручные секиры и лепестковые копья приобретали все более хищный вид, а доспехи, теряя в весе, становились прочнее. Хватало работы также шорникам и тележникам, портным и сапожникам, кожевникам и бондарям.

Дарнику больше не приходилось самому ничего придумывать, а лишь принимать то, что придумывали другие. Один из десятских пешцев показал щит, снабженный напротив левого кулака двумя двухвершковыми шипами, на них можно было положить древко пики, а также в рукопашной схватке нанести ими колющий удар. Главный камнеметчик хорунжий Меченый представил одноконный камнемет, который легко передвигался по лесу, вот только камнеметчикам приходилось уже не ехать на нем, а идти рядом и вести стрельбу становясь на колено.

— Для конной хоругви в самый раз, — утверждал Меченый.

Лучники представили боевой плащ-накидку. Вшитая в край плаща палочка позволяла поднимать перед собой левой рукой половину плаща как завесу, в которой застревали бы все стрелы противника.

Не отставали в придумках и конники-катафракты. Вошедший в один из дней на княжескую думу катафракт был с головы до ног закован в железо, даже на коленях и локтях красовались складывающиеся при сгибании металлические пластины. Дарника интересовало одно: как это железо держит удар стрелой из дальнобойного степного лука. Сотский катафрактов Сечень утверждал, что двойной толщины нагрудник и наспинник свободно выдерживают. Быстрян пренебрежительно высказался о складывающихся пластинах, мол, любой удар мечом или палицей, и они складываться перестанут, а будут только мешать в бою. Другие думные советники помалкивали.

— А что скажет княгиня? — развлечения ради спросил князь у жены.

Все, пряча усмешки, глянули на нее. Скучающая на подобных обсуждениях Всеслава вспыхнула, словно ее застали за предосудительным занятием.

— А он сможет без чужой помощи снять доспехи, а потом надеть? — немного подумав, нашлась она.

— Раздевайся! — приказал Рыбья Кровь катафракту.

Тот, сильно копаясь, принялся раздеваться. В конце концов ему удалось все снять, но, глядя на его возню со шнурками и застежками, всем стало очевидно, что назад все это он самостоятельно надеть не сможет.

— Ты все понял? — холодно бросил Дарник Сеченю.

— Ну они всегда с кем-то в паре, друг другу помогут, — стоял тот на своем.

— Это я еще не смотрел, как твой молодец в одиночку на коня влезет, — князю удалось последнее слово оставить за собой.

Когда хорунжие выходили из покоя, Рыбья Кровь отчетливо расслышал голос Меченого:

— Ай да княжна!

Удачное вмешательство жены Дарник посчитал за случайность, которая может произойти с каждым самым недалеким человеком. Но буквально на следующий день его еще больше поразила новость, сообщенная Корнеем.

— Узнай, что именно пророчат княжне ее колдунья и звездочет, — попросил он шута как бы между делом.

— Зачем? Я и так знаю. Звездочет предрек ей первый княжеский год очень тяжелым. А если она хорошо проскочит его, то потом будет как сыр в масле кататься. Колдунья, как и положено, намешала ей приворотного зелья.

Рыбья Кровь пренебрежительно хмыкнул.

— Да не для тебя, а для самой Всеславы, — поправил мальчишка. — Чтобы она целый год была засушенной женой. На князя, сказала Нежана, никакие приворотные зелья действовать не могут, поэтому будем действовать на тебя.

Дарник внутренне даже содрогнулся. Какова, однако, Всеслава! Это же надо такое удумать: в самом начале супружеской жизни притушить все свои чувства и живость поведения, чтобы когда-то потом получить все полной чашей! Да и какая вообще потом будет полная чаша, если всем известно, что самые горячие влюбленности всегда со временем охладевают. Через год она проснется со своими пылкими чувствами, а он уж точно от них окончательно избавится. Понятны теперь и ее пожертвование своим приданым, и старательное участие в княжеском управлении. Ты можешь упрекнуть меня, что я плохая возлюбленная, зато как надежная помощница я выше всех похвал — вот что значило все ее поведение.

Ну что ж, проверим, какая ты на самом деле засушенная жена, решил князь и в тот же вечер отправился к Зорьке.

— Я уж думала, что ты никогда не придешь, — радостно встретила его наложница.

Она жила в Городце, в маленьком дворище, с сыном и старой рабой-служанкой. От всех других княжеских подружек-полюбовниц ее отличала полная непритязательность и редкая уравновешенность. Казалось, что ей совершенно неизвестны обычные женские ухватки, как привлечь и подчинить себе любимого мужчину. Спустя три года Зорька держалась все так же застенчиво и сдержанно, как и в первый день, когда она вместе с двоюродной сестрой Черной отважно покинула свое селище Тростец, чтобы присоединиться к их ватаге вольных бойников и в первый же день стать его наложницей. Позже она, испросив у Дарника разрешение, вышла замуж за рядового воина. Потом воин погиб, и Зорька вновь вернулась под княжеское крыло.

С некоторой оторопью Дарник обнаружил, что у его любимой наложницы синие губы и белесые ресницы, придававшие ей чересчур простоватый и обыденный вид. Раньше ничего подобного он в ней не замечал. Двухлетний сын, игравший в уголке с глиняными лошадками, смотрел на него каким-то совершенно осмысленным взглядом.

Зорька суетливо металась по горнице, собирая на стол угощение и выставляя кувшин ромейского вина. Мальчика унесла из дома испуганная служанка.

Это было как возвращение в прежнюю бойникскую жизнь, когда он не имел еще опыта в отношениях с наложницами и считал, что все каким-то образом само сложится и притрется. И вот вроде бы взрослая жизнь наступила, а он все так же не ведает, как распорядиться любящими его женщинами.

— Ты там еще себе нового мужа не присмотрела? — пошутил князь, чтобы избавиться от неловкости.

— Кому захочется, чтобы его пополам перерубили, — сказала она с улыбкой.

— Так я вам дам хороших коней и пять дней, чтобы вы от погони оторваться успели, — продолжал свою шутку Дарник.

— А сына тебе оставить или разрешишь с собой взять?

С сыновьями от Зорьки и Черны у него была пока еще не разрешимая трудность. Детей от наложниц князья обычно с пяти лет забирали на свое дворище, чтобы воспитать должным образом и хорошо пристроить, когда вырастут, но до пяти лет они оставались в полном распоряжении матери.

— Тебе хватает тех дирхемов, что я даю? Или добавить? — перевел князь разговор на другое.

— Я и этих-то не заслужила, — с неожиданным вызовом ответила наложница.

Вместо того чтобы как следует расслабиться и беззаботно окунуться в былую ее ласку и открытость, он вдруг вынужден был выстраивать все свои действия и даже выражение лица, чтобы Зорька не почувствовала его отчужденности. Следить за собой и притворяться в таких, вроде бы всегда незатейливых и приятных, делах было внове для него, зато ему, наконец, стало понятно, почему иные мужчины, по слухам, неделями не дотрагиваются до своих жен. Тем не менее, когда чуть позже глаза прильнувшей на ложе к его вспотевшей груди Зорьки мягко засияли, а порозовевшее лицо заметно похорошело, он уже совсем не жалел о своем притворстве.

— Ты будешь еще ко мне приходить? — спросила она.

— Конечно, почему ты об этом спрашиваешь? — заверил Дарник.

— Она же княжна, тебе с ней интересней.

Сколько до этого князь о Всеславе ни думал, он никак не мог определить, что больше всего его в ней привлекает, и вдруг произнесенное Зорькой слово открыло ему: действительно, ему с княжной просто все время интересно, и этот интерес за два месяца не только не уменьшился, а еще больше возрос.

— Зато у нас с тобой есть что вспомнить, — почти честно выкрутился он.

— А помнишь, как в лесу было, а потом на лодии? — тут же оживилась Зорька.

Дарник поморщился. Плавание на лодии, когда они с Быстряном перебили девятерых захвативших их в плен пьяных хлыновцев, вспоминалось им всегда без особого удовольствия. Да и вообще долго притворяться было все же утомительно, и, сославшись на дела, Рыбья Кровь поспешил на Войсковое Дворище.

В княжеской опочивальне горели сразу три подсвечника на пятнадцать свечей. Два из них стояли у самой постели. Всеслава, лежа, читала свиток о ромейских церемониях, который он ей дал. Увидев входящего мужа, она отложила свиток в сторону и медным наперстком потушила свечи. По повисшему тяжелому молчанию Дарник определил, что про Зорьку ей все уже известно. Поэтому свою одежду и оружие он положил на лавку так, чтобы можно было сразу подхватить их, когда понадобится покидать опочивальню.

Но покидать не пришлось. Всеслава не произнесла ни слова упрека. Потушив третий подсвечник, он лег к ней под пуховое одеяло. И снова ничего. Обнял жену за безжизненные плечи и встретил ее застывший глубинный взгляд, казалось проникающий в него до самого затылка. Поцеловав княжну в лоб, он убрал свои руки и откинулся на спину, злясь на то, как все-таки женщины умеют из-за пустяков вселенское горе устраивать. Долго прислушивался к ее дыханию рядом, но так и не дождался ни слов, ни рыданий.

Получив столь убедительное доказательство, что его жена, несмотря на свою высокородность, состоит из той же плоти и крови, что и остальные женщины, Дарник почувствовал себя значительно свободней, чем прежде. То, что Всеслава может сильно страдать из-за своей ревности, его не слишком беспокоило. Все свое детство он прожил вдвоем с матерью за пределами родового селища. Но каждое лето он неделями ночевал у дяди, чтобы вволю играть с двоюродными и троюродными братьями. Такое «гостевание» позволяло ему более ярко и свежо впитывать сам уклад жизни селища. Особо его изумляло, почему все женщины изо всех сил держатся за своих мужей, хотя им случается получать от них и побои, и ругань, и насмешливое пренебрежение. Позже ромей Тимолай объяснил любознательному подростку это так:

— Давным-давно, когда люди были еще полуживотными, потеря мужчины означала для женщины верную смерть. Вот и стало их главным законом прилепиться к самому надежному мужчине. В этом их женская слабость и сила.

— А почему сила? — не понимал Дарник.

— Сила, потому что вся их сущность бьет всегда в одну эту точку. И никакие мужские законы и своеволия не могут этому противостоять. Самые большие насильники, и те в конце сдаются и привязываются к одной какой-то женщине.

Дарник не возражал, хотя пример собственной матери говорил ему об обратном. На протяжении многих лет Маланка столь успешно добывала для себя и сына дары леса, что потом, слушая у костра рассказы других бойников о себе, Рыбья Кровь даже стыдился того, что за все детство ни одного дня не голодал.

Но мудрость старого Тимолая пошла впрок, и Дарник со временем накрепко усвоил: коль скоро мужчинам суждено выдерживать массу окружающих невзгод, то вполне справедливо, чтобы и женщины время от времени страдали от несбыточности своей единственной жизненной цели.

— Можно посмотреть? — спросила Всеслава, указывая на свиток.

Дарник кивнул. Уединившись в приемном покое, он составлял свод письменных законов. Перед ним лежал один из свитков с ромейскими законами, и он то же самое, только с нужными поправками переносил в свой пергамент.

Всеслава взяла свиток и внимательно принялась его изучать. Минуту спустя раздался ее тихий смех. Рыбья Кровь сердито обернулся.

— Зря ты все это. — Жена небрежно положила свиток на стол.

— Почему же? — Кровь бросилась ему в лицо.

— Хочешь, чтобы все было как у ромеев, ну и напрасно.

— Я слушаю, — строго потребовал князь, откладывая перо.

— Ты сам себя загоняешь в ловушку, — продолжала она без всякого смущения. — Если все будут знать письменные законы, то перестанут их бояться. Зато страх перед ними перейдет к тебе.

— Это каким же образом?

— Если преступление совершит твой любимый гридь, ты уже ничего не сможешь сделать для него.

— Ну и очень хорошо. Значит, такая будет и у меня, и у него судьба.

— Ты разве забыл свой собственный суд в Корояке? Если бы у моего отца были письменные законы, разве сейчас ты был бы тем, кем стал?

Напоминание было не в бровь, а в глаз, Дарник и сам часто думал о том, как ему повезло, что три года назад князь Роган не казнил его за полдюжины тяжких разбоев.

— Это все? — угрюмо выдавил он.

— Когда все будет заранее определено и записано, что помешает любому смерду совершить преступление, заплатить положенную виру и открыто смеяться над тобой? Ты хорошо придумал, что половину разбойников из темницы по жребию казнят, а половину отпускают, но с письменными законами все перестанут бояться даже этого. Наши князья иногда бывают поумней ромейских базилевсов.

В ее голосе Рыбья Кровь отчетливо услышал скептические интонации князя Рогана. Можно было, конечно, возразить, что никакие письменные законы не мешают базилевсам казнить и миловать по своей прихоти, но это значило бы, что он воспринимает ее слова слишком всерьез.

Упрямства ради, он еще два или три раза возвращался к написанию своих законов, потом все же забросил это дело — судить всех по обычаям и по своему собственному чувству справедливости было действительно, хоть и труднее, но надежней.

Отличилась Всеслава и при посещении вожацкой школы. Посмотрев на боевые занятия пятнадцатилетних подростков, захотела узнать, чему они учатся в читальнях. Читальня представляла собой большую квадратную горницу, вдоль трех стен которой тянулись лавки и столы для тридцати учеников старшего третьего класса. Перед князем на учительском столе лежал список тем из «Стратегокона Маврикия», по которому он опрашивал учеников. Всеслава, немного послушав, тоже захотела что-нибудь спросить:

— Пускай ответят «О войне против незнакомого народа». Вот тот, — указала она на мальчишку с совершенно белыми волосами.

— Если война ведется против незнакомого народа, — бойко начал парень, которого так и звали: Беляк, — а наше войско испытывает перед ним страх, то не следует стремиться к тому, чтобы сразу вступить с врагом в главное сражение, но нужно постараться, не допуская риска, за день до сражения напасть на какую-то его часть, используя для этого опытных стратиотов.

Белоголовый замолчал. Ответ был неполон.

— А зачем? — строго поинтересовался Дарник.

— Чтобы ослабить врага, — неуверенно произнес Беляк.

— Чтобы свое войско отбросило страх, — явственно раздался шепот какого-то подсказчика.

— Десять розог! — приказал Рыбья Кровь.

Староста класса с помощником вывели Беляка на середину читальни и перегнули через козлы «Девичьи слезы».

— Нет-нет! Я прошу тебя отменить наказание, — обратилась Всеслава к мужу.

— Ладно, все сели на место, — уступил князь.

А позже он выслушал от жены еще и целую речь по этому поводу:

— Ты запрещаешь пороть своих гридей, чтобы они больше помнили о своем достоинстве и чести. Так почему порешь тех, кто потом станет вожаками твоих ватаг? Сам говорил, что тебя мать никогда в детстве не наказывала.

— Не мной этот обычай заведен, не мне и отменять, — недовольно ответил князь. Но все же впредь старался больше будущих вожаков розгами не наказывать.

Оглядевшись внимательно по сторонам, он с изумлением отметил, насколько ладно Всеслава влилась в новую для себя жизнь и приноровилась к Липову и липовчанам. Появляясь всюду не только с князем, но и сама по себе в сопровождении двух дружинников-телохранителей, она своим приятным и милым обхождением с окружающими быстро стала всеобщей любимицей. Все женщины вздыхали, глядя на нее, жалея, что такая невинная красотка стала женой их сурового князя. Никто не слышал от нее ни разу слова жалобы или грусти по родному Корояку и родителям. Если ровное и спокойное отношение Дарника к воинам и липовчанам пугало людей, потому что они не чувствовали за этим к себе сердечной княжеской симпатии, то за доброе к себе отношение княжны, пусть и не приносящее каких-либо благ, они готовы были ее горячо любить и славить.

Фемел, когда Рыбья Кровь осторожно навел его на этот разговор, объяснил странность ситуации просто:

— Все правильно. В любом городе должен быть главный человек, в котором для всех жителей сосредоточились бы все добродетели. У нас в Романии таким человеком бывает обычно праведный священник или народный трибун, которого преследуют власти. Сам ты на это место никак не подходишь.

— Это еще почему? — обидчиво процедил Дарник.

— Ну ты сам посуди, как тебя, такого скрытного и бесконечно удачливого, жалеть и любить можно?

— А Всеславу, выходит, можно?

— Конечно, — у дворского тиуна не было и тени сомнения. — Она еще горькое дитя, вырванное из теплого гнездышка, — это раз. Стала женой того, кто предыдущую жену приказал разрубить на части, — это два. Будет всем защитницей перед тобой — это три.

Последний довод больше всего насмешил князя — хотел бы он посмотреть на того, кто заставит его менять свои решения. Действительно, пока что Всеслава ничьей защитницей перед ним не выступала, словно чувствовала, что встретит самый резкий отпор.

Прибывший из Корояка обоз с ее пуховиками, шкатулкой солидов и любимой каурой лошадкой почти полностью переключил ее на хлопоты по обустройству своего домашнего гнездышка. Вспомнила она и про княжескую конную охоту.

Дважды Дарник уступал ей, и они с ватагой арсов выезжали в левобережные леса добывать крупного зверя. Как и положено высокородным охотникам, стояли на лучших местах, ожидая, когда загонщики выгонят на них лесных обитателей. В первый день выскочившая из чащи в пятидесяти шагах от них матерая зубриха подняла на рога лошадь одного из арсов и с тремя сулицами в боках умчалась дальше в лес. В другой раз княжна даже сумела выстрелить из лука по выскочившему неподалеку волку, но только потеряла стрелу.

— Все, езди теперь на охоту одна, — сказал Рыбья Кровь, злой на нее за напрасно потерянное время.

— Ну почему ты не любишь охотиться? — упрекала она. — Все князья должны на охоту ездить. Отец говорит, что для воина охота самая лучшая подготовка.

— Ну да, с медведем на мечах подраться, — усмехнулся муж.

— А все-таки? Я хочу знать. Скажи, — настойчиво потребовала она.

Несколько мгновений он раздумывал, стоит ли пускаться перед ней в объяснения.

— Когда я сражаюсь с людьми, мне больше всего нравится предугадывать их действия, со зверьем ничего предугадывать не получается, да и не хочется. А простая ловкость и меткость, это детворе больше подходит.

— А почему тогда ты сразу прыгнул ко мне в прорубь? Разве мог предугадать, что там мелко? — вдруг вспомнила Всеслава.

— Зато я мог предугадать, что другие не скоро прыгнут туда за тобой, а за своим князем обязательно прыгнут, — придумал он, прямо не сходя с места. — Хотел тебя хоть больной, да довезти до Липова.

К его радости, Всеслава только один раз самостоятельно выезжала на охоту и, снова ничего не добыв, надолго забросила эту забаву. Получив в свои руки шкатулку с солидами, на которые муж после посольских задатков не собирался покушаться, она всерьез занялась княжескими мастерскими. И вот уже Дарнику докладывают, что княжна попросила делать так-то и так-то, переставила местами отдельных работников, а где-то нашла ошибки в отчетности.

— Ну и очень хорошо, — говорил Фемел. — Жена, которая не умеет скучать, — великое благо. Лишь бы в оружейные дела не влезала.

Рыбья Кровь согласно кивал головой, при этом стыдливо умалчивал, что и в оружие она уже успела вмешаться. Так, видя как мужа каждодневно атакуют хорунжие и сотские со все более улучшенными видами доспехов и оружия, она вскользь обронила, что хорошо бы их рвение направить в одно русло.

— В какое именно? — придирчиво уточнил князь.

— Сказать им, что оружие и доспехи должны весить столько и столько и пусть они больше с весами имеют дело, чем с тобой.

Дарник от души рассмеялся ее девичьей несмышлености. Однако, хорошенько поразмыслив, отдал распоряжение, чтобы полное вооружение не превышало двух пудов: пуд на доспехи и пуд на оружие.

— Да у катафрактов только пика пятнадцать фунтов весит. А у щитников щит на полпуда. Чешуйчатый доспех один на пуд потянет, — сразу зароптали воеводы. — А как быть с великанами и коротышками, им тоже одинаковые мечи ковать?

Князь и не рад был, что последовал совету жены, но стоял на своем:

— Мне нужны быстрые воины, а не увальни в железе. Сначала попробуйте так сделать, а потом будете спорить.

И вскоре липовские оружейники действительно усиленно заработали над столь необычным княжеским заказом.

С приходом настоящего весеннего тепла военные приготовления еще более усилились. Обеспечение всем необходимым конной хоругви кое-как было решено, зато возникла неожиданная трудность с набором ополчения. Все хорунжие и сотские в один голос заявили, что им надоело каждый раз спешно обучать новичков-смердов строевым боевым навыкам, что-де из-за этого и войсковые гриди теряют в своем умении.

— Но раньше вы как-то с этим справлялись, — упрекал их Рыбья Кровь.

— Раньше мы сами мало что умели, — отвечали ему.

— Пускай остаются в Липове и за харчи тут всему обучаются, — предложил Меченый.

— Давать оружие всякому сброду и оставлять его здесь, — не согласился Быстрян. — Мы уже год назад на эти грабли наступали.

Он мог об этом и не напоминать. Все прекрасно помнили, как прошлую весну в Липов в качестве ополчения явились полтысячи опытных бойников и попытались навязать всем свои вольные ухватки. Дарник быстро их разогнал, но потом они до глубокой осени грабили и опустошали все княжество, пока Рыбья Кровь не вернулся и всех их не истребил.

— А может, использовать их как черное войско у обров, — подал голос допущенный на военный совет Фемел.

Обры, свирепые кочевники, прокатившиеся некогда по южным степям на запад, набирали черное войско среди побежденных племен и выпускали его на поле боя как передовой полк, сберегая свои основные силы. Для них не имело особого значения: побежит ли черное войско — значит, подставит преследующее вражеское войско под боковые удары отборных полков обров, не побежит, выстоит — тем более ослабит неприятеля. А лучших воинов из черного войска заслуженно переводили потом в основные силы.

— Вот что значит ромей, — сердито осадил дворского тиуна Дарник. — Чем больше варварской крови прольется, тем лучше. Никакого черного войска не будет. Я сам решу как быть с ополчением.

— Может, они и правы, — осторожно высказала свое мнение Всеслава, когда советники разошлись. — Мало ли кто захочет вступить в твое войско, ты что, обязательно их всех должен принимать?

— Ну да, и потом по Липову, как в твоем Корояке, будут бродить толпы молодых бездомников и становиться хуже последних рабов, — угрюмо произнес он.

Как ей было объяснить, что нельзя вот так с порога отвергать семнадцатилетних лесных парней, мечтающих о ратной славе больше всего на свете. Можно сколько угодно рассуждать о полезности сурового обхождения с будущими воинами, но только не в первый и не во второй день их прибытия. Сначала покажи, как ты им рад, а уж потом можешь сколько угодно их шпынять.

С ополчением на следующее утро он решил просто. Воеводы бросили ему вызов, и он этот вызов примет, сам возьмется за ополчение, и еще посмотрим, чья хоругвь окажется лучшей.

Теперь в Липов через день прибывало по 10–15 парней, вооруженных одними топорами и рогатинами. Дарник сам принимал их на Войсковом Дворище, коротко расспрашивал, из каких они мест, и строго предупреждал, что спустит с них три шкуры, прежде чем они станут хорошими воинами. Парни радостно улыбались, мол, мы лишь этого и хотим.

И передав все другие воинские заботы хорунжим, Рыбья Кровь целиком занялся ополчением. Долгий перерыв в его прямых занятиях с рядовыми воинами пошел ему только на пользу. Призвав на помощь в качестве десятских и вожаков юнцов из вожацкой школы, он безостановочно придумывал все новые и новые занятия, не давая передышки ни себе, ни ополченцам. Если прежде новички сочетали боевые упражнения с плотницкими или земляными работами, то теперь про это было забыто. Больше всего Дарник упирал на обучение строевым действиям: передвигаться по полю в разные стороны ровными прямоугольниками, дружно поднимать щиты, образуя «черепаху», по команде метать залпом сулицы, диски и топоры. Стрельбой из луков, арбалетов и пращей-ложек занимались отдельно. Так же отдельно рубились ударным оружием, осваивая самые простые приемы. Разумеется, за месяц-два мастерами меча и лепесткового копья стать невозможно, поэтому Дарник не уставал им повторять одно и то же:

— Забудьте о своих детских поединках один на один. В моем войске у вас не будет такой возможности. Каждая ваша рана — это не смелость, а глупость и ротозейство, за которые я буду наказывать. Самое лучшее устрашение противника, это когда он видит, как быстро тает его войско, Волки отбивают от стада самых слабых и нерасторопных оленей. Так и вы, пока одни стоят и бьются стеной, остальные нападают по двое на одного из тех, кто отбился в сторону. Ваша главная цель не победить, а истребить противника, чтобы на вторую битву у него не было ни сил, ни смелости.

Чтобы закрепить такой навык, всех ополченцев разбили на постоянные пары, снова и снова заставляя нападать на одиночных арсов-учителей. Конные упражнения обязательны были даже для тех, кто видел седло со стременами первый раз в жизни. Быстрая перевозка на поле боя пеших полусотен была любимой уловкой князя. Немало хохота случалось по поводу двойных седел, когда второй ополченец, нагруженный оружием, пытался влезть в седло и нередко падал на землю вместе с конником-перевозчиком. Что уж говорить о метании аркана и рубки мечом с седла гибких пучков лозы?

Не успевали новички как следует натереть свои седалища, как Дарник вел их в лес, где между деревьями были закреплены жерди и веревки, и заставлял передвигаться по ним на двухсаженной высоте.

— Зачем нам это надо? — пищали слабаки.

— Я разве не говорил? — смеялся князь. — Завтра будем белок загонять.

Итогом таких утомительных дней нередко служил медный нагрудный знак старшего напарника или даже десятского, который получал кто-нибудь из отличившихся парней. Одновременно шло распределение их по видам войска: кто в конники-трапезиты, кто в щитники или лучники. Пробовал Рыбья Кровь их также в качестве колесничих-камнеметчиков, но результат выходил самый плачевный. Еще стоя на месте, они могли кое-как натянуть камнеметную тетиву и выстрелить, но на ходу или при развороте, когда дорого каждое мгновение, — этому тоже следовало учиться не один месяц.

Слух об использовании ополчения в качестве черного войска между тем вскоре распространился среди новичков и порядочно взволновал их.

— Нас в самом деле пошлют как передовой полк? — набравшись смелости, в короткую передышку спросил у Дарника один из парней.

По тому, как чутко повернулись к князю головы доброй полусотни, было ясно, насколько всех это заботило.

— А это будет зависеть от вас самих, — отвечал им Дарник. — На второй день, может, и пошлю. В первый же день будете собирать по полю отрубленные руки и ноги. Вообще запомните: чем воин лучше, тем дольше он живет. И еще, зарубите на носу самое главное: никакой добычи во время боя! Все равно вы потом сдадите ее в общий котел, зато будете повешены как предатели, если во время грабежа рядом убьют вашего соратника.

Другие сотские и хорунжие терпеливо сносили новое княжеское увлечение, ожидая, когда оно надоест Дарнику. Соглядатай Корней докладывал:

— Они считают, когда ополченцев станет больше сотни, тебе самому надоест.

Князю не надоело, но после сотого ополченца он действительно сделал в своих занятиях большой перерыв — отправился с тремя ватагами оптиматов (так теперь называли его дружинников-арсов) на север в Малые Глины. Через шесть дней он вернулся оттуда всего лишь с одной ватагой. Две другие ватаги якобы отправились закладывать дальше на север новое городище, на самом же деле по секретному указанию князя они свернули на восток и стали прокладывать новую дорогу к Итиль-реке. С собой у них были две повозки и две колесницы, с тем чтобы дорога получалась пригодной не только для лошадей, но и для обоза.

Приближаясь к Липову, князь беспокоился, как встретит его жена. При отъезде он отказался брать ее с собой и теперь ожидал проявления какой-либо «бабьей» обиды. Когда Всеслава вышла с поклоном на середину Войскового Дворища и взяла под уздцы его боевого коня, он вздохнул с облегчением — приличие было соблюдено. Однако вскоре возле князя оказался Корней, который шепнул ему на ухо:

— Княжна выслала в Короякскую Вежу Зорьку вместе с твоим сыном.

Ничем не выказав охватившей его крайней взбешенности, Дарник в тот же вечер ответил княжне по-своему: ушел бражничать в гридницу с молодыми вожаками и не возражал, когда те пригласили на пиршество городских плясуний. Потом, притворясь изрядно пьяным, уединился до утра с одной из них в оружейной кладовой. Наутро с пристрастием разбирался с десятским, сопровождавшим в ссылку Зорьку, тот пытался всячески оправдаться:

— Всеслава сказала, что будет править в Липове, когда ты уйдешь в поход, поэтому ее распоряжения должны выполняться как княжеские.

— Теперь узнаешь, чем ее приказы отличаются от моих, — мрачно закончил допрос Рыбья Кровь.

И десятский со своими туповатыми подчиненными на год был отправлен за двести верст в крепостной гарнизон Северска. Не удовлетворившись этим, князь следующие вечер и ночь провел в посаде Липова у Черны, некогда названной так родичами-шутниками за молочно-белую кожу и пушистую гриву золотистых волос. Чтобы уберечь себя от сварливости вспыльчивой наложницы, он прихватил с собой богатые подарки, полусотского арсов и двух тиунов. Черна, получив столь весомое доказательство своего превосходства над своей извечной соперницей Зорькой, сразу все ему простила. У себя на дворище она держала мастерскую по вышиванию знаков различия на рубахах, прикрывающих доспехи дарникских воинов, и покрасоваться перед полудюжиной рабынь-работниц хлебосольным приемом главных людей Липова тоже оказалось нелишним. С особым удовольствием Черна показывала гостям двухлетнего Смугу, дарниковского первенца, названного так в честь бежецкого деда Дарника. Под утро в постели она все же вспомнила, что надо немного поскандалить, но князь давно знал безотказное средство против этого: дважды больно укусил ее за плечо, и наложница радостно запищала, принимая его укусы как высшее любовное признание.

Третью ночь Дарник провел на дальней Воеводине у Саженки, бывшей ученицы вожацкой школы, с которой два года назад провел целый военный поход. Необычно высокая и худая, она представляла собой не самое лакомое девичье блюдо, зато никто из женщин не интересовался так военными делами, как Саженка. Помнила по именам и характерам большую часть его воинства и об одном этом могла говорить добрые сутки. А претензия к князю у нее всегда имелась только одна:

— Хочу снова с тобой в поход. Ну разве тебе было плохо тогда со мной?

Сколько раз его подмывало бросить ей:

— Да, плохо, потому что ты и не любовница, и не боевой товарищ, а что-то третье.

Однако такое женщинам не осмеливался сказать даже он, самовластный липовский правитель. Вместо этого как всегда выкручивался:

— Я пойду с конной хоругвью, без повозок и сундуков (сундуками у них назывались дощатые домики на колесах). Хочешь, чтобы я спал с тобой на глазах у всех, подложив под голову седло?

— Один-то княжеский шатер ты все равно с собой возьмешь, — не дала она себя обмануть. — Просто знаешь, что арсы притащат тебе самую красивую пленницу, а я буду мешать.

— Ну вот, видишь, суровую военную правду от такой проницательной девушки никому не скрыть, — весело признался он и взамен предложил ей стать главным конюшим Воеводины — разводить и выезжать табун коней для катафрактов.

Отправленная по требованию Черны сюда, в Воеводину, Саженка вместе со своими братьями и сестрами занимались доходным ремеслом: из обрезков кожи изготавливали футляры под фляги для воды и кошели для огнива. Бойкую, подвижную девушку порядком тяготило это сидячее рукоделие, поэтому мужская работа с боевыми лошадьми несказанно ее обрадовала, тут же вытеснив из ее головы все другие заботы.

Отдавая необходимые хозяйские распоряжения, Дарник с досадой думал о возвращении в город, в свою княжескую опочивальню — бесконечно по наложницам все равно не побегаешь, как вдруг гонец из Малого Булгара привез известие о том, что брат князя Тана Алёкма выполнил свою угрозу и задержал в Гребне торговый караван липовских купцов. Лучшего выхода из своего семейного положения нельзя было и придумать.

Рыбья Кровь действовал стремительно. Рано утром прибыл в Липов, а к вечеру, прямо в ночь, из Войскового Дворища выступили три конных сотни и двинулись по южной дороге.

— Почему так спешно? — недоумевал Буртым. — Многих даже собрать не успели. А припасы? Давай хотя бы с утра в путь.

— На то и конная хоругвь, чтобы в любой момент вскочить в седло, — отвечал князь, очень довольный, что выдержал характер и так и не вошел в спальню к жене. — Если бы ждали, пока все завязочки пришьют, ни одно сражение никогда не началось бы.

На рассвете вместе с полусотней припозднившихся оптиматов их догнал гонец с запиской от Быстряна: «Ты забыл распорядиться, кто остается в Липове наместником».

Дарника разбирал смех: даже его неустрашимого воеводу смущало присутствие урожденной княжны и высылка подчинившегося ей молодого вожака. Ну раз Всеслава обозвала письменные законы глупостью и княжеской ловушкой, то он и дальше не будет ничего письменного приказывать. А пускай-ка его воеводы и тиуны сами решат, как им действовать и насколько слушаться княжескую жену. И вместо ясного ответа на явно заданный в записке вопрос, Рыбья Кровь послал Быстряну приказ готовить повозки и колесницы для ополченской хоругви.

Понимание того, что он погорячился с походом хоругви оптиматов, пришло к Дарнику лишь в Малом Булгаре. Гребенское княжество по своей силе уступало лишь столице каганата. Кроме полутысячного походного войска, там имелось еще столько же хорошо обученных крепостных гридей, не говоря уже о многотысячном ополчении из числа самих горожан. Сам Гребень состоял из нескольких частей, в том числе и каменного детинца на противоположном высоком берегу Малого Танаиса. Ну ворвется он в левобережный посад, пустит там красного петуха, а дальше что? Отступать преследуемым рассвирепевшими гребенцами? Да и как вообще может так поступать он, Дарник, всюду объявляя себя защитником продаваемых на чужбину словенских рабов?

К счастью, даже неотступно следующий за ним Корней воздерживался от каверзных расспросов. Поэтому, усилием воли отодвинув от себя катастрофическое будущее, Дарник деловито занялся пока еще безмятежным настоящим: отобрал из булгар конную полусотню с полусотней вьючных лошадей, пополнил запасы стрел и больших пеших щитов, прямо с крепостных стен снял с десяток малых камнеметов с их треногами и быстрым маршем двинулся дальше на юг.

Идти без повозок и колесниц действительно получалось в два раза быстрей. Так как вторых лошадей на всех не хватало, князь часто приказывал войску спешиваться и вести своих коней в поводу. На ночлегах в качестве ограды использовали жерди с натянутым полотнищем, сами же воины спали, постелив на землю конские попоны.

Достигнув Танаиса, хоругвь ночной порой, держась за конские хвосты, переплыла на правый берег. Впереди до самого Гребня открывалось еще не выжженное летним солнцем зеленотравное Дикое Поле. На несколько верст рассыпав войсковое охранение, Дарник велел задерживать и брать с собой всех случайных охотников и пастухов, дабы никто не успел пустить слух о движении его войска.

Предосторожность себя оправдала, и внезапное появление у городских стен знамен с изображением рыбы вызвало всеобщую панику гребенцев. Хотя в городе привыкли к внезапным набегам степняков, грозное имя липовского князя произвело гораздо больший эффект. Дарник нарочно захватил с собой двойное количество знамен, и при наличии двух сотен вьючных и запасных лошадей его летучая хоругвь издали выглядела на добрую тысячу всадников.

— Давай хоть немного попугаем! — рвались скакать вперед с воинственным кличем молодые вожаки.

— Ага, попугаем! — усмехнулся князь. — Гребенским коням стоит один раз помочиться, и все наше войско смоет в реку.

Он услышал, как за его спиной в голос захохотал Корней, по достоинству оценив шутку. Воеводам же было явно не до смеха. Еще больше они удивились, когда Дарник велел разбивать сразу два стана: один у главных городских ворот другой на расстоянии четырех стрелищ от Гребня.

— Нас и так не очень много, а ты еще надвое делишь, — упрекнул Буртым.

— Потому и делю, что мало, — снизошел до объяснений князь. — Пусть думают, что второй стан мы готовим для подходящего пешего войска.

Каждый оптимат имел при себе по два пустых мешка. Вооружившись лопатами, они принялись за дело, и вскоре перед воротами Гребенского посада вырос двухаршинный вал из наполненных землей мешков, за которым стояли не только лучники, но и изготовились к стрельбе камнеметы на треногах. Второй мешочный вал возводили в версте от города. С городских башен так и должно было видеться — вот оно передовое укрытие, из которого липовцы пойдут на сам приступ, а там, дальше, основные силы, которые могут внезапно обрушиться на любое другое место посадского тына.

Многие воины, правда, увидев город, в шесть-семь раз превосходящий по размерам Липов, порядком приуныли. Дарник и сам чувствовал изрядную тревогу. Если гребенцы выйдут из стен и попытают военного счастья в чистом поле, то тогда все будет как надо — против камнеметов, луков и прикрытых щитами, ощетинившихся пиками спешенных оптиматов никакому войску не устоять. Ну а если они, посмеиваясь, останутся в стенах? Разорять пригородные селища? Построить большие пращницы и основательно разрушить весь левобережный посад? Выдвинуться к реке и обстреливать камнеметами все купеческие суда? Как держать себя перед гребенскими переговорщиками, чтобы и не оскорблять их, и в то же время суметь убедить в своих правах защитника липовских купцов?

Последний вопрос был самым скользким, и Рыбья Кровь так и не решил его, когда городские ворота открылись, и из них показалось трое всадников. Впереди молодого гридя с белым знаменем ехали двое седовласых мужчин не военной наружности. Один, судя по всему, был богатый купец, в другом Дарник узнал тиуна русского кагана, с которым совсем недавно сидел в Айдаре за общим пиршественным столом. Звали тиуна Захарий, он был из крещенных ромеями русов.

— Как поживает молодая княжна? — приветствовал Захарий вышедшего навстречу переговорщикам липовского князя.

— Командует в Липове почище меня, — дружелюбно отвечал ему Дарник.

— Ну, княгини, они все такие, — заулыбался тиун.

Большой шатер с золотым шитьем, захваченный когда-то у хана сарнаков, произвел на переговорщиков должное впечатление. Даже то, что садиться пришлось на седла, говорило в пользу липовского князя — значит, суровый воин, не признающий походных излишеств.

— У тебя нрав стал круче прежнего. Чуть что, сразу за меч. — Захарий вел себя как представитель кагана, доброжелательно и отстраненно, не сомневаясь в неуязвимости своего достоинства, да и сами военные действия его словно совсем не касались. — Алёкма тоже петух хороший. Рвется в бой, пока твое остальное войско не подошло. Я едва уговорил его немного подождать.

Дарник вздрогнул от скрытой радости — его уловка со вторым ложным станом для пешего войска удалась!

— Только как же это ты все время говоришь о мире между всеми русами и словенами, а сам такую распрю устроил.

— А какую распрю? — притворно удивился Дарник. — Разве я кого убил или ранил? Просто пришел узнать, почему Алёкма задержал наш торговый караван.

— И поэтому привел с собой все свое войско? — медово осклабился тиун.

— Мои гриди и бойники за зиму сильно застоялись, захотел их малость размять.

— Камнеметы поставлены тоже для разминки?

— А мы всегда их ставим, когда стан разбиваем, — на голубом глазу отвечал Захарию Дарник.

Купец, раньше не видевший липовского князя, с неодобрением посматривал на обоих радостных знакомцев.

— Значит, дело только в торговом караване? — продолжал Захарий.

— Только в нем.

— И если Алёкма его выпустит, ты сразу соберешься и уйдешь?

— Если Алёкма пообещает не задерживать и другие липовские караваны, то я соберусь и уйду, — чуть поправил тиуна Дарник.

— Слово князя? И на мече можешь поклясться?

— Из-за какого-то торгового каравана разве стоит целовать меч?

— И то верно, — согласился Захарий.

Втроем они выпили по кубку хмельного меда, поговорили о последних новостях Айдара и стали прощаться.

К вечеру ворота левобережья снова раскрылись, и из них выехали пятнадцать липовских возов с товарами из ромейского Ургана. Дав им в сопровождение ватагу конников, Дарник приказал оптиматам высыпать землю из мешков.

— Мы что, вот так просто и уйдем? — недоумевал один из вожаков.

— А кто тебе сказал, что мы собирались сражаться? — насмешливо бросил ему князь.

Отводя свою летучую хоругвь, он оставил позади сторожевой отряд из трех ватаг на случай, если Алёкма все же кинется их преследовать. Наутро сторожевики догнали хоругвь с сообщением, что из города никакого войска, кроме небольших охранных разъездов, не выезжало. Довольная усмешка не сходила с лица Дарника. Он почти в лицах представлял себе, как Захарий уговаривает гребенского князя не испытывать ратное счастье, не устраивать сражения, как Алёкма наконец уступает, полностью уверенный, что воинственный Дарник отнюдь не удовлетворится столь ничтожным результатом своего похода. Как при виде уходящих липовцев он наверняка объявит всем, что Рыбья Кровь просто забоялся, и все поздравят его с хорошей бескровной победой. Но пройдет пара-тройка дней, и на первое место обязательно выйдет сама уступка гребенцев, особенно когда обнаружится, что, кроме трех с половиной сотен конников, больше никого и не было, а стало быть, дрогнул и пошел на попятный как раз сам Алёкма.

По мере того как за горизонтом исчезали внушительные укрепления Гребня, среди самых заробевших оптиматов креп недовольный ропот:

— Ради чего мы тогда шли сюда, а теперь несолоно хлебавши уходим?

Потешаясь над их проснувшейся храбростью, князь приказал сворачивать на восток, где располагались тарначские зимовья, мол, хотите подраться — подеретесь. Однако первое же зимовье встретило липовчан безлюдьем и запустением. Зимовавший скот с пастушьими семьями рассеялся уже по летним пастбищам, и в обнесенных безводными рвами и пологими валами ставках оставались одни старики, младенцы и беременные женщины. Безоконные дома-мазанки от хлевов отличались лишь меньшим количеством навоза у порогов. На женщинах, правда, поблескивали золотые и серебряные украшения, но заниматься княжескому войску мелким грабежом было зазорно, и, отпив предложенную знатному гостю чашу с кумысом, Дарник даже за овес и ячмень предпочел расплатиться полновесными дирхемами. Бойники, всегда более крикливые, чем княжеские гриди, ворчали:

— Давай пустим красного петуха, так живо вся степь соберется.

— Ну да, — язвил князь, — возьмем десять тысяч овец добычи и погоним их в Липов. Чтобы потом всю жизнь нас называли не воинами, а пастухами.

— Ну тогда вообще зачем мы здесь?

— Попугаем Калач, поменяем крепостное войско в Турусе и домой. — Рыбья Кровь почти не лукавил, умалчивая только о том, что прежде всего ему хочется лучше проверить возможности и выявить недостатки конной хоругви.

Шестьдесят верст в день оказались более подходящей нормой. Ограду из жердей с полотнищем стали дополнять сооружением из мешков с землей малых камнеметных горок. Количество костров из-за недостатка дров уменьшилось вдвое: по одному на каждых две ватаги. На месте стана обязательно выкашивали траву и убивали всех змей. К обычным медным флягам для людей добавили запасные бурдюки с водой для лошадей. Заметно полегчало и оружие, многие конники предпочли запрятать во вьюки даже свои мечи, заменив их легкими клевцами и кистенями. С заболевшими и поранившимися лошадьми тоже никто не возился, безжалостно пуская их на мясо. А безлошадных воинов сажали за спины самым легковесным оптиматам. Словом, и без сражений скучать не приходилось ни Дарнику, ни воеводам.

Безоблачность их прогулочного похода нарушила встреча с торговым караваном из Калача. Купцы сообщили князю, что его Турус осажден целым улусом степняков.

— И хазары там? — тревожно спросил Дарник.

— Нет, только тарначи.

Отделив от войска лучшую сотню и всех запасных лошадей, Рыбья Кровь помчался к Турусу, наказав остальным сотням догонять его изо всех сил. Мчались одвуконь по звездам всю ночь и на рассвете вышли к сторожевой хазарской веже, что стояла на правом берегу Танаиса напротив расположившегося на левобережье Таруса.

Два десятка сторожей вежи сладко спали, из ворот дворища как раз выпускали гонца в Калач, а дозорный на самой башне наблюдал за осадой Туруса, поэтому ворвавшиеся во двор, а затем в открытую дверь вежи липовцы не встретили ни малейшего сопротивления. Дарник, забыв про свое правило не лезть в первые ряды, с клевцом и кинжалом в руках первым взбежал по винтовой лестнице наверх, просто отталкивая сонных безоружных хазар со своего пути. Без шлема, в вышитой рубахе поверх доспехов и совсем не грозным лицом, он, видимо, казался им мирным рыбаком-бродником, случайно зашедшим в их башню продать утренний улов. Дозорный, правда, уже вовсю колотил в железное било и успел закрыть верхнюю дверь. Но князь чуть посторонился, и следовавший за ним здоровяк-арс обухом двуручной секиры с одного удара вышиб окованную железом дверь. Дозорный с мечом бросился на него, но не волку кусать медведя: один отбивающий удар по мечу, второй древком секиры с разворота в голову — и оглушенный хазарин на полу.

С верхней площадки вежи открывался великолепный вид на все левобережье: обнесенный двойным тыном Турус и вдвое больший по размерам стан степняков. А выше и ниже по течению Танаиса скопления судов — кто их не пропускал: сами ли степняки или турусцы, — было не совсем понятно. Издалека и осада выглядела похожей на большое торжище, лишь полдюжины сгоревших в городище домов и подчеркнуто пустая полоса между стеной и полевым станом указывали на состояние войны. По количеству крытых возов и шатров Рыбья Кровь прикинул, сколько же тут степняков. Получалось полторы-две тысячи. На причале Туруса виднелись лишь несколько малых лодок. Князь размышлял, как быть: обнаружить свое присутствие или пока скрыть до прихода остальных сотен?

Спустившись во двор, он нашел двадцать три хазара, которых его оптиматы даже не сочли нужным связывать. Старший из пленных знал немного по-ромейски и с готовностью ответил на вопросы Дарника. Осада Туруса длилась уже восьмой день, ровно столько требовалось и гонцу, чтобы добраться отсюда до Малого Булгара, а так как степняки наверняка перекрыли все дороги, то, возможно, в Липове об осаде вообще ничего не знают.

— Не ваши ли хазары послали тарначей? — строго спросил Рыбья Кровь.

Пленный отрицательно затряс головой, мол, тарначи просто знают, что никто Турусу помогать не будет, вот и напали.

Сказав бойникам, чтобы сильно из вежи не высовывались, князь с несколькими гридями спустился по заросшему кустами и деревьями обрыву к реке. В камышах лежали две дубицы хазар, но ясным днем переправляться на них значило выдать свое присутствие. Двое арсов нашли в зарослях подходящую корягу, разделись и, уцепившись за нее, пустились вплавь на тот берег. Теперь оставалось только ждать и придумывать, как именно переправить туда все войско в доспехах и с камнеметами.

Ближе к полудню от пристани Туруса отделилась лодка с шестью гребцами. На носу Дарник с удовольствием разглядел воеводу городища Бортя. Лодка шла не скрываясь и быстро пересекла стосаженное русло реки. По-мальчишечьи прыгнув на мелководье, верный соратник устремился в объятия своего князя.

— Вот это чутье! Вот это спасение! Вот это бросок коршуна! — Всегда сдержанный молодой толстяк едва успевал переводить восторженные глаза с одного лица на другое. — Неужели три с половиной сотни? Ну, теперь мы им покажем!

— Ну а ты не показал? — с улыбкой спрашивал князь.

— Тоже показал! Три дня шли на приступ, а сейчас поняли, что не по зубам, и успокоились.

— Так, может, мы рано пришли? — шутил Дарник. — Тебя заслуженной победы лишаем?

Они поднялись к веже и заговорили более деловито. Из трехсот гридей крепостного войска Борть потерял убитыми и ранеными чуть больше полусотни. Степняки, по его прикидкам, не меньше двухсот-трехсот, не считая легкораненых, кто смог уползти из-под стен без посторонней помощи.

— Конечно хазары, кто еще мог их натравить! — не сомневался воевода. — Придумали, чтобы мы их лодии с верховья Танаиса без досмотра пропускали. А какой у них товар? Только рабы, воск да лен. А рабы наши словене.

— Я думаю, лучше переправляться ночью, — рассуждал Рыбья Кровь. — На лодки и плоты — оружие и камнеметы, а бойники с лошадьми вплавь.

— Вот еще, ночью! — запротестовал толстяк. — Только днем. Выйдите вдруг все четыреста человек на обрыв и заорите во весь голос. А мы заорем из городища. Пусть смотрят! Надоело за тыном отсиживаться. Ты же знаешь, меня хлебом не корми — дай пешим строем степняков по полю погонять.

Князь не возражал. К вечеру подошли основные силы оптиматов. И, выехав конно и пеше к самому обрыву под десятком знамен, три с половиной сотни глоток издали разом воинственный клич. В ответ из Туруса раздался еще более мощный рев и звон железа о железо — это торжествовали воины гарнизона и сотни жителей городища. После чего началась переправа. Наперерез дарникцам устремилось было несколько лодий с тарначскими лучниками. Но тут заработали две турусские большие пращницы, посылая за раз по четыре-пять пудовых камней на сто пятьдесят саженей, и, потеряв одно судно, противник поспешно повернул обратно.

Нечего и говорить, сколь радовались пришедшей помощи в городище. Все расчетливо сберегаемые съестные припасы немедленно выставили на столы и полночи пировали. Утром же, когда объединенное войско не спеша стало просыпаться, выяснилось, что воевать уже не с кем. Степняки за ночь сняли свой стан и ушли на восток.

Многие горячие головы предлагали немедленно пуститься за ними в погоню и как следует наказать. Но Дарник торопился в Липов, а оставшимися силами такую погоню было не осуществить. Да и без того хватает забот в городище. Все огороды и пашни вокруг Туруса были вытоптаны, двое ворот превращены в кучи из камней и щепок, тяжелый дух не погребенных трупов людей и лошадей грозил мором. Да и десятки торговых лодий, разом поплывших мимо городища, тоже нуждались в должном внимании.

Поэтому вместо погони устроили большую загонную охоту для пополнения съестных припасов крепости. Триста всадников пятиверстным полукругом охватили огромный участок степи и с гиканьем и железным звоном полдня гнали прямо к городищу все живое, что попадалось по пути. Волков, гепардов и шакалов никто не трогал, давая спокойно ускользнуть. Были убиты тридцать зубров, два десятка тарпанов, немереное число оленей и антилоп. Ни съесть, ни переработать все это мясо было невозможно, поэтому срочно пришлось менять его у бродников на зерно. Две оленьих туши шли всего за один мешок пшеницы или овса.

Захваченный гарнизон хазарской вежи Рыбья Кровь отпустил вместе с оружием, сказав, что хочет жить с их каганатом в мире. Взамен направил на правый берег полсотни крепостных бойников строить рядом с хазарской вежей свое сторожевое дворище.

Если идущие снизу суда турусцы пропускали без досмотра, то все лодии, идущие сверху, обязательно заворачивали к своей пристани. Рабов на них уже почти не везли — все знали, что липовцы их просто отбирают. Безропотно платили и символическую торговую пошлину в одну векшу с каждой лодии.

Дарник не переставал любоваться турусским воеводой. Раньше тот постоянно находился в тени своего троюродного брата. Меченый быстрее соображал, за словом в карман не лез, умел выгодно себя подать, толстяк же Борть предпочитал отмалчиваться и думал хоть и медленно, но более основательно и намертво впитывал боевую науку. Когда-то ромей Тимолай рассказывал, что у людей бывает разная скорость в их развитии. Тогда это было Дарнику не совсем понятно, зато сейчас на примере братьев из Тростенца отчетливо проявлялось: сначала в развитии обгонял Меченый, теперь его уверенно нагонял и даже в чем-то опережал Борть.

Кроме обычных лодий у хазар имелись большие биремы с двумя рядами весел, купленные у ромеев вместе с запасом ромейского огня. Этот огонь в прошлом году дорого обошелся липовскому войску, поэтому Борть придумал две деревянных башни со стороны реки обложить до самого верха россыпью крупных камней, получились два небольших кургана, на верхней площадке которых кроме большой пращницы были установлены еще и по два дальнобойных камнемета. За зиму камни вокруг башен как следует срослись и спрессовались, так что без кирки нельзя было выломать ни одного из них.

— А от толчков пращницы сама башня не расшатывается? — поинтересовался князь.

— Да вроде нет. Ты же сам видел, как стреляли по лодиям, — и ничего, — отвечал воевода.

Для своих безмачтовых дракаров и лодий он в прибрежных зарослях выкопал идущий вдоль реки ров-канаву, окруженный непроходимым завалом из кустов и мелких деревьев, так что спрятанные в нем суда могли выплыть сразу из двух мест.

— Нет, дополнительного войска мне не требуется, а вот дополнительная крепость нужна, — заявил Борть, когда стали обсуждать необходимые защитные меры. — Триста верст до Малого Булгара слишком много. Ты приучил нас биться парами, ну и крепости должны стоять парами, чтобы поддерживать друг друга.

Выехав на разведку, они в двадцати верстах выше по течению нашли место, где у реки располагалось длинное озеро, так что короткими оградами с двух сторон можно было отсечь достаточное место не только для городища, но и для выпаса и пашни. Растущие здесь могучие ракиты, дубы и тополя снимали затруднение со строительным материалом. Взявшись за топоры, князь с воеводой наперегонки срубили два молодых дуба, положив начало засеке Малого Туруса. Первым свалил дерево Борть, к полному восторгу своих гридей.

С любопытством смотрел Дарник и на чужеземное население Таруса. Среди них попадались белые, коричневые и совсем черные лица, носатые и плоские, некоторые с клеймами на лбу и выдранными ноздрями.

— Бегут из Калача непрерывным потоком, — пояснил Борть. — Я уже сам их на самой тяжкой работе использую, а они все равно в Турус лезут. Вот приедет какой хазарский тиун за своими беглыми рабами и преступниками, и что мне тогда с ними делать? Отдам — запорят, не отдам — с войском придут и правильно сделают.

— А ты напиши на воротах по-ромейски: «С Туруса выдачи нет», — смехом подсказал ему Дарник.

— И напишу! — обрадованно загорелся воевода.

Поговорив, они решили, что всех беглых иноземцев князь заберет с собой, а всех новых беглых Борть будет отправлять строить Малый Турус, где будет запрещено останавливаться всем проезжим и проплывающим купцам.

Многие крепостные гриди хотели вернуться в Липов, вместо них Дарник оставлял Бортю равное число оптиматов. Еще три ватаги пришлось оставить для Малого Туруса. Но и без того количество тех, кто намеревался отправиться в Липов, превышало число оседланных коней. Поэтому Рыбья Кровь разделил хоругвь на две неравные части: малую дружину пересадил на весла двух дракаров, что были захвачены у северных пришельцев-норков, а большую пустил наземным путем, чтобы проверить, кто будет в Липове быстрей: конники без запасных лошадей или дракары, плывущие против течения. Сам, естественно, выбрал речной путь.

Целыми сутками князь сидел на носу, под полотняным навесом, наслаждаясь бездельем и молчанием. Перебирал в уме каждую подробность набега конной хоругви и находил в нем все более и более приятные стороны. Раньше своим высшим воинским достижением Дарник считал резню, когда они вдвоем с Быстряном убили девятерых захвативших их в плен пьяных хлыновцев. Потом эту кровожадность вытеснили три дня сражения с норками у короякского Перегуда, при котором липовское войско не потеряло ни одного воина. И вот теперь на первое место вышли нынешние три столкновения, включая и захват хазарской вежи, где не было не только собственных потерь, но не был убит и ни один из вражеских воинов, и, тем не менее, победы получились не менее внушительные, чем прежде.

Да и без побед, как здорово они входили в зимовья тарначей и никого там не обижали! Причем он не делал по этому поводу никаких особых распоряжений, просто ехал впереди воинов и всё вокруг с любопытством разглядывал, а его спокойствие и нежелание всё крушить и ломать каким-то образом передавались всему войску. За три недели похода он ни разу не наказал ни одного гридя, и, тем не менее, они всё исполняли безупречно. Впервые за три года самостоятельной жизни воинственная и кровавая деятельность принесла ему хоть какое-то ощущение собственной правильности и полезности.

Может быть, это как раз и есть та личная правда, по которой ему стоит жить, думал князь.

В Липове между тем происходили большие беспорядки. Пригретый князем новый набор ополченцев без его твердой руки вышел из повиновения Меченого и назначенных вожаков, выбрал своих предводителей и зажил отдельной жизнью в палатках и шалашах своего левобережного стана. Полученное оружие и доспехи привели за несколько недель вчерашних лесовиков в состояние полного опьянения от ощущения собственной силы. С точностью повторилась ситуация с прошлогодними «союзниками», которые пытались диктовать Дарнику условия совместного похода, только нынешние ополченцы вели себя еще более непредсказуемо. Забыв про строевые занятия и схватки двое на одного, вволю спали и ели и выявляли лучших одиночных поединщиков. Разозленный их строптивостью Меченый решил:

— Пускай князь возвращается и сам их обуздывает. — И убрался к своим камнеметчикам в Островец.

Какое-то время ополченцы не доставляли городу особых хлопот. Но потом ополченцы избили возниц, привозящих им еду, украли с десяток овец липовцев и вооруженными ватагами стали бродить вокруг Островца, придумывая как показать свою удаль. Быстрян с Меченым поняли, что это уже не легкое баловство, и снарядили лазутчиков для захвата самых отъявленных смутьянов. Одиннадцать верховодов были схвачены и посажены в поруб-темницу. А на следующий день в Липове впервые зазвучал вечевой колокол — это звонили проникшие в посад ополченцы, требуя народного суда над самоуправными воеводами.

Быстрян располагал двумя сотнями крепостных гридей, и справиться ему с четырьмя сотнями разрозненных ополченцев не составляло труда, но устраивать резню посреди посада он посчитал неуместным. Приняв его бездействие за робость, юные крикуны пригрозили поджечь в посаде воеводские дворища, если их товарищей не выпустят из темницы. Посовещавшись с хорунжими, Быстрян выполнил это требования в надежде, что ополченцы вернутся на луг левобережья, где их легко будет рассеять. Однако, словно чувствуя, что в городе им гораздо безопасней, бунтари остались в посаде, шумно празднуя свою победу над воеводой-наместником и утверждая, что князь оплатит их кормежку и постой в домах липовцев. Сбитые с толку горожане не знали что и думать, многие в самом деле вели подсчет съеденного и выпитого навязчивыми гостями, чтобы потом предъявить княжескому казначею.

Установилось шаткое равновесие, когда сильных бесчинств не видно, но полным хозяином положения ни та, ни другая сторона себя не чувствовала. В пику наместнику ополченцы всюду славили и приветствовали княжну, делая вид, что подчиняются только ей.

— Что вы хотите, чтобы я сделала? — спрашивала Всеслава у воевод.

— Скажи, что хочешь посмотреть их полевой стан, — посоветовал Меченый. — Даже если их половина уйдет с тобой, это будет хорошо.

— А кто охранять ее среди них будет? — возразил ему Быстрян.

— Они же не совсем сумасшедшие, чтобы княжескую жену обидеть, — отстаивал свое главный камнеметчик. — Я возьму полсотни колесничих и сам с ней пойду.

— Я все поняла, — произнесла Всеслава, жестом останавливая их спор.

В тот же день она в сопровождении ватаги арсов переехала верхом по наплавному мосту в Островец, а оттуда в стан ополченцев. Те всей толпой последовали за ней.

В городе вздохнули с облегчением. Меченый срочно созывал по дальним вежам ватаги, предназначенные для княжеского похода, хорунжий Лисич раздавал оружие бойникам, Быстрян определял порядок нападения на стан ополченцев. Те, пронюхав об этих приготовлениях, княжну из стана не выпустили, попросив ее быть их заступницей перед князем. Всеслава согласилась и постаралась устроиться на отведенном ей месте со всеми удобствами: шатрами, служанками и клетками для птиц.

— Ну и что теперь Дарник скажет нам? — упрекал Меченого Быстрян.

— Женится в третий раз. Делов-то! — отшучивался тот, подражая князю.

Прибытие в гости к Всеславе ее дяди Шелеста с сотней короякских бойников и ополченцев еще больше усилило общую неразбериху. Липовские воеводы делали вид, что ничего страшного не происходит, просто княжне захотелось своим присутствием поддержать боевой дух у новой княжеской хоругви. Весть об уходе оптиматов от Гребня в неизвестном направлении достигла к этому времени Липова, и все недоумевали, куда делся князь. Хазарский посол рвал и метал, говоря, что лето давно наступило, а Рыбья Кровь где-то бродит и пустяками занимается. Быстрян с Меченым как могли его успокаивали:

— Пусть сначала другие полки у Черного Яра соберутся, наш князь себя ждать не заставит.

Каждый день на южную дорогу выезжали конные разъезды, чтобы не прозевать приближения летучей хоругви. Скептики бились об заклад, что Рыбья Кровь захочет удивить и прибудет непременно с запада, а то и с востока. Кто-то даже спорил насчет северной дороги. Но никому не пришло в голову, что он может появиться речным путем.

Увидев рано поутру норковские дракары, гриди на пристани Островца ожидали, что сейчас им доставят очередную партию освобожденных рабов и какие-либо новости из Туруса. Вместо этого на деревянный настил причала Островца прыгнул сам князь, свежий, улыбчивый и язвительный:

— Как-то вы невесело своего князя встречаете?

Следом вывалили четыре ватаги безлошадных оптиматов. От рыбаков на реке Дарник уже знал обо всем происшедшем, и его интересовало лишь одно:

— Всех оседланных коней сюда!

Кое-как нашли двадцать лошадей под седлом, еще столько же выпрягли прямо из городских телег. Прибежавший Меченый пытался что-то объяснить князю, тот не слушал, вскочил с двумя ватагами оптиматов на то, что подвели, и галопом поскакал к стану ополченцев.

Давно не испытывал Рыбья Кровь столь ослепительной ярости, даже когда узнал, что Всеслава выслала Зорьку с сыном, и то было как-то полегче, сам вид подростка-княжны суживал приступ гнева. Сейчас же на его гордость посягнула целая толпа оголтелых юнцов, и, сжимая в кулаке клевец, он готовился прямо с седла расколоть головы первой дюжине, что подвернется ему по пути.

В стане ополченцев вовсю стучали в било, из шалашей и палаток выскакивали радостные парни, приветливо размахивая руками:

— Ура, князь вернулся!

И ярость Дарника стремительно пошла на убыль. Рука сама засунула клевец обратно за пояс. Ополченцы плотным кольцом охватили князя с его оптиматами. Никто из них в эту минуту даже не сознавал, что у них в заложниках княжеская жена и что они угроза для всего Липова. Тем не менее улыбки при виде мрачного лица Дарника быстро сбегали с их лиц.

Рыбья Кровь не спешил со словами, просто потому, что у него их не было. Наконец спрыгнул на землю и подошел к коновязи, возле которой стояли тонкие шесты, заменяющие в поединках лепестковые копья и короткие палки, обозначающие парные мечи.

— Ну, многому без меня научились? — Князь жестом указал ополченцам на короткие палки.

Те с готовностью разобрали их. Дарник забрал у ближайшего малого его палки и знаком вызвал в круг против себя первую пару бойцов. Следующие полчаса были мощным выплеском всей нереализованной княжеской злости. Молниеносных три-четыре удара, и парни отлетают, держась за ушибленные бока. Кивок головы, выходит следующая пара и получает такую же короткую взбучку. На шестой паре палки Дарника пришли в негодность, и он взялся за шест. Теперь пары лесовиков выходили с тем же оружием и снова не могли нанести князю ни одного телесного удара, а сами их получади предостаточно. Скоро Рыбья Кровь просто гонялся по центру стана за своими противниками, а те под общий хохот пытались хоть чуть-чуть от него увернуться. Смеялись все: дружинники и воеводы, ополченцы и подошедшая княжна со своими служанками. Уж слишком это напоминало не состязание, а простое наказание нашкодившей ребятни.

— Ничему-то вы не научились, — проговорил Дарник, останавливаясь. — Потом приду смотреть, как стреляете. Коня княгине!

Приказ был отдан ополченцам, и тут же откуда-то вывели оседланных княжеских лошадей и даже помогли служанкам забраться на них.

По дороге в город Корней попытался пошутить над незадачливыми вояками, но Дарник так глянул на него, что шут сразу отстал на десяток шагов. Всеслава, едучи рядом, пытливо косилась на мужа, не зная, чего от него ждать.

На срочной княжеской думе воеводы и тиуны отчитывались о своей работе, но всех больше всего интересовало: как наказывать ополченцев?

— Это решать Всеславе, — определил князь.

— Для них лучшее наказание будет на ратном поле, — рассудила княжна. — Ни мне, ни моим девушкам на них жаловаться не за что.

— Значит, так тому и быть, — приговорил Дарник.

— Но среди них есть один главный зачинщик, без которого они бы так дружно не действовали, — заметил злопамятный Меченый.

— Хорошо, я разберусь с ним, — пообещал князь.

Зачинщика звали Карась, это был малорослый узкоплечий паренек, не умеющий ни читать, ни считать. Дарник сначала даже не поверил, что именно он сперва задержал ополченцев в липовском посаде, потом не велел им обижать горожан и, наконец, призвал пламенно служить княжне. Но короткая беседа с глазу на глаз, и все стало на свое место — невзрачный паренек оказался прирожденным хитрованом, способным угадывать любые события на два-три хода вперед и чье находчивое слово почти всегда перевешивало выкрики задиристых здоровяков. Особенно поразило князя, что Карась распорядился седлать коней княжны еще до полученного княжеского приказа, да и сам бесстрашный приход в одиночку на закрытый суд чего-то да стоил. И от князя главный зачинщик беспорядков вышел полноправным сотским ополченцев с приставленным учителем, который спешно должен был научить его читать, писать и считать.

Затем настал черед разбираться с дядей Всеславы.

— Похоже, этот дядя намерен стать твоим наместником вместе с Всеславой, пока ты будешь в походе, — предположил в личном разговоре Фемел.

Шелест являлся старшим братом князя Рогана, и именно он должен был княжить в Корояке. Однако сильное заикание сделало это невозможным, отведя Шелесту роль главного советника младшего брата, там, где можно было обсуждать все дела с глазу на глаз. И теперь его советы, очевидно, предназначались племяннице. Рыбья Кровь несколько раз видел Шелеста в Корояке, но тогда заикающийся князь произвел на него жалкое впечатление, подобно всему нездоровому и ущербному.

Тем же вечером у Дарника состоялся торжественный прием высокого родича. Шелест и не скрывал своего намерения:

— Т-твой Быст-трян, сло-ов не-ет, вое-е-евода хор-ро-оший. Но го-ород-дище уже превра-ати-илось в го-ород, и ему ну-ужно со-овсем дру-угое упра-авл-ление.

Дарник собирался дать самоуверенному гостю резкий отпор, но в ходе разговора передумал. Всеслава много раз просила отправиться в поход вместе с мужем, а присутствие дяди заставит ее остаться в Липове. Чтобы не слушать дальнейшее неприятное заикание, Рыбья Кровь сам поспешил все уладить:

— Я очень рад, что ты приехал из Корояка помочь своей племяннице управлять городом. Быстрян останется управлять дальними городищами и вежами, а вы вдвоем будете в Липове. Завтра я напишу список того, что надо сделать.

Быстрян таким поворотом в своем наместничестве был не очень доволен:

— А что, если они тут вдвоем дров наломают?

— Очень надеюсь, что наломают. Но ты не вмешивайся, что бы ни случилось! — распорядился князь. — Переедешь с гридями в Воеводину и будешь как раньше рассылать разъезды и дозоры во все концы.

Воеводина находилась в двух с половиной верстах от Липова, и с ее сторожевой вышки хорошо принимались и отправлялись все сигналы из города и обратно. Вместе с Быстряном захотел переехать в Воеводину и Фемел.

— А кто лучше тебя сможет все подметить и мне отписать? — возразил Дарник. — Кто будет напоминать княжне, что правит она, а не дядя?

В списке заданий для наместника значилось строительство селища-лечебницы на пятьдесят домов в пяти верстах от города для воинов-калек, второй каменной башни, перепись городского населения, добыча торфа в пойме Липы. Всеслава ворвалась в приемную палату к мужу, возмущенно потрясая этим списком:

— Ты хочешь выставить моего дядю никуда не годным наместником?

— Наоборот, Липов сильно устал от меня, нужна свежая кровь в управлении. У твоего дяди большой опыт, а ты нравишься всем липовчанам. Нападать на город никто не собирается. Справитесь без труда.

— Как справитесь? Ты оставляешь казну с тремя тысячами дирхемов. Хочешь, чтобы мы без тебя увеличили все поборы, а ты придешь с богатой добычей, все отменишь и будешь для всех хорошим.

Это уже походило на свару жены смерда со своим размазней-мужем.

— Если все так трудно, то почему тебе с твоим дядей до осени не отправиться в Корояк?

— Я могу туда отправиться и до следующей весны! — потеряв привычное самообладание, бросила княжна.

— Мне горько-горько заплакать? — ледяным тоном спросил муж.

Надувши губки, Всеслава молчала. Их бурная любовная ночь после освобождения княжны из «ополченского плена» так и осталась бурной любовной ночью, ничего не изменив в дневных отношениях. Как ни странно, обоих это прекрасно устраивало, потому что соответствовало их представлению об отчужденности княжеской жизни, когда надо себя затрачивать на чужие дела больше, чем на свои личные. Вот и сейчас, вместо того чтобы бурно, по-женски реагировать, Всеслава выдержанно перевела разговор на другое:

— Неужели ты думаешь, что хазары просто так нанимают тебя? Поднесут после победы кубок отравленного вина, и ничего потом не сделаешь.

— Это их законное право — избавиться от меня.

— У Нежаны вышло, что в это лето тебе грозит отрава.

— Да, отрава мне действительно давно не грозила, — сокрушенно покачал он головой. — Надо побыстрей найти место для погребального костра, а то поздно будет.

Княжна возмущенно смотрела на мужа, все еще не в силах привыкнуть к его похоронным шуткам.

За всеми этими разговорами Рыбья Кровь не упускал главного: сборов в поход. И хотя все продолжали ссылаться на неполную готовность, уже через три дня после его возвращения из Туруса полуторатысячное войско выступило из города по восточной дороге. Пройдя до первой развилки, оно разделилось надвое: оптиматы и хоругвь ополченцев с князем свернули налево на Малые Глины, а две четырехсотенных хоругви Меченого и Лисича двинулись по Толочской дороге на Остер.

Для себя Дарник поставил цель прийти в Черный Яр не позже полка Меченого, поэтому поспешал как мог. Непривычных к сорокаверстным переходам ополченцев сажали на повозки, колесницы и за спины легких конников, на стоянках боевыми занятиями не перегружали, кормили до отвала и заставляли следить за собственными ногами.

— За два месяца воинами не становятся, — глядя на все это, ворчал Буртым. — Зря ты их по другим сотням не распределил. Как только на них помчится лава конников, они все побросают щиты и пики и бросятся наутек.

— А давай так и сделаем, — подхватил его слова Дарник.

Едва по пути попадался достаточно обширный луг, они выстраивали пешими полусотнями всех ополченцев, а двести конников с пиками наперевес с воинственным ревом мчались на них, чтобы в последний момент проскользнуть в промежутки между отрядами пешцев. Несколько свалившихся всадников и побежавших ополченцев при этом были ранены, но все полученной наукой остались довольны.

Посланные весной прокладывать дорогу ватаги, хоть и старались, как могли, полностью со своим заданием не справились. Пни и колдобины быстро привели в негодность половину повозок. Однако отказываться от своего намерения иметь второй выход на восток, в стороне от Остерского княжества, Дарник не собирался, поэтому почти каждая ночевка превращалась им в сторожевые дворища, где он оставлял по одной ватаге возводить ограды и двухъярусные дома-вежи с конюшнями.

Иногда войско выходило к лесным селищам и дворищам, обычно заставая их пустыми — местные жители не были словенами, поэтому предпочитали спрятаться в лесу от нашествия воинственных чужаков. Дарник строго приказал обходить эти селения с их пашнями и огородами стороной, ничего в них не трогая. Когда дальние дозорные приводили к нему захваченных в плен лесовиков, он пытался всячески успокоить их и, задобрив мелкими подарками, отпускал.

По мере продвижения на восток густой лес постепенно сменялся редколесьем, а потом вообще потянулась холмистая лесостепь. Вскоре войско вышло к знакомым местам — речке Медянице, переправившись через которую липовцы два года назад совершили славный набег на булгарский Казгар и сарнаков. Пока закладывали у брода через реку последнее сторожевое дворище, к ним в стан вдруг пожаловали казгарские переговорщики:

— Куда и зачем идет дарникское войско? Хочет ли пожаловать в Казгар?

— Собираю ополченцев идти со мной за Итиль, — отвечал им князь.

— А почему здесь строишь крепостное дворище?

— Это не крепостное дворище, а гостиный двор. Чтобы моим купцам удобней было из Липова в Казгар по прямой дороге ехать. Готов с вашим воеводой о беспошлинном проезде договор заключать.

Еще один переход, и вот липовское войско на том самом выгонном поле, где конникам Быстряна и Жураня на плечах отступивших булгар удалось ворваться в их крепость. На этот раз липовцы подходили походным порядком, лишь пятая часть воинов была в полном вооружении, остальные шли рядом с повозками и колесницами, на которых лежали их щиты, пики и часть доспехов. Конные казгарские подростки, совсем осмелев, верхом ехали в десяти шагах от колонны.

Дарник знал, что лучшее средство успокоить горожан — это дать боевое представление, и, пока одни воины разбивали стан, другие на свободной площадке выставляли мишени и обертывали мягкими накладками оружие для бескровных поединков. Казалось, что липовцы занимаются обычной своей походной службой: передохнули, поели, размялись. Особенно успокаивало казгарцев присутствие среди словен булгарской сотни.

Следом за мальчишками поглазеть на метания топоров и сулиц, на одиночную и групповую рубку потянулись торговые люди и жители казгарского посада. Вскоре к боевым игрищам в сопровождении телохранителей вышел и новый булгарский воевода. Рыбья Кровь приветствовал его со всей учтивостью и знаком указал гридям освободить для воеводы место подле себя. Чуть позже князь пригласил знатного гостя в свой шатер.

Булгарин был молод и не очень себе представлял, как именно держаться с грозным воителем. Он неплохо говорил по-ромейски, и мало-помалу их беседа приняла теплый и дружеский характер.

— Булгарское войско уже ушло в Черный Яр, — сообщил воевода. — Там уже и горцы, и гурганцы, и тарначи. Все лодии тоже там. Как ты собираешься справиться со всем этим наемным сбродом?

— В первые три дня я повешу десять или пятнадцать человек, — с серьезным видом объяснил Дарник. — И все будет как надо.

— Вот как?! А мне говорили, что в своем войске ты воинов даже пороть не позволяешь, — изумился гость. — А что ты знаешь о кутигурах?

— Когда много знаешь о противнике, воевать становится неинтересно, — продолжал скрытно насмешничать князь.

— А знаешь, что у них женщины воюют наравне с мужчинами? Стоят в запасе, а когда противник начинает отступать, бросаются вперед и устраивают резню почище своих мужчин. А пленных они распиливают пилами и веревками.

Этого Дарник не знал, но теперь стало ясно, почему именно его наняли хазары против кутигуров — кто еще с таким зверьем захочет воевать.

— Я думаю, эти слухи распускают сами кутигуры, — подумав, сказал гостю князь. — Нет таких людей, которые все время пребывают в ярости и злобе. Когда я попаду к ним в плен, уверен, они обязательно станут угощать и веселить меня.

Переночевав у стен Казгара, войско двинулась вдоль Итиля к Черному Яру. Бравый вид булгарской сотни липовчан сделал свое дело: до полусотни казгарских булгар влились в ополченскую хоругвь, частично восполнив потерю сотни бойников, оставленных строить дорожные сторожевые дворища.

Дальние разъезды меченского полка встретили своего князя за двадцать верст от Черного Яра, вскоре прискакал и Меченый. Его хоругви уже сутки как прибыли в хазарскую крепость, и теперь он мог дать обо всем исчерпывающие сведения.

— Кроме нас, собралось всего пять тысяч войск. А обещали десять или двенадцать. Бродники вообще не пришли. Тебя за опоздание костерят почем свет. Уже и главного воеводу себе выбрали — Завилу, того самого, что за нами раньше гонялся. Помнишь? Ты же под его знамя не пойдешь? Народ собрался самый отчаянный, и это не маленькие ватаги по двадцать бойников, а целые полки по тысяче головорезов. Нас пока не цепляют, тебя боятся, но просто так там порядок не наведешь.

Подтвердил воевода и слухи о кутигурах:

— Большая орда стоит на левом берегу, двадцать или тридцать тысяч, строят плоты для переправы. Сырое мясо под седлом держат, когда пропотеет, его и едят. А для питья у коня жилу вскрывают и пьют.

— Ты хоть думай, когда глупость болтаешь, — осадил его Дарник. — Какой дурак своего коня ослаблять захочет.

— А сюда прибежали от великого мора в восточных землях.

— Не от мора они бегут, а от других степняков, — снова поправил князь. — А раз бегут, значит, не такие они и сильные.

— Не знаю, только скота и обоза у них точно нет. Одни кони. Ни пленных, ни убитых даже за выкуп не отдают, после боя всех их на мелкие куски рубят и воронью оставляют — обычай у них такой.

Рыбья Кровь уже почти не слушал. Вольница наемных полков беспокоила его больше, чем количество кутигуров и их свирепость.

— Сколько лодий готово?

— Тридцать. И еще штук двадцать у купцов задержаны.

— Можешь пригнать две больших лодии и одну дубицу навстречу нам?

— Могу. А что сказать, если спросят зачем?

Дарник сердито глянул на спрашивающего пустое старшего хорунжего.

— Понял, — виновато сказал Меченый и со своими гридями во весь опор помчался назад, в город.

Велев Буртыму вести войско на соединение с основными силами, Дарник с сотней оптиматов и шестью разборными камнеметами на вьючных лошадях свернул с дороги к реке. Спустившись с крутого обрыва к воде, они двинулись к Черному Яру вдоль кромки берега. Часа через три впереди показались идущие против течения лодии. Заинтригованный непонятным ему предприятием, Меченый со своими телохранителями тоже был здесь.

Погрузив на суда четыре ватаги, а пятой поручив сопровождать их коней в город, Дарник дал команду отплывать. На широкой водной глади были только стаи уток и чаек. Когда выправились на середину реки, кормчий-хазарин спросил Дарника, куда они направляются. Князь указал на левый берег.

— Нет-нет, мы туда не пойдем! — решительно запротестовал кормщик.

Гребцы залопотали по-хазарски, выражая согласие со своим начальником. Дарник кивнул арсу, и кормщик полетел в воду. Оптиматы обнажили мечи, и гребцы покорно взялись за весла. Кормщику бросили веревку и подняли на судно, но больше к кормовому веслу не допускали.

Левый берег, заросший камышами и кустами, встретил лодии безмятежно перелетающими птицами — верный признак того, что людей поблизости нет. Найдя песчаную отмель, Дарник с Меченым и несколькими гридями спрыгнули на берег. В густых камышах виднелись лишь тропы, проделанные кабанами, и, судя по макушкам деревьев, дальше было не болото, а твердая земля.

— Есть охотники до утра остаться здесь дозорными? — спросил князь воинов.

Те молчали, потупив глаза.

— Всем дозорным будет по медной фалере, — добавил Дарник.

Вперед выступили двое гридей, за ними еще двое. Оставив с дозорными дубицу и теплые плащи, липовцы поплыли в обратный путь.

— Что, прямо здесь и будем переправляться? — с сомнением поинтересовался Меченый у князя. — Ведь коней тоже придется везти, вплавь не доплывут.

В Черный Яр они прибыли уже в сумерках. На причале их ждал посланец от хазарского наместника:

— Князя Дарника воеводы просят пожаловать на совет.

— Передай, что я переношу совет на утро, — ответил Рыбья Кровь и вместе с воинами отправился в липовский стан.

— Не успел прибыть, а уже такую обиду им нанес! — то ли восхищался, то ли осуждал Меченый, идущий рядом.

— Вторая обида будет, когда узнают, что я место переправы выбрал, — усмехнулся князь.

По сравнению с Казгаром Черный Яр выглядел гораздо беднее, что объяснялось просто: торговые пошлины хазары брали в других городах ниже по течению Итиля. Глинобитные одноярусные постройки с камышовыми крышами лепились друг к другу, оставляя между собой лишь узкие извилистые проходы. Миновав посад, липовцы вышли за городские ворота и скоро были в своем стане.

День выдался трудным, поэтому Дарник велел всем отдыхать и на вечернюю трапезу в свой шатер пригласил одних хорунжих.

— Все ли готово к переправе на тот берег? — был главный вопрос князя.

Последовало продолжительное молчание.

— Ну так воеводы вроде решили на тот берег не идти, — на правах старшего по возрасту осмелел заметить хорунжий Лисич. — Хотят плавать вдоль берега и не давать кутигурам переправиться сюда.

— Все ли готово к переправе? — словно не слыша, повторил свой вопрос Рыбья Кровь.

— А колесницы и повозки тоже будем переправлять? — уточнил Лисич, всегда отвечающий за все военные припасы.

— В последнюю очередь.

— Тогда все готово. — Лисич горделиво выпрямился на своем чурбачке.

— Вот и хорошо. — Князь по-доброму всем улыбнулся.

Едва солнце встало, Дарник был уже на ногах. Помимо телохранителей и знаменосца в крепость, что возвышалась над городом, его сопровождали два трубача, которые безостановочно трубили, вызывая ответный лай городских собак и переполох в посаде и соседних войсковых станах.

У крепостных ворот кавалькаду липовцев окликнули стражники со стены:

— Кто идет?

— Не отвечать! — приказал Рыбья Кровь свите.

Так они молча и сидели в седлах перед закрытыми воротами, продолжая трубить. Наконец на стену явился хазарский воевода и, рассмотрев княжеское знамя, приказал впустить ранних гостей.

Первым, кого Дарник встретил во дворце наместника, был Завила, ночевавший в крепости. Следом в приемный покой вошел и порядком встревоженный черноярский наместник. Обменявшись приветствиями, они стали ждать остальных воевод.

Завила оказался крупным сорокалетним мужчиной с изрядным брюшком. Вел себя невозмутимо, словно и не он упорно преследовал нагруженных казгарской добычей дарникцев, а потом, разбитый ими возле липовской Толоки, поспешно отступил. Наместник, напротив, мелко суетился, расспрашивая князя, как он разместился и почему решил идти в Черный Яр двумя путями.

— Двумя удочками больше рыбы поймаешь, чем одной, — загадочно отвечал ему Рыбья Кровь.

Вскоре прибыли и остальные воеводы. Бывалые воины, они смотрели на юного баловня судьбы со скрытой враждебностью, которая принималась Дарником достаточно беззаботно — слишком велика опасность на левобережье, чтобы они рискнули на совсем уж откровенные выпады.

Наместник начал военный совет с обрисовки общей ситуации: кутигуров много, нас мало, но у нас есть суда, и мы не должны допустить переправы степняков на наш берег. Другие воеводы поддержали его: еще месяц, и солнце окончательно выжжет всю траву, тогда кутигуры сами уйдут в другое место. Осталось только как следует распределить разъезды дозорных по правому берегу и очередность плавания сторожевых судов по реке. Дарник выслушивал все самым безучастным образом, словно его это не касалось. А потом наступила пауза — воеводы вдруг вспомнили, что самый молодой среди них еще не высказался.

— А ты что скажешь? — напрямую спросил наместник.

Дарник не спеша встал и обвел скучающим взглядом присутствующих.

— Мне заплачено, чтобы я переправился через Итиль и разбил всех, кого там встречу. Военные действия будем обсуждать на том берегу. Здесь о них говорить не вижу смысла.

Он слегка поклонился и направился к выходу, оставив за собой окаменевших воевод.

Через два часа началась погрузка и переправа на левый берег липовского войска. Колонны пешцев с колесницами двинулись к пристани. Там коней выпрягали и грузили колесницы вручную. Князь с удивлением услышал, как воины с восторгом переиначивают его шутку, сказанную у Гребня, что коням кутигуров стоит один раз помочиться, и все дарникское войско смоет в Итиль. Каким-то непонятным образом эти слова вселяли в них бесшабашную отвагу и воодушевление.

Оставив оптиматов для следующего заезда, Дарник сел вместе с ратниками Меченого на переднюю лодию и дал знак отчаливать первым двадцати судам, в каждом из которых, помимо гребцов, поместились по два десятка воинов и одной колеснице без коней. Преодолев верстовую ширину реки, колонна судов разделилась надвое: десять с князем пошли вверх по течению, десять с Меченым — вниз. Рыбья Кровь очень надеялся, что густо заросший кустарником и камышами левый берег будет мешать кутигурским дозорным следить за перемещением лодий, и они не сразу определят настоящее место высадки. Он и сам долго не мог найти ту песчаную отмель, куда вечером высаживал дозорных, если бы те сами не вышли на дубице ему навстречу. Для них ночь на вражеском берегу прошла спокойно, утром они даже прочесали все окрестности вглубь на полверсты и не обнаружили никаких следов противника. Зато нашли сухое и ровное место для большого войскового стана.

Князь отдал приказ как можно тише высаживаться и сразу же готовиться к бою. Воины повиновались беспрекословно. То, что рядом с ними князь, придавало им дополнительную уверенность.

— Ну что, назад дороги уже нет, — пошутил Дарник, когда разгруженные лодии отошли за другими ватагами.

— Да уж через такую ширь переплывет не каждый, — поддержал его один из старых еще короякских ветеранов.

На бедном Корнее, увязавшемся за своим хозяином, лица не было от страха.

Воины на руках выкатывали колесницы и составляли в линию, рядом с ними занимали свое место пешцы с большими прямоугольными щитами и двухсаженными пиками. Пращники собирали по всему берегу дополнительные камни, возницы колесниц рубили кусты, расчищая место перед общим строем для результативной стрельбы. Очевидно было, что никакая конница через густую прибрежную поросль не пройдет, но нападение могло произойти и пешим порядком. Когда подошли десять лодий с Меченым, все вздохнули с заметным облегчением. Позже прибыла вторая партия воинов, принеся новость, что гурганцы тоже хотят переправляться, но только со своими лошадьми.

— В четвертый заход пусть грузятся, — разрешил князь.

Сотский Карась, блестя веселыми глазами, рассказал, что в городе целый военный бунт, воеводы продолжают осторожничать, а большинство воинов требуют присоединиться к липовцам.

Появившийся дозорный сообщил, что видел двух вражеских лазутчиков.

— Они нападут, когда нас будет здесь достаточно много, — успокоил заволновавшихся вожаков Дарник и разрешил воинам жечь костры, раз их появление все равно обнаружено, и рубить широкую оборонную засеку вокруг стана.

Бойников Лисича встречали уже на правах левобережных старожилов.

С четвертым заездом прибыла полусотня гурганцев со своими скакунами. Сухощавые, чернолицые, они с любопытством и почтением поглядывали на липовского князя.

— Среди них есть и те, кого ты разбил у Калача, — шепнул Дарнику приплывший с ними полухорунжий Сечень.

Теперь лодии перевозили лошадей и конников без всякой скрытности. К ночи на левом берегу собралось полторы тысячи воинов. Рыбья Кровь уже сожалел, что отказался перевозить повозки — под прикрытием одной засеки из срубленных кустов все чувствовали себя не столь сильно защищенными. Едва стало смеркаться, как вдали раздался страшный шум: по железу стучали сотни обухов, затем на стан навесом полетели стрелы, послышался топот тысяч копыт, бой барабанов и рев медных труб. Все воины были в доспехах, поэтому стрелы на излете не причинили особого вреда. Выстроившись у засеки, ждали нападения. Однако его не последовало, с разными промежутками шум то нарастал, то стихал. Дарник понял в чем дело: его высадившемуся отряду хотят устроить бессонную ночь. Основные силы кутигуров где-то далеко в своих шатрах безмятежно спят, а три или четыре сотни изображают, что вот-вот готовы пойти на ночной приступ.

Оставив у засеки половину воинов, князь велел другой половине спать. Подавая пример, сам, завернувшись в плащ, улегся возле одного из костров. Многие тоже легли, хотя вряд ли кому в эту ночь пришлось толком выспаться. Дарник тоже полночи пролежал без сна, удивляясь не столько тому рискованному безрассудству, которое он теперь совершал, сколько безмерной вере в него окружающих людей. Ведь и слепому ясно, что легкими потерями здесь не отделаешься, хорошо, если хотя бы треть останется жива.

На рассвете камнеметчики привезли на лодии четыре разобранные большие пращницы. Их быстро собрали, зарядили корзинами мелких камней и с расстояния в двести саженей начали стрельбу по пасущимся коням степняков. Это сразу же принесло результат. Сторожевые кутигурские сотни тотчас отступили на безопасное место.

В Черном Яре между тем, убедившись, что дерзких липовцев никто за ночь не уничтожил, началась настоящая погрузка на лодии всех наемных отрядов с лошадьми и повозками. Иначе повели себя и кутигуры. Полоса зарослей вдоль реки была шириной около версты, резко переходя в ровную степь с высокой пожухлой травой. Липовцы вырубили вглубь берега последние деревья и кусты, и теперь их стан уже ничто не отделяло от открытого места. И напротив вырубки стали накапливаться целые тучи всадников, вооруженных копьями и луками.

Дарник не заставил себя ждать с ответными мерами. На краю леса он тонкой выгнутой вперед дугой выстроил шестьсот пешцев, вплотную к ним камнеметными задами стали сорок колесниц, чтобы стрелять поверх их голов. Во второй линии, держа в поводу коней, стояли оптиматы и конники пеших хоругвей. Все вновь прибывающие воины тут же присоединялись к общему строю.

Кутигуры не спешили, давая черноярскому войску как следует рассмотреть свою силу. В ширину виден был не менее чем двухтысячный ряд всадников, а сколько в глубину этих рядов, приходилось лишь догадываться, но не меньше пяти-шести так точно. Наверняка по бокам укрыты были и их засадные конные полки.

Рыбья Кровь подал знак, и его пешцы под звуки труб медленно, соблюдая строй и катя на руках колесницы, двинулись вперед. Отмашка сигнальщика — и в кутигуров полетели стрелы из запасных охотничьих луков, многие из них просто не долетали до противника. Уловка удалась — навстречу выбежали две или три сотни спешенных кутигурских лучников-застрельщиков, выпустив по две-три стрелы, они тут же вернулись назад. Строй липовцев продолжал медленно наступать. Вот в атаку поскакала первая линия панцирных кутигурских лучников. Как только расстояние сократилось до пятнадцати саженей, одновременно ударили своими «железными орехами» камнеметы, дальнобойные луки и арбалеты. И линии кутигурских лучников не стало — кожаные панцири оказались плохой защитой — перед строем липовцев лежали и бились в агонии триста поверженных людей и коней, а оставшиеся в живых в панике скакали назад. Дарник, стоя на колеснице у кромки леса, внимательно за всем наблюдал и отдавал нужные распоряжения.

По его знаку липовцы стали пятиться назад, приглашая на себя нападать. Кутигуры не двигались.

— Давай я их расшевелю, — предложил Буртым.

С пятьюдесятью катафрактами он выскочил с правого фланга пешцев и помчался к убитым и раненым кутигурам. Не останавливаясь и, благодаря своим панцирным коням, неуязвимые для летящих вражеских стрел, они крюками-кошками зацепили три десятка раненых и убитых тел противника и поволокли их по дуге к левому флангу своего войска. Стерпеть такое было невозможно, и не меньше тысячи кутигур, похоже, даже без команды пустились во весь опор за катафрактами. Удар пришелся по левому флангу сводного войска. Тройной ряд выставленных пик остановил кутигур, но не отбросил. Вмиг на маленьком пятачке образовалась страшная теснота, где наличие коней не только не давало преимущества, а лишь мешало. В скопление степняков безостановочно летели стрелы, сулицы, топоры, метательные диски, «орехи» и «яблоки» из камнеметов — и всякий снаряд находил свою жертву. На кутигуров с воинственным кличем ринулись союзники: гурганцы, булгары, горцы, сарнаки и тарначи. Без приказа вмешалась в сечу и сотня липовских трапезитов Сеченя.

Дарник одного за другим слал гонцов, чтобы вывести из схватки своих конников, так как целая лавина кутигур устремилась на правый фланг пешцев, стараясь ворваться в промежуток между их строем и лесом. Навстречу им острым клином помчалась сотня оптиматов. Их двухсаженные пики имели опору в виде петли, привязанной к лошади, поэтому в удар вкладывалась тройная сила и пика могла насквозь пробить и коня, и всадника с его щитом и доспехами. Клин оптиматов остановил кутигуров, но тоже не опрокинул. Завязалась отчаянная конная рубка. Князь посылал туда всех конников, что имелись под рукой, но это положения ничуть не улучшало — кутигуры сражались с завидной стойкостью. А вдали их еще виднелось целое полчище, которое могло ударить в любой момент в любое место.

Давно Рыбья Кровь не ощущал такого чувства беспомощности, в его распоряжении оставалась лишь собственная полусотня арсов. Вскочив на коня, он поскакал к берегу посмотреть, успеет ли прибыть очередная партия союзников до полного разгрома или нет. Распушив паруса, тридцать лодий с попутным ветром быстро скользили к их берегу.

Ветер! Сильный ветер дул в сторону кутигур!

— Огня! — крикнул князь и, похватав вместе с арсами прямо из догоравших костров горящие головни и срывая пучки сухой травы, помчался назад.

К счастью, основные силы противника все еще выжидали. Пройдя сквозь строй пешцев в самом центре, где было относительное затишье, Дарник сунул головню в пожухлую траву. Поняв его замысел, арсы сделали то же самое. Маленький, робкий огонек побежал по траве. Сначала казалось, что он вот-вот угаснет, и вдруг пышные языки пламени взметнулись вверх на добрую сажень. Порыв ветра подхватил их и, раздувая, погнал прямо на кутигурскую конницу, стоявшую в двух стрелищах. Арсы хватали горящие пучки травы и разносили огонь дальше во всю ширь. Теперь нападения по центру можно было не опасаться.

Вернувшись на свою командную колесницу, Рыбья Кровь уверенно бросал прибывающие отряды союзников на оба фланга. Степной пожар, расширяясь, подступал уже и к сражающимся кутигурам. То, что не могли сделать мечи, хорошо получилось у огня — упорный противник обратился в бегство. Его никто не преследовал. Черноярское войско радовалось своей тяжелой и столь решительной победе. Разноязычные воины обнимались и дружески похлопывали друг друга. К Дарнику съезжались все воеводы и сотские. Каждому из них князь протягивал руку для рукопожатия, тем самым признавая за своих боевых соратников, и не было ни одного, кто бы не посчитал это в ту минуту себе за честь.

— Мы снова победили, — с удивлением заметил Меченый.

— Это была только первая пристрелка, — охладил его пыл Дарник.

— Да нет. Самая настоящая большая победа.

Рыбья Кровь пошел осматривать поле боя. Убитых было не сотни, а тысячи. Молодого князя мало смущал вид страшных рубленых ран: развороченных черепов, отрубленных конечностей, вывалившихся внутренностей и торчащих из кровавой плоти белых костей. Он видел, прежде всего, то, что хотел видеть: оружие и доспехи противника. Все кутигуры имели длинные туловища и короткие ноги, поэтому издали на своих невысоких лошадках они выглядели настоящими великанами, усевшимися на крупных собак. Их чешуйчатые доспехи состояли из толстых полос лакированной кожи, у некоторых имелся гладкий железный нагрудник. Круглые щиты тоже были из кожи, натянутой на сплетенную из лозы основу. Удивило полное отсутствие мечей, их заменяли булавы — железные пруты с круглым шаром величиной с женский кулак. Луки составные, но более простые, чем у тарначей и его собственных лучников. Пятая часть коней имела также кожаные доспехи, которые, впрочем, защищали лишь переднюю часть лошади.

Слухи о женщинах-воинах подтвердились, их среди убитых было не менее одной четверти, правда, сразу отличить их от безбородых воинов-мужчин было нелегко. Горделивое настроение князя сразу улетучилось. К своим противникам, что в поединке, что на ратном поле, он никогда не чувствовал ни злобы, ни ненависти, они просто были его соперниками по опасной и захватывающей игре. Зато само существование женщин-воительниц вызывало в нем глухое неприятие даже в детстве, когда он читал об амазонках в ромейских свитках. Дело женщин — визжать и ужасаться при виде крови, а не всаживать боевой топор в мужскую голову или торс. Даже к Всеславе он относился неприязненно во многом из-за ее глупой страсти к княжеской охоте.

— А что будешь делать с пленницами? — игриво спросил Корней, все сражение просидевший на верхушке дерева.

Среди двух сотен пленных кутигур женщин набралось десятка четыре. Возле них уже вертелось немало пышущих вожделением сынов южных краев. Охраняющие пленных княжеские гриди как могли объясняли им, что женщин, и то наутро следующего дня, получат лишь самые отличившиеся воины. Подойдя к пленницам, Дарник тяжелым взглядом оглядел их. Беспомощных красавиц, вызывающих жалость, среди них не имелось, наоборот, в каждой заметен был некий еще нерастраченный сгусток лютости и безжалостности. А их плоские бурые лица с ниточками-губами могли возбуждать вожделение разве что у самих кутигурских мужчин. Сначала князь хотел тут же, не дожидаясь следующего дня, отдать пленниц на забаву воинам. Но это показалось ему слишком слабым и не соответствующим их вине. Можно было изуродовать каленым железом их лица и отпустить. Однако это наверняка сделает их еще более уважаемыми среди соплеменников, к тому же по ночам красота лица не имеет особого значения. Отрубить им кисть руки, как он делал с предателями-словенами? Тоже не то. Таких обременительных калек кутигуры могут просто принести в жертву своим богам, и все.

— Позвать лекарей, — приказал князь гонцам.

Когда лекари явились, он распорядился, чтобы каждой из пленниц на правой руке отрубили по три пальца — воевать не сможет, а заниматься домашним хозяйством вполне, да и ласки беспалой жены не самая приятная вещь на свете.

— Какие именно три пальца? — спросил палач.

— Те, что в середине. И чтобы ни одна не истекла кровью! — Последнее относилось к лекарям.

Что касается пленных мужчин, то Дарник запретил гридям снимать с них боевые доспехи.

По всему стану стучали топоры, ополченцы расчищали место для большого общего стана, складывали срубленные кусты и деревья для погребальных костров. Хорунжие доложили о потерях. Среди липовцев убитых было около сотни, еще четыре сотни недосчитались союзники, и две с половиной тысячи составляли потери кутигур. Дарник прикинул, что если тех действительно двадцать — тридцать тысяч, то выигрыша в пропорции убитых никакого нет.

Посланные разъезды дозорных сообщили, что гарь тянется на несколько верст, и следы большой конницы ведут далеко на север. Всех удивляло, что от кутигур не явились переговорщики договариваться насчет своих пленных и раненых.

— Для них, кто упал с коня, тот пропал и должен еще заслужить, чтобы его приняли назад, — так объяснил один пожилой тарначский сотский.

— А если это будет хан или тысячский? — полюбопытствовал князь.

— То же самое, — отвечал тарнач. — Они своих умерших оставляют прямо на земле для воронья и волков. Считают, что раз их предки-волки не хоронили своих погибших, то и им нельзя.

Сей чудовищный обычай до глубины души потряс Дарника. Вот она, свобода ото всего и ото всех! Не надо ни о чем пыжиться, ревниво сравнивать свое племя с другими. Пройдет время, и никто не вспомнит, кто такие кутигуры, и были ли они вообще. Только сегодняшнее существование — без всякого прошлого и будущего. Каким все же великим народом надо быть, чтобы вот так не бояться забвения!

Восхищения заслуживали и кутигурские булавы. Еще в детстве Дарника сильно смущала взаимная порча при столкновении мечей и доспехов. Поэтому ему всегда больше нравилось орудовать обушком клевца, дабы лишь немного погнуть чужое железо, но оставить целым. Кутигуры пошли еще дальше, полностью отказавшись от острого ударного оружия. К тому же легкая булава была быстрей большого обоюдоострого меча.

Союзные воеводы входили в княжеский шатер присмиревшие и напряженные, даже говорить первыми не решались.

— Гоняться без обоза по степи за кутигурами глупо и опасно. — Рыбья Кровь первым нарушил общее молчание. — Сначала сделаем укрепленный стан здесь, куда всегда можно отступить, перевезем все повозки и припасы и только тогда пойдем в степь. Кроме мужчин и женщин у них есть старики, дети и запасные табуны лошадей, их и будем искать. Заставим кутигур самих на нас нападать.

— А если быстро не найдем стариков и детей? — спросил наместник, своим вопросом как бы давая право липовскому князю все решать самому.

— Вернемся в укрепленный стан, пополним припасы и снова пойдем искать.

— Дозорные говорят, что они пошли на север, значит на Булгарию, — хмуро произнес Завила.

— Если они пойдут на Булгарию, то только затем, чтобы просить помощи против нашего войска, — саркастически заметил Дарник.

Все дружно засмеялись. Разговор сам собой перешел на то, какие нужны припасы, сколько повозок и запасных лошадей, как будет строиться общее управление. К предстоящим боевым действиям не возвращались — подразумевалось, что все безоговорочно приняли предложение князя.

На следующий день с прибытием последних наемников состоялся смотр всего черноярского войска. Дарник, не торопясь, обходил весь строй, пристально разглядывая не столько внешний вид и оружие, сколько сами лица воинов, и давая им рассмотреть себя. Без малого пять тысяч бойцов выстроились перед ним, большинство — опытные бойники, привыкшие каждое лето проявлять свою сноровку и храбрость. Обычно они с небрежными ухмылками встречали любых незнакомых воевод. Сейчас было иначе. За два дня липовский князь не только подтвердил все прежние хвалебные слухи о себе, но буквально покорил их своим презрением к осторожности других воевод и безупречными действиями на поле боя против куда более сильного противника. И все жадно глядели на Дарника, уже не замечая его молодости и худощавости, а видя лишь прирожденного воителя, способного вырвать громкую и славную победу.

Тут же прошло награждение особо отличившихся воинов и вожаков. Каждый полк заранее выбрал по три лучших воина и два вожака. Все они получили от князя по медной фалере. Так как в числе отличившихся трудно было выявить самых лучших, то награждаемых серебряной фалерой, одного воина и одного вожака, выбирали по жребию. Не забыл князь наградить и четверых лазутчиков, ночевавших на левом берегу в первую ночь. Те, кто вовремя не успел переправиться и не участвовал в сражении, бледнели и краснели от досады и зависти.

Затем настал черед пленных.

— Никто из кутигур не сдался сам, всех взяли силой, — объявил Рыбья Кровь. — За храбрость наказывать нельзя, поэтому в рабство они не пойдут.

Для раненых пленных выделили десяток телег, мужчинам вернули их булавы и луки, а с женщин, наоборот, в добавление к изуродованным рукам сорвали всю одежду. Затем всем пленникам указали: идите, вы свободны. Пугливо оглядываясь, колонна кутигур тронулась в степь.

Опять никто князю не перечил, хотя мало кто понимал его распоряжение. Позже один гурганский сотский не выдержал и через толмача спросил:

— Почему пленным отдали их оружие?

— Так они покроют себя еще большим бесчестьем, — объяснил Дарник. — Имея оружие, они не смогли защитить своих женщин — что может быть позорнее.

— Когда их женщинам отрубали пальцы, оружия у мужчин не было, — подумав, сказал гурганец.

— Эту подробность двадцать тысяч воинов не заметят, — уверенно заключил князь.

Теперь его главная задача состояла в том, чтобы привести в единое целое всю свою разношерстную рать. Как в былые временя в Липове, пока одна половина воинов союзного войска копала ров и возводила вал с частоколом, другая половина показывала, что она умеет на ратном поле.

Хороший боевой конь для любого бойника всегда был предметом гордости и считался очевидным преимуществом в любой схватке. Однако теперь, когда воины воочию увидели в действии сомкнутый строй пеших бойцов с длинными пиками и колесницы с камнеметами, их мнение о безоговорочном превосходстве кавалерии существенно поколебалось. Да и велики оказались потери среди лошадей. Поэтому перевод в пешцы безлошадных наездников не вызвал возражений даже у степняков-тарначей. Разумеется, за два-три дня научить их держать ровный строй было невозможно. И Дарник прибег к другому боевому порядку: своих ратников строил малыми квадратами по пятьдесят — сто воинов, а в промежутки между ними в нужный момент должны были выбегать толпы союзных пешцев с пиками, мечами и секирами. Такой способ действия понравился как липовцам, так и союзникам, раз за разом они строились, шли вперед, следили за сигнальщиками и, как мальчишки, с радостными воплями бежали куда надо. Еще большее удовольствие они получали от своего перемещения по ратному полю в двойных седлах за спинами липовских трапезитов. Подобный маневр мог хорошо пригодиться, когда все кутигуры ввяжутся в рукопашную в центре поля и неожиданный удар пеших сомкнутых пик с фланга или тыла решил бы исход битвы.

Панцирные конники союзников тем временем учились взаимодействовать с липовскими катафрактами. Слить их вместе не получалось, зато возникло полезное соперничество, когда каждый отряд стремился доказать, что он самый лучший. Общее число тяжелой конницы составило четыре сотни.

Колесницы, как всегда, продолжали оттачивать свое мастерство по быстрым и слаженным перемещениям, разворотам и скоростной стрельбе из камнеметов. Меченый поставил на колеса все четыре рамы больших пращниц и готов был с ними не отставать на марше от прочих повозок.

Как обычно после любого сражения, в стан войска пожаловали купцы из Черного Яра, желающие задешево поживиться трофейным оружием кутигур. Липовский князь всех удивил, приставив к трофейному добру крепкую стражу и сам назначая цену.

— Вы что, его с собой в поход заберете? — пытались торговаться купцы.

— Тем же кутигурам и продам, — шутил князь. — А то им сейчас поди нечем со мной воевать.

И поднял-таки цену, положив шесть тысяч дирхемов в общую войсковую казну. Долю же липовцев в несколько сотен булав он совсем отказался продавать.

Через три дня, когда перевезли все повозки, съестные и боевые припасы и закончили укреплять береговой стан, черноярское войско, наконец, выступило в поход. Повозки двигались двумя колоннами, между ними вышагивали пешцы и катились колесницы. С внешней стороны повозок располагалась конница. Катафракты и панцирники ехали на запасных лошадях, стараясь не отдаляться от своих привязанных к повозкам обряженных в доспехи боевых коней.

Скрыть передвижение по степи большой орды кутигур было невозможно, и черноярцы просто пошли по ее следу. Стояла середина лета, солнце жгло немилосердно, но хорошо снабженное и уверенное в себе войско продвигалось как купеческий караван: размеренно и сильно не напрягаясь.

Трое оставленных пленных, говорившие немного по-хазарски, содержались отдельно друг от друга, чтобы при допросе можно было получать более верные сведения. Про точную численность своего войска и его ближайшие намерения они ничего сказать не могли, зато о порядках и обычаях кутигурского племени сообщили князю немало интересного. Оказалось, что всей их ордой руководит Мать-ханша, потому что мужчины всегда истощают друг друга в борьбе за верховную власть, а у мудрой ханши соперников и соперниц нет. Да и тщеславного азарта и упрямства у нее меньше, чем у мужчин, знает, когда начать войну и когда остановиться. Семьи у кутигур тоже существуют, но всегда находятся в скрытом и безопасном месте. Воинов-женщин в каждой сотне обычно по два отдельных десятка, их мужья тоже могут быть в сотне, но до своих жен им во время похода дотрагиваться не разрешается.

Развлекая себя разговорами с пленными, Рыбья Кровь благодушествовал и в ратных делах — ему было все равно, нагонят они кутигур или нет. Одна громкая победа одержана, свою наемную плату он отработал, большой поживы все равно не предвидится, так чего из кожи лезть?

Придумал он и как от ответного степного пожара уберечься. Когда поднялся встречный ветер и дозорные сообщили, что кутигуры тоже степь подожгли, князь с полусотней арсов поскакали вперед и быстро сделали поперечную полосу выжженной травы, дойдя до которой огонь тут же остановился. Не больно новая выдумка, но она еще сильней укрепила славу Дарника как ратного чародея. У костров на стоянках только и разговоров было обо всех его прошлых и нынешних победах. Булгары, горцы, гурганцы и тарначи уже не стыдились своих прежних от него поражений, а наоборот, с удовольствием придумывали колдовские подробности того, как все это происходило. Корней, принося все эти досужие домыслы, подначивал:

— Ты знаешь, какие испытания колдунам в западных христианских странах устраивают? В воде топят и смотрят: утоп или нет. Если утоп, значит, не колдун. Рано или поздно тебе такое испытание устроят.

— На моих знаменах нарисована рыба, — весело подхватывал Дарник. — Вильну хвостом и уплыву от вас всех неблагодарных.

На десятый день безрезультатного преследования, когда стали подходить к концу запасы еды и питья, князь повернул войско обратно.

— Пускай теперь они за нами погоняются, — сказал он воеводам.

— А если кутигуры не станут нас преследовать? — спросил Завила.

— А что им еще остается делать: овец разводить? — уверенно отвечал князь.

В самом деле, едва черноярцы свернули с северо-восточного направления на западное, к Итилю, как у противника тотчас сработал охотничий инстинкт. Вместо прежних отдельных сторожевых отрядов отступающую колонну трех сторон начало охватывать все кутигурское войско. То там, то здесь вперед вырывались их конные лучники, чтобы осыпать черноярцев своими стрелами. Дарник словно этого и ждал, всю конницу упрятал между повозочных колонн, а на внешнюю сторону повозок перевел липовских щитников с лучниками и арбалетчиками. Стоило кутигурам приблизиться, пешцы моментом образовывали закрытую большими щитами «черепаху», из которой по незащищенным коням противника неслись стрелы и арбалетные болты. Камнеметы в ход не пускали — берегли боеприпасы.

Так целый день и продвигались с частыми остановками и изготовкой к большому сражению. Спокойствие князя передалось воеводам и ратникам, скоро все лишь смеялись над столь нерешительными преследователями. Ночью кутигуры устроили уже привычную какофонию: в темноте скакали сотни лошадей, раздавались боевые крики и битье железа о железо.

У многих черноярцев при всем желании заснуть не получалось. Не спал и Дарник. На одну из повозок приказал взгромоздить колесницу и с ее площадки, как с наблюдательной вышки, долго в темноте обозревал окружающую обстановку. По огням костров видел, что основные силы кутигур расположились в полутора верстах от черноярского стана, а беспокоящий шум поднимали пятьсот-шестьсот воинов сторожевого отряда. К утру решение было найдено.

Новый день принес повторение предыдущего: черноярцы двигались по степи на запад, а кутигуры не давали им расслабиться. Дарник намеренно вдвое сократил скорость и время перехода, а также спешил всех конников, дабы сберечь лошадиные силы. На дневной стоянке велел из белой материи нарезать длинные ленты, а на дышла и ступицы колесниц насадить короткие мечи. Союзные воеводы через Меченого пытались узнать, что князь задумал.

— Вечером скажу, — говорил Дарник, следуя ромейскому предписанию все самое важное держать в тайне до последнего момента.

На ночевку стали раньше обычного. Если прежде подыскивали место для стоянки с рытвинами и кустами, служившими естественной преградой для возможного ночного нападения, то теперь выбрали наиболее гладкое и ровное поле. Пока воины отдыхали и трапезничали, Рыбья Кровь собрал на последний совет воевод, чтобы каждому дать точное поручение.

Как только стемнело, снова поднялся шум со стороны сторожевого отряда кутигур. В стане черноярцев все занялись делом. Нарезанные белые ленты повязали на шеи воинам и лошадям, а копыта коней обвязали двойной материей. Затем, уже в темноте с тридцати колесниц сняли камнеметы, а к их расчетам из трех колесничих добавили по паре метателей сулиц. Еще двадцать колесниц поставили на повозки со стороны ближнего кутигурского стана, так чтобы их выстрел каменными и железными «яблоками» удлинился на лишний десяток саженей. Длинные пики щитников заменили лепестковыми копьями, а лучников снабдили боевыми цепами и двуручными секирами для предстоящей рукопашной.

Медленно бежали ночные часы. Кутигуры ближнего отряда, уже совсем не сторожась, расположились на земле и весело стучали булавами по всему железному, в то время как коноводы прогоняли вдоль стана черноярцев целые табуны их верховых лошадей. Дальней ставки противника вообще не было слышно, только мерцание огней указывало ее расположение. Во второй половине ночи повозки на противоположной стороне черноярского стана раздвинулись, и из него тихо вышли четыре тысячи воинов. Широкой дугой они обогнули сторожевой отряд кутигур и устремились на ничего не подозревающий большой стан противника. Стана там в общем-то и не было. Десять тысяч степняков беспечно спали на своих кошмах под открытым небом, положив под головы седельные полушки.

На острие атаки черноярцев находились три десятка колесниц и четыреста панцирников с длинными пиками, за ними следовали полторы тысячи легких конников с пешцами за плечами, еще пятьсот воинов просто бежали, стараясь не очень отстать. Тем временем шестьсот липовских ополченцев просочились между повозок и вместе с конной сотней бродников Сеченя изготовились к своему броску. Едва со стороны большого кутигурского стана послышался шум, как колесницы на повозках дали залп «яблоками» по сторожевому отряду, и липовцы с укороченными пиками в руках ринулись в ночную темень. И тут и там началось избиение застигнутого врасплох противника. Если черноярцы по белым нашейным повязкам еще могли как-то ориентироваться при лунном свете, то для кутигур такой возможности не было, и, раздавая направо-налево ответные удары, они зачастую били по своим. А стоящие на высоких колесницах метатели сулиц вообще казались им некими страшными великанами. Поэтому серьезного сопротивления нигде не было, а сильная толчея и давка в обоих местах сражения объяснялась тем, что мало кто из кутигур знал, куда именно надо отступать или нападать.

Дарник сперва предполагал остаться в стане, но потом представил, что в темноте ему невозможно будет никем командовать, а от неизвестности он лишь напрасно изведется, и решил вести в ночную атаку катафрактов сам.

— Может, ты лучше с ближними кутигурами разделаешься? — предложил Меченый. — Неизвестно, как еще все дело обернется.

— Не лишай князя последней радости, — беспечно отмахнулся Дарник.

Впрочем, скоро князь сам здорово пожалел о своем ребячестве. Скачка в ночи оказалась невыносимой по напряжению. Чувствуя за собой сотни конников, которые, как и он, мало что видели в темноте, князь шепотом умолял коня: «Только не оступись!» Хотел было присоседиться к мчащейся сбоку колеснице, но вовремя вспомнил о мечах в ее ступицах. Двухсаженную пику придерживал возле колена — так сильнее был упор на веревочную петлю, надетую на лошадиную шею.

Кутигурские костры возникли сразу со всех сторон — черноярское войско без преград ворвалось в их стан. Дарник ощутил сильнейший толчок, от которого едва не вылетел из седла, его пика сама нашла свою жертву, да не одну, как позже он выяснил. Веревочный конец от удара лопнул, и в руке осталась четверть древка пики. Князь потянулся за колчаном с сулицами, но колчан от толчка сорвался с передней седельной луки. Выхватив трофейную булаву, Рыбья Кровь изготовился наносить ею удары. Впрочем, пустить ее в ход ему удалось всего раз или два — арсы быстро нашли своего князя и, тесно окружив, оставили его в роли стороннего наблюдателя.

Шум быстрой расправы стал ослабевать, его сменил свист арканов — каждый из катафрактов стремился захватить по пленному. Светлая полоса у восточной кромки степи постепенно придавала всему чуть более отчетливые контуры. Над ставкой кутигур развевались только черноярские знамена. Самый кровавый урожай пожинали колесницы, возле каждой громоздились целые груды трупов. Пешцы ловили уцелевших лошадей и тоже в охотку вязали пленных. Легкая конница ушла в погоню за убегающим противником.

Дарник нашел свою пику. Она пронзила троих степняков: в бок, шею и в плечо. Третий, раненный в плечо, был еще жив. Приказав его перевязать, князь вместе с арсами поскакал к сторожевому кутигурскому отряду. Там тоже праздновали полную победу. Ополченская хоругвь, неплохо показав себя еще в первой битве, сейчас чувствовала себя вообще молодцами. Особенно молодых лесовиков радовало, что по традиции все, кто участвовал больше чем в одной битве, могли с гордостью именоваться бойниками.

Утренний рассвет подвел итог сражению: пять тысяч убитых кутигур и больше двух тысяч пленных. Во всем черноярском войске недосчитались около полутора сотен воинов. Услышав об этом, Дарник не поверил. В ромейских свитках, правда, встречались такие несоответствия потерь среди победивших и побежденных, но он всегда принимал это или за намеренное приукрашивание, или за ошибку переписчиков. Приказал еще раз все перепроверить.

— Сто сорок три убиты, еще двадцать при смерти, девяносто пять ранено, — доложил уточненные данные главный войсковой писарь.

Среди убитых оказался и булгарский воевода. Рыбья Кровь захотел проститься с ним. На теле Завилы была всего одна маленькая царапина, но эта царапина пересекала сонную артерию. Странная мысль пришла Дарнику в голову: все те, кто могли бросить его верховодству вызов, всегда как-то очень быстро погибали. Так было в самом начале с родичем Бортя и Меченого Лузгой, затем пал липовец Журань, захотевший вместо князя покомандовать под Перегудом, теперь вот Завила, которого союзные воеводы едва не выбрали главным военачальником вместо припозднившегося Дарника.

Помимо пленных удалось захватить три тысячи кутигурских коней.

— Сколько же тогда кутигур ушло? — спрашивал воевод Рыбья Кровь.

— Не больше двух-трех тысяч, — отвечал позже всех вернувшийся из погони гурганский сотский.

Князь попросил привести к нему пленных кутигурок.

— Ни одной женщины нет, — доложили ему.

Потом, правда, при осмотре убитых удалось обнаружить три женщины. Судя по доспехам и оружию, они были воеводами-тысячниками. Плененный воин рассказал, что всем отпущенным Дарником кутигурам по приказу их ханши перерезали горло, а покалеченных пленниц вместе с тремя тысячами женщин-воинов отправили в семейную ставку. Этой новостью Рыбья Кровь остался еще более доволен, чем числом понесенных потерь.

К вечеру на жаре от пяти тысяч убитых степняков пошел сильный запах, и, едва потух погребальный костер с собственными убитыми, все черноярское войско поспешило прочь. Достигнув через сутки реки, они с попутным торговым судном послали известие о своей победе в Черный Яр и неторопливо вдоль левого берега направились вниз по течению. Одна из стоянок получилась как раз напротив Казгара, и булгарский полк, получив свою долю лошадей, пленных и трофейного оружия, с помощью казгарских лодий переправился на правый берег.

Спустя два дня войско подошло к левобережному укрепленному стану. Там уже выстроилась целая флотилия судов. Немало было и купцов. Обходя стороной несговорчивого липовского князя, они осадили другие полки, по-хозяйски предлагая свою цену за рабов и военные трофеи. Но Дарник уже привык себя чувствовать главным не только на поле боя. По его приказу двоих самых крикливых купцов тут же принародно выпороли — и сразу все они притихли.

— Хотите торговать — торгуйте. А я буду переправляться на правый берег, — сказал Рыбья Кровь союзным воеводам.

Липовскому войску вместе с княжеской десятиной полагалась третья часть всей добычи, поэтому переправа с ней, со всеми повозками и лошадьми заняла целый день. В Черном Яре Рыбью Кровь встречали как героя. Наместник и богатые люди наперебой приглашали его на пиры и специально устроенные развлечения. Дарник стерегся: пил только из одного кувшина с хозяином и накладывал себе из того блюда, которое пробовала хозяйка, — помнил предсказание Нежаны.

— Уж не думаешь ли ты, что мы собираемся тебя отравить? — обиженно спросил его один из хозяев — знатный судовладелец.

— Просто я сам родом оттуда, где победителей всегда травят, чтобы не смущал народ своими победами, — учтиво отвечал князь. — Как я до сих пор еще жив, не знаю.

Хазарский наместник настойчиво предлагал Дарнику полностью перейти на службу к их кагану. Уже зная любовь князя к путешествиям, до небес превозносил морские походы в Багдадский халифат, Кавказские горы или восточные пустыни.

— Великий эллинский царь Александр доходил до самой Индии, и ты дойдешь, — соблазнял наместник.

— Два пуда золота на стол — дойду и до Индии, — усмехался Дарник.

Какое золото — у наместника едва хватило серебра расплатиться со всеми наемниками. Да и то полностью обещанную сумму получили одни липовцы.

Благодаря наплыву пленных кутигур, цены на рабов на черноярском торжище резко упали, поэтому князь из всей добычи разрешил продать лишь часть коней и кутигурских доспехов.

— Что, неужели потащим этих плосколицых с собой в Липов? — высказывали недовольство хорунжие.

— Не в Липов, а в Казгар, — заметил Дарник. — Булгары с удовольствием купят тех, кто их до смерти напугал.

— Цены упали не только на рабов, но и на рабынь, — хитро заметил Меченый.

— И что? — не сразу понял князь.

— Все ополченцы только и мечтают, что вернуться с красавицей-наложницей. В словенских селищах на одного мужика две женщины приходится, а в Липове наоборот: на троих бойников одна молодка.

Поразмыслив, Рыбья Кровь приказал выдать нужные суммы тем, кто хочет купить рабыню.

— Но только им и чтобы непременно купили, десятским проследить, — добавил князь. — Остальные пусть пропивают свои дирхемы в Липове, а не здесь.

Отдохнув и отоспавшись, липовское войско тронулось в обратный путь. Путь по Толочской дороге был короче, но лежал через Остерское княжество, поэтому Дарник повел войско через Казгар. Там липовцев встречали уже без всякого страха. Снова молодой булгарский воевода сидел в шатре у князя.

— У нас все только и говорят, что ты настоящий ратный колдун, — восторгался юноша. — И ветер на твоей стороне, и огонь, и ночь.

— Ты забыл сюда добавить еще реки, леса и озера, — добродушно ухмылялся Дарник. — Они тоже всегда на моей стороне.

Узнав, что липовцам необходимо продать шестьсот пленных, воевода не слишком обрадовался. Половина булгарского полка со своей частью кутигур еще оставалась в городе, и покупать рабов уже никто не хотел.

— Объясни своим купцам, что я не уйду, пока не продам всех пленных, — пригрозил Рыбья Кровь. — У меня больше тысячи злых бойников, которые очень хотят попасть домой. Это хорошая причина, чтобы ваши купцы собрали нужную казну и купили кутигур целиком за восемнадцать тысяч дирхемов, по тридцать за каждого раба. Свой барыш получат, когда будут распродавать их поодиночке по пятьдесят — шестьдесят монет.

Несмотря на столь реальную угрозу, купцам удалось собрать лишь пятнадцать тысяч дирхемов, что дало князю повод заложить в Казгаре собственное торговое подворье. Оставив на нем нераспроданных пленных и трофейное добро, полегчавшее липовское войско бодро двинулось по уже заросшей за два месяца Казгарской дороге. Князь объявил, что полный расчет будет производиться, когда они придут в Малые Глины, поэтому никого не приходилось подгонять. Даже возле сторожевых липовских дворищ-веж не задерживались, а, выдав тамошним ватагам припасы и дирхемы, тут же шагали и катили дальше.

— Куда мы денем эту новую прорву бойников? — осторожно спрашивал Меченый по дороге. — Ну хорошо, пропьют они в Липове свою добычу, а дальше что? Липовцы и так еле терпят, что пришлых кругом больше, чем их самих.

— Будем закладывать новые городища, — говорил ему Дарник.

— А как ты их заставишь пшеницу и лен сеять?

— Перестанем даром кормить, сами за дело возьмутся.

— Или с кистенем на дорогу выйдут, — бурчал хорунжий.

Действительно, обо всем этом приходилось беспокоиться заранее. И когда в Малых Глинах произошла раздача монет и трофеев, Рыбья Кровь обратился к ополченской хоругви с небольшой речью:

— Когда мы придем в Липов, у вас останется лишь одно право: во всякое время приходить в Войсковое Дворище и есть за общим столом с гридями. Кто-то найдет себе новую службу, кто-то нет. Поэтому самым лучшим для вас будет вернуться до весны в свое селище с дирхемами, славой и кутигурской булавой. Пускай все родичи вам позавидуют. Кто не захочет зимовать дома, может вернуться в Липов, но только не один, а с наложницей или женой. Тогда станет княжеским бойником, получит дом, землю и рабов.

Молодые ополченцы слушали с растерянным видом. Несколько месяцев походной жизни на всем готовом сильно расслабили их, многие не сомневались, что так должно продолжаться и впредь. Конечно, съездить домой и покрасоваться там своим воинским успехом было замечательно, но полностью возвращаться к прежней унылой лесной жизни казалось обидным и зазорным.

Забеспокоились и княжеские бойники:

— Им землю, дома, и рабов, а нам?

— Вам тоже, если захотите.

— А где князь возьмет столько рабов?

— Это уж моя забота, — небрежно отвечал им Дарник. — Вот видишь, как просто, — довольно сказал он чуть позже Меченому. — Если бы сразу обратился к бойникам, они бы начали ломаться. А стоило предложить землю ополченцам, так и эти сразу загорелись.

— А в самом деле, где ты возьмешь столько рабов? — озаботился хорунжий.

— На это есть княжеский суд: строгий, но справедливый, — хитро улыбался Рыбья Кровь.

Вообще, он пребывал в прекрасном расположении духа. Даже княжеские обязанности в мирное время уже не так смущали его, как прежде. Ведь теперь он твердо знал, что будет делать в ближайшее время, как исполнять свое обещание насчет рабов.

И, въезжая на последний взгорок, с которого открывался вид на пойму Липы и на сам Липов, Дарник думал о том, как все же ошибался староста гребенского городища, говоря, что его княжеский взлет перешел в ровное небесное парение. Ничего подобного — его взлет продолжается. Индия не Индия, а укротить черноярское войско и разбить кутигур тоже чего-то да стоило.

Вовсю пекло послеполуденное солнце, позади раздавался тяжелый топот сотен ног и копыт, щиты закинуты за спину, шлемы повешены на переднюю луку седла, и удар внезапно вылетевшей из лесной чащи стрелы был столь странен, что в первую секунду никто не поверил в происходящее. Стрела вонзилась князю в правый бок, и он сперва даже принял ее за отскочивший от дерева острый сучок. Но нет, это была именно стрела с оперением и двухгранным наконечником. Первыми сообразили арсы, ринувшись в чащу искать стрелка. Однако его так и не нашли — справа от дороги находился большой завал деревьев, по которому только белка или куница могли пробраться.

Ранение получилось не слишком сильное. Стрела, пробив кожаную безрукавку вошла в бок меньше чем на вершок. На князе была нижняя рубашка из шелка-сырца. Ее материя, не дав себя пробить, вошла в тело вместе со стрелой, и, когда ее за края осторожно потянули, она так же со стрелой из раны и вышла. Лекарь смазал рану нужным снадобьем, наложил тугую повязку, и Рыбья Кровь вновь поднялся в седло. По войсковой колонне бежал слух, обрастая привычным кликушеством:

— Князь ранен, князь тяжело ранен, князь ранен смертельно, князь убит.

Но вот колонна возобновила движение, и по ней полетел другой шепот:

— Князь легко ранен, князь в седле, князь оцарапался о ветку.

Дарник с любопытством прислушивался к своим новым ощущениям: так вот что значит быть раненым? За три года сражений и поединков это было его первое ранение, и стоило как следует его прочувствовать. Полусотский арсов виновато показывал кусок мешковины:

— Не нашли гада. С дерева, собака, стрелял и скрылся. Вот на этом сидел, чтобы мягко ему на суку было. По этой тряпице его и разыщем.

— Да не суетись ты так, — успокаивал его князь.

К князю снова подъехал лекарь со злополучной стрелой в руке.

— Как себя чувствуешь? — тревожно спросил он. — Стрела была отравлена.

— Разве тебе неизвестно, что на колдунов яд не действует? — сердито огрызнулся Дарник. — Никому про яд ни полслова, понял?

К жжению в боку добавилась страшная слабость, которая разливалась по всему телу. Но на яд не было похоже, наверно, шелк не дал ему проникнуть в кровь.

При въезде в город встречающих воевод и тиунов, казалось, только и занимало ранение князя. Несколько раз Рыбья Кровь отшучивался:

— Все в порядке. Всего лишь обычный княжеский заговор.

Потом ему это надоело:

— Если еще кто спросит про эту стрелу, пойдет главным заговорщиком!

Даже Корней, встретив разъяренный взгляд Дарника, предпочел захлопнуть свой ехидный рот.

Всеслава про самочувствие не спрашивала. Коснувшись холодными губами щеки мужа, она чуть дольше положенного задержала в своих ладошках кисть его руки и с непривычной виноватостью заглянула ему в глаза, мол, опять предсказание моей Нежаны исполнилось.

Понятливые тиуны, приученные не нагружать князя при встрече лишними разговорами, все расспросы о походе обратили на Меченого, Лисича и Буртыма. Дарнику оставалось лишь терпеливо пережидать обязательное пиршество.

В княжеской трапезной убрали две перегородки, и теперь это был зал, где могли без тесноты разместиться больше ста человек. Они и разместились, придирчиво относясь к назначенному им Фемелом месту за общим столом. Но дворский тиун напрасно вопросительно смотрел на князя — всех ли он правильно рассадил — Дарнику было не до этого. После первых здравиц, когда на середину зала развлекать гостей выбежали плясуньи и акробаты, ему стало совсем плохо.

— Смотрите сильно не безобразничайте здесь, — с натужной улыбкой пожелал он Быстряну и, притворяясь пьяным, с трудом выбрался из-за стола.

Всеслава с левого бока поддерживала мужа. Стиснув зубы, Дарник с ее помощью едва добрел до опочивальни и мешком повалился на постель. Прибежавший лекарь обнажил торс потерявшего сознание князя. Вокруг маленькой раны образовалось черно-синее пятно величиной с блюдце.

Двое суток вокруг раненого князя шли непрерывные хлопоты. Компрессы и снадобья, бой в бубен и завывание дудок, окуривание спальни ароматическими запахами и окропление ее родниковой водой, растирание ног и прикладывание горячих предметов — чего только не было испробовано? И хотя молодой, закаленный организм взял свое — к исходу вторых суток Дарник смог открыть глаза, — полное выздоровление шло медленно и растянулось на добрый месяц.

Деятельная и трогательная забота жены лишь в первый момент приятно удивила его: оказывается, нормальные женские хлопоты ей тоже по силам. Затем пришли другие мысли и настроения: острый стыд за себя столь беспомощного и ощущение, что Всеслава вяжет его своим вниманием по рукам и ногам. Еще хуже было с остальными приближенными, раздражал даже сам их взгляд сверху вниз на него, лежащего. А если они входили вдвоем-втроем, то за любыми самыми отвлеченными словами непременно чудилось их тайное переглядывание между собой по поводу такой же как у всех уязвимости непобедимого князя.

— Чтобы ко мне все входили по одному! — приказал Дарник княжне. Так он хоть мог подавить любые сомнения своих думцев четкими и точными командами.

Его собственное отношение к происшествию со стрелой было на редкость спокойным. В детстве и отрочестве он, как и все подростки, считал, что самая лучшая смерть — это погибнуть с мечом в руках в славном сражении. Сейчас же, прикованный к постели, он стал думать об этом иначе. Смерть на поле боя хороша для хорунжих и сотских, для него, князя, она, напротив, полное бесчестье — значит, кто-то оказался ловчее, удачливей, умнее его. И выходило, что гораздо почетней погибнуть вот так: от тайной стрелы, отравленного питья или подпиленного моста над бурной рекой — тогда всем ясно, что справиться с тобой лицом к лицу ни у кого не получилось, поэтому неприятель выбрал вероломный удар в спину.

Полусотский арсов через день докладывал, как идет розыск «стрелка», говорил, что найдет его во что бы то ни стало, и очень удивлялся безразличию к своим стараниям Дарника. Разумеется, если бы «стрелка» нашли, князь, не задумываясь, послал его на виселицу, но тогда все на этом и закончилось бы. Теперь же завершения не получалось и можно было всласть предаваться любым подозрениям, да и все первые лица Липова не могли себя чувствовать спокойно, предполагая существование возможного заговора. Поняв это, Рыбья Кровь открыл для себя замечательный способ, как легко можно устрашать своих приближенных.

Сначала он испытал свои новые возможности на Всеславе.

— Говорят, твой дядя Шелест возводит себе дворище не хуже моего? Он так уверен, что останется здесь?

— Он возводит гостиное дворище для короякских торговых людей, а не для себя, — оправдывала дядю княжна.

— И поэтому запустил руку в нашу казну?

— Я сама дала ему пятьсот дирхемов в долг. Купцы привезут ему их из Корояка, и он отдаст.

— Лекарь сказал, что яд на стреле должен был не убить меня, а только отнять ноги, — безжалостно слукавил князь. — Если бы не шелковая рубашка, яд проник бы полностью, то так бы и случилось.

— Спроси Фемела, дядя Шелест вовсе не собирается здесь править. — Испуганная жена уже видела своего дядю казненным. — Он давно собирался уехать, это я его попросила немного подождать.

Следующей жертвой оказался дворский тиун.

— Розыск показал, что яд на стреле из твоего ромейского Ургана, — строго обратился Рыбья Кровь к нарочно вызванному ранним утром Фемелу.

— Не думаешь же ты, что это я? — по-свойски огрызнулся ромей.

— Еще как думаю, — бесцеремонен был и князь. — Не ты, так твои христиане.

— Может, еще скажешь, зачем им это понадобилось?

— Причин целых сто. Вместо сильного князя посадить в Липове купеческую верхушку. Устроить распрю между липовцами и пришлым людом. Снова наладить для ромеев поток словенских и русских рабов. Завести в Липове христианскую веру. Не дать словенам и хазарам объединиться против Романии. И много чего еще.

— Отсюда до Романии две тысячи верст. Какой толк во всем этом? — не сдавался бывший учитель купеческих детей.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что мое княжество столь ничтожно, что совсем не интересует Романию? — изобразил подходящий случаю гнев Дарник.

Фемел растерянно всматривался в раненого князя. Конечно, все походило на привычные дарникские шуточки, но ведь молодым людям свойственно меняться, особенно после блистательных побед и предательского удара в спину.

— Чем угодно могу поклясться, что живущие в Липове ромеи к этому непричастны, — волнуясь, произнес тиун.

Прежде князь обязательно постарался бы успокоить напуганного советника, но сейчас молчал — пусть думает, что тоже, как и все, под подозрением.

Еще более жесткая словесная расправа ждала князя Шелеста. Тот не совсем до конца выполнил оставленные ему поручения. Селище-лечебница было отстроено лишь наполовину, вторая каменная башня вышла непомерно толстой, при переписи забыли всех стариков и детей, а торф нарезали в тех местах, откуда его почти невозможно было вывезти. Зато гостиное короякское дворище поражало своими размерами, так что в нем вольготно разместился сам Шелест с двадцатью своими, привезенными из Корояка, дружинниками.

— Липов слишком маленькое место, чтобы содержать два княжеских двора, — выслушав отчет дяди Всеславы, заключил Дарник. — Отпустить тебя я тоже не могу — это будет нехорошо и для меня, и для тебя. До следующего лета со своими дружинниками поедешь воеводой в Арсову Вежу.

Арсова Вежа находилась в десяти верстах на север и третий год прикрывала Липов от некогда разбойного, а теперь союзного Арса.

— Ты забыл с кем разговариваешь. Я наследственный короякский князь, а не твой смерд. — Шелест весь так и кипел от обиды.

— И как наследственному князю тебе больше всех было выгодно подослать ко мне убийцу. И не волнуйся ты так, я тебя ни в чем не обвиняю, просто рассуждаю. Или делай как я говорю, или я замажу тебя таким подозрением на весь каганат.

Шелест долго молчал.

— Мои гриди не согласятся на это. Что им там делать зимой в глухом лесу? — наконец возразил он, как всегда сильно заикаясь.

— Гриди, увидишь, согласятся. Все лето жировали в городе, теперь пускай немного послужат не только тебе, но и Липову.

— Мы ни о чем таком раньше не договаривались.

— Мы о твоем приезде сюда с ватагой гридей тоже не договаривались, — заметил Рыбья Кровь. — Так каждый князь в каганате начнет думать, что может приехать сюда и вволю куролесить как ему захочется. Ты хотел помочь своей племяннице, вот и помоги. Тебя, конечно, никто и пальцем не тронет, если откажешься, но твои гриди, если не послушаются, будут наказаны полной мерой.

Шелест не стал дальше спорить, ушел жаловаться племяннице. И та тут же прибежала, дабы урезонить зарвавшегося мужа:

— Так нельзя. Ты обращаешься с моим дядей как с каким-нибудь десятским ополченцев. Не только он, но и мой отец не простят тебе такой обиды.

— Я князь выборный, а не наследственный, поэтому у меня знатных захребетников быть не может, — ледяным тоном внушал ей муж. — В воинской службе обиды тоже не бывает. Твой дядя успокоится и все поймет правильно.

Это распоряжение Дарника произвело сильное впечатление и в городе, и в войске. Корней едва поспевал приносить свежие известия:

— Тебя уже и князем перестали звать, а просто Молодой Хозяин, чтобы не путать с князем, которого ты засунул в медвежий угол. Так и говорят: бьет своих, чтоб чужие боялись. Другие спорят: чужие племена нашего князя еще больше боятся. Скажи, а есть кто-то, кого ты не станешь наказывать ни при каких обстоятельствах?

— Зачем тебе знать? — довольно улыбался Молодой Хозяин.

— Очень нужно. Я, когда поступал на твою службу, тебя совсем не боялся. А сейчас боюсь. И многие точно так себя чувствуют. Даже твои хорунжие и арсы.

Дарник крепко удивился и призадумался. Какого-либо особого страха перед собой он до сих пор не замечал, просто считал, что его требовательность ведет к большему порядку, и все. Постоянно же находиться среди робких боязливых людей — что может быть отвратительней?! Перебирая в памяти свои встречи и разговоры с липовцами за последнее время, он все больше убеждался в правоте ехидного шута. Всегдашняя нацеленность говорить и действовать самым кратким и полезным образом не только унесла из его жизни глупые и приятные мелочи, но сделала равнодушным к таким же мелочам у окружающих людей. А они, видимо, рассчитывали, что со временем будут все больше сближаться со своим князем, и теперь принимают его сдержанность за враждебное к себе отношение и вполне понятно тревожатся и волнуются от этого.

Копаясь дальше в своих предположениях и догадках, Молодой Хозяин пришел к открытию, поразившему его самого. Да, он действительно совершенно равнодушен к окружающим людям, пока они не доказали свою пользу ему, и причины этому две. Сперва, еще в Бежети, он, Дарник, крепко привязался к старшему двоюродному брату Сбыху, защищавшему его от других мальчишек. Потом Сбых насмерть разбился при падении с лошади, и он уже ни к кому не мог испытывать подобной привязанности. Когда эта горестная потеря постепенно затянулась, появился Клыч из соседней Каменки, с которым они начали вдвоем готовиться в княжеские бойники. Три года готовились, а в самый последний момент Клыч ответил, что никуда пойти не может, и в большой, опасный мир Дарник пустился один. Эти два удара, по-видимому, и приучили его никогда ни с кем сильно не сближаться.

Сейчас вот даже прежнее намерение в пику холодной жене продолжать посещать наложниц куда-то далеко отодвинулось, потому что тоже требовало болезненных сердечных затрат. А, в самом деле, кого бы он не стал наказывать ни при каких обстоятельствах?

— Послать в Арс за Шушей! — велел Рыбья Кровь явившемуся на вызов десятскому телохранителей.

Приказ услышала входящая с горячим питьем Всеслава.

— Ты уже последний стыд потерял, — упрекнула она, едва десятский вышел из спальни выполнять поручение.

Шуша была наложницей воеводы арсов Голована, когда-то захваченной в плен при осаде Арса, а через год Дарник снова вернул ее Головану в жены.

— Тебе самое время навестить своего дядю в Арсовой Веже, — вместо слов оправдания объявил князь жене.

— А если я не поеду? — не могла сдержать обиды княжна.

Дарник позвал караульного арса и отдал ему распоряжение:

— Приготовить для княжны лошадей и возок.

Коль скоро все меня боятся, то и жена должна бояться, ясно читалось в разом ставшем колючим взгляде Молодого Хозяина.

На следующий день на Войсковое Дворище приехала Шуша. В спальню князя она не вошла, а ворвалась. Уже зная об отъезде Всеславы, распоряжалась как истинная хозяйка. Отослала слуг, потребовала себе горячего малинного отвара, небрежно сбросила в угол на сундук свою верхнюю одежду.

— Как ты здорово придумал! — начала она, когда они остались одни. — Наверно, это твой Фемел подсказал, ты на такие штуки не мастер.

— Какие штуки? — Дарник с удовольствием рассматривал ее пышную, подвижную фигуру.

— Да с этим ранением. — Шуша присела на край ложа, дотронувшись до него мягким бедром. — Так им и надо, пускай ждут и боятся! Ну, иди сюда, нянька тебя покачает. — Она приподняла его и прижала к своей большой груди.

Князь счастливо засмеялся, вдыхая ее позабытый запах взрослой женщины. Раньше Шуша столь свободно себя не вела, и эти новые оттенки в ее поведении удивительно шли ей.

— А Голован где? С тобой приехал?

— Конечно, куда ему деться. В гридницу пошел с друзьяками поздороваться.

Дарник блаженно закрыл глаза, покачиваясь в такт ее движениям. Никому, даже матери в детстве, не позволял он так с собой обращаться. Конечно, каждый день иметь возле себя такую женщину, как Шуша, было бы невыносимо, но иногда… Как здорово он догадался позвать ее. Ужасно понравилось и то, что она посчитала этот выстрел из лука специально им подстроенным.

— В Арсе сразу вспомнили, как обещали тебе кровную месть, и боятся, что ты подумаешь на них, — продолжала непринужденно болтать бывшая наложница. — Некоторые даже готовятся в бега.

— Между прочим, кровную месть мне обещал твой Голован, — заметил князь.

— Значит, деваться некуда. Сейчас придет и добьет тебя, — веселилась Шуша.

Позже заговорили о другом.

— Мне твоя жена очень понравилась, — призналась словоохотливая гостья. — Только какая-то печальная. Все ты виноват. Привык к наложницам небрежно относиться, а хорошая жена другого обращения требует.

— Это какого же? — Ему стало интересно.

— Ее тоже завоевать надо.

— Ты же говоришь, что я не привык к этому.

— А привыкать не надо. Чужое войско побеждать умеешь. Вот и тут как с чужим войском. Если захочешь, обязательно все как следует придумаешь.

Сравнивать завоевание жены с военным сражением было столь непривычно, что Дарник не нашелся что ответить.

Наговорившись с раненым, Шуша вспомнила про мужа:

— Пускай войдет, что, зря ехал?

Голован, названный так из-за своей шевелюры и бороды, делавшей его голову вдвое больше обыкновенной, явился со своими новостями:

— Твои гриди вот-вот взбунтуются. Гридницы и конюшни переполнены, а запасов на всех не хватает. Как зимовать собираешься?

— Пускай об этом его тиуны хоть раз толком позаботятся, — сказала Шуша.

— Я уже завтра вставать собираюсь, — оправдывался Дарник.

— Не дури, — бросила толстуха. — В кои веки отдохнуть привелось, так и отдохни как следует. Похитрей надо быть. Не знаешь, что ли? Прикинься немощным, а сам все зорко на ус наматывай.

— Она научит. — Головану даже неловко стало за распоясавшуюся жену.

Но, действительно, пора было приступать к текущим делам. Притворяясь по совету Шуши все еще немощным, Рыбья Кровь созвал всех воевод, тиунов и городских старейшин.

— Скоро зима, как будем зимовать? — задал князь главный вопрос.

Все в один голос заговорили, что не только гридницы, но и сам город сильно переполнен пришлым людом.

Когда год назад из Туруса стали во множестве пребывать перехваченные с торговых судов словенские рабы, лишь половина из них убыла дальше в свои родные края. Те, кто остался, жили в основном попрошайничеством, отрабатывая еду нехитрой колкой дров и перетаскиванием тяжелых грузов. Некоторые поступили на службу за те же харчи к зажиточным липовцам и семейным войсковым вожакам. Большинство же из них первую зиму провели ночуя со скотиной в хлевах и конюшнях. Сейчас предстояла вторая подобная зимовка, вот только бездомников стало в два раза больше, чем прежде, к ним еще прибавились сотни ополченцев, не захотевших уходить в родные селища.

— Сколько за лето срубили новых изб? — спросил Дарник Фемела.

— Девяносто. Тридцать отправили в лечебницу, шестьдесят развезли по вежам, — отвечал наместник.

— Сколько в городе лишних коней, без запасов овса и сена?

— Три с половиной сотни. — Ромей знал любовь князя к точным числам.

— Завтра вторую крепостную смену на отдых не отпускать, — распорядился Молодой Хозяин.

Назавтра по всему городу стоял крик: гриди второй крепостной смены отлавливали в посаде бездомников и волокли на Войсковое Дворище. Под горячую руку попадались и те, кто служил в богатых домах.

Всего на Дворище согнали больше трех сотен рабов. К ним вышел князь. Стоял, облокотившись на перила крыльца, и молчал. Под его взглядом установилась напряженная тишина.

— Теперь вы больше не рабы, а войсковые закупы, — объявил им Рыбья Кровь. — Полсотни домов в сторожевых вежах ждут вас. Вы будете жить по пять-шесть человек в одном доме. Кому не понравится, может взять топор и до снега срубить себе отдельную избу. Кто самовольно уйдет оттуда в первый раз, получит двадцать плетей, во второй — будет повешен. Все ясно?

— Да какой же ты освободитель после этого! У хазар в рабстве лучше, чем у тебя! — раздался чей-то истошный крик. — Ты же всех нас отпустил на свободу!

— Вы и сейчас можете идти на свободу, — вынес приговор Дарник. — Заплатите в казну тридцать дирхемов и идите.

— А те, кто без этой виры ушел, те как? — завопил следующий бездомник.

— Они оказались поумнее вас.

— А я у хозяина работаю, то как? — спросил более спокойный голос.

— Если хозяин заплатит за тебя тридцать дирхемов, то можешь остаться.

— Да нет нигде такого закона — над свободным человеком измываться! — Из толпы к крыльцу выскочил тщедушный мужичонка и картинно разорвал на груди рубаху, маленький ошметок грязи попал князю на грудь. Многие испуганно ахнули, зная, что Рыбья Кровь совершенно не выносит прикосновений к себе посторонних людей, а уж тем более брошенных комков грязи.

Дарник чуть щелкнул пальцами. Двое арсов подскочили и схватили мужичонку. Гриди, стоявшие по периметру двора, обнажили мечи. Толпа отшатнулась. Несколько мгновений — и, суча ногами, мужичонка уже болтался в петле. Все оцепенело смотрели на его раскачивающееся тело.

Так осуществлял Дарник свой замысел по обеспечению своего войска дармовой трудовой силой. Прежде чем закупов под охраной на телегах отправили в дальние вежи, всех старательно переписали с отметкой места, куда направили.

Корней ерничал:

— Вот она, настоящая княжеская ласка. Не боишься, что в вечевой колокол ударят?

Ему вторил Фемел:

— А не побегут ли от твоей крутости те смерды, что вышли к нам из лесов?

— Лишь бы побежали из Липова остальные бездомники, — говорил Дарник.

В самом деле, многие из спрятавшихся рабов вспомнили, что рядом находятся более «добрые» княжества, и поспешили отправиться в Корояк и Остер.

Следом за бездомниками из города потянулись пятьдесят сыновей коренных липовцев: им князь определил служить в дальних вежах.

— Пусть узнают, что такое воинская служба, — решил Молодой Хозяин.

Некоторые из липовцев пытались откупиться или выставить вместо себя другого родича, но князь был непреклонен:

— Не беспокойтесь, остальные тоже послужат. Лишней эта наука ни для кого не будет.

С рабынями было проще. В городе давно ощущалась нехватка женщин, поэтому все пленницы и освобожденные рабыни быстро находили свое пристанище. Чтобы пополнить войсковую казну, Дарник назначил за каждую рабыню виру в десять дирхемов, говоря, что столько стоит одна доставка их в Липов. От владельцев, которые не смогли заплатить и этого, рабынь перевели в княжеские мастерские.

Привезенные дети-сироты шли по одному дирхему за каждого и тоже, в случае неуплаты приемными семьями, переводились в княжеский приют.

Для избыточных трофейных лошадей Рыбья Кровь устроил «скачки смерти», как назвали это липовцы. Лучшие подростки-наездники прогоняли их дюжинами по двухверстному кольцу, и пришедшая последней лошадь тут же отправлялась на скотобойню. Цена на конину тут же сильно упала, и ее просто отвозили для войсковых закупов на дальние сторожевые вежи.

Так проводил Дарник подготовку к своей четвертой зимовке в Липове.

Всеслава из насильственного гостевания в Арсовой Веже вернулась еще более отстраненная и замкнутая, чем прежде. Дворовые наушницы с удовольствием расписывали ей, как князь без нее ожил, принимая Шушу с Голованом, навещая Черну и Зорьку, как был бодр и неутомим в своих каждодневных делах.

— Нашли, кто стрелял? — В ее первом вопросе мужу сквозила легкая издевка.

— Завтра найдут, — пообещал Дарник.

Назавтра арсы действительно притащили купеческого слугу, бывшего ополченца, который хвастал в питейном доме, что это он стрелял в князя.

— Дело касается меня, поэтому я судьей ему быть не могу. Суди его ты, — заявил Молодой Хозяин жене, отведя себе роль стороннего наблюдателя.

Всеслава, подозревая подвох, принялась подробно расспрашивать, что видел обвиняемый на дороге, с кем ехал князь, во что был одет, какой масти был его конь. Купеческий слуга тотчас стал путаться, ошибаться, говорить наугад.

— Это не мог быть он, — вынесла уверенное заключение княжна.

— Он же сам признался, — досадливо заметил полусотский арсов. — Огнем прижжем, так и сообщников вспомнит.

— Все равно это не он, — стояла на своем Всеслава.

Дарник рассмеялся и приказал глупого слугу как следует выпороть.

— Ты меня проверял? — спросила жена, когда они остались одни.

— Да нет, — уклончиво сказал князь. — Просто иногда голова отказывается ясно соображать. Мне он тоже показался не тем, за кого себя выдает. Только я не знал, как его уличить. А ты сделала все превосходно.

Княжна даже зарделась от его похвалы.

Это и был новый подход Дарника к семейной жизни. Подумав хорошенько над словами Шуши, он, в самом деле, решил малыми, настойчивыми шагами завоевать ум и сердце жены, причем сделать это непременно раньше, чем исполнится год со дня их свадьбы — чтобы оставить с носом ее гадалок и звездочетов.

Как всегда, когда у него появлялась ясная и четкая цель, следом приходили и средства ее достижения. Всем людям хочется быть значительными людьми — это знал он и из ромейских свитков, и из собственного опыта. Значит, надо предоставить Всеславе возможность как можно полнее проявить себя, завоевать уважение подданных не кукольной миловидностью, а верными суждениями и решениями. И чтобы во всем этом у нее была только одна опора — он, Дарник. То, что княжна полгода уже управляла Липовым, в расчет можно было не принимать, там имелись подсказки Шелеста и Фемела, да и сами липовцы особенно к ней не обращались, понимая, что князь потом все может переиначить.

Да и то сказать, его обязанности день ото дня становились все более сложными и противоречивыми. Проведенная перепись показала в Липове три с половиной тысячи населения, не считая стариков и детей. Тут, как ни решай, всегда найдутся обиженные и недовольные, чтобы всех их привести к согласию, и десять лишних умных голов пригодились бы. Прежде свой княжеский долг Дарник видел в трех простых задачах: завести лучшее войско, умело судить человеческие распри между собой и сделать подданных как можно богаче, потому что тогда и он им будет нужен — для охраны их сундуков.

У этих правил имелся только один изъян: беря и выбивая себе самую увесистую княжескую долю военной добычи, удачливый полководец быстрее всех своих приближенных оказывался в долгах. Иначе было теперь. Превращение всех бездомников в войсковых закупов немедленно принесло в княжескую казну несколько тысяч дирхемов, а впереди предстоял еще первый полноценный сбор подымных податей с укоренившихся селищ и городищ княжества, заметный доход сулил и открытый торговый путь на Казгар — словом, в казначейских делах можно было немного перевести дух и побыть какое-то время с княжной Орлами парящими.

— Как тебе нравятся порубки вокруг Липова? — спросил как-то Рыбья Кровь у жены перед заседанием княжеской думы.

— Мне сказали, что ты нарочно вокруг оставляешь одни пеньки, чтобы далеко видно было и чужая конница пройти не могла.

— Я хочу, чтобы ты на совете спросила меня про них.

Всеслава так и сделала, и Дарник вынес решение, что ближе двух верст от города лес не рубить, а в посаде запретить ставить бревенчатые заборы, а только из тонких жердей.

— Забор из жердей пальцем проткнуть можно, — вскинулся хозяйственный Кривонос, чья дворовая ограда напоминала крепостной тын. — А если ночные разбойники?

— Тогда вези бревна за три версты, — бросил ему князь.

В другой раз он попросил Всеславу замолвить слово против нечистот, что выбрасывали прямо на проезды и проходы между дворищами, и повсюду в посаде появились большие бочки, нечистоты из которых золотари потом вывозили за город.

— Почему ты делаешь это через меня? — не понимала княжна.

— Потому что сам я такое предлагать не могу. А ты можешь, — просто сказал он. — И никто тебе слова поперек не скажет.

Так у них и пошло: договаривались и шли в совместную атаку на тиунов и старейшин, которые не смели возражать, боясь обидеть князя замечаниями его жене.

Потом Дарник изредка стал рассказывать Всеславе что-то о себе. Больше всего ее поразило, как он сам по свиткам овладел ромейским языком.

— Потому что в детстве я был гораздо умнее, чем сейчас, — объяснил муж.

Ответом ему был непроизвольный хохот жены.

— Умнее, чем сейчас! — повторяла она, утирая слезы. — Значит, сейчас ты гораздо глупее?

— Ну конечно. Когда я в пятнадцать лет покинул Бежеть, я ни на миг не сомневался, что через год стану первым воеводой у нашего кагана. А видишь: четвертый год, и я всего лишь какой-то там мелкий князек.

И новый взрыв ее смеха, теперь уже над «мелким князьком».

Не меньше впечатлил Всеславу и его рассказ о матери.

— Она ни на что никогда не жаловалась, сама делала и женскую и мужскую работу. Иногда говорила что-то сделать мне, но, если я не хотел, никогда не настаивала. Может быть, поэтому я всегда живу только по своей воле, и мне никогда не нравятся люди, которые подробно и красочно про себя говорят. Я не люблю судить об окружающей жизни с чужих, пусть даже самых правильных слов, мне больше нравится догадываться о сути вещей своим умом.

Мало-помалу она и сама разговорилась, хотя и считала, что ничего такого особенного в ее детской жизни не было: ну любила прятаться под пиршеским княжеским столом, ну горько плакала над сдохшим домашним хорьком, ну потерялась однажды на полдня в лесу.

— Но ведь как-то к княжеской охоте привязалась, когда кровь и кишки по рукам текут? — безжалостно допытывался Дарник.

— Отец всегда говорил, что я ни в чем не должна походить на простолюдинок, — откровенничала жена. — Что удел князя не сражаться с другими людьми, а сражаться с собственной судьбой. На самом деле я не такая суеверная, как ты думаешь. Просто предсказания всегда выводят на какую-то ясную дорогу, по которой легче идти. Звезды предрекают делать то-то и то-то, вот я и делаю.

— А за меня замуж тоже предрекли? — любопытствовал он.

— Конечно.

— Но ведь я простолюдин.

— Ты же сам тогда на суде говорил моему отцу, что многие знают твою мать, но никто не знает твоего отца. Почему ты так скрываешь его имя?

— Потому что я сам его не знаю, — честно признался Дарник. — У меня всегда была такая гордыня, что, даже если бы моим отцом оказался русский каган, я бы почувствовал себя слишком маленьким человеком. Не зря древние ромейские цезари искали своих предков только среди богов, а не людей.

— Значит, твой отец бог? — серьезно уточнила княжна.

— Причем самый-самый главный, — насмешливо отвечал Молодой Хозяин.

Такие их беседы весьма способствовали возникновению чисто дружеских и заговорщицких отношений против окружающих приближенных, но в любовных делах продвижение шло не так быстро. Уступая по утрам и вечерам его страсти, Всеслава именно уступала, первой никогда не изъявляя подобного желания. Это было не слишком приятно, и, не будь пылких наложниц, он наверняка бы усомнился в своих мужских качествах, поэтому предпочитал просто выжидать, уже успев почувствовать вкус к такому вот медленному, постепенному узнаванию другого человека, который вроде бы и весь перед тобой и в то же время скрыт не менее, чем он сам, Дарник, перед другими людьми.

Однажды князь пошел еще на один решительный шаг и позвал Всеславу с собой в дальний объезд. В сопровождении арсов они выехали в сторону Малого Булгара. Петляющая слева Липа то появлялась, то исчезала за паутиной безлистного осеннего леса, брызги талого снега веером летели из-под копыт, попадая на сапоги Дарника и юбку Всеславы, отчего обоим было легко и весело.

К полудню они добрались до Первой заставы, где гонцы из Малого Булгара меняли лошадей. Липа в этом месте делала почти полную петлю вокруг скалистого холма. Пока арсы расседлывали лошадей и готовились к трапезе, они вдвоем с княжной объехали сам холм.

— Как отсюда все далеко видно! — воскликнула Всеслава, оглядывая противоположный пойменный берег реки.

— Нравится? — небрежно спросил он.

— Очень!

— Значит, быть здесь твоему собственному селищу.

— Моему? — насторожилась княжна. — Ты хочешь, чтобы я жила здесь?

— Не только ты. Если пустишь, я тоже буду жить здесь.

— Каждой наложнице по селищу! — тут же вспомнила она.

— Ты не так поняла. Мне самому хочется жить там, где не будет слышно вечевого колокола.

— Никогда бы не подумала, что ты боишься его.

— Это не страх, а презрение, — пояснил Дарник. — Пускай хоть один раз в него зазвонят, и я навсегда отселюсь сюда. Да и вообще, нельзя позволять смердам каждый день видеть себя.

Всеслава слегка призадумалась.

— А это будет не слишком далеко от Липова?

— В самый раз. Но заранее об этом не стоит никому говорить. Я хочу назвать это селище в твою честь Славичем.

— А как же торжище, пиры с дружиной, военные игрища?

— Это уже стало слишком назойливым для меня, — поморщился он. — Мне нужно место, где бы принадлежал только себе и тебе и мог добиться вокруг полной тишины Месяц будем жить в Липове, месяц здесь. Подумай, подойдет это тебе или нет?

— Мои дворовые скажут, что ты хочешь сослать меня от себя подальше.

— Значит, ты должна сама всем убедительно сказать, что тебе хочется жить в этом месте.

Княжна молчала. Дарник не торопил ее с ответом, по сути это было первым настоящим испытанием жены: согласна ли она разделить его все более насущную потребность в одиночестве.

Они сделали еще один переход до следующей сторожевой вежи, после чего князь, сославшись на изрядно замерзшую жену, приказал возвращаться в Липов. Когда уже показался город, обратился к княжне за ответом:

— Ну, так что ты решила?

— Я согласна, — коротко сказала она.

Всего два маленьких слова, однако они вмиг многое изменили. Оказалось, что все в Липове как будто этого от княжеской четы и ожидали. Горожане не только поверили, что, взойдя на красивый речной утес, Всеслава захотела здесь построить свои летние хоромы, но и нашли такое ее желание самым естественным и обоснованным. Князь — натура грубая, неприхотливая, ему и зимой у костра спать нипочем, а княжна — создание нежное, тонкое, ей грязь и вонь посадских улиц в непривычку и отвращение. В расстройстве пребывал лишь княжеский казначей Селезень:

— Где взять средства на все это?

Дарник вызвал к себе сотского Карася:

— Сможешь для своей почитаемой княгини бесплатно построить селище?

Умные глаза щуплого ополченца смотрели озадаченно то на князя, то на княжну.

— Ты же знаешь, что я живу в долг, стало быть, и мои тиуны должны жить в долг, — счел нужным пояснить Молодой Хозяин. — Построишь?

— Если дашь княжескую печать — построю, — уверенно произнес сотский.

Теперь пришел черед прийти в недоумение Дарнику:

— Хочешь моим именем еще больше порастрясти купцов?

— Можно и без купцов обойтись, — пожал плечами Карась.

Князь сверлил его взглядом, пытаясь сам догадаться, а не спрашивать.

— Пускай он возьмет мою печать, — заметила вдруг Всеслава.

— Так у тебя же нет никакой печати? — удивился муж.

— Одно твое слово — и будет. — Жена лукаво улыбалась.

Оказалось, что Всеслава давно уже все это хорошо продумала — не про печать, тут просто к слову пришлось, — а про собственную часть княжеского хозяйства, где бы она являлась единовластной хозяйкой: отдельные мастерские, стада, лес, покосы, пашню.

— Многие княгини так делают, чтобы мужа от мелочей освободить.

У нее даже был заготовлен список того, что она желала взять в свою опричнину. Дарник посоветовался с Фемелом. Тот воспринял новость невозмутимо:

— Для тебя это наилучший вариант. Разорится она или обогатится, но она будет отделена от тебя. Зато у тебя всегда будет повод заключить ее в темницу за малейшие огрехи.

Это решило дело. Все княжеское имущество было разделено, и Всеслава получила собственную печать, которой тут же завладел Карась, и в опричнине княжны развернулась самая кипучая деятельность Сотский-тиун действительно к купцам почти не обращался, его мишенью стали все другие зажиточные липовцы. Карась с писцами методично обходил их подворья и изымал все хранящиеся там бревна, доски, брусья, тесаные камни и глиняные плиты, взамен оставляя расписки с печатью княжны. Все это грузилось на такие же реквизированные подводы и сани и отправлялось на Первую заставу, где два десятка бывших ополченцев-карасевцев пускали их в дело. Вместо дирхемов он расплачивался с работниками грамотами на землю, лес, выгоны и покосы во владениях Всеславы.

Дарник взирал на все это с изрядной оторопью, ожидая каждый день звона вечевого колокола от возмущенных липовцев. Но вечевой колокол молчал.

— Они еще друг перед другом хвастают, у кого чего больше забрали, — доносил о зажиточных липовцах Корней.

Однообразная жизнь Липова надолго заполнилась разговорами о разделенных княжеских владениях и затеянном Всеславой селище: одни переживали за княжну, захотевшую жить подальше от наложниц мужа, другие сочувствовали чересчур сговорчивому князю, третьи злорадно толковали о том, что будет, когда княжна переберется в свой Славич насовсем, четвертые жадно выспрашивали условия самих сделок.

Конец первой части

Несмотря на высылку в дальние селища и городища ополченцев, рабов и части коренных липовцев, город был по-прежнему переполнен сотнями крепких молодцев, которые всеми правдами и неправдами остались в нем. Вместе с неженатыми гридями и бойниками они составляли до четверти всего населения. Пока у липовцев оставались еще незамужние дочери и можно было купить рабыню-наложницу, все шло относительно спокойно. На торжище нарасхват продавались для подарков женские украшения, а косноязычные воины осваивали искусство красиво и весело рассказывать зазнобам о своих подвигах. Особым успехом у разборчивых невест пользовались певуны и танцоры. Вместо одного любовного токовища за городскими стенами образовались сразу три, куда захаживать не считает для себя зазорным и тридцатилетние десятские Однако к зиме последние дурнушки и сорокалетние вдовы обрели себе красавцев мужей, токовища исчезли, и в Липове стало нарастать нерастраченное мужское напряжение. Похожая картина наблюдаюсь и в сторожевых вежах где бывшие рабы, чуточку обосновавшись на зимовку, тоже поводили налитыми кровью глазами в сторону любой женской юбки. Владельцы двух или трех наложниц мгновенно превратились для всех холостяков в главных врагов, невзирая на чины и боевые заслуги.

— Какие же вы, мужчины, все-таки животные! — гневно заявила на думном совете княжна, когда доложили о двух случаях захвата в селищах «лишних» наложниц богачей. — Ни одна женщина никогда бы так не сделала!

Тиуны и хорунжие отводили глаза и прятали улыбки, слишком понимая ситуацию и сочувствуя холостякам.

— Надо снарядить поход за невестами, — предложил Быстрян.

— Согласен. Только пойдут те, у кого есть для невест подходящий угол, — поставил свое условие Молодой Хозяин.

Предполагалось, что в поход пойдут исключительно сами «женихи» с такими же холостыми вожаками. Дарник про себя решил, что в эту зиму он никуда не тронется, разве что для объезда собственных селищ, чтобы каждую ночь спать в тепле. Однако на следующий день Всеслава заявила, что ему самому нужно идти с холостяками:

— Они там только дров наломают: и селища пожгут, и людей поубивают.

— Ты хочешь, чтобы надо мной все смеялись, — нянька при несмышленых бойниках! — отнекивался он.

— Кто ничего не боится, тот и смеха не испугается, — настаивала жена. — Ты же любишь по незнакомым землям ходить, вот и сходи.

Признаваться, что ночевки в зимнем лесу ему порядком надоели, он не хотел, подставлять под насмешки своих воевод было совестно, поэтому стал нехотя собираться сам, понимая, что Всеслава права: «дров наломают».

— А как ты собираешься там свататься? — недоверчиво вопрошала она.

— Там на месте видно будет, — легкомысленно поживал он плечами. — Разложим на снегу красивые ткани и украшения, невесты сами и слетятся.

Беспокоясь об успешности «жениховского похода», Всеслава приняла деятельное участие в его подготовке: сама отбирала ткани и украшения, а также чугунки, плотницкие инструменты и другие ценные у лесовиков вещи, заставила всех участников надеть свои лучшие одежды, постричься и побриться, даже конскую сбрую потребовала украсить разноцветными лентами и блестками, а седла брать только двойные:

— Как раз на них своих красавиц и посадите!

Давно на Войсковом Дворище не звучало столько смеха и шуток, как при этих сборах. Но княжне общее веселье внушало все большее опасение.

— А что вы будете делать, если лесовики запрутся и не захотят выходить?

— Придется силой их делать счастливыми, — куражился Рыбья Кровь. — Разобьем ворота, выгоним из землянок, и пусть только попробуют не радоваться нашему прибытию.

— Все, я тоже еду с тобой, — твердо сказала перед самым выходом жена.

Князь не сильно возражал: выгоняет его на мороз, пускай и сама померзнет рядом. Кроме Нежаны в поход Всеслава решила взять также пять жен десятских и вожаков:

— Лучше им вести переговоры, а не твоим страшилищам.

Женихов набрали пять ватаг: три верховых и две разместили на десяти санях. Три крытых возка взяли для княжны и жен десятских. Захватили и четыре камнемета.

— Зачем, если все будем делать миром? — встревожилась Всеслава.

— Для любого мира это самое лучшее средство, — усмехнулся муж.

Путь определили вверх по реке на север. Крепкий мороз превратил русло Липы в гладкий лед, двигаться по которому было одно удовольствие. К исходу дня прошли почти пятьдесят верст, не останавливаясь ни в Арсе, ни в своем сторожевом селище. На первом лесном ночлеге испытали крошечные войлочные шалаши, подаренные Дарнику в Черном Яре тарначским воеводой. По трое, четверо согревать себя в них только собственным дыханием оказалось вполне возможным, хотя наутро почти у всех воинов от такого «сугрева» порядком болели головы.

Следующее сторожевое селище находилось у правого притока Липы, который вел к их дальнему городищу Северску. Переночевав в тепле, свернули направо, на главное русло самой Липы, во владения Арса, куда раньше Дарник воздерживался заходить. Конные дозоры трусили вдоль обоих берегов реки, высматривая человеческие следы. За целый день пути обнаружили лишь развалины двух давно покинутых селищ.

На третье утро походников поджидала удача: прорубь, от которой санный след вел вглубь леса. Пойдя по нему, колонна липовцев верст через пять вышла к лесной засеке, где санная колея, петляя, подныривала под сваленные деревья. Лай собак и звук железного била указывали на близость жилья. С трудом преодолев узкий лаз в засеке, колонна вышла на небольшое выгонное поле, за которым располагалось большое селище, окруженное полуторасаженным тыном. Ворота находились на высоком бугре, и, чтобы пройти к ним, надо было проехать по насыпи вдоль тына, подставляясь под возможные стрелы защитников селища. Выглядывающие из-за ограды жители настороженно смотрели на вооруженных пришельцев.

— Ну, так где там твои переговорщицы? — обратился Дарник к жене.

Княжна заметно заробела.

— Пускай они сначала как следует рассмотрят нас, — неуверенно попросила она.

— Хорошо, пускай рассмотрят. — Дарник подал знак выставлять мишени.

Следующий час бойники вовсю занимались своими боевыми играми. В мишени летели стрелы и сулицы, силачи бросали на дальность тяжелые камни, конники на полном скаку подбирали с земли топоры и пики. Ближе к селищу деловито сновали пять липовских жен, своим беззаботным хозяйским видом давая понять, что намерения у непрошеных гостей самые мирные. Наконец ворота чуть приоткрылись, и из них вышли двое переговорщиков: седой старик и чернобородый мужчина.

Князь вдруг остро ощутил нелепость всей их жениховской затеи. Ну как нормальные лесовики могут выдать за красивые побрякушки ста незнакомым мужикам десять — пятнадцать своих дочерей и сестер? Да они костьми лягут, а не согласятся на такую сделку. И виноват во всем будет именно он, Дарник. Всеслава задорно взглянула на мужа:

— Давай я сама.

— Ну попробуй, — разрешил он.

Смерды были словенами, их полушубки отличались неказистостью и бедностью отделки — явное свидетельство оторванности селища от больших торжищ. Обменявшись с князем и княжной традиционными приветствиями и сообщив что называют свое селище Жить, они захотели узнать, что привело княжескую дружину в их края.

— Мы три дня в дороге, — взялась отвечать им Всеслава. — Наши женщины сильно замерзли и очень хотят погреться в бане.

Дарник с оторопью покосился на жену: уж не хочет ли она сама лезть в пасть к незнакомым людям. Староста и чернобородый тоже озадаченно переглянулись.

— Мы понимаем, что всю дружину в вашем селище разместить нельзя, — продолжала щебетать княжна. — Можно ли нам поставить свой стан прямо здесь?

— Можно, — отвечал староста. — А женщины будут мыться одни или с мужьями?

— С мужьями.

Староста выразительно покосился на вооруженных дружинников.

— Не беспокойтесь, — сказала Всеслава. — Мы знаем обычай и в чужой дом с мечами не входим.

— А княгиня с князем тоже хотят баню? — подал голос чернобородый.

— Очень хотим. А еще нам нужно сено и овес.

Серебряные дирхемы в уплату за сено лесовиков интересовали мало, зато чугунные сковороды и горшки в обмен были приняты с большим удовольствием.

— Неужели вот так возьмете и без оружия туда пойдете? — изумлялся сотский дружины, которого Рыбья Кровь оставлял вместо себя.

— Ты хочешь, чтобы я был не таким смелым, как моя жена? — хорохорился князь, хотя не испытывал ни малейшего желания заходить безоружным куда бы то ни было. — Я знаю, с камнеметами, если что, ты умеешь распорядиться.

Оставив при себе одни ножи — знак свободного человека, шесть семейных пар направились в Жить. Дома в ней располагались лучами от центральной площади и шли в три кольца: непосредственно к площади примыкали жилища глав семей, за ними шли дома сыновей и третье кольцо составляли хлева, конюшни и бани.

Лучшим жилищем оказался не дом старосты, а дом чернобородого. Как понял Дарник, именно он возглавлял в селище большие охоты и руководил всеми общими работами, оставляя отцу-старосте судебные и жреческие дела. От ворот до дома чернобородого гостей сопровождала толпа женщин и детей, мужчины следовали чуть поодаль. Больше всего внимания уделялось князю и княгине, таких знатных людей здесь еще не видели. До них беспрестанно кто-то незаметно дотрагивался, и терпеть это было крайне неприятно. Посмотрев на жену, Дарник злорадно убедился, что и ей это тоже не в радость.

Пока топили лучшую баню, гостям устроили богатый пир. Все шло хорошо, вот только объяснять, кто он и чем знаменит, оказалось удивительно неловко — за своей известностью Дарник давно отвык от подобной необходимости. Всеслава между тем приступила к сватовским обязанностям. Громко, чтобы услышали и за пределами горницы, похвалила красоту житевских молодок и заявила, что в их дружине есть немало славных воинов, которых они с мужем хотели бы женить.

— А что они умеют, кроме как мечом махать? — без особого почтения спросила жена чернобородого. — Вот убьют его в походе и что молодой вдове тогда делать?

— А молодая вдова и с голоду не помрет, и еще лучше себе мужа сможет найти, — не затруднилась с ответом княжна. — Отсюда до Липова хорошим ходом три дня пути. Если ваши дочери будут жить в городе, то и вам туда свободный проход. Получите медные знаки, и никто родню жены княжеского гридя не посмеет обидеть.

— А арсы? — тут же проявил свою осведомленность чернобородый. — Мимо них придется пробираться.

— Вот вам настоящий арс, пускай он и скажет, — представила Всеслава княжеского телохранителя, скуластого крепыша с длинным чубом на бритой голове.

— У арсов свои селища и городища, им княжеского не надо, — охотно пояснил тот.

— А мы теперь арсовы или княжеские? — в лоб, с нехорошим прищуром, спросил у Дарника чернобородый.

— Пока Жить жареный петух не клюнул, вы ничьи, — Рыбья Кровь тоже не стал хитрить. — А пойдет промеж вас вражда или другие лесные люди нападут, тогда милости просим. Да и вообще, вы все на собственной родне женитесь, что ли? Показывайте, где соседи живут, буду с ними тоже разговаривать.

— Если мы их покажем, тогда у нас с ними точно вражда пойдет, — сказал чернобородый. Все сидящие за столом невесело рассмеялись и больше к этому не возвращались.

В бане мылись по две семейные пары. Дарнику такое не было в новинку, и он хотел посмотреть как воспримет чужого голого мужике княжна. Впрочем, в маленькой помывочной и в еще более крошечной парной видно почти ничего не было, поэтому сделать какие-то выводы не удалось.

Потом снова было общее застолье, на котором решалось само сватовство.

— Да как же кто выбрать сумеет, если в первый раз только и видит? — недоумевала хозяйка дома. — У нас девки скромные, первые выбирать не станут.

— А очень просто, — непринужденно объясняла Всеслава. — Гридям ведь тоже на них как следует посмотреть надо. Вот пускай девки попоют и потанцуют, а парни свое молодечество покажут. С выбором тоже договоримся. К женихам привяжем мешки с камнями и заставим бегать за своими невестами. Та, которой он понравится, сама постарается, чтобы он ее догнал.

Ответом княжне был громовой хохот всех присутствующих — так им это понравилось.

Житевцы настойчиво предлагали распаренным гостям заночевать в селище, но даже Всеслава была против:

— Наше дело дорожное, потом только еще труднее будет на морозе ночевать.

Укладываясь чуть позже с женой на ночлег в крытом возке, Рыбья Кровь вынужден был признать:

— Я бы в жизни до такого не додумался! Ты сама это придумала или кто подсказал?

— Просто хорошо подумала, как быть, когда тебя выбирают и чтобы ты сама тоже могла выбрать, вот и сошлось, — объяснила она, польщенная его похвалой.

Условия предстоящей сватовской игры пришлись по душе не всем «женихам», многие опасались, что над ними будут потешаться как чужие, так и свои. Тем не менее утром три десятка бойников изъявили готовность погоняться за невестами. Толпа житевцев, высыпавшая на поле, вытолкнула вперед восемнадцать невест. Те всячески отворачивались и смущенно хихикали.

По знаку князя женихи, раздевшись до пояса, выходили в круг и занимались борьбой, сначала просто на снегу, а потом и на конях, стараясь стащить друг друга с седла. Затем запели и затанцевали невесты. Первая скованность быстро прошла и у участников, и у зрителей. В укладывании камней в заплечные мешки больше всех усердствовали будущие тещи. Женихи и невесты уже без всякого стеснения стреляли друг на друга глазами, делая сразу по два-три возможных выбора.

Когда первый липовец направился к ряду невест, все, раскрыв рты, замерли, стараясь не пропустить самое интересное. От щек выбранной им девушки можно было разжигать костер. Пока жениху вскидывали на плечи тяжеленный мешок с камнями, мать со старшими сестрами подкашивали невесте юбку. Удар булавы о медный щит — и пара бросилась вперед. Казалось, легкой невесте ничего не стоит убежать от неповоротливого тяжеловеса, но шагов через тридцать ноги невесты запутались в юбке, и она в полный рост растянулась. Тут же вскочила, но оказалась в руках жениха. Ее пример для других невест послужил хорошим уроком, как действовать. Теперь уже ни один бойник не мог догнать свою суженую с первого раза, если только она сама не падала. Пробежав один круг, неудачник отходил в сторону, предоставляя очередь своему товарищу, чтобы, отдышавшись, чуть позже повторить погоню за другой невестой, к полному восторгу зрителей. Когда девицы закончились, на беговую тропу вышли шесть молодых вдовиц. За ними тоже нашлось немало охотников побегать.

Никогда прежде житевский луг не видел подобного веселья и радостного возбуждения. Чтобы лучше закрепить сватовство, состоялся обмен подарками. Родичам невест вручали заморские ткани и украшения, чугунную посуду и плотничий инструмент. Те также не остались в долгу, снабжая «будущих жен», помимо подушек и перин, мехами и домоткаными тканями, прялками и корытами, мешками с пшеницей и домашней живностью. Свою первую брачную ночь все молодые провели в натопленных избах селища.

Выйдя на следующий день к реке, жениховское войско разделилось: молодожены, нагруженные приданым, направились восвояси вниз по течению на Липов, остальные продолжили свой путь вверх по реке.

Еще больший успех ждал дарникцев в городище Козодой, вотчине арсов. Здесь много слышали о липовском князе и не прочь были даже перейти под его руку. Но Молодой Хозяин воздержался принимать их предложения, согласен был на него только после полюбовного договора с Арсом. Зато невест с теми же играми в догонялки в городище добыли почти четыре десятка.

Впору было разворачиваться назад, но тридцать оставшихся без жен бойников, раззадорившись, требовали продолжения похода. Оставив новых молодоженов на время в гостеприимном Козодое, Дарник с остальными воинами, четырьмя возками и тремя санями поскакал дальше.

Селище Затеси находилось в самом сердце большого буреломного леса. Повинуясь нехорошему предчувствию, князь хотел прервать попытки пробраться сквозь густо наваленные и людьми и ветром деревья, но бойники твердили свое:

— Ну еще чуть-чуть пройдем, ну еще.

Обнесенное старым, покосившимся тыном селище появилось внезапно сбоку, так что колонна липовцев проследовала сначала мимо него, а уж потом, обогнув, оказалась на небольшой вырубке перед его воротами. В Козодое, когда пятеро гридей с женами лихо подскакали к воротам, ссадили на землю жен и ускакали обратно, это встретило самый благоприятный прием. То же самое проделали и у ворот Затесей. Но едва пять жен остались одни перед воротами селища, как из-за тына в них тотчас без всякого предупреждения полетели стрелы. Мужья бросились на выручку и получили порцию стрел себе и лошадям.

Дарник не верил своим глазам. Две жены убиты были сразу, третья умерла чуть погодя. Еще две женщины, четверо мужчин и пятеро коней получили ранения.

— Как же так? Что же это? — растерянно повторяла Всеслава.

Князю не потребовалось ничего говорить, легкое движение руки — и трое саней со своими камнеметами развернулись перед воротами Затесей. С собой камнеметчики имели лишь запас «железных орехов», поэтому стреляли кругляшами из стволов деревьев, завернутыми в паклю, которую поджигали и в таком виде посылали через ограду на крыши домов. Вскоре ворота селища распахнулись, и из них высыпало тридцать или сорок мужиков с топорами и вилами. Один залп трех камнеметов железными орехами и шестьдесят стрел из двадцати луков полностью смели нападавших.

Врываться в селище не посчитали нужным — над домами занималось непогасимое пламя, и вместе с убитыми мужчинами этого для хорошей кары было вполне достаточно. Всеслава хлопотала около раненых жен, вымаливая у них прощение. Все бойники чувствовали себя глубоко подавленными, не принесла облегчения даже столь основательная месть.

Дарник удивлялся собственной жене. В любом своем проступке у женщин всегда виноват кто угодно, только не они сами. А Всеслава взяла и во всем происшедшем обвинила одну себя.

— Это мне по заслугам. Чтобы не была такой самоуверенной. Чтобы не была такой самонадеянной. Чтобы не считала себя самой умной, — снова и снова повторяла она по дороге в Липов.

— Да ладно, — говорил ей в утешение муж. — Похода без убитых не бывает.

— Если бы мы чуть-чуть подождали, чуть-чуть остереглись, ничего этого не случилось бы.

— Если все делать правильно, то тогда и жить не захочется.

— Это знак мне с небес, что я взялась не за свое дело.

— За свое, за свое, — не соглашался князь. — Просто я следующий раз поумней будем.

В Козодое, присоединив к себе счастливых молодоженов, бойники неохотно отвечали на их расспросы:

— Ну не захотели в этих проклятых Затесях отдавать нам своих девок. Как дурные с топорами бросились. Помяли их, конечно, не без этого.

Скачке по гладкому льду уже ничто не мешало, и в три дня домчались до Липова. Хоть Дарник и утешал жену, что шестьдесят добытых жен тоже хороший результат, но самого грызло крайнее недовольство: в таком нехитром деле — и такая незадача с убитыми липовчанками. Его досада стала еще сильней, когда ему в голову неожиданно пришел гораздо лучший способ поиска невест: надо всех холостых гридей и бойников направить в крепостные гарнизоны Перегуда и Туруса, где гораздо сподручней найти невесту среди окружающих лесных селений, а равное количество женатых воинов забрать в Липов. Как мог он до такой простой мысли не додуматься месяцем раньше? Больше всего его бесила невозможность кому-либо доказать, что он был в этом дурацком походе лишь сторонним наблюдателем, а не предводителем.

Однако оправдываться ни перед кем не пришлось. Встретивший их дозорный разъезд сообщил, что воеводу-наместника на охоте сильно помял медведь. Оставив на княжну жениховский поезд, Дарник пересел на запасного коня и наметом помчался в город. Быстряна он застал уже при последнем издыхании.

— Ну вот, не повезло, — чуть слышно прошептал воевода Молодому Хозяину и спустя полчаса навсегда закрыл глаза.

На Дарника смерть старого боевого соратника подействовала крайне угнетающе. Кривонос с Лисичем и Меченый с Бортем были с ним еще раньше старого руса, но именно поединок с Быстряном и все его дальнейшее поведение вывели бежецкого подростка на понимание того, что есть настоящий воин и войсковой вожак. Он и не брал последнее время Быстряна с собой именно потому, что не хотел его подвергать лишним опасностям. Сверхнадежный воевода нужен был ему в Липове, ведь тогда он мог о своей столице совсем не тревожиться. И вот такая нелепая смерть!

Собрав думный совет, Рыбья Кровь распорядился запретить хорунжим и сотским охотиться на медведя и тура.

— А не подумают, что мы просто боимся? — возразил Меченый.

— Вы слишком дорого стоите, чтобы достаться медведю, — Дарник был непреклонен.

— Лось тоже пробивает копытом человека насквозь, — обронил Буртым.

— На лося охотьтесь сколько влезет. Если еще и лось вас прибьет, я буду три дня смеяться вместе со всеми, — мрачно произнес князь.

При погребении главного воеводы он приказал на погребальный костер вместо настоящего оружия положить меч, кинжал и клевец, сделанные из дерева. Войско недоумевало: оружейницы ломятся от нового и трофейного оружия — как можно так скопидомничать?

— Кладите только то, что может сгореть. Если его боевой меч не может со своим хозяином подняться к небу, то нечего ему быть приманкой для грабителей могил, — настоял на своем Молодой Хозяин.

Вместе с воеводой на добровольное сожжение согласилась его наложница Вета, чем сильно переполошила весь город, — о таком липовцы много слышали, но никогда не видели. Поступок наложницы всеми воспринимался как высшее проявление верности и любви. Один лишь Дарник думал иначе. Кому как не ему было знать эту глупую ленивую деваху, которую он сам четыре года назад подарил Быстряну. Какие-то нежные чувства за Ветой к старому русу он готов был признать, но помнил и другое: за все время она так и не сумела завести себе подруг или заслужить чье-либо уважение. А собачья привязанность к своему господину у нее возникла просто потому, что он был единственный, кто никогда не смеялся над ней. Не особо удивило и ее желание взойти на погребальный костер: лучше так, чем снова оказаться никому не нужным человечком. И все же, когда Вета, выпив сонного зелья, без колебаний взобралась на сложенные колодцем бревна и легла рядом с воеводой-наместником на дощатый помост, у Дарника по спине пробежал легкий озноб — своевольный обрыв собственной жизни внушил ему такое же почтение, как и всем собравшимся вокруг липовцам.

Погребальному костру Быстряна отвели отдельное место и после сожжения возвели над ним пятисаженный курган.

— А вот здесь с деревянным мечом будете сжигать меня, — указал приближенным Рыбья Кровь на соседнюю лесную проплешину. — Курган можете возвести на одну сажень выше.

Стоявшая рядом Всеслава испуганно посмотрела на мужа. Вечером в опочивальне Дарник не удержался от новой мрачной шутки:

— Пора обучать тебя быть хорошей княжеской вдовой.

— Не смей даже говорить об этом! — обиженно воскликнула жена.

Смерть воеводы явилась для князя некой поворотной точкой, позволившей взглянуть иначе на многое вокруг. Кстати пришелся и случай, произошедший на торжище сразу после похорон. Дарник с Корнеем и двумя арсами шел между торговых рядов, чтобы увидеть какие-либо заморские редкости, которые все чаще появлялись там, как вдруг непонятно откуда выскочившая деваха со всего маха врезалась в него. Повезло еще, что он успел подставить плечо, и столкновение ушибло больше деваху, чем его. Поразило другое: живое, розовощекое создание в нарядной шубке в остолбенении разинуло рот и издало несколько нечленораздельных звуков. В ответ князь лишь коротко хохотнул и как ни в чем не бывало прошел дальше.

Этот животный ужас, застывший в глазах девахи, потом долго преследовал его и не давал успокоиться. Одно дело был страх перед ним, Дарником, чужих воинов, а совсем другое — вот такое неподдельное выражение этого страха у свободной молодой липовки, будто она ни мгновения не сомневалась, что за подобный проступок ее сейчас схватят и предадут самой мучительной смерти. Да, к нему на суд приводили даже из дальних селищ преступников, достойных смертной казни. Но все же знают, почему так происходит. Если преступника не убили самосудом в момент преступления, то предать его смерти на следующий день на холодную голову мало кто может решиться — боги за такое наказывают! Даже Быстрян не решался на такие казни — ждал князя. Впрочем, и он, Дарник, неплохо еще в самом начале липовского воеводства выкрутился из этой западни: когда темница переполнялась, преступники бросали жребий — один получал свободу, другой шел на виселицу — и абсолютно все, включая, наверное, и богов, были этим довольны. Выходит, зря он так в душе кичился своим великодушием к простым смердам, если они его все равно считают убийцей и насильником.

Такое открытие заставило князя на некоторое время насколько можно затаиться и как следует приглядеться к окружающей обстановке. Большие войсковые щедро оплаченные заказы и пропиваемое гридями жалованье не просто породили целое сословие богатых и деятельных людей, которым уже были не страшны даже пожары и неурожаи, а и сделали этих людей самоуверенными и предприимчивыми. Более того, многие из них теперь искали нового применения своим возросшим возможностям.

Едва были насыпаны последние корзины земли над курганом Быстряна, как на Войсковом Дворище начались самые активные происки и козни приближенных вокруг тех, кто желал занять освободившееся второе место в княжестве. Дарник воспринял это спокойно: все правильно, людям свойственно примыкать к тому или иному вожаку и стремиться вместе с ним подняться как можно выше. Все войско и богатые горожане быстро разделились на три группы, ратуя каждая за своего негласного предводителя.

Одну группу составляли сторонники хорунжего Кривоноса, который уже однажды был, хоть и не слишком удачно, наместником Липова, да и вообще считал себя еще в их первой бойникской ватаге, если не вторым, то уж точно третьим человеком. В его пользу говорила и дорога, самостоятельно проложенная им в Северск, и крепкое хозяйничанье в своем воеводском селище. За него горой стояли купцы и ремесленники.

Вторым шел Меченый. Помимо доблести на ратном поле, он хорошо умел себя подать и в мирной жизни: носил изысканную одежду, устраивал богатые пиры, держал самых резвых лошадей. Его обожали воины собственной хоругви, да и для прочей молодежи Липова он был предметом для подражания, что порой неприятно кололо Дарника — ему самому хотелось быть таким предметом. Корнею невзначай однажды удалось раскрыть князю глаза на эту «странную» ситуацию:

— Подражать можно какому-то человеку, а ты ведь у нас не человек, а явление злой природы.

Третью партию составляли отцы города, усиленно выдвигавшие старосту Охлопа, мол, доколе нам терпеть засилье пришлых людей! Их поддерживали не только все коренные липовцы и их сыновья, перебравшиеся в пригородные селища, но и зятья-гриди из ранних войсковых наборов.

Раздавались также отдельные голоса в пользу княжны, ведь прошлое лето она правила со своим дядей, и неплохо. Однако сторонников у нее было немного.

— Матереют твои липовцы потихоньку, — отметил это соперничество группировок Фемел. — Сначала из городища превратились в город числом, а теперь и умом превращаются.

— Сразу у всех количество ума прибавилось! — насмешничал Молодой Хозяин.

— Не количество ума, а его суть, — поправил дворский тиун. — Из деревенщин горожанами становятся.

— Это как же?

— Меньше шкурных интересов, а больше общих. Начинают любить и ценить свое собственное мнение. Еще немного — и за правду на мечи полезут. Пора уже думать, как им укорот найти.

Дарник ромею не поверил, думал: лишнее сочиняет. Но буквально через несколько дней к нему в малую трапезную влетел испуганный вожак:

— На торжище резня! Купцов бьют!

Случилось следующее. Один липовец с семьей выбрался на посадское торжище сделать ряд мелких покупок. Днем раньше он расплатился за покупки золотым ромейским солидом, с которого ему дали сдачу серебряными дирхемами. Теперь же торговец заморским бисером наотрез отказался принимать в оплату эти дирхемы, заявив, что они сильно истерты и настоящей цены не имеют. Тот, кто давал липовцу сдачу, с торжища уже уехал, поэтому торговец бисером лишь пожимал плечами: надо было раньше лучше смотреть. Слово за слово, кто-то кого-то толкнул, другой толкнул в ответ, из рассеченной губы полилась кровь, женщины закричали «Убивают!», к липовцу пришли на помощь соседи-родичи, к торговцу — его напарники по торговому обозу, и завязалась большая драка. В этот момент на торжище как раз выезжал новый торговый обоз, его охранники, обороняясь, взялись за мечи, немедленно схватились за колья и ножи и липовцы. Скучающие без службы бойники с восторгом принялись крушить повозки и прилавки. Досталось и княжеским лавкам. Побоище стало всеобщим. Прибежавшие стражники могли защитить разве что себя самих. Торговцы, оказавшись в меньшинстве, отступили и закрылись на ближнем гостином дворе.

Князь с арсами застал уже итог посадского сражения: одиннадцать убитых торговцев и четыре трупа у липовцев. Резаных ран, выбитых зубов, сломанных носов, ребер и рук никто даже не считал.

— Взять зачинщиков! — приказал Дарник.

Арсы похватали два десятка липовцев, из тех, кто еще крепко стоял на ногах. В темнице-порубе места на всех не хватило, поэтому их потащили в арсову гридницу на Войсковом Дворище.

Не успел Рыбья Кровь вернуться к своей прерванной трапезе, как ударил вечевой колокол. Делать нечего — князь с арсами вновь отправился в посад, а Буртыму велел выводить туда две полусотни конников-трапезитов с плетками в руках. На вечевой площади собралась половина города, требовали освободить схваченных людинов, так теперь называли себя липовцы в противоположность смердам из селищ. С прибытием князя крики еще больше усилились:

— Не зачинщики они!

— Тогда и купцов хватай!

— Сколько можно терпеть торгашей-кровопийцев!

— Сначала освободи людинов, а потом суди!

Дарник с коня перешагнул на помост вечевого колокола, встал в самом центре и, утвердив кисти рук на рукоятках мечей, зло и невозмутимо рассматривал толпу. Волнение и раздражение двух тысяч людей скорее успокаивали его, чем горячили, зато ужасно хотелось сделать что-то такое, что послужило бы им на будущее хорошим уроком. Но все правильные и сильные слова, что приходили ему сейчас на ум, казались пустыми и совсем здесь не подходящими. Толпа между тем слегка успокоилась, опасливо поглядывая на вооруженных плетками всадников.

Князь поднял руку, призывая к полной тишине.

— Вы все сделали правильно, — неторопливо начал он. — Я не буду узнавать, кто был прав, кто виноват. Схваченных людинов сегодня же освободят. Но я хочу спросить вас: надо или не надо, чтобы купцы приезжали в Липов?

Горожане лишь переглядывались между собой, сбитые с толку его неожиданной уступчивостью.

— Если не надо, то завтра здесь не будет ни одного торговца.

— А где ты сам для Всеславы серьги возьмешь? — раздался молодой дерзкий голос.

— Не боись. Князь уже набрал ей всего на десять лет вперед, — тотчас отозвался из толпы другой голос.

Легкий смех пробежал по рядам липовцев.

— Да нам бы пускай купцы были, только без лукавства и обмана, — за всех обратился к Дарнику старик со сморщенным лицом.

— Где ты видел купцов без обмана! — высказал свое стоящий рядом молодец. — Пусть князь их и наказывает.

Толпа одобрительно загудела. Рыбья Кровь вздрогнул от радости — ему в голову пришла замечательная мысль.

— Так вы хотите, чтобы я судил купцов за обман? — как воинский клич, выкрикнул он.

— Хоти-им! — был ему дружный общий ответ.

— Только купцов или всех?

— Всех! — снова дружно выдохнула толпа, не очень вдумываясь в смысл собственного ответа.

— Клянитесь на ноже!

— Клянемся! — Вверх взметнулись лезвия сотен ножей.

Дарник оглянулся на арсов:

— Где писарь?

Тот появился на площади вместе с воеводами и через минуту уже стоял возле князя с чистым пергаментом и непременной чернильницей. Дарник стал ему что-то тихо диктовать, а писарь быстро писал, положив пергамент на подставленный арсом щит. Толпа напряженно ждала, не понимая, что Молодой Хозяин задумал. Наконец запись была составлена, и по знаку князя на помост поднялся арс-грамотей, обладатель зычного голоса.

— Мой малый суд таков, — объявил Дарник. — За четырех убитых людинов с купцов будет взята вира по пятьдесят дирхемов на каждого убитого. Такая же вира за убитых купцов будет взята с каждого дворища в Городце, Островце и посаде. Согласны?

— Согласны, — раздались облегченные голоса.

— Теперь суд большой, — сказал князь и сделал знак арсу: читай.

— «Вот уже четыре года жители Липова нарушают ряд, заключенный ими прежде с вольными бойниками, а затем с княжескими гридями. Подымная подать всегда и всюду бралась с каждого очага. Ныне она берется с каждого дворища, а в них имеется два, три, а то и четыре очага. Четыре года недоимок князь согласен простить, впредь же подымная подать будет браться по числу очагов».

Толпа поражение молчала. Это была еще старая уловка Липова против арсов. Чтобы поменьше платить, липовцы почти не строили новых дворищ, лишь расширяли старые и помимо больших бань ставили дополнительные «куриные кухни» — особые пристройки к хлевам, якобы для готовки корма для скотины. На самом же деле и в банях, и в «куриных кухнях» жили целые семьи взрослых детей. Потом, когда угроза арсов миновала, старшие сыновья стали отселяться в дальние селища, но и там сохраняли прежние привычки: в банях и «куриных кухнях» держали семьи женатых работников-рядовичей. Фемел давно указывал на сие ловкачество, но Дарник отмахивался: пока не стоит ворошить пчелиный улей, пусть все идет как идет. И вот решающий момент настал.

— А воеводы тоже платить будут? — в полной тишине спросил морщинистый старик.

Князь снова про себя возликовал — какой замечательный повод и тех приструнить.

— И воеводы, и тиуны, и липовские купцы, — твердо постановил он.

— А когда платить? — вырвалось у кого-то из толпы.

— Следующей осенью. Кто особо жадный, успеет еще все свои бани и кухни убрать.

По толпе пробежал невеселый смешок — видимо, та же мысль многим пришла в голову. Дарник сошел с помоста и вскочил на подведенного коня, успев заметить, что все три претендента на наместничество и Фемел тоже были свидетелями его слов. Не откладывая дела в долгий ящик, он по очереди с глазу на глаз решил встретиться с ними.

Первым в приемный покой явился дворский тиун.

— Блестяще! Лучше не бывает! И хватило у тебя терпения столько тянуть! Зато ударил наповал в самую середку! — запел он похвалы князю прямо с порога. — Почему жрецов не назвал, с них тоже не мешало по мешку зерна слупить.

— Опять забываешься, ромей, — притворясь сердитым, осадил его Рыбья Кровь. — Про место воеводы-наместника что скажешь? А если без меня будет править Всеслава и ты ей в помощь?

— Ни за что! — решительно запротестовал тиун.

— Неужели хуже Шелеста справишься?

— В это лето и Шелест не справится, — убежденно сказал Фемел. — Я же говорю, людины Липова меняются прямо на глазах. Управлять ими нужен тот, кто крови не боится.

— А ты боишься? — недоверчиво усмехнулся Дарник.

— Свою кровь терять не хочу. Я вас, словен и руссов, знаю. Прольешь вашу кровь, потом никакой пользой не загладишь, всегда помнить будете. А Всеславе просто возраста не хватает. Через пять лет будет то что надо, а пока малолетка.

Дарник не преминул передать этот разговор жене. К его удивлению, она полностью согласилась с ромеем:

— У меня, в самом деле, еще не все получается. Лучше я пока со стороны посмотрю. Пусть только твой наместник все докладывает мне о своих делах. А мне с моей опричниной и со Славичем забот хватит.

Больше всего его удивило, что жена даже не спросила, кого он собирается ставить наместником, хотя видно было, что узнать ей хочется.

Кривонос явно догадывался, зачем его позвал к себе князь, смотрел напряженно и собранно.

— Готов ли ты управлять без меня Липовым? — прямо спросил Молодой Хозяин.

— Да раньше как-то получалось, — делано скромно потупился бывший охотник за рабами.

— А вечевого колокола не боишься?

— Так он звонит не каждый день. До твоего возвращения вдруг да помолчит.

Такой уверенности можно было только позавидовать.

— Завтра поедешь наместником в Перегуд.

— Как же так? — даже растерялся хорунжий. — У меня тут и селище, и дворище, и мастерские, и торговый обоз собираюсь отправить.

— Все то же самое сделаешь в Перегуде, — князь был непреклонен. — А здесь оставишь своего тиуна. Через год липовского наместника будут выбирать на вече. Надо, чтобы громче всех кричали твое имя.

Перегуд был втрое больше Липова и лишь условно принадлежал их княжеству. Служить там было испытанием не из легких, и Кривонос знал это.

— А сейчас кого оставишь? Меченого? — ревниво поинтересовался он.

— Если не Меченого, то поедешь?

— Тогда поеду, — согласился хорунжий.

Оказалось, что не меньше оглядывается на Кривоноса и Меченый.

— Кого, думаешь, надо оставить в Липове наместником? — без обиняков попросил совета у главного камнеметчика Дарник.

— Да по старшинству вроде Кривонос должен, — нехотя признался тот.

— Кривонос едет наместником в Перегуд.

Меченый не мог сдержать довольной улыбки.

— Тебе не с ним надо равняться, а с Бортем, — строго заметил князь. — Тот уже второй год в Турусе. Рвется сюда. Поедешь ему на смену. Посмотрим, сумеешь ли управлять лучше своего родича.

— А здесь кого оставишь?

— Охлопа.

— Ну этот понаделает делов! — усмехнулся хорунжий, чувствуя себя от подобного выбора князя ничуть не уязвленным, что Дарнику и требовалось.

Затем настал черед тихого и покладистого старосты Липова. Пренебрежительная усмешка Меченого по поводу старосты раззадорила князя, и, как раньше в случае с хоругвью ополченцев, он решил хорошенько поддержать Охлопа.

— Хочу назначить тебя воеводой-наместником Липова, — легко, как о чем-то незначительном, произнес Рыбья Кровь, внимательно наблюдая за реакцией третьего претендента.

— Да какой из меня воевода? — Староста, казалось, возражал не только лицом, но всем своим крепким коренастым телом. — Кто ж меня из гридей послушается? Да и вообще… Вас всех сейчас больше, чем нас, — невольно вырвалось у него.

— Зачем тогда вечевой колокол вешали? Нет уж, раз повесили, берите и власть в руки, — убеждал Дарник. — Сначала только на лето, а потом и на все время. Забыл, что не вы мне служите, а я вам? И с гридями уладим. Городское войско пусть на стенах сидит, а тебе выделим особую стражу для порядка в Липове.

— Да кто меня слушаться будет? — твердил Охлоп. — Я их в поруб, что ли, сажать буду?

— Надо будет, и в поруб посадишь. В общем, решено. Теперь слушай, что тебе делать дальше… — И Молодой Хозяин стал объяснять старосте, как ему вести себя впредь на думных советах.

Привычка Дарника не слишком откровенничать о своих планах с кем бы то ни было сослужила в данном случае хорошую службу. Уже на ближайшем совете Охлоп выступил и сказал, что нужно посылать холостяков в Перегуд, оба Туруса, Малый Булгар и Северск, а оттуда забирать женатых гридей. Воеводы и тиуны не могли поверить своим ушам. Особенно когда князь тут же отдал распоряжение Кривоносу и Меченому именно холостяков набирать с собой в Перегуд и Турус.

Дальше все продолжалось в том же духе. Отныне все, что говорил на советах староста, было дельно и умно. Думцы-советники, уже прослышав, что Охлоп останется наместником, когда войско двинется в поход, относили его бойкость за счет желания доказать всем свои скрытые способности. Один Фемел догадывался, в чем дело:

— Свои мысли вкладываешь в чужие уста. Смотри, как бы народ, в самом деле, не поверил, что ты сам для Липова уже не очень нужен.

— Я когда-то тоже думал, что если много сокровенного высказать, то потом у самого ничего не останется, — признался ромею князь. — А получается наоборот: чем больше важного я из себя выдаю, тем больше оно во мне снова появляется.

— Через два дня годовщина нашей свадьбы, — объявила мужу Всеслава.

По нарочито спокойному голосу Дарник тотчас почувствовал, как серьезно она ожидает его ответа. Однажды на подобный вопрос Шуши он отделался веселой шуткой и получил от наложницы порядочный нагоняй.

— Я помню, — соврал он на этот раз. — Даже выбрал тебе подарок.

— Правда?! — растрогалась княжна. — А мне казалось, что такие вещи ты не можешь помнить.

— А еще мне Фемел недавно сказал, что князья не должны быть счастливыми семьянинами, — Дарник хоть таким образом высказал свою скрытую насмешку.

— Это почему же? — возмутилась жена.

— Если князь сильно радеет о семье, то, значит, княжеству служит вполсилы.

— Какие глупости! Если от Фемела наложницы к десятским убегают, то пусть всех с собой не равняет, — проявила свою осведомленность Всеслава. — А кроме подарка что?

— А что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты придумал что-то особенное.

— Обязательно, — с легкостью пообещал он.

Однако уже через час у него волосы зашевелились на голове от чрезмерных умственных усилий. «Что-то особенное» означало, что до сих пор ничего особенного не было. Забыв про все срочные и не срочные дела, он безостановочно думал над решением такого вроде бы совершенно пустячного дела и ничего не мог выбрать. Вечером, когда Дарник обходил с проверкой стену Войскового Дворища, его взгляд остановился на ребятишках, что шумно скатывались на санках по крутому склону на лед Липы. С завистью смотрел на их восторг и мельком подумал, что и княжне так покататься понравилось бы. Немного позже эта мысль стала обрастать дополнительными подробностями, и к ночи «что-то особенное» выстроилось окончательно. Правда, наутро весь план представился совершенно невыполнимым из-за того, что неизбежно надо было посвящать в него телохранителей и кое-кого из тиунов.

«А почему я должен им что-то говорить?» — чуть позже, рассердившись, спросил он сам себя и весь день занимался бурной тайной деятельностью. Самым трудным оказалось достать сонного зелья и обычных съестных припасов. Хорошо еще, что дворские рабы и слуги-рядовичи знали любовь князя к уединению и лишний раз ему старались на глаза не попадаться, так что он иногда мог оставаться совсем один. Задуманное все равно могло сорваться, если бы ребятня разобрала свои санки по домам, но, выглянув в вечерних сумерках из-за восточного тына, Дарник с облегчением отметил, что пять или шесть детских санок остались валяться у подножия берегового склона.

Наступила ночь. В княжеском доме затихли все звуки. Дарник дал жене как следует заснуть, затем, не зажигая свечей, стал собираться. В котомку с едой засунул инструменты и веревки, в другой мешок затолкал одеяла и запасную одежду, после чего осторожно разбудил Всеславу.

— Что? — спросонок не поняла та.

— Пошли. — Он протянул ей платье и сделал знак сохранять тишину.

Все поняв и ни о чем больше не спрашивая, княжна быстро оделась. Закинув на плечо котомку и взяв под мышку мешок с одеялами, Дарник осторожно открыл дверь. Навстречу им сунулся Пятнаш, здоровенный пес-волкодав, привезенный из Корояка княжне вместе с приданым.

— Бери его с собой. — Дарник протянул жене короткий поводок. — Только чтобы не лаял.

Всеслава привязала поводок к ошейнику Пятнаша и повела его за собой. В караульной, привалившись спинами к горячей печке, спали два арса-охранника. На столе уликой стояли пустой кувшин с квасом и глиняные кружки. Еще двое спящих арсов повстречались им на нижнем ярусе у входной двери. От княжеского дома до берегового тына было не больше полусотни шагов. На другой стороне Дворища у стены гридницы залаяли сторожевые псы. Пятнаш, повизгивая от драчливого нетерпения, дернулся к ним, Всеславе с трудом удалось его утихомирить.

Дарник повел их к тому месту в береговом тыне, которое можно было увидеть со сторожевой башни, только если хорошо высунуться из бойницы. Разумеется, в морозную ночь даже у самого бдительного стражника вряд ли могло возникнуть такое желание. Поднявшись на приступок, Молодой Хозяин перекинул за тын котомку и мешок. Потом обвязал пса веревкой поперек туловища и тоже спустил на береговой склон. Вторую веревку он ни к чему не привязал, а просто серединой зацепил за бревенчатое острие, а концы перебросил наружу.

— А мне как? — недоумевала княжна.

Рыбья Кровь вынул из-за пазухи прочную домотканую материю и, скрутив жгутом, связал ею кисти рук жены. Оседлав тын, он повесил Всеславу с помощью связанного кольца рук себе за спину и по сложенной вдвое веревке стал спускаться вниз. Через минуту они уже стояли на речном льду. Все прошло так стремительно и ладно, что князь даже сам удивился своей сноровке — словно каждый день только и делал, что похищал собственную жену.

— Вот это да! — Всеслава вполне разделяла его гордость. — А теперь куда?

Дарник огляделся. Луна пряталась за облаками, но и без нее все было прекрасно видно в синем отраженном снегом свете. Сдернув с тына веревку, он выбрал одни из санок, что попрочнее, и впряг в них Пятнаша. В детстве ему приходилось уже вот так запрягать в санки собак, поэтому связывание сбруи на крутящемся волкодаве не заняло много времени.

И вот Всеслава с мешками на санках, а он впереди держит за поводок пса, и все вместе они бегут и едут по льду подальше от города. Не останавливаясь, миновали через две версты полукруг Засечной черты, огибающей Липов по правому берегу, потом пошли шагом.

— Это и есть твоя придумка? — спросила Всеслава, встав с санок и идя пешком.

— Только начало, — отвечал он, чутко вслушиваясь в интонацию голоса жены. Похоже, ночное бегство ей в самом деле нравилось. Вот тебе и изнеженная княжеская дочка.

Еще две версты по льду — и беглецы свернули в небольшой овражек к рыбачьей времянке — крошечной избушке с низкой дверцей, подпертой от зверей камнями и бревнами. Дарник открыл это пристанище два года назад, тоже в зимнее время, совершенно случайно, когда скакал с ватагой арсов мимо. Из любопытства заглянул внутрь и обнаружил кроме топчана и стола сложенную из камней печь. Много раз потом собирался приплыть сюда летом на лодке-дубице и побездельничать два-три денька.

— Что это? — опасливо поинтересовалась Всеслава, не решаясь подойти.

— Мое злодейское колдовское место, — серьезным голосом произнес он. — Где я приношу жертвы моим страшным богам.

Освобожденный от сбруи Пятнаш радостно носился взад и вперед, бесстрашно обнюхивая давно не посещаемое людьми жилище. Князь освободил дверцу и с кинжалом в руке всунулся в темный проем. Предосторожность была излишней — в избушке не оказалось никакой живности. Сверток с кресалом, кремнем, трутом он хранил на груди и прежде всего добыл нужный огонь и свет. С печью вышло канительней, сложенные у входа замерзшие поленья долго не хотели разгораться, наконец весело затрещали в языках пламени. От пятой зажженной свечи внутри стало совсем светло.

— Ты сам, наверное, здесь впервые, — заметила княжна, наблюдая за его действиями и для смелости держась за ошейник могучего Пятнаша.

— Давай, давай, работай, — скомандовал Дарник, скидывая в зарождающемся тепле полушубок. — А то никакого колдовства не получится.

Рассмеявшись, она тоже сняла свою кунью шубку и принялась ему помогать.

Несмотря на всю неказистость, времянка оказалась вполне сносным зимним жилищем, даже дверцу изнутри украшал прямоугольник из оленьей шкуры мехом наружу, не пропускающий холода из щелей. Через час их бревенчатую берлогу вообще было не узнать. На огне грелся чугунок с водой, топчан застелен был одеялами, под ногами лежала волчья шкура, на столе выставлена еда и небольшой бурдюк с ромейским вином.

— А подарок? — спохватилась Всеслава.

— Годовщина завтра, не сегодня, — покачал головой Муж.

— Уже ночь прошла, вот-вот солнце встанет, — княжна пытливо оглядела его висящий на стене полушубок и наполовину опорожненную котомку.

Они бросились к котомке одновременно. Случилась именно та шутливая свалка-игра, которой ему всегда так не хватало в чересчур правильной жене. Разумеется, он поддался и дал ей овладеть свертком с золотым ожерельем, усыпанным красными и зелеными камнями.

— Какая красота! — воскликнула княжна, примеривая ожерелье и в отчаянии не находя зеркала.

Дарник и это предусмотрел, непонятно откуда извлек плоский предмет, столь дорогой женскому сердцу. И опять веселая возня за овладение зеркальцем.

Спать действительно уже не имело смысла, и их бесконечное баловство продолжалось дальше. Просто пили, ели, целовались, прятались под одеяло, подбрасывали в очаг поленья и снова утоляли жажду, грызли орехи, обнимались.

В разгар веселья яростно зарычал на дверь Пятнаш, замерев, они услышали позади времянки скрип снега под тяжелыми шагами. Из оружия при Дарнике, кроме кинжала, были лишь топор и два наконечника сулиц. Вскочив на пол, он торопливо стал прилаживать наконечники к коротким и не очень подходящим палкам. Но шаги стихли, и он вернулся на топчан.

— Леший? — заробела Всеслава.

— Если бы. — Князь и хотел, и боялся нападения лесного гостя. Когда-то его мать в похожей ситуации убила такого вот медведя-шатуна, и ему всегда хотелось повторить ее выдающуюся схватку.

Утром следы подтвердили: вокруг времянки бродил именно разбуженный голодом медведь.

— Зря ты, мишка, это затеял, тут тебе и каюк придет! — пообещал Дарник.

— Только не вздумай с ним сражаться! У тебя и рогатины-то нет! — сильно обеспокоилась жена.

— Ну вот еще, буду я с ним сражаться, не княжеское это дело, — отшутился он. — Но шкуру мы ему попортим, это точно.

И радуясь, что кроме любовных утех есть еще конкретное стоящее занятие, князь взялся за изготовление медвежьей толкачки. Среди поваленных деревьев отыскал два толстых сукастых ствола, обтесал их как нужно топором, оставляя заостренные сучки, и неподалеку от времянки подвесил их стоймя на ветвь старого дуба. Княжна ходила хвостиком и все пыталась разгадать секрет будущей ловушки.

— Теперь пойдем за приманкой, — сообщил ей муж.

Из кусков гниющей древесины он наковырял зимующих личинок, пешня для пробивания лунок во льду и рыбная снасть отыскались в самой времянке. Вскоре оставалось лишь выбрасывать из проруби на лед разнообразных рыбин: мелкие для ухи, крупные для приманки. Время словно повернуло вспять — Дарник снова был в родной землянке за пределами изгнавшей их с матерью Бежети, снова, чтобы выжить и торжествовать, призывал весь свой ум и физическое умение. И рядом находилась пусть не совсем еще помощница, но благодарная зрительница, поощряющая его на любые достижения одним своим присутствием.

К исходу дня князь начал все чаще да поглядывать вниз по реке, ожидая прибытия арсов. Среди них имелись такие охотники-следопыты, что могли взять след даже летом на речной гальке, не то что зимой на снегу. Неужели их побег из посада или Островца не видала ни одна живая душа?

Пешней он выдолбил небольшую ямку под висящими бревнами и закопал в них пять рыбин так, что снаружи торчали одни хвосты, залил яму для прочности речной водой, а от времянки до рыбьих хвостов проложил дорожку из рыбьих внутренностей.

Едва наступила ночь, опять зарычал и стал бросаться на дверь Пятнаш, но все оружие лежало перед Дарником на изготовку: две небольшие пики, пешня, топор и кинжал, так что он сам мог спокойно откушивать наваристой ушицы. Приступа опять не случилось, а чуть погодя со стороны старого дуба раздался громкий медвежий рык, быстро перешедший в неистовый с малыми паузами рев.

— Я все равно ничего не понимаю, — призналась княжна. — Он что там, с другим медведем дерется?

— Лишь бы не с нами, слабосильными, — посмеивался муж.

Впрочем, и эту вторую ночь они не спали вовсе не из-за медведя. И в княжеском доме, и в походном шатре Дарник всегда стеснялся много заниматься любовью, все казалось, что снаружи стоит кто-то и ведет подсчет его постельной доблести, да и самому не очень хотелось выходить к посторонним нетвердой походкой. Сейчас же все неиспользованные запасы любовного пыла без остатка выплеснулись наружу, превратившись в ненасытную бурю желаний. Время от времени Всеслава пыталась его хоть немного остановить, но это лишь добавляло масла в огонь. Какие там усталости, какие опустошения! Не умея произносить ласковых нежных слов, он мог доказывать свою любовь только таким образом.

Под утро они все же немного забылись в полудреме-полуяви. Серое рассветное пятно в дымоходном отверстии и мирно посапывающий под топчаном Пятнаш напомнили им о некоем незаконченном интересе. Стоило Дарнику спустить ноги на волчью шкуру, и княжна тоже была тут как тут:

— Я с тобой.

Выйдя из времянки, они направились к толкачке. Снег вокруг рыбин и нижние части сукастых стволов были в крови и медвежьей шерсти. Кровавые следы вели и дальше в лес. А три из пяти рыбин по-прежнему сидели в земле.

— Объясни, наконец, — почти жалобно попросила жена.

Вместо ответа он толкнул кинжалом один из стволов, потом второй, те, откачнувшись, вернулись назад, ударив друг друга. Еще несколько тычков кинжалом — и стволы стали раскачиваться так, что Дарнику с княжной пришлось отступить на безопасное расстояние.

— Как просто! — изумилась она.

Пройдя по кровавому следу, они нашли издохшего от ран молодого медведя.

— Был бы он старый и опытный, сразу бы ушел, а этот все хотел наказать своих обидчиков, — с сожалением определил Рыбья Кровь.

Шкура у медведя была настолько испорчена, что не стоило ее снимать даже на половую подстилку. Князь, правда, хотел вырубить часть медвежатины на еду, но жена воспротивилась. Так и оставили властелина леса на растерзание воронам и куницам.

Арсов по-прежнему не было, и это уже вызывало тревогу. Дарник вспомнил про бесчисленные санные следы, оставленные на льду реки близ Липова, и подумал, что никому в голову просто не могло прийти проследить след полозьев детских санок. Но хоть дальние конные разъезды во все стороны они могли послать? Быстрян наверняка сообразил бы. Не посвящая жену в свои досадливые мысли, он продолжал делать вид, что все в порядке — несколько дней праздного отдыха им рассчитаны как надо. Взятые с собой окорок, сыр, хлеб и крупа между тем подходили к концу. Короткие толстые пики вновь переделались в легкие сулицы, но, сколько он ни прочесывал с ними окружающий лес, вспугивал лишь недоступных рябчиков да тетеревов. Поставленные на зайцев петли тоже результата не дали. Одна уха уже порядком надоела. Всеславу возникшие трудности только развлекали и как перемена обстановки, и как новая ступень отношений с мужем.

— А я знаю, почему ты меня привел сюда, — заявила она ему. — Примериваешься, как придется жить без княжения.

— Пускай даже и так, — не отпирался он. — Ты со мной или к отцу подашься?

— А как бы ты хотел?

— Конечно, чтобы к отцу подалась.

— Ну, пожалуйста! — Всеслава обиженно толкнула его в бок. — Скажи, что хочешь со мной.

— С тобой, с тобой, — подтвердил муж, хотя, если честно, такое будущее отнюдь не прельщало его. Находиться в изгойстве рядом с человеком, который видел твой наивысший расцвет, — да ни за что на свете!!! Уж лучше совсем одному или украсть наложницу, которая бы не знала, кто ты такой.

Когда подошел к концу третий день их уединения, Рыбья Кровь уже места не находил себе от беспокойства — детская шалость оборачивалась изрядным конфузом. Как теперь вообще возвращаться с достоинством в Липов, что сказать, как объяснить? Сослаться на проверку крепостных сторожевых постов? Но тогда нужны хотя бы верховые кони, на которых они с княжной разъезжали бы по дальним вежам. Не детские же санки предъявлять своим подданным? Всеслава, уловив его озабоченность, спросила, в чем дело. Он без прикрас ей все выложил.

— И никто, никто не знает про нас?! — не могла поверить жена. — Даже твой пройдоха Корней?

— Никто.

— А если мы так же тайком вернемся?

— Это было бы лучше всего, но даже и пытаться не стоит.

Княжна призадумалась.

— Помнишь, ты говорил, что, когда ехал на побывку в Бежеть, всем сказал, что тебе нужно взять свой удачливый талисман, — заговорила она чуть погодя. — Давай и сейчас скажем, что нам нужно было справить тайные колдовские обряды.

— Ну да, на детских санках, — скривился князь.

— Забудь про санки, — Всеслава оживилась от своей новой мысли. — Давай сюда свой полушубок и шапку.

Быстро вывернув наизнанку не только одежду мужа, но и собственную шубку, она скомандовала:

— Надевай! — И сама оделась быстрей его. — Кто скажет, что мы не приобщились к своим особым таинствам?

Дарник усмехнулся: вот она, истинная цена всем суевериям жены. Ее затея была не самой убедительной, но ничего лучше он сам придумать не мог. К тому же, если она не боится явных и скрытых насмешек, то ему тем более не след их опасаться.

Проведя еще одну полубессонную пылкую ночь, они стали собираться в обратный путь. Детские санки забросили подальше в чащу, чугунок и одеяла оставили рыбакам, запасную одежду и лишние вещи утопили в проруби. Взявшись за руки, в вывернутых наизнанку одеждах и шапках, они зашагали по льду к Липову. Чтобы не остаться в долгу, князь в последний момент нанес сажей на вывернутую одежду и шапки загадочные знаки — колдовство так колдовство! Шли и по пути азартно сочиняли историю своего тайного колдовского обряда, чтобы потом дуть в одну дуду.

Первыми их углядели рубщики леса. Дарник заметил, как один из них выпряг из саней лошадь и помчался верховой дорогой в ближнюю вежу, а то и в сам Липов. Не дойдя двух стрелищ до засечной вежи, они услышали сторожевое било, и навстречу им высыпала добрая половина ее насельников: гриди, их жены, детвора. Рыбья Кровь гадал: как заговорить? Толпа ошалело смотрела на подходящую княжескую чету и молчала. Положение спас вожак вежи, лихо подъехав сбоку на санях и откинув меховую полсть:

— Садись, княже, и ты, княжна. В ногах правды нет. — И когда они сели, добавил: — В вежу или в Липов?

— В Липов, — коротко бросил князь, радуясь, что все так просто разрешилось.

— Не нужно ли чего? — вожак-возница обернулся лишь раз.

— Ничего, — звонко ответила Всеслава, крепко пожав кисть мужа своей ладошкой: мол, не бойся, все будет хорошо. Дарник изумленно на нее покосился: еще не хватало, чтобы его кто-то приободрял.

Возница повелительно махнул рукой, и мимо них в обгон помчался в город верховой. Дарник вгляделся в спину расторопного вожака. По лицам он редко когда мог догадаться о мыслях собеседника, зато их фигуры и самые мимолетные движения говорили ему всегда много интересного. Сейчас спина вожака-возницы ясно предупреждала его о чем-то неприятном и даже катастрофичном.

Сани подъехали к лощине-спуску, отделявшей Войсковое Дворище от Городца. Там уже кучкой стояли воеводы и тиуны, не меньше двухсот голов виднелись из-за обеих оград по краям лощины. Воеводы вытолкнули вперед Лисича и Охлопа, как главных правителей.

— Все ли добром? — приветствовал княжескую чету Лисич.

— Добром. А у вас все ли добром? — привычно откликнулся Молодой Хозяин.

— И у нас. Только распоряжения, прости, мы твоего не нашли.

— Что людинам говорить про тебя, не знали, — добавил староста-наместник.

— Я сам потом скажу. — Больше всего Дарнику сейчас хотелось спрятаться от этих пытливых и дотошных сотен глаз. — Мы с княгиней проделали большой путь, и думный совет будет после.

Воеводы с тиунами тут же расступились, и княжеская чета без помех прошла на Дворище и в княжеский дом. Дарник сделал знак, и в приемном покое, кроме них с княжной, остались лишь Лисич и Фемел. Лисич для соблюдения старшинства, Фемел для подробных новостей.

— Когда не нашли твоего распоряжения, стали узнавать, с кем вы могли уехать, каких лошадей взяли, — коротко и ясно говорил ромей. — Никто ничего толком сказать не мог. Арсы как бешеные на всех гридей кидаются, понять ничего не могут. Потом поймали твоих кровников…

— Кого? — Князю показалось, что он ослышался.

— Твоих кровников, — со вкусом повторил дворский тиун. — Из Затесей, из тех, что вы с княжной разрушили и сожгли. Поймали троих затесейцев с метательными ножами, нажали на них, они и сознались. Стали думать, что их не трое, а больше и что они умыкнули вас с княжной. И арсы…

— Что арсы?

— Приговорили своего к смерти. — И Фемел рассказал, как устыженные своей охранной промашкой телохранители тянули жребий, и тот, из ночной княжеской стражи, кто вытянул короткую палочку, бросился на свой меч.

— Насмерть? — невольно вырвался у Молодого Хозяина глупый вопрос.

Фемел с Лисичем молча кивнули. Князь уточнил имя самоубийцы, с облегчением услышав, что тот был не из числа четверки, которой он самолично подсунул кувшины с сонным зельем. Еще несколько окольных вопросов, и Дарник убедился, что о сонном зелье никто так и не пронюхал, а он сам пока тоже не успел похвастать о том Всеславе. Теперь только молчать, навсегда стереть это позорное пятно из своей памяти!

— Так все-таки где вы были? — не сдержал своего любопытства тиун. — И как сумели незаметно даже для арсов ускользнуть?

— Каким путем ушли из Дворища, не войсковым людям знать не полагается, — отвечал ему князь. — А ходили, чтобы я приобщил княжну к моему родовому верованию.

Убивший себя по жребию воин к арсам с их суровыми законами не принадлежал. Являлся обыкновенным короякским бойником, дослужившимся до дружинника благодаря двум бронзовым фалерам и своему высокому росту. Дарник отчетливо представлял себе его ужас, когда он бросался обнаженной грудью на собственный меч. Перед этим событием разом померк весь наступивший лад с княжной, напротив, в сердце Дарника стало зарождаться к ней скрытое злое чувство. Сначала гибель вожацких жен в жениховском походе, теперь вот ни в чем не повинного телохранителя. Если бы не Всеслава, не было бы ни первого, ни второго. Словно судьба через княжну пыталась его достать и уязвить.

Из-за всего этого он даже к пойманным затесейцам отнесся мягче, чем следовало. Трое невысоких коренастых лесовиков (один постарше, двое — вчерашние подростки) смотрели угрюмо и, отвечая, не скрывали своего намерения посчитаться с княжеской четой.

— Отправить в Малый Булгар гридями без жалованья, — таким присудил князь. — И в поход пусть тоже пойдут простыми возницами или гребцами.

— В походе у них будет оружие, и они могут оказаться рядом с тобой, — возразил успевший уже поднатореть в управленческих и судебных делах Охлоп.

— На то есть десятские и вожаки булгарской сотни, пусть следят.

— Князь не имеет права давать такие поблажки своим врагам, тем паче смердам, — заявил в отдельной беседе и Фемел.

— Со следующего княжеского заговорщика живьем будет содрана кожа, твердо тебе обещаю, — пошутил в ответ Дарник.

— А объяснить ход своих глубоких мыслей можешь? — не сдавался тиун.

— Запросто. Разве в вашем Священном Писании не сказано, что когда-то в Палестине были города, в которых мог спрятаться самый страшный разбойник, и его никто не трогал?

— Так ты в такой город захотел превратить свой Малый Булгар?

— Ну вроде того.

Всеслава, будучи свидетелем их разговора, позже тоже спросила:

— А все-таки, почему ты решил именно так?

— Ты же сама говорила, что в Русской земле не должно быть твердых писаных законов. Кто я такой, чтобы решать: какому смерду жить, а какому нет? Да и всем быстро наскучит, если я буду действовать заведенным порядком. Тимолай когда-то называл это хорошим и плохим расположением. Встретил ты другого человека, он тебе еще ничего не сказал и не сделал, а он тебе нравится, а иной раз человек все хорошо говорит и делает, а ты его терпеть не можешь. Считай, что эти трое из Затесей мне просто очень понравились.

Не оправдались опасения Дарника по поводу недоверчивости липовцев. В сказку о родовом веровании поверили все, включая Фемела и главного волхва города. Князя спрашивать не осмеливались, зато у княжны выпытывали все детали проведенного ими ритуала, так что Дарнику несколько раз приходилось подсказывать жене эти несуществующие подробности.

Корней тем временем докладывал, что в городе вся эта история страшно понравилась:

— Пока ты вешал колдунов и издевался над предзнаменованиями, для всех ты был хоть и князь, но чужак и выскочка. Теперь же, когда узнали, что у тебя есть своя сокровенная вера, ты стал всем одной крови. А меня ты посвятишь в свою веру?

— Эта вера не каждому по силам.

— Ну что для этого надо сделать, что?! — горячо восклицал подросток-хитрован, превратившийся за два года в долговязого парня и созревший для серьезной тиунской службы.

— Заслужить, хотя бы одну медную фалеру на ратном поле.

— Да я тебе уже своими доносами на две фалеры заработал, — канючил малый.

— Хорошо, еще год послужишь, а там посмотрим, — неопределенно пообещал князь.

Раньше, когда Рыбья Кровь слышал, что у взрослых людей забот бывает больше, чем у молодых, он напрочь этому не верил. Какие сложности, если у взрослого человека одни и те же события обязательно повторяются, надо просто вспомнить, как ты действовал в похожей ситуации в предыдущий раз, и чуть улучшенно повторить это сызнова? Точно так у него получилось и с княжением: первые распоряжения по хозяйству и суды над смердами дались ему нелегко, зато уже через год он щелкал их как лесные орехи.

Сейчас же Дарник с изумлением ощущал, насколько прежний опыт мало ему помогает. Пятитысячный Липов уже жил по каким-то своим внутренним законам, неподвластным самым правильным и умным распоряжениям своего князя.

Давно прошло то время, когда лишнюю капусту можно было снести на меновой круг и обменять на соседскую курицу. Вброшенные в этот меновой круг за четыре года несколько десятков тысяч серебряных и золотых монет все изменили. Реальную цену обрели не только товары, но и выполнение любой работы. Многие семьи коренных липовцев еще продолжались держаться старого уклада: пашня, скотина, охота, рыбная ловля, собственное обшивание и обувание. Но вернувшиеся из похода с рабынями-наложницами ополченцы и бойники строили в посаде дома и, не посягая на пахотную землю, занимались каким-либо ремеслом, нанимались в плотники, грузчики, землекопы, отправлялись с одной-двумя повозками в лесные селища, как перекупщики. Кому-то везло больше, кому-то меньше, и крепкая казна постепенно скапливалась у очень немногих, оставляя других у разбитого корыта. Объявленная осенью вира за войскового закупа в тридцать дирхемов, так же как и подати с банных и хлевных печей, уже не казалась несуразной, наоборот, способствовала возведению двухъярусных домов (обогреваемых одним дымом) и усилению отдачи от каждого наемного работника. Все делалось гораздо быстрее и усерднее, чем прежде. Менялись и человеческие взаимоотношения, больше появилось крика, язвительности, недоброжелательства.

— Город, он и есть город, — успокаивающе твердил Фемел.

— У нас в Корояке еще и побольше свар и ругани, — добавляла Всеслава. — И никто от этого в лес не бежит, а только больше в город стремятся.

Дарник во всех недобрых переменах винил, прежде всего, самого себя: ведь это он заполнил Липов пришлым людом, заставил половину города работать на свои войсковые нужды, лишил многие семьи сыновей-кормильцев. Поэтому при вынесении любых решений почти всегда становился на сторону липовских людинов. И разнообразия в этих делах случалось теперь гораздо больше, чем повторяемости.

То пожалует целое селище погорельцев-лесовиков, которое нужно куда-то приткнуть, то разбогатевший меняла начнет выкупать в Засечном круге дворища и пускать их втридорога, то случится драка из-за лучшего места на торжище. Даже простые войсковые дела, и те порой донимали Молодого Хозяина своими каверзами. Вдруг выяснилось, что все оружейницы переполнены и в большом количестве нового оружия нужды нет и мастера просят разрешить им продавать оружие и доспехи за пределы княжества. А как разрешать, когда он даже лучшим воинам не позволял вывозить в Корояк или Остер честно заслуженные трофейные мечи и луки? Или вспыхнувшие ссоры вожаков и сотских дальних и ближних веж за право чаще наведываться в Липов? А раз воеводы ссорятся, то и рядовым гридям не зазорно на кулаках выяснять отношения друг с другом. Навести здесь должный порядок мешал непостоянный состав самого войска: к лету оно вдвое расширялось, к зиме сужалось, и справедливо распределить на всех служебные тяготы было невозможно.

— А ты раздели княжество на войсковые фемы, как у нас в Романии, — посоветовал Фемел.

И в преддверии нового летнего похода Рыбья Кровь разделил княжество на пять воеводств: Липовское, Перегудское, Толочское, Булгарское и Турусское. Каждое из них само должно было решать, кого и на какое время посылать в Липов, как нести свою охранную службу, как и на что распределять княжеское довольствие.

— А не будут ли они ловчить с казной и припасами? — беспокоился Дарник.

— Конечно, будут, — уверенно отвечал ромей. — Зато все вокруг займутся нужным делом: воеводы начнут воровать, доносчики писать жалобы, а ты, князь, всех их судить. Уже никто не скажет, что ты им нужен только для охраны, с азартом будут следить, как ты со своим ворьем управляешься.

— Не проще ли тогда все считать и отправлять отсюда?

— Год назад было проще, а сейчас нет. Сейчас твои бывшие ополченцы и бойники уже не тот бесправный сброд, что прежде. У многих семьи, хозяйство, и за каждой мелочью обращаться в Липов им все больше в тягость. Пускай все сами на месте и решают.

— А как же я тогда вытребую с них то войско и те подати, что мне нужны?

— С податями тебя, конечно, подурачат, — не скрывал тиун. — А на войско рассчитывай. Где еще мужчинам распустить свои петушиные хвосты, как не на хорошей драке? В обносках ходить будут, а меч украсят самыми дорогими камнями.

Прибытие перед самым ледоходом сменных дружин из Перегуда и Туруса подтвердило правоту Фемела. Две сотни семейных гридей, их расселение и устройство порядком взбаламутили рутинную липовскую жизнь. Причем основной удар по всеобщему спокойствию нанесли жены гридей. Вчерашние рабыни, иноплеменницы и чужестранки, они не испытывали ни малейшего стеснения и с первого же дня стали яростно бороться за свое место под столичным солнцем. Липовчанки тотчас приняли их вызов, и весь город расцветился лучшими женскими нарядами и украшениями, с лиц молодок и хозяек постарше исчезли скука и озабоченность — у всех лишь бойкость и горделивость собой. Не отставали и сами пришлые гриди — тоже вовсю выказывали избыток сил и умений, стараясь хоть в чем-то утереть нос зажиревшим городским людинам. Особенно отличались турусцы, победители тарначской осады. Чтобы избежать княжеского суда за пролитие крови, повадились повсюду ходить с тонкими палками: убить или нанести увечья ими было трудно, зато доказать собственную ловкость — за милую душу! Понятно, что местные молодцы тоже не оставались в долгу.

«Скорее в поход уводи всех этих головорезов!» — ширился общий вопль липовчан.

Но Дарник идти в поход не собирался: во-первых, после победы над кутигурами заниматься более мелкими стычками было почти бесчестьем, во-вторых, он, наконец, нащупал дело, которым ему следовало впредь заниматься. По последнему зимнику в Липов из Казгара добрался караван персидских купцов на двадцати санях. Если для горожан их приезд явился лишь полезной и развлекательной диковинкой, то Рыбья Кровь рассмотрел в этом знак Божественного провидения.

Сколько раз он говорил своим приближенным, что хочет завести хорошие, безопасные дороги, по которым могли бы перемещаться не только вооруженные дружины, но и простые одиночные путники. Советники согласно кивали головами, но про себя считали это княжеской блажью. Ну какие могут быть у Липова, зажатого между Короякским и Остерским княжествами, безопасные дороги? Двадцать верст в одну сторону, сорок в другую. Им что же, у этих княжеств отвоевывать дороги нужно? Единственная длинная дорога имелась с севера на юг: из Перегуда, через Северск и Липов на пограничный Турус, да и то пролегала не по земле, а по речной глади. И пока что торговля здесь была самая ничтожная. Новая дорога на Казгар тоже рассматривалась как княжеское баловство — и вдруг через нее в Липов прибыли настоящие заморские купцы, которых ни в Гребне, ни даже в Айдаре сроду не видели!

— Вот видишь, — довольно заметил в этот день Дарник жене, — мы теперь сами можем свободно и в Персию, и в Булгарию ездить. Тот же шелк в пять раз дешевле будет, чем из Романии. В поход хорунжих пошлю, пусть они себе славу добывают. Надо на Казгарской дороге не пять веж, а десять городищ поставить.

— А казны хватит? — нахмурила бровки обрадованная было Всеслава.

— В том-то и дело, что уже хватит!

Тут и обнаружилось, что даже самовластный и твердый в своих решениях князь не в силах собой до конца располагать.

— А скажи: куда и зачем в поход нам одним идти? — вопрошали хорунжие.

— Ни с кем, кроме князя, мы никуда не пойдем! — заявили гриди и бойники.

Купцы, и те были недовольны:

— Если Рыбья Кровь не будет каждый год устрашать всех вокруг, то и с нами никто считаться как прежде не будет.

Добили же Дарника матери литовских десятских и вожаков, явившиеся к нему с плачем и стенаниями:

— Да не посылай ты, княже, одних наших чад неразумных! Никто назад живым не вернется. Только с тобой им и можно идти, больше ни с кем!

Молодой Хозяин два дня думал, а потом объявил:

— Хорошо, будь по-вашему. Только мне надоело лошадиные копыта сбивать, хочу по реке плыть, — чем обрадовал одну половину войска и смутил другую.

Да и то сказать, три года строили-строили лодии, пора бы уже и в ход их как следует пустить. Не взятый хазарский Калач куда как соблазнительная цель, а против двойного приступа с суши и с воды наверняка не устоит.

Как ни странно, против захвата Калача больше всех был бывший турусский наместник Борть:

— Не надо разрушать этот гадючник. Чуть-чуть пугать их стоит, но серьезно не надо.

— Почему же? — с улыбкой спрашивал его Дарник.

— Мы для Калача, как Арс когда-то для Липова. Каган шлет им богатую казну и войско, купцы везут припасы. Мне их наместник прямо говорил, что хочет, чтобы мы постоянно рядом друг с другом оружием стучали, но без крови. А если захватим Калач, покоя не будет всем русским княжествам. Истребительная война никому не нужна. Да и вся торговля через Калач нарушится.

Молодой Хозяин с интересом взирал на ветерана-соратника: не боится признаться в собственной осмотрительности, вот уж кто действительно превратился из рубаки-воеводы в настоящего княжеского боярина. С ним не только о мечах и седлах поговорить можно, но и о чем более серьезном.

— Хазарский наместник в Черном Яре обещал, что волок через Калач на Итиль для моего войска завсегда открыт, — сообщил Дарник на княжеской думе, тем самым пустив по Липову нужный слух о походе в Хвалынское море и Персию.

Истинное направление похода пока неясно было и для самого князя. Неожиданную подсказку дал тот же Борть, рассказав про степную орду в старые времена, которая мирно проходила через чужие земли, а грабить их начинала на обратном пути в свои степи, когда оседлые жители, почти подружившись с ними, теряли бдительность. Дарник пришел от этой истории в полный восторг. У него нечто подобное мелькало в голове и раньше: сначала глубокий разведывательный торговый поход, а потом туда же с камнеметами и мечами. Оказывается, степняки придумывали почище этого.

В ответ князь повеселил любимого воеводу рассказом про князя Шелеста, как тот, только что отпущенный из Арсовой Вежи, помчался в Корояк, что называется, впереди своей лошади! Вообще, Борть был, наверно, единственным человеком, с которым Дарнику хотелось разговаривать не только о делах. Серьезный спор между ними возник лишь из-за водного похода, когда Рыбья Кровь наотрез отказался брать воеводу с собой:

— Хватит мне смерти Быстряна. Если выбьют всех вас, моих первых ватажников, то ради кого мы затевали все это княжение? Для чужаков, которые после вас в живых останутся?

— Зачем тогда из Туруса меня вытащил? Уж я бы там нашел как мечом помахать, — хорохорился Борть.

— Будешь воеводой Толочского воеводства. Мне нужна дорога к верховьям Толочи по суше. Там чужие племена. Через каждые двадцать верст ставишь по веже и идешь дальше. Ты один, кто может двигаться там больше миром, чем войной. Помнишь наш старый девиз: «Мир на дорогах»?

— Что-то ты за этот мир уж больно много крови пролил, — добродушно подначил хорунжий.

— Вот и покажи нам всем, как без крови можно входить в чужие земли, — с готовностью подхватил князь.

Кроме самого водного похода Дарнику также непременно хотелось взять этим летом какую-либо крепость настоящим приступом. Уже все имелось в его победном списке, а такого приступа не было. Поэтому, не успели еще до конца сойти на левобережье вешние воды, как он приказал возвести две осадных башни: одну помассивней, другую полегче. Городским мастерам-плотникам в этой работе отказали: только гриди и бойники — чтобы они сами приобрели нужный навык. С большим трудом башни построили. Легкую поставили на прочные колеса, тяжелую смогли перемещать лишь с помощью катков.

Для всего Липова стало главным развлечением смотреть, как башни снова и снова подкатывают ко рву, окружающему Островец, и ватаги воинов лезут в них вверх по лесенкам, чтобы на высоте шести саженей перебросить на стену Островца мостики с крючьями и устремиться по ним на приступ. Тут же намечались и кое-какие исправления башенных конструкций. Другая часть воинов рядом училась взбираться на стену по простым длинным лестницам.

Вот когда по достоинству были оценены новые облегченные доспехи, заказанные год назад оружейникам. Благодаря учениям их усовершенствовали, дополнив крепкими стальными наручами, служившими защитой от рубящих ударов, да малыми локтевыми железными щитами для отражения копий и сулиц. Немало случилось и тяжелых падений с высоты с переломами и даже смертью одного бойника. В качестве «отдыха» воины занимались усиленной греблей на больших лодиях и учились держаться на воде в полном вооружении.

Количество мест в лодиях было ограниченно, поэтому ни о каких учениках-возницах и женщинах-стряпухах речи не заходило — только опытные, проверенные воины из Липова и крепостных гарнизонов княжества. Всех вновь прибывающих ополченцев направляли в хоругвь Бортя — пусть займутся землепроходческой службой.

Рыбья Кровь целыми днями разговаривал с купцами и соглядатаями из южных краев, записывая нужные сведения о селениях по всему Русскому морю и добывая нужные карты. Особенно обнадеживали последние новости, привезенные купцом из самого Царьграда, о том, что все силы Романии брошены для отражения нового натиска магометан на восточные границы.

Узнав какого рода князь ведет расспросы, к нему буквально ворвался возмущенный Фемел:

— Что тебе сделали мои ромеи? Зачем хрупкий мир нарушить хочешь? Кто тебя нанял идти в Романию: хазары?

Молодой Хозяин отвечал ему с обезоруживающей улыбкой:

— Какая Романия? Ты сам говорил, что у вас стотысячное войско. Разве ваш ромейский огонь тут же не сожжет мои беззащитные лодии?

— Ты можешь поклясться на мече, что не будешь воевать Романию? — не отступал Фемел.

— Сперва пусть ромейские стратиги поклянутся не обижать меня, сироту, — уже не скрывал издевки князь. — Вообще, мы идем торговать, а не воевать.

— А осадные башни возле Островца катают тоже для торговли?

— Никогда не знаешь, что может пригодиться. Я когда-то в торговый поход взял колесницу с камнеметом, так она мне очень даже пригодилась против разбойников-тарначей.

Говоря о торговле, Рыбья Кровь не слишком кривил душой. На лодии вместе с оружием и провиантом грузили и товары из княжеских мастерских: кожи, меха, войлок, седла, свечи, упряжь, веревки, бочки, сети, льняные и шерстяные ткани. Возможная прибыль от этого была небольшая, но никто не мог придраться, что это не купеческий товар. Рядовые ратники, и те посмеивались:

— Достанем меч, так веревки по цене жемчуга сторгуем.

Всеобщее приподнятое настроение напоследок едва не испортило одно неприятное происшествие. Некий бойник купил у загулявшего гридя из Толоки его медную фалеру и начал щеголять в ней по липовскому посаду. Произойди это в обычное время, все бы закончилось недельным приковыванием к позорному столбу, и только. Но на пике общего воинственного возбуждения над продавцом и покупателем боевой награды едва не был учинен кровавый самосуд. В вечевой колокол не били, зато стихийно возник Войсковой суд, куда кроме хорунжих и сотских вошли многие фалерники. Суд этот, впрочем, тоже с неменьшей безжалостностью приговорил обоих проходимцев к виселице.

Дарник оказался в затруднительном положении: кого-либо казнить, да еще под нажимом ему совсем не хотелось.

— Начинать новый поход с казни я не стану, — заявил он воеводам. — С них достаточно будет изгнания из княжества.

— Но, князь, все войско требует казни, — возразил Лисич, выбранный главой Войскового суда.

— Передайте войску, что если этих двоих казнят, то оно поплывет в поход без меня. Мои боги лишат меня удачи, если я начну поход с крови своих воинов.

Его слова произвели нужное действие, покричав и повозмущавшись, гриди и бойники уступили. Простое изгнание обоим виновникам лишь дополнили другими наказаниями: клеймами на лбах, изъятием имущества и жен. Дальний конный разъезд отвез безлошадных изгнанников до западной границы княжества, туда, где за поперечной болотистой поймой начинались короякские земли.

Объявленное Молодым Хозяином желание оставить своими наместниками по княжеству Всеславу и Фемела, а по Липову — Охлопа было встречено как должное. В последние перед отплытием дни княжна сообщила мужу:

— Я беременна.

— Наконец-то, — встречно обрадовался он. — А то весь народ кругом удивляется, что нет ничего.

— Только из-за народа? — Жена собралась обидеться.

— Ну конечно. Обманывать его ожидания — себе дороже. Теперь уже и ты их не обманываешь.

В переводе на простолюдинский язык это означало: смотри на вещи не по-бабьи, а по-княжески. Всеслава поняла это и все же от бабьего вопроса не удержалась:

— Кого ты хочешь: сына или дочь?

— Мои боги запрещают мне это загадывать, — ушел он от прямого ответа. Про себя он мечтал о дочери, но обычай требовал хотеть больше наследника-сына.

В день отплытия на княжну больно было смотреть. Забыв о княжеском достоинстве, беспрестанно старалась дотронуться до мужа, не давая ему наедине переговорить с воеводами.

— Ты обещаешь, что даже ночью не будешь снимать доспехи? — по несколько раз спрашивала она его.

— Ты сама хоть одну ночь попробуй поспать в железе, тогда и проси, — отвечал ей Дарник. — А утонуть в них вообще милое дело.

— Можно моя Нежана тебе погадает? Только надо, чтобы ты сам согласился.

— Для гаданий я самый трусливый человек на свете, — мягко отказывался он.

В момент отплытия она все же взяла себя в руки и на глазах сотен провожающих женщин вела себя на редкость достойно: ни слез, ни суетных движений, ни судорожных объятий. Рыбья Кровь покидал Всеславу с двояким чувством: с одной стороны, он знал, что у него самая подходящая жена, какая только может быть, с другой — был рад наступающему перерыву в их отношениях. Нетерпеливое желание увидеть незнакомые места и новые человеческие лица вытесняло все остальное.

Флотилия из пятнадцати малых и пяти больших лодий-дракаров отошла от липовских причалов. Шли пятью звеньями, впереди каждого звена большая лодия, за ней три малых. На малой лодии 40 гребцов и 10 лучников, на дракаре 60 гребцов и 20 лучников. На каждом судне в команде по 3–4 арса, опытных мореходов, им поднимать парус и стоять у кормовых весел. Все войско из двенадцати сотен воинов, разделенных по новой разбивке на пять полухоругвей. Камнеметы и бортовые щиты убраны, видимых опоясанных мечами лучников не более 4–6 на одно судно — обычная охрана для торговых лодий. Шлемы и оружие гребцов спрятаны под сиденьями, а доспехи, как давно заведено у дарникских гридей, прикрыты длинными расшитыми рубахами. Гребли размеренно и неторопливо — без чрезмерного напряжения втягивались в новое для себя дело.

Дарник находился на головной тридцативесельной лодии, построенной по образцу захваченного у северных норков дракара, стоял на носу, рассматривая проплывающие мимо виды, и терпеливо сносил болтовню Корнея.

— Две калачских биремы с ромейским огнем — и от твоего речного каравана останутся одни головешки, — зубоскалил тот. — А потом твой раздувшийся в воде труп насадят на кол и будут показывать в Калаче на торжище.

— И в Русском каганате все наконец вздохнут с облегчением, — вторил князь, стараясь, впрочем, чтобы их разговор был не слышен другим воинам.

— Интересно, кто тогда подгребет под себя твое княжество: дорогой короякский тестюшка или остерский князь Вулич?

— Мой труп будет сидеть на колу в Калаче, и ему будет все равно, — усмехался Молодой Хозяин.

— Если тебе это безразлично, значит, ты не настоящий князь, а всего лишь раздувшийся вожак разбойной ватаги, — делал вывод княжеский шут. — А вот бывает так, что воевода может все битвы проиграть, а последнюю, самую важную, обязательно выиграть? И наоборот: все битвы выигрывать, а последнюю, самую важную, проиграть? Ты бы как лучше хотел?

— Все выигрывать, а последнюю проиграть, — отвечал Рыбья Кровь.

Это действительно было по нем: расплатиться за все свои удачи одним великим проигрышем, чтобы равновесие с остальными воителями-выдвиженцами в конце концов восстановилось. Стрела в бок, незадача с жениховским походом, возможно, являлись первыми легкими предостережениями. А на третий раз, как известно, не предупреждают, а сразу вышибают из седла. Подобный ход мыслей давно стал его привычкой: ожидать и балагурить о самом мрачном, чтобы оно на самом деле никогда не сбывалось.

В Малом Булгаре флотилия подхватила четыре ватаги булгар, чтобы затем высадить их у впадения Липы в Танаис — строить новое городище-крепость Усть-Липье.

Отсюда вдоль Танаиса начинались земли вольных бродников, что никому не платили податей, не сеяли хлеб, а жили охотой, рыбной ловлей и торговлей скотом. С проезжих торговых караванов они пошлин, впрочем, тоже не брали, довольствовались продажей им свежей дичи и рыбы, но при малейшей обиде могли сильно наказать любого. Дарника здесь любили, тем более что немало бродников служило в его войске, и на каждой стоянке князя с двумя воеводами-бродниками, Буртымом и Сеченем, ждало щедрое угощение.

Чем дальше на юг, тем становилось по-летнему теплее и солнечно. Воины с удовольствием купались в реке, забывая о мечах и булавах, спрятанных под сиденьями. На берегу у костров только ели, а спать вповалку ложились в лодиях. Не донимая войско боевыми занятиями на берегу, Рыбья Кровь изредка устраивал пробные схватки на воде: две малых лодии охватывали с двух сторон большую, перебрасывали на нее доски с крючьями и палками вместо мечей, устраивали общую схватку. Или заставлял гребцов раскачивать лодии, а камнеметчиков с укрепленных на палубе треног попадать при этом в цель. Да во время движения отрабатывал сигнальные знаки, приучая судовые команды к нужным перестроениям и действиям.

— Все равно, пока не дойдет до настоящей битвы на воде, понять, чего все это стоит на самом деле, невозможно, — говорили арсы-мореходы.

Еще несколько дней пути, и впереди показался сначала Малый Турус, а потом и Большой. Меченый уже был извещен о речном походе и как следует подготовился к встрече: бани, пиры, веселые девки. Тут же в Большом Турусе Дарника поджидал обеспокоенный посол из хазарского Калача:

— Не хочет ли князь переправиться на Итиль и идти на Хвалынское море в богатые багдатские земли?

— Это будет стоить вашему наместнику тридцать тысяч дирхемов, — невозмутимо выдвинул свое условие Рыбья Кровь.

— Обычно нам платят за проход через наши земли, а не мы платим, — скромно напомнил хазарин.

— Мои воины год назад кровь проливали за хазарского кагана и кровью расплатились за проход и по Танаису, и по Итилю. Еще раз говорю: поход в багдатские земли стоит для вас тридцать тысяч дирхемов, — повторил князь.

Никто не препятствовал послу с берега осмотреть всю липовскую флотилию. Несмотря на безоружный вид северных «купцов» и их лодий, опытный взгляд хазарина сумел по достоинству оценить всю мощь речного словенского нашествия.

— Мне лазутчики передали, что запас ромейского огня у хазарских бирем кончился, а новые горшки и сифоны из Царьграда привезут неизвестно когда, — сообщил Меченый чуть позже. — Неужели ты, в самом деле, хочешь взять Калач? Там одних воинов две тысячи, и еще столько же могут вооружить ремесленников и купцов.

— Сколько я тебя учил: считай свою силу, а не чужую, — весело заметил на это Дарник.

Хорошо отдохнув, пополнив запасы продовольствия и заменив тех, кого сильно укачивало, на турусских гридей, липовская флотилия двинулась дальше. От Туруса до Калача был один день пешего пути, столько же понадобилось и лодиям.

И вот утопающий в садах пограничный хазарско-асский город. Ассы, как русы и бродники, тоже говорили на словенском языке, но долгое разделение Диким Полем сильно изменило их: теперь они были больше хазарами и ромеями, чем словенами, и не испытывали к липовцам ни малейших единоплеменных чувств. Два года назад Дарник едва не взял Калач приступом, истребив не менее тысячи его защитников, поэтому на хороший прием здесь ему рассчитывать тем более не приходилось. Отойдя к правому безлюдному гористому берегу реки, лодии стали располагаться на ночную стоянку. Бесконечный майский день долго не затухал, давая возможность калачцам с левого берега как следует рассмотреть хищных пришельцев. Как и хазарского посла, мирный вид лодий никого не мог обмануть. Чужие торговые лодии спешно покидали калачские причалы.

У рядовых липовцев между тем шли свои споры: стоит нападать на город или нет?

— Если будем нападать, то уже сейчас надо готовиться к этому, — говорили менее искушенные бойники.

— Наш князь не пес, чтобы долго ходить вокруг и скалить зубы, — утверждали ветераны. — Всегда бьет внезапно. Вот увидите, утром сядем на весла, и вперед!

Однако утром команды «вперед» не последовало. К левому берегу направились две малых лодии, причем к городскому причалу пристала только одна, вторая остановилась от нее в тридцати саженях, чуть подгребая веслами против течения, дабы держаться на одном месте. На берег сошли под видом купцов с десяток гридей, заплатить смотровую торговую пошлину с одной лодии, обойти торжище, узнать цены, показать свои образцы товаров и под шумок оставить в Калаче парочку соглядатаев. Калачские стражники тоже нескромных вопросов не задавали: ну приехали торговать и приехали, даже на таможенном досмотре всех остальных липовских лодий не настаивали, чтобы не дать повода для ссоры. И уже сами «купцы» повышали голос:

— Чем же так нехороши наши товары, что не желаете их покупать?

К этому хазарские тиуны тоже оказались готовы, согласившись купить большую партию седел и свечей. Впрочем, особо увлекаться продажами князь не велел — сколько еще будет других торжищ — и после полудня, свезя проданные товары на берег, липовская флотилия снялась с места и поплыла дальше, к великому облегчению калачцев.

Русло реки еще больше расширилось, горы и холмы по правому берегу сменились ровной степью, переходящей кое-где в песчаную пустыню. Селища бродников чередовались с зимовьями степняков и укрепленными купеческими стоянками. Липовцы нигде не задерживались, торопясь выйти к Сурожскому морю.

После впадения в основное русло полноводного Малого Танаиса вновь пошли земли Русского каганата. Встречные суда из Айдара безбоязно приветствовали караван лодий с рыбными знаменами на мачтах. С одного из них сообщили, что в ромейском Ургане уже знают о флотилии Рыбьей Крови и готовятся ее основательно встретить, три биремы охраняют вход в гавань и ждут подхода еще трех бирем с Таврики. Дарник был порядком озадачен: что делать, если ромеи первыми нападут на него? Сражение с регулярными морскими силами Романии не входило в его намерения. При захвате Туруса он уже успел увидеть действие ромейского огня с хазарских бирем и не хотел его повторения.

На ближайшей стоянке князь приказал снять мачты с парусами с трех малых лодий и посадить в них на весла двойное количество гребцов. Эти беспарусные суда стали разведывательным отрядом его флотилии. Впереди поплыли два из них, третье держалось в отдалении, так, чтобы второе судно могло быстро вернуться к третьему, послать его с сообщением к основным силам и снова вернуться к первому разведчику.

Сам Дарник перешел на переднюю беспарусную лодию, чтобы самому все быстро решать. На трофейной хазарской карте русло Танаиса при впадении в море разбивалось на семь или восемь отдельных рукавов, образуя обширную дельту. Лишь бы биремы не успели преградить вход в саму дельту, опасался князь и подгонял гребцов налегать на весла изо всех сил.

Мачты бирем с узкими ромейскими флажками они увидели за две версты. Вечернее солнце за легкой облачной пеленой окрасило западную кайму неба в мягкий оранжевый цвет, на фоне которого особенно отчетливо вырисовывались эти флажки. Дарник дал знак обеим лодиям пристать к берегу, немного погодя к ним приблизилось третье судно-разведчик и сразу поплыло обратно, чтобы указать основным силам, где именно останавливаться на ночевку. Дождавшись, когда стало окончательно смеркаться, обе безмачтовые лодии вновь поплыли вниз по реке, прижимаясь к заросшему камышами берегу. Все гребцы надели доспехи, борта украсили прямоугольные щиты, а четыре камнемета выставили на упоры в боевом положении. О том, надо или нет атаковать ромеев, Рыбья Кровь себя даже не спрашивал. Раз те закупорили горловину реки, значит, как самое малое будет унизительный обыск лодий, и излишки оружия просто отберут. Как же после этого возвращаться в Липов?!

Вот впереди показались силуэты бирем. Высокие, внушительные, с двумя рядами весел, они стояли на якорях посреди реки, носами вверх по течению. Две впереди, третья чуть позади. Дарник не сразу сообразил, почему именно в таком порядке, потом понял, что это на случай, если словенские лодии прорвутся с какого-либо края, тот край третья бирема и закроет.

— Ну что, возвращаемся? — спросил пробравшийся на нос кормщик.

— Нет, идем мимо них дальше, — распорядился Рыбья Кровь.

Обе лодии продолжали медленно, не нарушая тишины, двигаться вниз по течению. Не замеченные ромеями, они проскользнули мимо бирем, отошли на полтора стрелища и снова пристали к берегу, чтобы окончательно договориться, как действовать. План Дарника был предельно прост; пользуясь темнотой, подойти с двух сторон к третьей запасной биреме и одновременно напасть на нее. Если получится, сломать их огнеметные сифоны и захватить горшки с горючей смесью, потом по сигналу трубы быстро вернуться на лодии и удирать во всю прыть, но обязательно не забыть поджечь саму бирему.

— А может, лучше себе ее захватим? — предложил полусотский арсов. — Потом на биреме и в их Урган, переодевшись, ворвемся.

— Нам бы самим тут в угольки не превратиться, — усмехнулся князь. — Поэтому приказываю: ромеев не убивать, а только ранить, протыкайте руки и ноги и оставляйте. Пускай своих потом сами перевязывают и лечат. Надо, чтобы двум другим биремам стало не до нас.

От больших и малых щитов отказались, из доспехов оставили только шлемы и нагрудники, в специальных железных ящиках разожгли огонь для факелов.

Не все вышло столь гладко, как задумывалось. Грести бесшумно против течения не получилось. С биремы заметили крадущиеся лодии и подняли тревогу. Но липовцы были уже у обоих бортов. Лодия Дарника чуть промахнулась, сильно ушла вперед, и ее пришлось веревками с крючьями, закинутыми на ромейское судно, подтягивать назад. Зато удалось дважды выстрелить из обоих камнеметов «железными орехами» по головам противника, пытавшегося обрубить крючья. Бойники с белыми повязками на шеях дружно лезли на бирему, падали в воду и снова лезли. Все прежние указания враз оказались забыты, горячка и сутолока рукопашной схватки не оставляли места каким-либо размышлениям. Дарнику пришлось самому зажигать факелы и передавать их воинам. На лодии осталось не больше пяти-шести человек. Хорошо еще, что трубач был на месте.

Тревога поднялась и на дальних биремах. Там засветились огни, произошло какое-то движение, и чуть погодя по воздуху пронесся дымящийся предмет, упал на воду возле атакуемой биремы и взорвался пламенной вспышкой, освещая происходящее вокруг. Вода, казалось, только помогала горящей жидкости гореть еще ярче.

— Поджигай, поджигай! — машинально вслух повторял князь, пытаясь понять, сколько еще у них осталось времени.

На биреме пошла настоящая резня. Полторы сотни захваченных врасплох ромеев оказывали слабое сопротивление сотне липовцев. Многие прыгали в воду, чтобы спастись вплавь.

Неожиданно горящий факел из рук Дарника выхватил Корней и белкой прыгнул с ним на высокий борт биремы. Огни на воде стали двигаться — ромеи спешили к месту схватки. Князь дернул за руку трубача, зазвучал сигнал отхода. Но вернуть вошедших в раж воинов было непросто. Рыбья Кровь велел всем, кто оставался на борту, бить по железу. Наконец разгоряченные гриди и бойники потянулись на лодию. Не дожидаясь всех, стали обрубать веревки с крюками и отходить прочь. Вторая лодия отошла еще раньше. Опоздавшие липовцы прыгали в воду и догоняли своих вплавь. Поднимая их на борт, умудрились захватить и двух ромеев, поплывших в суматохе не туда, куда следовало.

Запасная бирема была в густом дыму — факелы сделали свое дело. Два других ромейских корабля не преследовали словен — подбирали плавающих соратников и пытались спасти горящее судно.

Отойдя на два стрелища, лодии вошли в неприметную протоку и чуть погодя, ткнувшись носами в песчаную полоску берега, остановились. Рядом находился невысокий глиняный обрыв. На него послали дозорных, чтобы наблюдать за всеми перемещениями ромеев. Вероятность того, что они попробуют атаковать, была очень мала, тем не менее князь приказал всем ратникам вместе с оружием и припасами перейти на берег и устраиваться на ночлег, не разжигая костров.

Потери на обеих лодиях составляли девять человек, еще столько же было ранено. Горшков с горючей смесью захватили много, но лишь два десятка сумели донести в целости и сохранности. Пленные рассказали, что они вовсе не собирались сражаться с липовцами, а просто хотели направить воинственного князя в нужном им направлении, для чего именно на их биреме находились полторы тысячи золотых солидов. Разумеется, нападавшим они так и не достались. Но и без этого дарникцы считали себя истинными победителями, которым есть чем гордиться. Кто-то сумел раздобыть ромейский шлем с высоким султаном, кто-то щит, меч или лук и радовался им больше, чем шкатулке с золотом. Трусоватого, осторожного Корнея было не узнать.

— Я читал один свиток, где говорилось, что война богомерзкое и человекопротивное дело, — болтливой сорокой рассыпался он. — Сам тоже так думал. А, оказывается, видеть чужую кровожадность и самому быть кровожадным еще лучше, чем с девками любовь крутить!

— Ну так выбирай себе ватагу по вкусу — и вперед за кровожадностью! — поощрил князь.

— А как же ты без меня? Не заскучаешь? — Корней лихорадочно соображал: не прогадать бы.

Но Дарник уже отошел к другим воинам.

На рассвете дозорные разбудили князя, чтобы сообщить: ромеи уходят. Поднявшись на обрыв, Рыбья Кровь увидел, как биремы, загребая двумя рядами весел, ходко идут вниз по течению, к одной из них на длинном тросе был привязан обгоревший остов запасной биремы. «А как же погребение убитых?» — вертелось на языке у Молодого Хозяина. Он рассчитывал, когда ромеи пристанут к берегу для большого погребального костра, снова атаковать их. Но они просто уплывали прочь, наверное, желая побыстрей доставить своих убитых и раненых в Урган.

Просыпающийся стан наполнялся веселыми возгласами и смехом, узнавая, что противник позорно бежал, воины еще сильней, чем ночью, ощущали себя героями. Каждый хвастал своими подвигами, без смущения признаваясь в собственном промахе или неловкости — ведь у ромеев таких промахов было в десяток раз больше.

— Это я поджег бирему! — убеждал князя Корней. — Неужели и сейчас медной фалеры не заслужил?

— Пока только четверть фалеры. Еще три подвига с тебя, — еле отмахивался от него Дарник.

Послав берегом гонцов в основной стан, Рыбья Кровь велел готовить костер для своих убитых. Полусотские лодий спрашивали о дальнейших действиях:

— Будем ли преследовать биремы или нет?

— Мы же торговать пришли, не воевать, — отвечал им, улыбаясь, князь.

Полусотские не обижались — незнание ближайших планов давало им еще большую пищу для любых предположений. Вскоре прибыли основные силы флотилии, получив от разведчиков целый поток рассказов о ночных событиях. На пленных ромеев все посматривали как на диковинных зверьков: так вот как выглядят прославленные мореходы, не дающие никому спуску в южных морях! Дарник был доволен: страха перед огнедышащими биремами у липовцев значительно поубавилось.

— Ты забыл, что урганцы ждут еще три биремы из Таврики, — напомнил князю Буртым, в отсутствие Меченого ставший главным хорунжим. — На открытой воде они нас быстро догонят.

— Попробуем, чтобы не стали догонять, — решил Рыбья Кровь и сел писать покаянное послание урганскому стратигу. Мол, приняли в темноте их суда за хазарские биремы и вообще собираемся идти в мятежную Лазику, а не в Урган. Лазикское царство на восточном побережье Русского моря то становилось союзником Романии, то отпадало от нее, поэтому любой набег на него был ромеям только на пользу.

Встретив на основном русле реки два купеческих каравана, идущих в разные направления, Дарник с караваном в Урган направил одного из пленных ромеев с посланием стратигу, а с караваном в Корояк — нескольких раненых и второго пленного — пусть прибудут в Липов с вестью об их первой победе. Причем первому отпущенному пленнику князь сообщил, что привезет его сослуживца в Урган сам.

По протокам дельты Танаиса продвигались прежним порядком: впереди разведывательный отряд, позади все остальные лодии. Наконец река кончилась и вся водная гладь безбрежно распахнулась вокруг на десятки верст. Качка, и та пошла совсем другая. Ромейских бирем видно не было, но и без них в сердце Дарника закралась непривычная робость. Ему много приходилось слышать, что суда на море беспрестанно тонут, но в сознание это как-то особенно не проникало: кто-то тонет, а кто-то нет, и уж он точно никогда не потонет. Сейчас этой уверенности вдруг сильно поубавилось. Прежде суеверных людей Дарнику понять до конца не удавалось, все казалось, что те просто придумали себе какую-то игру и играются в детские страхи и приметы. Самолюбие не позволяло считать себя ничтожной песчинкой на ветру, и лишь здесь, на еще совсем гладкой морской поверхности, он ощутил в полной мере всю свою малость и беззащитность. Равнодушной и безжалостной выглядела простиравшаяся вокруг бездонная толща воды, от которой его отделяли несколько тонких досок обшивки лодии.

— Что, ты тоже забоялся? — сунулся к князю догадливый Корней. Перейдя в камнеметчики, он все равно продолжал держаться возле Молодого Хозяина. — То ли будет, когда ветерок поднимется? Это Сурожское море еще самое тихое, а на Русском такие бури бывают, только держись.

Рыбья Кровь молчал. Едва ему напомнили о собственном страхе, как он тут же усилием воли перевел его на другое: я боюсь, потому что не знаю, как управлять на море своими лодиями. Действительно, на реке с передачей сигналов вдоль узкого русла было достаточно просто. Но как быть с судами, рассыпанными по широкому пространству? Особенно если придется на кого-то нападать или совершать боевое маневрирование?

Отплыв с десяток верст от устья реки вдоль морского побережья, Дарник со своими беспарусными лодиями причалил к берегу. Вскоре рядом уткнулись носами в гальку и остальные суда. На ромейских биремах управление велось с помощью разноцветных флажков. Их сигналы князь предусмотрительно еще в Липове выписал в отдельный свиток. Но заранее обучал полусотских лодий лишь с их небольшой частью — неизвестно было, дойдут ли они вообще до моря или нет. Теперь настала пора ознакомить воевод с их полным списком. Писари взялись за перья и живо переписали ромейские морские сигналы на девятнадцать свитков для всех судов.

Договорились и о главном способе действий пятью отрядами-звеньями: два начинают, два чуть позже помогают, а пятый прикрывает отход или наносит завершающий удар. Командовать первыми двумя отрядами будет Буртым, вторыми двумя сотский Сечень, а пятым сам Дарник или Лисич, если князь вздумает снова плыть с разведочными лодиями. Во время походного строя впереди идет отряд князя, при столкновении с большими силами неприятеля он остается на месте, а его с двух сторон обтекают звенья Буртыма и Сеченя. Все трофейные горшки с ромейским огнем сосредоточили на двух дракарах Буртыма, чтобы весомей была вторая волна нападения.

Получив столь ясные и четкие распоряжения, липовские воеводы заметно приободрились: значит, их князь и на море знает как надо действовать.

— А если какая лодия начнет тонуть, что лучше: ее спасать или продолжать бой? — спросил один из полусотских.

— Я пошлю ее спасать из своего звена, — отвечал ему Дарник.

Снова перейдя на головной дракар, он почувствовал себя чуть уверенней и, дабы еще сильнее отвлечься, время от времени поднимал всевозможные сигналы на своей мачте, чтобы хоть чуть-чуть приучить флотилию к походным перестроениям. Плыли на юго-запад, все время держась близ суши. Обильная растительность речного берега сменилась куцыми лесными островками приморской степи. Часто невольно оглядывались назад: нет ли преследующих бирем?

Бывалый арс-проводник рассказывал князю про Таматарху — город у пролива в Русское море. Сколько раз ромеи, хазары и аланы захватывали его и всякий раз отпускали на вольное правление — не в силах были справиться с ежедневными десятками судебных тяжб между собой торговых людей. Хлебнув уже как следует судебной власти в Липове, Рыбья Кровь понятливо усмехался: кому охота сильно вникать в обвесы и обсчеты. Да и при получении податей с такого жулья всегда сам будешь чувствовать себя внакладе.

— Зато вольное положение Таматархи сделало ее лучшим пристанищем всего сброда обоих морей, — добавлял арс, — и местом, где заключались предварительные договоренности между близлежащими странами и княжествами.

— Почему предварительные? — спросил Дарник.

— Чтобы была уверенность, что основное посольство примут как надо.

— Но это же большая затяжка времени переговоров?

— Вовсе нет. В Таматархе сидят постоянные посольства ромеев, хазар и багдатского халифа, они все выспрашивают и могут сами посылать с чужими посольствами своих сопровождающих.

— А есть ли посольство русского кагана? — захотел уточнить князь.

— Нет. Хазары сами договариваются за русского кагана, — последовал малоприятный ответ.

Опять хазары! И все русско-словенские княжества своими данниками считают, и переговоры за них ведут!

Как ни опасались липовцы, хватаясь за обереги и часто поминая «чур меня», а малой бури избежать не удалось. Сильный ветер на море налетел там, где на береговой кромке не было ни одного спасительного укрытия, а просто приставать к берегу с торчащими из воды камнями значило обречь лодии и команды на неминуемую гибель, вот и болтались целый день на волнах, каждую минуту ожидая, что непременно перевернутся. К счастью, ни одного судна потеряно не было, а смытых за борт полдюжины гребцов отнесли к неизбежному жертвоприношению морским богам.

Как и многих, Дарника сильно тошнило и несколько раз рвало. Но, стиснув зубы, он даже в таком плачевном состоянии не забывал свой предводительский долг: строго и проницательно смотрел на воинов, давая понять, что все видит и запоминает. И гриди под его взглядом невольно вели себя чуть сдержанней и мужественней.

К концу дня впереди показалась выступающая в море песчаная коса, и, едва ее обогнули, саженные волны сменила средняя рябь, и можно было уже приставать к берегу.

— Вот вам и первое испытание, — посмеивались бывалые мореходы. — Будете знать, как в море ходить.

В эту ночь липовцы на весь стан зажгли пять или шесть костров — кроме мокрого камыша и редкого лозняка, топлива кругом не было. Так мокрыми и продрогшими и заснули, перекусив промокшими сухарями и солониной.

— А что, если случится серьезная буря? — спрашивали у князя на воеводском совете. — Утопших будет больше, чем убитых. Куда и зачем идем?!

— Вы делайте, как я, — отшучивался Рыбья Кровь. — Считайте, что кутигуры нас разбили и все мы мертвые. А боги подарили нам несколько месяцев жизни, чтобы мы посмотрели дальние страны и еще раз поиграли своими мечами. Когда переплывали Итиль без чужих полков против двадцати тысяч кутигур, никто не спрашивал: куда идем? Это только разбойники идут за добычей и бегут, когда им крепко дают сдачи. Всегда только за смертью — вот куда мы идем.

Бывалые рубаки-воины озадаченно молчали, собственное жизнелюбие всегда хранило их от подобных умозаключений.

— А можно я и за смертью поплыву, и за красивой наложницей тоже? — спросил самый молодой из полусотских.

Ответом ему был невеселый смех воевод.

Утром встало ослепительное солнце, засверкало успокоенное море, и предыдущий день вспоминался уже совсем не страшным.

Сухая прибрежная степь вскоре сменилась бескрайними гнилыми болотами, к которым невозможно было приставать. Тучи комаров лучше любых лучников отгоняли лодии подальше от берега. От встречных купеческих судов липовцы узнали, что в Корчевском проливе стоят пять ромейских бирем, досматривают все проходящие через пролив суда. Второй прорыв через них вряд ли окажется столь же легким и малокровным, как первый. Нужен был какой-то другой выход.

Земли, примыкающие к Таматархе, недаром называли Русским островом. Большая степная река Кубань, раздваиваясь в устье, одной протокой впадала в Сурожское море, второй — в Русское. По их берегам жили моричи — древнее русское племя, подчинявшееся лишь собственным старейшинам. Купцы этим путем пользовались редко — никогда нельзя было сказать, проплывут они по нему живыми или нет.

Сюда и направил Дарник свои лодии. На бортах снова появились щиты, камнеметы заняли свое место на упорах, а гребцы надели шлемы и нагрудники. Вперед княжеского дракара выдвинулись безмачтовые разведчики, куда перешел Буртым со своими бродниками. Протока была шириной меньше стрелища, к самой воде с обеих сторон подступал невысокий густой лес, откуда любая ватага моричей могла безопасно сколько угодно расстреливать из луков проплывающие суда. Князь дал сигнал поменять походный строй. Лодии и дракары поплыли двумя колоннами, с тем чтобы в случае нападения с двух сторон, в обе стороны, не теряясь, и атаковать. В мутном встречном речном потоке часто попадались застрявшие стволы деревьев, и тогда липовцы на лодиях особенно напрягались, предполагая засаду. Дарнику это живо напомнило первые два дня его одиночного путешествия на дубице по лесной Каменке, с постоянным ожиданием скрытых за листвой разбойников. Тогда, увидев выехавших ему наперерез вооруженных охотников за рабами, он воспринял их скорее с облегчением, чем со страхом.

К его великому изумлению, то же самое повторилось и на этот раз: с небольшой лесной прогалины в протоку въехали трое всадников с голыми торсами, круглыми щитами и кистенями.

— Кто едет? — крикнул по-словенски светлорусый молодец с серебряным ожерельем на шее. — Сойди сюда и скажи!

Князь видел, как Буртым, сбросив шлем и пояс с мечом, спрыгнул прямо в воду, которая оказалась ему по грудь. Потом вместе с всадниками скрылся в зарослях. Липовские лодии чуть подгребали веслами, чтобы удержаться на одном месте. Немного погодя из береговых кустов, куда скрылись Буртым с всадниками, выплыла дубица с одним гребцом и прямиком направилась к княжескому дракару. Стало быть, Буртым оставлен заложником вместо этого переговорщика, понял Рыбья Кровь.

Поднявшегося на борт дракара молодого морича звали Кухтаем, льняная рубашка с причудливой вышивкой указывала на его высокое положение — не меньше чем сотский. Глаза смотрели на все вокруг по-хозяйски, ничуть не смущаясь от присутствия десятков вооруженных оптиматов. По знаку князя воины-гребцы сместились на корму, и он с Кухтаем оказался на носу с глазу на глаз.

— Слышал уже о тебе, Дарник Рыбья Кровь, — уважительно признался морич. — Только не думал, что ты такой молодой.

— Да и тебе, кажется, не пятьдесят, — учтиво произнес князь.

— Твои воины брони надели, никак воевать с нами собрались? — Гость чуть насмешливо кивнул в сторону гридей.

— Я со словенами не воюю.

— Моричи не словены, — гневно поправил Кухтай.

— Русы тоже не словены, а говорят по-словенски. Когда заговорите по-моричски, тогда и будете моричи, — Дарник понимал, что не следует так говорить, но удержаться не мог.

Переговорщик особым пронзительным взглядом уставился в глаза князю, но Рыбья Кровь еще в детстве научился в этой борьбе взглядов бесконечно изучать брови противника. Так сделал и на этот раз. Кухтай первым отвел глаза в сторону.

— Правда ли, что вы идете на ромеев? — более покладисто спросил он.

— Мы идем на того, кто помешает нам идти, — ответил князь. — Для большого похода нас слишком мало, а для куцей разбойной добычи слишком много. Кто хочет на нас напасть, пусть спросит себя, готов ли он к своим большим потерям.

Морич молчал, вникая в слова Дарника, потом неожиданно широко улыбнулся:

— А тебе палец в рот не клади! И со своим гонором, и ни для кого не обидно! Всех мы к себе позвать не можем, но тебя, князь, с ближними гридями приглашаем.

Но Рыбья Кровь не спешил разделить его дружелюбие:

— Вы оставили у себя заложником моего лучшего хорунжего, поэтому я к вам гостить не пойду. Решим дело третьим способом. К вам пойдут наши товары.

— А есть и четвертый способ, — совсем развеселился Кухтай. — Товаров нам мало, хотим еще ваших лучших поединщиков.

Селище моричей называлось Заграда. Несмотря на громкое название, его окружал весьма ветхий плетень, лишь обозначающий внешнюю ограду. Таким же плетнем отделялись друг от друга дворища внутри поселения. Дома стояли не на земле, а на сваях, это и понятно — любой сильный дождь в южных горах — и тут сразу наводнение. Но как они зимой в мороз в них обходятся?!.

По договоренности с хозяевами на землю к Заграде сошло не больше двух сотен бойников в качестве зрителей. Пока становые полусотские выкладывали перед заградцами товары, на небольшом лугу шли приготовления к поединкам. Липовцы с любопытством глазели на местных русов, от коренастых плотных словен они отличались завидными тонкими талиями, плечами-крыльями и постоянным неугомонным движением.

Первые состязания по борьбе и кулачному бою не выявили явных победителей: княжеские оптиматы лучше были на кулаках, заградцы ловчее в борьбе. В метании топоров и сулиц проявилось полное равенство. Луки и арбалеты у липовцев были гораздо мощнее, поэтому в них состязаться не имело смысла. В борьбе на лошадях преимущество оказалось у моричей. Наконец настала пора для мечей и булав. Заградцы наотрез отказались заменять их деревянными образцами, обещая, что не будут в претензии за пролитую кровь своих поединщиков.

— Как ни выкручивайся, а без крови мы отсюда точно не уйдем, — посетовал Буртым.

Дарник сердито покосился на своего хорунжего и обратился к Кухтаю:

— Я вижу, что один на один ваш мечник всегда победит моего. Десять на десять они будут сражаться на равных. Зато пятьдесят моих пешцев всегда победят сто ваших пешцев. А настоящим или деревянным оружием, решать вам.

Теперь настал момент как следует призадуматься заградцам. Сто молодых пешцев — это было все, что могло выставить их селище. Лучшими поединщиками были далеко не все из них. Терять же за здорово живешь даже десяток парней тоже не хотелось. Но уж больно издевательски звучал сам вызов: сто против пятидесяти северян, которых моричи и за хороших воинов-то не считали.

— А где взять столько деревянных мечей, разве что у вас одолжить? — не без издевки спросил Кухтай.

— Палки в полтора аршина сойдут и за мечи, и за булавы, — объяснил Дарник.

Заградцы с увлечением бросились нарезать себе такие палки.

— Не слишком ли будет пятьдесят против ста, — высказал свои сомнения князю сотский оптиматов.

— Вас это не касается, — отрезал Дарник и позвал полусотского бортевских пешцев: — Ну как, не забоитесь?

— Можно попробовать, — спокойно отвечал тот, явно подражая флегматичности своего отсутствующего хорунжего.

Два отряда воинов, вооруженных щитами и палками, выстроились по краям луга. Сигнал возвестил о начале схватки. В то время как заградцы во всю прыть ринулись на пришельцев, бортевцы в минуту образовали привычную «черепаху». Сотня моричей могучей волной нахлынула на нее и… остановилась — тесный ряд прямоугольных щитов стоял непроницаемой стеной. Рубящие удары палок не приносили сомкнутому строю ни малейшего ущерба, зато колющие удары теми же палками от липовцев были весьма болезненны. Полное окружение «черепахи» тоже мало что дало, но все равно казалось, что еще чуть-чуть — и где-нибудь ее оборонительная стена будет пробита. Она действительно время от времени образовывала щель, которая пропускала внутрь двух-трех нападавших и сразу за ними захлопывалась, а шлемы заградцев в ее толще тут же исчезали. Когда первый натиск моричей слегка стих, в их ряды полетели щиты из середины строя липовцев. Тяжелые, окантованные железом, они могли оглушить или сбить человека с ног. Следом пришла в движение и вся «черепаха»: медленно, но верно она двинулась вперед, и никакие яростные наскоки не могли остановить ее твердый шаг. Позади оставались полуизбитые-полузатоптанные заградцы.

По знаку старейшины затрубил охотничий рог, его звук означал конец состязания. Дарнику стоило больших усилий скрыть свой восторг — вот они, те пешцы, которые лучше и надежней любых катафрактов и трапезитов.

— Как это у вас получается?! — не удержался от почтительного изумления Кухтай.

Такую же уважительность проявляли и сами заградцы, подходили к бортевцам, дружески хлопали по плечам, рассматривали и примеривали их щиты.

— У нас героем считается тот, кто победил не в одной, а в двадцати битвах. Вот и привыкли побеждать без потерь и всегда с большим перевесом, — «скромно» похвалялся Рыбья Кровь.

На ночевку флотилия липовцев отошла к другому берегу протоки, моричи не возражали, соседство с таким воинством и большому городу не пришлось бы по вкусу.

Утром на княжеский дракар снова пожаловал Кухтай.

— А если с вами пойдет наша сотня? — поинтересовался он у Дарника.

Получить сотню главных пиратов Русского моря было хоть и выгодно, но и достаточно хлопотно.

— Тебе сказали, как я поступаю с теми, кто меня в походе не слушается?

— Сказали. Мы сами к такому порядку приучены.

— То ваши вожаки, а то я — чужой им, — пояснил Рыбья Кровь.

— Ничего, разберемся, — заверил морич.

Он сам собирался командовать этой сотней. И договорившись, какая часть добычи будет причитаться нежданным союзникам, они ударили по рукам.

— Только добычу складываем сначала в общую кучу, а уж потом делим, — оговорил Дарник.

— Согласен, — кивнул Кухтай. В его хитром прищуре так и читалось: никто не помешает золотую вещицу сунуть себе за пазуху, неужели кто обыскивать будет?

По совету моричей липовские лодии немного доработали: нарастили им на несколько вершков киль-хребтину и ниже уровня воды к бортам приделали специальные крючья.

— Ромеи любят досматривать любые суда, — объяснил Кухтай. — Поэтому, как появятся их биремы и дромоны, лучше часть оружия в бочки и вниз под воду.

Еще он предложил поменять липовские паруса на паруса других княжеств.

— Где же их сейчас взять? — сожалел Рыбья Кровь.

Но оказалось, что у людей моря, как они себя называли, есть паруса с вышитыми знаками почти всех словенских княжеств, а также торговые грамоты с печатями этих княжеств.

Шесть моричских стругов появились перед самым отплытием из Заграды. Легкие дощатые парусные лодки на 15–20 человек хорошо смотрелись на речной глади, но Дарник совершенно не представлял, как на них можно выходить в открытое море.

Когда флотилия свернула на южную протоку, ее догнали еще три струга из других селищ моричей. Итого не сто, а полтораста новых бойников, подсчитал князь. С такой оравой уже могут быть трудности. Первыми их в бой вряд ли пошлешь, а годны ли они окажутся для второго завершающего удара, тоже неясно.

Плыть вниз по течению левой протоки было гораздо сподручней, и к концу дня колонны лодий вошли в лиман — залив с морской водой, отделенный от моря узкой песчаной косой. Думали отдохнуть только ночь, но на следующий день на море поднялось сильное волнение, и пришлось сутки сидеть на берегу лимана. Воины отдыхали, купались, смазывали натруженные ладони лечебной мазью. Рыбья Кровь провел последний совет воевод и отобрал тридцать лазутчиков, которые под видом купцов должны были по пути оставаться в торговых городах и готовиться помочь войску при их осаде. Моричи от его замысла нападать и грабить на обратном пути пришли в полный восторг.

— Вот только потом придется удирать не вдоль берега, а через все море, — заметил Кухтай.

Дарник промолчал — не хотел пустого спора.

Еще через ночь море стало успокаиваться, и решено было принести жертвы богу моря и богу-громовержцу. Для этого липовцы специально купили в Заграде молодого бычка.

— А у нас будет своя жертва, — сказал заградский сотский.

Следом за зарезанным бычком на песчаный берег заградцы вывели раба-подростка. Князь сперва даже не понял в чем дело. Когда догадался, было уже поздно — резкий взмах жреческого ножа-серпа, и из обезглавленного туловища раба взлетает вверх фонтан крови.

Дарник покосился на своих воевод, на их лицах читалась гримаса отвращения: одно дело бычок, другое — живой человек. Кухтай снова вздумал посмотреть в глаза князю победительным пронзительным взглядом, мол, какие вы нежные — человеческих жертв боитесь. «Я сделаю все, чтобы никто из вас живым из этого похода не вернулся», — дал себе зарок Рыбья Кровь, брезгливо отворачиваясь в сторону.

Вот, наконец, не виданное прежде Русское море. Даже по цвету воды оно заметно отличалось от Сурожского. О его мрачной черно-зеленой глубине вообще было лучше не думать. Поплыли на юго-восток вдоль берега, часто поглядывая на небо, чтобы при малейшей непогоде спасаться на твердой земле. Погода благоприятствовала липовцам: пять дней на небе висела облачная дымка, и ветерок поднимал лишь легкие убаюкивающие волны. Зато берег менялся ежедневно: плоскую равнину сменили небольшие взгорки, перешедшие в малые холмы, а потом в настоящие горы. На ночь суда причаливали к берегу, их просто вытаскивали на галечную кромку, часть воинов ночевала в них, часть предпочитала высыпаться на берегу, на ворохах свежей травы, накрывшись плащами.

Чем дальше на юг, тем прибрежные места становились все более многолюдными. Но к самой воде селища не подходили, находились, как правило, в версте-двух от берега.

— Это чтобы не быть захваченными врасплох морскими разбойниками, — усмехался Кухтай.

Стены селищ представляли собой саженные плетни, обложенные с двух сторон камнями.

— Хороший удар бревном, и все это рассыпется, — определил Дарник, издали рассматривая ненадежные укрепления.

— А оно на хорошую осаду и не рассчитано. Задержит на полдня, и ладно. Всегда имеется запасное селище в горах, — со знанием дела говорил заградский сотский. — Здесь на берегу обычно старики и неженатые подростки живут, которые потом перебираются в горы для взрослой жизни.

При приближении липовцев действительно было видно, как в горы скачут на конях молодые девушки, а к пришельцам выходили старики в сопровождении юношей, опоясанных короткими мечами. За стеной мелькали парни постарше с луками.

— Этих не грабить, а их самих одаривать надо, — шутил князь.

— Ты не смотри, что их мужики в такой рвани ходят, зато у женщин по десять золотых браслетов, — не соглашался Кухтай.

Местное иноязычное племя дирхемы не брало, зато за ромейские милиарисии и фолисы охотно продавали муку, свежее мясо, молоко и сыр.

Не останавливаясь нигде более чем на ночь, плыли дальше. Первый большой город увидели там, где верстовые горы почти вплотную подступали к морю. Это была Карга, пограничная крепость Лазикского царства. Природной бухты здесь не было, вместо нее в море выдавались две насыпные, скобами изогнутые внутрь дамбы.

Налетевший с севера шквалистый ветер с дождем загнал в эту рукотворную гавань всю липовскую флотилию. Излишки оружия Рыбья Кровь решил в бочки не прятать — вдруг пригодятся для хорошей драки.

Вдоль причала, всего на полстрелища отступая от воды, тянулась четырехсаженная стена из известняка с тремя квадратными башнями. Гарнизон крепости, по словам Кутрая, состоял из двухсот — трехсот местных смердов, согнанных в крепость в качестве военной повинности. Дарник внимательно все оглядывал — размеры и сила крепости вполне подходили для осады ее имеющимся в его распоряжении войском.

В гавани находилось больше двух десятков купеческих судов, чьи команды встревоженно смотрели на приближение лодий под словенскими парусами. Удары в большой колокол раздались и в самой крепости. Торговцы на пристани, несмотря на дождь продолжавшие торговать, предпочли быстро собрать свое добро и удалиться, не исключая возможности обычного пиратского набега. Заведенный князем порядок сыграл ему плохую службу — четкость и последовательность, с которой приставали к берегу лодии, с головой выдавали военный характер флотилии. Купеческие суда, те всегда лезли опередить друг друга, чтобы занять самые выгодные места. На эту промашку уже на берегу указал князю Кухтай.

— Скажем, что мы посольство Русского кагана, — тут же придумал Дарник.

— А грамоты с печатью кагана у тебя есть?

— Хватит им грамоты и с моей печатью. — И Рыбья Кровь приказал писарю запечатать своей печатью чистый пергамент.

К соседним лодиям между тем подошли каргинские таможенники проверить товар и получить корабельную пошлину. Сразу поднялся крик, липовцы не хотели пускать их на свои суда. Дарник послал гридя, чтобы каргинцев вели к нему. Два таможенника в сопровождении шести воинов подошли к княжескому дракару. Один коряво говорил по-словенски, другой, видимо, нет.

Дарник был выше их на целую голову и, еще сильней выпрямившись, высокомерно смотрел на местных тиунов сверху вниз.

— Да, ты верно заметил, мы не торговцы, а воины, — небрежно произнес он. — Идем в Романию служить базилевсу. Никакой пошлины платить не будем, лишь пополним свои припасы, переждем ветер, и все.

— У вас должна быть пропускная грамота от урганского стратига.

Дарник протянул руку и взял у писаря запечатанный собственной печатью чистый пергамент, взвесил его в руке и, словно передумав, вернул обратно писарю.

— У воинов одна пропускная грамота — их мечи, — надменно бросил он и отвернулся, давая понять, что объясняться дальше не намерен.

Таможенники, потоптавшись на месте и о чем-то между собой переговорив, пошли прочь.

— Обидев таможню, ты обидел лазикского царя, — сказал Кухтай. — А нам еще неделю плыть мимо его земель.

— Скажи, а Карга богатый город? — Рыбья Кровь перевел разговор на свое, внимательно рассматривая городскую стену.

— Богат не город, а его храмы. Все народы Русского моря имеют здесь свои святилища и оставляют в них пожертвования для удачного плавания.

Торговцы и каргинцы, успокоенные мирным видом пришельцев, вернулись на портовый рынок. Многие подходили к липовцам и пытались завязать разговор. Слух о запечатанной грамоте урганского стратига быстро распространился, липовцы охотно его подтверждали и вскоре уже сами верили, что идут воевать на стороне ромеев против магометан, армян или болгар.

Наиболее смелые продавцы протискивались к князю со своими товарами. Дарник шел мимо них, как мимо неодушевленных предметов. Видя его отношение, арсы принялись грубо отгонять торговцев и любопытных.

— А почему так, в малых селищах ты к местным всегда со всей душой, а к этим как свирепый бирюк? — допытывался Корней. — Хочешь зло думать о тех, кого убивать придется?

— А с чего ты решил, что я их убивать хочу? — проворчал Молодой Хозяин и отдал строгий приказ липовцам ссоры ни с кем не затевать.

Но были еще вольные моричи, они, ощущая за спиной силу тысячного войска, быстро почувствовали себя безнаказанно в чужом городе и сначала в виде веселья, а потом и по-серьезному стали хватать у торговцев на пробу заморские фрукты и восточные сладости, а вскоре занялись и мелким грабежом, выхватывая мелкие украшения и скрытно перебрасывая их своим товарищам. Обозленные торговцы, схватив двоих таких безобразников, повели на суд к липовскому князю.

Дарник вначале не знал что и сказать, потом, как ему показалось, придумал подходящее наказание — обоих заградцев арсы разложили прямо на торговых столах, и князь передал в руки торговцев плети:

— Бейте, сколько сочтете нужным.

Веселье разом сбежало с лиц собравшихся моричей и липовцев. Князь с оторопью вдруг осознал, что еще чуть-чуть — и начнется самая безудержная резня каргинцев. То же самое, должно быть, ощутили и торговцы. Один из них, бородатый кряжистый мужчина, повертев в руках плеть, отбросил ее в сторону:

— Это дело для палача, а не для простого купца.

Все окружающие вздохнули с явным облегчением, а «шалости» тотчас же прекратились. Даже с веселыми девками, непременной принадлежностью любого большого торжища, липовцы повели себя заметно сдержанней, заодно объясняя моричам, что после первого позорного наказания у князя идут в ход уже только виселицы.

На ночь войско расположилось прямо на опустевшем торжище. С одной стороны была городская стена, с другой лодии, а по бокам костры бодрствующих дозорных. Всем воинам раздали щиты, лепестковые копья и луки, и это оружие, лежащее наготове возле каждого спящего ратника, защищало их стан лучше любой ограды.

Утром возле пристани появился конный отряд в двести мечей из соседнего города. Но липовцы уже грузились на свои суда, и лазиковские воины предпочли наблюдать за их сборами издали, ничего вызывающего не предпринимая.

Дальнейшее плавание вдоль владений царя Лазики тоже обошлось без столкновений. Горы отодвинулись к горизонту, а болотистая равнина с мелкими речушками и городами вдали от моря не вызывала особого желания приставать к берегу. Лишь однажды флотилия пошла вверх по течению одной из рек, чтобы как следует рассмотреть местные края. В десяти верстах от устья увидели городок с крепостным валом и каменными стенами. Занимавшиеся на берегу реки своими делами жители тотчас разбежались частью в город, частью в лес, так что даже вести переговоры было не с кем. И, пополнив запасы питьевой воды, лодии развернулись и поплыли назад. Еще как-то раз видели на берегу отряд из полусотни вооруженных конников, которые несколько верст следовали вдоль моря за флотилией, а потом скрылись в лесу.

Иногда, нарушая строй, струги моричей вырывались вперед, вызывая липовцев посостязаться. Однако их ребячество отклика в командах лодий не находило.

— Они у тебя так приучены или просто тебя боятся? — полюбопытствовал Кухтай на стоянке.

— А ты сам их спроси, — посоветовал Дарник.

— Да спрашивал уже. Говорят: зачем нам думать, у нас князь на это есть. А вот, случись что с тобой, как они распорядятся?

— Наверно, сложат ручки и на дно пойдут, — в своей привычной насмешливой манере отвечал Рыбья Кровь.

— А мне сказали, что у вас четкий пятерик. Пять воевод знают, кому за кем старшинство перейдет, — продолжал расспрашивать заградец. — А если пятый воевода командует лучше второго, и это все знают, то как быть?

Дарник едва сдерживал себя. Когда-то подобные расспросы нравились ему, потому что давали возможность что-то кому-то объяснить. Ныне же по большей части злили и раздражали. Особенно когда исходили от не проверенных в деле людей. Все его победы и он сам словно брались под сомнение, раз с ним могли разговаривать настолько по-свойски.

— Знаешь, у меня когда-то учителем был один старый ромей. Он говорил: если ты надеешься на важный вопрос сразу получить полный и правильный ответ, значит, тебе десять лет и еще нужно в бирюльки играть.

— Это почему же?

— Потому что до верного ответа надо доходить самому.

— Я же говорил, тебе палец в рот не клади, — не обижаясь, рассмеялся Кухтай. — Даром что ты князь выборный, хочешь всех держать в двух аршинах от себя. Ну признайся: хочешь?

— Лучше в трех, — поправил Дарник.

— Неужели и с близкими гридями ты так?

Слова морича неприятно задели князя. Много лет старательно приучая себя ровно и только по делу относиться к окружающим людям, он теперь уже не умел, если бы и хотел, завести с кем-либо особенную дружбу.

— Между прочим, мне случалось вешать людей и за меньшие дерзости, — счел нужным поставить на место Кухтая Рыбья Кровь.

— Все понял, — усмехнулся тот и отошел к своей ватаге, расположившейся у отдельного костра. Походка и движения его ясно показывали, что Дарник нажил себе основательного недруга.

Переход в пределы Романии вышел на редкость резким. Два часа назад они проплывали мимо захудалого селища с оградой из тонких жердей и вдруг увидели городище с белой оштукатуренной каменной стеной, черепичными крышами домов и верхушками фруктовых деревьев. Даже не требовалось пояснять, что вот она, сказочная Романия, никем не победимая тысячу лет. Никто на берегу не пускался в бегство при виде грозной флотилии, даже рыбачьи лодки в прибрежной полосе, и те лишь слегка сторонились, давая проход словенам, а рыбаки приветливо махали руками.

— Они так не боятся, что их даже убивать как-то жалко, — промолвил, будто услышал мысли князя, стоящий рядом Корней.

Дарник вздрогнул. Уже больше месяца находились они в пути, и за это время изрядно подзабылось, куда и зачем они идут. Главная цель совсем недавно представлялась четко и ясно: из-за какой-либо мелочи на них неизбежно кто-нибудь нападет, они от удара увернутся и в полную силу нападут сами. О том, что будет, если на них вообще никто не станет нападать, князю как-то не думалось.

Ветер дул боковой, поэтому лодии шли зигзагами: под ветром подплывут к земле, парус уберут, на веслах уйдут в море и снова на парусах к берегу, стараясь не сесть на мель и камни.

После пограничного городища стали попадаться отдельно стоящие поместья богатых ромеев, каждое еще более ухоженное, чем предыдущее. Дарник слышал, как воины толковали между собой:

— Ну что, у них и охраны никакой тут нет?

— Подсадил друг друга и залез в такое дворище.

— Да нет, похоже, тут дозоры крепкие должны быть. Только, наверно, подальше где-то стерегут.

Дальние горы кое-где подступали к берегу большими холмами. И тогда ровные прямоугольники поместий поднимались на них широкими уступами, все так же утопающими в садах. Вот показался монастырь с более массивной и суровой стеной и трехкупольным храмом посередине. Дарник вспомнил, что ромеи именно монастыри часто используют как готовые крепости. Ну что ж, действительно крепости, неприступные и для сотни разбойников, особенно если их защищать полусотней лучников.

Вскоре стал виден и первый ромейский город Талес, столица фемы Халдия: высокие квадратные башни и зубчатая стена между ними. В море выдавалась сложенная из тесаных камней дамба. Над ней на скале располагалась башня-маяк, на верхней площадке которой курился легкий дымок — дневной указатель для всех плывущих мимо судов.

Из-за дамбы вышли две биремы и устремились навстречу липовцам. Рыбья Кровь был в затруднении: знают ли тут о его столкновении на Танаисе и стоит ли прятать излишки оружия или, напротив, все их держать наготове.

— Это простой досмотр, — определил приданный княжескому дракару опытный морич. — Будут смотреть, какой товар и нет ли у нас больных людей. Насчет военного найма лучше не говорить.

— Они что, целый день будут досматривать?

— По-разному бывает. Но обычно они не утруждают себя.

Дарник дал знак сигнальщику, и по всем лодиям принялись сбрасывать в море бочки с оружием. О том, чтобы представляться купцами из разных городов, было договорено заранее. Княжеский дракар вышел чуть вперед, дабы по его поведению флотилия видела, как ей действовать самой.

Биремы не имели мачт, были более приземистые и укороченные, чем те, на Танаисе, зато имели по две башенки с внушительными баллистами для стрельбы горшками с ромейским огнем. Дружные гребки двойного ряда весел сообщали им завидную скорость.

Одна бирема остановилась в стрелище от лодий, вторая на полстрелища позади первой, чтобы своим ромейским огнем прикрывать, в случае надобности, ее отступление. Дарник с похвалой отметил эту их предосторожность. Едва лодии убрали паруса, к дракару от передней биремы направилась лодка на двенадцать весел.

— Намерены ли вы заходить в Талес? — спросили с лодки сначала по-ромейски, потом по-словенски.

— Намерены, — по знаку Дарника отвечал кормщик.

— Мы должны осмотреть ваше судно. — С лодки безбоязненно перепрыгнули на дракар четверо ромеев. Впрочем, вели они себя весьма вежливо: мимо гребцов проскальзывали, никого не задевая, все, что брали, аккуратно клали на место, завязанные мешки лишь ощупывали, до мечей и колчанов со стрелами вообще не дотрагивались. Оставив на дракаре лоцмана и толмача, пограничная стража наконец удалилась. От дракара их лодка направилась к стругам моричей, оставалось надеяться, что опытные «волки моря» сумеют сами выкрутиться.

— Подай команду, чтобы все делали как мы, — передал толмач команду лоцмана кормщику. Дарник чуть заметно кивнул, и приказ пошел ко всем лодиям.

Необходимость в умелой проводке судов стала ясна, когда входили в бухту, — кроме видимых над водой скал, заметили еще и подводные. За свою работу лоцман запросил по одному медному фолису с каждой лодии. Причал, как и дамба, был сложен из тесаных камней и имел специальные столбы, на которые закинули причальные концы с головных судов, остальные швартовались уже к самим дракарам.

Явившиеся таможенники ограничились сбором по серебряному милиарисию с лодии, если их и удивляло слишком большое количество словенских судов, то они вслух любопытства не проявляли. На Русском море кроме моричей пошаливали славутские и истрские пираты, и то, что купеческие караваны словен собрались в крупную флотилию, было вполне объяснимо.

— Больше чем по десять человек по Талесу и пригороду ходить нельзя. С собой можно иметь только ножи, лезвие которых не превышает четырех вершков. Костры разводить в отведенных местах, — монотонно перечислил ромейские порядки старший таможенник.

Едва отошли чиновники, как к лодиям набежали увешанные товаром продавцы, все они знали хоть несколько слов по-словенски и навязчиво искали покупателей. Оглушенный их криками Дарник послал передать всем воинам, как будет по-ромейски «не хочу», чтобы отделываться от приставал. Второй волной нахлынули разного сорта перекупщики, желающие прямо с лодий выкупить весь имеющийся товар. Позже Рыбья Кровь с удивлением узнал, что эти перекупщики только тем и живут: покупают и продают, продают и покупают, порой даже не утруждаясь перетаскивать купленные товары с места на место, а подводя к продавцу найденного покупателя. Была еще и третья волна талесцев в виде бойких молодчиков, предлагающих живой товар для изголодавшихся по женщинам мореходов. Князь на всякий случай распорядился, чтобы от лодий отходило не больше половины гребцов.

Самому Дарнику тоже не терпелось размять ноги, и, прихватив с собой ватагу арсов, десять и десять человек, следовавших друг за другом в отдалении, он отправился осматривать Талес. Откуда ни возьмись, рядом появился молодой горбун, бойко говоривший по-словенски, который за медную монету готов был все местное показать и рассказать.

— Только будешь говорить, когда я спрошу, — строго предупредил его Рыбья Кровь.

Город делился на три части: Крепость, Спящий город и Гавань. Чтобы попасть в Крепость, требовалось особое разрешение. Горбун тут же предложил за отдельное вознаграждение достать такое разрешение.

— В другой раз, — отказался князь, больше желая увидеть сам город.

Сколько ему приходилось слышать и читать про Романию, про ее города и порядки, и все равно увиденное было во многом неожиданно и ни с чем не сравнимо. Никаких отдельных дворищ, а ряды двух-трехъярусных домов, вплотную примыкавших друг к другу. На нижнем ярусе лавки, склады и мастерские ремесленников, верхние служили им жилищем. Не только узкие улочки, но и площади-перекрестки выложены каменными гладкими плитами. Вот лебедка, легко вращая ее ручку, один человек поднимает с судов многопудовые грузы, вот фонтан в каменной узорчатой чаше, чуть дальше солнечные часы на городской площади и — самое замечательное — деревянные балконы на каменных домах. Небольшие, всего на аршин выступающие наружу, они от жары полностью были укрыты деревянными рейками, но не это поразило князя.

— Не смотри, девиц там все равно не рассмотришь, — посоветовал проводник.

Какие там девицы! Подобный балкон на крепостной стене позволил бы одному-двум лучникам стрелять сразу по трем направлениям, а через отверстия в полу еще и вниз. Как раз такой возможности всегда и не хватало ему, когда он думал о защите своих городищ и веж, чтобы без риска выглянуть из бойницы и верно оценить, в каком месте вражеский приступ особенно опасен.

Обращало на себя внимание и почти полное отсутствие противных запахов, свойственных любым торговым рядам.

— Все, что воняет, продается в другом конце Гавани, — объяснил горбун.

Следующим открытием было, что цены на основные товары назначает стратиг фемы.

— А какой смысл тогда в самом торге? — недоумевал Дарник.

— В приятном обхождении. Великое искусство привлечь не помышляющего о покупках человека и продать ему то, что ему совсем не надо. Кто-то вообще покупает просто в благодарность за интересный разговор.

Когда Дарник задержался возле лавки с шелком и парчой, горбун счел нужным его предупредить:

— Можешь даже не смотреть, чужеземцам это вывозить запрещено.

— Почему? В Хазарии такого добра тоже полно.

— Такое, да не такое. Предметы большой роскоши только для самих ромеев.

Возле книжной лавки князь снова остановился.

— Книги и свитки тоже вывозить нельзя?

— Такие — нельзя! — Горбун указал на дорогие книги с золотыми и серебряными окладами.

Дарник бегло просмотрел некоторые из имеющихся старых книг и свитков. В основном это были жития ромейских святых и назидательные любовные истории о торжествующей добродетели. Удалось выбрать лишь две книги и два свитка о чужеземных странах и диковинных зверях.

— Пятнадцать милиарисиев, — подсчитал продавец.

— Восемь, — сказал князь.

— Тринадцать.

— Девять, — чуть уступил Дарник.

За одиннадцать серебряных монет книги перекочевали в торбу Корнея.

— А ты говорил: назначенные цены, — подначил князь горбуна.

— Назначается верхний порог цены, с него и берется налог, — ничуть не смутился тот. — Но лучше продать с малой прибылью, чем ничего не продать.

Дарник попросил показать ему невольничий рынок. Он представлял его в виде специального помоста, куда выводят раба или рабыню и показывают со всех сторон покупателям. В действительности невольничий рынок находился в самом дальнем углу талесского пригорода, подальше от священников и чересчур религиозных ромеев. Никто криками покупателей не подзывал, на рабах не было ни цепей, ни железных ошейников. На отполированных тумбах сидели обычные мужчины, женщины и дети, и только не ромейские прически и одежды свидетельствовали, что это не свободные талесцы, а именно рабы. Цены тоже были умеренные: крепкий двадцатилетний раб стоил всего пятьдесят милиарисиев, за молодую привлекательную рабыню просили восемьдесят милиарисиев, которые тотчас сбавлялись до шестидесяти, стоило вам сделать шаг в сторону.

— Мне нужен учитель, знающий хазарский и арабский языки, — обратился Дарник к круглолицему продавцу с самой большой группой рабов.

— Такого учителя не сразу найдешь. Назавтра я могу его разыскать. Но он будет стоить двести милиарисиев. Разыскать?

— А ты сам знаешь хазарский и арабский языки?

— Могу и читать, и писать на них, — с гордостью произнес торговец.

— А если я тебя найму в качестве такого учителя? — вдруг предложил князь.

Круглолицый оторопело оглядел Дарника с его арсами, очевидно прикидывая, что это за люди, и не шутят ли они.

— Нет. У меня здесь дом, семья, я никуда поехать не могу.

— А если бы смог, то сколько бы ты стоил? — продолжал допытываться странный покупатель.

— Пятьдесят милиарисиев за каждый месяц, — неуверенно ответил ромей.

Арсы напряженно слушали, готовые на любое действие. Князь уже и сам не рад был, что так всерьез привязался к простому торговцу.

— Ну что ж, пойду поищу кого-нибудь подешевле, — дружелюбно улыбнулся Дарник и поспешил двинуться дальше.

Обойдя Гавань, липовцы подошли к Крепости. Высота ее стен не превышала пяти саженей, башни в полтора раза выше и никаких нигде выступов-балконов — ни каменных, ни деревянных. Возле стены не имелось ни рва, ни каких-либо дополнительных препятствий, просто подставляй лестницу и лезь. Дарник даже отметил два места, где удобней всего было двигать к стене осадные башни.

Главные ворота Крепости были широко распахнуты, туда-сюда сновали группы явно не городских парней по 15–20 человек.

— А их талесские порядки не касаются? — поинтересовался князь.

— Это стратиоты, — объяснил горбун. — Со всей фемы собрались, часть здесь, часть за городом. На арабов готовятся. Завтра выступают. Ну что, Спящий город смотреть будем?

— А почему он спящий? — опережая князя, спросил у проводника Корней.

— Там виллы наших богатеев. Тишина и покой.

— Будем смотреть, если на саму виллу нас проведешь, — сказал Дарник.

— Тебя одного, может, и смогу, а всех — нет, — твердо заявил горбун.

— Хорошо, веди одного, — согласился Рыбья Кровь.

Спящий город от Гавани отделяла простая двухсаженная стена и маленький ров-канава для стока со стороны гор дождевых вод. К небольшим двухстворчатым воротам, врезанным в саму стену, через ров был переброшен массивный каменный мостик. Горбун исчез за воротами, оставив липовчан снаружи.

— Зачем тебе это надо? — выразил общее беспокойство арсов Корней. — Ну дворище и дворище, что там уж такое особенное? Еще схватят и в рабство продадут.

— То-то вам будет облегчение, — благодушно отшутился Дарник, как всегда при общем волнении окружающих сохраняя спокойствие и уверенность в себе.

Он и сам толком не знал, почему так захотел взглянуть на талесскую жизнь не снаружи, а изнутри.

— Два солида и три милиарисия, — сказал горбун, выныривая из ворот.

— Дорого они себя ценят. — Князь протянул ему монеты.

Вместе с проводником они вошли в ворота, охраняемые тремя стражниками, вооруженными булавами и кинжалами. Стражники окинули Дарника пытливыми взглядами. Горбун отдал им милиарисии, и они прошли вглубь Спящего города. Приятная прохлада встретила их сразу за воротами. По обе стороны широкого безлюдного прохода тянулись высокие каменные ограды, вдоль них стояли цветущие кусты, а из-за оград над головой нависали еще и кроны деревьев.

— А какие у них плоды? — кивнул Дарник на кусты.

— Так себе, несъедобные. — Горбун равнодушным взглядом скользнул по усыпанным цветами веткам. — Для красоты посадили.

Князь продолжал коситься на кусты. В Липове тоже самосевом росло несколько лесных деревьев и кустов, но все они имели самый неприглядный вид со сломанными ребятней ветками и оборванной листвой. Здесь же, сколько он ни смотрел, ничего ломаного не заметил. Пока шли, через каждых пятьдесят — шестьдесят шагов справа и слева появлялись парные входы: одностворчатая дверь для людей и рядом двустворчатые воротца для повозок и верховых лошадей. И все они чем-то да отличались друг от друга.

— Здесь, — указал проводник на дверь, украшенную двумя медными лошадками.

На стук бронзового кольца дверь открыл совершенно черный толстый раб, одетый лишь в льняную материю, обернутую вокруг бедер. Дарник от неожиданности сделал даже непроизвольное движение левым плечом вперед, как всегда поступал, готовясь ударить противника правым кулаком. Но негр первым отступил в сторону, сияя белоснежной, не меньше чем на полсотни зубов, улыбкой.

Князь вошел и, несмотря на всю свою готовность к чему-то яркому и прихотливому, на мгновение замер, пораженный открывшимся видом. Небольшой прямоугольник сада был не просто засажен красивыми деревьями и кустами, а, словно изысканная одежда, сшитая по размеру, со всех сторон приятно охватывал и облегал его. Не возникало ощущения ни тесноты, ни простора. Взгляд Дарника скользил по мозаичным дорожкам, искусственным водоемам, фонтану в виде природного источника, раскрашенным скульптурам, скамейкам, перголам, резным каменным колоннам. Он не сразу заметил саму одноярусную виллу, которая являлась как бы продолжением сада, уходя своими открытыми залами куда-то в сумрачную глубину. На приподнятой над землей террасе, возле круглого мраморного столика в креслах с подлокотниками сидели хозяин и хозяйка виллы, смотревшие на липовского князя как на диковинное животное, которое не стоит удостаивать ни единым словом.

Рыбья Кровь едва не расхохотался, увидев их высокомерные гримасы, и сразу почувствовал себя гораздо свободней. Пока горбун робел возле входа, он непринужденно и внимательно исследовал сам сад, стараясь не упустить ни одной мелочи. Поднялся по ступеням даже на террасу, чтобы посмотреть, какой с нее открывается вид, разглядел мраморное дно в бассейне для купания, сосчитал пестрых рыбок в малом овальном водоеме, изучил рисунки мозаик и черты лица скульптур. И все это в полном молчании и ни до чего не дотрагиваясь руками. Закончив осмотр, Дарник достиг входа в сад и повелительно посмотрел на негра. Тот торопливо распахнул дверь.

— Я так боялся, что ты попросишь посмотреть их дом, — признался горбун, когда они оказались снаружи.

— Мне хватило и сада, чтобы все понять. — Дарник не скрывал удовольствия от своего посещения.

— Что же ты понял? — Проводник был порядком заинтригован.

— Никому не скажу! — Князь по-ребячьи схватил и весело встряхнул его.

Больше ни над чем не приходилось ломать голову — тайна совершенной домашней жизни враз открылась перед вчерашним бежецким подростком. Очаровательный пятачок огражденной глухим забором земли, и они с Всеславой так же самодовольно и надменно взирающие сверху вниз на любого постороннего человека, да еще возьмут золотые монеты за то, чтобы этот посторонний вошел и обомлел от тоски и зависти. Все ясно стало и с самой Романией: она уже достигла своей вершины и никуда дальше не взойдет, зато будет делать все, чтобы доказать, что она лучше, умнее и правильнее всех.

— И что там? — тотчас же спросил Корней, едва Дарник присоединился к ним.

Всегда подчеркнуто суровые арсы тоже смотрели с детским ожиданием.

— Даже нашему кагану далеко до их простого сборщика налогов, — слова князя говорили об одном, но сам его тон — прямо об обратном.

— С жиру бесятся, — перевел арсам смысл сказанного Корней.

Пора было возвращаться к лодиям. На обратном пути Дарника ждала еще одна неожиданность. Его внимание привлекли крытые носилки, которые несли мускулистые рабы. В том, что это именно рабы, сомневаться не приходилось. Пот блестел на их лицах и шеях, а в глазах — пустое мертвое безразличие. Ветерок чуть приоткрыл легкую занавеску, и липовцы успели заметить на носилках двух знатных женщин, которые весело о чем-то беседовали.

Остановившись, Рыбья Кровь проводил процессию долгим взглядом. Это чтобы двух холеных баб таскали на себе четверо здоровых мужчин! Те что, ногами сто саженей пройти не могут?! В полном смятении Дарник обвел взглядом текущую мимо толпу талесцев: неужели их ничуть не возмущает такое положение дел? Не возмущало — люди обтекали движущихся рабов с носилками, как обходят лошадь с телегой: осмотрительно и равнодушно. Если ему и хотелось заполучить еще один повод враждебного чувства к ромеям, то теперь такой повод был!

На липовских судах царили спокойствие и порядок, зато на стругах моричей шло бурное веселье. Подойдя к ним, Рыбья Кровь увидел трех молодых женщин. Они сидели в центре небольшого пиршества и с животным страхом косились на два десятка окружающих их разгоряченных вином парней.

— Что это такое? — Дарник строго обратился к поднявшемуся ему навстречу десятскому заградцев.

— Да вот купили хазарских девок на невольничьем рынке, — довольно осклабился десятский.

— Я же говорил, что пока мы не будем ничего покупать, — напомнил князь.

— Это ты говорил для своих липовцев. А на наших стругах и для девок место найдется.

— Приведи их сюда!

Десятский подал знак, и три женщины поднялись на причал. Теперь их испуг обратился на князя.

— Я их забираю, — оглядев рабынь, сказал Дарник.

— Так не пойдет!.. Они наши!.. А ну быстро верни!.. — гневно завопили вскочившие на ноги и обнажившие ножи моричи.

Арсы плотной шеренгой рассыпались по причалу. С соседних лодий к ним поспешили другие липовские гриди. Поняв, что силы слишком неравны, моричи с ворчанием остались на месте.

— Я буду говорить только с Кухтаем. — объявил Дарник и с рабынями направился к своему дракару.

— Накормить и не трогать, — сказал он о женщинах.

Чуть погодя к нему на судно пришел сотский заградцев.

— Мои воины слушаются вожаков только во время боя, в мирное время они сами себе хозяева, — начал объяснять Кухтай. — Это их казна, и они тратят ее как хотят…

— Своих рабынь они получат, когда мы повернем назад, — сухо перебил его Рыбья Кровь.

— Но почему? — недоумевал сотский.

— Потому что есть другие воины, у которых рабынь нет. Потому что есть ты и я, у кого рабынь тоже нет. И всем нам надо думать о главном, а не о наложницах.

— Ты говоришь, как древний старик, — не согласился заградец. — Женское тело всегда придает воину новую силу и нужную ярость. И тогда умирать действительно не очень страшно. Или ты сам никогда не испытывал это?

— Покупающие рабынь воины не воины, а купцы. Я согласен отдать женщин, но только тем, кто останется с ними в Талесе.

Кухтай молчал, раздумывая.

— А ты правда отдашь рабынь, когда мы повернем назад? — уточнил он.

— Трусам точно не отдам, а храбрые воины и по второй наложнице получить смогут, — заключил князь.

Сотский ушел объясняться со своими воинами и через час вернулся с улыбкой на лице:

— Никогда не думал, что они с этим согласятся, но они согласились! Еще и высмеяли наших богатеев, тех, кто купил. Как это у тебя ум так устроен, что самое несправедливое ты можешь превращать в единственно правильное?!

Целый месяц плыли они вдоль берегов Романии, на два-три дня приставая к тому или иному городу или останавливаясь в безлюдных местах. Во время одной из таких остановок три лодии были основательно побиты о камни, и неделю все войско дожидалось пока их починят. Дважды на море поднималось сильное волнение, но оба раза липовская флотилия укрывалась в прибрежных бухтах и сумела не потерять ни одного судна.

Каждый день приносил новые сведения о земле, мимо которой они проплывали. Князь не переставал удивляться подробной предписанности любой деятельности и просто повседневной жизни ромеев. Все городское население было распределено по корпорациям исходя из рода занятий. Причем, если из корпорации в корпорацию еще можно было как-то перейти, то внутри ее ремесленник строго-настрого должен был заниматься чем-то одним. Так, шелк-сырец закупался одной корпорацией, вторая корпорация лишь очищала и разматывала коконы, третья ткала, четвертая красила, пятая шила, шестая продавала готовую одежду. При деле оказывались и сами чиновники, зорко отслеживая, чтобы каждый из ремесленников получал строго по 8 процентов прибыли от своей работы. Эти 8 процентов больше всего умилили липовского князя, как забота о всеобщей полунищете-полубогатстве. Купцов обязывали брать денежные ссуды только у определенных менял и ювелиров под 8-16 процентов годовых. Не меньше порадовал Дарника и «Родосский морской закон», согласно которому капитана-навклира могли судить даже за унылый вид во время бури и за отсутствие кошки для борьбы с крысами на его корабле. Совсем иначе воспринял Рыбья Кровь сообщение о том, что в проастиях-хуторах многодетные семьи оскопляют одного из сыновей, чтобы отправить на заработки в город.

— Почему так? — с отвращением спросил он.

— Евнуху всегда проще поступить в услужение в любой богатый дом, — невозмутимо, как о высшем достижении их государственного устава, отвечал очередной ромей-проводник.

В каждом городе было по несколько христианских храмов, куда липовцев активно зазывали все местные жители, мол, пойдите и почувствуйте небесную благодать. Пару раз князь поддавался их призыву и заходил. Видел устремленную вверх каменную оболочку, вдыхал запах ладана и воска, слышал ангельское пение хора и громкую молитву священника, ощущал высокое смирение окружающих верующих — и выходил с совершенно незамутненным равнодушием — любое стадное послушание было глубоко противно его натуре.

А потом случилось, что из малой скалистой бухточки наперерез их колоннам лодий выскочила маленькая лодка с двумя налегающими на весла гребцами, которую преследовало суденышко на десяток гребцов. Малую лодку приняла к себе на борт одна из лодий Буртыма, там сделали вид, что не понимают криков, доносившихся с преследующего судна. Дул крепкий попутный ветер, и большая лодка ромеев быстро отстала. Позже беглецов доставили на княжеский дракар. Это оказались нарушители нового иконоборческого закона, которые спасали три старинных иконы. Слово за слово выяснилось, что за такой проступок им грозит смертная казнь или ослепление. Беглецов с их иконами высадили на берег верст через десять, но впечатление от этой встречи сохранилось у Дарника надолго. Люди, рискующие жизнью ради каких-то ритуальных предметов, заслуживали если не уважения, то хотя бы попытки понять их.

Однажды мимо липовской флотилии проплыли три дромона. На что велики были биремы, а дромоны превосходили их в полтора-два раза. На носу и корме виднелись внушительного размера баллисты, а вдоль бортов закрепленные пока в вертикальном виде сифоны с ромейским огнем — самое грозное морское оружие ближнего боя. Устрашало даже не это, а то, как, сильно и слаженно загребая своими десятками весел, дромоны догнали липовские лодии и, не обращая на них никакого внимания, пошли дальше. С их палуб раздавались издевательские крики в сторону медлительных словен.

— Перед нами красуются, заразы! — обронил кто-то из воинов.

Рыбья Кровь был раздавлен и обескуражен. Собственные морские учения показались на редкость наивными и беспомощными. Он со всей очевидностью осознал, что его план возвращаться с добычей той же дорогой вряд ли осуществим — нагонят и пожгут, только и всего! Или, пограбив в одном месте, им придется спасаться, пересекая на север все Русское море, причем не единым целым, а россыпью, чтобы хоть часть лодий избежала карательного огня ромеев. О своем выводе он никому не сказал, надеясь сам найти выход из этого положения.

Случались и более приятные происшествия. Как-то ночью князю приснилась Всеслава, их жаркие объятия в рыбачьей зимовке. Сон перешел в явь, его оплетала своим телом юная девушка, и он вдруг поверил, что это действительно княжна бросила Липов и на попутной купеческой лодии догнала его здесь, на южном берегу Русского моря. Иллюзия продолжалась недолго, но была необычайно сильной. Спальное место князя находилось на носу дракара под небольшой дощатой площадкой. Треугольная нора имела три аршина в длину и полтора в высоту, так что даже сидеть в ней было тесно, зато находиться наедине с самим собой — в самый раз. Пока Дарник соображал, что тут к чему, девушка, разгадав, что он воспринял ее без особого восторга, быстро выскользнула наружу. Одна из рабынь, догадался князь. Выбравшись следом за неожиданной гостьей на палубу, он обнаружил лишь спящих вповалку гребцов. Посередине дракара имелся лаз в низкое межпалубное пространство, где на освободившемся от проданных товаров месте ночевали хазарки, забранные у моричей. Никто их там не запирал, наоборот, люк туда держали приоткрытым, чтобы рабыни не задохнулись. Вот и сейчас под ним имелась широкая щель. Рулевой на кормовом весле полусонно клевал носом. Да не допытываться же у него, кто только что выскользнул из княжеской берлоги!

Утром и целый день рабыни сновали по дракару, готовя и разнося гридям еду и питье. Рыбья Кровь пристально разглядывал всех трех девушек, стараясь определить, кто из них, но так и не сумел это твердо решить. На следующую ночь он спал настороже и, когда почувствовал прикосновение девичьего тела, тотчас проснулся и схватил таинственную наложницу, но его ноги запутались в материи, служившей ему одеялом, и, пока он выпутывался, девушка вновь ускользнула. Днем повторилась прежняя игра в догадки и неузнавание.

Всю третью ночь князь провел без сна, дожидаясь прихода рабыни, но она не пришла. Проведя глупую бессонную ночь, Дарник разозлился не на шутку. Еще не бывало такого, чтобы о какой-либо из женщин он думал три дня подряд! Желания наградить плутовку за ласки тоже не возникало. Ведь тогда получится, что он отобрал рабынь у заградцев специально для себя. Да и вообще не по нем это, чтобы женщины вот так диктовали ему свою волю. На береговой стоянке князь в присутствии Кухтая объявил, что переводит рабынь на дракар Буртыма. Когда один из арсов по-хазарски объяснил рабыням, что они должны переходить на другое судно, одна из них, смуглая, гибкая девочка с десятком черных косичек, вдруг бросилась в ноги Дарнику и цепко прижалась к нему, лопоча что-то по-хазарски.

— Не хочет тебя покидать, лучше убей, говорит, — перевел арс.

— Ну и чего мне с ней? — Рыбья Кровь слегка растерялся.

— Плати десять солидов и два бурдюка вина сверху и владей сколько влезет, — нашел выход Кухтай.

— Сразу тридцать плати, а то две других тоже вон целят броситься в ноги, — с нарочитой серьезностью заметил Буртым.

— Двадцать тысяч кутигур полегче будут, чем три наложницы за раз, — подначил Молодого Хозяина Корней.

Воеводы и арсы захохотали. Поддаваясь их веселью, Дарник и сам смущенно над собой усмехался.

Все три хазарки остались на княжеском дракаре. Адаш, как звали зазнобу Дарника, по-прежнему большую часть дня проводила с ними, оставляя для князя лишь малую толику ночи. Она поначалу даже не заправляла его постель и не подносила ему еду, робея вмешиваться в установленный до нее порядок. Столь же старательно Адаш не выказывала и обычных признаков влюбленности: ни взглядов-любований, ни мимолетных ласковых касаний, ни восторга от его, дарникского, внимания. Иногда князю казалось, что арс-толмач просто неверно перевел ее слова насчет убийства — настолько ее бесстрастность не соответствовала просьбе о смерти.

В родной Бежети на сборищах молодежи Дарник никогда не пользовался особым успехом у юных красоток и всегда сознавал, что все его наложницы возникли у него исключительно благодаря громким воинским победам и главенству над людьми, поэтому был уверен, что вот такой горячей любви к нему после двух дней разглядывания вблизи ни в какой молодке возникнуть не может. Девчонка просто захотела резким поступком улучшить свою незавидную участь — и не более того. То, что она не могла изъясняться ни по-словенски, ни по-ромейски, придавало всей ситуации забавный характер, и для Рыбьей Крови стало большой забавой скрытно наблюдать за Адаш, чтобы уличить ее в обмане: как она ведет себя с другими парнями, не промелькнет ли на ее лице нехорошая усмешка, не выдает ли свое притворство как-то иначе. Однако вскоре князь вынужден был признать, что столкнулся с еще более скрытным и сдержанным человеком, чем он сам, и нашел такое положение для себя самым наилучшим — все бы так вели, как бы приятно жилось тогда на свете!

Лето между тем перевалило на вторую половину, последние липовские товары оказались распроданными, войско порядком изнурено морским походом и дальнейшее продвижение к Царьграду-Константинополю потеряло всякий смысл. При желании, конечно, можно было настоять на продолжении похода, однако Дарник сам пришел к выводу, что пора с чем-то определяться.

И вот на пустынном скалистом берегу собрался совет воевод — решить, что делать дальше. Оказалось, что все они уже сами понимали, что обратного грабительского плавания не получится.

— У нас нет товаров, но есть солиды, на которые мы можем сами покупать товары, — сказал Лисич.

— Если мы поплывем дальше, то в Липов возвращаться будем со снегом, — подал голос Буртым.

— Мы слишком далеко зашли, потом от бирем и дромонов убегать придется по отдельности. Кого-то обязательно пожгут, — рассудил Кухтай. — Надежней вернуться к Лазику или на север в Таврику и там наиграться.

Этот совет прозвучал как вызов ему, князю, мол, погорячился ты со столь дальним походом, теперь думай, как выбираться будешь. Дарник и сам знал, что попал в западню. Привыкнув к речным берегам с их зарослями, где легко было укрыться, он лишь в одном месте увидел подходящую камышовую дельту не пересыхающей горной реки, на протяжении же сотен верст тянулись голые скалистые берега, почти везде отвесно обрываясь в воду. Пристать к ним, установить камнеметы и отбить ромеев с их смертельным огнем еще получится, а вот снова стронуться в путь на лодиях вряд ли. Конечно, ночью можно попытаться прорваться через само море на север, но прав Кухтай: биремы с двойными рядами весел, а тем более дромоны с тремя весельными рядами обязательно многих нагонят и пожгут. Выйти на открытый морской бой с ними — потери будут еще больше. И все же у победителя кутигур решение было одно: нападать! Воеводы косились друг на друга, но никто так и не решился открыто возразить князю.

Последний город, мимо которого они проплывали два дня назад, назывался Дикея, столица еще одной ромейской фемы. От пограничного Талеса он отличался меньшим размером торжища и большим количеством трех-четырехъярусных домов. Здесь имелись целые корпорации медников, красильщиков, каменотесов, виноделов и стеклодувов. Липовскую флотилию в гавани встретили очень настороженно, лишь половине судов разрешили швартоваться к пристани, остальных направили к безлюдному берегу за городской стеной. Да и потом гриди говорили, что какие-то неприметные люди постоянно за ними наблюдают. Несмотря на такие дикейские предосторожности, парочку лазутчиков в городе удалось оставить.

Как Дарник и рассчитывал, новое появление липовцев, да еще со стороны Константинополя не вызвало в Дикее особых опасений. Подошедшее таможенное судно снова распорядилось половине лодий идти к безлюдному берегу, те послушно туда направились, а другая половина вошла в гавань и веером рассыпалась вдоль пристани. На воинах-гребцах поверх доспехов были как обычно длинные рубахи, и до того, как они надели на головы шлемы и выскочили с оружием на берег, никто ничего не подозревал.

Червячок бесчестности разбоя против мирных людей все же грыз князя, поэтому он приказал вместо мечей использовать клевцы, булавы и кистени, а дальнобойные луки заменить пращами-ложками — удары тупым оружием представлялись ему пристойней резаных и рубленых ран.

Нападение застало дикейцев врасплох. В первые минуты никто даже не понял, что, собственно, происходит. Сотни воинов, высыпав на пристань, молча, без воинских криков, просто расталкивая толпу, помчались к воротам городской крепости. Как ни быстры были действия липовцев, дозорный на надвратной башне успел ударить в колокол, и караульные вовремя сумели закрыть ворота, отсекая снаружи даже собственных зазевавшихся стражников.

— Вот что значит хорошая выучка, — одобрительно отметил Рыбья Кровь, со своей арсовой полусотней он был в первых рядах нападавших.

Не сумев с ходу ворваться в крепость, липовцы рассыпались по пристани, хватая женщин и товары и открывая ворота в город второй половине войска. Теперь можно было не спешить.

Крепость Дикеи представляла собой правильный большой квадрат с четырьмя воротами на четыре стороны. Как после узнал Дарник, когда-то здесь располагался полевой стан древнеромейского легиона, который затем превратился в постоянный лагерь, а на месте полотняных палаток в том же порядке возникли каменные постройки. Теперь его занимал гарнизон из тысячи семейных воинов-стратиотов, из которых половина в данный момент отправилась в поход на арабов.

Чтобы обезопаситься от возможной вылазки из крепости, князь послал ко всем четырем ее воротам по две ватаги оптиматов, а сам с оставшимися оптиматами и арсами попытался навести порядок в своем рассыпавшемся войске, что оказалось сделать не так просто. Моричи, как у них было принято во время набегов, сразу пустились в самый разнузданный разбой, увлекши за собой и часть липовцев. Для Дарника стало неприятным откровением видеть, как его веселые, симпатичные парни, многих из которых он помнил по вожацкой школе, со зверскими лицами избивают булавами и клевцами безоружных людей, валят прямо на улицах женщин, яростно ломают навесы и прилавки, не столько хватают, сколько портят чужое добро.

— Унять моричей! Не слушаются — бить насмерть! — снова и снова приказывал оптиматам князь.

— Дай мне ватагу! Я справлюсь! — кричал расхрабрившийся Корней.

Рыбья Кровь согласно махнул рукой: бери всех, кто за тобой пойдет, и наводи порядок.

Сами ромеи мало где оказывали сопротивление. Городская стража разбежалась, лишь на военном дромоне, пришвартованном к берегу, шла рукопашная с его малой охранной командой, да отдельные мужья пытались защитить своих жен.

Часа через три все было кончено. Людные улицы превратились в пустырь, усыпанный всевозможным хламом, кое-где занялись два-три пожара, которые оптиматам удалось быстро потушить, повсюду лежали убитые дикейцы.

— Ну и что? — оправдывался за своих разбойников Кухтай. — Или мы не грабить сюда пришли? Ну не умеют они грабить по чуть-чуть. Помногу умеют.

К князю пробился один из оставленных ранее в городе лазутчиков.

— Я знаю, где в крепость течет акведук. Если его перекрыть, ромеи сразу сдадутся, — сообщил он.

Гриди Буртыма раздобыли восемь лошадей, выпряженных из повозок. Дарник с четырьмя арсами и тремя воеводами потрусили на них осматривать крепость со всех сторон. Иногда они подъезжали к стене совсем близко и видели за каменными зубцами воинов с луками, но ни одна стрела в сторону липовцев так и не полетела.

— Совсем заробели, смотри, — выразил свое пренебрежение Буртым.

— А может, в другом причина, — не согласился князь.

Когда вернулись из объезда, выяснилась и причина.

— Мои заградцы тебе новую наложницу поймали, — довольно сияя Кухтай.

В центре воинов находилась высокая, статная молодая женщина в тонкой дорогой одежде.

За спиной князя раздался шепот:

— Стратигисса, жена стратига Дикеи.

— Пускай вернут мне мои перстни, — первое, что она сказала по-ромейски Дарнику, не интересуясь, понимает он ее или нет.

Кухтай рядом криво ухмылялся, мол, неужели прикажешь, чтобы и перстни ей вернули.

— У нас не принято обыскивать воинов. Потом все свалят в кучу, и ты сама найдешь свои перстни, — ответил Рыбья Кровь пленнице на ее языке.

Она смерила его надменным взглядом:

— И двух моих рабынь отпусти.

Князь дал знак, и заградцы вытолкнули к Лидии, так звали стратигиссу, двух ее испуганных служанок.

— Прикажи отвести нас в хорошее место! — было следующее требование аристократки.

Лисич по-ромейски не понимал, но хорошо чувствовал ситуацию.

— А здесь рядом неплохой дом есть, — доложил он. — Можно туда их.

— Давай, — согласился Дарник.

— Пора на суда грузиться, — напомнил Кухтай.

— Мы остаемся! — и для него, и для всех объявил Рыбья Кровь.

Вместе с хорунжими он направился осматривать городскую стену. Она на всем протяжении была в хорошем состоянии. Вот только, по словам лазутчиков, охраняли ее редкие дозорные на башнях.

— Тут пяти тысяч гридей не хватит, чтобы всю ее оборонять, — рассуждали сопровождающие князя воеводы. — А чего им тут в середке страны опасаться? Только казну зря растрачивать. А как нам ее охранять?

— Как у ромеев, по одному дозорному на башню, — распорядился Дарник. — И по одной ватаге на каждые ворота.

— А с городом как? — беспокоился Лисич. — Тут трехъярусных домов больше, чем у нас воинов.

— Занимайте дома только вокруг пристани. Дикейцев чтоб больше не трогали — вешать буду!

Еще были приказы по сбору продовольствия, повозок и двуколок, всех лошадей и седел. Корней, которому в самом деле удалось возглавить одну из ватаг вместо раненого вожака (все уверены были, что его назначил сам князь), доложил, что в городской тюрьме сто голодных преступников требуют выпустить их на волю.

— Ну и выпусти, — разрешил Молодой Хозяин.

— Так они тут же начнут сами грабить.

Князь призадумался.

— Тогда сам становись тиуном тюрьмы и корми их. И это не шутка, а приказ.

— Вот влип! — под хохот своих ватажников схватился за голову Корней.

Лишь поздно вечером Дарник вспомнил про стратигиссу. Жилище, в которое ее поместили, оказалось действительно вполне пристойным: второй ярус, окна на пристань, большие, нарядные комнаты, примыкающие одна к другой, и даже крытый деревянный балкон, каким он любовался в Талесе. Лидия находилась в самой дальней комнате, где у стены стояло широкое спальное ложе за прозрачными занавесками. Имелся здесь и маленький столик с двумя высокими стульями. Служанок предусмотрительные арсы куда-то удалили. Увидев все это, Дарник понял, что тоже влип, — невозможно никому будет объяснить, почему он не хочет на правах победителя разделить ложе с красивой молодой пленницей.

Лидия гордо молчала, сидя на одном из стульев, князь тоже не спешил что-либо говорить. Десятский арсов, решив, что все в порядке, вышел из спальни, закрыв за собой дверь. Окна вместо стекол тоже были затянуты легкой кисеей, сквозь которую в спальню врывался свежий вечерний бриз.

Рыбья Кровь сел на второй стул и спокойно рассматривал стратигиссу, дожидаясь, когда она первой заговорит.

— Каждый час в Дикее приближает вашу погибель. Это хоть понятно предводителю пиратов? Почему вы не уплываете? Утром будет поздно.

— А другое что спросить не хочешь? — Меньше всего ему хотелось обсуждать с ней свои планы.

— Тебе сказали, что я стратигисса. Так вот я еще и порфирородная, если ты только знаешь, что это значит.

— Тот, кто родился во дворце в Порфире и кто выше даже базилевса, если тот сам не родился в Порфире, — сказал Дарник что знал.

— Удивительно, какими ныне просвещенными стали предводители пиратов, — похвалила Лидия. — Кто твои родители?

— У меня, как у всех достойных князей, два рассказа о родителях. По одному, я сын простых смердов. По второму, мой отец из рода русских каганов. Выбирай, какой хочешь.

Она глянула на него чуть озадаченно — к дарникскому излюбленному насмешливому тону нужно было сперва как следует привыкнуть.

— Я могла бы спасти всех вас… — начала она.

Рыбья Кровь молча ждал, что она скажет дальше.

— Если я замолвлю перед мужем свое слово, то, вас могут и не казнить. Вам выделят землю и поселят на плоскогорье, там не так жарко, как здесь, и зимой лежит снег. За это вы будете верно служить в наших союзный войсках.

— А женщин нам дадут? — невинно поинтересовался князь.

— Женщин? У нас есть много словенских поселений, там и сосватаете.

— А то, что мы в Дикее награбили, можно будет оставить себе?

— Не знаю. — Лидия вдруг пристально посмотрела на него, видимо, поняв, что он над ней издевается. — Если я буду ночевать здесь, пусть принесут новое чистое белье.

Дарник распорядился, и Корней с рабынями принесли стопку чистого постельного белья. Застлав постель, рабыни вместе с шутом удалились. Лидия молчала, князь терпеливо ждал, что будет дальше. За окном быстро смеркалось. Слышны были голоса гридей, устраивающихся на ночлег в соседних домах, изредка раздавалось конское ржание, собачий лай, ослиный рев.

До порфирородной стратигиссы стало потихоньку доходить, что князь из спальни уходить не собирается, но напрямую спросить она не решалась. Дарник решил, что пора было сбить с пленницы спесь, он поднялся и стал снимать доспехи.

— Что ты собираешься делать? — совсем по-простому вскричала она.

— Ты не обидишься, если я сегодня совсем не буду покушаться на твою честь? Понимаешь, у нас, предводителей пиратов, принято первыми овладевать самой красивой из захваченных женщин. Если я просто отсюда уйду, воины потребуют своей доли простого мужского счастья. Говори, уходить мне или нет?

Остолбенев, Лидия не произносила ни слова.

— Только прошу тебя, утром сделай вид, что я тобой действительно овладел, иначе все будут смеяться, — говоря так, он задул масляную лампу, разделся до подштанников и нырнул в шелковые простыни, подложив под бок свое оружие и деликатно оставив для пленницы свободной половину спального ложа.

Ночью Дарник несколько раз просыпался, видел дремлющую за столиком Лидию и снова засыпал. Утром же обнаружил стратигиссу лежащей в одежде на самом краешке постели. Довольно усмехнулся и, прихватив доспехи и оружие, тихо вышел за дверь.

Предстояло главное: раздел добычи и женщин. С добычей на первый взгляд было просто: коль скоро число моричей от остального войска составляло одну восьмую часть, то и отделить им присудили такую же часть добычи. Разногласия возникли как именно что оценивать. Понадобились доверенные люди от арсов и от моричей, которые всему разнообразию награбленного добра назначали согласованную цену, а затем уже все записывали и делили.

Князю досталась более трудная задача: женщины. Когда происходило сражение и воинов было мало, тогда все они выстраивались на следующий день в очередь по боевым заслугам и сами выходили и выбирали ту или другую пленницу из общей группы. Важно было, чтобы обязательно прошла ночь и еще какое-то дневное время, дабы пленницы немного смирились со своей участью и сумели чуть-чуть присмотреться к возможным будущим хозяевам. Именно такой подход давал потом образоваться крепким семьям всем вернувшимся с покладистыми наложницами липовцам.

Сейчас же ни у кого боевых заслуг не имелось, да и слишком всех воинов было много, поэтому Рыбья Кровь решил поступить иначе:

— Сначала мы всех пленниц продадим, а потом полученную казну разделим как добычу.

— А кто покупать будет? Мы сами, что ли? — недовольно загудели многие и липовцы, и моричи.

— А вот они. — Дарник указал на пока еще небольшую толпу дикейцев.

За сутки половина жителей покинула город, а половина осталась сидеть за закрытыми ставнями. Увидев, что словене порядком утихомирились, часть из них, одевшись в самую бедную одежду, выползла на улицы. В основном это были родственники захваченных женщин. Едва пленниц вывели на пристань, раздался их громкий плач и стенания.

Князь шепнул слово Корнею, и тот вывел на каменную тумбу самую богато одетую дикейку:

— Десять милиарисиев. Кто больше?..

— Одиннадцать, — произнес один из моричей.

— Двадцать! — крикнули из толпы…

Через несколько минут цена поднялась до ста пятидесяти милиарисиев, и пленницу собрались увести с собой счастливые родители.

— Э, нет! — запротестовали, звеня оружием, моричи. — Нам самим такие бабы нужны! Мы их мечом добыли, они наши по праву!

— Кто ее захватил? — громко вызвал Дарник.

— Ну я, — вперед выступил заградский десятский с пышным чубом.

— Отдать ему все деньги. А теперь верни их родителям и забирай свою красавицу.

И воины, и дикейцы, замерев, ждали, как поступит десятский.

— Да я на это серебро три таких молодки куплю! — Заградец под общий смех сунул мешочек с монетами себе за пазуху.

Дальше все пошло в том же духе. Толпа дикейцев увеличилась в несколько раз. Цены порой переваливали за двести и даже за триста милиарисиев. Несчастные родственники пленниц прямо тут же одалживали у знакомых золотые и серебряные вещицы, чтобы расплатиться.

К князю пробилась старушка с двумя малыми внуками. При виде матери среди пленниц малыши громко зарыдали. Вообще, все ромеи были сильно падки на слезы и жалобы, это Дарник заметил еще в Талесе. Бабушка принялась безостановочно лепетать, что они слишком бедны и им нечем выкупить свою единственную кормилицу.

— Ладно, ладно, берите ее и ступайте. — И Рыбья Кровь еще сам вручил малышам по медной монетке.

— Ты так совсем моих моричей без женщин оставишь, — укорил Кухтай.

— Кто им мешает самим раскошелиться?

— Да кто за рабыню такую непомерную виру платить станет?

— За рабыню она непомерная, а за жену в самый раз. Пускай твои моричи сами думают, без тебя.

Бойкий аукцион нарушил прибежавший от дальних ворот крепости лучник:

— Ромеи из крепости выходят!

Женщин осталась стеречь охранная сотня, остальные бросились бегом в сторону крепости. Дарник с немногими арсами впереди всех на лошадях. Когда достигли Южных ворот, там все было уже кончено. Две ватаги оптиматов с двумя камнеметами на треногах, стоя за укрытием из перевернутых повозок, столов и бревен, с честью отбили вылазку двух сотен конных и пеших ромеев. Перед воротами лежали три десятка убитых стратиотов, а часть убитых и раненых уносили в крепость их уцелевшие товарищи. У липовцев было лишь трое пострадавших.

— Пять медных и одну серебряную фалеру на всех, — объявил награду Рыбья Кровь. — Разделите их сами.

Радостный рев сорока глоток приветствовал его слова, Чтобы обезопаситься от подобных вылазок впредь, князь добавил каждому из заградительных отрядов еще по две ватаги и вернулся вместе с воеводами на пристань.

Там уже собралось не меньше тысячи дикейцев. Полюбоваться на торговлю бывшими хозяйками явилось немало их рабов и большое число нищих.

— Это ромейские смерды, — объяснил Дарнику один из лазутчиков. — Как наши бездомники — из селищ ушли, а в городе не прижились.

— А евнухи среди них есть? — тихо полюбопытствовал князь.

— Есть, — шепнул лазутчик и безошибочно указал: — Вон, и вон, и вон.

Пока Рыбья Кровь рассматривал невиданную мужскую разновидность, один из евнухов приблизился к нему:

— Дай нам оружие, мы сами против дикейцев пойдем.

Дарник почувствовал непроизвольное отвращение говорить с этим человеком:

— А потом что? Мы уйдем, а вы останетесь? — неуверенно произнес он.

— Потом будет потом. Ты сейчас оружие дай, — настаивал евнух.

Подошедший Корней, поняв суть разговора, добавил:

— У меня в тюрьме тоже полсотни таких желающих наберется.

— Давай, может, их как черное войско? — посоветовал Буртым.

— Ладно, набирай, — согласился Дарник и покинул пристань — снова выслушивать вопли родителей пленниц не имел ни малейшей охоты.

Внимательно впитывая происходящее вокруг, князь отмечал, насколько его сотские и вожаки все делали правильно, не растерялись в необычной городской обстановке, всюду без указаний выставили охранные посты, ближние к гавани улицы перегородили завалами из подручных средств, на перекрестках расположили якобы отдыхать целые ватаги с оружием в руках, на постой определили воинов очень компактно. То есть случилось необыкновенное: в разгар боевых действий ему самому почти не осталось чем заняться.

— Пошли на дромон, — вовремя предложил Корней, и с арсовой полусотней они отправились на захваченное судно.

Впервые появилась возможность увидеть снаружи и изнутри грозу и ужас Русского моря — трехпалубный корабль на полторы сотни гребцов и такое же количество воинов. Четыре баллисты, восемь сифонов в виде змеиных голов, по три перекидных мостика с крючьями с каждого борта, лебедки для спуска с верхней палубы на воду двух малых лодок. А еще подвесные койки внутри корпуса дромона для сотен матросов и две роскошные каюты для капитана-навклира и комита войсковой тагмы. Вчера повезло, что на борту находилась лишь сторожевая часть команды, не успевшая пустить в ход ромейский огонь и баллисты.

— Можешь плыть на нем? — спросил Дарник у своего кормщика-арса.

— Вряд ли. Здесь нужна особая выучка. Мне бы его на полгода, тогда, пожалуйста, — отвечал бывалый мореход.

На берегу князя поджидал Кухтай:

— Чего ждем? Чтобы ромейское войско пожаловало?

— В крепости дворец стратига и вся его казна. Хочешь от нее отказаться?

— Ну так давай возьмем крепость. А может, проще за стратигиссу их казну как выкуп получить?

— А тебе самому что лучше: крепость взять или выкупа хватит?

Кухтай промолчал, опасаясь язвительных замечаний князя.

Действительно, надо было что-то решать. Дав лазутчику ватагу воинов, Рыбья Кровь послал их перекрыть акведук, питающий крепость, затем приказал Лисичу возводить три осадных башни.

— Зачем их строить? Я смотрел, стены хлипкие, пращницами за полдня проломим, — показал своё хорунжий.

— Мне крепость нужна с целыми стенами, — сказав так, Дарник заодно уяснил себе, чего же он, собственно, хочет: не бежать воровски прочь с награбленным добром, а на равных договариваться с ромейскими стратигами. Засев в крепости, он может сколько угодно своими пращницами разрушать из нее всю Дикею. Простой хозяйский расчет вынудит ромеев пойти на мировую.

— Там из крепости священник вышел, — доложил полусотский арсов. — К твоей пленнице рвется.

Священник был как священник: худощавый, с большими залысинами, аккуратной бородкой, в ниспадающих белых одеждах. Звали его отец Паисий.

— Могу ли я увидеть Лидию? — спросил он у князя.

— Зачем тебе? — Дарника уже начала раздражать эта уверенность дикейцев, что теперь они могут расхаживать по своему городу как хотят.

— Я ее духовник и должен поддержать ее в постигнутом несчастье.

— Уведите и закройте его в какой-нибудь кладовке, — приказал князь арсам.

Священник, не поняв распоряжения, отданного по-словенски, послушно последовал за охранниками.

К исходу дня жизнь в городе окончательно наладилась. Открылись многие лавки и мастерские. В тракториях липовцы пили вино вперемежку с ромеями. Новоявленные ополченцы из черного войска притащили в качестве заложников несколько знатных дикейцев-мужчин. Треть словен осваивала ромейские бани, а треть не вылезала из теплого моря. К Дарнику пожаловала делегация городских чиновников с просьбой, не будет ли он против вывоза мусора и выпечки хлеба. Заодно Рыбья Кровь вернул на городские улицы и на охрану тюрьмы дикейских стражников с палками, чтобы те сами разбирались со своими собственными нарушениями местного порядка. Позже явился арс, стерегущий Лидию, и сказал, что пленница требует себе смену одежды и постельного белья.

— Ну так пускай пошлет в крепость за ними своих рабынь, — распорядился Молодой Хозяин.

К его крайнему изумлению, все так и произошло: рабыни сходили в крепость и принесли оттуда для своей госпожи несколько нарядов и смен постельного белья.

Поговорив с воеводами, князь приказал играть двести свадеб, именно столько пленниц осталось в руках словен. То, что у многих из них дома остались собственные жены и наложницы, значения не имело — слишком много любовниц никогда не бывает. Некоторые из гридей захотели даже венчаться по ромейскому церковному обряду — на трезвую голову им еще больше хотелось понравиться своим избранницам. Но венчать некрещеных варваров не согласился ни один дикейкий священник, поэтому пришлось ограничиться словенским свадебным ритуалом. Едва спала дневная жара, площадь на пристани превратилась в один большой свадебный пир, на котором липовцев было меньше дикейцев.

— Может быть, и тебе с твоей стратигиссой ожениться? — насмешничал над Дарником Корней.

— Смотри, выпорю, — грозил шуту князь.

— А я уже вожак ватаги бойников, пороть нельзя — только вешать, — бесстрашно скалился Корней.

Тут принесли сообщение, что Лидия хочет видеть Дарника.

— Ну вот, молодка сама свадьбу требует, — пояснил княжеский шалун под смех воевод.

Но у знатной пленницы на уме было другое:

— Почему с отцом Паисием обращаются как с рабом? Он пришел ко мне, немедленно его освободи!

— В другой раз о таких капризах сообщай письменно, — холодно бросил он, сказал арсам привести к ней священника, а сам пошел навестить Адаш, которую разместили в соседнем доме, — перед новой ночевкой с Лидией хотел себя как следует по-мужски опустошить.

Вечером городская жизнь приняла еще более разгульный характер. В войсках Романии служило немало чужеземных отрядов-тагм, и при желании дарникскую тысячу легко можно было принять за один из этих отрядов, временно разместившихся в Дикее, тем более что словене сами охотно подтверждали: да, прибыли наниматься на ромейскую службу. Те из них, кто вместо женщин получил серебро и золото, нашли им не худшее применение, чем новоявленные молодожены: с пристани шли продолжать гулять в трактории и к веселым портовым девкам.

Слыша с улиц пьяные крики липовцев, Рыбья Кровь почувствовал нешуточную тревогу. Покинув Адаш, обошел все дозоры, всюду находя повальное пьянство. Ватага княжеских арсов опрокидывала на головы дозорных ведра воды, тех, кто совсем не стоял на ногах, стаскивали на пристань, туда же сгоняли и тех воинов, кто в поисках ночных подвигов стремился разбрестись по всему городу.

К месту ночевки Дарник вернулся уже за полночь. Лидия и отец Паисий сидели в спальне за столиком и подкрепляли себя сыром и фруктами.

— Наша госпожа обеспокоена, что вождь пиратов еще не выдвинул никаких своих требований и не сказал о намерениях, — учтиво произнес священник.

— Пускай она спросит о них, и я отвечу, — несмотря на усталость, князь был не прочь поиграть в словесные игры.

Паисий вопросительно взглянул на Лидию и снова заговорил:

— Ее удивляет, что вы с такими малыми силами остаетесь в Дикее и никуда не уходите. Вот-вот подойдут войска соседних фем, придут дромоны, и тогда живыми вам отсюда не уйти.

— Вождя пиратов удивляет, что ваша госпожа заботится о нем и его воинах больше, чем о подданных своей фемы, — так же в третьем лице ответил за себя Дарник.

— На каких условиях она может покинуть этот дом? — продолжал вести переговоры священник.

— Мне казалось, что оказанное здесь гостеприимство пришлось твоей госпоже по вкусу, и она не хочет так быстро уходить отсюда.

Не выдержав столь наглого заявления, стратигисса вскочила на ноги, но тут же справилась с собой, напустив на лицо прежнюю холодность. Дарник постучал ручкой кинжала по серебряному блюду. В комнату вошли два телохранителя.

— Найдите для священника подходящую горницу и не охраняйте его, — князь сказал это сначала по-ромейски, потом по-словенски.

Отец Паисий чуть растерянно посмотрел на Лидию. Она сама выручила его из затруднительного положения — быстро подошла и поцеловала ему руку. Священник перекрестил ее и вышел в сопровождении арсов.

Дарник принялся тушить масляный светильник и свечи. Потом разделся и лег на новое постельное белье. Засыпая, видел сидящую за столиком стратигиссу. Ночью проснулся от прикосновения закинутой ему на грудь руки спящей Лидии. Она была в одежде, но уже гораздо вольготней разлеглась на постельном ложе. Сейчас ничего не стоило овладеть ею, причем он был совершенно уверен, что серьезного сопротивления ему оказано не будет. Однако тогда дальнейшая игра с ней потеряла бы всю свою прелесть, и, сняв с себя ее руку, он предпочел побыстрей снова уснуть.

— Дромоны пришли! — В спальню ворвался арс-телохранитель.

— Сколько? — осведомился Рыбья Кровь, протирая глаза.

Этого арс не знал. Спрятавшаяся под простыню стратигисса выглядывала внимательно и настороженно: дромоны и по-словенски звучали как дромоны.

Когда князь появился на пристани, там уже шла легкая перестрелка. Выставленные накануне на дамбах восемь камнеметов за укрытием из наваленных камней не давали приблизиться двум биремам. Чуть дальше в море пока еще пассивно покачивались на волнах три грозных дромона. Дарник уже знал, что стратиг Зенон уезжал по делам в Константинополь и сейчас наверняка на одном из дромонов рвется освободить свой город и жену.

Не имея возможности приблизиться на струю огня из сифонов, биремы обстреливали камнеметы горшками с зажигательной смесью из баллист. Горшки разбивались то о дамбы, то о воду, то о груду камней, не причиняя липовцам урона. Лодии словен стояли под прикрытием захваченного дромона, и ромеи не спешили их поджигать, чтобы не сжечь свой дромон.

Камнеметчики Лисича подтаскивали камни к двум только что собранным большим пращницам.

— Пока из пращниц не стреляйте, — остановил их Рыбья Кровь. — Пустите в ход, только если дромоны подойдут.

— Ну вот, дождались! — сердито бросил Кухтай, появляясь с моричами на пристани. — Надо как-то до ночи простоять, а ночью всеми силами прорываться.

Князь ничего не ответил. Позвал десятского арсов, возглавившего одну из черных сотен дикейцев, и велел выяснить, какова глубина воды у выхода из гавани.

— Говорят, четыре сажени, — доложил десятский чуть погодя.

Дарник приказал самому опытному кормщику взять сотню гребцов, вывести захваченный дромон и затопить его посреди входа в гавань.

Ромеи, слишком рассчитывая на свой обстрел зажигательной смесью, не спешили ускорять события. Собравшиеся на пристани дикейцы криками удивления и жалости сопровождали медленно погружавшееся в воду великолепное судно. Вскоре над поверхностью воды торчала лишь его мачта с парусной перекладиной. Все это выглядело весьма впечатляюще, хотя вряд ли могло серьезно помешать ромейским судам ворваться в гавань.

К полудню два из трех дромонов отошли на версту в сторону и стали высаживать на берег стратиотов.

— Была бы конница, мы бы сейчас их всех раздавили, — посетовал Буртым. — Что, будем занимать городские стены и отбиваться?

Накануне по всему городу удалось добыть всего шестьдесят лошадей, причем для половины из них не было седел.

— Городские стены тянутся на четыре версты, по полторы сажени стены на брата. Не слишком густо, — князь привел старшему хорунжему нехитрый расчет.

— Да еще из крепости в спину ударить могут, — согласился тот. — Как же тогда?

Уверившись, что серьезной схватки еще долго не предвидится, Рыбья Кровь отправился к своим знатным пленникам. Как он и ожидал, отец Паисий никуда не ушел и был сейчас у Лидии, что Дарнику сейчас и требовалось.

— С дромонов уже высаживают на берег стратиотов, скоро жду подхода и вашего сухопутного войска. Взять вашу крепость мне хлопот на полдня, но тогда я в ней не оставлю никого живого. Предлагаю, чтобы все, кто есть в крепости, покинули ее через Южные ворота и ушли из города.

Пленники молчали, осмысливая его слова.

— А что будет потом? — спросила Лидия.

— Потом крепость займет мое войско и начнем с вашими комитами и мирархами вести переговоры.

— Ты так уверен, что эти переговоры будут тебе на пользу?

— Не думай о моей пользе, думай о своей, — резко оборвал пленницу князь.

— А свое имущество жители крепости могут забрать с собой? — поспешил вмешаться священник.

— Только то, что унесут сами. Возов с имуществом не будет. И казна фемы чтобы тоже осталась на месте. Захотите обмануть — не забудьте: у меня в Дикее десять тысяч ваших заложников.

— Если ты так легко можешь взять крепость, то зачем ее гарнизон выпускать? — съязвила стратигисса.

— Не люблю лишней крови.

— Если бы не любил, не пришел бы сюда и не перерезал сотни людей, — Лидия вложила в свои слова всю свою накопленную злость и досаду.

— Это серьезное предложение, и надо его обдумать, — опять быстро встрял отец Паисий.

— Думайте, я скоро вернусь.

Из своей резиденции князь направился сначала на пристань, потом к Северным воротам крепости. На пристани особых изменений не произошло. Биремы отошли от берега на два стрелища и легли в дрейф. Возле крепости липовцы уже заканчивали остов первой осадной башни и проверяли, как она будет двигаться на катках-колесах. Без защитной оболочки и внутренних перекрытий двигалась вполне сносно.

— Решили? — спросил Дарник, снова возвращаясь к своим знатным пленникам.

— Мы согласны, при условии, что ты отпустишь и нашу госпожу, — вкрадчиво произнес духовник Лидии.

Князь пренебрежительно хмыкнул и направился к двери.

— Хорошо, мы согласны, — вслед ему раздался голос отца Паисия.

Для того чтобы у священника-переговорщика не оставалось последних сомнений насчет честности словен, Дарник приказал провести его по пристани, вдоль восточной городской стены и возле Северных крепостных ворот. Все полторы тысячи «пиратов» и черного войска были везде с головой заняты своими делами и устраивать засаду выходящему из крепости гарнизону не имели ни сил, ни возможностей.

К вечеру отец Паисий прислал со слугой грамоту, что гарнизон крепости готов к выходу. Дарник с ватагой арсов поскакал посмотреть, как все будет.

Выйдя из Южных ворот вместе с сигнальщиком, отец Паисий попросил убрать заградительный отряд липовцев. Те, по знаку князя, покинули вместе с камнеметами свое укрепление и присоединились к арсовой ватаге.

Вот из крепости показались несколько десятков вооруженных разведчиков, они рассыпались по прилегающим улицам, чтобы убедиться в отсутствии там каких-либо отрядов липовцев. Следом до Южных городских ворот проследовала полусотня ромеев и заняла их. Новый отряд стратиотов перекрыл все перекрестки на улице, ведущей к городским воротам. Наконец, когда все предосторожности были соблюдены, ворота крепости распахнулись, и из них стало выходить все крепостное войско. Около двухсот стратиотов ехали на конях. Рыбья Кровь досадливо поморщился: как это он совсем забыл выговорить, чтобы лошадей ему тоже оставили. Сейчас уже было поздно что-то переиначивать.

За конным отрядом последовали семьи воинов — толпа из полутора тысяч женщин, стариков, детей и слуг. Дарник представил всех их мертвыми и содрогнулся. Завершал колонну уходящих большой отряд пеших воинов.

— Никогда еще так не воевал, — то ли с восхищением, то ли с укором произнес стоявший рядом с князем Буртым.

Странное ощущение было входить в покинутую крепость, величиной превосходящую весь Липов. Всюду только прямые углы: ряды одноярусных бараков для воинов, дома мирархов и комитов с закрытыми двориками, огромный четырехугольник госпиталя-валетудинария, двухъярусный принципий для военных советов и судов, маленький храм, усадьба стратига Дикеи, амбары, конюшни, мастерские, птичник и свинарник, бани, пара бассейнов (отдельно для воинов и командиров), помещения для военных занятий и площадки для конных упражнений, даже своя стратиотская тюрьма — все хорошо продумано и обустроено. Особенно порадовало Дарника, что перекрытый акведук питал только крепостные бани и бассейны, для питьевой воды в крепости имелось достаточное количество собственных колодцев.

В половине подвалов вино и масло оказалось опрокинуто и вылито на пол, туда же в грязь были брошены колбасы, сыры и хлеб.

— Это Теодорий, мирарх гарнизона, — смущенно объяснил Паисий. — Я ему говорил не делать этого, а он решил по-своему.

— А казна?

— Вот, — священник показал князю связку ключей.

Пошли смотреть казну. Она была на месте под четырьмя запорами, но совсем не соответствовала ни городу, ни крепости. В сундучках оказалось золотой и серебряной монеты примерно на восемь тысяч милиарисиев.

— Много потратили, чтобы войско в поход отправить, — сказал духовник стратигиссы.

— Ну что, годится место для постоя? — спрашивал у своих Дарник.

— Еще как годится, — отвечали ему.

— Хорошо бы, конечно, знать, чем этот постой закончится, — отчетливо прозвучали и такие слова.

Рыбья Кровь сделал вид, что не услышал их. У него было ощущение, похожее на то, что он испытывал переправляясь через Итиль с малым отрядом против бесчисленной орды свирепых кутигур. Опять в голове и сердце прыгал некий озорной воробышек, побуждая делать что-то на редкость неразумное, и чирикал, что это обернется самой лучшей, самой звонкой победой.

— Всем войском занимать крепость будем? — спросил Буртым.

— Нет. Три полухоругви здесь, две пускай у пристани ночуют. Нельзя дать ромеям сжечь наши лодии.

— А добыча? — поинтересовался старший писарь-казначей.

Дарник чуть призадумался.

— Ты прав. Перенести все оружие и ценности тоже в крепость.

Арсы доставили в крепость и Лидию с рабынями.

— Теперь я твой гость, — сказал ей князь.

Все вместе пошли вселяться в главное дикейское жилище. Здесь был свой сад с фонтаном и скульптурами, а двухъярусный дворец поражал невиданной словенами роскошью. Хорошо, что Дарнику удалось побывать в похожей усадьбе в Талесе, сколько хозяйка дома ни оглядывалась на него, видела на его лице лишь ленивую невозмутимость.

— Это спальня моего мужа, — указала она на одну из комнат. — Ты будешь здесь или тебе лучше на женской половине?

— Ночью решим.

Отец Паисий тоже продолжал всюду следовать за стратигиссой. Уверенно занял он место и за обеденным столом во время ужина, нимало не смущаясь, что за столом присутствовали еще пятеро липовских воевод. Уроки, преподанные Дарнику княжной, не прошли даром, сейчас он вел себя полностью в духе Всеславы: пять-шесть реплик воеводам, одна-две — Лидии и Паисию. Если за столом и проскальзывала некоторая скованность, то только у воевод, сам князь держал себя как хозяин положения, и видно было, что на искушенных в дворцовых ритуалах ромеев это произвело должное впечатление.

В разгар застолья в трапезную влетел гонец:

— Моричи уплывают!

— Все? — уточнил Дарник.

— Все.

Воеводы залпом допили вино в кубках и вместе с князем поспешили на пристань.

Ночь выдалась на редкость темная, узкий месяц и звезды освещали лишь сами себя. С края дамбы с трудом различались крошечные огоньки бирем и дромонов. Дозорные виновато объяснили, что кухтайцы приставили им ножи к горлу, пока струги один за другим выходили в море.

— Вот вояки! Сразу и в бега! Неужели проскользнут? — беззлобно говорили воеводы.

Дарник вздохнул с облегчением, помнил о своем зароке никого из моричей не оставить в живых и был рад, что они сами освободили его от этой заботы.

Внезапно на одной из бирем зазвонили в колокол, другие суда подхватили сигнал тревоги.

— Услышали! Сейчас в темноте погонятся, — обсуждали дозорные.

Князь повернулся, чтобы уйти.

— Если кто вернется, принимать? — спросил ему вслед десятский дозорных.

— Принимай.

Во дворце стратига Лидия с Паисием сидели на женской половине и о чем-то тихо говорили.

— Спать пора, — сказал им Рыбья Кровь.

Как и вчера, священник благословил пленницу и вышел ночевать на нижний ярус.

— Что случилось? — не удержалась Лидия от вопроса.

— Военные дела, — неохотно сказал он.

В спальне хозяйки его озадачили два одинаковых спальных ложа: они что, с мужем по отдельности спят? Ну что ж, так даже забавней, решил князь и уверенно занял ложе, что располагалось ближе к окну. Долго не засыпал — составлял план действий на завтрашний день. Лидия мирно посапывала в двух саженях от него. Интересно, она разделась или все также в одежде, вяло думал Рыбья Кровь, засыпая.

Рано утром князя разбудила молодая кошка, спящая прямо у него на груди. Ее ритмичное густое мурлыканье явно не соответствовало небольшому как у хорька тельцу. Несколько минут Дарник с любопытством разглядывал нахальную гостью. Здесь в Романии он на улицах видел немало кошек, говорили, что они хороши не только против крыс, но и как охотники на змей. Оказывается, они еще и домашние любимицы стратигов. В Бежети и Липове против грызунов держали лишь прирученных хорьков. В лесах, конечно, имелись дикие лесные коты, но при их ловле охотник получал ран больше, чем от волка или рыси. Надо Всеславе пару кошек привезти, решил князь.

Море дел ждало его и, осторожно переместив мурлыку в сторону, он встал и быстро оделся. Платье Лидии лежало рядом с ее ложем, что неожиданно рассердило Дарника: выходит, она уже совсем не опасается «вождя пиратов».

Раннее появление князя застало ватагу арсов спящей. Им понадобилось время, чтобы собраться и оседлать коней. Дарник их не ругал и даже не ел глазами — свежее, словно умытое утро располагало к главному, а не к третьестепенному.

Первым делом он побывал на восточной городской башне, посмотрел на стан высадившихся с дромонов ромеев, который они разбили в полутора стрелищах от города. Судя по числу палаток, их там было не больше пяти-шести сотен. Какое-то время Рыбья Кровь обдумывал, а не ударить ли по ним всеми своими силами — коней-то у моряков нет, все там и полягут, даже убежать не сумеют. Все башни, что в городе, что в крепости, имели широкие плоские площадки. Дарник приказал разобрать две больших пращницы на пристани, перенести и скрытно собрать на двух ближайших к стану ромеев башнях — пора было показать им свои зубы.

С городской стены князь отправился на пристань. С дамбы виден был лишь один стерегущий дромон, остальные еще не вернулись из погони за стругами моричей. Опять прикидывал вылазку и нападение на самонадеянного сторожа всеми лодиями и дракарами. С трудом подавив в себе это драчливое «баловство», Дарник занялся тем, что обдумывал ночью. Пройдя по дамбе и пристани, он указал командиру дозорной сотни места, где оборудовать вторые и третьи укрепленные линии для отступающих в случае необходимости камнеметчиков. А камнеметчикам Буртыма и Сеченя велел собирать новые большие пращницы.

Город медленно просыпался. Открывались мастерские и лавки, тянуло запахом свежего хлеба и жареной рыбы, по улицам уже решались проскальзывать не только старухи, но и молодые женщины.

Предстояло главное: готовиться к защите крепости. Собрав воевод, Рыбья Кровь каждому дал подробные поручения. Не обошли задания даже строителей осадных башен, им сказано было башни разобрать, перенести и собрать по новой внутри крепости с таким расчетом, чтобы на верхней площадке можно было устанавливать не камнемет, а тяжелую пращницу.

— Так она от выстрела пращницы сама опрокинется, — возразил полусотский камнеметчиков.

— Делай так, чтобы не опрокинулась.

— Тогда ее нельзя будет передвигать.

— Ну и не надо, вроешь их в землю позади северной стены, — уступил князь.

— Все три башни?

— Все четыре.

Глядя на обескураженного камнеметчика, воеводы весело улыбались, понимая, что князь опять что-то хитрое придумал, после чего, зараженные его бодрым настроением, разошлись по своим полухоругвям и сотням. Чуть погодя начался второй грабеж города, названный «княжеским полюдьем», липовские сотни охватывали целые жилые кварталы и прочесывали жилища дикейцев в поисках долговременного продовольствия: зерна, круп, оливкового масла, орехов, меда, сухофруктов, вина. Писари на чистых пергаментах с печатью князя вписывали количество изъятого и отдавали эти списки ограбленным горожанам, мол, если ваш стратиг и не восполнит все данные потери, то уменьшит с вас хотя бы налоги. Позже случилась вторая волна реквизиции всего несъедобного: металлов, бревен, извести, кирпичей, черепицы, а также гусиных перьев и сырых кож. Тут один из вожаков обронил Дарнику: «А новых жен чем займем?» И к строительным материалам добавили шерсть, лен, хлопок, прялки и ткацкие станки. Привыкшие к бесконечным поборам своих чиновников дикейцы почти и не возражали, благодарные уж за то, что нет особого насилия и что им выдают хотя бы такие расписки.

С лодий тоже сняли и снесли в крепость все, кроме парусов и снастей (вдруг понадобится быстро выйти в море). Вокруг крепости принялись отрывать давно засыпанный ров. На главных башнях на внешнюю сторону выводили деревянные козырьки-балкончики для прицельной стрельбы вниз. Еще одним защитным шагом явилось возведение на Северных воротах входного колодца. Для этого промежутки между стеной и двумя стоящими к ней торцами бараками заложили каменной кладкой, а дальний конец бараков перегородили третьей стеной со своими собственными воротами. Получалась хорошая ловушка для двухсот-трехсот ворвавшихся сюда ромеев.

Дарник, как в давние времена, мотался туда-сюда на коне, все указывал и показывал, и уже не только воеводы и ветераны-воины воодушевлялись его примером, но и черное войско посматривало на «вождя пиратов» с заметным уважением: варвар, а ведет себя точно опытный военачальник.

— У нас все готово, — доложили камнеметчики о своих пращницах, приготовленных на восточных городских башнях.

Дарник поднялся туда посмотреть. Ромейское войско вело спокойную размеренную жизнь: копало ров, насыпало вал, вязало осадные лестницы, готовило навес для тарана, упражнялось в стрельбе и в рукопашных схватках — явно ждало подхода дополнительных сил.

— Начнете стрелять, когда чуть стемнеет, и в темноте тоже продолжайте стрелять, — распорядился князь. — Сделайте так, чтобы они всю ночь занимались переносом стана в другое место.

Побывав перед самыми сумерками на пристани, Рыбья Кровь убедился, что ромейские дромоны из погони еще не вернулись, и спокойно отправился в крепостной дворец отсыпаться, зная, что скоро для спокойного сна совсем не останется времени.

Снова был поздний ужин с воеводами и пленниками.

— Ты так и не высказал ни одного своего требования? — навязчиво вспомнил за едой отец Паисий.

— Разве это и так не очевидно? — отвечал ему князь. — Перезимуем у вас здесь в Дикее, а весной, если ваш базилевс не возьмет нас к себе на службу, поплывем назад в свой каганат.

И Лидия, и священник восприняли его слова совершенно всерьез.

— А я? Я что, всю зиму буду твоей пленницей? — оторопело вырвалось у молодой хозяйки дворца.

— Можем сюда пригласить еще твоего мужа, — великодушие «вождя пиратов» не знало границ.

— Что ты им сказал? — поинтересовался Лисич.

Дарник повторил свои слова Лидии по-словенски. За столом загрохотал неудержимый воеводский хохот.

Конец второй части

Наступление ромейского войска на Дикею началось одновременно и с моря и с суши. В гавань, огибая затонувший дромон, вошли две биремы, за ними следовали два дромона, а третий остался у входа — вдруг словене каким-либо образом вырвутся наружу. Дарникские камнеметчики открыли ураганную стрельбу сразу со всех подготовленных мест, но ромеи не обращали на свой урон никакого внимания — сжечь пиратские суда словен было их главной целью. И сожгли. Змееголовые сифоны разворачивались во все стороны, струи красно-черного огня били на десять — пятнадцать саженей, высушенные солнцем корпуса лодий и паруса вспыхивали как древесная стружка.

Покончив с флотилией липовцев, ромеи высадили на пристань судовые тагмы воинов. Высадка прошла благополучно, лисичские камнеметчики, унеся свои камнеметы за укрепления, возведенные поперек улиц, на время прекратили стрельбу. Не стреляли и лучники с арбалетчиками и пращниками, выжидая. Четыре сотни построившихся плотными прямоугольниками стратиотов двинулись, чтобы разметать нехитрые валы из камней и мешков с землей, не имея представления, что такое камнеметные «железные орехи» с десяти саженей, пробивающие и щит, и кольчугу. Назад к судам отступили меньше половины из них.

Похожая картина складывалась и при схватке на городской стене. Получив в подкрепление из соседней фемы три тысячи воинов, ромеи приступили к штурму по всем правилам военной науки. Привезенные катапульты обстреливали парапет стен и башен, укрытия из досок, за которыми прятались целые десятки-декархии, все ближе переносились к стене, туда же к Восточным воротам придвигался и навес с тараном. Отвлекая таким образом в двух местах внимание липовцев, ромеи нанесли еще и третий удар. У южной стороны города вдруг появился большой отряд с осадными лестницами и молча, без всяких воинственных криков полез на стену, охраняемую лишь редкими липовскими дозорными. И уже перелез стену, ворвался в город и даже открыл Южные ворота, но вовремя подоспела полухоругвь, построенная «черепахой» оптиматов и после упорной рукопашной в эти открытые ворота ромеев и выдавили.

Дарник с конной ватагой перемещался с пристани к Восточным воротам и обратно, смотрел как там идут дела, но в приказы воевод почти не вмешивался, больше нахваливал за правильные действия и советовал почаще менять силу отпора:

— Иногда переставайте совсем стрелять. Пусть думают, что мы слабеем, а потом резко усиливайте стрельбу. Это дерганье измотает их больше, чем ровное крепкое сопротивление.

Целая полухоругвь оставалась в крепости и в сражение пока не вводилась, за исключением ликвидации прорыва у Южных ворот Дикеи. Когда в Восточные ворота забил таран, Рыбья Кровь повел свежую полухоругвь на помощь туда и приказал открыть ворота, не дожидаясь, пока их совсем разобьют. Перед стратиотами образовалось пустое пространство, огороженное с трех сторон насыпями из камней — упрощенный вариант крепостного входного колодца. После небольшой заминки ромеи устремились туда, но таран с навесом помешал им как следует построиться, и обрушившийся сверху и с боков град тяжелых камней заставил с потерями отступить. Бросившиеся на малую вылазку липовцы унесли с собой таран и снова закрыли ворота.

День, казалось, так и закончится ничейным результатом. Но князю удалось поставить в нем свою победную точку. Брошенные на пристань две сотни черного войска окончательно смели с причалов и дамб остатки ромейских пешцев, и все дромоны с биремами поспешили отойти на середину гавани. Тем временем к камнеметам и пращницам поднесли новый запас камней, и липовцы открыли по ромейским судам столь плотную стрельбу, что те вынуждены были вообще выйти из гавани. Это являлось уже несомненной победой.

Чтобы добыть камни, камнеметчики сперва выворачивали их прямо из мостовой, потом кто-то из черного войска подсказал разрушить ненавистное всем налоговое учреждение. И уже сами дикейцы с готовностью бросились выносить оттуда мебель, оконные и дверные блоки.

К вечеру Дарнику сообщили о появлении у Восточных ворот ромейских переговорщиков.

— Давай их сюда, — приказал князь и попросил Лидию, чтобы на стол поставили дополнительные блюда.

Переговорщики, комит пехотной тагмы и два гражданских префекта, были весьма удивлены хлебосольным приемом «вождя пиратов», на котором в качестве полноправной хозяйки выступала жена дикейского стратига. После первых фраз Дарник даже похвалил себя за то, что так и не добился постельной близости с Лидией, — сейчас она держалась с таким непорочным достоинством, которое явно путало мысли переговорщиков на ее счет.

— Ваши суда сожжены, город окружен. Мы можем вести переговоры только о сдаче вашего войска в плен, — сразу же объявил старший префект.

— Попробуйте фазана в сметане. Очень вкусно, — отвечал им на это по-ромейски Рыбья Кровь.

— Мы также можем вести переговоры об обмене пленными, — добавил младший префект. — Все суда, которые пытались ночью скрыться из Дикеи, сожжены, и у нас имеется немало пленных моричей.

— Вино тоже хорошо, — нахваливал князь. — К нам в Словению такого даже не привозят.

Переговорщики озадаченно переглядывались.

— Можно я скажу? — попросил слова отец Паисий.

Дарник кивнул.

— Князь Дарник по прозвищу Рыбья Кровь утверждает, что у него есть договор о найме его войска на ромейскую службу сроком на два года.

— Где этот договор? — чуть оживился суровый комит.

— Как утверждает князь, он был на лодии, которую сожгли дромоны, — продолжал священник. — Правда, сам я этого договора не видел. И точно утверждать о его существовании не могу.

— Где и когда был составлен этот договор? — Старший префект требовательно уставился на Дарника.

Показав переговорщикам, что он хорошо говорит и понимает по-ромейски, «вождь пиратов» теперь предпочитал есть и помалкивать.

— Наверно, сейчас, после того как их суда сожжены, это не слишком уместный вопрос, — снова вмешался Паисий. — Если договор существует, то это можно проверить. День пути гонцу до Константинополя и день обратно, ну и день там, и будет известно точно, есть такой договор или нет.

— И дать им еще три дня бесчинствовать в Дикее? — возмущенно воскликнул комит. — То, что они здесь натворили, не исправишь уже никаким договором.

— Наш базилевс может посмотреть на это несколько иначе. — Священник вел разговор как заправский сторонник словенского князя.

Младший префект что-то шепнул на ухо старшему.

— Можно и другим способом показать, что вы наши союзники, — по-другому заговорил старший префект. — На море поднимается буря, наши суда хотят войти и переждать ее в гавани Дикеи. Пусть они на время бури сделают это беспрепятственно. И никто из словенского войска не должен стрелять по ним.

Наступила тишина, все смотрели на князя. Ловушка была расставлена ловко. Если липовцы все придумали со своим договором, они наверняка не согласятся с таким предложением.

— Хорошо, на время бури они могут войти в гавань, но потом должны сразу выйти из нее, — произнес Рыбья Кровь.

На этом первая часть переговоров завершилась. Ромеи поспешили восвояси, чтобы быстрей обрадовать своих моряков.

Изрядно потрепанные камнеметами липовцев дромоны и биремы снова вошли в гавань и разместились с подветренной стороны дамбы, не решаясь подходить к пристани. Ветер с ливнем бушевал всю ночь и следующий день.

Все, что говорилось за воеводским столом, быстро становилось достоянием войска липовцев, а через их «жен» проникало в город. Дарник не стремился помешать этому, по опыту ведая, что любые слухи всегда все преувеличивают: просчет раздувают до катастрофы, а малый выигрыш до триумфальной победы. Так было и на этот раз: уже мало кто в войске и в городе сомневался, что воинственные пришельцы здесь на законных основаниях и даже первоначальное нападение и грабеж вызваны наверняка грубостью и оскорблениями таможенных чиновников. Усомнились в действиях князя лишь собственные воеводы. На военном совете так прямо и спросили:

— Мы знаем, князь, что ты всегда все делаешь верно. Но сейчас мы забрались в самый центр Романии. Как нам быть, если с тобой что-то случится? Ну будем мы сидеть в этой крепости, а что потом? Лодий нет, коней и повозок тоже, да и не пробиться нам домой по земле. Ведь нету же нигде договора о нашей службе ромеям. Через два дня вернется их гонец из Царьграда и все раскроется.

Дарник счел нужным ответить с полной серьезностью:

— Разве вы не заметили, как богато и хорошо живут ромеи? Как они всё и всегда записывают и считают? Их войска сейчас сражаются сразу в трех местах: на востоке, юге и западе. Еще одно сражение в центре страны им не нужно ни по военным, ни по казначейским делам. Ведь к прямым войсковым расходам добавятся расходы от закрытой торговой гавани и перекрытой дороги через Дикею с запада на восток страны. Неделю-две они это еще выдержат, а потом волком завоют. Да и по военным делам им с нами не тягаться.

— Это почему же? — недоверчиво хмыкнул Буртым.

— Потому что мы можем вести войну на полное истребление и себя, и всех жителей Дикеи, а они не могут.

— Нам вообще-то свое полное истребление тоже не очень нужно, — заметил Лисич.

— Можно еще сдаться в плен, — усмехнулся князь. — Но после нашего грабежа мы простым рабством не отделаемся. Нас всех ослепят или оскопят или то и другое вместе.

— Да не может этого быть! — испуганно вырвалось у самого молодого сотского.

— Что же делать? — глухо проговорил Буртым.

— Присоединяться к их пешим войскам слишком рискованно. Нужно соглашаться только на дромоны и чтобы полкоманды было ромеев, тогда любые попытки захватить нас обойдутся им слишком дорого, и они на это не пойдут.

— А добыча? Они позволят нам оставить себе награбленное? — забеспокоился Лисич.

— Все, конечно, нет. Продадим все неподъемное дикейцам за звонкую монету.

— Женщин тоже придется вернуть? — угрюмо уточнил оженившийся Сечень.

— Смотря как все пойдет, — князь не хотел обещать невыполнимого.

— А если они пошлют нас на дромонах туда, откуда не возвращаются? — снова заговорил Буртым.

— Тогда о нашей доблести в Липове будут слагать легенды.

Этот разговор Рыбья Кровь тоже не просил сохранить в тайне — пусть ромеи заранее узнают, что имеют дело не совсем с варварами, а с теми, кто тоже умеет хорошо все просчитывать, заодно будет меньше пустых слов и на переговорах.

Затишье в военных действиях растянулось на неделю и позволило «пиратам» спокойно продолжать свои приготовления к долговременной обороне крепости. Что не ускользнуло от внимания переговорщиков. Они уже являлись к Дарнику по два раза в день.

— Неужели вы, в самом деле, хотите отсидеться в Дикейской крепости? — удивлялся комит. — И сколько будете сидеть: месяц, год, полтора?

— В крепости есть своя церковь. Мы собираемся в ней все креститься. Неужели вы потом станете убивать нас, своих единоверцев? — с серьезным видом подтрунивал князь.

— Тогда нам придется наказывать вас как государственных преступников, невелика разница, — не затруднился с ответом бывалый воин.

Одним из результатов переговоров явилось то, что горожане стали свободно уходить и возвращаться за пределы городской стены. Под это взаимное попустительство несколько разведывательных рейдов совершили и княжеские арсы. Пригнали тридцать лошадей из ближних поместий и захватили с десяток ромейских стратиотов, слишком далеко удалившихся от своего лагеря. Пленные рассказали, что в их войске к боевым столкновениям никто не стремится. Одно дело отбивать врагов на границе, другое — в самом центре страны, мол, пусть улаживают непонятную ситуацию переговорщики, а не воины.

Отношения Дарника с Лидией и отцом Паисием приобрели некоторую раскованность. Встречаясь за обеденным столом, они разговаривали уже как старые знакомые, поневоле проявляя интерес друг к другу. Ромеи раз за разом прощупывали образованность своего тюремщика, а князь с готовностью принимал их вызов. Начинала задираться обычно стратигисса, или, как ее уже успел обозвать Корней, Их Великолепие.

— Я понимаю, что бывают отдельные разбойничьи и пиратские ватаги. Но чтобы целое княжество этим занималось — совершенно мне непонятно. Вы бы лучше перенимали наши ремесла и умения и развивались за счет этого. А то только грабите, а вас грабят степняки — какой в этом смысл?

— Наверно, олени в лесу про людей точно так думают, — отвечал Дарник. — Зачем этим людям наши шкуры и мясо, пусть бы пшеницу выращивали и из льна одежду ткали? В моем войске нет ваших стратиотов, чтобы по призыву базилевса защитить страну и снова к земле возвращаться. В моем войске те, кто оторвался от своих родов и селищ, кто захотел испытать себя в другой жизни. Не поведу их я, поведет кто-то другой. Поэтому вам выгоднее не исправлять нас, а стравливать друг с другом или натравливать нашу силу на кого-то третьего.

— А вам нравится, когда вас на кого-то натравливают? — с грустью спрашивал отец Паисий.

— Пока да. Ведь тот, кто натравливает, тоже в крови, хоть и думает, что он самый умный. А дальше посмотрим.

Иногда Рыбья Кровь сам в разговоре переходил в наступление. Так, однажды Лидия с пренебрежением высказалась о степных каганатах, которые разрастаются до гигантских размеров, а через двадцать — тридцать лет перестают существовать, ничего не создав, даже своей письменности.

— А почему вы решили, что у степняков не бывает письменности? — запротестовал князь. — Ну посудите сами, как такое может быть. У меня, например, каганат на несколько тысяч верст, или ваших миль. Мне нужно послать приказ повернуть дальнее войско в другую сторону. И что, я пошлю какого-то гонца с таким устным приказом? Да за два месяца пути с ним может случиться что угодно: заболеть, умереть, быть захваченным в плен, просто что-то забыть из этого приказа. Считать, что у него не было тайного письменного приказа, — это ваша ромейская глупость, никому о ней больше не рассказывайте. Другое дело, что этот приказ был на тайном языке написан, чтобы никто другой не мог его прочитать, — с этим я могу согласиться. Допускаю и то, что степняки полностью не придумали своей письменности, взяли чужую, но написать и прочитать важное послание обязательно должны были научиться.

В следующий раз, когда Лидия высказалась о неразвитости варварских чувств и мыслей, Дарник это тоже не оставил без внимания.

— Стратигисса, тебе уже двадцать три года, но ты явно на десять лет моложе. Только подросткам свойственно думать, что так остро и ярко размышлять и чувствовать, как они, другие люди в иных странах и в прежних временах никогда не могут и не могли. Уверяю вас, что сто лет назад мои родичи в дремучих словенских лесах шутили и рассуждали ничем не хуже нас с вами.

Подобные разговоры обычно долго не шли. Дарник и на родном языке не любил много разглагольствовать, а на ромейском тем более — уже через полчаса таких усилий у него начинала болеть голова, и он прекращал спор, отсылая священника прочь или сам отправляясь навестить Адаш.

Сильнее же всего его раздражало, что и Лидия, и Паисий часто переходили черту дозволенного и начинали с ним спор не наедине, а в присутствии воевод. Уже не раз Рыбья Кровь боковым зрением замечал, как те недоуменно переглядываются по поводу некоторых выходок стратигиссы. Пару дней князь думал, как укротить зарвавшуюся хозяйку, и придумал.

Во время одной из вечерних трапез Лидия снова потребовала разрешить ей выйти в город, пусть даже под охраной. Дарник привычно отшутился. Возмущенная хозяйка вскочила со своего сиденья и заходила вдоль стола.

— Я так зла на тебя, что мне хочется тебя ударить!

— А вот этого не надо. Опасно для жизни, — предупредил князь.

— Неужели? — Она подскочила к нему и двумя руками сильно толкнула в грудь.

Воеводы за столом замерли.

— На чурбак! — приказал «вождь пиратов» и посмотрел на потолочную балку, указывая, где именно произвести наказание.

Арсы с готовностью бросились выполнять приказ. Чурбака не нашли, зато подвернулся маленький четырехногий табурет-подставка. Находчивый десятский отломил одну из ножек, сделав табурет весьма неустойчивым. Петля была уже закреплена на потолочной балке, а два арса-телохранителя вязали Лидии сзади руки.

— Не смейте! Что вы делаете! Отпустите ее! Негодяи! За что? Она же ничего не сделала! — попеременно выкрикивали хозяйка дома и отец Паисий.

Не выдержав их воплей, Дарник с силой ударил клевцом по серебряному подносу. Ромеи замолчали, арсы тоже приостановились.

— Это не казнь. Никто Их Великолепие вешать не собирается, — разъяснил по-ромейски Рыбья Кровь. — Это наше словенское испытание. Стоя на плохой подставке, она должна спокойно развязать свои руки и снять с себя петлю, только и всего.

— Да как же развязать связанные за спиной руки? — не мог взять в толк священник.

— Нет такой веревки, которая от усилий постепенно не развязывалась бы. — И Дарник знаком указал арсам продолжать.

Вот они уже поставили Лидию на искалеченный табурет и ладились надеть ей на шею петлю.

— Нет! — завопил отец Паисий. — Не ее, меня лучше подвергните этому испытанию.

— Хорошо, — легко согласился князь. Новый знак — и арсы вяжут и ставят на табурет Паисия.

Лидия от пережитого ужаса сидела без сил на стуле и не могла произнести ни слова.

Вот уже священник стоит на табурете с петлей на шее и начинает двигать за спиной руками, чтобы чуть ослабить веревку. Воеводы и арсы с нескрываемым удовольствием смотрели на него — давненько князь не баловал их подобным зрелищем.

Испытание продолжалось недолго — физические упражнения не были сильной стороной Паисия — одно неловкое движение, и табурет выскользнул из-под его ног. Лидия истошно закричала. Дарник взмахнул рукой, два арса бросились к дергающемуся телу и вытащили его из петли.

Рыбья Кровь с воеводами вернулся за стол, чтобы продолжить трапезу. Лидия держала голову приходящего в себя отца Паисия на коленях.

— Ты вандал! Ты самый мерзский, самый отвратительный вандал, какие только есть на свете! — выговаривала Лидия, с ненавистью глядя на князя. — Я все сделаю, чтобы тебя казнили самой жуткой, самой изощренной казнью…

Дарник слово в слово переводил ее угрозы воеводам, те только смеялись. В эту ночь князь предпочел остаться ночевать у Адаш. Потом все пошло как прежде. С той лишь разницей, что его пленники смотрели теперь на своего мучителя совсем иначе.

Прошла неделя с начала переговоров, и из Константинополя вместе с ответом прибыл сенатор Стахис, молодой толстый мужчина с холеным самоуверенным лицом. Заменив собой комита пехотной татмы, он вместе с префектами сам отправился к липовскому князю.

— Мы не нашли следов договора с вами во всей столичной канцелярии, — сообщил сенатор. — Но это и не столь важно. Мы можем заключить с вашим войском новый договор прямо здесь. Однако, перед тем как мы его с вами составим, вы должны обязательно выполнить предварительное условие: открыть ворота города и выпустить из крепости стратигиссу Лидию, а также тех женщин, которые не венчаны с вашими воинами.

Лидия и отец Паисий, тоже присутствующие на переговорах, переглянулись между собой, слыша надменную речь Стахиса. Дарник жестом позвал толмача и предпочел говорить со столичным переговорщиком только через него:

— В таком случае у меня тоже есть предварительное условие. Постройте лодии, которые вы сожгли, и все женщины будут отпущены.

— Это была вынужденная мера за учиненный словенами разбой.

— Договоримся проще: город мы отдаем, а крепость пока останется до окончания переговоров за нами.

— Если вы не освободите всех женщин, мы казним захваченных моричей, — пригрозил Стахис.

— Они покинули мое войско без разрешения, поэтому их судьба меня не интересует.

Сенатор явно не ожидал такого ответа.

— Вы можете не отдавать город, но освободите стратигиссу Лидию, — пошел он на уступку.

— Стратитисса Лидия будет освобождена лишь в самый последний момент, когда мое войско взойдет на ваши дромоны.

Как ни пытался Стахис и дальше торговаться, ему в конце концов пришлось согласиться на условии Дарника.

Зато остались недовольны липовские воеводы:

— Зачем просто так отдаем город? Теперь в крепости они нас враз придушат.

— Сначала они придушат своим войском собственный город. Вместо тысячи грабителей теперь их в Дикее будет три тысячи, — успокаивал соратников князь.

В самом деле, едва весть о достигнутой договоренности облетела город, как в нем возникло сильное волнение. Одни боялись наказания за потворство словенам, другие не хотели предоставлять жилье и пропитание стратиотам, третьи опасались военных схваток на улицах города. Все, кто имел родственников за пределами Дикеи, поспешили к западным городским воротам, которые по приказу Дарника были перед ними открыты. Часть наемных работников и рабов, напротив, попросилась к словенам в крепость, мол, пусть будет так, будто вы нас захватили с собой. Князь, смеясь, не возражал и против этого.

Наконец настал условный момент: липовцы все ушли в крепость, а ромейское войско вошло в город.

Северные ворота крепости, однако, днем продолжали оставаться открытыми. Родственники «жен» по-прежнему беспрепятственно сновали туда-сюда. Один раз перед воротами появилась ромейская тагма человек в триста. Заградительная сотня липовцев у воротного колодца схватилась за оружие, но ворота закрывать не стала, напротив, криками и жестами приглашала стратиотов заходить. Те, потоптавшись на месте, предпочли удалиться.

Первый вечер во дворце, в осажденной крепости, проходил в заметном напряжении. С момента «повешения» прошло всего несколько дней. Их Великолепие и отец Паисий вызывающе молчали, воеводы чувствовали от этого себя неловко. Один Дарник не желал на такие пустяки обращать внимание, и был, как всегда, умеренно словоохотлив со своими ближайшими помощниками.

— Не боишься, что эта злючка тебе сонному нож в сердце воткнет? — полюбопытствовал Буртым.

— Могу оставить тебя в спальне для охраны.

Воеводам шутка понравилась.

— Можно я переведу твои слова ромеям? — предложил впервые приглашенный за воеводский стол молодой толмач.

Князь разрешил. Толмач перевел.

— Лучше для охраны оставить в моей спальне все словенское войско, — вдруг произнесла Лидия.

Теперь вместе с воеводами засмеялся и Дарник.

Закончив трапезу, воеводы вышли. Князь вместе с хозяевами остался сидеть за столом, ожидая, что будет дальше.

— Почему? — совсем коротко бросила Лидия.

Рыбья Кровь молчал.

— Почему ты сделал тогда то, что сделал? — разъяснил ее слова священник.

— Потому что окружающая жизнь не моя хозяйка, а моя рабыня, и я делаю с ней все, что захочу.

— С окружающей жизнью? — изумился Паисий.

Дарник утвердительно хмыкнул. Не давая им опомниться, он встал и вышел из столовой. Эту ночь он опять ночевал у Адаш и обнимал ее с утроенным пылом.

Следующий день в крепости прошел несколько иначе, чем прежде. Войско, почти не тревожась о будущем, осваивалось в своей новой гарнизонной службе. Все сотни были разбиты на три смены: одна на стене в карауле, другая на боевых площадках изнуряет себя стрельбой и единоборствами, третья в мастерских, в купальне, в спальнях или просто на травке в тени деревьев, благо на обширной территории крепости нашлось место и для огорода с фруктовыми деревьями, и для скотного двора, и даже для конных скачек.

На боевых площадках имелось немало приспособлений для телесных упражнений по выработке силы, ловкости, меткости и увертливости. Дарник добавил к ним еще одно: толкачку из трех бревен, утыканных гвоздями. Раздевшись по пояс, показал и своим, и черному войску, как с ней обращаться. Сильно раскачав, отбивался от бревен двумя мечами.

Потом с неменьшим удовольствием долго скакал на лошади по всему крепостному периметру. Завершил свои крепостные развлечения прыжками-кувырками в воду бассейна-купальни. Настроение портило только то, что не являлись ромейские переговорщики. Неужто и в самом деле задумали расправиться с пиратами-словенами?

В полдень дозорные позвали князя на северную угловую башню. Напротив нее находилась большая площадь, на ней выстроилось более тысячи вооруженных ромеев, набежала и порядочная толпа горожан. Один из глазастых липовцев заметил у одного из домов выставленные из окон балки со свисающими петлями:

— Вешать кого-то собрались.

Скоро стало ясно кого именно. Перед строем воинов вывели двадцать пленных моричей. Вид у них был ужасный, вероятно, несколько дней продолжались побои и пытки.

Дарник смерил глазами расстояние. Из камнеметов и дальнобойных луков вполне можно было достать место казни. Делать же результативную вылазку слишком поздно. Липовцы уже сами готовили камнеметы и накладывали стрелы на тетиву.

— Не стрелять! — зло приказал князь.

Из шеренги моричей вывели двух человек, и вскоре они уже качались в петлях, выставленных из окон дома. Раздался звук трубы, и оставшихся пленных увели, следом и строй ромейских воинов.

Повешенных моричей было, конечно, жаль, зато теперь в руках липовцев имелся беспроигрышный повод для ответного действия.

Широкие деревянные настилы уже лежали на двух северных башнях, такие же настилы имелись и на двух осадных башнях позади стены. Поднять и установить на них четыре пращницы удалось достаточно быстро. Ромеи снаружи видели эти работы, но отнесли их к сугубо оборонительным мерам. Само поднятие пращниц на шестисаженную высоту увеличило дальность их выстрела в полтора раза. Под прицелом оказалась не только вся прибрежная часть города, но и гавань, откуда дромоны с биремами после бури так и не ушли.

Рядом с пращницами на настилах установили «позаимствованные» в Дикее лебедки. Один человек, накручивая ручку, легко поднимал наверх пять-шесть пудов камней. Малые камни собирали здесь же, на территории крепости, на большие камни разобрали один из воинских бараков, их в крепости для тысячного войска и так находилось в избытке.

От лазутчиков Дарник узнал, что на судах осталась небольшая охрана, все гребцы и воины присоединились к сухопутному войску. Теперь оставалось лишь как следует провести сами стрельбы из пращниц.

Как только спала полуденная жара, князь поднялся на ту из башен, где были лучшие стрелки и собран весь запас горшков с горючей смесью, добытый в устье Танаиса. Для начала произвели пристрелку на дальность. Выпущенные трехпудовые камни улетели дальше чем на три стрелища и упали в море за пределами гавани. Деревянные настилы ходуном ходили, но держали.

— Давай! — скомандовал Рыбья Кровь десятскому пращницы, и россыпь полупудовых камней унеслась в гавань. Такими же мелкими камнями стреляла и соседняя пращница. Две остальных «работали» одиночными трехпудовками.

Собравшиеся на стенах и башнях липовцы громкими возгласами приветствовали каждый удачный выстрел. Поначалу стрельба не отличалась результативностью, да и с полутораста саженей хорошо что-либо рассмотреть было затруднительно. Однако забегавшие по пристани люди и разлетающиеся от больших камней куски досок заметны были всем.

Когда стрелки приноровились к точности тяжелого камнемета, Дарник разрешил взяться за драгоценные горшки. Поджигали фитили и по двое укладывали в черпак пращницы. Первых два горшка попали в дамбу, вторая пара упала посреди гавани, лишь третья пара угодила в дромон. Оставшиеся семь пар горшков падали по-разному, но абсолютно все вспыхивали красно-черным пламенем. И горючая смесь порой прямо по воде подбиралась к бортам дромонов.

До глубокой ночи продолжали стрелять пращницы, добивая горящие суда. Одну бирему ромеям удалось почти вывести из гавани, но тут очередной трехпудовик прошил ее насквозь у самой воды, и она пошла на дно прямо возле затопленного трофейного дромона. На волне ликований в рядах липовцев снова и снова звучали призывы прямо среди ночи выйти всем из крепости и до конца разделаться с ромейским войском. А что? Белую повязку на голову, и режь всех, у кого нет такой повязки. Воеводам едва удалось успокоить своих разошедшихся вояк.

— Как же ты теперь с ромеями союзный договор собираешься заключать? — не мог взять в толк Корней, провожая князя во дворец.

— Увидишь, они еще упрашивать нас станут, — пообещал Дарник.

Рано утром он снова поднялся на башню с пращницей. Черные остовы судов еще дымились. Ромейских воинов нигде не было видно, горожане же как ни в чем не бывало начинали свою будничную дневную суету.

Князю доложили о появлении переговорщиков.

— Не пускать! Теперь мы пошлем к ним своих послов. Позвать отца Паисия.

Священника привели не сразу, пользуясь своей полной свободой, он проводил в крепостной церкви утреннюю службу и не желал прерывать ее. Наконец, чуть усталый и умиротворенный, явился.

— Мне надоело принимать ваших префектов. Теперь ты будешь вести с ним наши переговоры.

— Мой сан не позволяет мне вмешиваться в мирские дела, — твердо произнес отец Паисий.

— Ты и не будешь вмешиваться. Просто передашь наши требования и принесешь ответ.

— А если я не соглашусь?

— Тогда мы возьмемся за меч. Поднимись на башню и посмотри, что сделали мои пьяные камнеметчики за двух повешенных Стахисом моричей. Я еле удержал их, чтобы они не ворвались в город. Да и вообще, принесешь своим архонтам большую пользу, подробно расскажешь им о наших сильных и слабых сторонах. Для начала скажешь им, что мы готовы поменять пятерых пленных стратиотов на всех оставшихся моричей. Если сенатор не согласится, то вечером, по холодку мы снова возьмемся за свои камнеметы. Ты сам скажешь нам, какой из ваших храмов мы можем разрушить первым. — И Дарник жестом указал, что разговор закончен.

Отец Паисий вопросительно посмотрел на присутствующую при разговоре Лидию. Ее молчание красноречиво свидетельствовало, что возражать сумасшедшему «вождю пиратов» бесполезно.

До вечера священник трижды выходил и снова возвращался в крепость, пытаясь внести поправки в обмен пленных, мол, восемнадцать словен за пятерых стратиотов слишком неравно. В ответ Рыбья Кровь распорядился выставить из бойниц башен пять балок с веревочными петлями.

На четвертый раз отец Паисий повел с собой из крепости пятерых стратиотов и вернулся назад со всей ватагой моричей. Последние со слезами на глазах обнимали липовцев, рассказывая, что их действительно собирались всех оскопить. Кого им не удалось поблагодарить, так это самого князя — Дарник отказался их принимать. Столь же сдержан он был и в расспросах священника. На вечернем застолье вопросы переговорщику через толмача задавали сами воеводы.

— Готовят ли ромеи тараны и осадные лестницы?

— Пришло ли новое войско?

— Везут ли дополнительные припасы?

Отец Паисий как мог отвечал. В том числе и на то, о чем не спрашивали:

— Вы загнали сенатора Стахиса в угол. В Константинополе ему не простят сожженные дромоны.

Дарник молчал, вполне довольный этой новостью. Согласно ромейским порядкам, Стахис наверняка пошлет в столицу нового гонца за разъяснением: продолжать ли заключение договора со словенами или готовиться к их уничтожению?

Снова потянулись дни ожидания. Обе вооруженные стороны проявляли не просто сдержанность, а полное игнорирование друг друга. Никто из рядовых воинов с обеих сторон не стремился показать противнику свою враждебность или дружелюбие. Когда священник указал на эту странность князю, тот со знанием дела разъяснил:

— Никто не знает, будем мы воевать или мириться, поэтому лучше пока ни к чему не привыкать.

Вообще, если совсем недавно Лидия была для Дарника главной персоной, то теперь ее место уверенно занял отец Паисий. Вышло это как-то совсем непреднамеренно, просто после того, как священник прикрыл собой хозяйку дома, князь стал относиться к нему гораздо более уважительно. Странное дело, после пережитого и Паисий как-то расположился к «вождю пиратов», и теперь они часто, почти забыв про присутствующую стратигиссу, увлеченно проговаривали целыми вечерами. Вдруг оказалось, что этому чужому, противоположному во всем человеку легко можно было высказать то, что Дарник не мог сказать никому из липовцев. Сама особенность подбора слов на ином языке почему-то еще больше освобождала его от привычной сдержанности. Да и темы разговоров выходили часто какими-то очень необычными, заставлявшими по-иному о многом задуматься.

— Чего хорошего в том, чтобы идти в дальние земли и сложить там рано или поздно голову? — настойчиво стал допытываться однажды отец Паисий.

— Мой учитель, ромей Тимолай, говорил, что жизнь любого человека делится на две половины: сначала он учится правдоподобно жить, а потом ищет свою правду, — Дарник пытался говорить как можно убедительней, заодно хотел проверить на умном собеседнике свои самые сокровенные мысли. — Став князем, я достиг вершины правдоподобной жизни и сейчас хочу добраться до своей правды, узнать, для чего все это было мне нужно.

— По ромейской традиции, все, кто пролил много крови, в последние годы жизни уходят в монастырь и замаливают там свои грехи.

— Такое не по мне — слишком просто и неинтересно. Для меня убивать чужих воинов никогда не было и никогда не будет грехом. Как говорит мой шут, я просто истребляю самую злую и свирепую часть мужчин и у себя, и у противника.

— Это объясняется твоей молодостью. Твоя душа по-настоящему еще не пробудилась. Ты как малый ребенок, который отрывает крылья бабочки, чтобы посмотреть, что с ней будет дальше. Взрослые люди этого уже не делают, — мягко отвечал ему священник.

В другой раз разговор между ними зашел о княжеской выносливости: не устает ли Дарник от своих каждодневных, порой наверняка скучных обязанностей? Особенно если он не готовил себя к этому с детских лет.

— Нет, не готовил, — признался Рыбья Кровь. — Хотел просто видеть иные земли и чтобы каждый новый день был не похож на предыдущий. Увы, в наше время путешествовать могут лишь купцы и наемные воины. Купцы постоянно хитрят и всего боятся, а воины обязаны подчиняться тупым вожакам. Вот мне и пришлось самому стать главным воеводой, чтобы мне никто не мог приказывать.

— Но ведь ты мог остаться только воеводой, а захотел еще стать князем? Судить простолюдинов и вникать во все хозяйственные мелочи, которые настоящие воины должны презирать?

— Виноваты в этом были мои первые победы. Я вдруг почувствовал себя человеком двухсаженного роста, которому все на свете по силам. И это ощущение сохранилось у меня до сих пор. Судить простолюдинов, конечно, черная работа, но мне помогает то, что я ко всем им безразличен и могу блюсти общую пользу княжества, а это все вокруг считают самым справедливым. А хозяйственные мелочи — это моя вторая жизнь, моя мечта так наладить княжеское хозяйство, чтобы можно было содержать хорошее войско даже без военной добычи.

— И тогда ты перестанешь ходить в разбойные походы?

— И тогда я буду ходить в них только ради удовольствия — надо же будет чужие земли посмотреть.

Как-то к случаю рассказал Дарник отцу Паисию и о своем любимом открытии про знатных и не знатных людей. Что если каждых двадцать лет удваивать количество своих предков, то в десятом поколении мы получаем тысячу своих прямых родичей, в двадцатом — тысячу тысяч, а в тридцатом — тысячу миллионов. Священник не поверил этим числам и сел их перепроверять. Однако полученные цифры произвели на него совсем иное впечатление, чем когда-то на юного бежечанина.

— Сейчас у нас шестьдесят третье столетие от Сотворения мира. Если грубо прикинуть пять поколений на одно столетие, то за шестьдесят три столетия мы получим от Адама и Евы триста пятнадцать поколений людей. Согласно твоим расчетам, их сейчас должно быть не меньше, чем мух и комаров вместе взятых.

— Ну вот на это и существуем мы, вольные бойники, готовые убивать за хорошую казну всех, кого нам укажут, — довольно улыбался князь.

Лидия во время этих бесед сидела где-нибудь у окна со своей вышивкой и сердито косилась на увлеченных разговором собеседников.

Жизнь в крепости текла столь же размеренно, как и во дворце. Общее упорядоченное ромейское времяпрепровождение повлияло и на словен: вставая с утра, каждый знал, чем именно ему предстоит целый день заниматься. Поток посетителей через северные ворота заметно возрос, к родственникам «жен» добавились мелкие торговцы, любопытные подростки, потерявшие работу слуги, юноши из богатых семей. На главной площади крепости образовалось свое мелкое торжище, где липовцы охотно покупали у дикейцев всякие лакомства и красивые безделушки.

Как-то явились тридцать парней-сербов из дальнего горного поселения и попросились в дарникское войско. Иная одежда, иной внешний вид, но язык почти один и тот же, и, по настоянию воевод, их приняли даже не в черное войско, а распределили среди понесших потери липовских ватаг. Чтобы их родичи в поселении не пострадали от ромеев за своих своевольных сыновей, сербы записались под чужими именами и разрисовали себе лица полосами из сажи.

Общая мирная будничность словен нарушена была лишь однажды. Общаясь с молодыми воинами на площадке для боевых занятий, Рыбья Кровь неосторожно спросил, чего бы им хотелось больше всего.

— Искупаться в море, — под смех приятелей попросил один из молодцов.

Князь на секунду замер, соображая, как это сделать, потом сказал:

— Сейчас и искупаемся.

Четыре полусотни пешцев, привычных к построению «черепахи», вооружились и построились. Их сопровождали четыре одноконных камнемета, поставленных на колеса уже тут, в крепости, сам Дарник с ватагой арсов решил тоже идти с пешцами. Еще три сотни в полном вооружении, чтобы прийти на выручку, затаились у Северных ворот, а три сотни с конной полусотней караулили у Западных ворот, на случай, если дело получится особенно жарким. Ну и конечно во всеоружии находилось и все остальное войско.

Двести тридцать «купальщиков» широкой колонной выступили из Северных ворот и прямой главной улицей направились к пристани. Дикейцы останавливались и смотрели на них, гадая, что бы все это значило: куда это идет столь малый отряд словен?

Отряд прошел к самой воде и остановился, образовав квадрат, огражденный большими прямоугольными щитами и пока еще поднятыми вверх копьями. Кое-где из улиц начали появляться пентархии и декархии вооруженных стратиотов, они останавливались на безопасном расстоянии и смотрели, что будет дальше. Даже самым отчаянным липовцам стало как-то не по себе от собственной дерзости.

Дарник первым сбросил с себя доспехи и одежду.

— Первая полусотня за мной! — скомандовал он и в одних нижних портках бросился в воду.

Первая полусотня с некоторой заминкой последовала за князем. На пристани собиралась все более густая толпа зрителей. Увеличилось и количество ромейских воинов. Их было уже больше трех сотен, и они строились в две сплоченные тагмы неподалеку от липовского квадрата.

Дарник, подавая пример уверенности, искупался и с первой, и со второй полусотней и только потом выбрался из воды. Пока он одевался, число стратиотов удвоилось, но их архонты все еще что-то выжидали. Когда из воды выбралась и оделась четвертая полусотня и все арсы, липовский отряд развернулся и прежней колонной направился обратно в крепость. Обе тагмы ромеев тронулись следом и сопровождали словен до самой крепости. У Северных ворот «купальщиков» приветствовали восторженными криками столпившиеся на крепостной стене воины и непривычным для словен хлопаньем в ладоши — дикейцы.

— Моя полухоругвь идет купаться следующей, — тут же заявил Буртым.

— Нет, на сегодня достаточно, — остановил его князь. — Чересчур дразнить тоже не надо.

Разумеется, во всем городе и крепости только и разговоров было про эту вроде бы и мирную, но истинно воинскую вылазку. Лазутчики докладывали, что жители в открытую смеются над собственными стратиотами. У Дарника же тем временем зрел план еще одной мирной победы. Узнав, что Стахис ни за что не хочет оплачивать горожанам его княжеские расписки за отнятое имущество, Рыбья Кровь объявил, что сам их оплатит. В крепость немедленно пожаловал со своими расписками целый поток дикейцев. Треть из них войсковые казначеи действительно оплатили, а потом сказали, что остальное им будет выплачено после того, как Стахис выдаст словенам первый войсковой задаток.

Наладились отношения у князя и с Их Великолепием. Вернее, не совсем наладились, Лидия по-прежнему подчеркнуто не разговаривала с ним. Зато Дарник сделал неожиданное открытие. Оказалось, что ее скрытая к нему ненависть и презрение — является для него большим поощрением, чем дружелюбие и уважение. Он снова ночевал в ее спальне и, получая каждое утро невидимый, ко хорошо ощутимый удар злых чувств, исходящий всего в полутора саженях от его ложа, бодро шел заниматься своими делами, зная, что он сейчас куда-либо придет и всё и всех победит.

Заодно стала понятна и его прежняя липовская заинтересованность в холодной Всеславе. Там тоже было, правда, менее выраженное, недоверие к его личности. Порывшись в памяти, он обнаружил, что и ранее вовсю питался именно этими не высказанными напрямую сомнениями гридей и бойников в его воеводских качествах. Прояснилось и то, почему его всегда тревожили и раздражали славословия липовчан. Чужое восхищение расхолаживает, внушает страх, что ты сейчас сделаешь что-то не столь высокое. А хула, осуждение, насмешка, напротив, освобождают твои крылья и толкают на самые резкие и необычные поступки.

Придя к такому выводу, Дарник окончательно перестал думать о стратигиссе как о молодой и желанной женщине — от ее неприступности ему получалось гораздо больше пользы.

Два месяца провело липовское войско в крепости. Сбылся расчет липовского князя, что содержание ромейского войска непомерным бременем ляжет на Дикею, и город без действующей пристани совсем обнищает. И вот во дворец ворвался отец Паисий, сияя от распиравшей его радости:

— Договор подписан и скреплен печатью! — Как самую великую драгоценность, положил он на стол перед князем и воеводами два пергаментных свитка. — Известно и куда вас направят: на Крит!

Воеводы вскочили из-за стола — наконец-то окончилась эта бесконечная писарская возня.

— И жен разрешили взять? — спросил Сечень, привязавшийся к своей ромейке.

— И жен! — торжествовал священник.

— Что-то тут не так, — Дарник как всегда не разделял общего восторга.

— Да все так! — горячился Буртым. — Не надо все время дуть на воду, она и так холодная.

Рыбья Кровь внимательно читал прилагаемый к договору список придаваемых словенскому войску припасов. Необходимое число горшков с горючей смесью и сифонов с ромейским огнем тоже было указано. В чем же может быть подвох?

Шесть красавцев-дромонов уже стояли в гавани, готовые к приему тысячи словен и двух сотен черного войска. Погрузка на них оказалась делом непростым. Сначала на них поднялись войсковые писари проверить, все ли там в достатке: съестные и оружейные припасы, количество гребцов, запасных весел и парусов. Потом отправились камнеметчики осмотреть судовые баллисты и опробовать разворотливость сифонов. Ночь около двухсот липовцев провели вместе с гребцами на судах — никаких осложнений с ромеями не случилось.

Наутро бойники загнали ромейских гребцов в трюмы и под прицелом судовых баллист началась погрузка основного войска: сначала женатики с «женами» и уже нажитым семейным скарбом, потом черное войско, замыкала колонну полухоругвь оптиматов во главе с князем. Почти все награбленное добро уже давно с помощью дикейских торговцев превратилось в золотые и серебряные монеты, розданные воинам. Княжеская казна занимали всего два малых сундучка. Стратигиссу несли в закрытых носилках. На всякий случай было приготовлено пять таких носилок. В четырех находились: книги и свитки, всевозможные хитрые приборы и инструменты. Десять дикейских чиновников в качестве заложников тоже находились при князе под присмотром арсов, делали вид, что гостеприимно провожают своего словенского союзника.

От многого пришлось отказаться, теснота на дромонах и без того была порядочная. Не взяли с собой ни каменщиков, ни учителей, ни лекарей, на что рассчитывал Дарник. Отказались брать с собой и несколько десятков новых «невест», которые в последний месяц дневали и ночевали в крепости. Проснувшийся в женской половине Дикеи интерес к варварским парням объяснялся просто: постоянные войны, монашество, добровольное оскопление сильно проредили мужское население города и статус ромейских союзников с хорошим жалованьем, тем более отправляемых на юг, а не на север, сделали наемных воинов вполне привлекательными женихами. Увы, многим этим женским мечтаниям не суждено было сбыться.

Хитрый подвох ромеев обнаружился, только когда дромоны вышли в море, — на всех судах имелся лишь однодневный запас питьевой воды: две трети бочек оказались наполнены морской водой. Кормчий-навклир, не смущаясь, объяснил, что это для того, чтобы словене не вздумали сбежать на север в свой каганат, мол, каждый день они будут отправлять к берегу лодки и привозить новый однодневный запас воды. Дарник смолчал. Он много раз обсуждал с воеводами, плыть ли им действительно отбивать от арабов далекий ромейский остров или все же прорываться домой на Танаис, и всякий раз убеждал соратников, что лучше выполнить условия договора, что другого такого случая побывать в южных морях у них просто никогда не будет. Однако уловка ромеев с питьевой водой побудила его сделать что-то наперекор их коварству.

На первой стоянке, пока привозили воду, он собрал на своем дромоне главных воевод. Распоряжение было коротким и ясным:

— Четыре дромона отдадут свою воду, вино и фрукты моему и лисичскому дромону и будут дожидаться нас здесь. Всех женатых гридей с женами тоже перевести к нам.

— А если будут женатые, кто не захочет возвращаться домой? — спросил предусмотрительный Лисич.

— Пошлет свою жену с остальными женатыми, а сам останется здесь.

Так и сделали. Навклир с судовыми архонтами попытались воспротивиться, но им сделали суровое предупреждение: две петли спустили с реи, и веревки были перерублены, только когда два архонта уже закачались в них. Больше возражений у команд княжеского, да и соседних дромонов, видевших это, не возникало.

Отец Паисий был в ужасе от всего происходящего:

— Вы не должны покидать пределы Романии! Это обман, преступление, нарушение договора. Такого щадящего договора еще никогда у нас не заключали, а вы его хотите нарушить. Теперь ко всем словенам будут относиться как к клятвопреступникам! Оставь здесь хотя бы Лидию.

— Не могу, я к ней слишком сильно привязался.

В ночь два дромона снялись с якоря и пошли по звездам прямиком на север — так легче было обмануть дозорные суда ромеев, шнырявшие по прибрежной полосе. К гребцам добавили такое же количество воинов и удвоенными силами гребли всю ночь. Судовых огней из предосторожности не зажигали и утром обнаружили, что потеряли лисичцев. Делать нечего — свернули на северо-восток, поставили парус и пошли на Таматарху одни.

Четыре дня пробирались по бурному осеннему морю, рискуя каждый час опрокинуться. Наконец показалась Таврика. Вдоль нее пошли до Корчева, где наконец пристали к берегу и двое суток отдыхали. Корчевские дромоны и биремы уже ушли на зимовку в Херсонес, поэтому местные таможенники сделали вид, что верят россказням словен о страшной буре, загнавшей сюда их судно.

Корчев мало походил на Дикею: беспорядочные одноярусные дома, грязные немощеные улицы, полное отсутствие садов и каких-либо украшательств. Ничего удивительного — это было место ссылки неугодных ромейских чиновников, к которому они и относились как к месту своей ссылки — скорей бы переждать свой срок и вернуться в цветущую Романию. Зато торжище здесь имелось вполне приличное. Те из танаисских купцов, кого не устраивала Таматарха, находившаяся на другом берегу Корчевского пролива, освобождались от своих товаров именно здесь.

Большой караван айдарских лодий как раз распродавал свои последние меха и воск, и таким удачным случаем нельзя было не воспользоваться. Кто из словенских купцов мог в чем-то отказать знаменитому липовскому князю, тем более если он еще хочет заплатить за доставку своих воинов в Русский каганат. Полсотни бойников со ста своими и чужими женами перешли на купеческие лодии, а дромон стал готовиться к возвращению в Романию. Вместе с бойниками Дарник передал для княжны сундучок с серебряными монетами и двух котят. Еще семь тысяч золотых солидов находились в другом сундучке, доверить их превратностям купеческого похода Рыбья Кровь не решился. А как же быть? Как сделать так, чтобы даже в случае его гибели золотая казна дошла до Липова?

После целого дня размышлений Дарник вспомнил про карту Сурожского моря, что имелась у него. Она была точной копией карты, что осталась в его читальном сундуке в Войсковом Дворище. Наняв у местного жителя повозку, князь сам с двумя верными арсами водрузил на нее сундучок с солидами и выехал на север в открытую степь. Через несколько верст показался сурожский берег Корчевского полуострова. Ни людей, ни строений, за что бы можно было зацепиться взгляду. И все же один остроконечный мыс, который был помечен на карте, нашелся. На этом мысу отыскали самый большой и приметный камень, от него отсчитали на запад тридцать шагов и прямо в землю зарыли сам сундучок.

Назад в город добирались другим, кружным, путем, так чтобы даже верные арсы не могли потом найти место запрятанного клада. Перед самым отплытием дромона князь написал жене подробное послание, где объяснял, как по карте из читального сундука найти нужный камень и куда отсчитывать шаги. Своей придумкой Дарник остался очень доволен.

Освободившись от части бойников, Дарник заодно освободился и от ватаги моричей:

— Мне такие ненадежные воины не нужны. Я спас вас от виселицы, теперь ступайте сами добирайтесь домой.

— А наша доля добычи? — потребовал вожак моричей.

— Ваша доля добычи потонула на ваших стругах.

— Но потом мы два месяца несли воинскую службу, как все.

— За воинскую службу я плачу только гридям, бойникам полагается лишь часть добычи. Так что ничего вам не причитается. Поработаете на пристани, получите пару фолисов, за них вас переправят в Таматарху, а там до Заграды и пешком доберетесь. Оружие, что вам выдали, сдать.

Отец Паисий через толмача узнал, о чем речь, и не преминул позже заметить:

— Эти восемнадцать молодцов, похоже, стали твоими кровными врагами.

— В моем войске добрая четверть моих кровных врагов. Они мне служат получше друзей, берегут для своей будущей мести.

Священник не поверил этому, тогда толмач с позволения Дарника показал ему троих бойников из сожженных Затесей, которые неохотно рассказали ромею, что действительно поклялись прошедшей зимой на пепелище своих домов убить липовского князя. Заодно толмач сообщил и об отравленной стреле, ранившей их Молодого Хозяина.

— Ты кого-нибудь наказал за это? — сильно заинтересовался отец Паисий.

— Нет. А зачем? — отвечал ему с улыбкой князь.

— Всегда можно найти виновного. Твоих телохранителей, например. У нас в Романии за любое преступление всегда обязательно следует наказание. Иначе трудно сохранить в стране нужный порядок.

— А у нас больше любят тех воевод, кто может поступать то сурово, то мягко. Люди ждут от князя ярких и разных поступков, а не унылых, всегда правильных решений.

— Выходит, и твои поступки — это не проявление твоего ума и способностей, а всегда холодное и намеренное чередование хорошего и злого?

— Выходит, так. Меня же называют Рыбьей Кровью Надо оправдывать свое холодное прозвище, — потешался над серьезностью священника Дарник.

Судя по всему, отец Паисий давно простил князю свое суровое испытание с петлей на шее. Совсем иначе вела себя Их Великолепие. Полностью замкнувшись в себе, она еще в крепости стала целые дни проводить в апатичной неподвижности, словно не видя окружающих людей. Но при этом продолжала принимать подаваемую служанками еду, менять одежду, красить лицо, что заставляло Дарника считать ее показное горе и тоску женскими ухватками. Переубедить его в этом могла разве что болезнь Лидии. Однако здоровое и правильное развитие и воспитание наградили молодую женщину столь крепким организмом, что никакое душевное недомогание до поры до времени не могло подорвать его.

Оказавшись на дромоне, где из-за тесноты всем вольно или невольно приходилось буквально касаться друг друга, стратигисса, казалось, чуть изменилась: чаще выходила на палубу, ловко уворачивалась от пробегавших мимо моряков, смотрела не назад на покинутую Романию, а только вперед, и Дарник решил, что все в порядке.

На судне имелись лишь две отдельных каюты. Одна предназначалась князю, другая — кормщику-навклиру. При погрузке на дромон отец Паисий настойчиво ходатайствовал за Лидию, говоря, что навклир согласен отдать ей свое пристанище. Однако князь даже не счел нужным обсуждать подобные капризы. Полагал, что пускай Их Великолепие хоть раз познакомится с настоящей жизнью простых людей.

Каюту архонта (сажень на полторы) разделили занавеской. У одной стены на топчане расположилась знатная заложница, у другой — князь с Адаш. Дарник и в мыслях не держал уязвить или оскорбить этим стратигиссу, просто по-другому никак не получалось — воеводы и полусотские со своими «женами» укладывались спать в общий ряд и вовсе без занавесок. Первая ночь прошла гладко, Лидия никак не реагировала на любовные звуки, раздававшиеся из-за занавески, а под утро ее кошка как всегда снова перешла мурлыкать на грудь князя. Гораздо больше за целомудрие стратигиссы переживал ее духовник:

— Это же настоящий содомский грех, вот так исполнять свои гнусные телесные потребности! Всему же есть предел! Только животные не имеют стыда. А люди, даже варвары, должны его иметь!

Он что, не знает, что между мной и Лидией ничего так и не было, удивлялся Рыбья Кровь.

— Что делать, раз моя душа для стыда еще не проснулась? — смеясь, отбивался он от священника. — Подрасту и все сразу отмолю.

Зато каким довольным и счастливым человеком оказалась в этой каютке Адаш! Недаром говорится, что лучше любимого мужчины может быть только мужчина, отнятый у выдающейся соперницы. Черноокая хазарка простила князю сразу всю его сдержанность и отстраненность. Еще в Дикее, поняв, что ее успехи в словенском языке ему совсем не интересны, она с легкостью усвоила язык редких улыбок и жестов. Теперь этот язык был пущен в ход. Пять раз проскользнет мимо, не подняв головы, а на шестой невзначай поднимет глаза и просияет или, того лучше, засмеется неслышным восторженным смехом.

Никогда раньше Дарник не видел, чтобы кто-то вот так просто смеялся от радости при виде другого человека, и сперва даже не знал, как к этому относиться. Единственное, с чем это можно было сравнить, — с бросающейся навстречу своему хозяину радостной собачонкой. Потому-то многие и держат собачонок за их всегдашнюю без всякой корысти радость, размышлял князь. Но, странное дело, сравнение рабыни с презренным животным не только не принизило влюбленную девушку, а как-то по-особому вознесло ее над всеми его былыми наложницами. Те всегда стремились повыгодней раскрыться перед ним, заинтересовать своими ужимками, рассуждениями и переживаниями, жадно требуя взамен часть его мыслей и чувств, и обижались, если он не очень хотел этим с ними делиться. Адаш вела себя совершенно иначе, обязательно терпеливо дожидалась от него какого-либо, часто непроизвольного, знака, что теперь он свободен и не прочь освободиться от княжеских забот, и тут же оказывалась рядом, чтобы не осыпать его пустыми словами, а просто ласкать и любить. Причем, встав с княжеского ложа, она тут же превращалась в прежнюю рабыню, готовую разносить еду воеводам и даже прислуживать Лидии, так как на дромон прежних служанок стратигиссы из крепости не взяли.

На стоянке в Корчеве князю донесли, что один из бойников тискал Адаш, поймав в трюме, и как хазарка от него отчаянно отбивалась.

— Привести его! — приказал Рыбья Кровь.

Бойника привели.

— Все так и было?

— А что, у тебя стратигисса есть. А она рабыня. Ты ее так и не вернул заградцам, как обещал. — Бойник знал, что увиливать в разговоре с князем гиблое дело, поэтому предпочел открыто дерзить. — Я, между прочим, заслужил фалеру от тебя за вторую битву с кутигурами.

Последнее было беспроигрышным аргументом, все фалерники состояли у князя на особом счету, сама проявленная ими доблесть возносила их выше иных воевод.

— Принесите его пожитки, — распорядился Дарник.

Товарищи бойника сбегали и принесли.

— Твои солиды при тебе?

— При мне. — Бойник выразительно звякнул нашейным мешочком с золотыми монетами.

— А теперь за борт и по воде к берегу. И два года в Липове чтобы не появлялся. Ясно?

— А может, заплачу виру за обиду и останусь?

— Можешь и остаться, — почти согласился князь. — Но через два дня я найду причину, по которой тебя следует повесить. Или думаешь, не найду?

По рядам собравшихся вокруг воинов пробежал легкий смешок.

— Ты уж точно найдешь, — со вздохом признался бойник и стал прощаться с товарищами, перед тем как прыгнуть с пожитками в осеннюю, уже холодную воду и плыть к недалекому берегу.

Пополнив запасы воды, вина и фруктов, княжеский дромон двинулся в обратный путь и через неделю присоединился к ожидавшей его в условленном месте флотилии. К радости Дарника, дромон Лисича тоже уже находился там. Ветеран-хорунжий рассказал, что возле Таврики его перехватили два херсонесских дромона и отвели в свой город. Там, однако, имя липовского князя и развивающееся на мачте рыбное знамя произвело привычное магическое действие. Никто не только не чинил какие-либо допросы и наказания, но, напротив, липовцам беспрепятственно позволили выйти на городскую пристань и перевести на словенские торговые лодии полсотни бойников и сто жен. Полностью уверенные в счастливой судьбе своего князя, лисичцы сочли за благо не искать его вдоль Таврики, а побыстрее возвращаться в Романию.

Выяснилось, что тяжелее всего за это время досталось как раз тем, кто остался у азиатского берега. Чашевидная бухта плохо укрывала от разгула волн, поэтому половину ожидательного срока дромоны только и делали, что с риском перевернуться крутились туда-сюда у скалистого берега. И теперь все навклиры в один голос призывали немедленно уходить в Константинополь.

Дарник же опять сделал по-своему. Воспользовался установившимся затишьем и два дня гонял дромоны друг против друга в игровом сражении, хотел хоть немного приучить липовцев к боевым действиям в новой для себя обстановке. Сближаясь, суда перебрасывали к «неприятелю» мостики с крючьями и перебегали по ним с палками наперевес. В азарте немало было поломано весел, набито шишек, перерублено веревок. Команды судов тоже сумели блеснули мастерством, не дав в этих столкновениях дромонам сильно повредить друг друга. Как следует испытали и возможности судовых баллист. Они оказались на треть мощней липовских камнеметов. Пудовые камни летели из них почти на стрелище, а полупудовые на целых полтора. Не довольствуясь этим, князь приказал вдоль каждого борта намертво укрепить по три треноги с собственными камнеметами — пусть будет приятная неожиданность для тех, кто рискнет идти к ним на абордаж.

Теперь действительно можно было плыть дальше. Еще три дня пути — и вот он, сказочный Царьград: сотни судов, тысячи многоярусных домов, десятки тысяч людей, видимых с любого места одновременно! Казалось, даже сама прибрежная вода гордится своей принадлежностью к великому городу. Дарник смотрел вокруг и вверх и вниз, стиснув кулаки и зубы, — и ни за что не хотел всем этим восхищаться!

Справиться с замешательством помогли дела сиюминутные. К княжескому дромону подошла сторожевая бирема, и ее архонт приказал словенам следовать за ним. Дромоны вошли в бухту Золотой Рог. Плыть приходилось осторожно, чтобы не налететь на малые лодки, сновавшие здесь по всем направлениям.

Едва дромоны пристали к каменной аккуратной пристани, как явился важный мирарх с целой свитой, приглашая князя с воеводами на прием в военный департамент. Дарник решительно отклонил это приглашение:

— Мы и так потеряли слишком много времени и теперь хотели бы наверстать упущенное.

— Храбрый князь напрасно опасается сходить на берег. Ему в Константинополе ничто не угрожает. После всего, что было сделано, нам всем остается только должным образом это как следует исправить и оправдать.

— Было обещано, что с нами на Крит пойдет ромейский архонт и все нам скажет.

Как ни уговаривал мирарх, Рыбья Кровь твердо стоял на своем: как можно быстрей отправляться к месту воинской службы. И стратигиссу он согласен был отпустить не здесь, а только отойдя от города на две ромейских мили.

Через несколько часов на дромон поднялся обещанный архонт и, приняв на суда продукты для себя и товары для критского войска, флотилия словен снова вышла в море, теперь уже Пропонтидское. Их сопровождали две биремы, и позади не спеша разрезали воду еще три дромона.

В двух милях от города Дарник, как и обещал, остановил свой дромон, и к нему вплотную приблизилась бирема, на которую в обмен на шкатулку с золотыми солидами перешла Лидия и десять других дикейских знатных заложников.

Рыбья Кровь вздохнул с огромным облегчением: последние дни он все время ожидал какого-нибудь отчаянного поступка от стратигиссы и был рад, что ее душевный недуг так ничем и не закончился.

Отец Паисий за пленниками не последовал. Еще когда входили в Золотой Рог, он попросил князя взять его с собой.

— Зачем? — не понял Дарник. — Ты сойдешь вместе с Ее Великолепием.

— Твои воеводы много про тебя рассказали. Я хочу написать твое житие.

— Чего?! — изумился князь. — Да ни за что на свете!

— Почему?

— Потому что я пришел ниоткуда, в никуда и должен уйти.

— Вот это я как раз в первую очередь и запишу.

На стоянке в столице их разговор продолжился. Отец Паисий убежденно доказывал, что путь липовского князя — это путь превращения злодея в нового святого, а Дарник никак не мог взять в толк, откуда тот взял такую нелепость.

— Лучше не спорь, а делай свое дело, а я буду делать свое, — с непривычной горячностью размахивал Паисий гусиным пером. — Неужели тебе самому не интересно, что из всего этого может получиться?

— Ладно. Пиши, писарь, — сдался Дарник. — Все равно выйдет полная чепуха.

И вот по-прежнему безрадостная Лидия вместе с другими куда более счастливыми ромеями вопросительно смотрят с биремы на священника.

— Я остаюсь! Так надо! — произносит тот столь решительно, что его уже никто не переспрашивает.

Бирема отошла. А княжеский дромон занял место впереди всей ромейско-словенской флотилии.

Несмотря на глубокую осень, с каждым днем плавания становилось только теплее и солнечней, что приятно удивляло липовцев. Розданные выкупные солиды сильно повысили настроение воинов, вызвав законную зависть ромейских гребцов. Произошло даже несколько краж, за что двоих гребцов разъяренные липовцы, избив, выбросили за борт.

Архонт на княжеском дромоне вводил Дарника в курс дела. Арабы вот уже тридцать лет как снова и снова высаживаются на самом большом ромейском острове Крите. Их последнее нашествие оказалось особенно сильным, им удалось захватить почти весь остров, вернее, всю его прибрежную линию. Высокогорье им пока неподвластно. Несмотря на полное превосходство ромеев на море, высадка новых арабских отрядов постоянно продолжается. Накапливают для решительного удара свои силы и ромеи. В западной части острова в их руках до сих пор полуостров Акротири, куда направляется и липовское войско. Сам остров растянулся с запада на восток на сто пятьдесят миль, а с севера на юг миль на двадцать — тридцать.

— Если остров такой большой и превосходство ромеев на море неоспоримо, то как там могло скопиться столько арабов, чтобы захватить все побережье? — задавал Рыбья Кровь резонный вопрос.

— Да, для всего острова их действительно немного, — соглашался архонт. — Но они ведут себя как лесные разбойники, никогда не вступают в открытое сражение, умело рассыпаются малыми отрядами и жалят в любое время с разных сторон. Поэтому и пяти тысяч таких разбойников для горного острова более чем достаточно.

— А вы сами не пробовали действовать такими же малыми лесными отрядами?

— Пробовали — ничего не получается. Для разбойников действовать так — вопрос жизни и смерти. Они знают, что пощады им не будет, поэтому у них всегда в запасе несколько убежищ, куда они могут отступить и затаиться. Наши воины к таким тяготам горных схваток не приспособлены.

— А жители острова?

— Те, кто на берегу, перебрались на более безопасные острова. Жителей долин магометане очень хитро обложили данью, она меньше наших государственных налогов, и те поэтому не слишком ропщут. Горцы живут сами по себе, да к ним вообще никто не суется.

Эти сведения не столько объясняли, сколько запутывали для Дарника, жителя равнины, истинное положение вещей: «неприспособленные воины», «жители долин», «горцы», «береговые жители»? Оставалось надеяться понять все уже на месте.

Из Пропонтидского моря флотилия вышла в море Архипелага с его бесчисленными островами. Тут и увидел князь, что такое горный остров, когда ровная пирамида на добрую версту выступала прямо из моря. Услышал недоуменный шепот воинов:

— Да как же такая гора на бездонном море держится, на что опирается?

— Говорят, плавает на огромной морской черепахе.

Несмотря на еще по-летнему жаркое солнце, на небо все чаще набегали грозовые тучи. Когда волнение было особенно сильным, дромоны прятались на подветренной стороне таких вот гористых островов. Однажды пережидать непогоду пришлось больше двух суток. В такие моменты вниманием князя полностью завладевал отец Паисий. Устраивался в каюте на ложе стратигиссы, ставил себе на колени поднос с чернильницей и пергаментом и задавал Дарнику не самые привычные вопросы:

— Каким ты был в детстве? Когда впервые пролил чужую кровь? Любили или нет тебя другие дети?

Часто князю нужно было дополнительное время, чтобы это вспомнить и как следует ответить. Иногда он сам принимался рассказывать то, что казалось ему важным и интересным:

— Как я сейчас понимаю, для меня очень много значило не то, что моя мать Маланка делала, а то, чего она не делала. Она никогда не обсуждала других женщин и мужчин, никогда не ставила мне в пример других мальчишек, никогда не обнимала и не целовала меня. Поэтому все это стало представляться мне лишним и придуманным. Я считал, что раз люди не могут достигнуть чего-то большого и главного, то находят себе эти маленькие страсти и увлечения.

— А что было для тебя наибольшим увлечением? — тут же подхватывал священник.

— Наибольшим?.. — чуть задумывался Дарник. — Прокладывать в лесу свои тропы.

— Как это?

— У нас кругом был очень дремучий лес с буреломами и гарями. Мне казалось очень обидным, что какие-то наваленные стволы деревьев мешают идти, куда мне хочется, и я топориком прорубал в них свои прямые тропы.

— А почему ты остановился и не стал продолжать это дальше?

— Потому что понял, что одной моей жизни на это мало. Хотелось не просто каждый день возвращаться домой, а идти, ночевать и снова идти куда глаза глядят.

— И однажды ты в одиночку взял и пошел, чтобы уже никогда не вернуться?

— Не в одиночку, со мной должен был идти еще один мой товарищ-побратим. Но ему вечно что-то мешало, и я пошел один.

— И мать тебя отпустила?

— Я ей сказал, что иду не один.

— Боялся?

— Еще как! Причем даже не самой смерти от зверя или людей, а своей собственной промашки, что приведет к этой смерти. Погибнуть от своей глупости и неосторожности, мне казалось, страшнее этого ничего нет на свете. Считал даже дни. Десять дней прожил — уже не совсем глуп, двадцать дней — просто не глуп, год прожил — вообще молодец.

— А сейчас?

— Сейчас наоборот. Достойная и доблестная смерть внушает только отвращение. Деревья до неба не растут. Год назад думал: вот, наконец, повезло — отравленной стрелой подстрелили. Почему-то выжил. Круг обязан замкнуться. Смерды должны получить свою радость: чтобы князь Рыбья Кровь умер самой нелепой и смешной смертью.

Отец Паисий уже не вскидывал удивленных глаз, а, научившись понемногу разбираться в серьезных и шутливых княжеских интонациях, просто записывал.

— Что этот ромейский жрец все время пишет? — допытывались воеводы.

— Список моих предков составляет. Хочет узнать, от какого я бога произошел, — в своем привычном духе отвечал Дарник.

Спустя три недели, не потеряв ни одного судна, флотилия подошла к Криту и пошла вдоль его северного побережья на запад. Здесь уж были горы так горы, и на версту, и на полторы и на две в высоту и не сглаженные, а какие-то острые и отвесные. Леса прятались в горных расщелинах и долинах, а открытые солнцу склоны покрывал мелкий кустарник и редкие пучки выгоревшей травы.

— Ну и где ваши арабы? — спрашивал князь архонта, оглядывая совершенно пустынный берег. Изредка где-то на высотах виднелись два-три маленьких серых домика, да несколько раз замечали пастухов со стадами овец и коз — и все. Даже рыбачьих лодок ни было видно. Дважды приставали к берегу, чтобы пополнить запас свежей воды, и тоже никого не встретили.

— Еще увидите и не обрадуетесь, — мрачно предрекал архонт.

— А конница у них есть?

— Есть, но очень мало. Это сказки, что арабы воюют только на лошадях. Кони слишком дороги и сами по себе, и из-за перевозки сюда тем более, поэтому никто не будет подставлять их под ваши стрелы. В пешем строю они тоже хорошо воюют. Переняли у нас сомкнутый строй, да и вообще воинственны не хуже других варваров.

Залив Суда, отделявший Акротири от основной части Крита, представлял собой идеальную гавань. Подобно длинному кувшину, он на несколько верст врезался в гористые берега, да еще в горловине закупоривался дополнительным маленьким островком. Какие бы бури ни бушевали на море, здесь на воде поднималась лишь небольшая рябь. Это сразу оценили липовцы, когда в разыгравшийся нешуточный шторм успели ловко сюда проскочить.

Северный берег залива принадлежал ромеям, южный — арабам, о чем засвидетельствовали несколько стрел, попавших в левую обшивку дромонов. В самой дальней точке залива, у перешейка, соединявшего Акротири с островом, находился поселок Сифес, находившийся в постоянной полуосаде со стороны магометан. Чуть к северу от него, недоступные для зажигательных арабских стрел, стояли пришвартованные к берегу три дромона. Сюда же пристала и флотилия липовцев.

На берегу встречать союзников собралась целая толпа разноплеменных воинов. Как уже знал Рыбья Кровь, основу войска составляла мира стратиотов, еще одну миру составляли сербы и италики — всего до пяти тысяч воинов. В центре толпы со своими воеводами-комитами стоял мирарх Калистос, тридцатилетний худощавый мужчина, чьи короткие светлые волосы напоминали овечью шерсть, за что в войске его называли Золотое Руно. Он никогда не имел дела с северными словенами, поэтому в первый момент принял прибывшее подкрепление за хорватов.

— Наконец-то наши стратиги чуть пошевелились, — еще издали обратился он к архонту, сопровождавшему Дарника. — Надеюсь, эти далматинцы умеют бегать не только толпой взад и вперед.

— Будет лучше, если ты спросишь их танаисского князя сам, без переводчика, — поспешил упредить его невежливую разговорчивость архонт.

Мирарх тотчас понял свою промашку:

— Добро пожаловать на Крит! — обратился он к Дарнику напрямую. — Если с тобой тысяча хороших воинов, то ты здесь самый желанный гость.

— Тысяча триста.

— Это вместе со слугами или самих воинов?

— Мы не ромейское войско и слуг при воинах не держим.

— А служанок? — Калистос весело стрельнул глазами в сторону княжеского дромона, где стояла Адаш и несколько дикейских жен, не пожелавших покидать своих мужей-варваров.

Князь, привыкший быть всегда самым насмешливым, слегка растерялся.

— Твои архонты сами справятся с выгрузкой или ты должен их нянчить? — продолжал по-юношески подначивать мирарх. — А то поедем покатаемся?

Простота и естественность его обхождения оказывали покоряющее воздействие. Не часто чувствовал Рыбья Кровь такую внезапную симпатию к кому-либо.

— Управляйтесь здесь сами, — сказал он Буртыму и Лисичу. — На дромонах оставить по сторожевой полусотне, чтобы они никуда не смели уплыть.

Князю с двумя телохранителями подвели коней, чтобы они присоединились к мирарху со свитой. Первым делом вся кавалькада отправилась на перешеек взглянуть на противника. Между поселком и высоким холмом в центре перешейка был насыпан невысокий вал с сухим рвом. Возле вала то тут, то там находились лагеря-фоссаты ромейских пехотных тагм: двадцать — тридцать палаток, взятые в квадрат из воткнутых в землю копий с навешенными на них большими овальными щитами оплитов. Такая ограда показалась Дарнику нелепой, ведь при сигнале тревоги все бросятся к своим щитам и получится полная толкотня.

Достигнув лагеря побольше, для двух тагм, Золотое Руно с князем поднялись на вал. В трех стрелищах к югу виднелся большой стан арабов. Здесь ограда вообще состояла из вкопанных жердей с натянутой между ними материей, словно противник сушил все свои запасы подстилок и одеял. Препятствие чисто условное, рассчитывают больше на силу собственных мечей и луков, понял Дарник.

— Как тебе такая приманка? — Калистос испытующе взглянул на гостя. — Выходи и нападай.

— Мне сказали, что они воюют малыми разбойными ватагами.

— Сейчас все изменилось. Они видят, что мы накапливаем силы, и тоже готовятся сбросить нас в море.

— А вы что?

— А мы только вас и дожидались.

День подходил к концу, и пора было возвращаться в поселок.

— Как хочешь разместить воинов: в палаточном лагере или поселке? — спросил мирарх. — Но учти, свободные дома остались только в пяти милях от Сифеса.

— Где скажешь, там и станем.

— Тогда лучше в лагере. Вы, наверно, холода совсем не боитесь, — сказал ромей, он тоже отнесся к северному словенину с заметным расположением.

В Сифесе военачальников поджидала неприятная новость: на двух липовских дромонах произошли драки сторожевых отрядов с командами судов, те хотели переставить дромоны в другое место, а липовцы не позволили. Еще повезло, что никого не убили.

— Ну и как рассудим? — со спокойным любопытством обратился Калистос к Дарнику.

— Это был мой приказ не трогать с места дромоны, значит, виноват я.

— Хороший приказ, я бы тоже такой отдал, оказавшись в незнакомом месте, — неожиданно для своих комитов одобрил Золотое Руно, и о происшествии забыли.

С собой палаток у липовцев не было, а у ромейских менсоров-хозяйственников их нашлось всего на полтысячи воинов. Ничуть этим не смутясь, три сотни дарникцев остались ночевать на дромонах, а еще четыре сотни быстро соорудили себе шалаши, где не хватило веток, там на жерди укладывали собственные плащи. Все воины из поселка потом ходили и смотрели на эту словенскую находчивость.

Рано утром, еще до совета архонтов, Калистос пригласил князя к себе:

— Каков состав твоего войска?

— Половина войска состоит из пеших десятков, по-вашему декархий. Это шесть щитников с большими щитами и четверо лучников с луками, арбалетами и пращами. При необходимости пять и десять декархий могут строиться в «черепаху», со всех сторон укрытую щитами и стреляющую из луков и арбалетов.

— Ну что ж, разумно. А другая половина?

— Другая половина — это конники, легкие и тяжелые, а также камнеметчики.

— Здесь коней у них не будет, — жестко заметил Золотое Руно. — Значит, будут бегать толпой.

— Нет. Они тоже знают сомкнутый строй или могут для второго удара сами укрыться за щитниками.

— К сожалению, все команды у нас подаются на ромейском языке, поэтому каждой вашей сотне, а то и полусотне будет придан ромейский архонт. Ты должен дать своего переводчика и сделать так, чтобы твои воины ему беспрекословно подчинялись.

К чему-то такому Дарник был готов.

— Хороший приказ, я бы тоже такой отдал, имея разноязычное войско, — сказал он, слегка покривив душой. В схватках с кутигурами его мало заботили не понимающие по-словенски гурганцы или сарнаки. Ведь на поле боя хорошие воеводы нужные команды должны понимать без перевода.

Мирарх благодушно улыбнулся:

— Значит, согласен?

— Два условия: я сам отберу твоих архонтов, и у них не будет права телесных наказаний для моим гридей и бойников.

— А как же ты обходишься без телесных наказаний? — заинтересовался Калистос.

— Два раза привязываю голышом к позорному столбу, а на третий раз вешаю.

— И что, помогает?

— Мои воины все делают в паре. И за проступок одного я точно так же наказываю и его невиновного напарника, — объяснил князь.

— Жуткое правило. И никто не возмущается?!

— Любых непослушаний становится в десять раз меньше.

— А если проступок совершает кто-то из архонтов?

— Воеводам ничего. Если их наказывать за каждое неверное решение, то они сами и делать ничего не будут. С них достаточно насмешек простых воинов.

— Это у вас так было в обычае или ты сам придумал?

— Точно не помню, — уклонился от прямого ответа князь, вызвав новую одобрительную улыбку ромейского военачальника.

На совете архонтов обсуждали, прежде всего, как именно атаковать арабов. Дарник сначала даже не понял в чем тут трудность, пока перед ним на стол не высыпали полдюжины «колючек»: железных шариков с четырьмя шипами в разные стороны — как «колючку» ни переворачивай, один шип обязательно торчит прямо вверх.

— Эти колючки пробивают не только сапоги, но и лошадиные копыта, — пояснил князю сербский воевода. — Они рассыпаны не только вокруг их лагеря, но и по всему перешейку.

Комит италиков поправил серба, что колючки рассыпаны не просто так, а шахматным порядком, даже если найти проходы между ними, дальше обязательно наткнешься на новый квадрат колючек. То, что предпринимали до этого — по ночам высылать ползающих лазутчиков, чтобы те собирали колючки, — особых результатов не дало, многих из них подстерегали арабские дозоры и убивали. Сейчас снова обсуждали все это, один из архонтов предложил привязывать к подошвам воинов доски, обитые железом или медью, его подняли на смех — где напасешься этого на пять, а теперь и на шесть с лишним тысяч воинов, да и как в такой «обуви» сражаться с быстрым и ловким противником. Так и разошлись, ничего толком не решив.

Мирарху было любопытно, как Дарник станет отбирать себе ромейских архонтов, и он отправился посмотреть. Всех их князь решил испытывать собственноручно. Каждому из двадцати присланных декархов на выбор предоставили два вида оружия: палка и щит или две палки против двух палок Дарника. После чего Рыбья Кровь по очереди и в хвост и в гриву принялся их колотить, к полному удовольствию собравшихся липовцев.

— Достаточно! — остановил после четвертого поединка веселое зрелище Калистос. — Это все-таки архонты, а не чемпионы-оптиматы. Если хочешь хорошо поупражняться, я пришлю тебе наших лучших мечников.

— Достаточно так достаточно, — легко согласился князь и дал команду Буртыму распределить по сотням всех выделенных ромеев. Цель была достигнута: декархи заметно присмирели, а липовцы стали относиться к ним чуть несерьезно, как к пустой ромейской формальности, которую надо снисходительно перетерпеть.

Паломничество в стан северных словен между тем продолжалось. Дружины далматинских сербов благодаря дикейским сербам приняли липовцев за своих единородцев. Нашлось что рассказать про «подвиги» словен и их князя в Дикее и гребцам с дромонов. Ну а отец Паисий, подрядившийся писать жизнеописание Дарника, вообще поразил и ромеев, и италиков. Поняв все про князя, ромейские и союзные архонты захотели больше узнать про боевые возможности рядовых липовцев.

— Да пожалуйста, — не возражал Рыбья Кровь.

И возле Сифеса состоялись большие боевые игрища.

— Особо не усердствуйте, — послал князь по войску наказ. — Иначе потом пошлют на самое кровавое дело.

Липовцы и не усердствовали: хорошо показав себя в стрельбе из дальнобойных луков и поединках на булавах, они были вровень в метаниях легких копий и кулачном бою и совсем слабы в беге, прыжках и борьбе, просто потому, что никогда этим сильно не занимались. Все ромейские и союзные зрители остались вполне довольны таким раскладом. Особенно после того, как липовцы сумели показать, как линейный строй в минуту преобразуют в закрытую со всех сторон «черепаху».

На дромонах тем временем случилось новое, правда, только словесное столкновение с полусотнями дарникцев. Навклиры, потрясая своими грамотами-предписаниями, собирались немедленно отплывать на зимовку на Родос — три зимних месяца для плавания по здешним водам считались запретными, вышедших в море зимой и погубивших свои суда кормчих безжалостно казнили. Несогласный с этим Рыбья Кровь увязался следом за мирархом в его дом.

— Почему дромоны не могут зимовать здесь, в бухте?

— Если они уйдут, то нам ничего не останется, как сражаться изо всех сил, — без особой уверенности отвечал ему мирарх.

— И лишить себя подвижности? Я читал ваши «Стратегиконы». Там везде сказано, что маневрировать своими силами самое главное.

— У нас на воинов едва пропитания хватит, а тут еще тысяча ртов моряков.

— Но с дромонами мы можем выйти, пристать к берегу в любом месте и добыть еды сколько угодно у ваших пастухов, — доказывал свое липовскйй князь.

И Калистос, как ни странно, прислушивался к его словам. Для Дарника это было совершенно новое ощущение: охотно подчиняться старшему военачальнику и убеждать его словами.

— Я бы не против, но вот… приказ. У нас приказам из Константинополя принято подчиняться.

— Где этот приказ?

— Вот. — Золотое Руно протянул Дарнику пергамент, где черным по белому было указано по прибытии на Крит словенского войска отправить все дромоны на Родос.

— А если так? — Рыбья Кровь взял со стола чашу с питьевой водой и плеснул на пергамент, а потом еще растер чернила в последних строках.

— Что ты делаешь? — в негодовании даже привскочил со своего места мирарх. — За такое знаешь что бывает?

— Скажешь, получил свиток, поврежденный морской водой.

— А дальше?

— Пошлешь на Родос только один дромон, чтобы он привез письменное подтверждение, что надо отправить все дромоны.

— И что потом?

— Потом кончится зима.

Калистос громко, от всей души расхохотался:

— Ну ты и плут! Такое только от иудея услышать можно!

Мирарх сделал все именно так, как посоветовал ему Дарник. Один дромон ушел на Родос, а остальные стали готовиться к серьезной вылазке на восточный Крит. Липовскому войску выделили двадцать лошадей, и князь получил возможность как следует осмотреть сам полуостров, перешеек и северный берег залива Суда. Рассматривая с пограничного вала лагерь арабов, он пришел к выводу, что три стрелища — вполне достижимое расстояние для больших пращниц, и сказал об этом Калистосу:

— Если их еще зарядить горшками с зажигательной смесью, то можно поджечь весь арабский стан.

— Ну что ж, попробуй, — разрешил Золотое Руно.

И липовские камнеметчики принялись за дело.

Следующей дарникской придумкой стали давилки. По рассыпанным трофейным «колючкам» прокатили ствол толстого дерева. Одни «колючки» без остатка вминались в землю, другие цеплялись за ствол и уже катились вместе с ним. Но как катить это тяжеленное орудие вперед под обстрелом лучников неприятеля? Выход нашелся. Ствол разрезали на саженные куски, у жителей раздобыли широкие двуколки для двух лошадей, соединили их длинными жердями с торцами бревна, насадив там железные штыри, и пожалуйста — две лошади, хоть с трудом и медленно, но толкали бревно впереди себя. На испытании присутствовали все архонты объединенного войска. Они отнеслись к изобретению крайне скептически:

— Ну куда такое толкать — в сторону арабского лагеря?

Мирарх был более снисходителен:

— Когда отгоним арабов, этой штукой соберем их «железный посев».

Дарник разозлился и устыдился сам на себя за неудачу — и тут же родил план, как одолеть неприступного противника.

Ворвался к Калистосу во время полуденного отдыха и с помощью лежащих в вазе фруктов стал ему все объяснять:

— У нас восемь дромонов. Так?

— Так.

— Четыре подводим к южному берегу залива. К этим четырем подводим еще четыре. Так?

— Допустим, — Золотое Руно был весь внимание.

— Три тысячи стратиотов и союзников бегут на берег, идут на запад по широкой дуге и обрушиваются на лагерь арабов с тыла.

— А чего ты решил, что там не рассыпаны те же «колючки»?

— Для себя у них должен оставаться свободный проход, и, конечно, он сзади.

— А если у них там все же «колючки» есть и проложены какие-то свои тайные извилистые проходы?

— Тогда мы останавливаемся на заднем холме и спокойно расстреливаем их лагерь из луков и камнеметов.

— На южном берегу залива нас встретят их лучники и во время высадки перебьют триста — четыреста наших воинов.

— Ты еще не видел, как стреляют россыпью «орехов» или «яблок» мои камнеметы. Твои арабы не сумеют и по три стрелы пустить, как на открытом склоне их всех уничтожат.

Они продолжали увлеченно обсуждать этот план, наполняя его все новыми деталями.

— А что остальные тагмы на валу делать будут? — кричал один.

— Могут двинуться на арабов напрямик! — возбужденно вторил другой.

— А «колючки»?

— Пускай вперед ослов и быков погонят. Их все равно на мясо пускать. Так какая разница с целыми ногами или нет?

Через час все было окончательно решено. Оставалось только убедить остальных архонтов. Сделать это оказалось непросто. Нашлась масса возражений. Так что, в конце концов, мирарху пришлось применить свою верховную власть.

Еще два дня ушло на тщательную подготовку самого нападения. Между стоящими у берега дромонами перекидывали мостики с крючьями, и ватаги воинов в полном вооружении бегали по ним взад и вперед. Точно так же учились бегать по своему склону горы и камнеметчики: двое тащат треногу, двое камнемет, еще шестеро громыхают мешками с метательными припасами и запасными колчанами стрел. По настоянию князя от каждого войска были выделены пропорциональные их численности отряды. Еще он потребовал убрать из ромейских тагм слуг и депотатов-санитаров.

— А кто будет уносить с поля боя раненых? — возмутились комиты.

— Раненые пусть дожидаются конца боя там, где упали, — безжалостно доказывал Дарник. — И наказывать всех, кто останется оказывать им помощь. Сумеем без больших потерь победить, если только все сделаем в одном быстром сильном порыве, нигде не задерживаясь.

Золотое Руно одобрительно кивал головой.

В стане липовцев царило веселое воодушевление. Никто уже не считал сидение и стрельбу из Дикейской крепости за что-то серьезное, всем хотелось прямой жаркой схватки.

— Возьми меня с ватагой на головной дромон, — упрашивал князя Корней.

— Думаешь возле меня в безопасности отсидеться, — дразнил его Дарник.

— Наоборот, хочу быть на острие твоего меча, — рвался в бой вчерашний боязливец.

— Неужели пойдешь сам впереди всех? — спрашивал у князя отец Паисий. — А кто же будет всем издали управлять?

— Я же теперь простой архонт, — ухмылялся Рыбья Кровь. — Пусть более мудрые полководцы управляют.

И вот настало третье утро. В ромейских тагмах священники отслужили ранний молебен, и три тысячи воинов поднялись на дромоны. Как задумывалось, к южному берегу восемь дромонов пошли двумя колоннами, одна вперед, другая уступом чуть сзади. Дарник вместе со старшим комитом, назначенным руководить всей высадкой, находились на головном судне. Местные моряки хорошо знали дно залива и подвели первую колонну к самому удобному месту. Пологий берег ровно уходил высоко вверх. Деревьев не было, только невысокий и не слишком густой кустарник, за которым спрятаться можно было, лишь как следует присев или согнувшись. Сотни две арабских лучников уже поджидали здесь дромоны. Кое-где виднелись дымки малых костров, там готовили зажигательные стрелы.

Как только первая колонна подошла к берегу на полстрелища, воздух наполнился летящими им навстречу стрелами. Большие бортовые щиты надежно защищали затаившихся на палубе воинов. Дно головного дромона заскрежетало по подводной гальке.

— Стрелять! — скомандовал князь.

Выстрел четырех камнеметов и двух баллист, направленный прямо по кустам, был смертоносен. Слабые ветки могли удержать дальнюю стрелу, но совершенно не спасали от россыпи железа и мелких камней с близкого расстояния. За первым залпом последовали второй, третий, четвертый… Рядом к берегу пристали еще три дромона и открыли точно такую же беспрерывную стрельбу. Прицел пришлось поднять выше — уцелевшие лучники пытались спастись бегством вверх по склону. С тыловых бортов к четырем дромонам уже швартовалась вторая колонна судов.

Трубач дал сигнал наступления. В воду у берега посыпались десятки воинов, противник не в силах был им помешать. Со своими арсами спрыгнул в воду и князь. За ним последовал старший комит.

— Строить тагмы! — закричал он архонтам.

— Нет времени строиться. Надо быстрей вперед, — тихо сказал ему Дарник.

— Я сам знаю, что надо! — огрызнулся комит.

Пока ромеи и италики строились в правильные прямоугольники, Рыбья Кровь повел скорым шагом своих липовцев и не отстававших от них сербов вдоль склона в сторону арабского лагеря. Пройти предстояло около версты. Воины опасливо смотрели под ноги, опасаясь «колючек». Но все пока шло благополучно. Выше по склону перебегало с полсотни арабских лучников, но тысячная колонна, закрывшись щитами, просто не обращала на них внимания. Гора чуть ушла в сторону, и перед нападавшими раскрылся весь арабский лагерь, где уже били тревогу. Первый ручеек воинов уже выходил навстречу липовцам и сербам. Дарник заметил взгорок в одном стрелище от лагеря. Надо было как можно быстрее занять его.

— Бегом! — крикнул он и во главе арсов и лучников помчался к взгорку.

Не сразу угадав его маневр, туда же с запозданием рванулись и две сотни арабов, вооруженных круглыми выпуклыми щитами и длинными пиками. Липовцы достигли взгорка первыми и тут же открыли по вражеским копейщикам стрельбу из луков. Не добежав до противника тридцати шагов, копейщики отхлынули назад. Им на помощь спешили из лагеря лучники, а к липовцам присоединялись свои щитники. Дарнику с трудом удалось остановить сербов, рвущихся сверху ринуться на противника и сойтись с ним в ближнем бою. Князь послал их не вниз, а дальше по склону в сторону, чтобы как можно шире закрыть арабам выход из лагеря.

Над взгорком взлетело знамя с изображением рыбы. По этому сигналу шесть больших пращниц из-за пограничного вала начали методичный обстрел палаточного лагеря полупудовыми камнями и горшками с зажигательной смесью. Выстроившись привычной стеной, липовцы стали прицельно осыпать магометан стрелами и болтами из арбалетов. А камнеметчики уже расставляли свои камнеметы. Все вместе они не давали выйти из лагеря основным силам арабов. Тут подошли ромейские и италийские тагмы, и ловушка для неприятеля окончательно захлопнулась. Чтобы не подставляться под вражеские стрелы, арабы отступили в глубь лагеря. Сто саженей для лучников действительно были уже не столь эффективны, зато те же стрелы, уложенные в камнеметы, уверенно поражали цели и за полтораста саженей.

Рыбья Кровь отдал приказ о рваной стрельбе: после каждых пяти выстрелов небольшой перерыв. Сильный обстрел не дает противнику собраться с мыслями, а рваный заставляет задуматься о выходе из бедственного положения. И то сказать, против трехтысячного объединенного войска ромеев в лагере находились не более двух тысяч арабов, да и те понесли уже ощутимые потери.

— Видишь, там нет «колючек», — довольный своим открытием, указывал старший комит. — Сейчас построимся фалангой и вытесним их на собственные ловушки.

— Ты, наверно, плохо изучал «Стратегикон» Маврикия, — отвечал ему Дарник. — Там сказано: не надо загонять противника в закрытую западню, тогда он сражается как лев. Всегда надо дать ему возможность убежать.

— Так ему некуда отсюда убегать?

— Верно. Значит, им остается только один выбор: медленно погибнуть или сдаться.

Комит замер в нерешительности — ссылка на «Стратегикон» сильно смутила его.

— Мы немного спустимся, там из луков ближе стрелять, — попросил разрешения не у комита, а на словенском языке у князя сербский воевода.

— Давай. Только совсем близко не подходи.

— Можно я этих погоняю? — попросил Корней, указывая на засевших вверху арабских лучников. — Только мне вторую ватагу дай.

— Ну погоняй, — ответил князь, сделав знак полусотскому спешенной ватаги трапезитов помочь бойкому вожаку.

Довольный Корней во главе двух ватаг устремился вверх по склону горы.

Вслед за сербами Дарник позволил на полстрелища спуститься и своим лучникам, которые, сберегая стрелы, вооружились пращами, благо «снарядов» имелось вдоволь прямо под ногами. Неожиданно с дальней западной стороны лагеря извилистой змейкой потянулась узкая колонна воинов — видимо, там был проход среди «колючек».

— Две сотни лучников туда, — скомандовал Рыбья Кровь сербам, и те с готовностью ринулись наперехват противнику.

Чуть погодя, Дарник отдал приказ своим и сербским лучникам прекратить стрельбу. Глядя на них, остановили свою стрельбу и скутаты ромеев и италиков.

— Пусть поберегут стрелы, — объяснил свое решение комиту князь. Тот согласно кивнул.

Установилось напряженное затишье. Стрелять продолжали лишь пращники и камнеметчики — им камней было не жалко.

Как только сербы загнали арабов обратно в лагерь, оттуда вышли переговорщики. Комит послал им навстречу архонта с толмачом.

— Хотят, чтобы их выпустили с оружием из лагеря, все остальное они готовы оставить на месте, — доложил вернувшийся архонт комиту.

Тот настороженно покосился в сторону князя, но Дарник молчал, с любопытством ожидая, что старший командир будет делать дальше.

— Нет, полная сдача в плен с сохранением жизни всех пленных и возможность их дальнейшего выкупа, — поставил свое условие ромейский воевода.

Архонт пошел передавать эти условия переговорщикам.

— Если получится, то здорово, — уважительно одобрил Рыбья Кровь.

Комит даже горделиво приосанился от его похвалы.

Два часа спустя условия пленения были окончательно выработаны: в рабов арабов не превращать, наказаниям без причины не подвергать, молиться не мешать, сотским и шейхам разрешить носить свои кинжалы. Затем началась сама сдача в плен. Магометане цепочкой потянулись из лагеря и возле взгорка, бросив на землю свои булавы, топоры и мечи, сворачивали в сторону, где ромеи по четверо привязывали их за руку к древку копья. Привязывать быстро не получалось, и у выхода из лагеря образовалась целая толпа пленных. Вдруг прозвучала резкая арабская команда, и вся эта вооруженная масса бросилась мимо ромеев прочь в недалекое мелколесье. Союзники, которые, сидя на земле, отдыхали от ратных трудов, торопливо вскочили на ноги. Но преследования не получилось.

Дарник первым рассмеялся и засвистел, заложив в рот два пальца. Арсы подхватили его свист. И вот уже хохочут, улюлюкают и свистят все липовцы и сербы, а ромеи с италиками лишь преграждают бегство тем арабам, кто не успел еще выйти из лагеря.

— Чему ты смеешься? — спросил, оборачиваясь к князю, комит. — Сейчас одним ударом покончили бы со всеми этими разбойниками.

— Нарушив договор с тобой, они и тебя освободили от данных обещаний. Разве нет? — резонно отвечал Рыбья Кровь. — Теперь кинжалы их шейхам можно не оставлять. Мне говорили, что всего на остров высадилось пять тысяч арабов. Какая разница, ловить их две или три тысячи? Все равно переловим.

Еще вчера комит высмеял бы чью-либо подобную самоуверенность, но после всего увиденного сегодня готов был поверить, что и такое возможно для этого незаурядного словенского архонта.

Всего удалось переловить и связать больше восьми сотен арабов. Ромеи и италики первыми вошли во вражеский лагерь. Мало проявив себя в сражении, они наверстывали упущенное, беспощадно добивая оставшихся в палатках раненых.

Несмотря на походный характер своего здесь пребывания, в лагере магометан нашлось немало красивых вещей из серебра, меди, дорогих материй, явно привезенных из Сирии и Палестины, — арабы и разбойничать желали в приятном комфорте. Три десятка чудных арабских скакунов также стали добычей союзников. Между тем камни из дальних больших пращниц и редкие огненные горшки продолжали осыпать лагерь. Князь выслал знаменосца и трубача к северной стороне матерчатой ограды, чтобы на ромейском валу их увидели и остановили стрельбу. Здесь обнаружили новый повод для смеха: выпущенное из-за вала стадо ослов и быков вольно прогуливалось вдоль вала и никак не хотело приближаться к арабскому лагерю.

Дарникские «давилки» не потребовались — все пробездельничавшие за валом воины теперь сами спустились на поле и, не торопясь, собирали «колючки». Глядя себе под ноги, только очень неловкий увалень мог наступить на них в редких пучках выгоревшей травы.

Корней добился своего: прогнал с высоты лучников и даже привел к князю двух захваченных пленных.

— Тебя проще наградить медной фалерой, чем не награждать, — под смех вожаков отметил его Рыбья Кровь.

В Сифесе рейдовое войско встречали как истинных триумфаторов. Всего за победу было заплачено полсотней убитых и столько же ранеными, причем на «колючках» поранили себе ноги лишь человек пятнадцать. Противник же потерял, считая с пленными, в десять раз больше.

Позже, за праздничным архонтским столом, старший комит не упустил случая язвительно во всеуслышание объявить, что липовский князь берется быстро очистить весь остров от чужеземных разбойников.

— Хорошее дело, — одобрительно посмотрел на Дарника мирарх. — Расскажешь мне об этом завтра утром.

Рыбья Кровь корил себя за опрометчивые слова и удивлялся выступлению комита — ни один словенский воевода не стал бы так выставлять своего сотоварища. Действительно, как отыскать и победить на огромном гористом острове, где его собственные жители не знали, что творится в десятке верст от них, две-три тысячи умело скрывающихся вооруженных людей? Но задание своей собственной голове уже было дано, и Дарник ничуть не сомневался, что решение через два-три часа, в крайнем случае к утру, будет найдено, и ел и пил нисколько не отягощая себя тяжелыми думами. Калистос в очередной раз приятно поразил его. Возвращаясь в Сифес со славной победой, князь опасался, что Золотое Руно непременно постарается его заслуги как-то приуменьшить, но нет, ромейский военачальник снова и снова без всяких ревнивых оттенков говорил о том, как им всем повезло с таким замечательным танаисским предводителем.

Позже, уже по дороге в стан, Дарник не утерпел и спросил у отца Паисия:

— Для наших князей всегда нож острый, если их воевода слишком хорошо себя покажет. А ваш мирарх совсем не такой.

— Я сам удивляюсь, глядя на него, — признался священник. — Он в самом деле или вовсе лишен тщеславия, или его тщеславие настолько велико, что не позволяет ему равняться с кем-либо.

Рыбья Кровь невольно перевел это определение на себя. Все сходилось: ему тоже завышенное честолюбие не позволяло кому-либо завидовать, а единственное, в чем он уступал Калистосу, так в том, что не столь речисто умел хвалить своих воевод за их боевые заслуги.

Как и следовало ожидать, наутро его княжеская голова решила заданную накануне сложную задачу, Дарник еще раз все прикинул, съел гроздь винограда и поспешил к мирарху.

— Все говорят, что арабы быстры и неуловимы, малыми отрядами могут действовать во всех направлениях. Значит, надо лишить их этой подвижности.

— С этим никто не спорит. Скажи только как? — Золотое Руно был само радушие и благосклонность.

Дарник рассказал, как отрубленные три пальца у степных воительниц лишили кутигурское войско четверти его силы.

— Предлагаешь рубить пальцы пленным? — догадался Калистос.

— Не пальцы, а ступню одной ноги.

— Восемьсот отрубленных ног — это что-то! — усмехнулся мирарх. — Меня так и назовут Калистос — Отрубленная Нога. Хочешь, чтобы меня за это отлучили от церкви?

— Ну да, кастрировать и ослеплять — это вам можно, а ступни рубить нет. Если вы, ромеи, такие нежные, то я отведу пленных за гору и все сделаю сам.

— Неужели ты думаешь, что они приставят по одному одноногому в каждый малый отряд и специально для тебя будут медленно с ним передвигаться? Спокойно упрячут калек всех вместе и будут им только посылать еду. А на нашу жестокость ответят своей.

Дарник был пристыжен, его блестящая идея разваливалась на глазах.

— Мы можем сделать иначе. Все пленные, я узнал, принадлежат к двум соперничающим племенам: кахтанидам и аднаитам. Кахтанидов мы искалечим, а аднаитов отпустим целыми, взяв с них клятву больше здесь не воевать. Вряд ли всему арабскому войску после этого удастся сохранить свое единство.

Золотое Руно призадумался:

— Не знаю. Может быть. Надо с архонтами посоветоваться… А как ты собирался этих одноногих пленных вместе с двуногими отлавливать?

— Мне нужны три тысячи воинов.

— Тысячу сербов ты получишь, но италики под тебя не пойдут. Они и нас, ромеев, своими зарвавшимися потомками считают, а словене для них то же самое, что обезьяны.

— Я знаю, — невозмутимо сказал князь. — Тогда дай мне тысячу гребцов.

— Гребцы не воины. И по горам в доспехах лазить не станут. Да и нет у них доспехов.

— Они нужны мне в качестве носильщиков.

— Вот как! Ну что ж, это можно попробовать. Ну а все-таки, как будешь действовать, ты уже знаешь?

— Разумеется, — просто ответил Дарник.

Мирарх внимательно, словно оценивая новую для себя породу людей, посмотрел на него.

Зима на Крите походила на липовскую раннюю осень: дожди, ветер, теплые дни, прохладные ночи. Трехтысячное войско, состоявшее из словен, сербов и ромейских гребцов, выходя из Сифеса вглубь острова помимо обычного походного снаряжения прихватило с собой дополнительно три тысячи шерстяных одеял. На вопрос, куда именно идем, Дарник делал неопределенное движение рукой:

— Где можно будет пройти, туда и пойдем.

При войске находились три проводника из местных жителей, но пока что было все равно, куда двигаться, — противник мог находиться в любой стороне.

Князь ехал впереди колонны на катафрактном коне, выданном ему мирархом, арабских скакунов отдал гонцам: им они больше нужны. На ближние деревья и кусты Дарник почти не смотрел, высматривать вражеских лучников дело арсов, а его задача — выбор места для опорных сторожевых веж. Пастушья тропа, по которой шли, постепенно забирала вверх, так что скоро пришлось спешиться и передать поводья лошади ближайшему арсу. К полудню войско перевалило горную гряду и оказалось в долине, выходящей к морю. На месте перевала имелась удобная ровная площадка, достаточно удаленная от ближайшей господствующей высоты. Здесь войско остановилось на ночевку, а плотники принялись рубить первую вежу. Окружающие деревья не отличались ровными длинными стволами, поэтому вместо одной двухъярусной башни ладили четыре маленьких избушки, а в дополнение к ним из толстых жердей сколачивали смотровую вышку. Засеку вокруг вежи наваливали из камней и веток, получилось хоть и неказисто, но все равно непроходимо.

Наутро, оставив две ватаги липовцев и сорок гребцов доделывать укрепление, войско двинулось дальше, разделившись на два полка: один пошел вглубь острова, другому предстояло карабкаться по горам вдоль берега.

— Ты понял, чего я хочу? — спросил Дарник у Буртыма, возглавившего второй полк.

— Кажется, да. Оседлать высоты и чтобы ни один араб не проскользнул мимо.

— А потом что?

— Выходить ватагам из вежи и прочесывать все подножие.

— А как выходить?

— Ну, как выходить? Ногами. — Буртым не понял вопроса.

Князь присел на корточки и прутиком на земле показал, как выходить:

— Тремя ватагами. И клином. В головную ватагу берете собак и идете с шумом напролом. Две других ватаги идут крыльями скрытно чуть позади. Сильно не сближаться, а так, чтобы слышать собачий лай. Один раз возвращаетесь ночевать в вежу, другой раз ночуете прямо в лесу, но тоже тремя отдельными станами. И никогда не ходить одним и тем же путем. В каждую ватагу берешь по три сербских десятских, пусть смотрят, потом будут ходить на прочесывание сами.

— А если наткнемся на отряд в сто или двести разбойников? — спросил сербский воевода, внимательно слушавший наказ Дарника Буртыму.

— Все равно нападать. Тот, кто прячется, всегда преувеличивает силы своего преследователя. Тем более что они уже один раз сильно разбиты.

— А зачем нам сейчас лазить по горам двумя полками? Может, лучше сразу на тагмы разбиться и идти в разные стороны? — спросил сотский то, что интересовало и его сербов, и гребцов.

— Сейчас за нами наверняка наблюдают их лазутчики. Если пойдем малыми отрядами, они на один из них обязательно нападут. А если большими, то они рано или поздно отстанут. И после, при любом прочесывании даже тремя ватагами, никогда не будут знать, сколько нас идет там сзади.

— Мне кажется, что не мы всю жизнь воюем в горах, а липовский князь, — уважительно покрутил головой серб.

За следующие две недели полк Буртыма заложил десять сторожевых веж, пройдя берегом добрую сотню верст на восточную часть Крита. Полк Дарника довольствовался семью вежами, да и тех, в общем-то, было многовато. Чем выше поднимались в горы, тем яснее становилось, что продолжительно прятаться здесь вряд ли кто будет. Полосу леса сменили луга и голые скалы. Ущелья, вертикальные стены, обрывы, осыпи то и дело заставляли пускаться в обход. Иногда удавалось пройти в день не более двух верст. По ночам было по-настоящему холодно, не спасали ни костры, ни шерстяные одеяла. Если в лесной полосе дважды выходили к брошенным поселениям, то выше встречали лишь охотников за горными баранами.

— Какие арабы? — удивлялись те. — Здесь их никогда не было.

Голоса недовольных раздавались все громче, и однажды утром весь полк наотрез отказался двигаться дальше. Дарлик разрешил ему вернуться к прежнему, более удобному месту стоянки, а сам с тремя ватагами самых выносливых оптиматов пошел еще выше. Перевалив очередную скалистую преграду, они оказались на горном плато рядом с живописной деревушкой, где совсем не было никаких заборов, а лишь сложенные из больших камней дома и овчарни.

Высыпавшие из домов жители без всякого страха смотрели на вооруженный отряд. Их наречие заметно отличалось от общего ромейского языка, так что Дарнику пришлось прибегнуть к услугам проводника.

— Да, — подтвердили горцы. — Неделю назад сюда приходил арабский отряд, поменяли тонкие ткани на шерстяные одеяла и овечий сыр и ушли… Заходили и прежде и тоже всегда что-нибудь меняли… Раньше приходили ромейские чиновники и требовали пятую часть наших овец и ячменя. Но мы спрашивали: почему мы должны это отдавать? Давайте нам железные топоры и мотыги, тогда берите… Они сильно ругались и хватали наших мужчин. Но по дороге вниз наши мужчины от них всегда уходили назад… Нет, с арабами торговать гораздо лучше. И мы снова будем ждать их… А что можете поменять у нас вы, чужестранцы?

Покоренный таким простодушием, князь велел пустить на обмен запасные наконечники сулиц и стрел, несколько топоров и пил. Больше всего горцам, особенно горянкам понравились льняные долгополые рубахи липовцев с вышитыми знаками принадлежности к той или иной ватаге и сотне.

— Это мы меняем только на золото и серебро, — смехом объявил Дарник.

К его крайнему изумлению, немедленно явилось серебро и золото, в виде ромейских и арабских монет. Пришлось оптиматам расстаться с двумя дюжинами боевых рубах.

Два дня провели липовцы у радушных горцев, Гостям отвели лучшие комнаты в домах, и хозяева всячески старались выказать им свою приязнь. Воины, чтобы отплатить им за гостеприимство, охотно приняли участие в общих деревенских работах: расчищали от камней участок под пашню, помогли строить новый дом и овчарню. Рыбья Кровь тем временем обошел все плато, побывал еще в двух деревнях, где его принимали не менее хлебосольно, чем в первой, поднялся на скалы по краям плато: с северной скалы увидел Критское море, с южной — Ливийское. Больше всего его занимало: как это так, каждый день видеть вдали два чудных водных простора и совсем не стремиться туда попасть? Не выдержал и напрямую спросил у хозяев об этом.

— У нас есть такой обычай, — сказал ему староста первой деревни. — Перед тем как мужчина женится, он должен на несколько дней спуститься вниз и пожить среди береговых жителей. Если ему понравится, он может там и остаться.

— И много остается?

— Очень редко. Внизу все мужчины являются мужчинами только наполовину, и все женщины тоже наполовину женщины. Нам это не нравится.

Дарник сначала восхитился таким испытанием, но чуть погодя разгадал его скрытое коварство. Молодой парень собрался жениться, все мысли и устремления его только к своей невесте, а тут его отправляют в чужое селение, где он совсем одинок. Естественно, что он никогда не скажет, что это чужое место лучше, чем жизнь с любимой женой в привычных условиях.

Князь невольно вспомнил своего подросткового напарника-побратима Клыча, с которым они собирались вместе идти на ратные подвиги. У того тоже имелась отговорка: вдова погибшего старшего брата, которую якобы настойчиво навязывали ему в жены родители. Тогда эта причина казалась Дарнику нелепой и раздражающей. А может, и тут все дело было в распаленной влюбленности Клыча в «навязанную» ему жену?

Отъевшиеся, отлежавшиеся в тепле и довольные всем увиденным, спускались оптиматы к остальному войску, хвастая соратникам своими подарками и сочиняя истории про страстность горных красоток. Но им мало кто завидовал, уже дважды выпадал мокрый снег, и больше всего воинам хотелось оказаться внизу, в теплых долинах. Князь, утолив свое любопытство впечатлениями горной жизни, против возвращения к морю не возражал.

Пройдя прежним путем через все выстроенные вежи, следы противника обнаружили лишь у самой предпоследней из них. И то это было уже не свежее кострище и подстилки из листвы, судя по всему, для отряда человек в тридцать.

— Зимой они точно в холодные места забираться не станут, — заключил Лисич. — Значит, зря мы готовим им засады где-то наверху.

— Мы готовим не засады, а постоянно нависающий над ними меч, — строго разъяснил Рыбья Кровь. — Чтобы им здесь жизнь медом не казалась.

Когда полк спустился до самого берега, князь приказал сворачивать не к заливу, а на восток:

— Пока не найдем Буртыма, назад в Сифес не вернемся.

В каждой береговой долине посылали разведывательную сотню вверх по ручью и неизменно находили там буртымскую вежу. В двух из них разведчикам выдали захваченных в плен арабов — прочесывание долин тремя ватагами принесло первый результат. Пленники утверждали, что все их войско ушло далеко на восток — переждать там зиму.

То же самое вскоре подтвердил и сам Буртым, который возвращался в Сифес прямо по берегу. Его полк был измотан не меньше дарникского. Тем не менее на Акротири все возвращались вполне довольные своей смелостью и настоящим мужским испытанием. Гребцы, и те чувствовали себя молодцами. Что же до сербов, то они вообще словно срослись со словенами в одно целое, во всем помогая и поддерживая друг друга. Особенно это стало очевидно в Сифесе, где ромеи и италики смотрели на северных и южных словен уже без прежнего высокомерия, а с какой-то даже ревнивой завистью.

— Ты изменил все их представления о варварах, — смеясь, говорил отец Паисий, довольный, что снова видит предмет своего жизнеописания живым и невредимым. — Больше всего наших стратиотов убивает, что вы не боитесь никакой черной работы, умеете и дома строить, и сами себе одежду стирать, и без хорошей еды долго обходиться.

Адаш, как когда-то на побережье близ Дикеи, при арсах бросилась в ноги Дарнику и крепко прижалась к ним.

— Хорошо, хорошо, — приговаривал по-хазарски Рыбья Кровь, смущенно гладя наложницу по голове. Всегда бесчувственные и недоверчивые арсы деликатно отводили в сторону глаза.

Кошка, оставшаяся от Лидии, та тоже учудила: вскарабкалась по князю, как по дереву, и воротником улеглась на его плечах, победно урча.

Рад был возвращению Дарника и мирарх.

— Ну а дальше что? — спросил он, когда Рыбья Кровь рассказал ему подробно о всем рейде. — Отдыхаете и снова в поход?

— Такими вылазками мы двести лет будем освобождать ваш Крит.

— Что же тогда?

Дарник не спешил отвечать и делал это весьма красноречиво.

— Хочешь взять дромоны и высадиться на восточную часть острова? — понял Золотое Руно.

— Не совсем так.

— А что же еще?

— Хочу взять тебя и всю ромейскую миру и высадиться на восточный Крит, — подчеркнул князь. — Вернее, это ты со своей миром возьмешь туда меня, сербов и италиков.

— Ты сошел с ума! Среди зимы плыть неизвестно куда и высаживаться не зная, что нас там ждет!

— Хорошо, беру только две ромейских тагмы и две тагмы италиков. Но ты все равно должен плыть с нами.

— Разве тебе нужен там какой-нибудь начальник? — продолжал сопротивляться Калистос.

— Во-первых, ты нужен, чтобы показать арабам: здесь сам мирарх, и это не временная вылазка, а решительное отвоевывание всего острова.

— А во-вторых?

— Во-вторых, я пятый год воюю без начальника. И первый раз хочу, чтобы он у меня был. А ты очень подходишь на это место.

— Ну, негодяй! — расхохотался Калистос. — Знаешь, как ко мне лучше всего подойти… — Он чуть призадумался. — Комиты меня растерзают за такое полководческое взбрыкивание.

Действительно, на большом военном совете, состоявшемся на следующий день, все ромейские комиты выступили против подобной авантюры. Им вторили навклиры дромонов и комиты италиков, хорошо говорящие на ромейском языке. Сербские воеводы и липовские хорунжии помалкивали, выжидающе поглядывая на Дарника. А тот молчал, давая мирарху возможность самому все обосновывать.

В ход у противников дерзкого похода шли и невозможность плавания по бурному зимнему морю, и отсутствие продовольственных запасов на новом месте, и даже вялость воинов, уже настроившихся зимовать на Акротири.

— Теперь ты говори, — утомившись, передал слово князю Калистос.

— Все что вы говорите, все верно, — с какой-то даже почтительностью в голосе обратился к комитам Рыбья Кровь. — Но давайте вновь соберемся через два дня. Пусть сначала во всем войске узнают, что варвары: словене и сербы — снова хотят идти и побеждать, а ромеи и италики, побеждавшие всех тысячу лет, теперь умеют крепче всего держаться за теплые одеяла. Если через два дня вы опять назовете своих воинов сонными и вялыми, то так тому и быть: будем освобождать Крит еще двадцать — тридцать лет.

На том архонты с воеводами и разошлись.

— Хитрое предложение, — так оценил слова князя Золотое Руно. — При любом результате ты в выигрыше. Потом в случае неудач просто разведешь руками и скажешь: я же говорил, как надо было действовать.

Через два дня совет архонтов был уже совсем другим. Военачальники деловито обсуждали, сколько чего брать, какие тагмы грузить на дромоны и как подгадать с хорошей погодой и попутным ветром. Еще неделя ушла на приготовления. Дарник готовился по-своему: собирал всех липовцев по сторожевым вежам и менял их там на сербо-италийские гарнизоны.

Трижды из-за погоды отплытие откладывалось, наконец, после продолжительной непогоды показалось солнце, задул устойчивый западный ветер, и восемь дромонов с тремя тысячами воинов вышли из залива Суда, чтобы под всеми парусами и на веслах устремиться на восток. Прежних гребцов с собой не брали, их места заняли сами воины и, меняясь каждые два часа, неутомимо гнали суда вдоль берега.

Отец Паисий также находился рядом с Дарником и, верный своей писарской цели, продолжал задавать вопросы:

— Как будет правильнее выразиться: морской поход был задуман и разработан тобой или мирархом Калистосом?

— Пиши: мирарх Калистос настолько ослепил словенского князя умом и великодушием, что тому радостно было подчиняться великому ромею.

— Смотри, я так и напишу, — грозился священник.

— Пиши-пиши, — подзадоривал его Дарник.

— А как ты оценил боевые качества ромейской миры?

— Набранное по государственной повинности войско хорошо для защиты своей земли, для разбойных набегов лучше вольные изгои.

— А как будет, если придется сражаться каждый день без больших побед?

— Тут я скорее поставлю на ромейскую миру.

Лихорадочное возбуждение не покидало Дарника. Как все же приятно было отвечать не за весь поход, а за его малую часть! А ведь он действительно немного колдун, раз может вот так предвидеть боевые действия и толкать независимых от него людей на рискованные поступки. Ведь войско плыло почти наугад, лишь предполагая, что в заливе Элунда, самой удобной гавани восточного побережья, должно находиться какое-то скопление сил противника, которое следует атаковать, чтобы и разбить их и завладеть их зимними припасами…

— А не страшно самому воевать за чужую выгоду так далеко от дома? — осторожно выпытывал Паисий.

— Наоборот, все мои мысли, мышцы и чувства еще никогда столь сильно не собирались в один комок, — отвечал Рыбья Кровь и понимал, что именно так все и есть на самом деле.

Хазарка Адаш снова была с ним в каюте и тоже радовала князя какими-то новыми черточками поведения. Уже не бросалась пугливо вон при его желании побыть одному, а просто вжималась в самый уголок и занималась каким-нибудь рукоделием. При этом она почти не смотрела в его сторону, и все же он чувствовал, что ни одно его движение или вздох не ускользает от ее внимания. Как он ощущал любое сражение всей кожей своего тела, так и она ощущала его присутствие и всегда умела должным образом угадывать его тайные желания.

«И этот ромейский жрец еще будет меня спрашивать, не страшно ли мне здесь воевать? — рассуждал про себя Дарник. — Да как раз и хорошо, что никакой особой выгоды у меня на вашем острове и нет. В Липове, пожалуй, уже и стыдно было бы за хищной добычей каждое лето ходить. А тут без этой добычи я чистый мастер меча и битвы. И должен снова и снова подтверждать это. Только и всего».

Несмотря на все старания, уложить плавание в два дня не получилось. На следующее утро задул северный ветер и идти пришлось на одних веслах. Зато на третий день этот же ветер способствовал тому, что, обогнув острый выступающий мыс, за которым земля уходила резко на юг, флотилия через два часа даже не вошла, а влетела в залив Элунду, большой еловой шишкой протянувшийся с севера на юг на две версты. Предположения не подвели — здесь действительно находилось опорное место всего арабского войска. На полуострове, отделяющем залив от моря, находилась рыбачья деревня, чьи дома теперь занимали магометане, а вместо рыбачьих лодок на берегу лежали полдюжины остроносых фулук — арабских лодий с характерными косыми мачтами.

Как и в заливе Суда, здесь у входа имелся свой малый холмистый островок. Его охранял малый сторожевой отряд. Два дромона направились прямо туда. Остальные шесть судов, не останавливаясь, устремились к фулукам.

Все произошло так быстро и неожиданно, что серьезного сопротивления каменному граду из баллист и камнеметов никто не оказывал. А когда от сифонов с огнем запылали все фулуки, противнику оставалось думать лишь о собственном спасении. Высадившаяся дальше всех у самого песчаного перешейка дарникская хоругвь оптиматов за мечи почти не бралась. В воздухе чаще слышался свист арканов, которыми гриди ловили пробегающих мимо арабов.

Скоро все было кончено, хотя мелкие стычки с теми, кто попытался скрыться в глубине полуострова, продолжались до самого вечера. Пятьсот убитых и неменьшее число пленных — столько заплатил неприятель за свою беспечность и панику. У ромейского войска потери были раз в двадцать меньше. Особенно всех обрадовали большие припасы съестного, табун лошадей и две кузни с изрядным запасом заготовленных «колючек», обнаруженные в деревне.

— Даже не верится, что все удалось так легко и просто, — удивлялся итогам высадки мирарх. — У тебя, похоже, уже было?

— Когда три тысячи застают врасплох одну тысячу, по-другому и быть не может. — Дарнику схватка с противником, который даже не успел надеть доспехов, представлялась все равно что избиением мирных смердов, Особой доблести он в этом для себя не видел и вообще был разочарован столь игрушечным сражением.

Ромеи с италиками, однако, буквально упивались победой, словно желая вознаградить себя за тот страх и напряжение, что испытывали сидя в осаде в Акротири.

— Какую бы ты хотел себе награду? — спрашивал на пиру у князя размягченный вином и арабскими сладостями мирарх.

— Какая награда, лишь бы наказания не было, — отшучивался Рыбья Кровь.

— За что наказание?

— Ну как же? Твое войско хватануло кусок, который не сможет проглотить. А тебя, раз ты такой умелый, обязательно пошлют на еще более трудное дело.

— Ха-ха-ха! — от души смеялся Золотое Руно. — Возможно, ты и прав. Но это будет и твое более трудное дело, потому что от такого помощника я в жизни уже не откажусь.

— Значит, свернем шею вместе.

— Значит, свернем, — покладисто соглашался Калистос.

Первую ночь ночевали частью на дромонах, частью в деревне. Затем с разрешения мирарха Дарник отправился искать своему войску более просторное место для постоя. Нашел его в заброшенной рыбацкой деревне в пяти верстах южнее Элунды. Рядом проходила хорошая дорога, идущая вдоль берега еще дальше на юг.

Над домом, что выбрал себе князь, развевалось аж три черных магометанских знамени: одно было захвачено под Сифесом, второе — в Элунде на перешейке, а третье подобрали арсы при первой вылазке в ближнюю долину.

— Зачем тебе эти трофеи? Почему свое знамя не поднимешь? — всякий раз спрашивал Калистос, наведываясь с телохранителями к союзнику.

— Мое знамя одно, а тут целых три. Чем больше, тем лучше, — ухмылялся Дарник.

Сегодня добавилось еще одно удивленное восклицание мирарха при виде мокрой головы князя:

— Ты что, купался?

— Ну да. В море теплей, чем на воздухе.

Золотое Руно с удовольствием принял от Адаш горячий напиток из свежих фруктов.

— Пеняешь нам за слуг и перины, а сам вон как удобно устроился. — Калистос широким жестом указал на стол с медной арабской посудой и ложе, аккуратно застеленное разноцветными одеялами и шелком.

— Привыкаю к высоким ромейским повадкам.

Мирарх еще отпил напитка:

— Я с комитами посоветовался, и мы решили принять оба твоих предложения.

— Это каких? — не мог вспомнить Дарник.

— Насчет отрубания одной ступни у кахтанидов. Хотя аднаитов среди пленных больше. Вот и думаем, может, лучше калечить их. Как думаешь?

Князю стало не по себе.

— А как же отлучение от церкви? Да сколько тех арабов сейчас по горам осталось? Потом калек на своих христиан поменять не сможете.

— Ты же сам это предлагал? — недоумевал Золотое Руно.

— Ума нет, потому и предлагал. Нет, ни в коем случае.

— Ну, мы уже завтра приступаем.

Дарник с непривычной горячностью вскочил с трехногого табурета:

— Калистос, не надо этого делать!

— Иначе что будет? — нахмурился мирарх.

— Иначе мне перестанет нравиться тебе подчиняться.

— Ты еще скажи, что пойдешь и отобьешь пленных!

Дарник, взяв себя в руки, молча ходил по комнате. Мысль о нападении на ромеев не показалась ему такой уж дикой, тем более что дромоны до сих пор находились в Элунде и совсем скоро бури на море прекратятся. Разумеется, через Константинополь назад им не прорваться, но можно предложить свой меч арабам. Те словен в пустыню не пошлют, скорее на север, на хазар. Ну а там до Липова уже рукой подать.

— Просто кормить пленных уже нечем. Надо как-то от них освобождаться, — миролюбиво объяснил мирарх.

— Я могу сам встретиться с магометанами и договориться о пленных.

— Хорошо, три дня тебе на это, — уходя, поставил условие Калистос.

Дарник с грустью смотрел ему вслед. За пять лет это был первый человек, которого ему хотелось назвать своим другом. И вот их зреющая симпатия лопнула и навсегда развалилась.

«Три дня!» Это был прямой вызов, брошенный князю, и необходимо было сторицей ответить на него.

За месяц, проведенный на восточном Крите, князь успел многое. Оседлал побережье на пятнадцать верст. Возвел здесь полдюжины парных опорных веж: одну у воды, другую в версте-двух вглубь острова. Предпринял несколько набегов к жителям долин, которые тут, на восточном берегу, вполне мирно уживались с иноверцами-арабами. Разведал, что дальше на юг, через непроходимый для большого войска перевал, находится главная ставка арабов Иерапетра. В укромном, заросшем камышами месте заложил строительство четырех дракаров. Реквизировал у критян с десяток легких повозок, на которых посадил три ватаги оптиматов, еще две ватаги были посажены частью на мулов, частью на мелких островных лошадок. Эта сотня ежедневно совершала быстрые перемещения в разное время суток вдоль кромки берега и останавливалась на ночевку то в одной, то в другой веже, дабы не дать противнику подготовиться и напасть на разбросанное по широкой дуге липовское войско.

Энергичность Дарника объяснялась просто: невозможно и позорно было сидеть на месте и бесконечно охранять самих себя, как это делали бравые ромейские вояки, почти не выходившие из своей Элунды, да и хорошо известно, что воины от праздности быстро распускаются. Вот с утра до вечера и придумывал им «важные» задания, всем своим видом как бы говоря: именно это крайне нужно для нашей окончательной готовности, еще чуть-чуть, и ринемся в новое славное сражение.

Просматривая свитки со «Стратегиконом» Маврикия, которые всегда возил с собой, он впервые обратил внимание, сколько там уделяется времени упражнениям по прыжкам и бегу. Дома в Липове существовали конница и колесницы, поэтому это не имело важного значения. Здесь же лошадей едва хватало для гонцов, стало быть, от крепких ног пехотинцев зависело все. Вот и гонял бесконечно своих молодцов по ровному месту и по взгоркам, по камышам и горному валежнику.

Достаточно быстро удалось князю наладить отношения с местными жителями. Сперва те сильно дичились, тщательно прятали своих жен и дочерей, без большой надобности и сами на глаза «варварам» не показывались. Потом, приглядевшись к словенским порядкам, заметно смягчились и уже как ни в чем не бывало позволяли своим детям разгуливать среди чужих воинов. Более того, уже несколько раз обращались за судом не к мирарху, а к Дарнику, поначалу с мелкими жалобами на его липовцев, а затем даже с тяжбами на своих соседей.

Отец Паисий недоумевал:

— Чем таким особенным ты их так очаровал?

— Через неделю я очарую всю Романию. Не волнуйся, все успеем, — смеялся Рыбья Кровь.

Его самого удивляло, насколько критяне оказались доверчивыми людьми. Единородцы-словене к любым незнакомцам относились всегда гораздо настороженнее, сначала как следует всматривались в чужака, а лишь потом проявляли к нему свое расположение. Здесь же, на Крите, да вообще в Романии, всех словен почему-то считали людьми простодушными и открытыми, мол, если словенин сразу не проявил свирепости, то дальше он будет добрым и славным малым.

Неожиданную разгадку получило и терпимое отношение критян к магометанам. Секрет оказался прост: арабы не вырубали их оливковые рощи. Прежние захватчики, да и ромейские сборщики налогов чуть что брались за топоры и наказывали таким образом местных смердов, хотя и знали, что для восстановления главной плодовой культуры острова нужно не меньше двадцати лет. Точно так же не трогали магометане и критских женщин. Вернее, всех имеющихся у жителей рабынь тут же забрали себе, но коренным критянкам ничто не угрожало.

— Вот, учитесь, как надо захватывать чужую землю, — внушал Дарник воеводам. — Пока твое войско слабо, дружи и уважай их смердов. А когда арабы здесь наберут силу, то наверняка зажмут местных не хуже ромейских чиновников.

— Ну так можно сделать очень просто, — предложил Корней, который уже присутствовал на военных советах не в качестве приближенного князя, а как один из лучших полусотских. — Переодеться в арабские одежды и сотворить критянам несколько насилий. Хотя бы вырубить их священные оливковые рощи. И в долинах, и в горах. Чтобы критяне сами взялись за оружие.

— Молодец, соображаешь, — похвалил князь. — Возможно, мы так и сделаем. Только нужно будет выбрать самый подходящий момент.

Схваток с самими арабами почти не происходило. Как бы быстро набеговая хоругвь ни выдвигалась в горы, она заставала лишь остывающие костры от отступивших мелких отрядов противника. На ключевых горных перекрестках Дарник закрепиться не стремился — не хватало людей, да и особого желания. Вместо этого он подкупал в качестве лазутчиков критян, чьи родичи жили наверху. В результате ему удалось захватить с десяток раненых арабов, что лечились в домах местных жителей, и с полсотни арабских рабынь-наложниц, которые под видом критянок находились в деревнях.

Не прохлаждались и те липовцы, что оставались на берегу. Вместе с местными рыбаками они выходили в море и снабжали войско свежей рыбой, а ватаги липовских охотников пытались освоить добычу горных коз. Как-то сильный ливень размыл единственную дорогу, отделявшую большое горное селение от остального мира. Высланная на помощь липовская сотня сумела навести снесенные мосты и расчистить саму тропу. За полгода пребывания в Романии словене неплохо освоили ромейский язык, и даже мелких недоразумений с местным населением почти не случалось.

Мирарх Калистос знал обо всем этом и постоянно ставил липовского князя в пример своим архонтам. Те пытались повторить действия Дарника на своих охраняемых участках к западу от Элунды. Но получалось это у них слабо. Если построить навес из веток и камыша, обнести валом из камней и даже оставить там ночевать с полсотни воинов у ромеев еще получалось, то выдвинуть в темноту ночные дозоры, как у липовцев, чтобы те неподвижно лежали всю ночь, подкарауливая арабских лазутчиков, у прославленных воинов не хватало ни смелости, ни терпения. Да и соплеменников-критян за их лояльность к врагу ромеи слишком презирали и попрекали, поэтому совсем не стремились перетянуть на свою сторону. Арабы быстро уловили разницу между двумя войсками противника и нападали на ромейские отряды гораздо чаще, чем на липовские. Тагмы италиков и сербов, которые Калистос отдельно посылал в горные районы, тоже большими успехами похвастать не могли.

Таким был расклад событий, когда между мирархом и князем произошел спор о пленных. Хорошо обдумав положение, Дарник призвал к себе двоих раненых пленных, которых он еще не успел передать ромеям. Один из них достаточно сносно изъяснялся по-ромейски и послужил в качестве толмача своему бессловесному товарищу.

— Скажи ему, что мне надо встретиться с самым главным вашим воеводой. Иначе все ваши пленные будут посажены на кол, — по нескольку раз втолковывал князь непонятливым арабам. Потом еще крупными буквами написал по-ромейски о том же грамоту, авось да найдется среди них знающий человек. С тем бессловесного пленника, дав осла, и отпустили, оставив толмача на случай, если главный арабский предводитель не знает ромейского.

Миновал день, и к Дарнику явился житель долин вести переговоры от лица арабов.

— Я могу отвести тебя к месту встречи с их шейхом, — равнодушно, явно не рассчитывая на успех своего визита, сообщил критянин.

— Рассказывай дальше, — потребовал князь.

Критянин рассказал. Судя по условиям встречи, шейх был человеком умным и предусмотрительным. Учтена была не только его безопасность, но и безопасность князя. Встречаться предстояло внизу большой осыпи, над которой еще возвышалась высокая горная стена. Подойти туда можно было с двух сторон по широкой дуге. На краях дуги остаются дружины телохранителей. Все место открытое и в то же время труднопроходимое, так что численное превосходство той или другой дружины значения не имеет: меньшая легко отступит, нанеся при отходе ощутимый урон большему числу неприятельских воинов.

— Шейх прекрасно говорит на ромейском языке, — успокоил Дарника переговорщик.

В полдень Рыбья Кровь с двумя ватагами арсов уже был на месте. У шейха телохранителей имелось и того меньше, что послужило князю далее легким укором. С расстояния двух стрелищ два отряда с любопытством некоторое время разглядывали друг друга. Князь первым спустился на землю, отдал оруженосцу коня и шлем и с двумя прикрытыми большими щитами арсами по тропе зашагал вдоль подножия осыпи. Шейх тоже вылез из седла, но остался в шлеме-чалме, с ним пошли два оруженосца с круглыми щитами и безоружный знаменосец.

Пока сходились, Дарник как следует рассмотрел шейха: надменное продолговатое лицо, еще более вытянутое заостренной бородой, развевающиеся белые одежды, меч и кинжал, усыпанные драгоценными камнями. Сблизившись до двух саженей, все семеро остановились.

— Шейх Нагиб ибн Фахдлан ибн Рашид ибн… ибн… ибн, — представил знаменосец своего господина.

Князь глянул на арса-толмача.

— Князь Дарник из словенского Липова по прозвищу Рыбья Кровь и Молодой Хозяин, победитель кутигур, булгар, хазар, тарначей, сарнаков, норков, — находчиво отчеканил по-ромейски тот.

— Я получил твою грамоту и готов выслушать тебя, — на хорошем ромейском произнес шейх Нагиб.

— Восемьсот ваших пленных воинов захвачено на Акротири, пятьсот пленных взято в Элунде. Их искалечат и отпустят на свободу.

— Другого от просвещенного ромейского мирарха мы и не ждем.

— Калечить будут только аднаитов, кахтанидов отпустят в целости, — на всякий случай уточнил Дарник.

Лицо шейха чуть дрогнуло, но он тут же справился с собой:

— На все воля Аллаха! — Нагиб явно собирался уходить.

— Еще у нас скопилось много арабской одежды, — ухватился за последний довод Молодой Хозяин. — Переодетые в нее наши воины начнут творить зло местным жителям, и все горы загорятся под вашими ногами.

— Хорошо, что ты, князь, сказал об этом. А мы предупредим жителей.

— Не получится. Плохому о вас поверят быстрее, чем хорошему. Остров слишком велик, а молва любую беду всегда еще больше преувеличивает.

Шейх пристально посмотрел на Дарника.

— Чего хочет мирарх?

— Мирарх хочет калечить, а я калек не люблю.

— Разве ты говоришь не от его имени?

— Я хочу спасти ваших людей.

— Зачем?

В коротком вопросе шейха сквозило столько презрения к проявившим трусость собственным воинам, что Дарник не сразу нашелся с ответом. Христиане и магометане всегда выкупали своих единоверцев, попавших в рабство, а так отказываться мог главарь разбойников, желающий освободиться от негодных сотоварищей.

— Чтобы они разнесли славу обо мне по всему магометанскому миру, — князь вложил в свои слова предельную издевку и над пленными, и над самим собой, таким глупо-великодушным.

Нагиб несколько мгновений озадаченно смотрел на Дарника, потом расхохотался так, что его телохранители настороженно сделали шаг вперед.

— У меня нет столько дирхемов, чтобы выкупить их всех. Ты же не станешь отдавать их по частям.

— Не стану, — честно признался Рыбья Кровь. — Но зато я могу по частям взять сам выкуп.

— Что ты будешь делать с частью казны?

— Буду кормить пленных.

— Разве выкуп предназначен для этого?

— Нет. Но истраченную казну можно вернуть, продав стратигу Крита сделанную работу.

— О чем ты говоришь? — не понял арабский предводитель.

— О дороге на Иерапетру. Мы ее восстановим и получим то, что потратили на еду для пленных.

— В Иерапетре наша главная пристань. Ты хочешь, чтобы я сам привел туда ромейское войско?

— Никто не мешает тебе строить рядом с дорогой сторожевую крепость. Пока вы не построите на Крите свои крепости, он никогда не будет вашим.

— Так, может, ты вместе с дорогой нам и эту крепость построишь? — снова развеселился шейх.

— Почему бы и нет? В моем договоре с ромеями не сказано, что я не должен строить для противника крепости…

Через полчаса, призвав писарей, они устное соглашение превратили в письменное, дополнив его списком селений и мест, куда не должны были без уведомления заходить липовские и арабские отряды. Шейх обязался также в случае бегства возвращать пленных к месту стройки, а князь согласился принять к себе троих арабских соглядатаев, которые бы следили за соблюдением должного порядка в отношении своих единородцев. Договор был написан на ромейском языке на трех свитках.

— В случае любых нарушений я передам третий свиток мирарху, — откровенно пригрозил Нагиб, прекрасно понявший, что Дарник действует на свой страх и риск.

Князь возвращался в свою ставку с неприятным осадком в душе. Ясно было, что, освободившись от давления липовцев, арабы с удвоенной силой будут терзать основное ромейское войско. «Можно или нет это назвать предательством?» — размышлял Дарник и успокаивал себя тем, что забота о своих воинах для него главнее заботы о надменных стратиотах.

К его большому облегчению, мирарх Калистос, несмотря на весь свой ум, не увидел в заключенном договоре невыгодной для себя военной уловки и легкомысленно вернул договор князю назад. Не возражал и против посылки всех пленных на дорожные работы:

— Не думал, что тебе так захочется превращать своих храбрецов в обыкновенных тюремщиков. Интересно, как ты вообще заставишь этих магометан работать.

Дарника его опасения лишь сильней подхлестнули осуществить задуманное. Да и надоели чисто военные хлопоты, хотелось незнакомого вида деятельности. Еще не прибыли от шейха обещанные первые две тысячи дирхемов, а Рыбья Кровь с хоругвью оптиматов поднимался уже на перевал, ведущий к Иерапетре — бухте и деревне на южном берегу Крита. Старая дорога сюда была совершенно непроезжей: разрушенные мосты, провалы и насыпи из неподъемных камней, в одном месте дорога вообще чистым срезом отодвинулась на полторы сажени в сторону.

— Это от землетрясения, — пояснил критянин-переговорщик.

Горы кругом были не такие громадные, как на западе, больше напоминали холмы, переходящие в широкие равнинные долины с мелкими оврагами. Волнистым взгорком предстал и сам перевал. С него и на север и на юг открывался вид на море.

— Здесь, — указал князь на большую ровную площадку, с трех сторон покато уходящую вниз.

Воины стали разбивать стан. Окружающий редкий сосняк рубили уже не весь подряд, а выборочно, чтобы хоть немного защищал от резкого пронизывающего ветра. Да и костры устраивали совсем по-другому, чем в липовских лесах: обкладывали огонь большими камнями, чтобы дрова прогорали не так быстро, а у нагретых камней подольше можно было погреться. Засеку, вернее, простой вал насыпали из одних камней. Сильно удивились, когда Дарник сказал копать ров не снаружи, а внутри вала. На следующее утро удивились еще больше приказу насыпать второй вал вокруг первого.

— Между этими двумя валами и будет наш стан, — объявил Рыбья Кровь.

Усердней всех трудились писари: считали, сколько чего может понадобиться на триста воинов и пятьсот пленных. Особенно трудно обстояло со снабжением простой водой. Выход подсказали местные жители. Из ближнего оврага с ручьем наверх к стану протянули трехступенчатую веревочную дорогу, по которой бурдюки с водой заскользили в лагерь.

Немало улучшений предложили и сами воины, с интересом встретившие новое для себя дело:

— А как быть, если один побежит, а десять останутся на месте? Надо чтобы за одним беглецом бросалось в погоню не больше одной пары наших бойников.

— Как быть, если кто из них начнет притворяться больным? Может, поручать им работу артельно? Тогда они сами разберутся, кто из них болен, а кто притворяется.

— А их архонты? К ним особый подход или как к остальным воинам?

— Если араб полезет ко мне в драку, я могу убить его или нет?

— А наши позорные столбы? Или виселица на чурбаке? Может, им другие наказания больше подойдут?

Небольшая заминка случилась, когда местные жители за продукты стали требовать двойную и тройную цену. С большим трудом, где уговорами и угрозами, а где насилием и грабежом, удалось пополнить съестные припасы по прежней цене.

И вот первая сотня оптиматов отправилась в Элунду и через два дня, проделав тяжелейший обратный тридцативерстный путь, пригнала на перевал четыреста из пятисот пленных. Около сотни обессилевших арабов оставили поправляться в сторожевых вежах.

Неделю спустя князь проклинал все на свете за взятую на себя обузу и хорошо понимал Калистоса, согласного на любую жестокость, чтобы только избавиться от нее. Какое различие было с пленными, которых он раньше приводил с собой в Липов! Те уже через месяц-два полностью вливались в незнакомую для себя жизнь, и отличить их от свободных смердов можно было лишь по отсутствию поясного ножа. И когда проходило два-три года обязательного пленения, назад на родину уходило не больше одной десятой их части. Остальные женились, рожали детей, осваивали какое-либо ремесло, могли даже сами покупать рабов.

Эта же магометанская полутысяча желала только есть, спать и молиться. Работники — никакие. Приставленный к каждой пятерке пленных один охранник должен был непрерывно кричать, угрожающе махать плетью, пинать ногами, чтобы добиться самого малого труда. Наблюдая со стороны, Дарник с раздражением замечал, как самые простодушные липовские парни от такой охраны начинают портиться, превращаясь в злых, жестоких надсмотрщиков.

— Эти арабы тупые и ленивые животные, — жаловались полусотские.

— Они все делают нарочно. Пока мы для острастки не повесим пяток-другой, толку не будет, — доказывали сотские.

— Мутят воду их воеводы. Мы ведь не понимаем, что они своим бывшим воинам приказывают, — предполагали хорунжие.

Князь пытался изменить положение: отделял командиров от воинов, за лучшую работу больше кормил, менял места работ, чтобы вызвать хоть какой-то интерес, однажды неделю вообще не выводил пленных на работу, мол, невыносимо здоровому молодому парню целую неделю сидеть на одном месте и не соскучиться по какому угодно делу. Результат по-прежнему оставался ничтожным.

— Все проблема в том, что они рассчитывают на свой скорый выкуп, — объяснил ситуацию отец Паисий. — Как им потом оправдываться дома за свою рабскую покорность перед неверными?

Дарнику такая разгадка пришлась по душе, значит, не в чьих-то кознях или вредном чужеземном характере причина, а в чувстве внутренней гордости. Ну что ж, с этим тоже можно что-то сделать. Снова возвращаясь мыслями к пленным булгарам, сарнакам, кутигурам, он легко разложил по полочкам, что там было и почему. Сначала тех пленных долго гнали в Липов, они привыкали, что на них больше никто не смотрит как на врагов, и сами уже различали среди липовцев приятных и неприятных людей. Потом они видели словенский город, других рабов, которые мало в чем бывали ущемлены, учились понимать чужой язык, с удивлением замечали, что есть вольные бездомники, еще более низшая, чем рабы, категория липовцев, догадывались, что и трудиться можно не только из-под кнута. Наконец, пленный сам находил себе подходящего хозяина, который мог выкупить его из княжеских мастерских на более легкий хлеб. В результате из раба превращался в простого слугу и при известной сноровке мог дослужиться до тиуна-управляющего или вовсе податься в княжеские гриди. А там свой дом, жена, хозяйство, и через два года отрываться от них и ехать на родину уже не было ни желания, ни возможности.

Раз за разом просеяв в голове все эти детали, князь решил воссоздать их последовательность и здесь, на Крите. Из лагеря для пленных стали потихоньку забирать по пять — десять человек и развозить по одному по сторожевым вежам. Здесь пленника никто особенно не охранял, просто полные сутки он находился среди липовцев: спал с ними в одной гриднице, ел за одним столом, выполнял вместе с ними одинаковую работу. Не участвовал лишь в боевых занятиях и охранной службе. Точно так же никто не обращал внимания на его пятиразовые дневные молитвы. Через неделю в вежу доставляли другого пленного, который, глядя на первого, повторял все его приобретенные навыки.

Таким образом удалось за месяц «перевоспитать» полсотни арабов. А в лагере среди пленных поднялся переполох, те были убеждены, что их исчезнувших соратников увели, чтобы убить. Приставленные к пленным арабские соглядатаи донесли об этом шейху. Тотчас же явился критянин-переговорщик с требованием предъявить исчезнувших пленников. Его провели по трем вежам, показали живых, в меру веселых арабов, и недоразумение было исчерпано. Позже восьмеро из этих «перевоспитанных» арабов вообще захотели присоединиться к словенскому войску.

Короткая зима, которую никто из липовцев и за зиму не посчитал, между тем закончилась. Дромоны открыли навигацию на Акротири и на Родос. А в Элунду пришли первые торговые суда за оливковым маслом и овечьей шерстью. На перевал пожаловал мирарх с комитами посмотреть на выполненные работы и решить, как лучше атаковать Иерапетру. Если по дороге уже можно было кое-как добраться до перевала, то строительство крепости было лишь слегка обозначено.

— Я же говорил, что у тебя ничего не получится с такими работниками, — довольно заключил Калистос.

Рыбья Кровь «виновато» разводил руками:

— Зато я спас тебя от отлучения от церкви.

Не хвастать же, в самом деле, что за два последних месяца не был убит ни один липовец.

Князь с мирархом поднялись на смотровую вышку, откуда открывался замечательный вид на залив Иерапетры, где уже виднелись три паруса только что прибывших арабских фулук.

— Сколько тебе нужно тагм, чтобы скинуть твоего Нагиба в море?

— Нисколько, — отвечал Дарник. — Я думаю, нападать на Иерапетру нет необходимости.

— Это еще почему? — удивился Золотое Руно.

— Вместо Нагиба пришлют другого шейха, с которым не получится договориться.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что нового шейха придется заново побеждать, а Нагиб уже побежден.

— И что же?

— Нагиб будет делать вид, что отважно воюет, а мы будем держать его в своих руках.

— Для чего? — все еще сомневался Калистос.

— Чтобы всем было хорошо: в Константинополе узнают, что ты воюешь и побеждаешь и тебе нужно больше людей и золота, Нагиб не захочет быть разбитым одним ударом и будет делать тебе все новые уступки, а критяне научатся доить двух коз: ромейских и арабских.

— Всем хорошо, кроме словен, — поправил мирарх. — Ведь и тебя отсюда никто не отпустит до полной победы.

— А я никуда и не тороплюсь, — слукавил князь. — Мне здесь нравится.

— Чего ж ты тогда свои суда стал строить? — прищучил его Золотое Руно.

— Ребятам поразбойничать на море захотелось.

— Где ж разбойничать — кругом ромейские земли?

— А на юге? Ваши дромоны никогда не рискнут туда идти. А мои бойники только ромейского огня боятся, больше ничего.

Они спустились к комитам и хорунжим.

— Князь советует с нападением повременить, чтобы больше фулук к Криту припасов привезли, — сказал мирарх своим приближенным. — Месяц подождем.

Этот месяц явился для липовцев едва ли не самым приятным за весь год похода. Воины приноровились к горной жизни и не хуже самих критян бойко перемещались во всех направлениях, дружески приветствуя встречных охотников и арабские дозоры, воеводы, раскиданные по дальним вежам, по неделям не видели князя, а от этого только ревностней несли свою командную службу, чтобы не оказаться хуже других. Нехватку увеселений словене восполняли в окружающих селищах, где любой критянин за мелкую работу всегда готов был расплатиться бурдюком доброго вина.

Для Дарника тоже наступило полное равновесие. Лагерь для пленных больше не беспокоил его: не хотят строить себе крепость, ну и пусть. Удачной оказалась мысль назначить Корнея полусотским тайной стражи с выделением ему небольшой казны. Этот любитель дворовых нашептываний живо завел себе соглядатаев едва ли не в каждой ватаге, и теперь каждый день у князя начинался с выслушивания доклада Корнея обо всем, что творится в войске. Впрочем, войско уже настолько привыкло само себя регулировать, что каких-то особых изменений наличие тайной стражи, по крайней мере, на первых порах не принесло. И Молодой Хозяин, выслушивая сообщения Корнея, лишь принимал их к сведению, ничего существенного не предпринимая. Случались дни, когда он вообще не отдавал ни одной команды.

Калистос не зря отмечал удобства, с которыми устроился в своей ставке липовский князь. Много сна, отдыха, чтения вывезенных из Дикеи книг, купание в ласковом море, любимая кошка, шахматы-затрикий, чудное критское вино, в котором Дарник уже начал немножко разбираться. Среди пленных нашелся повар, умевший рыбе придать вкус мяса, а мясу вкус рыбы, фрукты и восточные сладости тоже не переводились на княжеском столе. Иногда Дарнику даже становилось неловко за все это, но никто не делал ему упрека, и он сам себе продолжал с удовольствием попустительствовать, резонно полагая, что сие лежебочество вечно не продлится.

Его отношения с Адаш не только не поблекли от постоянного присутствия рядом друг с другом, но и расцветились новыми красками. Сначала хазарка хотела удивить его своими дополнительными познаниями в словенском языке, однако быстро поняла, что этого «ее князю» вовсе не надо, что женские любовные признания навевают на него тоску и уныние, и опять перешла с ним на бессловесное общение. Уяснив себе, что любые поступки ему всегда дороже любых слов, она сумела все свои женские ухватки превратить в прекрасную бесконечную игру. Каждую свободную минуту использовала, дабы что-то поправить, подмести, принарядить в их опочивальне, даже на некоторое время выскочить наружу и снова вернуться, так чтобы у Дарника постоянно возникало желание поймать ее и задержать в своих объятиях. Так у них все это и шло, заставляя телохранителей судачить о необыкновенном любвеобилии князя.

— Гриди говорят, что ромеи специально тебе эту Адаш подсунули, чтобы ты стал таким, как они, — сообщил Корней.

— Каким именно? — любопытствовал Рыбья Кровь.

— Любящим сладости жизни больше военных тягот.

— Правильно ромеи хотят. Кому вообще нужны эти военные тяготы? — отмахивался князь. — Только любовь и вкусная еда наше самое главное!

Если Адаш приносила тепло и наслаждение телесное, то отец Паисий — удовольствие умственное. Пассивные ответы на вопросы священника Дарник постепенно сменил на активное словесное наступление.

— Хочешь, расскажу, как я выучил ваш язык? — спрашивал он его за игрой в шахматы-затрикий.

— Погоди, я запишу, — тянулся за чернильницей Паисий.

— Мой дед Смуга Везучий привез однажды из похода целый сундук со свитками, третья часть из них была на ромейском языке. Как-то, копаясь в них, я нашел несколько свитков со словарем, а потом с этим словарем стал читать сами свитки. Как звучат на самом деле ваши буквы, я не знал, поэтому придумал им всем свое собственное звучание. Позже в соседнем селище я подружился с ромейским купцом Тимолаем, он объяснил мне, как звучат ваши слова, и я был очень разочарован: потому что у меня они звучали гораздо красивей и приятней.

— Сколько же тебе было тогда лет?

— Одиннадцать или двенадцать.

— И ты вот так выучил наш язык? — изумлялся священник.

— Ну я же говорю, тогда я был гораздо умней, чем сейчас, — довольно ухмылялся Дарник.

— Я не понимаю, почему все так носятся с загробным миром? — в другой раз задавал он пробный вопрос отцу Паисию. — А если я не хочу никакого загробного мира? То что? Заслужу своим святым поведением ваш рай, а потом попрошу: а можно сделать так, чтобы для меня вообще ничего не было? Умер — и исчез?

— Разве капля воды может сказать: можно я не буду мокрая? Разве ты можешь смотреть на мир и говорить себе: я ничего не вижу, не слышу и не чувствую? Если ты хочешь навсегда исчезнуть после смерти, так попробуй исчезнуть сейчас: останови свое сердце или прикажи своему мозгу ни о чем не думать. Сможешь?

Князь молчал — необходимо было хорошо подумать, прежде чем ответить на подобный вызов.

Купеческие суда из Родоса привезли удивительное известие: хазарский каган принял иудейскую веру и заставил принять ее всех своих приближенных. Для ромеев это стало бесконечной темой пересудов: как это так, принять веру народа, который не имеет своего государства и рассеян по всему миру? Одни говорили, что кагана вынудили к этому большие долги иудейским купцам, другие называли причиной его красивую жену-иудейку. Дарник уклонялся от таких обсуждений, но они дали толчок иным его мыслям. С одной стороны, все было достаточно ясно: постоянно воюя с ромеями и магометанами, каган выбрал себе свое собственное единобожие, независимую точку опоры, с другой — это каким же надо быть отважным, чтобы вот так просто отказаться от веры своих предков-язычников и столь резко пойти против интересов собственного народа?

Пять лет соприкасаясь со множеством словен и чужеродцев, Рыбья Кровь намеренно отставлял вопрос верований в сторону, считая, что он пока не готов разбираться в нем. И теперь пришла пора, если не для других, то для самого себя как-то определиться с этим. Поэтому князь почти обрадовался, когда отец Паисий как-то раз спросил:

— А как ты вообще представляешь себе окружающее мироздание?

— Прежде всего, я никак не могу согласиться с тем, что все мои слова и поступки кем-то заранее предопределены. Потом мне просто жаль тех богов, которые вечно вынуждены делать одно и то же и строго следить за почитанием, которое им оказывают или не оказывают земные люди. Правда, многобожие я тоже не слишком понимаю. Как могут от главного бога отпочковываться боги не главные, а от не главных — земные цари, их вельможи, простые смерды и рабы.

— А как же, по-твоему, все тогда обстоит на самом деле?

— По-моему, надо вести происхождение жизни не сверху вниз, а снизу вверх, так же как вековой дуб растет из крошечного желудя вверх, а не из кроны вниз.

— Очень любопытно, — улыбаясь, поощрял его священник.

— Падающие с ночного неба звезды рассеивают по земле лучики-семена. Из них прорастают камни и песок. Однажды одна из песчинок по-особому повернулась и стала растением, другая повернулась и превратилась в крошечную букашку, третья песчинка издала звук-слово и выросла в человека. Из многих людей, как из стай птиц и волков, немедленно возникли вожаки, те, кто знал, как больше добыть еды и лучше отбиться от хищников. Вожаки принялись воевать друг с другом, и лучшие из них назвались князьями и императорами. После смерти их души точно так же соперничают друг с другом, и лучшие из них становятся богами лесов, лугов, рек и озер и стремятся помогать своим земным потомкам. Эти боги сами тоже растут и развиваются и превращаются в старших богов, ведающих бурями, потопами, землетрясениями. Они уже потеряли связь с людьми и радуются только своему могуществу, чтобы, в конце концов, вырасти и из него. Тогда они становятся управителями луны и звезд и, забыв, что земная жизнь уже существует, вновь и вновь посылают на землю свои плодотворные лучики-семена, после чего и успокаиваются вечным сном в виде небесных созвездий.

— Ха-ха-ха! — неудержимо, в голос хохотал всегда серьезный Паисий.

Рыбья Кровь смотрел на него без всякого гнева, ему достаточно было того, что он все это сумел ясно высказать на чужом языке и перед единственным человеком, способным это как следует оценить.

— Извини, — сказал священник, успокаиваясь. — Теперь я понимаю, как ты смог выучить по свиткам наш язык. А ты вообще меняешься за последние годы или нет?

Вопрос прозвучал неожиданно. Конечно, меняюсь, собирался заявить Дарник, вот стал князем, воюю в тысяче верст от дома, даже по жене стал скучать.

— Зачем мне меняться? Раз всё вокруг мне подчиняется, меняться нет никакого смысла. Становлюсь опытней, осторожней, ну и достаточно.

— И тебя вполне устраивает то, какой ты есть? Ничего не хочется в себе поменять?

— Чем ваша вера мне больше всего смешна, так это тем, что можно грешить, а потом легко замаливать свои грехи. Нет уж! Пусть все мои грехи останутся при мне, и ни перед кем никогда я за них не буду просить прощения. А еще я люблю делать так! — Князь взял с доски две фигуры, с нарушением правил перенес их через ряд черных пешек и поставил мат черному королю — мол, на сегодня откровений хватит!

Подобные разговоры приятно возбуждали Дарника, в то же время они оставляли в его душе некое беспокойство и недовольство собой. Это почему-то напоминало ему рассказы храброго воина у костра про свои боевые подвиги. Раз рассказывает, значит, уже ничего лучше этого не совершит. И, рассказывая чужеземному священнику о своих сокровенных размышлениях, князь невольно сравнивал себя с таким вот болтливым воякой. Битва на то, чтобы убивать, а не кичиться своей смелостью, так и проживаемая тобой жизнь на то, чтобы открывать и открывать для себя что-то новое, а не сообщать кому-то о своих вчерашних мыслях. А раз сообщаешь, значит, остановился и топчешься на месте.

Однако все эти приятности и сомнения тотчас отступили в сторону, едва мирарх столь ясно и четко заявил о долгосрочном пребывании словен на Крите. В договоре, подписанном в Дикее, действительно ничего не говорилось о сроке пребывания липовского войска на ромейской службе. Там просто указывалось количество милиарисиев, которые полагались всем воинам и воеводам за каждые десять дней его службы, причем без учета выбывших из строя убитых и раненых словен. Суммы набегали немалые. И здравый ум говорил, что по пустякам держать столь дорогих наемников нет никакого резона.

Но когда пришедший с Родоса дромон привез всем дарникцам жалованье сразу за двенадцать декад, князь с изумлением понял, что ромейских чиновников баснословные государственные расходы не слишком волнуют. Напротив, чем больше золота на военные действия они выкачают из столицы, тем им самим лучше и сытнее существовать. Поэтому, в самом деле, может статься, что словен отпустят только тогда, когда на Крите не останется последнего араба. Кроме того, получая и накапливая слишком щедрую казну, сами липовцы становятся лакомой добычей для любых разбойников и пиратов. Будучи вместе в одном кулаке, они, конечно, не по зубам мелким хищникам. Однако, когда ослабевшие от ран и потерь поплывут назад на нескольких дромонах, да еще морские бури заставят дромоны пробираться домой по одиночке, тут-то и жди пиратских нападений.

Своим воеводам Дарник поостерегся это объяснять — не хотел заранее поднимать панику. Но сам усиленно размышлял, как выбраться из получившейся от его недогадливости ловушки. И когда, месяц спустя, на перевал вновь пожаловал мирарх, князь знал, что ему делать.

— Твоему войску новое задание, — объявил Калистос. — Пройдете вдоль всего северного берега от Элунды до Акротири, накрепко соедините восток острова с западом.

— А кто останется здесь?

— Перевал займут италики.

— У них не получится поддерживать перемирие с Нагибом.

— Никакого перемирия нет. Ты уйдешь, и оно закончится.

— Но я ведь останусь на острове?

— И что с того?

— Получится, что я нарушил заключенный договор.

Золотое Руно нетерпеливо передернул плечами:

— Что ты предлагаешь?

— Уйти моему войску с острова совсем.

— Это невозможно, — строго произнес мирарх.

— Мои воины уже год не видели своих семей и хотят домой.

— У ромеев тоже есть семьи, и никто их домой не отпускает.

— Я слышал, две тагмы сербов ты отправляешь на границу с Болгарией. Я должен отправиться вместе с ними.

— Это тоже невозможно.

— Все ведь зависит от письма, которое ты пошлешь стратигу Родоса. Если там будет сказано, что в словенском войске теперь нет необходимости на Крите и лучше нас перевести на войну с Болгарией, то стратиг так и сделает.

Калистос мрачно смотрел на Дарника.

— Ты диктуешь мне свои условия? Это бунт?

— Вчера приходили посланцы от Нагиба, — на ходу придумал князь. — Они знают, что мы намерены уйти с Крита и готовы помочь в этом.

— Если вы так не хотите воевать, то вы не будете воевать и против болгар. Выйдет, что я пошлю туда войско предателей, — заключил Золотое Руно.

— Ты пошлешь туда войско, которое сметет все на своем пути по дороге домой, — уточнил Дарник.

О том, будут ли липовцы отбиваться в случае прихода на перевал ромеев, не было сказано ни слова, но Калистос в этом ничуть не сомневался. А соединение словен с арабами вообще могло явиться полной катастрофой, особенно после того, как мирарх красочно доложил в письме родосскому стратигу об успехах своей зимней кампании.

Золотое Руно уходил с перевала, как всегда безмятежно улыбаясь, но в том, что он в крайнем бешенстве, сомневаться не приходилось. Неделя прошла в напряжении, князь даже перевел в ближние к Элунде вежи лучшие полусотни с тайным приказом больше остерегаться ромеев, чем арабов. В камышовых зарослях уже не таясь спешно заканчивали строительство дракаров. Потом от одного из сербских сотских Дарник узнал, что Калистос среди комитов обмолвился о том, что теперь словене здесь на острове не очень-то и нужны. Это была весьма красноречивая обмолвка. Окончательно все стало ясно еще через месяц, когда в Элунду прибыли новые тагмы ромеев и хорватов, а липовцам и сербам было велено грузиться на их дромоны и отправляться на войну с Болгарией.

Как Дарник и предполагал, за все выполненные пленными работы ему не заплатили ни медного фолиса.

— Я думаю, после твоего отъезда Нагиб тут же разрушит все твои мосты и обвалит все тропы, — рассудил приехавший с тагмами родосский менсор, отвечающий за крепостные постройки.

Он как в воду глядел. Еще не убрали мостки за последними поднимающимися на суда липовскими ватагами, как в Элунду прискакал гонец с известием, что лагерь пленных захвачен арабами, а охранная тагма италиков целиком ими перебита.

— Скорей жми на весла, ребята! — покрикивали на воинов полусотские. — Это уже не наша забота.

И снова море, снова движение, снова дальние горизонты.

В день весеннего равноденствия Дарнику исполнилось двадцать лет. Казалось, что он достиг высшего пика жизни: ничего не утратил из юношеской безоглядности и порывистости, а лишь прибавил себе зрелого умения верно распределять свои силы, мысли и чувства. Потерпев неудачу в дружбе с мирархом, он вполне сознательно решил сдружиться с собственными воеводами. Хватит выставлять себя суровым одиночкой с подчеркнуто ровным отношением ко всем своим подчиненным! Конечно, после долговременной отстраненности не стоило пугать боевых соратников расспросами о семье или о том, что им больше нравится. Зато можно было внимательней прислушиваться и запоминать то, как они подшучивают друг над другом, чтобы хоть по этим намекам лучше представить, чем кроме войны наполнена их жизнь.

Пять больших остановок на островах сделало словенско-сербское войско, прежде чем достигнуло македонской фемы. Иногда суда просто сближались, чтобы воины могли вволю позубоскалить между собой, И не меньше десяти раз Рыбья Кровь с Адаш, отцом Паисием и двумя — четырьмя арсами пересаживался на другой дромон или дракар. Воины принимающего князя судна почитали это за большую честь и старались выглядеть особыми удальцами.

— А ведь они тебя и в самом деле любят! — удивлялся священник. — Даже сербы. Чем таким особенным ты завоевал их сердца?

— Тем, что никогда не пытался завоевать их сердца, — отшучивался Дарник.

«А в самом деле: чем?» — спрашивал он сам себя. А тут еще Адаш его порядком озадачила. Самым ценным ее качеством была привычка первой вставать по утрам, чего у всех его прежних жен и наложниц никогда толком не получалось: с вечера их было не уложить, утром не поднять. Просыпаясь, он часто заставал хазарку молившейся разложенным перед ней амулетам. И вот ему пришла в голову спросить ее:

— О чем ты молишься?

— Чтобы исполнились все замыслы князя.

— А почему не просишь, чтобы я тебя крепче любил?

— Князь имеет медленное сердце. Князь полюбит Адаш, когда Адаш умрет.

Вроде высказала обычные бабьи причитания, которыми они любят себя развлекать за отсутствием большой умственной жизни, но как-то ухитрилась попасть в его теперешние размышления на эту тему. В тот же день Дарник рассказал о словах наложницы отцу Паисию:

— Адаш говорит, что у меня медленное сердце, я люблю только тех, кого уже потерял.

— Ты с этим согласен? — Священник был весь внимание.

— Вообще-то у меня еще мало кто умирал, — подумав, признался Рыбья Кровь.

— А как насчет твоей первой жены, ты, кажется, за измену приказал разрубить ее на две половины? — выказал свою осведомленность Паисий.

— До этого у меня была наложница Зорька, она попросила отпустить ее к другому мужчине. И я отпустил. Ульна была не наложницей, а женой и знала об этой истории. Но она решила, что нет никакой разницы между открытым уходом и тайной изменой, и, вернувшись из похода, я только посмеюсь над ее шалостью. Я медлил целую неделю, чтобы она со своим полюбовником удрала из Липова. Она не удрала. Между прочим, вместе с Ульной и влюбленным гридем пополам я велел перерубить ее служанку и его напарника-гридя.

— Но почему, почему? Одну столь великодушно прощаешь, а вторую так караешь?! — пораженно вскричал ромейский жрец.

— У меня, наверно, действительно медленное сердце. Я не люблю быстрых восторгов, признаний и обещаний ни в себе, ни в других людях. А женщинам эти восторги только и подавай. Все сразу и сейчас. Если бы Ульна пришла ко мне и сказала, что все время думает о другом парне, жить без него не может, я разве стал бы ее удерживать? Да и какой мужчина после таких слов стал бы притрагиваться к такой жене? Она проявила ко мне пренебрежение и не догадалась сбежать. Думала, что я побью ее, как обычный муж, успокоюсь и еще приданое ей дам. Мне об этом потом рассказали. Не поняла, глупая, что раз я князь, то и мои поступки должны быть в сто раз сильнее в лучшую или худшую сторону поступков простого смерда.

— И этот грех тебе тоже никогда не хочется замолить?

— Я готов прибавить к нему еще парочку таких же, — Дарнику уже надоело говорить об этом.

Собственные воеводы при ближайшем рассмотрении тоже оказались весьма занятными собеседниками.

— Вот думаю, не рано ли мы ушли с Крита? — поинтересовался князь у Буртыма.

— В самый раз. Мелкая служба и воинов делает мелкими. Хорошо перезимовали, и будет.

— Ну а если на большой службе половина людей головы сложит? Не страшно умирать вдали от дома?

— Вблизи от дома страшней.

Простой, в общем-то, ответ, но он открыл для Дарника целую цепочку чужих умозаключений: умирать рядом с родовой землянкой всегда глупая небрежность, умирать вдали — твоя собственная воля, следовательно, из-за одного того, что воины ушли за тысячи верст от родных мест, они сделались для своих родичей легендарными людьми, а погибнут или вернутся целыми, не столь и важно.

— А помнишь, как вы с Кривоносом и третьим, как бишь его, пытались меня увести в рабство? — намеренно напомнил князь Лисичу, самому давнему из своих соратников.

— И как ты приказал Кривоносу добить Рваного, нашего вожака? — памятно усмехнулся становой хорунжий. — Я еще тогда сильно удивился, почему ты сам не добил Рваного, потом понял…

— Что же ты понял?

— Что ты уже и тогда примеривал на себя княжеские одежды. Чтобы твои бойники тебе беспрекословно подчинялись.

— А если бы ты тогда знал, что мне было не двадцать, а пятнадцать лет, что бы вы с Кривоносом стали делать?

— Кривонос бы точно тебе сонному нож воткнул. А мне без разницы было. Рваный все время кричал на нас, а ты нет. Уже хорошо, Я тогда одним днем жил, в дальнее не заглядывал.

— А сейчас заглядываешь?

— Только на три месяца вперед. Пока соль и клей для стрел в моих торбах не иссякнут.

Больше всех князя удивил Сечень, сотский бродников из карательного хазарского войска, во время осады Калача перешедший под дарникское знамя. Оказалось, что он вполне разделял тревогу князя по поводу того, что не так просто будет с добытым золотом вернуться в Липов.

— Ты правильно сделал, что осенью часть войсковой казны довез до Корчева, — похвалил бывалый воевода Дарника. — Зато теперь новое золото сделало нас снова уязвимыми. Воины чаще хватаются за свои кошели, чем за мечи.

— Выходит, и мало добычи плохо, и много — тоже плохо, — заключил князь. — Может, приказать, чтобы отдали свои солиды на хранение казначеям?

— Надо попытаться отослать дракары в Липов. Для чего ж мы их тогда корячились строили? Хотя бы один из них, чтобы в Липове знали, что мы еще живы.

Рыбья Кровь и сам уже думал об этом. Но такое предприятие выглядело нереальным:

— Ромеи сами наши дракары не отпустят. Пробиваться силой, может, и получится, но половины воинов точно лишимся.

— А зачем силой? Ты же видишь, как их тиуны спят и видят любую мзду. За десять солидов любой документ выправят, а за двадцать и сами сочинят.

Вот для чего, оказывается, существуют умные воеводы: в нужный момент дать дельный совет. Разумеется, боевому князю зазорно опускаться до взяток, но если рассматривать их как военную хитрость, то почему бы и нет?

После целой череды больших и малых островов суда с липовцами и сербами прибыли на материковый берег. В фемный город их флотилию не пустили. Лоцман отвел ее на несколько верст в сторону и указал приставать к берегу в бухте рядом с небольшим стратиотским поселением. Явившиеся чиновники-менсоры торопили князя:

— Скорее, ваши тагмы ждут для последнего штурма Хаскиди.

— Мне нужны пятьдесят пароконных повозок и восемьдесят палаток, — говорил на это Дарник.

— Зачем словенам и сербам палатки, вам всегда и под открытым небом хорошо спится. Дожди кончились, неужели вы такие разнеженные воины?

— Еще нужны двести оседланных лошадей, — выдвигал дополнительные условия Рыбья Кровь, — пятьдесят рулонов полотна и десять пудов кож — мои воины совсем обносились.

Набежавшие к войсковому стану мелкие торговцы стремились продать воинам всякую всячину, и многим это удавалось.

— Покупайте повозки за свои солиды, потом за ту же цену сможете их продать назад, — посоветовал старший менсор.

— Хорошо, по тогда мне нужно продать еще свои дракары, — согласился князь.

Подумав над предложением Сеченя, он решил ограничиться отсылкой домой одного дракара. К счастью, сохранились пропускные документы из Талеса на сгоревшие липовские лодии. Пока продавались три остальных дракара, на четвертый, самый крупный, грузилась разнообразная торговая мелочовка, чтобы достоверней выдать его за торговое судно. Да и команду стремились подобрать так, чтобы поменьше было свирепых и покрытых боевыми шрамами лиц. Многие передавали им часть своих денег. Дарник же посылать золото и даже сундук с книгами и свитками воздержался, передал лишь зеркальца, немного женских украшений и серебряной посуды. Необходимая грамота на проход через Препонтидское море тоже обошлась совсем недорого: один чиновник брал за нее двадцать солидов, потом появился другой, согласившийся на пятнадцать золотых монет.

Спустя неделю двухтысячное союзное войско словен и сербов все же выступило в путь. Прощаясь с отплывающим дракаром, шутники бросали:

— Мы быстрей берегом дойдем до Липова, чем вы под парусом.

Не только воеводы, но и часть катафрактов ехали верхом, подбоченясь и горделиво посматривая окрест. На повозках ехали немногочисленные жены, прямо на ходу занимаясь шитьем и вышивкой новых рубах для воинов. Туда же посадили и ватажных сапожников, чтобы они тоже зря времени не теряли. По холмам и долинам извивалась широкая мощеная дорога, передвигаться по которой было одно удовольствие. Все липовцы словно осязаемо ощущали, что на несколько сот верст приблизились к дому, и вполне уверенно чувствовали себя под прикрытием привычных повозок и установленных на них камнеметов. В рядах воинов беспрерывно звучали шутки и смех.

Адаш, оказавшись в своей родной повозочно-странствующей стихии, ожила и похорошела еще больше, каждую минуту что-то в повозке перекладывая или подправляя и горделиво показывала Дарнику свои достижения.

В своеобразном материальном положении оказался отец Паисий. Так же как и у липовцев у него износился и первый, и второй комплект одежды. В ближайших церковных приходах на его плачевный внешний вид внимания никто не обратил, а сам он просить новую одежду постеснялся. Пришлось Дарнику самому ссудить его нужным количеством солидов:

— Считай, что это мой первый вклад в вашу церковь.

— Смотри, я в твоем житии так и напишу, — шутливо пригрозил смущенный княжеским подаянием священник.

— Пиши, только не забудь и себя там отметить, — смеялся князь, — и вашу скупую церковь.

Хаскиди представлял собой старую ромейскую крепость на перекрестке двух дорог. Два года назад она была захвачена болгарским ханом. Теперь ее уже пятый месяц освобождало ромейское войско. Все делалось по самому последнему слову военной науки: стреляли баллисты с катапультами, подъезжали осадные башни со штурмовыми командами, тараны били в окованные железом дубовые ворота, воины карабкались по приставным лестницам, в ответ ромеи получали тучи стрел, пудовые камни и опрокинутые чаны с кипятком.

Прибывшие словене с сербами застали все это в самом разгаре. Рыбья Кровь с арсами в сопровождении ромейских дозорных подъехал к наблюдательному месту осаждающих. Мирарх Лаодикис, командовавший осадой, как раз отъехал к дальним воротам крепости, и ничто не мешало князю свободно наблюдать за действиями воинов и архонтов. В полной суматохе и кутерьме, царящей вокруг, трудно было проследить единое разумное управление, казалось, все действуют по своей собственной воле. Потом все же стали заметны отдельные отряды, занятые одной и той же «работой». Стены крепости сложены были не из известняка, а из гранитных глыб, поэтому обилие метательных машин у осаждающих приносило мало проку — двухпудовые камни откалывали от стен лишь по жменьке щебня.

— Да, крепко строили крепости наши предки, — услышал Дарник, как один комит сказал другому.

С приставных лестниц градом сыпались на землю убитые и раненые ромеи. Глядя на это зрелище, к которому он столько готовился в Липове и в Дикее, князь больше всего сейчас думал, как бы от него увильнуть и что делать, если мирарх прикажет ему тотчас же вести своих людей на приступ.

Любопытство вызывали и действия осадных башен. Возвышаясь над стенами, они все же были ниже крепостных башен, и баллисты болгар превращали их в решето, дюжинами сметая с дощатых площадок изготовившихся к броску ромеев. Вот выстрел болгарской баллисты переломил вертикальную стойку осадной башни, верхняя часть ее вся накренилась, и из-под бычьих шкур, служивших укрытием, на землю полетели пять или шесть человек. Это послужило сигналом, и толкавшие внизу поврежденную башню воины покатили ее назад.

Прискакавший мирарх Лаодикис, толстый рыхлый сановник с красным разгневанным лицом, первым делом обратился к Дарнику:

— Я ждал твои тагмы еще пять дней назад! Хочешь ни за что золото получать? Немедленно веди всех своих словен на приступ!

— Завтра я возьму тебе эту крепость. Сегодня мы должны отдохнуть.

— Завтра?! Вы только посмотрите на этого шута! — воскликнул комит, говоривший про умных предков, и почти ткнул в лицо Дарнику пальцем.

Князь действовал машинально, оскорбление еще не в полной мере осозналось его умом, а правый кулак уже летел снизу вверх, и, получив сильный удар в подбородок, комит тяжело рухнул во всех своих доспехах навзничь. Телохранители мирарха и арсы схватились за мечи. Мирарх повелительно поднял руку, все замерли.

— А ну успокоились! Труби отбой! — приказал Лаодикис командиру трубачей. Выходка Дарника произвела на него скорее благожелательное впечатление. Вновь не получившийся приступ крепости можно было превратить из неудачи в легкую заминку, вызванную новым пополнением и его вспыльчивым военачальником.

— Если ты так же силен и быстр на поле боя, то за завтрашний захват тобой Хаскиди я спокоен, — желчно высказал мирарх. — А ты поосторожней впредь тыкай в незнакомых воинов пальцами. Они могут принять это за оскорбление, — обратился он к поднятому с земли комиту.

— Разве ты не казнишь варвара, что посмел ударить твоего помощника во время боя? — Побитый комит был настроен отнюдь не миролюбиво.

— Казню, если он завтра не возьмет крепость. И это не шутка, — последние слова обращены были к князю.

Весть о происшествии на командной ставке мгновенно облетела все войско. Для привычных к суровой воинской дисциплине ромеев было невероятно, что какой-то пришлый варвар может вот так запросто избивать их архонтов. Только и говорили об отложенном наказании дерзкого словенина. Сильно обеспокоились и сами липовцы. Сербы хоть и говорили, что тоже будут стоять горой за князя, но им мало кто верил. Вечером мрачные предположения, казалось, подтвердились, мирарх вызвал к себе Дарника, а князь отказался ехать к нему. Вместо гонца Лаодикис послал со вторичным приглашением старшего комита.

— По какой причине ты не являешься на зов мирарха? — спросил тот, явившись с охраной в стан липовцев.

— Как можно являться туда, где тебе грозят наказанием? — невозмутимо отвечал Рыбья Кровь. — Просто очень страшно ехать.

Комит не мог сдержать улыбку:

— Ты действительно намерен самостоятельно брать Хаскиди?

— Да, если ромеи окажут мне небольшую помощь. Завтра мне нужны все ваши баллисты и катапульты.

— Выходит, без них ты сдержать свое опрометчивое обещание не сможешь?

— Смогу, только это займет больше времени.

Получив такое объяснение, старший комит отбыл в ромейский лагерь.

Едва рассвело, треть словенско-сербкого войска покинула свой стан. Еще с вечера Дарник внимательно осмотрел крепость со всех сторон, поэтому повел войско в заранее намеченное место у стены, где башни были наиболее удалены друг от друга. Пока камнеметчики устанавливали сорок камнеметов, полтысячи других воинов сколачивали из жердей большие щиты-укрытия и готовили метательные снаряды, для чего, кроме сбора камней, пилили короткие деревянные чурки и куски материи превращали в мешки с песком. Вскоре камнеметы открыли стрельбу. Поначалу никто из собравшихся поглазеть ромеев не мог понять, куда и зачем они стреляют, — снаряды, не долетая до стены, ложились к ее подножию.

— Что это вы делаете? — поинтересовался прибывший старший комит.

— Мы так иногда наводим искусственный брод на небольших реках, — объяснил Рыбья Кровь. — Теперь сделаем искусственную насыпь на стену.

— Так вы будете работать до второго пришествия, — усмехнулся ромей.

— Если вы дадите свои баллисты и катапульты, работа пойдет втрое быстрее.

— Умеешь ли ты считать? Посмотри сюда. — Старший комит присел на корточки и прямо на земле прутиком сделал необходимые математические расчеты. По ним выходило, что возводить нужной высоты насыпь таким странным способом необходимо месяца полтора, не меньше.

— Ты забываешь про ночное время, — внес поправку Дарник. — Ночью воины подойдут и насыпят там несколько тысяч корзин с землей.

После полудня первая полутысяча дарникцев ушла в стан отдыхать, а ее место заняли другие пять сотен словен и сербов. Посмотреть на необычную стрельбу приехал мирарх. К тому времени горка насыпанной у стены земли возвышалась почти на сажень. Лаодикис ничего не сказал князю. Но после его отъезда в расположение дарникцев стали прибывать снятые с прежних мест катапульты и баллисты. Вдвое мощней липовских камнеметов, они могли посылать к стене и вдвое более тяжелые грузы. Переброска земли сразу пошла веселей. А тут еще липовцы собрали и возвели несколько больших пращниц, способных запустить на близкое расстояние и четырехпудовые россыпи камней. Главное теперь было наладить бесперебойную подноску нужных снарядов и саму размеренность действий, чтобы воины-работники не слишком утомлялись.

Болгары в крепости пытались ответить тем же. С обеих ближних башен беспрерывно стреляли большие катапульты, а на участок стены между ними установили несколько более легких баллист. Однако их редкие выстрелы почти не приносили урона укрытым за щитами из жердей дарникцам.

В наступившей ночи отдохнувшая смена «варварского» войска в самом деле принялась таскать к стене мешки и корзины с песком и землей. На попытки осветить их факелами и осыпать стрелами из темноты шквальным камнепадом ответили липовские пращники, заставив противника больше прятаться, чем стрелять.

На следующий день за возведением насыпи уже увлеченно следили все ромейские воины, а архонты жаловались мирарху, что теперь их уже невозможно посылать под болгарские стрелы и камни. И все же, несмотря на совместные усилия сотен людей, насыпь, чем больше становилась, тем медленней росла. Когда она поднялась на три сажени, на нее ночью по веревкам спустились с лопатами и мешками болгары, раскидывая землю по сторонам, а часть камней поднимая наверх для своих баллист. Словенские пращники снова вступили в дело, загоняя их назад на стену.

— Что-то долго затянулось твое завтра? — заметил, снова наведавшись, Лаодикис.

— В нашем языке «завтра» означает не только завтрашний день, но и все, что происходит потом, — как мог выкручивался Дарник.

Три дня и три ночи прошли в непрерывных земляных работах, и вот, когда до верхних зубцов оставалось не больше полутора саженей, в ставке мирарха появились болгарские переговорщики. Прискакавший вскоре к словенам гонец передал команду прекратить строительство насыпи — условия сдачи крепости были приняты.

— Теперь нас заставят еще сносить эту горку, — шутили довольные липовские воеводы.

Болгары выговорили себе почетные условия сдачи: уходили из крепости при оружии и под знаменами.

Стал думать об уходе на родину и Дарник. На пиру, устроенном в честь славной победы, спросил Лаодикиса:

— А дальше что? Не устала ли Романия от присутствия моего войска?

— Может, и устала, — милостиво улыбнулся мирарх. — Пошлем запрос в Константинополь и все узнаем.

Запрос действительно был послан, но, прежде чем пришел ответ, вокруг поползли слухи о новой войне с армянами. Не оставалось никаких сомнений, что словен перекинут туда.

— Чем лучше мы будем воевать, тем меньше возможности, что нас когда-нибудь отпустят, — сказал по этому поводу Сечень. — А не пойти ли нам домой без разрешения?

— Без разрешения никто не даст нам дромоны, — резонно возразил князь.

— А зачем на дромонах, когда по земле надежней.

Эта мысль приходила Дарнику и самому. Но тысячеверстный путь по враждебным землям был слишком труден и рискован.

— Неужели наши булгары не договорятся со своими единоплеменниками-болгарами? — продолжал рассуждать бывалый бродник.

Действительно, еще каких-то полтораста лет назад все булгары были единой ордой, потом одна часть пошла вверх по Итилю, а другая оказалась здесь, во Фракии и Македонии. Но из этой южной булгарской ветви лишь старики еще хранили свое прежнее наречие, остальные давно перешли на местный словенский язык.

Предложение Сеченя прозвучало заманчиво, но хитроумные ромеи были мастерами плести козни между народами и в отместку за самовольный уход могли подкупить любое племя напасть на слишком малый липовский отряд, поэтому действовать приходилось предельно осмотрительно.

— Мои люди слишком застоялись без дела, — сообщил Рыбья Кровь мирарху. — Хотят совершить набег на болгар.

— Сразу после договора о мире? — удивился Лаодикис.

— Мы же не ромеи, мы наемное войско. Если ты дашь нам договор на прекращение нашей службы, мы можем нападать на свой страх и риск за пределами Романии на кого угодно.

— Разрешение из Константинополя на ваш отъезд еще не получено.

— Это неважно. Нам хватит и твоего разрешения.

— А если придет отказ? Тем более что война в Армении? Да и зачем тебе мое разрешение? Болгарам показывать?

— Прежде всего оно нужно тебе, чтобы оправдаться, что не ты помогал нам в набеге. Мы же никуда не денемся. Морем уплыть не сможем. Пройти через все Болгарское царство тоже не получится. Короткий бросок — и назад. Четверть захваченной добычи твоя.

Доводы, особенно последний, показались мирарху весьма привлекательными, и, чуть подумав, он дал согласие.

Липовцы встретили разрешение на проход домой с ликованием — всем этот затянувшийся поход надоел до крайности. Сербы, прослышав про набег, просили их взять с собой, Дарник вежливо отказывался:

— Для набега слишком большое войско не нужно. Просите у мирарха набег в другую сторону.

Чтобы еще лучше обмануть ромеев, Рыбья Кровь приказал оставить на месте все повозки, а книги, золото и ценные вещи разложили по вьюкам освобожденных из повозок лошадей и переметным сумам арсов.

В краткий срок набега поверил даже отец Паисий:

— Я как раз за эту неделю съезжу навестить свою константинопольскую родню, — обрадовался он.

— Неужели тебе еще не надоела вся эта глупость? — сказал, указывая на его измазанные чернилами пальцы, Дарник.

— Почему? По-моему, твое жизнеописание выходит весьма красочным.

— Ты что же, после Армении еще и в наш Русский каганат за мной поедешь?

— Обязательно. Для достоверности мне надо увидеть твою жену, всех твоих наложниц и детей.

— Ну, тогда возьми на всякий случай эту купеческую липовскую фалеру, чтобы тебя никто в наших землях не мог остановить.

Но даже эту фалеру священник принял всего лишь за свидетельство обычных дарникских рассуждений о собственной смерти, и только.

Войско, после отделения сербов, в самом деле было весьма малочисленно: семьсот липовцев, две сотни черного войска из молодчиков всех мастей и полсотни женщин. Отойдя от Хаскиди верст двадцать пять, дарникцы по другой староромейской дороге вошли на болгарскую землю. О том, что они пересекли границу, свидетельствовали конские хвосты, висевшие на сухих мертвых деревьях. Дарник приказал всем спешиться и двигаться дальше ведя своих коней в поводу — лучший знак мирных намерений.

Приграничная территория и до и после границы была пустынна — кто ж захочет все время подвергаться вооруженным нападениям. На ромейской земле встретились два укрепленных замка, на болгарской не было и того. Зато всюду полно развалин когда-то богатых, многолюдных вилл-поместий. В одной из них войско остановилось на ночлег.

Утром высланные вперед дозорные доложили, что впереди в седловине между двух холмов собралось много вооруженных болгар. Захватив с собой ватагу арсов, две ватаги булгар и полдюжины женщин, Рыбья Кровь отправился на переговоры.

Проехав версты полторы, они увидели на крутых склонах подступавших к дороге болгарских лучников. Дарник приказал своему отряду остановиться и спешиться и дальше поехал лишь в сопровождении знаменосца и булгарского сотского Калчу. Из доспехов на князе были лишь нагрудник и наплечники, скрытые под рубашкой, малый щит закинут за спину, а шлем с бармицей повешен на переднюю луку седла. Двадцать саженей, отделявших его от ближайших лучников, не позволяли надеяться уйти невредимым от их стрел.

Остановившись со своими спутниками посреди дороги, Рыбья Кровь терпеливо ждал, разглядывая лучников и давая им возможность рассмотреть себя. Запоздало пришла мысль, что он не дал команды, как действовать оставшемуся за спиной малому отряду на случай болгарского нападения. Хорошо если они догадаются броситься к нему на выручку не все, а половиной, а вторая половина чуть задержится для второго наскока, а гонца пошлют назад за остальным войском.

Как только из-за камней вышли трое болгарских старейшин, Дарник вместе с Калчу сошли с коней и, оставив их на попечение знаменосца, зашагали вперед.

— Приветствуй их по-булгарски, — тихо сказал князь сотскому.

Калчу так и сделал.

Идущие им навстречу болгары даже приостановились от такой неожиданности и озадаченно переглянулись между собой. Потом самый старший по-булгарски ответил на приветствие.

— Они спрашивают, кто мы и куда собираемся идти, — перевел Калчу князю.

— На каком языке им проще говорить?

Услышав словенскую речь, главный переговорщик ответил Дарнику сам:

— На болгарском.

Болгарский мало чем отличался от сербского, и скоро в разговоре уже не чувствовалось особых трудностей.

— Не тот ли ты словенский князь, что отличился при осаде Хаскиди?

— Как только я прибыл к Хаскиди, там не погиб ни один болгарский и ни один словенский воин, — осторожно произнес Рыбья Кровь.

— Но благодаря тебе мы отступили из крепости?

— У меня был договор с ромеями воевать там, где они укажут. Теперь я не хочу воевать против своих братьев-болгар, поэтому увел из Хаскиди свое войско.

— Неужели ты рассчитываешь за это на нашу благодарность?

— Мне нужна не болгарская благодарность, а болгарские жены.

— Болгарские жены?! — На Дарника с изумлением, посмотрели не только переговорщики, но и собственный сотский.

— Я знаю, что по ромейскому обычаю у болгар сейчас принято единобрачие, — продолжал развивать свою придумку князь. — Значит, у вас много женщин и девушек, которым не достались болгарские мужья.

— Неужели ты думаешь, что наши женщины и девушки захотят быть женами наемных разбойников, у которых нет ничего, кроме меча?

— Посмотри туда, — указал Дарник болгарам на свой спешенный отряд, где хорошо различались женские платья. — Эти женщины — ромейки из Дикеи. Им не по душе стала вялая, однообразная городская жизнь, где мало храбрых воинов, а много скопцов, увечных и нищих. Пусть ваши женщины спросят их, хорошо ли им при мужьях с одними мечами, и сами сделают свой выбор.

— Наши женщины и близко не захотят смотреть на твоих разбойников, — продолжал твердить главный старейшина!

— Разве настоящим мужчинам пристало разбираться в непостоянных женских сердцах? Сами женщины их всегда знают лучше. Спроси свою жену, хорошее ли дело мы задумали. Как она скажет, так пусть и будет. А еще лучше, если ваши вдовые женщины день посмотрят на моих воинов, ночь, подумают, а наутро сами скажут, что им нужно, А уж мы найдем средство, чтобы не за неделю, а за день сватовство состоялось. За каждую невесту выкуп будет в десять солидов.

Уверенность, с какой молодой князь говорил на столь скользкую тему, поколебала недоверчивость старейшин, заодно они забыли и про вину липовцев за Халкиди.

— Мы разобьем стан возле вашего селища, — продолжал убеждать Дарник. — Воины покажут свое удальство. А потом будет так, что вашим девушкам и вдовам даже не потребуется вслух называть кто ей по нраву, все ясно увидят это сами.

— Как же все увидят, когда женщины ничего не скажут? — не поверил болгарин.

— Наверно, у вас каждый день случается что-то новое, приятное и необычное, раз вы, ничего не узнав, хотите нам сразу во всем отказать?

Мирная долгая беседа, да еще в присутствии единородца-булгарина и дикейских жен вдали совсем смягчила суровых стариков.

— Пускай круг решает, — решил главный переговорщик, и болгары удалились назад за скалы, а Дарник с Калчу и знаменосцем вернулись к своему спешенному отряду.

Через полчаса прискакал молодой болгарин и сообщил, что круг разрешил ста словенам пойти в их селище. Рыбья Кровь отдал приказ двигаться всему войску. Когда появился новый болгарский воевода и закричал, что разрешено проходить только ста воинам, было поздно — все войско находилось уже в седловине между холмами, а сотни болгарских воинов оказались разрезанными на две половины. Больше всего опасности подвергались кони, не укрытые доспехами, они для лучников являлись совершенно беззащитными мишенями.

— Мы договорились со старейшинами о ночевке для всего войска, — уверенно заявил Рыбья Кровь воеводе. — Отведи нас туда, где мы можем стать на ночь.

Поколебавшись, воевода все же вынужден был уступить. В сопровождении вышагивающих с двух сторон лучников липовцы проследовали в сторону от главной дороги и вскоре оказались на широком чуть наклонном выгоне, окруженном с трех сторон дубовым лесом. С четвертой стороны был крутой горный подъем, по которому петляла узкая дорожка, заканчивающаяся каменными домиками, уступами лепящимися друг над другом. Никакой особой ограды у селища не имелось, да она и не нужна была. Достигнуть его можно было лишь по узкой дорожке. А на ее крутых извивах десять воинов спокойно могли отбиваться от тысячного войска. Приглядевшись, Дарник увидел еще несколько домишек много выше по склону горы — значит, где-то в горах имелся и другой выход из деревни.

Стан разбивали по ромейскому образцу из копий с повешенными на них щитами. На всякий случай князь добавил к ним десяток «гнезд»: камнеметов на треногах, обложенных мешками с землей. Палатки имелись только у хорунжих и сотских, рядовые воины постилали свои плащи прямо на землю, подложив под голову седла.

Рано утром войско разбудило блеяние и мычание — большое стадо овец и коров прошло прямо по их стану, вызвав всеобщую веселую кутерьму.

— Ваши овцы смелее ваших мужчин, — подначивали пастухов липовцы. Те делали вид, что не понимают чужеземцев.

Следом за пастухами сквозь стан прошли якобы за водой два десятка старух, зорко оглядывая «женихов». Князь послал к ним Сеченя, чтобы тот объяснил, как все будет происходить. Вскоре от ручья послышался веселый смех — старушкам предложенное «сватовство» явно понравилось.

Остальное шло уже по накатанной колее: боевые игры полураздетых словен, подношение кубков с ромейским вином прибывающим гостям, разговор со старейшинами о приданом. Зато огромная неувязка вышла с самими «невестами». Если в словенских зимних селищах никому даже в голову не приходило выдавать замуж одноглазых или хромых невест, то тут пожалуйста — добрая половина молодух состояла именно из таких страшилищ. Во второй половине мелькали тридцати- и даже сорокалетние вдовы, за чьи подолы держались двое-трое малышей.

— Что будем делать? — К Дарнику подошел расстроенный Сечень. — Может, это у них какая уловка? Откажемся, так нормальных девок приведут.

— Да нормальные давно замужем, — князь был озадачен не меньше хорунжего. — Видно, давно крепко не воевали, раз много своих мужчин. Объясни парням, что хоть десяток жен мы должны отсюда взять. Пусть лучше берут вдов с детьми, я потом им за детей сам доплату дам.

Как сказал, так и было сделано. Не десять, а все пятнадцать невест выбрали липовцы в качестве спотыкающихся и падающих бегуний. Горькое блюдо подсластили телеги-двуколки, выданные в качестве приданого, и то, что старейшины согласились дать своих провожатых, которые в дальнейшем послужили лучшими переговорщиками при передвижении во всей болгарской земле. Впредь липовцы действовали осмотрительнее, придумав специально такие игрища для «невест», которые могла выдержать только здоровая и ловкая молодуха.

Всего на пятисотверстный марш ушло почти два месяца. Под конец, когда весть о необычном войске широко распространилась, к ним посмотреть на веселую беготню стали приезжать болгары из дальних мест, некоторые даже привозили с собой вполне пригожих сестер и дочерей. В итоге походная колонна обогатилось сотней жен и повозок, вернее, сотней повозок и жен, так как повозки, особенно двухосные являлись подчас гораздо большей ценностью.

Наконец достигли Истра-Дуная, за которым лежала земля словен-уличей. В сто глоток рыдало и выло женское пополнение, прощаясь с сопровождающей его до пограничной реки родней. Высланные за Истр дозорные порадовали князя доброй вестью: заплати уличам нужную пошлину и свободно шагай в свой каганат. То же повторилось и на Днестре, и на Южном Буге, а вот на нижних берегах Днепра-Славутича сидела кочевая орда ирхонов, которая не изжила еще кровную месть и вовсю враждовала и между собой, и с теми, с кем им довелось долго соседствовать. В стан липовцев прибыли гонцы аж трех ирхонских улусов, утверждавшие, что именно им надо платить солиды за переправу, Пока они шумели и ссорились между собой, воины по приказу князя изготовили десяток плотов и спокойно начали переправляться на левый берег реки. Попытавшиеся было им помешать лодки ирхонов обстреляли из камнеметов. Средство оказалось весьма убедительным — просители золотых монет позабыли прийти за своей платой.

Оставалось каких-то сто пятьдесят — двести верст по жаркой августовской степи, и вот она, столица каганата Айдэр, а там уже рукой подать и до Липова.

Чем ближе к дому, тем чаще задумывался Рыбья Кровь. Как-то встретит его собственное княжество после полутора лет отсутствия? Как ни берег он воинов, а больше трех сотен их уже нет в живых. Неизвестна судьба еще тех двухсот липовцев, которых он раньше направил домой, но вряд ли все они могли в пути погибнуть. Зато никогда еще его войско не возвращалось со столь богатой добычей, а если еще учесть сундучок, закопанный возле Корчева, то вообще можно долго ни о чем не беспокоиться. Да, пожалуй, и самих бойников не скоро выгонишь еще в такой же поход. Основное достижение все же не в солидах. Знания, почерпнутые за эти полтора года, подороже будут стоить. Теперь он многое переделает в своем княжестве.

А что делать с Адаш? Как оправдаться перед Всеславой за стратигиссу Лидию, о которой непременно похвастают в Липове его болтливые гриди? Кого родила Всеслава? Если мальчика, то может статься, что княжна исхитрится лишить жизни его сыновей от Черны и Зорьки. Почему он думал о своей жене именно так, Дарник и сам не понимал, ведь никаких особых намеков на это не было. Ну отселила Зорьку с сыном подальше от Липова, но не убила же? И все же навязчивое нехорошее предчувствие не покидало князя.

Похожие мысли, видимо, приходили и хазарке.

— Ты не будешь заставлять меня прислуживать твоей княжне, как ты заставлял прислуживать Лидии? — спрашивала она.

— Кому скажу, тому и будешь прислуживать, — сердито отвечал он.

Адаш прятала довольную улыбку, его сердитость говорила ей больше, чем произнесенные слова.

Войско двигалось совсем расслабленно. Чем ближе к дому, тем воины больше превращались в простых смердов, тайком ощупывали золотые монеты в нашейных кошелях, в беспорядке содержали оружие, отлынивали, как могли, от ночных дозоров.

— Ты совсем перестал их наказывать, — упрекал Корней.

— Возьми плеть и накажи их сам, — предлагал ему Молодой Хозяин.

— Ну да, чтобы они мне по шее накостыляли? Ты же не заступишься!

— Тогда молчи и не суйся.

«С этой расхлябанностью надо действительно что-то делать», — подумал как-то вечером Дарник, сонно прильнув к прохладной спине Адаш.

— Слышишь? — пробудил его, кажется, почти сразу шепот хазарки.

Сначала это был глухой топот множества копыт, за которым вдруг последовал душераздирающий человеческий крик. Нападение, понял князь. Дернулся, чтобы выскочить из шатра, но Адаш с необычной силой вдруг пригнула его голову к себе. Его волос словно коснулась пролетевшая птица — это в шатер влетело легкое копье с необычным волосяным украшением.

Криками оглашалось уже все вокруг. Адаш отпустила его так же резко, как и пригнула. Схватив чужое копье, Рыбья Кровь выбрался в туманную предрассветную хмарь. По всему стану скакали и крутились, топча липовцев, чужие всадники в коричневых кожаных доспехах и шлемах с устрашающе разрисованными масками. Те, кто вскакивал, получали рубящий удар секирой или мечом. Всадники в масках были везде, насколько хватало глаз.

По заведенному порядку, пятая часть гридей ночевала в доспехах, чтобы быть готовыми вот к таким вот ночным стычках. Но сейчас в доспехах была вряд ли и десятая их часть. Надежные щиты, и те были развешены вдали по периметру стана. Впрочем, приобретенная выучка сказывалась: то там, то здесь завязывались рукопашные схватки. Все это Дарник замечал краем сознания, собирая не столько словами, сколько своим видом вокруг себя воинов. Один из арсов протянул ему нагрудник и шлем. Но с большей готовностью князь ухватился за лепестковое копье другого телохранителя. Как только вокруг собралась пара дюжин бойцов, Рыбья Кровь повел их вперед, стараясь добраться до ближайшего «гнезда» с камнеметом. Его воины, придя в себя, уже сами рубят и колют противника, однако всадников в масках все прибывает и прибывает. Кое-где появились сотские знамена, к которым стали пробиваться сражающиеся липовцы. Под руку попался чей-то трубач.

— Труби! — рявкнул ему князь.

Звук трубы произвел сильное действие. Сотские знамена поняли, куда им следует пробиваться, а противник — где центр сопротивления. Но воодушевление было уже на стороне липовцев. В тесном строю, чувствуя плечо товарища, не так страшны были вражеские всадники. Ветераны подбирали копья, сулицы и луки убитых, молодняк повторял за ними. И вот уже стоит, выставив копья, сомкнутый строй, из которого летят сулицы и стрелы. И не защищенные доспехами кони степняков тяжелыми мешками валятся на землю, подминая под себя наездников. Не выдержав напряжения и страха, рванул прочь первый всадник, за ним второй, десятый, пятидесятый. Отскочив из мясорубки на пятьдесят — сто шагов, всадники останавливались и собирались в группы. Их воеводы понимали, что надо слегка перевести дух, разделиться на привычные сотни и обрушиваться на врага по-иному: сначала осыпать издали стрелами, а потом уже браться за мечи.

Передышка, впрочем, дорого обошлась нападавшим. Добравшись до своих камнеметов и больших щитов, подобрав все свои луки и арбалеты, остатки липовского войска были уже почти неуязвимы для конного неприятеля. Залпы дальнобойных луков липовцев вместе с «яблоками» камнеметов первыми накрыли ирхонов (а это были они), сразу побив и обезлошадив изрядное число степняков. Чуть отъехав, они остановились, выжидая, что будет дальше.

А дальше приходилось подводить итоги сражения. Все пасшиеся в ночной степи кони липовцев были захвачены. Та пятая часть лошадей, что находилась в стане под седлом, тоже либо погибла, либо была угнана. В распоряжении дарникцев оставалось не более двух десятков пригодных к службе коней. Но о них, впрочем, в первую минуту никто не думал. Когда стали оглядываться вокруг, то пришли в ужас. Больше половины воинов и даже их жен были убиты. До сотни имелось одних раненых. Чего оставалось в достатке, так это золота на груди погибших.

Среди убитых были и два хорунжих: Лисич и Буртым. Корней и Адаш, как ни странно, не получили ни одной царапины. Дарник отдавал нужные распоряжения, почти не понимая, что делает, и до конца не веря в то, что произошло. Из княжества он вывел тысячу двести здоровых, полных жизни и веселья молодых мужчин, а теперь с ним едва ли четвертая их часть. Раньше тоже были потери, но в Липов всякий раз возвращалось больше людей, чем вышло. Места выбывших занимали чужие воины и пленники, которые вскоре сами становились липовцами. Сейчас же из остатков черного войска таких не набиралось и трех ватаг. Неотвязно вспоминались упрашивания липовских матерей именно ему, Дарнику, возглавить их задиристых и непокорных сыновей. Вот и возглавил!

А Лисич и Буртым? Только-только начал привязываться к ним не только как к хорошим воякам, но и как к добрым товарищам.

— Ничего страшного, — успокаивал князя Сечень. — Мы так никем и не были разбиты. Другие князья еще с большими потерями возвращаются. Блеск нашего золота все перекроет.

— Хорошо, — вяло соглашался Рыбья Кровь. — Будем как все. Давай хотя бы всех раненых довезем домой.

По решению войскового схода, все золото убитых до последнего фолиса следовало записать и сохранить для их семей, а если семей не было, то передать их солиды покалеченным раненым.

Восемь дней обескровленное войско липовцев пешим ходом в сопровождении скачущих вокруг ирхонов двигалось по степи, вручную толкая двуколки с ранеными. Наконец пошли айдарские городища, и степняки отстали.

Перед тем как войти в столицу Русского каганата, липовцы неделю простояли в одном из пригородных городищ, отмываясь, отъедаясь, покупая новую одежду, повозки и упряжных лошадей. В Айдаре рассчитывали купить еще и верховых лошадей, чтобы вернуться в Липов хоть малым, но строем.

Вечером перед выступлением из городища Рыбья Кровь допоздна бражничал с местным старостой. Наутро обнаружил, что Адаш рядом нет. Даже бесцеремонный Корней, и тот не пришел разбудить князя. Крайне удивленный этим, Дарник вышел из дома, где ночевал.

На дворе он увидел Корнея и группу понуро стоящих арсов. Когда они расступились, князь увидел Адаш, лежавшую на лавке с ножом в сердце.

— Убийцу поймали, — сообщил Корней.

Вперед вытолкали связанного камнеметчика.

— Ты? — глухо спросил князь.

Камнеметчик молчал и смотрел исподлобья без всякого раскаяния.

— Пошли, — позвал его в дом Дарник, жестом не разрешая другим входить.

Закрыв дверь, князь сел на лежанку и задал короткий вопрос:

— Почему?

Камнеметчик молчал.

— Тебя будут очень страшно пытать. Говори сам.

— Княжна.

— Что княжна? — помертвел от ужаса Дарник.

— Княжна велела, чтобы с тобой из похода не прибыла ни одна наложница. Так и сказала, чтобы живой никого не было.

Больше ни о чем спрашивать не имело смысла. Князь позвал десятского арсов и приказал забрать у камнеметчика все оружие, а самого его прогнать прочь.

— Но он же точно убийца. Его на убийстве поймали, — непривычно возражал десятский.

— Пускай идет. И ты ступай.

В дом попытался войти Корней.

— Вон отсюда! — шуганул его Дарник.

Когда все вышли, Рыбья Кровь вдруг зарыдал. Раньше слезы выступали только от ветра или нарезанного лука, а тут полились широким потоком, и непонятно было, облегчают они его или, напротив, нагружают чем-то новым и необычно тяжелым.

Конец третьей части

В Айдаре Дарника ждал новый удар — все в стольном граде только и говорили о захвате Липова гребенским князем Алёкмой. Прибытие пропавшего на чужбине липовского войска еще больше взбудоражило досужих говорунов. Каган был в отъезде, зато на месте оказался его старший тиун Захарий, тот, что два года назад выступил переговорщиком между липовским и гребенским князьями.

— Напасть-то Алёкма напал, а захватил Липов или нет, еще неизвестно, — сказал он Дарнику. — Какой-то вид у твоего войска не совсем бравый. Говорят, ирхоны тебя сильно потрепали.

— Мне нужны сто сорок лошадей и тридцать повозок, — попросил Рыбья Кровь, избегая вдаваться в подробности последнего сражения. — За все будет заплачено.

— Давай дождемся кагана. Ты же знаешь, он не любит междоусобья. Заставит своим судом Алёкму все вернуть, — уклончиво рассуждал Захарий.

Нельзя воспользоваться каганскими табунами, придется искать по мелким конюшням, решил князь и разослал повсюду полусотских с казначеями покупать лошадей, седла, повозки и двуколки. Дарник также не прочь был пополнить войско айдарскими вольными бойниками, но те наотрез отказались присоединяться к липовцам. Вскоре выяснилась причина их столь странного поведения. Главная колдунья столицы предсказала исчезновение в каганате самого молодого княжества. Смущенные предсказанием липовские воеводы собрались, чтобы узнать, что думает по этому поводу князь.

— Все верно, самое молодое княжество исчезнет, — с усмешкой подтвердил Молодой Хозяин. — Вместо него возникнет Липовско-Гребенское княжество. Вы разве забыли, что меня тоже называют колдуном? Как сказал, так и будет.

Сотские выжидающе косились на Сеченя, единственного уцелевшего хорунжего: что скажет он?

— Если Алёкма осмелился напасть на Липов, то с ним наверняка не меньше тысячи воинов. Нас в четыре раза меньше, — просто и убедительно произнес бродник.

— Да, верно, я и забыл, что каждый из вас теперь может купить возле Айдара дворище, рабов и наложниц и до конца жизни в тепле и сытости рассказывать всем о своих заморских подвигах, — добавил в тон хорунжему Дарник.

— Нас половина осталась после малого наскока ирхонов, сколько же останется после сражения с гребенцами? — невозмутимо доказывал Сечень. — Каган действительно все рассудит, и ты получишь Липов назад без всякой крови.

— Ты прав, и те, кто считает так же, тоже правы. Всех же остальных, самых глупых, воинов я приглашаю завтра утром присоединиться ко мне на второй версте Короякской дороги.

Рыбья Кровь с трудом сдерживал раздражение: меньше всего ему сейчас хотелось воевать, но поход надо было довести до конца. Чуть позже свое приглашение он повторил и арсам.

— Кроме Липова есть еще и наш Арс, — дружно отвечали те. — Сам говорил, только стыд отличает людей от животных. Если не пойдем, стыд будет жечь нас до смертного часа. Лучше умереть сражаясь, чем так.

Из шестидесяти дружинников-телохранителей, вышедших с князем полтора года назад из Липова, сейчас в строю находилось двадцать два человека. Еще пятеро не излечились от ран, но и те ни за что не хотели оставаться в Айдаре.

— Через месяц сюда придут липовские подводы и заберут вас, — пообещал им Дарник. — В лесной засадной войне вы нам будете лишь в тягость.

Весь вечер арсы собирали по другим ватагам камнеметы и наконечники для стрел и укладывали на повозки и двуколки. Получилось не войско, а целый торговый караван с пятью-шестью всадниками сопровождения.

Рано поутру этот караван вышел из посада Айдара и направился на северо-восток по Короякской дороге. Пройдя версту, они остановились и стали ждать остальных «глупцов». Первой показалась хоругвь Сеченя из семидесяти конных и пеших воинов с пятью повозками.

— Больше всех артачился, а сам поехал? — попрекнул хорунжего князь.

— Я и не говорил, что останусь, — Сечень не выказал ни малейшего смущения.

Вскоре стали подходить и другие отряды. Пришли булгары, черное войско, липовцы двух-трехлетней службы. Всего набралось около двухсот воинов при сотне лошадей, пятнадцати повозках и семи двуколках, наспех переделанных в колесницы с камнеметами. Еще два десятка камнеметов в разобранном виде хранились на повозках. Ну что ж, с Дарником снова было хоть и маленькое, но вполне боеспособное войско. И все же доброй трети воинов липовцы в своих рядах недосчитались.

Последней подошла ватага заспанного Корнея.

— Ну что тебе в такую рань неймется? — упрекал князя, позевывая, тайный страж. — Не все ли равно, разобьем мы этих простодушных гребенцев с утра или после обеда?

— А почему они простодушные? — спрашивал у Корнея под улыбки воевод Рыбья Кровь.

— Им сказали, что ты где-то сгинул на чужбине, они, простаки, и поверили. В другой раз станут верить, только когда им твою отрезанную голову привезут.

— А если моя отрезанная голова вдруг глаза откроет?

— Тогда весь Гребень точно в портки наложит, — под общий смех заключил Корней.

Ободренное такими шутками липовское войско двинулось в путь. На Малый Булгар не сворачивали, шли прямиком на Корояк. Тесть, князь Роган, непременно должен помочь, считал Дарник. Однако на третий день встречные купцы сообщили о скоропостижной смерти короякского князя.

— Кто же теперь вместо него? — с нехорошим предчувствием спросил Рыбья Кровь.

— Сын Рогана, пятнадцатилетний Севид, при нем опекуном его дядя Шелест.

— А что с Липовым?

— Говорят, Алёкма полгорода сжег, а половина еще отбивается, — отвечали купцы.

Это известие заметно воодушевило липовцев. Прикупив в придорожных селищах телег и лошадей, Дарник всех воинов усадил в седло и на повозки и легкой рысью устремился вперед.

Короякский конный дозор встретил их колонну в десяти верстах от города. От него Рыбья Кровь узнал новые подробности осады Липова. Оказалось, рогановское войско почти сразу пошло на выручку княжеской дочери. Часть его до сих пор стоит у стен Липова. Но Всеслава, укрывшись на Войсковом Дворище, сама отказалась выходить к отцовской дружине. Сражаться с гребенцами, которых слишком много, никто из короякцев не захотел, так и стоят в укрепленном стане, ни во что не вмешиваясь.

— Чего же тогда они там ждут? — вопрошал Дарник.

— На случай, если липовцы с княжной сами захотят пробиться из города, — отвечал десятский дозора.

В Корояке прибытие липовского князя вызвало изрядный переполох, никто не понимал, откуда он явился и как себя с ним вести. Последнее, что о нем слышали, это о сожженных ромейским огнем лодиях в Дикее и то, что его войско направили куда-то в южные моря. А вот он сам, жив-здоров, с печатью суровой бывалости на лице. Любопытство вызывали не столько воины, сколько их жены: ромейки и болгарки. Рыбья Кровь приказал Корнею распустить слух, что основная часть войска идет непроходимыми лесами, и в это все сразу поверили, сколько бы сами липовцы-походники ни утверждали, что понесли большие потери от ирхонов и здесь все их войско. Зная дарникскую воинскую изворотливость, короякцы наперебой гадали и до драки спорили, какую именно хитрость на этот раз применит их бывший выкормыш, чтобы победить гребенского Алёкму.

На княжеском дворе Дарника приняли с большой настороженностью. Юный Севид сидел в окружении воевод и тиунов с розовыми пятнами на щеках от волнения и, чуть склонившись на сторону, слушал шепот своего опекуна. «Неужели и я так выглядел здесь пять лет назад перед судом Рогана?» — изумленно думал Дарник.

Шелест торжествующим и злым взглядом искал его глаза. Но Рыбья Кровь, чтобы еще больше раззадорить злопамятного князя, специально смотрел только на княжича, как бы всех остальных относя к рядовым дворовым людям. Не слишком на что-то рассчитывая, Дарник попросил Севида оказать ему помощь воинами, лошадьми или хотя бы лошадиными доспехами.

— Князь Алёкма женат на моей двоюродной сестре, поэтому ни воинами, ни военным снаряжением мы помогать тебе не можем, — под диктовку Шелеста произнес княжич. — Такие междоусобия может судить только каган.

— А двадцать мешков зерна и десять бочек солонины — это тоже военное снаряжение? — с плохо скрытой насмешливостью поинтересовался Дарник.

Княжич вопросительно глянул на опекуна. Тот утвердительно кивнул.

— Эта помощь тебе будет оказана, — торопливо проговорил Севид.

Когда, уходили с княжеского двора, Сечень предложил:

— А если ударить в вечевой колокол и попросить воинов у города? Только ты должен сказать им что-то очень сильное.

Дарник чуть подумал:

— Не надо. Всем и так все ясно. Если бы кто хотел, тот сам пошел бы с нами.

— А если у них перед носом золотыми солидами позвенеть? — настаивал хорунжий.

— Наемники нанимают наемников! Не будем срамиться. Теперь наши главные союзники лес и ночь.

При выходе из Корояка недосчитались двух десятков воинов — кто-то сильно загулял, кто-то просто предпочел уклониться от слишком рискованного столкновения с гребенцами.

— Бойники надеялись, что короякцы нам помогут, — объяснил недостачу воинов Сечень. — Но когда все вокруг не верят в наше дело, то многие из своих тоже робеть начинают. Ты бы к ним хоть с ободряющим словом обратился, что ли?

Ободряющее слово?! Рыбья Кровь всегда с недоверием относился к любым краснобаям. Чтобы что-то важное зависело от хорошо или плохо составленной цепочки слов — да не может этого быть! Одно дело — умная беседа с кем-то одним, а другое — речь, обращенная к многолюдной толпе. Правда, с ним уже однажды такое случалось, когда он тех же бродников-сеченцев уговаривал перейти от хазар на свою сторону. Но там главным было то, что он без всякой предварительной договоренности в одиночку поехал во враждебное войско, и этот его поступок убеждал больше, чем слова. О чем ему говорить им теперь? Разве вожак волчьей стаи объясняет своим серым побратимам, как важно быть сильными и смелыми? Он просто рычит им: вперед — и ведет за собой без оглядки. Вот она, самая неприятная княжеская обязанность: говорить здравицы и торжественные речи, которые тебе самому кажутся смешными и нелепыми!

Тем не менее на первой же дневке Дарник решил последовать совету Сеченя и после трапезы приказал трубить общий сбор и впрыгнул на колесницу, что стояла возле его шатра.

— Мои воеводы каждый день спрашивают меня: куда и зачем мы идем? Слышал также разговоры, что ради своей новой славы я готов вас всех погубить. Правда в том, что славы даже при победе над гребенцами не будет ни мне, ни вам. Да и так ли нужна та слава? Пять лет назад я ушел из своего лесного селища, потому что жить в одном и том же лесу, копаться в земле всю оставшуюся жизнь казалось мне невыносимо. Я хотел видеть весь мир, всех самых смелых мужчин и самых красивых женщин. Чтобы все это увидеть, надо было стать или очень хитрым купцом, или удачливым воеводой. Вы, наверно, догадываетесь, что именно я выбрал? Я выбрал вас.

Воины, даже те, кто плохо понимал, слушали его не Дыша.

— Таких же, как я, думаю, не мало найдется и среди вас, — продолжал Рыбья Кровь. — Многие считают нас разбойниками, что нам хочется только грабить и убивать. На самом деле мы несем людям великое освобождение и обновление. Разве в наших рядах мало чужеземцев, что присоединились к нам? Разве после любого нашего похода в разоренной стороне не появляются новые, более умелые воины и не отстраиваются неприступные крепости? Вы хотите знать, куда и зачем мы идем сейчас? Мы идем домой. Просто домой. Я не призываю вас к мести. Сам я не испытываю ненависти ни к гребенцам, ни даже к ирхонам, убившим половину наших товарищей. Гребенцы такие же воины, как и мы. И это будет только наша вина, если мы не устережемся и не побьем их своим умением и крепким боевым духом. Я, так же как и вы, устал за этих полтора года. Поэтому прошу вас собрать все силы и сделать самое последнее усилие. Обещаю всем вам и себе полтора года полного отдыха — мы его заслужили. А потом, если вы опять заскучаете, то явитесь ко мне, растолкаете меня сонного и толстого и скажете: мы снова хотим идти в поход, веди нас. Только просите очень настойчиво, иначе не поведу.

По рядам воинов пробежал легкий смех, многие лица разгладились, стряхнув с себя напряжение. Дарник поднял руку, призывая к тишине:

— Через два дня мы войдем в липовскую землю. Тяжелый обоз оставим в первой же сторожевой веже. Но есть другой груз, который делает нас слабыми, и от него нам всем нужно избавиться: наши кровные солиды. Пока вы таскаете их в поясах или нашейных кошелях, вы воины только наполовину. Не приказываю, а советую сдать их казначеям сотен, а писари пусть запишут, кто сколько сдал.

— Да зачем через казначеев, пусть каждый найдет себе приметное место и зароет! — раздался хриплый голос какого-то гридя.

— Если убьют, хочешь, чтобы оно никому не досталось? Ну ты и жила! Неужели и все такие? — Князь обвел взглядом весь сход. — Лучше казначеям, чтобы в случае смерти или плена ваше золото пошло вашим женам, друзьям или на ваш выкуп из плена.

— А ты сам золото спрячешь? — вопрошал все тот же хриплый голос.

— А вот не скажу и даже не покажу куда, — задорно произнес Дарник.

В ответ раздался дружный хохот — похоже, насчет бодрости все у него получилось.

Липовской пограничной сторожевой вежи войско достигло в середине дня под проливным сентябрьским дождем. Но ливня никто не замечал, крепостной гарнизон ликовал, как малые дети, да и походники радовались не меньше, увидев в селище не торжествующих гребенцев, а своих старых товарищей и знакомцев.

Вежа состояла из трехъярусной бревенчатой башни, обнесенной валом и частоколом. С одной стороны к валу примыкало войсковое дворище с гридницей, конюшней и гостевым воеводским домом, с другой — небольшой посад, где жили женатые гриди и войсковые мастера: кузнецы, шорники, лучники, сапожники, тележники. На всем этом виднелись теперь следы недавнего штурма. Посад был полностью сожжен и разрушен, сильно обуглены гридница с конюшней, исчезла и часть забора в войсковое дворище, вместо него высился завал из бревен и мешков с землей.

— Когда тын проломили, мы сумели кое-как отбиться, а потом за ночь завалили пролом тем, что было под рукой, — объяснил полусотский вежи.

— Сколько их было? — спросил Дарник.

— Сотни две, не меньше. Основные силы стоят у Липова. А малые отряды рыщут по всему княжеству, хватают все, что плохо защищается.

— И много уже нахватали?

— Порядочно. Всего не знаю. Но, кажется, даже Малый Булгар взяли.

— А Арс?

— Арс стоит, что ему сделается. Гребенцы туда и не суются.

— Что короякцы?

— Тоже стоят себе под Липовым, в гости к гребенцам ходят. — с горькой усмешкой отвечал полусотский.

Гарнизон вежи первоначально состоял из шестидесяти гридей и двадцати вольных бойников, всегда готовых подменить гридей в случае болезни или отлучки. Сейчас в строю оставалось две неполные ватаги. Рыбья Кровь не счел возможным еще больше уменьшать их. Произвел лишь замену: забрав двадцать крепких бойцов, оставил столько же еще как следует не оправившихся от ран походников. Сменил также часть усталых лошадей и освободился от лишних грузов.

До Липова от вежи было полтора дневных перехода. Но дарникцы пошли не напрямую, а свернули в сторону и направились в Арс. Впрочем, сохранить в тайне свое передвижение им не удалось, и, когда подошли к Арсу, туда же прискакал гонец из Липова, сообщивший, что, услышав про возвращение с войском Дарника, вся гребенская рать сорвалась с места и поспешила по южной дороге в свое княжество.

— Вот это вояки! Зря мы сапоги топтали, хватило бы одного гридя со знаменем послать, они бы и от него побежали! — от души смеялись воеводы и бойники.

Бросив у Арса подводы и колесницы, все липовцы по двое взгромоздились на лошадей и пятнадцать верст до своей столицы одолели одним махом.

Та же картина, что и в пограничной веже, только увеличенная в несколько раз, ожидала дарникцев и здесь. От посада и Городца остались одни головешки, огню были преданы и все окружающие Липов дворища, пшеничные и овсяные поля, сложенные срубы новых домов и недостроенные лодии. Выстояли лишь Войсковое Дворище и Островец.

Неприятно бросался в глаза стан короякцев в версте от липовского посада, окруженный чистенькими светлыми повозками.

Навстречу дарникцам из Дворища высыпали бортичи, худые, грязные, растрепанные, но несомненные победители. Увидев целого и невредимого Бортя, князь сам, забыв приличие, рассмеялся от радости. Сойдясь, они обнялись и по очереди подняли друг друга на воздух, дабы убедиться в реальности происходящего.

— Самые нетерпеливые прискакали? — определил Борть, окидывая взглядом прибывших. — Нужно послать коней за остальными.

— Это все, — тихо сказал ему Дарник.

— Как все?! — Воевода изумленным взглядом окинул две неполных сотни походников.

— А другие на лодиях что, не прибыли? — оцепенел от ужасного предположения князь.

— Нет. Меченый писал, что какие-то лодии с нашими бойниками перехватили хазары и до него добрались только восемь человек. Но в Липов никто не пришел.

Дарник стиснул зубы: хорошо еще, что он пришел домой не просто так, а в облике освободителя, может, хоть это скрасит его неудачный поход?

— А княжна у нас молодцом держалась, настоящая княгиня, — похвалил кто-то из вожаков-сидельцев.

Рыбья Кровь оглянулся. К нему приближалась со свитой телохранителей Всеслава. Узкая княжеская корона уверенно охватывала ее горделивую головку. За всеми боевыми заботами Дарник совсем забыл о жене. Сейчас же перед ним с особой силой вспыхнули все ее прегрешения: убитые жены гридей, покончивший с собой арс, подосланный к Адаш убийца, а теперь еще и смерть десятимесячной дочери, о чем ему рассказали в Корояке.

Полтора года разлуки сделали свое дело — оба смотрели друг на друга как на плохо знакомых людей. Не было ни объятий, ни поцелуев, лишь легкое касание рук и небольшие поклоны.

Потом князь в сопровождении Бортя пошел смотреть следы осады, выслушивая пояснения наместника.

Осада продолжалась три месяца. Полторы тысячи гребенцев обложили Липов сначала с трех сторон, не придавая особого значения Островцу. Однако после того, как Борть дважды с большим отрядом перебирался ночью с левобережья на правую сторону реки и наносил неожиданные удары по стану противника с тыла, Алёкма пять сотен воинов перевел на левый берег Липы и не давал бортичам выйти из Островца. Тогда Борть придумал готовить малые плоты и ночью спускаться вниз по реке, снова делая наскоки из леса на зазевавшихся гребенцев.

— Так я не понял, кто кого больше осаждал: ты Алёкму или он тебя? — одобрительно подтрунивал Дарник.

— Твоя наука — лезть вперед и никого и ничего не бояться, — отвечал польщенный толстяк.

С городскими старейшинами разговор получился не столь приятный.

— Когда ты уводишь с собой и не возвращаешь чужих ополченцев, мы тебе и слова не говорим, но, когда ты уводишь и не возвращаешь тех, кто не хочет с тобой уходить, это уже больше похоже на намеренное убийство, — обвинил князя сильно заматеревший на своем наместничестве Охлоп.

— Мне тошно тебя слушать, — отвечал князь. — То, что не вернулись почти тысяча бойников, тебя беспокоит меньше всего. Да, я приказал сорока вашим недорослям оторваться от сохи и рубанка и пойти в поход. В следующий поход пойдут по приказу еще шесть десятков ваших сыновей. И так будет до тех пор, пока все парни Липова не пройдут через это. Хватит рассчитывать на наемное войско, пора самим научиться себя защищать. Мне воевода сказал, что среди вас, липовцев, нашлись такие, кто за три месяца ни разу не поднялся на крепостную стену. Все они будут выселены за Засечный круг Липова. Раньше я на многое смотрел сквозь пальцы, говорил себе, это ваш город и главные права должны быть на вашей стороне. Теперь земля Липова полита кровью моих воинов-изгоев без роду и племени, и за это она стала такой же моей, как и вашей. Городец сгорел дотла, значит, так тому и быть. Завтра начинаем строительство нового Городца, но строится он будет уже по моему уставу.

Всеслава на совете сидела от него по левую руку, и, хотя не проявила свое несогласие ни словом, ни взглядом, Дарник отчетливо ощущал ее присутствие как что-то мешающее ему.

Поздним вечером они вошли в опочивальню и стали готовиться ко сну.

— Ты за что-то на меня сердит? — спросила она, когда мужа всего передернуло от ее ласкового прикосновения.

— Разве можно сердиться за подосланного тобой убийцу Адаш?

— Адаш, это та рабыня, которая ублажала тебя весь поход? — Жена не сочла нужным уклониться от обвинения.

— Быстро твои служанки все разведали, — ядовито похвалил он.

— Я никакого убийцу к твоей рабыне не подсылала, чем угодно могу поклясться. Какой-то бойник сказал тебе то, что могло его спасти, и ты сразу ему поверил. Где он? Пусть приведут его сюда. Мне сказали, ты его отпустил… — Она ясно и разумно приводила все новые и новые доводы своей невиновности, но, чем правильнее она говорила, тем очевиднее была для него ее вина.

— Ты во всем права, — прервал он Всеславу. — Я устал и хочу спать.

— Спи, — она обиженно отвернулась от него на другой бок.

Легко сказать, построить новый Городец. Для этого сперва надо было убрать остатки старого.

— А почему бы короякцев к этому не пристроить, как ты, помнишь, князя Шелеста пристроил? — посоветовал Корней.

Предложение показалось Дарнику заманчивым, и он поехал к стану короякцев, которые готовились отправляться в обратный путь. Князь попросил их ненадолго отвлечься от своих сборов и обратился к ним с речью:

— Вас здесь триста крепких, здоровых парней. А полторы тысячи гребенцев побежали не от вас, а от моего войска в два раза меньше вашего. Если вы сейчас уйдете в Корояк, там будут смеяться над вами, горе-вояками. Давайте всему каганату покажем, что Алёкма побежал не от меня, а от меня вместе с вами. Для этого вам надо здесь на месяц остаться и помочь со строительством крепости. За работу будете получать как обычные трудовики, зато всех вас я назову не чужаками, а своими друзьями, А вы знаете, что это такое!

Короякцы пораженно молчали. Самый знаменитый на весь каганат князь зовет их в свои друзья! Больше сотни из них тут же захотели остаться.

— А липовцев и бродников ты своими друзьями никогда не называл, — чуть обидчиво заметил Сечень, сопровождавший князя к короякцам.

— Ты, как женщина, придаешь значение любому сказанному слову, — насмешливо глянул на него Дарник. — Хочешь, я всюду буду называть тебя «мой друг Сечень».

— А еще назови «мой самый лучший друг Сечень», — тут же отреагировал Корней, тоже теперь почти не покидавший князя.

Разумеется, так величаться разумный хорунжий не захотел.

Липов медленно приходил в себя. В Войсковом Дворище дозор несла лишь малая караульная ватага, все остальные гриди, бойники и воеводы, сняв доспехи, трудились над расчисткой пепелищ и возведением новых укреплений. Не остался в стороне и сам князь. Вместе с писарями-счетоводами вымерял угломерами и земельной рамой нужные линии и расстояния и вбивал колышки-метки. Пятьдесят больших дворищ Городца должны были смениться тридцатью малыми дворищами, десятком гостиных домов с трактирами и еще десятком домов общегородского назначения. Ремесленных мастерских здесь не намечалось — нечего шуметь. А вместо малого торжища заложили торговый ряд для мелких обиходных предметов, чтобы не тащиться за ними на посадский рынок. Нижний ярус всех домов велено было делать только из камня, а крыши — из теса. Двойные заборы, как это было раньше, когда каждое дворище обносилось собственной оградой в каком-нибудь аршине от ограды соседа, Дарник возводить запретил.

— Тогда никто за ними смотреть не будет, если, один забор будет принадлежать сразу двум соседям, — предупреждали его городские старейшины.

— Сделаем так: пусть все заборы принадлежат Городцу, а хозяева за его починку пусть платят в городскую казну, — нашел выход Молодой Хозяин.

Впрочем, новые дома строили мало — в преддверии зимы спешно копали землянки. Стоимость лишних рабочих рук повысилась вдвое-втрое, что вызывало недовольный ропот погорельцев. Но ограничить расценки в приказном порядке не получилось.

— Почему, если у нас есть наши кровные солиды, мы не можем заплатить больше, чтобы нам все быстрей построили, — возразили князю походники.

Пришлось им уступить. Еще больше взлетели цены на хлеб и многие самые необходимые вещи. И с этим тоже ничего нельзя было поделать. В растерянности следил Дарник, как быстро тает привезенная им богатая казна. Хорошо еще, что на дальних вежах ранее были сделаны войсковые запасы зерна, теперь все они были пущены в ход.

Фемел в разговоре случайно обмолвился, что не пострадала лишь опричнина княжны. Рыбья Кровь поехал проверить и убедился, что точно: селища, выделенные Всеславе, ничуть не пострадали, так же как и ее Славич, почти уже полностью отстроенный. Напрямую спросил об этом у жены.

— Да, — подтвердила та, — если бы Алёкма тронул их, короякская дружина терпеть это не стала бы.

— А то, что мои селища и моих смердов во множестве побили и пожгли, это ничего? — Ошеломленный таким бесстыдным делячеством, Дарник не мог даже как следует рассердиться.

— Я же не стояла в стороне, а всю осаду была в Войсковом Дворище.

— Если Алёкма ничего твоего не тронул, значит, ты об этом уговорилась с ним? — выяснял князь.

— Да, уговорилась. И правильно сделала. Что хорошего, если бы он все разорил?

— Может, ты теперь будешь мужу и дирхемы под четвертной рост давать?

— Может, и буду! — с каким-то даже ожесточением выкрикнула Всеслава.

Позже Дарнику пришли в голову гораздо более убийственные слова насчет поступка жены, но он счел для себя зазорным снова возвращаться к этому разговору. Был даже отчасти рад, что появилась причина законно презирать эту «княжескую дуру». Наведя через Корнея справки среди горожан, он с удовлетворением убедился, что и липовцы к Всеславе уже относятся без прежнего восторга и умиления. Многие, правда, хвалили ее, что она смогла спасти от разорения хотя бы свою треть окружающих город селищ и пашен, но для большинства, как и для князя, такой здравый смысл был неприемлем. Более того, приезжающих опричниных смердов с возами провианта городские погорельцы встречали весьма враждебно. Произошло даже несколько разбойных нападений на целехонькие селища княжны.

Семейные отношения князя с женой тоже день ото дня становились все хуже и хуже. Всеслава твердо стояла на своем: никакого убийцу она к его наложницам никогда не подсылала и подсылать не будет. И так его этими словами встревожила, что он послал к Зорьке и Черне по три гридя-охранника, чтобы те неотлучно по очереди находились при его княжеских сыновьях.

В свою спальню он теперь шел как на некое тягостное испытание. Даже когда сразу после свадьбы княжна проявляла к нему намеренную холодность, все было гораздо приятнее, обнимая ее, он мог снисходительно наблюдать, как она борется со своим телесным влечением. Теперь же подобная холодность полностью стала его уделом. На вторую ночь после освобождения Липова Всеслава сказала, что сильно соскучилась по нему и не может жить без его ласки. Хорошо, будет тебе твоя ласка, решил он и, едва коснувшись подушки, торопливо заключал ее в объятия, чтобы побыстрей отделаться от докучливой повинности. Иногда, когда она упрекала, что он меньше стал любить ее, даже произносил несколько привычных любовных слов, но все это было уже совсем не то. Ах, если бы он мог приказать своему телу полностью оставаться вялым и безучастным! Но в двадцать лет это невозможно, да и некуда деться из собственной опочивальни. Запоздало пришла зависть к ромеям, придумавшим такое великое достижение, как отдельные кровати и спальни!

Уже не столько в наказание жены, сколько ради собственной потребности в женской нежной отзывчивости Дарник принялся чаще навещать своих наложниц, вернее одну Зорьку, потому что Черна вдруг ни с того ни с сего на втором свидании вздумала отшить князя.

— Ты пришел и ушел, а я так не могу. Я потом всю ночь не спала, мучилась. Я не могу больше встречать тебя от случая к случаю. Мне надо знать, что ты есть у меня, что ты помнишь и думаешь обо мне. У меня тоже есть сердце, есть чувства. Мне мало видеть тебя два раза в год, уж лучше вообще не видеть… — Она говорила и говорила, а он слушал стиснув зубы.

Какая любовь, какие чувства?! Если он с Черной может урвать в своей донельзя занятой княжеской жизни часок-другой сладостных восхитительных объятий, то зачем их портить какими-то пустыми пожеланиями? Так и не найдя у разговорившейся наложницы должного утешения, Дарник ушел от нее, чтобы больше уже не возвращаться, мол, сама, глупая, одумается и попросит, тогда, может быть, и вернусь.

С Зорькой все было по-прежнему мило и славно, но после назиданий Черны Дарник и на нее поглядывал с тайным страхом, ожидая похожих речей. Хоть ты беги в дальние городища и заводи там себе какую красотку. Но ведь нет же уверенности, что и та через какое-то время не выступит с такими же претензиями?

Памятуя слова Захария о суде кагана, Рыбья Кровь приказал составить подробный список всех липовских потерь, включая не только убитых и раненых людей, но и все потравленные поля, уничтоженные строения и угнанных лошадей. Полученная сумма в девяносто тысяч дирхемов удивила его самого, особенно тем, что вира за потерянное добро оказалась выше виры за убитых липовцев. Сразу вспомнились собственные бесчинства в ромейской Дикее. Как он стерегся там лишних жертв среди дикейцев, зато беспечно пустил под слом для добычи метательных камней с полдюжины домов. А ведь их строительство наверняка было подороже деревянных избушек Липова.

Когда в городе прошло первое облегчение от снятой осады, князь стал замечать, что многие горожане избегают смотреть ему в глаза. Фемел и Копией в один голос подтвердили:

— Липовцы перестали восхищаться тобой!

Кажется, совсем смешная причина, но Дарник почувствовал себя глубоко уязвленным, гораздо сильней, чем от прямого оскорбления. Первым его побуждением было прямо в тот же момент выйти из княжеского дома и навсегда покинуть Липов. Наверно, он так бы и сделал, будь его отношения с княжной чуть доверительней. Уехал бы в Славич и оттуда присылал бы в город свои, княжеские указы. Но Славич входил, в опричнину жены, стало быть, там он будет себя ощущать не на своем месте.

Поэтому настоящим подарком судьбы для него явился вдруг прискакавший в Липов гонец от самого кагана:

— Каган просит тебя, с малой дружиной немедленно выехать к нему навстречу в Збыхов.

Городище Збыхов находилось на Малом. Танаисе и принадлежало Гребенскому, княжеству.

— Почему именно в Збыхов?

— Потому что каган сейчас находится там…

В скрепленной каганской печатью грамоте говорилось, то же самое. Никаких других подробностей ни из грамоты, ни из гонца выудить не удалось. Но они, в общем-то, были и не очень нужны. Раз в Гребенском княжестве, стало быть, его хотят помирить с Алёкмой. А с малой, дружиной, значит, предстоят состязания его поединщиков с поединщиками Гребня.

Дарник собрался быстро. Отобрал лучшие ватаги из походников и крепостного гарнизона. Выбрал лучших коней, повозки и колесницы, недельный запас провизии — и вперед! Полная боевая сотня и полусотня арсов на следующее утро были уже в пути.

Когда проезжали Малый Булгар, увидели, что он разрушен еще основательнее, чем Липов. Фактически эту южную крепость нужно было отстраивать заново. Зато, как ни странно, осталось цело их еще более южное городище Усть-Липье у впадения Липы в Танаис. Гребенское войско со своим обозом просто не прошло по местным топям и завалам.

Еще один трехдневный переход, и дарникцы подошли к Збыхову. За несколько верст до городища послышался могучий рев скота, и, когда совсем приблизились, увидали бескрайний стан степняков: сотни войлочных юрт и тысячи годов коней, коров и овец.

— Это же хазары! — воскликнул Сечень.

Действительно было чему удивиться: по существующему положению, хазары на правый берег Танаиса не переходили, а уж тем более не должны были подниматься вверх по течению Малого Танаиса. Конные разъезды хазарских лучников издали, не приближаясь, сопровождали колонну липовцев до самого Збыхова.

Лагерь русского кагана находился чуть на отшибе от городища, окружен был привычным кольцом повозок и белел остриями шатров. На триста гридей, определил Рыбья Кровь, опытным взглядом окидывая русский стан. Уж не в плену ли находится каган у этой орды степняков?

Однако каган Влас отнюдь не выглядел пленником, с приветливой улыбкой встречал липовского князя у своего шатра. Дарник осторожно косился по сторонам, ожидая увидеть гребенцев. Но нет, судя по доспехам и одеждам, вокруг были только айдарские гриди.

— Много ли с тобой дружины? — первое, что спросил каган.

— Полторы сотни мечей.

— Хорошо, — одобрил каган.

Было неясно: хорошо, что не так много, или хорошо, что не так мало.

Чуть погодя, после всяких досужих слов, каган и князь остались в шатре с глазу на глаз.

— Видел стан хазар? Как ты думаешь, что это такое? — испытывающе спросил Влас.

— Новый договор с тобой пришли заключать.

— Так, да не совсем. Ушли они из Хазарии, совсем ушли. Десять тысяч семей.

— Ого! — вырвалось невольное восклицание у Дарника.

— Просят дать им землю для поселения.

— Десять тысяч семей — это двадцать — двадцать пять тысяч воинов. Не многовато ли будет для простого расселения?

— Вот и мне все это говорят. Думал, хоть ты так не скажешь, — недовольно укорил каган.

Они помолчали.

— А еще требуют тебя в воеводы.

Ко всему готов был Рыбья Кровь, но только не к этому.

— Пойдешь?

— Обожди, обожди, какой воевода? Зачем им воевода? У них у самих такого добра хватает.

— Наш воевода должен быть, чтобы им переселялось спокойнее.

— Навроде заложника, что ли? — догадался Дарник.

— А это как посмотреть. Зная тебя, думаю, заложник из тебя вряд ли получится, зато воевода для такого дела в самый раз.

При дальнейшем разговоре выяснилось немало любопытных подробностей. Эта хазарская орда, во-первых, воспротивилась переводу своих вождей в иудейство, во-вторых, устала отдавать парней на войну с аланами и касогами, в-третьих, возмущена была новыми порядками, наступившими в Итиле: пять их воевод-тарханов казнили за проигранную битву.

— То есть как казнили? — изумился князь.

— А так. Теперь у них такое впредь и будет: проиграл битву — голову подставляй на плаху, — разъяснил Влас. — Новый визирь-иудей считает, что награждать воинов нужно только за победы.

— Но ведь военное счастье переменчиво?

— Кто бы говорил? — улыбнулся каган. — Вот ты бы очень хорошо там пришелся ко двору.

Дарник все никак не мог поверить в свое новое положение.

— Так это не шутка насчет воеводы для них?

— Буду я тебя для шутки вызывать из Липова. Самое главное, что отказаться ты уже даже и не можешь. Назад им возвращаться нельзя, просто возьмут и попрут, куда захочется. Начнется большая война со всеми нашими княжествами, а она никому не нужна. И неизвестно чем она может закончиться. Двадцать тысяч конных степняков — это не наши сотенные дружины.

— А мне-то что с ними делать?

— Поведешь их на своих «друзей»-ирхонов. Те, говорят, тебя хорошо на Славутиче потрепали. Вот и отомстишь по полной мере.

Что-то во всем этом не складывалось.

— А захотят они пойти на ирхонов? А что, если соединятся с ними и обрушатся на наш каганат или западные словенские княжества?

— Ты затем и нужен, чтобы не соединились и не обрушились, — как нечто простое и очевидное, пояснил Влас.

— Чего-то ты, каган, недоговариваешь, — заметил Дарник.

— А недоговариваю я то, чтобы ты не вздумал с новой ратью двинуться на Алёкму. Будет княжеский суд, и все между вами решим.

Вместо слов Рыбья Кровь достал из-за пазухи опись липовских потерь.

— Что это? — спросил каган, принимая пергамент.

— Вира для Алёкмы. Заплатит — уладим все миром.

— Разумно, — похвалил Влас. — Но клятву на мече ты мне все же дай.

Каган позвал своих воевод и тиунов, и в их присутствии Дарник поклялся до княжеского суда не мстить князю Алёкме. Но предложенные слова «не приступать к Гребню и не творить разорение гребенской земле» Рыбья Кровь сказал по-другому: «Не проливать крови гребенских людей».

— Это что же, если ты всех алёкминцев повесишь, это тоже будет не проливать крови гребенских людей? — насторожился один из воевод.

— Если мне удастся всех его гридей переловить без крови, то тогда таких молодцов не зазорно будет и повесить, — насмешливо откликнулся Дарник.

Присутствующие от души посмеялись его шутке.

— Смотри, ты на мече поклялся! — строго предупредил каган.

Все произошло так скоро и внезапно, что Дарник даже не сразу сообразил, что обрекает себя и своих воинов на еще одну зиму без отдыха и даже без подходящего зимнего пристанища, ведь не считать же пристанищем войлочные юрты, занесенные сугробами. Да и вообще, что это за дело такое: с горсткой людей пребывать среди целого моря чужеродных, отнюдь не самых добродушных степных воинов? Однако назад отступать было уже поздно.

— Ну хорошо, разобью я с ними ирхонов, а дальше что? — спросил Дарник, когда они снова остался с каганом наедине.

— Да ты думаешь, этим хазарам много надо? Хорошо перезимовать, и только.

— А весной что?

— А весной они оглядятся и станут требовать товаров за своих коров и овец. На этом всегда оступались города и землепашцы — требовали слишком большую плату за свой хлеб, ткани и железо. У степняков все просто: не хотите меняться по-честному — заберем ваше барахло даром. Это для тебя будет самым трудным: удержать от большой корысти таврических и словенских купцов. Ну да ты торговаться умеешь.

— А потом что? — уныло повторял Дарник, со вниманием слушая откровения кагана.

— А дальше у тебя две дороги: на Таврику или на запад за Славутич.

— И сколько это будет продолжаться?

— А сколько получится. Пока мы не натравим на них других степняков. Словом, без хорошей брани ты с ними не останешься, это я тебе обещаю.

«Ободренный» столь сомнительным образом, Рыбья Кровь вместе с Власом стали принимать тарханов хазарских улусов.

Их было пятнадцать человек во главе с ханом Сатыром. Они входили в каганский шатер размеренным шагом и чинно занимали указанные им места. Толмачей не было, почти все тарханы прекрасно понимали по-словенски. На всех подчеркнуто не было никаких боевых принадлежностей, а лишь мирные полотняные халаты, вышитые орнаментами, свидетельствующими о принадлежности к определенному роду и улусу. С удивлением Дарник отметил среди них трех женщин. Каганский тиун шепотом объяснил ему, что они представляют здесь своих мужей-тарханов, которые по какой-либо причине не смогли явиться.

Когда все собрались, слуги внесли еду и питье. Трапеза проходила в молчании, степная учтивость требовала сначала привыкнуть к присутствию друг друга. Дарник, как невеста на выданье, почти не поднимал глаз, зато хорошо чувствовал пронзительные взгляды гостей, время от времени обжигавшие его.

— Липовский князь Дарник Рыбья Кровь принимает ваше приглашение, — вдруг без всякой подготовки заявил Влас.

Снова последовало продолжительное молчание.

— Теперь послушаем князя Дарника, — еще более неожиданно произнес каган.

Как хорошо, что у него уже был опыт общения с мирархом Калистосом!

— Я хочу в каждый ваш улус направить своего воеводу. Распоряжаться он не будет, просто мне нужны везде свои глаза и уши.

Сатыр чуть заметно согласно кивнул головой.

— И от каждого улуса мне нужен доверенный человек тархана, чтобы каждое утро приходил ко мне по мелким делам улуса.

Хан снова кивнул.

— Еще мне нужен мудрый хазарский советник, чтобы он остерегал меня нарушать ваши законы и обычаи.

По бесстрастным лицам тарханов пробежало одобрительное оживление — это условие липовского князя особенно пришлось им по душе.

— Вот видишь, у тебя все отлично получится, — похвалил каган, когда тарханы с ханом ушли.

— И все равно я не очень понимаю, кем я буду при них, — продолжал сомневаться Дарник. — Проводником, чтобы говорить: сюда идти, а сюда не идти? Или действительно главным воеводой? А тогда хан Сатыр кто: судья в хазарских семейных спорах?

— Ты же понимаешь, что заранее это определить невозможно и ни в какой договор не запишешь. До сих пор не понял, что мечом махать для князя не самое главное? Только что ты отлично говорил с ними, продолжай в том же духе, и скоро они тебя будут слушаться не хуже арсов.

На следующий день каган свернул свой стан и отбыл с дружиной в Айдар, оставив липовского князя наедине с целой ордой чужеземных людей.

Дарник пребывал в озадаченности недолго. После кутигурского и критского походов было как-то стыдно допускать, что он с чем-то или с кем-то может не справиться. Первый подводный камень ожидал его в лице собственного войска.

— Вот так и пойдем с ними, с хазарами, куда-то зимовать?! — в негодовании воскликнул сотский Карась, отличившийся при осаде Липова против гребенцев и напросившийся идти с князем в Збыхов.

— Действительно, ты бы нас сначала спросил! — поддержал его Сечень. — Все князья сперва со своими воеводами советуются.

— А хазары хоть жалованье нам какое положат? — невпопад сказанул вожак арсов.

— Ну да, бараньим жиром и бычьими пузырями, — весело оскалился Корней.

Князь молча слушал.

— Знаешь, нас в семье было семеро братьев, — более спокойно заговорил Сечень. — Один брат у нас был самый ловкий и сообразительный. Так отец ему снова и снова давал разную работу, все более тяжелую, пока тот в конце не падал без сил. Каган Влас мне напомнил моего отца. Тоже небось ждет, когда ты сломаешься.

— Все, что вы говорите, верно, — заговорил, наконец, Дарник. — И я кругом перед вами виноват. Теперь об этом забыли и думаем о другом. И сами приготовьтесь, и бойников приготовьте быть внимательными и осмотрительными. Раз каган нас позвал, значит, мы во всем каганате самые лучшие и, кроме нас, с этим делом никто не справится. Вы сейчас среди степняков, они всю жизнь живут под открытым небом. Упаси вас боги сказать им, что вы устали и хотите зимой не вылезать из теплой избы. Этот позор потом ничем не отмоешь.

— Так что же нам теперь в их юртах жить и в банях больше не мыться? — не унимался Карась.

— Да, не повезло тебе, хотел здесь перед каганом покрасоваться, а попал вот в такой переплет, — заметил ему Корней.

Воеводы добродушно заулыбались, что тотчас сняло последнее напряжение. Раз новичок больше всех пугается и ропщет, то им, изнуренным и вялым полуторагодичными странствиями, достойней быть повыдержанней и повыносливей. Чтобы подсластить воеводам их горькую участь, Рыбья Кровь пообещал ввести новые чины: полутысяцких и тысяцких, а полусотских и сотских поднять до полухорунжих и хорунжих. Не беда, что у такого полутысяцкого сейчас под началом всего двадцать человек, зато новое высокое звание само окрыляет любого.

Потом была поездка князя с Сатыром по всей орде. Разбитая на пятнадцать улусов, она со своими стадами и ставками занимала огромную территорию, чтобы ее всю объехать, понадобилось полтора дня. Везде высоких гостей встречала обильная трапеза, так что к концу дня Дарник уже не мог продохнуть от съеденного мяса. Дважды ему предлагали отдохнуть в отдельной гостевой юрте. Но оба раза к юрте прилагалась красавица-хазарка, и князь испуганно отказывался от такого отдыха. Слабо разбираясь в обычаях степных хазар, он опасался, что таким образом его пытаются породнить с тем или иным улусом в пику другим, не столь расторопным хозяевам.

Сатыр, узнав про его опасение, захохотал:

— Я знаю, что вы, словене, больше всего заботитесь о чести своих жен. У нас все иначе. Для нас честь, когда дорогой гость делит ложе с нашими женщинами.

— Разве у вас не бывает ревности? — удивлялся Рыбья Кровь.

— Наша ревность там, где наносится ущерб нашему роду.

— Но разве дети от чужеземцев, это не ущерб вашему роду?

— Любой путник, что отправляется в чужие земли, всегда имеет храброе сердце, крепкое здоровье и находчивый ум. Его кровь делает хазарский народ сильнее и выносливее. Посмотри вокруг, и ты сам все поймешь.

Дарник посмотрел и в самом деле понял то, что еще вчера приводило его в недоумение. Он никак не мог определиться, на кого больше всего похожи хазары. Вроде бы в основном смуглый и черноглазый народ. Но тут же попадаются и рыжие, и светловолосые с серыми и голубыми глазами, есть и плосколицые с глазами-щелочками, и почти чернолицые с орлиными носами. Теперь, после нехитрого разъяснения, все стало на место.

— А чужих детей никто не дразнит незаконнорожденными? — продолжал он интересующий его разговор.

— Разве можно любить женщину и не любить ее детей? — чуть свысока спрашивал уже Сатыр. — Для хазар бесчестье любить своего трусливого и глупого ребенка больше, чем чужого, обладающего выдающимися способностями.

— А ты сам тоже отдаешь своих жен гостям? — решился на прямую дерзость князь.

— Хана и тарханов это не касается. Наша кровь считается и так самой лучшей.

Этот обмен суждениями как-то по-особому сблизил Дарника с Сатыром, несмотря на двойную разницу между ними в возрасте. О военных делах не говорили ни слова. Князь предпочитал не столько получать точные ответы от других, сколько делать свои собственные выводы из увиденного.

Даже по приблизительным прикидкам становилось ясно, что войска здесь даже не двадцать, а все тридцать тысяч. Вот только войско это вряд ли было достаточно боеспособным. По сто гридей-нукеров у каждого тархана и триста таких гридей у хана еще представляли какую-то силу за счет выучки, хороших мечей и доспехов. Толпы же парней-пастухов имели лишь сулицы и кистени для отпугивания волков. Даже луки были далеко не у всех. Возле юрт стояли целые снопы пик и на специальных козлах висели связки круглых кожаных щитов — но это опять был войсковой самообман. Многие парни ходили пешком, занимались возле юрт какой-то работой, видимо, отправив своих скакунов пастись в табуны.

Первым желанием Дарника было попросить Сатыра устроить общие боевые игрища, чтобы увидеть, на что эти пастухи способны, но он сразу же передумал. Орде необходимо было срочно перемещаться на новые выпасы, тут не до смотрин перед каким-то липовским князем. Да и ничего особого игрища не покажут. Разумеется, две-три сотни богатырей среди такого множества наверняка найдутся, не в них же суть военной силы всей орды.

— Почему ты ничего не спрашиваешь? — не выдержал дарникской безучастности хан.

— От моих вопросов дело не станет ни лучше, ни хуже, а сам я попаду в глупое положение. Лучше все понимать без лишних слов.

Сатыр заулыбался:

— И что ты уже успел понять?

— Что ты, хан, волнуешься больше меня.

— Из-за чего это мне стоит волноваться? — опешил от его слов хан.

— Я рискую только своей жизнью, а ты — родовой честью. Следишь за каждым своим словом, чтобы не уронить себя в глазах поданных. От меня тебе урона никакого не будет, я же обещал соблюдать ваши обычаи.

Некоторое время Сатыр ехал молча, обдумывая услышанное.

— А ведь ты прав, — признал он, дружески улыбаясь. — Похоже, мы с тобой поладим.

Так и не осмотрев до конца все улусы, они остановились в одном из них на ночевку. Для ватаги арсов выделили две больших юрты, князю, как и положено, юрту отдельную. Незнакомые запахи, мерцающий очаг посреди юрты, звериные шкуры в качестве подстилки и одеял очаровали его. Из предложенных четырех девушек он выбрал самую простоватую и полную просто потому, что она безразлично смотрела в сторону, мол, ее-то точно чужой князь не удостоит вниманием. О какой-то особой благодарности степной простушки Дарник думал меньше всего. Печаль по Адаш продолжала жить в его сердце и удерживала его от более заинтересованного выбора.

Благодарности от Болчой, так звали девушку, действительно не последовало, зато случилось легкое и забавное времяпрепровождение. Дарника еще со времен Бежети сильно удивляло, как это люди придают такое значение большой любви. Сами маленькие, а любовь непременно хотят большую. Тут из малой любви женщины способны сотворить для мужчины массу неприятностей, что же вышло бы из большой? Сам он всегда с подозрением относился к призывным взглядам незнакомых красавиц, для него это было как непрошеное вторжение в него, в Дарника, хотелось, чтобы они приложили к своим глазам еще что-нибудь интересное. Он и в наложницах ценил прежде всего их своеобразие и то конкретное, что они в нем вызывали. К скромной Зорьке следовало обращаться за ласковостью и душевностью, к шумной Черне — за упреками и столь же пылкими прощениями, к мужиковатой Саженке — за ее интересом к войсковым делам, к великовозрастной Шуше — за материнским успокоением, к молчаливой Адаш — за женской таинственностью и необременительностью, к честолюбивой Всеславе — за умным словом и безупречными приличиями.

И вот сейчас в лице Болчой он получил обыкновенную хохотушку. На людях сама скромность и сдержанность, с ним наедине она тотчас зажигала и уже не тушила веселые светлячки в своих хорошеньких карих глазках. Мало зная словенских слов, она без всякого стеснения заменяла их жестикуляцией не только рук, но и плеч, бровей, губ и даже ног, заставляя его не понимать, а догадываться о том, что хочет высказать. А еще она боялась щекотки, из-за чего почти всякое к ней прикосновение заканчивалось тихим заливистым смехом. Единственным спасением от этого было поплотнее прильнуть к его телу, тут она про щекотку забывала. Словом, княжеская искушенность в любовных играх подверглась весьма существенному дополнению.

Наутро, выйдя из юрты, Дарник подозвал к себе одного из ханских тиунов и спросил, может ли он взять с собой ночевавшую с ним девушку.

— Дай ее семье коня с седлом и забирай, — сказал Тиун.

— А если мне потом придется вернуть ее? — осторожно поинтересовался князь.

— Отдашь два коня с седлами и вернешь.

Такой расчет слегка смутил Дарника, но он все же не хотел отказываться от задуманного. В его дружине было двадцать запасных коней, и пожертвовать тремя из них он вполне мог себе позволить.

Чуть погодя за утренней трапезой князь заметил веселые перешептывания среди свиты хана. Сатыр тоже обратил на это внимание и, когда приближенные ему все объяснили, затрясся в беззвучном смехе своим дородным телом. Дарник понял, что смеются над ним.

— Так ты готов два коня отдать, чтобы вернуть наложницу в семью? — спросил хан у князя, продолжая смеяться.

— Запросто, — Дарнику самому было смешно, что он столь легко попался на такой простой розыгрыш.

— А для хазарской свадьбы готов?

— Для свадьбы нет, не готов.

— Хорошо, тогда она будет твоей походной женой. Но потом или женишься, или вернешь назад.

Выкупа за Болчой не потребовалось, она досталась Дарнику вместе с юртой и повозкой для перевозки юрты в качестве подарка от хана.

Так началась его новая степная жизнь. Осмотрев последние улусы, Сатыр с князем вернулись в главную ставку.

— Я думаю завтра с утра двинуться в путь, — сказал хан, слезая с коня возле своей златоверхой юрты.

Рыбья Кровь тоже спустился на землю, готовый то ли идти в юрту, то ли возвращаться в свой шатер.

— Было бы лучше, если бы мы двинулись прямо сейчас, — как что-то малозначащее, произнес князь.

— Почему лучше? — насторожился хан.

— Внезапность всегда лучше долгой подготовки.

— Ты хочешь узнать, как быстро мы можем собраться в путь?

— Я хотел бы узнать, все ли как надо станут слушаться своего хана. — Дарник спокойно смотрел на вспыхнувшее от досады лицо Сатыра, как бы говоря: ты хотел, чтобы я что-то спрашивал, вот я и спрашиваю.

Тяжелое осеннее солнце уже перевалило на вторую половину дня, и выходить в ночь было совсем не с руки, но, что делать, если в устах пришлого воеводы прозвучал откровенный вызов. Повернувшись к свите, хан выкрикнул по-хазарски команду, вызвавшую замешательство воевод и тиунов. Не обращая на них внимания, Сатыр повернулся к начальнику стражи и отдал новый приказ. Немедленно из юрты для охраны вынесли огромный конусообразный барабан и пятихвостное знамя, которым заменили однохвостное знамя, стоявшее возле ханской юрты. Загудел, застучал барабан, обращая все взоры в сторону сигнала, призывающего сворачивать и складывать походное имущество и отправляться в дорогу. Следом за тем на коней вскочили пятнадцать гонцов и, получив от начальника стражи вместо грамот продолговатые медные пластины с ханским знаком, помчались в разные концы хазарского стана.

Дарник не уходил, дожидаясь, что будет дальше. Хан тоже стоял рядом, свирепо поглядывая на приближенных и наблюдая, как все вокруг пришло в движение: разбирались юрты, на повозки и волокуши укладывали вещи, паковали вьюки для лошадей и верблюдов. Трижды к хану подъезжали посланцы от тарханов, пытаясь что-то объяснить, на что следовал гневный ответ Сатыра. Дарнику было слегка совестно за то, что он все это затеял, однако давать отбой было уже невозможно, так же как и извиняться перед ханом. Несколько раз ловил на себе хмурый взгляд Сатыра, но продолжал напускать на себя вид спокойного созерцания.

— А твоя дружина готова? — спросил хан, просто чтобы что-то сказать.

— Я ее никогда не спрашиваю, готова она или нет.

— А я думал, у вас все решает не только князь, а совет старших воинов.

— Вчера совет старших воинов возмущался, что я согласился идти с твоей ордой, — признался Рыбья Кровь.

— И что? — Сатыр на минуту забыл даже о своей сердитости.

— Я сказал, что они правы, и пошел спать.

К ханской юрте приблизился отряд вооруженных всадников человек в триста.

— Это наша передовая тагма. Тебе вести ее. Готов? — Теперь уже хан испытывал вредного гостя.

Полдня Дарник думал, как именно он будет направлять все это скопище людей и скота, и вот этот момент настал. Всего-то и понадобилось вскочить в седло и присоединиться с ватагой арсов к тагме хазар. Эктей, старший сотский тагмы, был назначен ханом также и советником князя. Худой и длинный тридцатилетний молодец, он на голову возвышался как в пешем, так и в конном виде над прочими хазарскими воинами. Насколько Дарник любил высоких людей, но такой перебор, особенно в конном строю не слишком понравился ему, так как заставлял его самого как можно выше выпрямляться в седле. Сделав над собой усилие, князь постарался не замечать этого. И через час они с Эктеем ехали впереди, как ни в чем не бывало переговариваясь о неотложных делах.

— Я хочу в каждое улусное войско послать по одному воеводе с двумя гридями, — бросал князь сообщение-вопрос.

— Хорошо, — кивал головой хазарин.

— Моя дружина завтра с утра присоединится к твоей тагме.

— Пускай.

— Можешь ты сам решать нападать на того, кто встретится, или тебе нужен приказ хана?

— Мы в вашей земле, приказ о нападении мне можешь отдать ты.

От такого ответа Рыбья Кровь сразу почувствовал себя намного вольготнее: с развязанными руками предводительствовать было гораздо приятнее.

Отряд двигался тремя отдельными сотнями в ряд на расстоянии полуверсты друг от друга, придерживаясь левого берега Малого Танаиса. При каждой сотне имелась повозка-двуколка с крытым верхом, запряженная парой лошадей, назначение ее было для Дарника не очень понятно. Любые островки леса или кустарника вокруг мелких логов, наполненных дождевой влагой, воины тщательно прочесывали, нередко спугивая зайцев и кабанов. Если попадался взгорок, обязательно въезжали на него, чтобы лучше осмотреться вокруг. Однажды вышли к селищу гребенцев, состоявшему из двадцати — двадцати пяти мазанок, окруженных высоким каменистым валом. Успокоив жителей и посоветовав им день не выходить из селища, Дарник оставил там две пары арсов со своим рыбным знаменем, дабы оберегать селище от проходящей мимо орды.

Каждые два-три часа от их отряда отделялся гонец и скакал назад.

— Что он должен передать? — спросил князь, когда Эктей отослал второго гонца.

— Что у нас ничего не случилось.

К вечеру на пути попалась совсем маленькая речушка, впадающая в Малый Танаис, и Эктей, до этого довольно сонный, тотчас встрепенулся. Хазары заскакали вдоль речушки, то заходя с лошадьми в воду, то тут же выскакивая из нее. Некоторые пересекли речушку вброд и повторяли свои заходы и выскакивания на другом берегу. Загадка разрешилась, когда речушку несколько раз пересекли туда-сюда двуколки, — необходимо было найти не один-два брода, а добрый их десяток, причем таких, которые могли бы преодолеть и тяжелые двухосные повозки.

Здесь же, на берегу речушки, под мелким дождем передовой отряд разбил свой стан. Воины из ракитника соорудили шалаши, накрыв их кожаными полостями. Костры разводить получалось плохо, поэтому вся вечерняя трапеза состояла из холодного копченого мяса и сыра. Дарнику с Эктеем досталась одна крытая двуколка на двоих, которая как раз и предназначалась для ночевки сотских, в ней можно было даже полулежать, подогнув ноги. Эктей расспрашивал про Романию, Дарник как мог отвечал.

Позже, когда к их стану подошли липовцы и выставили свои палатки, князь перешел в собственный шатер. Здесь у него состоялся совет с вожаками всех ватаг.

— Тех, кто хочет вернуться в Липов, я постараюсь отправить, но с одним условием, чтобы вместо каждого из них пришел другой гридь или бойник, — пообещал вожакам Рыбья Кровь. Потом долго объяснял тем, кого направлял в улусы, как им следует там себя вести.

Утром сорок пять липовцев в сопровождении хазарских гонцов разъехались по улусам, и при Дарнике осталась лишь сотня воинов.

Так как передовой отряд до речушки успел пройти два дневных перехода всей орды, Эктей сказал, что они останутся здесь на весь день. Такая задержка Дарнику не очень понравилась, но пока он воздерживался показывать свой нрав, Чтобы чем-то занять себя, с десятью арсами поскакал к хану. Сатыра он застал греющим промокшие ноги в большой повозке. Вся орда, переночевав не выставляя юрт, снова медленно двигалась в сторону передового отряда. Рассказы о быстрых перемещениях степняков оказались вымыслом — в день вся их масса, обремененная тысячными стадами скота, могла переместиться не более чем на пятнадцать — двадцать верст.

— Все ли хорошо? — спросил хан, угрюмо глядя на князя.

— Мне нужны еще воины.

— Много?

— По сотне от каждого улуса.

— Зачем?

— Без дела они не останутся.

Сатыр задумался.

— Где будем переправляться на правый берег реки?

— Зайдем за Гребень и переправимся, — ответил Рыбья Кровь.

— Мне ваш каган сказал не приближаться к Гребню, даже если князь Дарник будет сильно просить об этом. Нам лучше оставить его в стороне.

— Очень хорошо. Тогда я поворачиваю всю орду в обход Гребня.

— Это будет лучше всего, — хан остался доволен согласием князя.

Вернувшись к передовой тагме, Дарник передал приказ Сатыра Эктею. На следующее утро, покинув удобную переправу, передовой отряд повернул на север.

Спустя неделю в их стан прибыл со свитой хан узнать, долго ли еще им придется отклоняться в сторону от главного направления.

— Завтра же повернем на запад, — заверил его князь и отослал в Усть-Липье, до которого оставалось совсем немного, и дальше на Липов две ватаги бойников.

Передовой полк, в котором уже было две тысячи воинов, развернулся на запад, потом стал чуть забирать к югу и через неделю после визита Сатыра вышел… к левобережной части Гребня!

За это время Рыбья Кровь успел и много и мало. Много, потому что явившиеся к нему улусные сотни признали в нем своего предводителя. После собственных хазарских воевод, умеющих только кричать и сердиться, спокойное, ровное поведение липовского князя завоевало всеобщие симпатии простых пастухов. А неспешное увеличение разнообразных нагрузок внушило им, что их действительно превращают в хороших воинов. Мало же, потому что даже самые лучшие наездники и стрелки из лука быстро к строгому порядку не приучаются.

Порка плетьми была обычным наказанием для хазар. Но Дарник от нее сразу же отказался.

— Одно дело, когда их порешь ты, их дальний сородич, другое дело я — чужой князь, — объяснил он Эктею. — Они не простят мне этого, сколько себя будут помнить.

Советник, в свою очередь, отверг выставление провинившегося голышом у позорного столба, что практиковалось у дарникцев, определив, что это еще хуже, чем порка, да и холодно уже для таких наказаний.

— Хорошо, пусть тогда будет самое страшное для наездника: спустим его на землю, — решил Рыбья Кровь.

И всех нарушителей войскового порядка отныне стали привязывать к хвосту собственного коня: не можешь быть добрым воином, походи денек пешком — подумай. Не тяжелое, в общем то, испытание, но оно оказалось весьма действенным — никому не хотелось подставляться под насмешки собственных товарищей.

Легко восприняли степняки и ряд новых для себя команд и построений. Мчались в атаку уже не общей толпой «кто кого перегонит», а выстроенными в затылок друг другу десятками, причем каждый накрепко запомнил, за кем из своего десятка ему следует скакать. При таком строе сотня по команде могла быстро и без замешательства на полном скаку разделяться надвое и с флангов охватить воображаемого противника. Освоили пастухи и атаку волнами, когда ровные линии летящей конницы соблюдают двухкорпусный промежуток между собой. Очень понравилась им введенная Дарником парность воинской службы, когда у каждого был свой постоянный напарник, что позволяло меньше беспокоиться о чем-то не услышанном или сделанном не так. С удовольствием переняли и липовскую очередность выполнения всех команд. Вскоре, стоило словенскому сотскому на скаку поднять руку с двумя пальцами и указать направление, как от сотни в указанном направлении отделялись четыре всадника, чья очередь подошла действовать первыми.

Стрельба на полном скаку из лука, метание сулиц и рубка топорами чучел из веток у хазар выходили более-менее прилично. Зато совсем не получались лобовые атаки пиками. Сама пика, опирающаяся на веревочную пятку, дабы вложить в удар всю силу и вес лошади, приводила их в недоумение.

— Неужели есть кто-то, кто будет стоять и ждать, когда его проткнут этой штукой? — удивлялся даже Эктей. — Четверть лошадей просто не доскачет до полного сближения, их перебьют из луков.

— Для этого и существуют конные доспехи, чтобы не дать вражеским лучником подстрелить ваших коней, — убеждал его Дарник.

— Ты же сам говорил, что от такого удара рвется веревка и пика ломается?

— Зато она успевает проткнуть коня вместе со всадником или двух-трех пешцев.

— Не лучше ли при сближении метать с десяти шагов малые копья?

— Хорошо, метайте сулицы, — вынужден был уступить князь.

И совсем не желали хазары строиться плотным пешим строем. Сколько ни показывал Дарник, выстраивая панцирной «черепахой» свою дружину, что она совершенно неприступна ни для пеших, ни для конных атак, пастухи оставались глухи к его словам. Подобный способ сражения казался им не совсем мужественным и даже унизительным.

Слушая их возражения, князь наконец-то понял, почему никто из иноплеменных войск, с которыми он сталкивался, ни разу не захотел перенимать его камнеметные колесницы или китайские десятизарядные арбалеты. Странно еще, как это калачские хазары догадались покупать у ромеев биремы и горшки с зажигательной смесью? Перенять чужое новшество значило для многих, если не для всех, — умалить доблесть своего племени и своих предков. Ну что ж, будем обходиться тем, что имеем, сказал себе Дарник и задался целью создать в передовом полку катафрактную тагму.

Кожаные конские доспехи уже имелись в орде, но применялись чаще для парадных выездов, чем для боя, из-за их тяжести и громоздкости. Да и запасных лошадей было больше чем достаточно, чтобы не слишком заботиться об их сохранности. Князь распорядился по-своему, запросил у тарханов несколько подвод кож и засадил литовских умельцев шить конские доспехи по имеющимся образцам. А пока доспехи готовились, вытребовал приводить в передовой полк по две сотни запасных коней ежедневно. На них, кроме всадника с седлом, водружали дополнительный трехпудовый груз и устраивали в таком виде скачки на три версты и двадцативерстный переход. Из пяти степных лошадок выдержать такое испытание могла лишь одна. Ее оставляли для будущей катафрактной тагмы, а остальных возвращали в табуны.

Когда среди молодых хазар пошли разговоры, что они-де оторваны от своих жен, Рыбья Кровь, что называется, вошел в положение. Через Эктея попросил присылать из улусов подмену для их воинов, с тем чтобы каждый третий день все они могли проводить со своей женой. Липовцы такую поблажку хазарам восприняли с неудовольствием. Князь их успокаивал:

— Это же вам только на пользу, пусть они видят, что у словен более тяжелые условия службы, и никто не жалуется.

— Да ты и так нам продохнуть не даешь, — слышалось в ответ.

Не имея полной возможности распоряжаться степняками, Дарник стремился воздействовать на них через своих гридей, придумывая последним, в самом деле, все более сложные боевые занятия. Не отлынивал и сам, перед всем честным воинством через день показывая свое владение парными мечами, лепестковым копьем или метание двух топоров одновременно. Ну а когда он на восьмой или десятый день попросил двух лучших хазарских метателей бросать в него легкие копья и все десять сулиц перехватил в вершке от своей груди, это поставило для молодых степняков последнюю, самую убедительную точку в его княжеском и воеводском достоинстве. Ведь ничто так не действует на двадцатилеток, как телесная сила и ловкость их ровесника, к тому же не обладающего какими-то особенно внушительными габаритами. Это мастерство, наложившись на рассказы о победах липовского князя, породило еще одни, теперь уже хазарские слухи о его колдовской непобедимости.

Осень между тем множилась дождями, ветрами и холодом. Шалаши из ветвей и кожаных полостей сменили малые легкие юрты и большое число повозок-двуколок, по одной на каждых два десятка воинов. Теперь их стан на ночь непременно окружался кольцом юрт, повернутых входом внутрь кольца, и повозками, стоящими между ними. Не самая надежная ограда, но вполне достаточная, чтобы успеть проснуться и как следует вооружиться. В центре стана ставились юрты сотских, в которых хозяйничали их жены. Не обошло девичье внимание и липовских воевод, даже юного Корнея, приставленного к одной из улусных сотен.

— Моя говорит, если я на ней женюсь, то смогу в приданое тысячный табун лошадей получить, — балагурил бывший шут. — Ну как можно от такого счастья отказаться?

— А тебе, князь, за Болчой сколько лошадей обещано? — подтрунивали над Дарником воеводы.

— Наверняка меньше, чем Корнею, — благодушно отвечал он.

Став походной женой главного словенина, Болчой тут же вообразила себя самой главной среди всех других словенских жен и принялась командовать ими направо и налево, что являлось бесконечным поводом для веселья всей липовской дружины. Никто из гридей и бойников не придавал их нынешнему положению серьезного долговременного значения.

Эктей за эти две недели, видя, как толково князь справляется со своими войсковыми обязанностями и сам несколько теряясь от двухтысячной массы воинов, благоразумно отдал первенство Дарнику, вполне довольствуясь ролью второго лица.

И вот при таких обстоятельствах передовой полк хазарской орды достиг столицы Гребенского княжества.

— Мы ведь хотели Гребень обойти стороной? — удивился Эктей.

— Это не мое княжество, я не очень хорошо знаю здешние пути, — оправдывался Дарник, не слишком стараясь, чтобы ему поверили.

В Гребне между тем хорошо были осведомлены о всем движении хазарской орды и никто не сомневался, что Дарник повел ее на север на соединение с собственным войском, чтобы потом всей силой обрушиться на их город. И появление передового полка привело гребенцев в трепет. Кто мог, перебирался за Малый Танаис на правобережье, а то и вообще на лодиях уплывал в Айдар или вниз по течению реки. Алёкма раздал оружие всем, кто хотя бы говорил, что намерен сражаться с липовским князем. Однако общий страх сковывал самые отважные сердца.

Заверив Эктея, что он вовсе не собирается сражаться с Алёкмой, Рыбья Кровь, тем не менее, расположил полковой стан перед Северными воротами города, как если бы собирался его осаждать. В то же время три пригородных городища получили охранные знамена, и никто им особых насилий не чинил. Пропустили дарникцы и торговый караван короякцев, рискованно вышедший из Гребня и направившийся по Короякской дороге. Два дня простоял передовой полк ничего не предпринимая, развлекая себя лишь изготовлением осадных башен, больших пращниц и штурмовых лестниц на виду у горожан.

— А вдруг хазары откажутся идти на приступ? — сомневались воеводы.

— Какой приступ? С чего вы взяли? — делал удивленные глаза князь. — Мы только попытаемся научить этих пастухов лазить по лестницам.

Когда сообщили, что из города вышли переговорщики, он приказал накрыть богатый стол и принял их со всем княжеским радушием.

— Ты поклялся на мече, что не будешь проливать кровь гребенцев, — напомнили ему переговорщики.

— Никто гребенскую кровь проливать не будет, — заверил их Дарник. — Я пришел сюда торговать, а не сражаться. — И он протянул им пергаментный свиток, на котором был подробно расписан весь торговый строго зафиксированный обмен: живой скот, мясо, кожи и шерсть на муку, овес, льняное полотно, чугунную утварь, мед, топоры, подковы, наконечники стрел и сулиц.

Переговорщики переглянулись, хитрость Дарника для них была очевидна: как только они откроют ворота для вывоза товаров, в них тут же ворвутся липовско-хазарские конники.

— Ниже по реке есть отмель, там очень хорошо вести торговлю, — заметил старший переговорщик.

— Вот и отлично. Я думаю, за месяц мы с вами там управимся, — князь одарил переговорщиков самой дружеской из улыбок.

У тех испуганно вытянулись лица.

— Как за месяц? Мы постараемся торговать быстрее.

— Это будет еще лучше. — Рыбья Кровь не пожалел еще одну улыбку.

Когда к Гребню прибыл разгневанный хан, на отмели ниже по реке вовсю шла меновая торговля. Из города прибывали лодии с заказанными товарами, а взамен в Гребень везли хазарские припасы. Тут же расхаживал со своими арсами Дарник, отчего у гребенских торговцев все буквально валилось из рук.

— Что это такое? — изумленно спросил Сатыр.

— Торгуем, — безмятежно отвечал князь. — Я уже послал гонцов в улусы, чтобы гнали сюда больше скота. Самое время от его излишков избавиться. Видишь, какие в Гребне купцы покладистые, берут все не торгуясь?

Хан весело смеялся — ну как на такое можно сердиться.

— А зачем к приступу все готовишь?

— Да нет никакого приступа, просто хочу показать твоим воинам, как можно через стену перебираться.

И точно, когда были готовы обе осадные башни, их подогнали друг к другу, и толпы хазар гуськом взбирались на одну из них, переходили по узкому мостику на другую и благополучно спускались на землю. Позже бегали к башням с лестницами и взбирались по ним на верхнюю площадку. И все это на виду у города и всего стана.

Ничего более решительного не предпринималось, и несколько успокоенные бездействием хазар гребенцы решились выпустить из северных ворот свой торговый караван на Корояк. В полуверсте от городских стен караван остановили липовцы, отобрали не только все товары, подводы и лошадей, но даже верхнюю одежду купцов и охранников, так что тем пришлось в одних портках и портянках вместо сапог возвращаться в город.

— Это вам в счет виры за Липов! — улюлюкали им вслед дарникцы, впрочем, строго воздерживаясь от рукоприкладства — таково было распоряжение князя.

Неизвестно сколько бы они еще куражились над полуосажденным городом, если бы из Липова не прибыл сменный отряд бойников, а с ним сама княжна Всеслава со своими дружинниками.

— Если муж не хочет разделить с женой теплый дом, то жена разделит с ним походный шатер, — объяснила она напоказ Дарнику и окружающим свое появление.

Князь промолчал, не найдя что сказать в ответ равноценное, зато позже, когда они остались с женой наедине, был более красноречив:

— Я дал слово хазарам, пока буду с ними, придерживаться их обычаев. А один из обычаев такой: при появлении знатного гостя не только накормить его, но и уступить ему на ночь свою жену.

— Ты шутишь? — не поверила она.

— Спроси кого хочешь.

— И ты меня тоже уступишь кому-нибудь?

— Вынужден буду. Увы!

Княжна была в сильной растерянности.

— Давай вот что. Отсюда ты едешь в Айдар и вместо меня присутствуешь на княжьем суде против Алёкмы. Что мы решили с него брать, ты знаешь. Чем я занят, все князья тоже знают. Можешь почаще там говорить, что видела под Гребнем у мужа войско в тридцать тысяч мечей. В общем, сама придумаешь, как всех князей зажать в кулак. Ты это сможешь. Главное: не уступай ни одного дирхема, не сбивайся с ровного голоса, и твое имя прогремит на весь каганат громче моего.

Рыбья Кровь знал, как сыграть на тщеславии жены: через час Всеслава ни о чем другом, кроме своего блистания во дворце кагана, уже думать не могла. Дополнительно напугав ее, что сейчас к нему прибудет хан Сатыр, который вряд ли откажется от такой словенской красавицы, Дарник в тот же вечер отправил жену в Айдар, успешно избежав с ней постельной близости. Это тебе за Адаш, мстительно думал он.

Сменные ватаги прибыли в двойном количестве — все же нашлись в Липове охотники поучаствовать в новом походе своего князя. С собой они привезли двенадцать повозок, доверху нагруженных воинскими припасами. Помимо оружия и доспехов захватили множество заказанных Дарником наградных фалер, знаков различия для малых и больших воевод, изрядный запас знамен, а также несколько рулонов цветных материй для изготовления из них лент различия. Уже через два-три дня весь передовой полк украсил такими лентами и себя и своих коней, так что издали стало видно, кто к какой тагме или сотне принадлежит. Стояние у Гребня утратило дальнейший смысл, и, так ничего враждебного городу не предприняв, Рыбья Кровь велел сворачивать стан и двигаться дальше.

Еще два дневных перехода, и вся орда начала переправу на другой берег Малого Танаиса. Нашли рыбачье селище с десятком лодок, хороший прибрежный лес для сооружения плотов и взялись за дело. Несколько суток вокруг стояло неумолчное мычание, блеяние и ржание многих тысяч животных. Князю представилась редкая возможность разглядеть на малой площади все кочевое население. Увидел то, что подозревал уже и раньше: не все в хазарском племени было столь благостно, как пытались ему показать улусные тарханы. Помимо крепких степных семей, состоящих из нескольких поколений женатых мужчин, подчиненных мудрому старейшине, имелись семьи второго и третьего ряда, которые влачили жалкое существование, этакие полуизгои, которые едва-едва могли прокормить себя и жили с вечно опущенными глазами. Многочисленны были также рабы и слуги, когда-то захваченные в плен или просто подобранные в бескрайней степи.

Вот оно, мое пехотное войско, понял Дарник и выработал целый план, как добыть и поставить себе на службу этих людей.

— Мне нужны подносчики стрел и сулиц, — объявил он Эктею. — Но я не хочу использовать для этого твоих гордых наездников.

— Зачем нужны подносчики? Каждый воин прицепит к седлу второй колчан со стрелами, и будет хорошо, — возражал советник.

— Еще они будут уносить раненых, а ирхоны издали пусть думают, что нас значительно больше, — настаивал князь. — Не нужно брать воинов, хватит рабов и слуг.

— Рабам никто не даст хороших коней.

— Пускай будут на плохих.

Вскоре рабы на жалких клячах действительно стали прибывать в передовой полк. Дарник передал их в ведение Карася и Корнея, как самых смышленых воевод. Издали наблюдая за их командованием, он регулярно вносил в него мелкие поправки. Сначала «подносчиков» заставили больше передвигаться пешком, чем верхом. Затем, разбив, как и «пастухов», на постоянные пары, стали приучать перемещаться вдвоем на одной лошади, той, что покрепче. Третьим этапом была высадка заспинного спутника вместе с его большим щитом и двухсаженной катафрактной пикой в определенной точке воображаемого поля боя. Отчислив половину «подносчиков» из-за их неуклюжести и бестолковости, Карась с Корнеем все же, в конце концов, получили две сотни пешцев, которые могли выстроиться в ощетинившийся пиками квадрат. Как поведет себя этот квадрат в деле, сказать было трудно, но Дарник остался доволен и тем, что получилось.

Постепенно втянувшись в размеренное с долгими остановками движение, он неожиданно открыл для себя, что вот оно, самое подходящее для него занятие: не командовать многочисленным народом, а быть его боевым острием, ведущим все племя к какой-то новой и желательно лучшей жизни. Хорошо, наверное, строить большие каменные города, как в Романии, но на их строительство не хватит и четырех жизней. Бревенчатые дома Липова, вообще, насмешка над человеческой памятью — одна искра — и нет всего города. Так уж лучше вот так бродить по степи, тоже не оставляя по себе памяти, но зато по-настоящему ярко ощущая каждый новый день этой жизни.

— Ты как будто сделан из железа, — заметил как-то Сечень. — Вторую зиму тянем в походе.

— А ты думай о чем-нибудь постороннем, и легче будет, — участливо советовал ему князь. — Не давай телу быть твоим хозяином.

— Да, попробуй не давай, — уныло ворчал хорунжий, получивший уже звание тысяцкого.

Предполагая в хазарах такую же, как у себя, несгибаемую выносливость, Рыбья Кровь сильно заблуждался. Бесконечный изматывающий путь, хорошо сказываясь на войсковой подготовке, был весьма тяжел старикам, женщинам и детям. Все чаще раздавались призывы остановиться и зимовать там, где они есть. А между тем они уже вступили в пограничную пустующую полосу между русско-словенскими княжествами и землей ирхонов. Все хазарские воеводы, прослышав, кто такие ирхоны для липовского князя, осторожно спрашивали его:

— А что будет, если ирхоны согласятся дать нам нужные пастбища? Вон везде сколько пустующей земли. Нужна ли будет тогда война?

— Нет, не нужна, — спокойно уверял их Дарник. Почему бы на словах и не согласиться, если очевидно, что столкновения не миновать.

Выпал уже первый мокрый снег, когда передовой полк достиг восточного зимовья ирхонов. Это была обширная земляная крепость, обнесенная глубоким рвом и высоким валом, поверху которого шла бревенчатая стена-жилище, с бойницами, закрывающимися изнутри для сбережения тепла плотными ставнями. Башни имелись лишь у четырех ворот, правильно расположенных по сторонам света, да внутри городища высилась десятисаженная сторожевая вышка. После увиденных в Романии и Болгарии крепостей эта представлялась малой снежной горкой, которую защищает горстка ребятни, уверенной, что находится в надежном убежище.

— Чему ты усмехаешься? — удивленно спрашивал Эктей.

— Как ты думаешь, могут десять ирхонских лучников удержать двухтысячное войско?

— Почему десять? Их там не меньше тысячи должно быть.

— Это по всей окружности тысяча, а на пятидесяти саженях не больше тридцати.

Не успели подтянуться последние полковые сотни, а из городища уже вышли переговорщики.

— Зачем пришло ваше войско? — был их единственный вопрос.

— За миром и согласием, — отвечал им Рыбья Кровь. — Ваши люди четыре месяца назад убили триста моих воинов. Пятьдесят дирхемов за каждого убитого воина будет справедливая вира. Я согласен получить пятнадцать тысяч дирхемов в любом виде. Хороший конь будет стоить десять дирхемов, сильный юноша — пятнадцать, красивая девушка — двадцать.

— Получишь все это, когда убьешь нас, — гордо ответил старший переговорщик.

— Я разве просил что-то сверх меры? — с наигранным недоумением поинтересовался Дарник у Эктея, когда переговорщики удалились.

— Вряд ли во всем зимовье столько всего наберется, — рассудил тот.

Дозорные доложили, что видели умчавшихся из крепости в разные стороны гонцов.

— Чтобы посылать на приступ воинов, мне нужно согласие хана и тарханов, — твердо заявил Эктей.

— Разумеется, — непринужденно согласился Дарник и приказал липовцам сооружать большие пращницы. Чуть погодя к нему подошел полусотский камнеметчиков:

— А что метать будем?

Оглядевшись по сторонам, князь с воеводами в самом деле увидели вокруг обычное травянистое поле, где совершенно не было ни крупных, ни мелких камней.

— Ну, значит, ничего метать не будем. Их ирхонское счастье, — шутя среагировал Дарник. Тем не менее послал дозорных искать каменные россыпи.

Появившийся обеспокоенный хан Сатыр тоже был против захвата зимовья:

— Лучше подождать ирхонское войско и решать все в открытом поле.

Дарник не перечил — просто ленился это делать, да и суть происходящего была на стороне князя, попросил лишь о трехдневной стоянке здесь, у зимовья, и продолжал усиленную подготовку «пастухов» и «подносчиков».

Пятитысячное войско ирхонов объявилось не через три, а через два дня. Вся хазарская орда сразу пришла в испуганное движение: скакали гонцы, крайние улусы спешно сворачивали свои юрты и перемещались ближе к ханской ставке, разрозненные вооруженные сотни в беспорядке сбивались в большие полки, чтобы тут же разъезжаться снова по своим улусам.

Рыбья Кровь, едва ему сообщили о приближении вражеского войска, приказал гнать ему навстречу все ближайшие стада коров, овец и верблюдов — надо было не дать ирхонам ударить с ходу по разрозненным силам орды. За этим делом его и застали несколько тарханов со своими дружинами, когда вместе с ханской свитой прибыли в расположение передового полка.

— Если ты не устоишь, может случиться большая беда, — сказал князю Сатыр. — Продержись хоть до вечера.

Это Дарник понимал и без него.

— Пускай все тарханы пришлют мне еще по одной сотне воинов с запасными лошадьми, — попросил он.

— Мы лучше соберем их в другой полк, чтобы прийти тебе на помощь, — предложил один из тарханов.

— Не надо другой полк, сделайте, как я говорю, — раздраженно бросил тарханам Дарник. — Если побежит мой полк, побежит и другой. А если будет два полка вместе, то, может, и битва не понадобится.

— Ты не собираешься ирхонам отомстить? — недоверчиво вопрошал Сатыр.

— У меня найдутся другие способы им отомстить. Сейчас я хочу их только изгнать отсюда.

Хан молчал, взвешивая свое решение. Прискакавший дозорный доложил, что ирхоны выстраивают войско для нападения.

— Пускай половина дружин тарханов останется со мной, остальные едут за новыми сотнями! — приказал Сатыр.

Хазарские воеводы недовольно зароптали.

— Делайте, как сказано! — прикрикнул на них хан. — Я остаюсь здесь. Спешите на помощь не князю, а мне.

— Самое лучшее решение, которое мне приходилось слышать, — оценил Дарник.

Сатыр сердито посмотрел на него — проиграть эту битву было гибельно для всей его орды.

Тарханы бросились выполнять приказ. В стане передового полка остались триста улусных дружинников и сотня ханских богатырей-телохранителей. Дарник отдавал короткие распоряжения воеводам, которые мчались выводить в поле свои отряды. Затем вместе с ханом последовал за воеводами. Два войска разделяла небольшая покатая ложбина, куда эктейцы загнали огромное количество скота. От выстроенного войска ирхонов отделилось несколько десятков всадников, которые, спустившись в ложбину, попытались как-то разогнать скопившихся животных.

— Было бы лучше, если б они перебили всех этих коров и овец, — сожалеющее посетовал князь. — Тогда бы им точно не продвинуться.

Хан покосился на него, но ничего не сказал.

Передовой полк выстраивался на своей стороне ложбины. В центре его Дарник сосредоточил все двадцать двуколок, развернув их камнеметными ложами (за два дня липовцы все же сумели собрать приличный запас мелких камней). Пока выстраивалась конница, Рыбья Кровь подал знак, и вдоль линии войска помчались двести всадников с пешцами за плечами на левый край, по которому проходил небольшой овражек. Высаженные там «подносчики» быстро выстроились прямоугольником, выставив вперед иглы своих пик. Еще один знак — и две передних шеренги «пастухов» спешились, вышли на двадцать шагов вперед, опустились на одно колено и изготовились к стрельбе из луков за рядом больших прямоугольных щитов.

— Я не узнаю своих хазар! — Хан был изрядно изумлен столь четкими действиями воинов передового полка.

Эктей, который находился тут же, весь прямо вспыхнул от удовольствия. Дарник незаметно кивнул ему, и Эктей прокричал хазарскую команду. Позади выстроенного войска вдруг поскакали в разные стороны знаменосцы.

— А это что? — не понимал, оглянувшись на них, Сатыр.

— Это прибытие новых сотен, — пояснил Рыбья Кровь.

Скакали не только знаменосцы, но и женщины, слуги, мальчишки. Мелькая в промежутках между выстроенными отрядами, они с расстояния в два стрелища вполне могли сойти за воинов-мужчин.

Ирхонские конники наконец разогнали большую часть скота. Ничто уже не мешало столкновению, однако обе стороны медлили, предоставляя противнику первому спуститься в ложбину, чтобы выгодней было самим ударить сверху. Накрапывающий холодный дождь усилился, и порывы ветра погнали его прямо в лицо ирхонским конникам. Стояние обоих войск затягивалось. К эктейцам подошли первые улусные сотни.

— Если они сомневаются в своей силе, то, может быть, нам следует самим ударить? — не выдержал напряженного ожидания Сатыр.

— Не люблю лишнюю кровь проливать, — признался Дарник.

— Знаю, как ты не любишь, — усмехнулся хан. — Может, они тоже подмогу ждут?

— Вряд ли. Если у них умный воевода, они не станут рисковать всем войском.

В подтверждение слов князя, центр ирхонского строя развернулся и потрусил прочь, словно заманивая хазар преследовать себя. У одного из воевод улусной дружины сдали нервы, и вся его полусотня вдруг помчалась вниз в лощину. Следом за ней двинулись с места еще двести или триста всадников.

— Стоять! Всем стоять! Назад! — закричал не своим голосом Рыбья Кровь.

Две ватаги арсов бросились на перехват и остановили последователей неразумной дружины. Да и сами выскочки-храбрецы, проскакав сотню шагов, стали придерживать лошадей, видя, что никто за ними не последовал. Достигнув середины лощины, они остановились и, потоптавшись на месте, поскакали назад. Внешне это тоже выглядело как приглашение преследовать их. Выждав еще какое-то время, ирхоны окончательно стали отступать.

— А не развернутся они на нас с другого бока? — заволновался Сатыр.

— Если ты дашь мне второй полк, не развернутся, — уверенно произнес Дарник.

Предпринятые действия, вызвавшие отступление воинственного противника, произвели более сильное впечатление на хазарскую орду, чем открытая схватка. В битве главным оказалась бы храбрость воинов, а вот в таком выдержанном стоянии — искусство главного воеводы. Особую славу липовскому князю пели старики и женщины — ведь удалось избежать потерь стольких сыновей, мужей и отцов. Правда, кое-где среди хазарских воевод ползли слухи, что князь сам оробел, но их никто не слушал — все понимали, что это в злопыхателях говорит простая зависть.

Получив еще две тысячи воинов, Дарник передал их Сеченю. Теперь в его распоряжении было два полноценных полка, которыми он мог командовать как угодно. Испытав большое удовлетворение от своих бескровных маневров, он решил и впредь по возможности действовать так же. О своей личной отместке ирхонам пока не думал, не сомневаясь, что рано или поздно для этого представится отдельный удобный случай.

Дальние разъезды дозорных внимательно следили за войском противника. К счастью, оно отступало единой массой, не пытаясь разделиться, чтобы атаковать хазар с разных сторон.

— Они нас заманивают туда, где находятся их главные силы, — убежден был Сатыр.

— Что такое их главные силы по сравнению с твоим тридцатитысячным войском? — успокаивал хана Рыбья Кровь.

— Ты ничего не понимаешь. Моя орда не воевала уже двадцать лет.

— Как это не воевала двадцать лет?! — Князь не скрывал неподдельного изумления.

— Разве ты сам не видел, что мы уже пятьдесят лет воюем чужими руками?

— А как же казненные тарханы?

— Потому и казненные, что воевать разучились.

Для Дарника признание Сатыра явилось настоящим откровением. Как и все словене, он знал, что хазары любят использовать чужие, в том числе и словенские дружины для «выбивания» из других племен и народов хазарской дани. Но был всегда уверен, что и собственных воинов в Хазарии предостаточно, мол, «выбивают» дань где-нибудь в южных горах или в заитильских степях. Вдруг понятна стала неуклюжесть всех прибывающих к нему улусных сотен: они просто никогда не воевали!! А правильно: зачем? Когда завоевывали собственную землю, были действительно грозными воинами. Потом двести лет спокойно пасли свои стада, оплачивая подати кагану, и нужда в постоянном кровопролитии постепенно отпала. Так же как в словенских селищах, малая часть пастухов уходила в хазарское войско, но основная их масса оставалась в родовых юртах.

— Так какого лешего!.. — не на шутку разъярился князь. — Все! Или ты даешь мне над твоим войском полную власть, или я со своими липовцами просто ухожу отсюда!

— Если народ будет недоволен твоей властью, он уберет и тебя и меня, — Сатыр хотел предостеречь Дарника от опрометчивого самоуправства.

— Вот уж за то, что точно не уберет ни меня, ни тебя, можешь быть спокоен, — заверил его Рыбья Кровь. — Сейчас в окружении сильного врага убирать того, кто должен их спасти, — да не сумасшедший же у тебя народ!

Получив от хана молчаливое согласие на свободу действий, князь уже больше не церемонился. Место благостных скачек и стрельбы из луков с этого дня заняли суровые рукопашные схватки на мечах, булавах, клевцах и лепестковых копьях. По липовскому образцу оба полка поделили на хоругви, а сотни на пять ватаг, всем новичкам и их коням тоже повязали на шеи особые ленты различия, и без разрешения вожака ни один из них не мог даже ненадолго удалиться из ватаги. На двести ватаг хватало лишь половины липовцев, остальных вожаков назначали из десятских и сотских хазар, прошедших прежде хоть какую-то войсковую службу. О всех родовых и семейных симпатиях и антипатиях, так же как и отлучках к молодым женам, было забыто.

— Все вернетесь к своим семьям через год, не раньше, — решительно заявил Дарник хазарским воеводам.

Впрочем, эта усиленная подготовка почти не сказывалась на самих войсковых действиях. Два передовых полка продолжали преследовать ирхонское войско, а следом за ними двигалась и вся орда.

— Старайся как можно чаще перемещать с места на место и останавливать свои хоругви, — поучал князь Сеченя. — Пусть ирхоны думают, что в наших руках хорошо обученные воины.

— А если они все же попробуют испытать нас мечом?

— Бей тогда всей силой. Все свое войско они в бой вряд ли рискнут вводить. И вот еще что, попробуй окружить дозорный разъезд ирхонов, дай пастухам (между собой они уже называли хазар только так) хоть раз победить, да не стрельбой из луков, а пиками и мечами.

Однако первыми столкнуться с ирхонами пришлось эктейско-дарникскому полку. Дарник с ватагой арсов занимался в чистом поле с двумя сотнями пастухов учебной сшибкой, когда всадники обеих сотен на полном скаку проносились сквозь строй друг друга, не столько сами приучаясь, сколько коней приучая к этой опасной скачке. И вдруг из-за небольшой рощицы ракитника показался отряд в полусотню ирхонов. Пастухи как раз разъехались перед новой сшибкой. Так что ирхонам видна была лишь одна их сотня, причем наполовину сошедшая с седел — хазары поправляли доспехи или просто оглаживали-успокаивали коней.

Соблазн попугать, а то и рассеять застигнутого врасплох противника был велик, и ирхоны понеслись на сотню в полный мах, грозно потрясая сулицами и булавами и разворачиваясь в широкую линию. Когда заметили вторую сотню, часть нападавших стала притормаживать, отчего весь их наступательный строй сбился и смешался.

— Пики вперед! — крикнул по-хазарски Рыбья Кровь, как только что командовал при сшибке.

Пастухи даже не успели испугаться, многие, как потом выяснилось, подумали, что хитрый князь придумал им какое-то новое упражнение с «третьей», до этого скрытой сотней, и послушно выполнили приказ. Второй сотней командовали вожаки из арсов, те сразу сообразили, что к чему, и тоже направили своих пастухов в тыл и во фланг ирхонам. Последние, сообразив, что попали в ловушку, стали выворачивать в сторону, чтобы ускользнуть от хазарских клещей, и двум десяткам ирхонам действительно удалось ускакать невредимыми. Зато тридцать или сорок их товарищей были в считаные мгновения настигнуты, смяты и опрокинуты.

Князь с арсами в истреблении ирхонов участия не принимали. Десять саженей не доскакав, они осадили коней и просто наблюдали. Не все действия пастухов были неловкими и нелепыми, кто-то заправски метал сулицы и топоры, кто-то разил пикой и булавой, кто-то, уже спрыгнув на землю, добивал раненых. Про то, что можно брать пленных, никто не догадывался, всем отчаянно хотелось быстрей других нанести сильный разящий удар.

Дарник ничему не препятствовал. Приказал остановиться, только когда начался дележ добычи, и дошло дело до драки среди хазар.

— Все положить на место! — велел «добытчикам» через толмача. — Все будут раздавать вожаки.

Потом к куче сложенного добра по очереди подходили вожаки ватаг и брали по одной какой-нибудь вещи. Десяти вожакам пришлось сделать по семь полных заходов, чтобы от большой горки осталась жалкая кучка окровавленных рубах и кафтанов. Их побросали обратно на трупы.

— А как в ватаге все это делить? — спрашивали вожаки-хазары.

— Можно по проявленной доблести, можно по жребию, — рассудил князь. — И запомните все: так будет всегда! Кто посмеет собирать добычу до конца сражения, будет казнен как трус и предатель!

Но даже это грозное предостережение не могло испортить пастухам радость от их первой победы. Торжествующими храбрецами возвращались они в свой стан. Чтобы еще больше подчеркнуть важность их успеха, Рыбья Кровь, поговорив с вожаками, выделил двадцать пастухов в качестве десятских в другие сотни — пусть красуются там. Дарник по себе хорошо помнил, что, уча храбрости других, и сам становишься намного храбрей и решительней, чем прежде.

— А ведь ирхоны заманивают нас туда, где нет их зимовий, — на пятый или шестой день преследования определил Сечень.

— Верно, — согласился князь и послал дальнюю разведку на запад. Вернувшись, разведка доложила, что в большом дневном переходе находится Славутич.

Прекратив преследование ирхонов, Дарник повернул всю орду в сторону великой реки. Через два дня передние улусы вышли к ее левому берегу.

Где вода, там и прибрежный лес, и распаханные поля, и постоянные людные селища. Только в селищах этих уже не ирхоны, а свои единоплеменники-словене. Против ожидания, принимали там липовского князя не совсем ласково.

— Никакого насилия нам ирхоны никогда не творили, — объясняли Дарнику старейшины. — Они своим заняты, мы своим. Меняем зерно и лен на мясо и шерсть без всякого лукавства.

— И дочерей ваших не трогают? — недоверчиво выяснял князь.

— Почему? Трогают. Третья часть наших зятьев из степняков, да и их дочки охотно идут за наших молодцов.

— Стало быть, полный мир и согласие?

— Стало быть, так, — отвечали старейшины.

Впрочем, как всегда, нашлись доброхоты, которые нашептали Дарнику другое: мол, ирхоны ждут, когда на Славутиче установится твердый лед, потому что большая часть их кочевий и зимовок на правобережье, вот тогда и померяешься ты с ними силой, а без полной победы тебе никто здешние богатые земли не отдаст.

Князь вздохнул с облегчением — у него в запасе имелся еще добрый месяц. Найдя место, где в главное русло под острым углом впадала мелкая степная речка, он определил его в качестве зимней стоянки для орды. Получался большой треугольник, защищать в котором предстояло лишь одну третью сторону. Прибрежного леса было слишком мало, чтобы возвести здесь сплошную засечную ограду, поэтому Рыбья Кровь ограничился малыми точечными укреплениями со смотровыми вышками, куда приказал свозить со всей округи камни для камнеметов и пращниц. На эти работы он нещадно гнал все мужское население орды. Сам же озаботился подготовкой еще трех двухтысячных полков, десятитысячного войска по его разумению должно было хватить против любых сил ирхонов. Сразу обнаружилась сильная нехватка оружия, особенно доспехов и наконечников для стрел. Пришлось даже сократить количество луков, их оставили только лучшим стрелкам, остальных перевели в копейщики и пращники. Стать за месяц хорошим пращником невозможно, но, когда камни метнет целая хоругвь против вражеского войска — особой точности и не требуется — плотностью огня возьмут.

Войдя в два ближних словенских городища как гость, Дарник расположился в них настоящим завоевателем: устроил в каждом из них на постой по три ватаги воинов и заставил на себя работать все их кузни и лучших столяров. Последние по чертежу князя принялись сколачивать из досок большие короба: сажень на две — и ставить их на саночные полозья, не забыто было также изготовление и обычных саней под камнеметы, а также полусаженных прямоугольных щитов с круглым умбоном и железной окантовкой.

Мало-помалу преображались и сами полки. Конников в них осталось не больше половины, причем каждый пятый из них превратился в катафракта, покрытого вместе с конем толстыми кожаными доспехами. Непривычным новшеством для отобранных в катафракты пастухов явилось то, что теперь они всюду ездили на запасных лошадях и лишь в момент перед атакой должны были пересаживаться на боевых коней.

Другая половина полков переведена была в пехоту. Как и у липовцев, шестерых щитников-пикейщиков здесь накрепко соединили с четырьмя лучниками. Но, к радости пастухов, их пешком гоняли мало, в основном перевозили и высаживали в поле для боевого построения на санях или за спиной у конников.

Труднее всего шло обучение новых камнеметчиков. Арбалеты и без того у хазар никогда не были в чести, а большие арбалеты-камнеметы на санях, чье действие в бою они прежде не видели, тем более представлялись им какой-то придуманной липовской блажью. Поэтому научить их дружно тремя рядами разворачиваться, а потом съезжаться в плотную смертоносную стену никак не получалось.

Как ни странно, жизнь на зимовье оказалась для Дарника труднее походного марша. Там ему всегда хватало на день одного коня, сейчас приходилось использовать двух. Намотав по необъятному стойбищу не один десяток верст, он в конце дня мешком вываливался из седла и с трудом преодолевал несколько шагов до теплой юрты. Они теперь с Болчой обретались в малой зимней юрте, нагреваемой не столько чугунным очагом, сколько их собственным дыханием, передав прежнюю тарханскую трехсаженную юрту десятку неженатых липовцев.

Веселый нрав по-прежнему не покидал наложницу, к нему только добавилась замечательная начальная пауза, когда, выскочив ему навстречу, хазарка на короткое время как бы замирала, давая ему возможность привыкнуть к своему присутствию, мол, сам дай знак мне приблизиться. Другие наложницы, которых он тоже приучил не хватать себя тотчас в объятия, всегда даже в спокойном ожидании обрушивали на него целый шквал молчаливых нетерпеливых требований: смотри и желай меня изо всех сил. Болчой же словно каждый раз сомневалась, войдет ли он вообще в ее юрту. Дарник входил, и славная девушка тут же вся расцветала от удовольствия. Не расцвела она лишь однажды, он это сразу почувствовал и удивленно на нее оглянулся.

— Там моя дочь, — робея, произнесла хазарка.

Князь вошел в юрту и при свете очага и двух свечей увидел небольшой шевелящийся комок из лисьих и куньих шкур. У комка обнаружилось круглое гладкое личико, обрамленное рыжими волосами.

— Это Соон, моя дочь, — простые слова на словенском языке давались Болчой уже без труда. — Она сейчас уйти.

— Потом, — сказал Дарник, удерживая наложницу за руку.

Пока он ел, девочка продолжала возиться на их ложе со своими тряпицами и деревянными фигурками. А затем она вдруг напустила под себя маленькую лужу. Болчой в негодовании вскочила на ноги, едва не задев головой каркас юрты. А князь громко до слез расхохотался. Сначала это был смех над испуганной наложницей, а следом уже над самим собой, настолько показалось забавным спать в детской моче ему, грозному военачальнику, повелителю тысяч воинов.

Как Болчой ни возражала, но в эту ночь ее Соон осталась ночевать в их юрте. На следующий день Дарник специально сделал себе небольшой перерыв в полдень, чтобы завернуть домой и рассмотреть ребенка при дневном свете. Новый осмотр девочки еще больше очаровал его, у двухлетней малышки были умные глазенки и розовая кожа. А самое главное, в ее присутствии Болчой все делала с утроенной быстротой и ловкостью, оставляя его самого надолго в покое. Когда пять лет назад у Черны и Зорьки родились его сыновья, Дарник был крайне недоволен тем, что из-за этого ему оказывается гораздо меньше внимания. Сейчас же почему-то подобной досады не было и в помине. Напротив, птичье непонятное щебетание матери и дочери между собой сладко напомнило ему большую полуземлянку дяди Ухвата с многодетным семейством, в которой он проводил каждое лето.

Оказывается, и такое совсем не выветрилось из его памяти. Более того, если в своем липовском тереме он никогда не мог представить себя вот так, в окружении простой семьи из обычной жены и малых деток, то здесь, в дальней зимней степи, в тесной юрте, не только мог представить, но и получал от этого неиспытанные раньше приятные чувства. Сперва собственное чудачество показалось ему самому не очень надежным, и он продлил пребывание Соон всего на несколько дней, но затем, распробовав все как следует, велел девочке оставаться в их юрте и дальше.

Липовские воеводы пробовали шутить:

— Наш князь уже и дитём разжился.

— Точно скоро свадьбу играть будем.

— Может, тебе вообще у них тарханом заделаться?

Дарника это ничуть не задевало.

— Это вы все время боитесь себя перед кем-то уронить. А тот, кто никого не боится, тот и вашего смеха не испугается.

Время шло, и Сечень как-то обронил, что не следует дожидаться соединения всех ирхонских войск, а лучше разбить их по отдельности. Рыбья Кровь согласился с главным тысяцким, только решил сделать несколько иначе, чем тот предлагал. Выехал с дальней разведкой вверх по течению Славутича и нашел там место, где русло реки раздавалось особенно широко, следовательно, несло свои воды наиболее неспешным образом. Вернувшись к стойбищу, князь приказал срочно готовить к зимнему походу оба передовых полка. Повел их к намеченной переправе сам, поручив Сеченю с остальными тремя полками охранять орду.

Когда войско подошло к переправе, там уже лежал тонкий лед. Прождали еще одну особенно морозную ночь и с утра, еще по темноте, начали переправу на правый берег, Вперед пошли сани, за ними пешцы, замыкали колонну конники, ведя в поводу своих лошадей. На правом берегу отдыхать не стали, пошли дальше в степь, а через пяток верст свернули на юго-запад, чтобы незаметно миновать приречные селища и зимовья. Все дальние дозорные были переодеты в трофейную ирхонскую одежду с их характерными остроконечными шлемами с масками-личинами. От местных словен они уже знали, где собираются перебираться через реку правобережные степняки, и, взяв с собой проводника, двигались почти не плутая.

Множество лесистых холмов и оврагов затрудняло путь, и совсем незаметно к противнику подкрасться не удалось, зато у передовых сотен хазар был строгий приказ атаковать ирхонов без всякой задержки, дабы не позволить им как следует построиться. Это и решило исход схватки.

Стан ирхонов в широкой долине между холмов лишь условно был окружен редкими повозками, поэтому никаких препятствий для хлынувших сверху хазарских всадников и саней с пехотинцами не возникло. Не беда, что у нападавших самих не имелось должного строя. Неопытные пастухи инстинктивно прижимались к своим десяткам и ватагам, поэтому выглядели более сильными и умелыми. В стане ирхонов было немало женщин, которые криками и метаниями только еще больше сбивали с толку своих воинов, те то бросались им на защиту, то искали свой крупный отряд, к которому бы хотели присоединиться. А ватаги хазар между тем заполнили весь стан и прибывали и прибывали. Нескончаемый поток уже пеших пастухов и подносчиков казался в несколько раз многочисленней, чем был на самом деле. И ирхоны, почти не оказав сопротивления, кинулись разбегаться во все стороны.

Рыбья Кровь с арсами и воеводами невозмутимо наблюдал с холма за происходящим.

— Надо преследовать ирхонов или нет? — Эктей проявлял нетерпение, желая возглавить либо преследование, либо отход.

— Пусть твои воины сами разберутся, что им следует делать, сейчас им лучше не мешать, — не отпустил его от себя князь.

Когда последние сотни спустились в долину, за ними последовали и военачальники. Юрты ирхонов больше напоминали конусообразные шалаши, их было три или четыре сотни. Даже если в каждую из них запихнуть по шесть-семь воинов, все равно получалось не больше двух тысяч человек, — подсчитал Дарник.

— Направь пять ватаг во все стороны, — сказал он сотскому-липовцу. — Ищи, где-то может быть еще такой же стан.

Несмотря на видимость большого сражения, убитых оказалось не столь много. Немало было раненых и пленных. Но главной добычей стал весь обоз и до трехсот женщин — жен и наложниц ирхонских воевод.

— Как делить будем? — Это интересовало сейчас хазар больше всего.

Короткий зимний день быстро превращался в сумерки, и откладывать такое дело до утра разгоряченным победителям было слишком обидно.

— В каждой ватаге пусть назовут лучшего воина, ему одному женщина и достанется. Так тоже будет всегда, — распорядился князь. — А добро разделим завтра.

— У нас двести ватаг, а женщин больше.

— Сначала лучшим воинам, остальное вожакам и сотским.

Поздно вечером, когда Дарник готовился ко сну в санях-возке, к нему привели пленную ирхонку.

— Самую красивую для тебя выбрали, — сообщили арсы, сопровождавшие пленницу.

Пришлось вылезти и посмотреть, что за гостинец ему там приготовили. Высокая и, судя по всему, стройная женщина была завернута в невиданное количество пестрых тканей. Пол-лица тоже закрыто, зато большие глаза женщины буквально обожгли его взглядом-ненавистью. Только этого еще не хватало.

— Ну что, залезай, что ли? — Дарник открыл перед пленницей полог возка.

Та стояла не шевелясь.

— Быстро пошла! — подтолкнул ее один из арсов.

Ирхонка оттолкнула его руку и сама легким движением нырнула в возок.

— То-то! Приятной вам ноченьки! — И арсы удалились, очень довольные своей услугой любимому князю.

Дарник не знал, как поступить. Морозная ночь мало располагала к любовным утехам, но и отдавать кому-то другому «самую красивую» тоже было нельзя — никто не оценит его привередливости. Вот уж действительно: когда надо, то нет, а когда не надо, то сверх всякой меры! Так и не найдя для себя выхода из создавшегося положения, он сам полез в возок. Меньше всего ему сейчас хотелось вести разговоры с женщинами. Ирхонка лежала укрывшись двойным шерстяным одеялом, сжавшись в комок. Дарник забрался к ней под одеяло — ни малейшего звука или движения. Тогда он попытался чуть раскрыть на ней кокон из одежд и сразу натолкнулся на ее сопротивляющиеся руки. Ну не надо, так не надо, вздохнул князь с облегчением и повернулся к пленнице спиной. Но не заснул, остро ощущая исходящую от лежащей рядом женщины опасность. Вряд ли кто-нибудь догадался ее обыскать, думал он, а в ее платьях не то что нож, меч спрятать можно. Кстати, как потом оказалось, у красавицы Чинчей, так звали княжеский трофей, в ту ночь действительно было припрятано в одеждах четырехвершковое шило, которое она твердо намеревалась пустить в ход. Так и пролежал остаток ночи Дарник в какой-то полудреме, чутко сторожа малейшее подозрительное движение пленницы.

Едва стало светать, он уже был на ногах, занимаясь своими воинскими обязанностями.

Другого стана противника разведка не нашла, зато отыскала большой город-зимовье, где сумела укрыться часть уцелевших после разгрома ирхонов. Другая часть беглецов попыталась уйти на левый берег Славутича, да почти все провалились под лед.

Любо-дорого было теперь князю объезжать стан войска, расположившегося прямо в юртах противника. Одна победа, одна ночь с долгими хвастливыми рассказами о своем удальстве, и из ополченческой рыхлой массы к утру родилось вполне бодрое бойницкое воинство.

— Хэ-хэй! — то там, то здесь приветствовали своего главного военачальника новоявленные бойники.

— Почему ты спал в санях, а не в юрте, как все? — упрекнул его у своего войлочного шалаша Эктей.

— Боялся в темноте выбрать не ту юрту, что следует князю, — отшучивался Дарник.

Город-зимовье ирхонов Балахна располагался на высоком берегу одноименной речки, правого притока Славутича. С двух сторон его ограждали два оврага, один глубокий и узкий, другой такой же глубокий, но широкий. И лишь с четвертой стороны был прорыт ров, соединяющий оба эти оврага, через него в город вели два хлипких дощатых мостика. Овраги и берег реки были столь круты и непреодолимы, что вдоль них имелась лишь саженная изгородь из жердей, главным образом для того, чтобы не позволять свалиться с крутизны малым детям. И только там, где был ров, стояла настоящая бревенчатая стена с башнями и воротами.

Объехав по льду и снегу вокруг города, Рыбья Кровь удовлетворенно усмехнулся, как брать эту казалось бы неприступную крепость, ему было совершенно очевидно. В тот же день на противоположной стороне узкого оврага «пастухи» по его указке стали возводить ледяную гряду: нагребали гору снега и обливали водой, потом еще гору и так далее.

Через два дня выросла гряда длинной в пятьдесят саженей и высотой в три. На нее втащили сорок саней с камнеметами, и стало ясно, что городу спасения нет, — все его постройки находились в пределах досягаемости камнеметов, и можно было их расстреливать сверху вниз, почти не подвергаясь ответному обстрелу из луков. Камней же любых размеров было предостаточно как в оврагах, так и на речном берегу.

Однако, уже готовясь взмахнуть клевцом, чтобы стереть в порошок сотни домов и хлевов, Дарник вдруг передумал и послал в город переговорщиков договориться о его сдаче. Там сначала сильно заартачились, не представляя всей угрожающей им опасности, мол, дальними выстрелами крепостей еще никто не брал. Однако три залпа сорока метательных машин в несколько минут снесли крыши полсотни построек, что быстро вразумило упрямцев. Князь даже согласился вернуть ирхонам сто юрт из их ранее захваченного стана — не ночевать же людям вообще зимой в чистом поле без крыши над головой.

Привычная картина: в четвертый раз противник покидает под его натиском укрепленные стены. Когда-то был Перегуд с пришельцами-норками, затем ромейская Дикея, болгарский Хаскиди, теперь вот ирхонская Балахна. Но для не искушенных в осадах хазар это явилось настоящим волшебством: какая-то возня со снежной горкой — и неприятель уже бежит со всеми своими стадами и скарбом куда-то прочь.

— Я всегда считал лучшим воеводой того, кто смело скачет впереди войска в бой, — разоткровенничался на пиру в хорошо натопленной избе Балахны Эктей. — А ты никуда не скачешь, а все равно побеждаешь. Теперь я понимаю, почему тебя все называют Дарник Завоеватель. Ты завоевываешь не только чужие земли, но и сердца всех воинов.

Рыбья Кровь слушал его восхваления стиснув зубы: неужели всю жизнь его только за воинские победы и будут славить?! Раньше он хоть зимой мог отдохнуть от этого, а теперь и в морозы покоя нет!

Разместив в тепле и безопасности оба полка, он дал себе несколько дней полного покоя. Благо и отговорка нашлась подходящая — пленница Чинчей. Она действительно была красавицей, как он сумел рассмотреть на третью ночь. Черные блестящие глаза с голубоватыми белками, яркие полные губы, изящные кисти рук, высокая грудь, непривычно длинные для степных прелестниц ноги — все было при ней. Ну и главная примечательность — неутихающая ненависть, исходящая от нее. То, что она с ним упорно продолжала молчать, вообще придавало всей ситуации какой-то смешной оттенок. Уж чем-чем, а молчанием его еще никто не мог вывести из себя.

Однако надежда князя обрести ирхонскую разновидность стратигиссы Лидии не оправдала себя. Три ночи отталкивая от себя его руки, на четвертую ночь Чинчей почему-то забыла это сделать и случилось то, что должно было случиться. Причем переход от решительного отталкивания к самой неистовой страсти получился столь резким, что Рыбья Кровь порядком опешил. Привыкнув считать, что, чем женщина красивей, тем меньше она хороша в любовных делах, мол, я и так хороша, что еще стараться, он был несказанно удивлен, обнаружив в своей пленнице настоящего любовного воина. Весь ее вид и поступки, казалось, говорили: ты подверг меня насилию, ну так я посмотрю, сколько такого насилия выдержишь ты сам! Они по-прежнему не обменялись ни одним словом, хотя он слышал, как она что-то говорила арсам по-словенски. Не делала она и явных призывных знаков или движений. Просто как-то по-особому замрет или чуть изогнет свой стан, стоя к нему боком или спиной, и он знал — она ждет его — и уже не мог не заключить ее в объятия.

Сначала Дарник даже не понял, в чем тут секрет, подумал даже, что она по-женски больна — бойники иногда судачили у костра о таких вот требующих день и ночь любовных утех женских чудищах. Но предположение о желании испытать его понравилось князю все же больше, и он принял вызов. Три ночи в ирхонской юрте, а потом в теплой избе они не спали, а сражались. Как ни крепок был Дарник, но, в конце концов, стал сдавать. Да и сердила сама ситуация, что один какой-то человек может заслонить для него все другие заботы и людей.

— Что это ты такой мрачный сегодня? — заметил на четвертый день его болезненное состояние Сечень.

— Да замучило своей болтливостью Ирхонское Великолепие.

— А ты ей кляп в рот, чтоб не болтала, — смеясь, посоветовал главный тысяцкий.

Едва лед на реке установился окончательно, налажено было сообщение с левобережьем. Сперва Рыбья Кровь сам съездил в орду, затем Сатыр с тарханами посетил Балахну, сообщив, что левобережные ирхоны отошли далеко на юг. Требовалось решить, как быть дальше. Разделять орду на две половины хан не хотел, выбрать без совета с Дарником на каком берегу Славутича оставаться тоже не мог.

— Если мы будем разделены большой рекой, нас так же легко по частям побьют, как ты побил ирхонов.

— Главный источник доходов у ирхонов — это переправа через Славутич и пошлины с лодий, плывущих по нему. От этого отказываться ни за что нельзя, — доказывал свое князь.

— Но мы это можем делать и стоя на одном берегу, — утверждал Сатыр.

— Нет, не можем. Никто не захочет с тобой тут делиться. Мы нарушили здешний порядок, поэтому сами должны его восстановить, иначе нас сметут отсюда.

— Кто нас сметет?

— Да кто угодно. Нельзя всю жизнь менять мясо на хлеб и быть этим довольным.

— А нам этого довольно! — сердито повысил голос хан.

— Хорошо, — нетерпеливо согласился Рыбья Кровь. — Выбирай, какой берег тебе больше нравится, и оставайся, а я поехал назад в Липов.

— Нет. До весны мы тебя не отпустим.

Так все в неопределенном положении и повисло. Дарник с двумя полками сидел на правом берегу, вся орда — на левом. Впрочем, дел хватало и в простом сидении. Едва устанавливалась хорошая погода, князь с арсами и двумя сотнями хазар-оптиматов отправлялся в дальнюю разведку: вручал охранные знамена словенским городищам, вел переговоры с зимовьями ирхонов, намечал места для сторожевых веж.

Воины его полков перевезли с левобережья своих жен, и княжеская ставка в Балахне быстро превращалась в настоящий большой город с деревянным Городцом и посадом из юрт. Центром его, как и положено любому городищу, стало торжище. Скромный быт степняков не мог предложить для него широкое разнообразие товаров, иное дело купцы пришлые. Очень быстро раскусив желание хазар влиться как можно более ладно в окружающую жизнь, они уже без всякого страха пригоняли целые обозы своих залежалых товаров, бойко всучивая простодушным пастухам совершенно ненужные им вещи. Рыбья Кровь вынужден был даже ввести на торжище торговую стражу, которая следила, чтобы кожи, шерсть и молодняк скота не уходил совсем за бесценок за какие-либо побрякушки и медовые пряники.

Вместе с женами воинов к князю прибыла и Болчой со своей дочкой. Дарник встретил ее с некоторым беспокойством: как-то она воспримет красавицу-ирхонку? Но Болчой была само великодушие. Потеря бездетной Чинчей мужа-ирхонца и рабство у чужеземцев перевесила в веселой хазарке обыкновенную женскую ревность. Мол, мужчинам свойственно иметь несколько жен, стоит ли из-за этого чересчур терзать себя? Наоборот, само угадывание и предвидение того дня и часа, когда князь придет именно к ней, наполняло душу Болчой самыми необыкновенными переживаниями. Слишком долго до Дарника оставаясь без мужчины, она накрепко запомнила это свое одиночество и научилась ценить даже самые малые женские радости.

Сразу же взяв ирхонку в подруги, Болчой тем самым обезоружила и Чинчей, и князя. Больше всего Дарника сбивало с толку, когда хазарка сама по вечерам выпроваживала его в горницу пленницы.

— Я сам решаю, где мне оставаться. — сердито бурчал он и чаще оставался с Болчой, чем с ирхонкой.

Вскоре, однако, выяснилось, что настоящей главой их многоженного семейства являлась двухлетняя Соон. Именно в заботах о ней обе молодицы настолько крепко сдружились, что Дарнику приходилось как следует исхитряться, чтобы и ему позволили иногда поиграть с малышкой.

Словом, то, что в Липове постоянно служило источником его головной боли, здесь, в степи, обрело вид приятного равновесия. Более того, Болчой, узнав, что у него в Липове есть два пятилетних сына, снова и снова стала требовать, чтобы их доставили сюда.

— У нас до пяти лет сын живет с матерью, потом должен жить с отцом, — было ее убежденное суждение.

— Так их матери одних не отпустят, — пробовал объяснить он.

— Пускай и матери едут, — не затруднилась с ответом Болчой.

А в самом деле, почему бы и нет? Единственная, кого Рыбья Кровь при всем своем воображении не мог представить в их славном семейном кругу, это Всеслава.

Для начала князь отправил сотню хазарских оптиматов с Корнеем в Айдар. Одно письменное послание предназначалось кагану Власу, другое — княжне. Через две недели Корней привез обратные послания.

Всеслава писала, что княжеский суд над Алёкмой состоялся, но закончился ничем. Гребенский князь выдвинул свои претензии: из-за проложенной Дарником сухопутной дороги из Корояка через Липов на Итиль южный путь из Корояка на Сурожское море пришел в полное расстройство, и общий урон за три последних года как раз и стоит 90 тысяч дирхемов, которые Рыбья Кровь требует за разорение липовского посада. Ждать ли ей его в Айдаре или уезжать в Липов, спрашивала княжна.

— И что ты ей сказал? — спросил у Корнея князь.

— Чтобы ехала домой и ни о чем не думала. Что тебя до следующей осени орда никак не отпустит.

— Про наложниц интересовалась?

— А чего ей интересоваться? Ты же князь, тебе наложницы так и так положены.

Каган Влас писал о другом. Ни словом не коснувшись суда над Алёкмой, называл вытеснение ирхонов большим делом. Вскользь предлагал направить хазарский меч на давнишних хазарских данников полян в среднем течении Славутича. Корней дополнил это своими словами:

— Каган сказал, что сам он сбором дани с полян для хазар уже лет десять не занимался. А тебе с твоей ордой это очень даже годится. И лучше сейчас зимой, чем летом.

— А ты ему не сообщил, что у нас вся орда воевать не обучена?

— Он сам знает. Но говорит, раз ты с ирхонами справился, то поляне тебе дань на серебряных подносах вынесут. Не нравится ему, что поляне слишком большую силу набрали. Наш главный торговый путь в северные земли по Танаису хотят на свой Славутич перевести.

— Так ведь на Славутиче пороги непроходимые?

— Вот и сказал, что надо тебе те волоки у порогов оседлать и самому брать с тамошних купцов пошлины.

Дарник задумался. Идти на полян было преждевременно. Ну соберет он один раз дань, а дальше что? Рано или поздно ему все равно уезжать придется, а без него орду сотрут в порошок. С другой стороны, нижний Славутич и так теперь в его руках, какая разница, где пошлины собирать: у порогов или здесь? Не на север идти надо, а на юг, чтобы весь низ Славутича в одних руках находился. Объяснить Сатыру и тарханам это пока невозможно, им сейчас главное до лета со своими стадами дожить. Не давал покоя и князь Алёкма: вот бы кого сейчас пощипать! Но уж больно долог отсюда переход до Гребня.

Когда много решений, тогда нет ни одного решения, и Рыбья Кровь отложил все походы до удобного случая, вернее — до последнего убедительного толчка. Хотел хоть остаток зимы досидеть в тепле и довольствии. Да не тут-то было. Как только в войске осознали, что дальше гнаться за ирхонскими войсками они не будут, тотчас же стала падать едва налаженная дисциплина и участились случаи ухода целых ватаг и сотен в улусы, чтобы навестить своих родственников. Особенно плохи были дела у Сеченя, его три полка оставались в строю едва наполовину.

— А давай придумаем себе врага? — предложил Корней князю с глазу на глаз и изложил план переодевания ватаги верных липовцев в ирхонские шлемы с масками и нападения на один из левобережных хазарских улусов.

У Дарника даже дух заняло от простоты и верности такого действия.

— А как ты сумеешь все это сохранить в тайне?

— Скажешь — сделаю, — бывший шут смотрел на князя невинными серыми глазами.

Однако, чем больше Рыбья Кровь размышлял, тем сильней сомневался. Напасть значило несколько «пастухов» непременно убить, а женщины, а дети?! Да и слух рано или поздно все равно просочится. Вспомнилось собственное предложение Калистосу калечить пленных арабов. Сам сгоряча предложил, а потом изо всех сил отказывался исполнять. Так же будет и сейчас. Что придется отвечать, если через месяц Сатыр его напрямую спросит об этой резне?

Корней, словно хорошо понимая княжеские сомнения, стал все делать не дожидаясь разрешения. Заговорил о малой загонной охоте и стал собирать сотню загонщиков и стрелков. Дарника успокоило то, что две трети из набранных людей были хазары. Умчавшиеся на левобережную степь охотники с добычей вернулись весьма незначительной, и на вторую охоту набралось не больше двух ватаг желающих мерзнуть в открытой степи. Добычи вообще почти не было, зато охотники, забравшись к югу на пятьдесят верст, нарвались на стоянку ирхонов и всем говорили, что их там обстреляли, в доказательство показывали две ирхонские стрелы с костяными наконечниками.

— Запомни, если что-то узнают, ты будешь казнен первым, — счел нужным предупредить Корнея князь.

— Конечно, я разве спорю? — азартно блестел тот маслеными глазами.

Едва Корней с ватагой липовцев вернулся из своей третьей охоты, разнеслась весть о нападении ирхонов на дальний хазарский улус.

Рыбья Кровь с двумя сотнями оптиматов тут же помчался к месту нападения.

Стойбище из семи пастушеских семей располагалось едва ли не в середине улуса, поэтому почти не стереглось. Два старика — ночных сторожа были убиты вместе с их сторожевыми псами, все пятнадцать юрт сожжены, табун лошадей угнан, на месте остались двадцать четыре трупа, с десяток раненых и столько же тех, кому удалось спрятаться или улизнуть. Один из подростков сумел вскочить на лошадь и умчаться за помощью, но поскакал не к ближним соседям, а к дальним, где было больше взрослых мужчин, поэтому погоню снарядили слишком поздно, и поднявшаяся поземка напрочь замела в степи следы копыт ирхонских коней.

Тархан улуса допытывался у свидетелей подробностей налета, а толмач переводил Дарнику:

— А что они говорили? Что кричали?

— Ничего не кричали, а только молчали, — отвечал уцелевший пастух.

— А женщин и девочек с собой не брали?

— Нет, все здесь остались. Им кони больше нужны были.

Знаем, какие кони, зло думал про себя князь. Расхаживая по пепелищу, он больше всего опасался увидеть следы литовских подков, к его величайшему облегчению, кругом были лишь следы некованых хазарских и ирхонских лошадей.

— Ну что, так и будем здесь жить под постоянным страхом? — обратился к Дарнику тархан.

— Сатыр скажет свое слово — и жить будете спокойно, — отвечал ему Рыбья Кровь.

Позже на совете у хана князь больше молчал, чем говорил. Говорили и спорили сами тарханы. Одни доказывали, что начинать истребительную войну неразумно, другие убеждали, что в Великой Степи, кто хоть раз не отомстит за подобное, тот уже никогда никем не будет уважаться.

— А что скажешь ты? — обратился к Дарнику Сатыр.

— Я по договору с каганом и с тобой, хан, освободил землю для ваших кочевий, но, как вам ее защищать, должны решать вы.

— Сможешь ты сделать так, чтобы мы могли здесь мирно жить?

— Для плохого мира подходят полгода войны, для хорошего мира нужна двухлетняя война.

— Ты лучше скажи: во сколько жизней наших сыновей это обойдется? — выкрикнул самый пожилой из тарханов. — Тебе-то с их жизнями просто обращаться!

Вместо ответа Дарник просто поднялся и вышел из ханской юрты. Это было прямое оскорбление ханского совета, но ведь и его, князя, только что оскорбили.

Вернувшись в свой стан, Рыбья Кровь на всякий случай приказал всем арсам и липовцам в полном вооружении расположиться поближе к его княжескому возку и быть начеку. Томительно тянулось тревожное ожидание. Потом прискакал с малой дружиной Эктей, тоже присутствовавший на ханском совете, и привез Дарнику булаву Сатыра, что означало: быть князю военным визирем орды и дальше.

От воровской ватаги Корнея Рыбья Кровь избавился просто: всю ее отослал под видом купцов-соглядатаев в Таврику. Самого вожака оставил при себе, сказал:

— Будешь командовать хазарской хоругвью.

— Да мне восемнадцать лет, кто меня будет слушать? — запротестовал Корней.

— Плохо будешь командовать, точно стрелу в спину от хазар получишь, — не без злорадства «ободрил» его Дарник.

Сам же он в первую очередь занялся наведением порядка в сеченских полках. Заставил бежать на привязи за своими конями уже не пять и десять пастухов, а по двести — триста человек. И в неделю общее количество воинов во всех полках, включая и левобережные, восстановилось. Еще круче, чем с рядовыми воинами, обходился он с хазарскими воеводами. Менял и переставлял их с места на место едва ли не ежедневно, нарушая все их привычные родовые и семейные связи, опытным путем выбирая тех, кто лучше «тянет» войсковую службу. Удачной стала и его придумка с золотым клевцом.

Перед ромейским походом липовские оружейники преподнесли князю изящно выкованный клевец с золотой инкрустацией, который за ненадобностью два года пролежал в походном вьюке. И вот на одном из полковых сборов хорунжих и сотских Дарник назвал одного из сотских самым лучшим и, шутя, до следующего их сбора подарил ему этот клевец. На следующем сборе сотский при всех вернул ему клевец, и возникла неловкая пауза: куда дальше этот вернувшийся гостинец? Пришлось за минувшие три дня назвать лучшим другого сотского и уже ему всучить золотую безделицу. С этого и пошло. На любом сборе, когда обсуждались полковые или войсковые дела, все воеводы с замиранием сердца ждали: кому на этот раз достанется заветное отличие!

Значительно повысилась роль писарей. Почти все пастухи умели складывать и отнимать, теперь самых лучших счетоводов липовские писари обучили умножать и делить, записывая все цифры на бересте и пергаменте. Скоро уже любое совещание у князя начиналось с короткого отчета в двух или трех хоругвях о наличии запасов оружия, амуниции, провизии и грозных вопросов князя:

— Почему в хоругви только двадцать пять стрел на один лук?..

Я же сказал, чтобы на каждую повозку по пять колес готовили, а не четыре!..

Вернуть лишние юрты в улус, оставить по одной на десять человек. Двое всегда с оружием в охранении, а для восьмерых места в них хватит!..

Раньше в Липове Дарник стеснялся таких требований, все казалось, не дело это военачальника вникать в подобные мелочи, как-нибудь воеводы и бойники сами вывернутся из хозяйских просчетов. Однако, накопив огромный походный опыт, он уже относился к этому иначе и сейчас, раздавая направо-налево свои замечания, получал огромное внутреннее удовлетворение от того, как его войско буквально на глазах обрастает запасом походной прочности. Для проверки Рыбья Кровь по очереди брал один из полков и совершал броски в разные стороны на три-четыре дневных перехода. Несколько раз оказывался среди ирхонских стойбищ или стойбищ соседней орды мирных орочей. Разъезды дозорных часто захватывали пленных. Но, проведя допрос: не они ли нападали на хазарское стойбище, — пленных отпускали.

— Мы с простыми пастухами не воюем, — объяснял свое решение хазарским воеводам Дарник.

Потом, как правило, повторял свой поход в то же место, неизменно отмечая, что местные жители откочевали дальше в степь. И тогда у князя появлялась великая надежда, что он вот-вот найдет тайное средство воевать никого не убивая.

Настроение портил один Корней, отныне вечным упреком висевший у него над душой. Чего только Дарник ни делал, чтобы избавиться от порочного пройдохи: и посылал к ирхонам как переговорщика, и в качестве гонца на дальние расстояния, и просто прокладывать путь в снежный буран, — ничего с бывшим шутом не случалось — вместо этого его раз за разом приходилось награждать золотым клевцом.

Догадываясь о намерении князя, Корней как-то высказал:

— Зря ты хочешь от меня избавиться. Ведь тебе же нужен рядом кто-то, кто всегда будет хуже тебя. Раньше это были арсы, теперь буду я.

Дарника поразили его слова. А ведь верно, думал он, палач нужен не только для казни, но и чтобы отвлекать внимание от кровожадности своего хозяина.

— Смотри слишком хорошим снова не стань! — мрачно ответил князь находчивому подручному, невольно уважая его за проницательность.

Были предприняты также несколько больших санных походов вверх по Славутичу. Не десятки, а целые сотни саней, собранные со всей орды, возвращались назад доверху груженные толстыми трехсаженными бревнами, напиленными в северных приречных урочищах, — князь готовился к возведению большого числа сторожевых опорных веж.

Несмотря на запрет хана, четыре улуса все же перебрались на правый берег Славутича к Балахне, позже к ним присоединились еще два.

— Вот увидите, скинут вас по весне в реку ирхоны, — предупреждал их Сатыр.

— Не скинут, у нас князь Дарник есть, — отвечали ему отделившиеся тарханы.

Чтобы оправдать их уверенность, Рыбья Кровь стал набирать шестой полк, с тем чтобы по три полка все время находились по обе стороны широкой, без удобных бродов реки.

В подобных заботах незаметно пролетела короткая южная зима. Несмотря на то что прямых военных столкновений почти не случалось, авторитет князя среди орды вырос еще больше. Так же как раньше в Липове, его стали часто называть Молодым Хозяином, а хана Сатыра — Старым Хозяином. Нельзя было не заметить, как менялись хазарское парни, привыкая к строгому войсковому повиновению и осваивая новые для себя боевые навыки. Дарник добился даже больше того чего хотел: его войском стал овладевать не просто воинственный дух, а дух завоевательский, что отметили даже липовские воеводы.

— Научили на свою голову, — ворчал Сечень. — Пока живой крови, и чужой и своей, все не попробуют — не угомонятся. Куда копья направлять будем?

Вскрытие льда на реке застало Дарника с его эктейским полком на левобережье. Не только природа, но и люди, казалось, все замерли в ожидании прихода новой жизни: настоящего тепла, травы, перелетных птиц. Не сиделось на месте одному князю: присоединив к себе еще один полк, он уверенно двинулся уже не в испытательный, а в боевой поход на юг. В низинах еще лежал снег, а по подсохшим взгоркам колеса повозок и двуколок катились совершенно не проваливаясь. Большое число запасных лошадей позволяло делать самые короткие остановки, поэтому дневные переходы были и в пятьдесят, и в шестьдесят верст.

Через четыре дня войско достигло Таврического перешейка. Здесь находился союзный ромеям улус ерганей, охраняющий проход в Таврику. Помимо сложенной из известняка цепочки ерганьских селищ через весь перешеек тянулся ров и вал. Ромеи платили союзникам хорошее жалованье за охрану, поэтому по единственной дороге через перешеек пропускали одни торговые караваны, и то после тщательного досмотра. Воинственных ерганей большое дарникское войско ничуть не устрашило. Они привычно зажгли дымовые костры по цепочке своих селищ и подняли на вал и в седло больше двух тысяч вооруженных по ромейскому образцу воинов.

Рыбья Кровь вступил с ними в переговоры на ромейском языке, доказывая, что пришел не воевать, а торговать.

— И чем же ты намерен торговать? — скептически спрашивал ерганьский переговорщик.

— Хочу менять степных лошадей на лучшую ромейскую породу.

— Да кому нужны ваши степные лошади. Только на мясо и на шкуры, — смеялись ергани.

Ночью один полк был отведен назад в степь. На следующий день в качестве переговорщика к пограничным воротам отправился Карась соблазнять стражей звоном золота. Ергани снова смеялись — жалованье от ромеев было в годовом исчислении гораздо больше.

Пока велись переговоры, проводник из шатающихся по степи одиноких бродяг привел отведенный полк к мелкому, пахнущему затхлой водой заливу и едва приметными мелями повел в обход крайнего пограничного селища ерганей. Когда там спохватились, было поздно — две тысячи хазар выходили уже на берег. Гарнизон селища открытой схватке предпочел организованное отступление. Эктейскому полку пришлось легче — сделав быстрый бросок вдоль рва, он обошел покинутое селище уже по сухому месту.

Князь сам себя поздравлял с хорошо проведенным прорывом: и убийств никаких, и полный простор впереди. Однако не прошли они пары верст, как ему доложили, что позади движется большое войско ерганей. Поскакал посмотреть что там. В самом деле, в самый хвост его колонны не дальше одного стрелища пристроилась масса всадников, вооруженных копьями, щитами и луками. Часть из них имела даже конские доспехи. Прямо во время движения Дарник перестроил походную колонну: к шести колесницам с камнеметами добавил еще десять, с тем чтобы они катили по четыре в ряд и по сигналу должны были разъехаться в единую цепь. Такие маневры у них уже получались во время учений, но сейчас, при внезапном нападении, могли и не удаться.

А ведь можно это проверить — и Рыбья Кровь дал знак разъезжаться. Благо окружающая степь была ровная как струганая столешница. Три передних ряда колесниц, разделившись надвое, разошлись лучами в стороны, самый передний ряд остановился первым, к нему подкатил второй ряд, третий. Последним на оставленное ему свободное пространство въехал четвертый ряд. Шестнадцать колесниц выстроились плотной линией, направив ложа камнеметов в преследователей. Отряд ерганей настороженно приостановился.

— Несильно пуганите! — приказал князь.

Камнеметы дали залп, обдав преследующих всадников россыпью мелких камней. Ответом явилась легкая сумятица среди раненых и ушибленных лошадей, после чего ергани отступили на добрую сотню шагов.

— Вот так и держите, — сказал Дарник хазарскому и липовскому воеводам, возглавляющим последнюю хоругвь. — Меньше чем на полтора стрелища не подпускать.

Для большего спокойствия он перевел в хвост колонны лучшие сотни подносчиков и две сотни катафрактов. Высланные в обход преследователей дозоры сообщили, что ерганей всего около двух тысяч, и князь вообще перестал беспокоиться. Переезжал от сотни к сотне, шутил, спрашивал о пустяках, всем своим безмятежным видом показывая, что все идет как обычно и нечего волноваться. Липовские ветераны тут же вспомнили о таком же преследовании кутигур, Дарник с ними согласился, хотя особой похожести не видел. Одно то, что все его войско сидело на конях, следовательно, очень легко могло двигаться и поддаваться ненужной горячности, а не твердо стоять на месте, — внушало ему основательную тревогу. Уповал больше на здравый смысл ерганей, на то, что те не могут тотчас броситься в решительную схватку, чреватую многими смертями, ни один хищник сразу не бросается на равного соперника, а непременно сначала порычит, покажет зубы, оценит свою и чужую силу, хоть немного отвыкнет от мирной благости и уж потом лезет на чужие клыки и когти.

На отдыхе-дневке князю сообщили о ерганьских переговорщиках. Все тот же худой и носатый воевода, что не пускал их войско у дорожных укреплений, снова предстал перед Дарником.

— Если вы остановитесь, все еще можно уладить. Херсонесская фема не по силам такому малому войску, как твое. Надо вам коней, можно и коней поменять. Я много слышал про тебя, князь Дарник. Но никто никогда не говорил, что ты способен на необдуманные поступки. Чего ты хочешь?

— Со мной хазарские воины, они никогда не видели моря. Я хочу им его показать.

— Море?! — Переговорщику показалось, что он ослышался.

— Я на службе у ромейского базилевса. Вот договор. — И Дарник действительно протянул ерганьскому воеводе скрепленный важными печатями пергамент.

— Но почему ты не сказал этого сразу? — Переговорщик все еще не знал, верить князю или нет.

— А ты бы меня тогда пропустил? — насмешливо улыбнулся Рыбья Кровь.

— Нет. Я бы послал гонца в Херсонес, — честно признался ерганец.

— Вот видишь. А мы ждать не любим, поэтому придем в Херсонес вместе с твоим гонцом.

— Но так нельзя, нельзя…

— Если нельзя, иди следом. Исполняй свой долг. Только близко к моим лучникам и камнеметам не приближайся. На всякий случай.

Так три дня два войска друг за другом и шли. На второй день, по взаимной договоренности, устроили боевые игрища, вернее, самую мирную их часть: борьбу на лошадях, стрельбу из луков и небольшие скачки. Побеждали то одни, то другие. Несмотря на столь тесное знакомство оба войска держались настороженно: ергани, потому что их было вдвое меньше, хазары, потому что уже вовсю подражали своему военачальнику. Дарник же запанибрата мог общаться только с самыми близкими и достойными соратниками.

По пути встречались купеческие караваны, охотники за степной дичью, несколько селищ, служащих гостиными пристанищами. Везде на проходящих хазарских конников смотрели с испуганным любопытством. Однажды колонна нагнала караван с рабами-полянами. Сопровождали их охранники-тарначи, всей Степи известные разбойники. Все шестьдесят пять полян тотчас были пересажены на хазарские повозки.

— Это закупы, у них неурожай и голод, они сами себя в рабство продали, — пробовал отстоять свое добро хозяин каравана.

— Мой тебе совет: займись другим товаром. Я тебя запомнил, еще раз с закупами встречу — повешу, — доходчиво объяснил ему князь.

Из разговоров с другими встречными он уже хорошо представлял всю обстановку в Таврике и понимал, что до Корчева, к зарытому сундучку с золотом, ему не добраться — на востоке полуострова стоят еще две сплошных линии укреплений, которые охраняют сами ромеи, а воевать со всей херсонесской фемой тяжело и просто невыгодно. В качестве мирных соседей ромеи предпочтительней.

На четвертый день вдали появились горы, но вовсе не такие величественные, какие он ожидал увидеть. Небольшие волнистые холмы, и только. Прискакавшие дозорные сообщили, что впереди в укрепленном стане большое ромейское войско.

— Да откуда же большое, — не поверил Дарник. — Большое у них за тысячу верст с арабами и болгарами воюет.

С сотней оптиматов он поскакал сам посмотреть. Действительно, лагерь-фоссат был разбит на небольшом пригорке в соответствии со всей ромейской военной наукой: правильный квадрат с Г-образными выступами-воротами был обнесен небольшим рвом и валом, на котором в виде палисада торчали большие щиты, насаженные на копья. Позади ограды белели палатки воинов и шатры архонтов. Не больше одной миры, определил численность ромеев князь. Ромейские оплиты как раз заканчивали возведение переднего рва и, побросав работу, настороженно смотрели на приближающихся незнакомых степняков.

Из небольшого лесочка чуть в стороне неожиданно выскочила полутагма трапезитов — легких конников. То ли они хотели напугать пришельцев, то ли еще что, но, поскакав было навстречу дарникцам, затем внезапно остановились и потрусили к фоссату.

— Что будем делать? — тревожно спросил поехавший с князем Эктей.

— А ты что считаешь нужным сделать? — полюбопытствовал у него Рыбья Кровь.

— Вступить в переговоры.

— Правильно, — похвалил князь, — только пускай в переговоры вступают они.

Вернувшись к войску, он приказал колонне с дороги разворачиваться прямо в степь, на запад.

Необыкновенно легкое настроение не покидало Дарника. Раньше любое сражение требовало от него напряжения всех сил, изощренности ума и обостренных предчувствий, позже появилась воеводская уверенность и неспешность решений, ромейский поход добавил ему способность смотреть на себя со стороны, когда некий голос словно все время приговаривал на ухо: «Смотрите, куда этот парень угодил, а ну-ка посмотрим, как он из этого тупика будет выбираться». И вот теперь появилась какая-то озорная веселость, почему-то захотелось опасное и серьезное дело превратить в хитрые догонялки. Мол, пускай кто-то другой пыжится и переживает за конечный результат, ему, Дарнику, уже надоело этим заниматься. Если его загонят в угол, он, может, и кинется в яростную битву, ну а пока пусть попробуют его в этот угол загнать.

Гладкая степь без больших ямин и взгорков не представляла трудности для колесниц и повозок, и войско двигалось вперед с той же скоростью, что и прежде. Через несколько часов дозорные доложили, что следом за ними идут ергани и ромеи.

— А ромеи с повозками? — спросил князь.

— Без повозок.

— Как же они в степи ночевать будут? По ночам ведь еще холодно? — посочувствовал неприятелям под смех арсов Рыбья Кровь.

Вскоре ему сказали, что от ромеев явился переговорщик.

— Пусть подождет, пока мы на ночевку станем, — распорядился князь.

Ромейского переговорщика он принимал в своем княжеском шатре. Для угощения достали даже один из последних бурдюков с ромейским вином. Столом служил пехотный щит, уложенный на камни, сиденьями — седла, застеленные звериными шкурами.

Переговорщиков было двое: полулысый комит и писарь-толмач. После соблюдения привычного ритуала приветствий комит попросил показать ему ромейский договор, заключенный с Дарником. Внимательно ознакомившись с ним, он тут же заметил явное несоответствие:

— Здесь сказано: «Словенское войско и князь Липова Дарник Рыбья Кровь». Князя вижу, а словенское войско нет.

— Хазары во всех договорах пишут, что владеют словенскими княжествами, ну и мы, словене, тоже говорим, что хазарские воины это словенские воины.

— Ты утверждаешь, что на Крите и в Болгарии в твоем войске было много хазар? — задал следующий вопрос комит.

— К чему все эти уточнения? Есть договор, есть войско, есть наше желание служить за хорошую плату херсонесскому стратигу. Если у ромеев нет солидов нам на оплату, ты должен привезти мне из Херсонеса новый договор, что в наших мечах вы больше не нуждаетесь.

— Я должен привезти тебе из Херсонеса новый договор?! — Казалось, комита от такой наглости сейчас хватит удар.

— Тогда пропустите, чтобы мы сами прошли в Херсонес. — Дарник сделал вид, что только сейчас придумал такой замечательный выход из трудного положения.

— Вы должны вернуться на Перешеек и ждать там решения херсонесского стратига.

— Хорошо, пусть так и будет, — покладисто согласился князь и принялся расспрашивать комита про Дикею и Константинополь.

Наутро хазарское войско продолжило свой путь на запад. К полудню они достигли широкой водной поверхности, но это было еще не море, а соединенное с ним большое соленое озеро. Два часа движения вдоль берега озера — и вот оно, Русское море, серое, безмерное и сверкающее! Для большинства хазар, никогда не видевших моря, это явилось впечатляющим зрелищем. Дарник тоже испытывал приятное возбуждение, словно наконец добрался туда, куда всегда стремился. А к их войску снова скакали ромейские архонты узнать, почему князь нарушил свое слово и не уходит назад на Перешеек?

— Мы сбились с нужного направления, — весело отвечал им Рыбья Кровь. — Оставьте нам своего проводника, пусть он ведет нас правильно.

По-летнему пригревало солнце. И Дарник не смог отказать себе в удовольствии раздеться и искупаться в море. Если на воздухе было даже жарко, то морская вода хранила еще зимний холод, так что последовать примеру князя решилось лишь полдюжины арсов, остальные предпочли добродушно посмеиваться, когда смельчаки вслед за Дарником выскакивали из воды и, клацая зубами, вытирались холщовыми полотенцами.

Ромеи в самом деле прислали им своего проводника, и на следующий день хазарское войско тронулось в обратный путь. Сопровождали их, соблюдая дистанцию, уже одни ергани и несколько ромейских архонтов.

Когда оказались на Перешейке, воевода ерганей привел Дарнику пятьдесят высоких катафрактных коней и предложил обменять их на пятьсот хазарских лошадей. Князь не возражал против столь неравного обмена. С этой своей добычей они направились дальше на север, оставив для приличия пару ватаг дожидаться вестей по новому договору из Херсонеса.

— Ну и для чего мы ходили на Таврику? — спросил на сборе воевод один из недогадливых липовских хорунжих.

— Разве непонятно? — удивился Рыбья Кровь. — Увидели, что нас там ждет, научились правильно передвигать сотни и хоругви, почувствовали собственную силу. Или это не так? — обратился он к хазарам.

Те полностью с ним согласились, и это не выглядело пустой вежливостью с их стороны.

В орде Дарника ждало новое послание от Всеславы. Княжна спрашивала, когда он вернется и следует ли ей готовить для него новое войско? Получалось, что ее заботит лишь одно: зря она будет собирать весной для него пришлых бойников и ополченцев или не зря. Ни слова упрека за его затянувшееся отсутствие или жалобы на свое полувдовье положение. Настоящая жена даже не словенского князя, а ромейского стратига, послушно выполняющего волю императора в дальних землях.

Более подробные расспросы гонца мало что дали.

— Да, Городец и посад почти уже отстроены… — кратко отвечал он. — Снова пошли торговые караваны из Корояка на Казгар и Черный Яр… Да и на Гребень липовские караваны ходят без помех… Нет, княжна на охоту не ездит… Судом занимается Борть… Да вроде хорошо занимается… Нет, вече ни разу не было. Все княжной очень довольны…

Ну не спрашивать же простого десятского напрямую: скучает ли княжна, печальна или беспечна?

Гораздо красочней посланец рассказывал, как его с десятком гридей по дороге в Балахну дважды и в лесах и в степи останавливали чужие вооруженные дружины, но едва услышав имя князя Дарника, тут же с почетом отпускали, да еще всякие гостинцы дарили.

Выслушивая гонца, Рыбья Кровь с некоторой оторопью обнаружил, что его совсем не тянет в собственное княжество. И дело было даже не в разладе с женой и с липовцами, которые «перестали им восхищаться». Просто бродячая жизнь полностью вошла в его кровь. Если о чем иногда и скучал, так о теплой бане и большой кадке с горячей водой, но это уже имелось у него в пяти-шести ордынских стойбищах. Хотелось бы также всегда иметь под рукой все рукописи и книги, которые он собрал за пять лет, но все их уже переписали липовские писцы, надо только дать команду, чтобы их копии привезли ему сюда, в Балахну. Пышный княжеский двор с угодничающими дворовыми людьми тоже никогда особо не прельщал его. Строительство опорных сторожевых веж он мог позволить себе и тут. Близкой дружбы-привязанности с кем-либо у него не было там, да и здесь вряд ли получится. К налаженной просвещенной городской жизни после увиденных ромейских городов он, кажется, также утратил всякий интерес. Что же в итоге? А в итоге самое лучшее быть хазарским визирем до тех пор, пока теперь уже пастухи «не перестанут им восхищаться». А перестанут, тогда и будем думать, куда податься дальше, сделал окончательный вывод Дарник.

Прежде чем отвечать на послание жены, он все же хотел прояснить для себя ближайшее будущее: нет ли в орде каких перемен? За три недели его отсутствия в ней, впрочем, мало что случилось: ирхоны окончательно ушли на запад, не тревожа даже правобережные улусы хазар, все были полностью заняты распределением летних пастбищ и как всегда только радовались, что дальний поход в Таврику обошелся без людских потерь.

Неожиданно выявилась дополнительная польза от их похода. Пастухи взахлеб рассказывали в своих семьях про селища из каменных домов, фруктовые сады, ухоженных и хорошо одетых ромеев, золотые и серебряные монеты, переходящие из рук в руки. И без того всю зиму липовские вожаки смущали степняков рассказами о сытой жизни в Романии, а теперь и сами хазары собственными глазами увидели ее. Старым представлениям, что можно вести простую жизнь, меняя скот на зерно, железо и ткани, был нанесен весомый урон. Из уст в уста побежал шепоток:

— А почему мы сами так жить не можем? Ведь князь Дарник знает, как можно устроить подобную жизнь.

Сатыр вызвал Рыбью Кровь по этому случаю на совет тарханов.

— Правда, что ты смущаешь мой народ разговорами об изнеженной жизни? — сердито вопрошал своего визиря хан.

Нельзя было упускать такой возможности все сразу решить.

— Не я распространяю эти слухи. Но могу ответить на них утвердительно. Пять лет назад, когда я стал воеводой Липова, лишнее серебро нам могли принести лишь разбойные походы. Сейчас мое княжество богатеет без этого.

— Отчего же оно богатеет?

— Каждый человек умеет что-то делать лучше другого. Когда их лучшие умения собираются все вместе, это приносит богатство. Таких умельцев просто надо избавить от ненужной посторонней работы.

— Почему же, если тебе в Липове было так хорошо, ты все равно продолжал ходить в походы и воевать?

— Потому что это мое единственное умение, и за него мне тоже платят золотом и серебром.

— Но у нас ты не получаешь ни золота, ни серебра?

— Зато я получаю у вас славу, а слава потом принесет мне еще больше золота и серебра.

Тарханы весело рассмеялись находчивому ответу князя. Хан понял, что общее настроение качнулось в пользу Дарника.

— Как ты собираешься обогатить нашу орду? Хочешь отвадить наших парней от дела их предков, заставить их торговать и брать монеты за проход через Славутич? Чтобы из-за золота у нас поселилась вражда?

— Разве мудрый хан не знал, что здесь, на западе, все так и живут? Если он хотел сам сохранить старый уклад жизни орды, то почему не пошел на восток в пустынные заитильские степи? Разве быть всегда довольным окружающей жизнью не свойство двухлетних детей, ведь с трех лет все люди уже учатся выбирать то, что им лучше?

В ханской юрте воцарилась глубокая тишина. Сравнить сорокалетнего хана с двухлетним ребенком еще никто никогда не осмеливался. Дарник и сам почувствовал, что малость переборщил.

— Спасибо, что не назвал меня младенцем, — с нарочито-печальным вздохом произнес наконец Сатыр.

По кругу сидевших тарханов снова пробежал веселый смех облегчения. Даже князь пришел в восторг от ответа хана.

— Все дело, я думаю, в равновесии и неторопливости, — решил поправить свое неосторожное обвинение Рыбья Кровь. — Если я верну половину воинов в улусы, а другую половину попытаюсь прокормить сам, то это будет, я думаю, то, к чему следует стремиться.

— Но на большие походы ты впредь все равно должен испрашивать разрешения у совета тарханов, — заключил Сатыр, оставив, таким образом, последнее слово за собой.

Легко было заявить: прокормить шесть тысяч воинов самому, имея под рукой всего тысячу дирхемов, захваченных с собой еще полгода назад из Липова. А как выпутаться из этого на самом деле? Впрочем, Дарник не особо волновался по этому поводу, он давно уже привык, что в ответ на любую самую непреодолимую трудность через некоторое время в его голове рождается способ, как с ней справиться.

Так было и на сей раз. Большая загонная охота на левобережье принесла оставшемуся под седлом войску почти месячный запас пропитания, включая сюда и муку, выменянную в речных селищах на часть дичины.

Следующим хлебным успехом явился Ракитник, место на Славутиче, где единое русло реки полудюжиной островов делилось на четыре протоки. Перегородив три из них железными цепями, у четвертой по приказу князя установили с десяток камнеметов и постоянные ночные береговые костры. Так что отныне не только купеческая лодия, но и рыбачья дубица не могла проскочить мимо стерегущих дозоров незаметно. С началом судоходства все это начало приносить вполне осязаемый прирост медных, а то и серебряных монет. Чуть позже на протоках навели плавучие мосты, по которым через реку пошел поток торговых повозок, тоже не без мелкой пошлины. Сюда же вскоре Дарник перевел и свою главную ставку.

Почти все липовцы на время превратились в плотников, сооружая из навезенных зимой бревен привычные деревянные постройки: избы, конюшни, сторожевые вышки. Не тратили драгоценный лес лишь на ограды. Их в Ракитнике воздвигали из земли и камней, насыпанных в мешки. Когда мешки закончились, стали насыпать землю в большие корзины, благо ивняка кругом было предостаточно. От этого палисад вокруг Верхнего и Нижнего Ракитника (так стали называть городища на правом высоком и левом низком берегу) получился только еще более живописным.

Обзавелся князь и войсковым скотным хозяйством. Для этого каждая из жен-хазарок его воинов привела с собой из улуса по корове и четыре овцы.

— А слова кормить жен бойников я не давал, — со смехом отвечал Дарник, когда кто-то из тарханов попытался указать на данное лукавство.

Не забывал Рыбья Кровь и про торговлю. Подобно тому, как прежде конные ватаги сопровождали торговые караваны, пересекающие земли Липовского княжества, точно так же целые хоругви хазар посылались теперь сопровождать для охраны торговые обозы, идущие от Перешейка на север, в землю полян, и от переправы через Славутич в Ракитнике на восток, в Айдар. Эта охрана объявлялась бесплатной, мол, хоругвь делает обычный дальний обход, но понятно, что купцам бескорыстие хазар внушало лишнее беспокойство, и сначала от случая к случаю, а потом постоянно они стали всячески подкармливать своих вооруженных попутчиков, так это быстро и укоренилось.

Дарник торжествовал: его старая идея — мир всем путникам на дорогах — приобретала значительно более внушительные размеры, чем раньше в Липове. Как он и рассчитывал, малая толика заморских товаров естественным порядком оставалась в орде, в качестве оплаты за харчи и безопасное пристанище, для чего вдоль обоих главных трактов была устроена целая гроздь укрепленных войсковых дневок и ночевок. Там размещались небольшие охранные гарнизоны, которые прекрасно устраивали ночлег и кормежку всем, кто мог чем-то за это заплатить.

Разбираясь одновременно с десятком дел, Рыбья Кровь не забывал давать себе отдых, два-три дня в неделю обязательно проводил в княжеском свежесрубленном доме в Верхнем Ракитнике, вот только не всегда мог вспомнить очередность ночевки у своих наложниц, и тогда они со смехом сами указывали ему на ошибку.

— Может, тебя вернуть в твой ирхонский улус? — спрашивал он иногда у Чинчей.

— Тогда я всем расскажу, какой ты слабый мужчина, — грозилась та.

— Вот отдам своим арсам на потеху, тогда узнаешь, — шутя, предупреждал распоясавшуюся пленницу Дарник.

Чинчей ненадолго утихала.

У Болчой к князю были свои претензии.

— Сколько можно меня спрашивать про сыновей? — отмахивался от хазарки Дарник. — Смотри, я и в самом деле привезу их, а с ними их матерей. Будет вас тогда не двое, а четверо. И старшей женой будешь не ты.

— Зато тогда твое сердце будет привязано к одному месту, — не сдавалась Болчой.

Совсем своим стал князь и в улусах. Обязательно присутствовал на всех тамошних празднествах или поминках. Приучился заранее готовить несколько цветистых здравиц и выступал с ними раз от раза со все меньшим напряжением. Запас его хазарских слов постепенно расширился, и он уже решался вести даже малые разговоры на родном для «пастухов» языке. Единственное, чего неизменно чурался, так это вмешиваться в судебные тяжбы хазар между собой:

— Ну как я, чужак, могу вас правильно рассудить? Для этого есть ваши старейшины и тарханы.

С обратными караванами из Айдара к князю в Ракитник с весенним теплом стали прибывать ватаги словен, не сомневавшихся, что со знаменитым военачальником они этим летом добудут себе и славу, и казну.

— Неужели пойдем на Таврику не в разведку, а в настоящий поход? — допытывался Сечень.

— Для хорошего похода есть и другая цель, — загадочно обронил как-то Дарник.

— Гребень? — тут же вскинулся главный тысячский. — Неужели ты нарушишь клятву, данную кагану Власу?

— Моя клятва, хочу держу, хочу нет.

Но опытный Сечень даже по интонации князя угадывал, что принимать его возможное клятвопреступление за чистую монету не стоит: тут какой-то особый замысел.

К большому походу готовились со всей серьезностью. Снова были отобраны четыре тысячи воинов, количество повозок увеличили до четырехсот штук, а колесниц — до ста шестидесяти, причем лишь половина из них имела камнеметы, а к другой половине назначены звенья из четырех лучников и метателей сулиц, что мало уступало по боевой мощи камнеметным колесницам.

— Зачем нам так много повозок? — недоумевали воеводы. — Ты собираешься столько добычи захватить?

— Почему бы и нет? — Дарник как всегда не посвящал их в подробности своего плана.

Когда из Ракитника вышло снаряженное войско и направилось прямо на солнечный восход, даже самые тугодумные воины поняли, что идут на Гребень. Все знали, что княжеский суд в Айдаре ни к чему не присудил князя Алёкму, и теперь было очевидно, что их визирь сам намерен вершить суд над обидчиком Липовского княжества.

Большое войско с тяжелым обозом, как ни старалось, двигалось медленнее былых княжеских дружин, обязательно ломались повозки, выбывали из строя люди и лошади, происходили задержки у встречных городищ и кочевий. Тем не менее четырехсотверстный путь уложился в две недели. Первый день лета застал Дарникское войско теперь уже возле правобережных укреплений Гребня. Обложив полукольцом всю главную часть большого города, неделю не давали никому ни войти туда, ни выйти. Все подходящие с юга не гребенские торговые караваны пускали на двадцать верст в обход города с непременным условием после переправы через Малый Танаис в сам Гребень не заходить. Если же в руки дозорных разъездов попадались гребенские купцы, тех нещадно грабили и лишь в самой простой одежде и пешком пропускали в городские ворота.

Окружающие Гребень селища Дарник не трогал, давая смердам спокойно заниматься своими обычными работами и не позволяя коннице топтать их посевы. К самим осадным работам тоже не приступал, запрещая воинам слишком близко подходить к стене. Несколько раз гребенские старейшины пытались вступить с ним в переговоры. Отказываясь с ними встречаться, Рыбья Кровь называл новую сумму виры князя Алёкмы: 120 тысяч дирхемов, мол, за год плата поднялась и будет подниматься и впредь.

Первоначально все четыреста взятых с собой повозок Дарнику нужны были для самого досконального грабежа окрестностей Гребня. Но уже когда подходили к враждебной столице, князь на одном из привалов услышал от одного из ромейских наемников о том, как в Индии ловят обезьян: насыпают в большую тыкву с маленьким отверстием какую-либо кашу, обезьяна засовывает туда лапку, а назад с зажатой в кулачке кашей вытащить не может. От жадности не выпускает кашу и когда к ней подходят люди.

Ну чем гребенцы со своим Алёкмой не эти жадные обезьяны, решил хазарский визирь и, дав неспешной осаде как следует вызреть, стал действовать. На десятый день стояния в пять гребенских селищ въехали восемьсот хазар, вооруженных одними палками. Смердов заставили погрузить на собственные телеги весь свой скарб и вместе с домашним скотом вывезли из селищ. Потом туда вошли липовцы с топорами, ломами и чернильными горшками, пометили чернилами все домовые срубы и принялись их аккуратно раскатывать по бревнышку, как это делают при перевозке домов на новое место. Затем все бревна погрузили на триста повозок и отвезли в сторону — и пять селищ исчезли с поверхности земли. Целыми оставили лишь десять дворищ, чьи обитатели должны были до осени следить за пшеничными полями, не давая диким животным их потравить. Князь заранее все это тщательно расписал своим подручным, поэтому исполнение вышло быстрым и слаженным.

— И что мы, за четыреста верст потащим с собой эту махину?! — сердились тысяцкие. — Да проще это все сжечь, а на Славутиче срубить все заново.

— А посмотрим, — отвечал им Дарник и отдал приказ возвращаться в орду.

В каждую из телег с бревнами пришлось впрячь по четыре, а то и по шесть лошадей.

Гребенцы не верили своим глазам, видя, как грозное войско собирается и уходит, утаскивая с собой шестьдесят или семьдесят разобранных домов.

Больше всего Дарник опасался, что они не рискнут кинуться за ним в погоню, тогда бы он действительно оказался в совершенно глупом положении.

Полдень уже давно миновал, когда дозорные сообщили, что из Гребня вышла княжеская дружина из пятисот гридей и с ними такое же количество бойников и ополченцев. Груженные бревнами повозки шли по трое в ряд единым массивом. Князь приказал все их остановить и выпрячь из повозок лошадей. Едва со стороны Гребня показалось облако пыли, хазарское войско, бросив повозки с бревнами, отошло подальше в степь. Вся тысяча гребенцев, проскочив вдоль всего брошенного обоза, озадаченно остановилась. Кругом не видно было никого, а в их руках лишь триста неподъемных подвод с бревнами.

Когда со всех сторон стали приближаться конные хоругви хазар, отважный князь Алёкма не придумал ничего лучше, как укрыться и обороняться за повозками, что только Дарнику и требовалось. Колесницы с камнеметами и просто с лучниками не спеша выстроили свои ряды. Выехавший переговорщик предложил гребенцам оставить своих лошадей и с оружием в руках беспрепятственно возвращаться в город, ему ответили отказом. У гребенцев с собой было триста или четыреста луков, но при них лишь по одному колчану стрел, в то время как у дарникцев имелся неисчерпаемый запас стрел. Впрочем, стрелы они оставляли про запас, пока что достаточно было камней, как для камнеметов, так и для обычных пращников.

Гребенцы слышали о силе липовских камнеметов, но все же не предполагали их истинной мощи. Первые залпы смели треть их лошадей, которых трудно было укрыть полностью за повозками. Тех, кто уцелел, сами гребенцы отвязывали и гнали прочь, в надежде, что по лошадям без всадников никто стрелять не будет. Так и было, несколько сотен лошадей испуганно заметались между двумя толпами кровожадных людей, давая всем небольшую передышку.

Недоступные для камней за повозками гребенцы еще лелеяли надежду дождаться темноты, а там уж как-нибудь да вырваться и ускользнуть. Рыбья Кровь послал к ним нового переговорщика с прежним предложением пешком с оружием возвращаться восвояси. Все знали, что Рыбья Кровь всегда держит свое слово, и наполовину уже были согласны на такие условия. Чтобы не допустить позорного соглашения, Алёкма приказал застрелить хазарского переговорщика. От такого злодейства опешили и гребенцы, и хазары, стало ясно, что большой крови не миновать.

Примерно двести гребенцев вскочили в седло и попытались прорваться сквозь неприятеля. Не больше половины из них сумели доскакать до спешенных пастухов, вооруженных длинными пиками. Чудом прорубиться сквозь них на волю удалось пяти или шести молодцам, остальные все оказались перебиты. Однако основная часть гребенцев продолжала укрываться среди повозок.

— Мы можем поджечь повозки, сухие бревна будут гореть как солома, — предложил Эктей.

— А если двинуться на них «черепахой», — загорелся Корней. — Нам бы только туда ворваться. Возьмем короткие копья и переколем их там со всеми их мечами.

— Бери свою хоругвь и действуй, — разрешил ему Дарник, а сам махнул рукой строиться катафрактам.

— Что же ты делаешь?! — Рядом возник старый липовец-фалерник. — Ты же обещал против словен никогда не воевать?

— Ступай, ступай отсюда! — оттеснил заслуженного бойца десятский арсов.

— Ладно, стойте! — крикнул воеводам князь.

Но останавливать атаку было уже поздно. Выстроенная «черепаха» подносчиков, а чуть поодаль полусотня катафрактов с сотней пешцев пошли вперед. Под прикрытием залпов камнеметов и мечущихся коней они быстро пересекли стрелище, разделявшее войска, и врезались в колонну повозок с бревнами, В промежутках между повозками началась сильная рубка. Некоторые гребенцы опрометчиво взбирались на сами повозки, превращаясь в прекрасные мишени для хазарских лучников. Зато укрытые кожаными доспехами с головы до конских копыт катафракты без помех метали через повозки стрелы, сулицы и топоры.

Корней оказался прав — в узких промежутках короткие пики и лепестковые копья имели превосходство над мечами и секирами. Трубач затрубил сигнал к отходу, но почти все приняли его за сигнал к общей атаке, и вся четырехтысячная громада дарникцев со всех сторон разом навалилась на отчаянно оборонявшихся гребенцев. В какие-то полчаса все было кончено. Уйти почти никому не удалось.

К счастью, теснота сыграла на руку побежденным, многие из них оказались под повозками или под трупами своих товарищей. Когда избиение кончилось, и все тела стали вытаскивать на свободное пространство, обнаружили не меньше полутора сотен живых гребенцев, одни были ранены, другие просто обеспамятовали от сильных ударов по шлемам.

Среди тех, кто сравнительно легко отделался, оказался и сам князь Алёкма. В погнутом шлеме, в княжеском роскошном плаще, рослый, широкоплечий, он предстал перед Дарником, едва держась на ногах и с затуманенным взором. Редкий случай — Рыбья Кровь совсем не представлял, что следует сказать своему обидчику. Торжествовать — не было охоты, гневаться — тем более, отправлять к лекарю — липовцы не поймут, казнить — перед всеми князьями потом не отмоешься.

— Дать коня и отпустить!

— С оружием? — уточнил вожак арсов.

— С оружием.

Все войско молча наблюдало, как Алёкме сунули за пояс трофейный клевец, подсадили на коня, и как он тихо потрусил в сторону Гребня.

Всех пленных гребенцев тоже отпустили, для тяжелораненых дали пятнадцать подвод, забрали только все оружие и доспехи, которые тут же были распределены среди пастухов и подносчиков. Собственные потери хазарского войска составили около сотни убитых и столько же раненых. Но о потерях никто не тужил, всех восхищала ловушка, устроенная для гребенцев князем, и собственная боевая доблесть.

— Зачем просто так отпустил Алёкму? — общую претензию князю выразил воевода-липовец.

— А ты за него хороший выкуп хотел получить?

— Хотя бы и так, все же лучше, чем ничего.

— Тогда бы Алёкма стал несчастным героем, весь Гребень его жалел бы. Сейчас, думаю, никто его не пожалеет.

Дарник хотел добавить, что его цель не выиграть одну битву, а забрать у Алёкмы все княжество, но вовремя удержался. Воеводы с его объяснением и так согласились.

Непонятно было, что делать дальше с груженными бревнами повозками. Князь отправился решать это с самими смердами-переселенцами. Какой-то туповатый хазарский сотский по своему почину пригнал их к месту побоища, и теперь несколько сотен глаз мужчин, женщин и подростков угрюмо смотрели на Дарника.

— Чтобы освободить вас, князь Алёкма потерял всю свою дружину и городское ополчение. Если вы вернетесь, будете в этом виноваты. Земли у Славутича еще плодороднее, чем здешние. Конечно, поначалу вам там придется несладко. Зато вы там станете первыми людьми, и все лучшее через год-два достанется вам. Выбирайте: быть здесь или идти со мной.

Своей речью Рыбья Кровь остался доволен: ну разве можно что-нибудь возразить против таких доводов? Но смерды молчали. Все было ясно.

— Отдать им их телеги! — в раздражении бросил князь.

— А бревна? — спросил Корней, который, как всегда, вертелся рядом.

И бревна, хотел добавить Дарник, но тут же передумал. Бревна хоть какой, да можно было назвать добычей.

— Бревна нам нужней, чем им.

Оставив гребенцам их телеги со скарбом, вновь впрягли в повозки с бревнами лошадей и тронулись дальше. До последнего момента князь был уверен, что хотя бы два десятка гребенских парней увяжутся с ним, не могут не увязаться. Но три сотни переселенцев как стояли возле своих телег и убитых гребенцев, так и остались стоять, дожидаясь, пока хазары уйдут.

Хорошо еще, что хоть собственные сотоварищи ни в чем Дарника не упрекали: ну славно подшутили над гребенцами за их набег на Липов, и ладно.

Чуть отъехав с войском для погребальной церемонии, князь приказал привести к нему липовца-фалерника, сделавшего возмущенное замечание. Того никак не могли найти. Скоро выяснилось, что пропали еще с десяток липовских бойников. Такого еще никогда с Дарником не случалось, чтобы при победе воины сами уходили от него.

— Хочешь, мы догоним их и как следует накажем? — предложил Корней.

— Не надо, — отказался Рыбья Кровь. — А хазарам, если кто спросит, скажи, что я их гонцами отослал в Липов.

Это дезертирство глубоко уязвило князя. Умом он понимал, что, когда счет воинам идет на тысячи, непременно должны быть самые разные настроения и убеждения, но сердце не соглашалось признать, что кто-то его новую победу считает недостойной. Он и фалернику-то хотел все это как следует объяснить: да, воевать с единородцами не годится, но разве они, липовцы, сделали первый выстрел? Расставили детскую ловушку, а гребенские опытные вояки в нее попались да потом не захотели выпустить дурацкие бревна из своих рук. Ведь он, Дарник, дважды предлагал им мировую, а они убили его переговорщика! И вообще, разве можно жалеть мужчин с оружием в руках? Жалейте сколько угодно смердов, женщин и детей, только не бойцов. Правильно когда-то трусоватый юнец Корней вещал: «Ты, князь, выводишь и уничтожаешь самую злую и жестокую людскую поросль, чтобы сделать остальной словенский народ мягче и добрее».

Однако, как бы Дарник перед собой ни оправдывался, осадок в душе оставался. Хуже всего, что впервые в жизни он не знал, что ему делать дальше. Сидя в Липове, по крайней мере, понимал, что летние походы — это всегда какие-то приобретения: славы, казны, новых соратников, большего процветания своему городу, а самым великолепным была собственная свобода действий — могу и так сделать, и эдак. Сейчас, казалось, свободы стало еще больше, вот только потерялся стержень, от которого следовало плясать. Как бы ни были приветливы и послушны хазары, но это чужое племя. Даже если они все заговорят по-словенски, ближе ему от этого не станут. Но и возвращаться к своей прежней липовской жизни, после того как он попробовал и Романии, и Болгарии, и Таврики, было тоже как-то не с руки.

Войско с тяжелым обозом медленно катило на запад. Князь хотел выйти на середину пути между Ракитником и Айдаром, чтобы там заложить из трофейных бревен одно-два опорных городища. Покинув пределы Гребенского княжества, они пошли по границе Айдарского края.

На третий день дозорные доложили о появлении с севера, со стороны Айдара, словенского войска. Неужели сам каган пожаловал, подумал Дарник. Но это оказались двести липовских бойников и ополченцев под началом Кривоноса, отправившиеся в Айдар, а после в степь искать своего князя. Стало быть, для липовской земли он по-прежнему удачливый предводитель, которому хотят служить своим мечом! Неприятное настроение Дарника мгновенно улетучилось.

Раньше он всегда немного недолюбливал плутоватого Кривоноса, но насколько же сейчас рад был его видеть!

— А как же Перегуд?

— Так свергли меня с Перегуда, — чуть тревожно отвечал воевода-наместник. — Как узнали, что ты надолго в чужих землях застрял, так собрали вече и свергли.

— А ты им говорил, что я вернусь и всех хорошо выпорю.

— Да говорил. А они мне: князь добрый — простит, если что.

Это тоже было чрезвычайно приятно слышать, что кто-то считает его добрым.

Среди ополченцев находились липовцы, короякцы, и даже перегудцы. Наместничество над Перегудом явно пошло Кривоносу впрок — оружия он захватил вдвое больше, чем нужно, да и все двести ратников были одеты в прекрасные доспехи из княжеских оружейниц. Не забыл и про двойные седла, о которых часто в степи вспоминали липовские воеводы.

— Всеслава не возражала против такого грабежа? — полюбопытствовал Рыбья Кровь.

— Заставила меня все по описи принимать. Но я подумал, откуда у хазар хорошее оружие, и все взял с запасом.

— Правильно сделал. Вот только лопат и пил маловато.

— Лопат?! — сильно озадачился Кривонос.

Прибытие неожиданного пополнения изменило планы князя. Все войско, развернувшись, двинулось на юг, В одно море Дарник этой весной уже окунулся, теперь хотел искупаться в другом — Сурожском. Его походный маневр не остался незамеченным, и буквально на следующий день в хазарский стан прибыли послы от Тарначской Орды со щедрыми дарами и осторожным вопросом:

— Куда князь Дарник идет?

— Торговый путь прокладывать по гостеприимной тарначской земле, — отвечал им Рыбья Кровь.

Воеводы князя прятали улыбки: во всей степи не было больших разбойников и врагов торговых караванов, чем тарначи.

— Разве хазары и тарначи не могут торговать друг с другом без лживых купцов?

— Я никогда не слышал, чтобы степной народ торговал друг с другом одними и теми же баранами и козами. А лживых купцов будем наказывать вместе с вами. Дайте нам проводников, чтобы наше войско не топтало священные для тарначей места.

Проводники-соглядатаи были дадены, и через несколько дней дарникское войско вышло к морю. Искупаться жаркой летней порой выразили желание даже не умеющие плавать хазары. Четыре с лишком тысячи воинов несколько часов с детскими воплями плескались в неглубоком на пару сотен шагов море.

Найдя место, где в море впадала небольшая речка-ручей, князь определил его для строительства приморского городища Новолипова. Невдалеке у такой же речушки находилось рыбачье селище тавров, древнего племени, обосновавшегося здесь с незапамятных времен и ухитрявшегося жить в ладу со всеми хищными степняками, которые поочередно становились их соседями. Почти все тавры хорошо владели словенским языком, но это вовсе не значило, что они были в восторге от намерения хазарского визиря обосноваться рядом. Так и говорили:

— Мы здесь живем только благодаря тому, что не становимся ни на чью сторону. Поэтому не обессудьте.

Зато у них было то, отчего у Дарника тотчас жадно заблестели глаза: большие рыбачьи лодки.

— А далеко вы на них в море ходите? — вроде бы праздно спрашивал он.

— Да по всему морю, если не в бурю, конечно.

Ага, мысленно обрадовался князь. Но сначала нужно было уладиться с общими делами. Копать крепостной ров и складывать семьдесят домишек много народу не требовалось. Нужно было и остальных чем-то занять. Два полуполка по тысяче человек разошлись на запад и восток прокладывать путь вдоль берега моря.

— Дай и мне тысячу, — вдруг попросил Корней.

— Не много ли на себя берешь! — возмутился князь.

— Ты в восемнадцать лет уже тысячей командовал, а мне все девятнадцать. Если одобришь мое предложение, то дашь тысячу?

— Говори.

— Твоя цель получить свою виру и скинуть Алёкму с гребенского престола руками самих гребенцев. Так?

— Допустим.

— Надо пустить слух, что ты отпустил его за обещание отдать тебе в качестве виры пять тысяч домов гребенских смердов.

Дарник даже позавидовал, что такая замечательная мысль самому ему не пришла в голову.

— Ну и пусти такой слух.

— Так его надо подкрепить самим делом. Тысяча воинов и двести повозок для меня вполне достаточно. Лесов здесь мало, а селища и сторожевые вежи строить надо. Пять тысяч домов, конечно, сразу не привезу, но на десяток селищ бревен натаскаю.

Князь весело рассмеялся — предложение было беспроигрышным. Самому выдумщику в руки полуполк он, конечно, не доверил, назначил тысячским другого липовского хорунжего, но наказал тому все делать по указке Корнея.

Кривонос ревниво «бил копытами» — тоже хотел серьезной службы.

— А тебе я отдаю Новолипов, — сказал ему Дарник.

— А сам куда?

— Знаю куда, — таинственно ухмыльнулся ему князь. — Несколько дней меня зря не ищите.

Вызвав к себе четверых самых верных арсов, он велел им сделать недельные запасы воды и провизии. И как-то поутру они впятером со всем этим грузом направились к селищу тавров. Заранее было подсмотрено, в каком ближнем месте в камышах прячется крепкая рыбачья лодка, поэтому, когда к ней стал пробираться тавр с двумя сыновьями-подростками, его уже поджидала пятерка липовцев.

— Мы хотим посмотреть, как вы рыбачите, — сказал рыбаку Дарник.

Арсы уже укладывали на дно судна два бочонка с водой и корзины с провизией. Так и поплыли вроде бы на рыбалку. Отплыв достаточно далеко от берега, повернули в сторону, и еще через версту князь приказал держать курс на юг, на Корчев. Рыбакам не оставалось ничего другого, как подчиниться. На лодке нашлась запасная пара весел, и, сев за весла, арсы сильными гребками погнали суденышко прямо на юг. Четверо суток то под парусом, то на веслах плыли по тихому спокойному морю. Наконец появился холмистый берег Таврики. Вдоль него плыли на восток еще двое суток. Местные жители мало интересовались их лодкой, принимая за обычных рыбаков. Дарник ничего не узнавал на берегу, а ведь прошло-то всего два года. Арсы не знали, что именно он ищет, пришлось сказать им. Самый старший посоветовал проделать путь, который князь с помощниками совершил из Корчева. Так и решили сделать. Оставив в лодке двоих телохранителей стеречь рыбаков, Рыбья Кровь с двумя другими отправился в Корчев, вернее, в его посад, заходить в сам город особой нужды не было. С собой взяли лишь узкие длинные ножи и посохи с медными набалдашниками — в умелых руках они являлись грозным оружием.

На этот раз память не подвела князя, и он уверенно пошел в нужном направлении. Арсы всю дорогу проявляли непонятную живость, которую Дарник сначала объяснял опасностью всего их предприятия, но, чем дальше, тем все больше настораживался.

— Неужели там семь тысяч солидов? — беспрестанно повторял один из них, второй же лишь пугливо зыркал по сторонам.

— Здесь, — указал Рыбья Кровь, уже в сумерках выйдя к заветному месту.

Слежавшаяся каменистая земля с трудом поддавалась ножам и посохам арсов. Наконец наконечник посоха с характерным звуком ударил в деревянную поверхность. Пока один арс доставал сундучок, второй рядом с сидящим на корточках князем выпрямился во весь рост. Дарник, не глядя, вскинул двумя руками свой посох над головой. Удар, пришедшийся по собственному древку чужого посоха был так силен, что опрокинул князя на спину. Через мгновение он уже сражался с двумя своими телохранителями. Спасло, что они не догадались взять его в клещи, а напали с одной стороны и в темноте не могли быстро нанести разящий удар. Он на звук определял их движения, но тоже не сразу мог до цели достать набалдашником. Не получается по голове, так вот вам в колено, вот вам в пах! Тот, кто согнулся с разбитым коленом, получил острием удар в шею, раненному в пах достался удар набалдашником в висок. Для верности Дарник каждого еще пырнул ножом в сердце.

Когда-то, набирая себе телохранителей, он специально отсеивал самых громадных и мускулистых, полагая, что не следует доверять свою жизнь тому, с кем он сам не сможет справиться один на один. Сейчас эта предосторожность полностью себя оправдала.

Пора было уходить, и, оттащив убитых подальше в кусты и сняв с них все, что могло служить их распознаванию, Рыбья Кровь взвалил на плечо тяжеленный сундучок с золотыми монетами и поспешил вдоль берега подальше от Корчева.

Рассвет застал его спящим на арсовых рубахах, брошенных на траву. Проснувшись, князь медленно приходил в себя. Про то, что золото способно мутить человеческий рассудок, он был наслышан. Но, чтобы вот так напрямую столкнуться с этим, никак не ожидал. Открыв сундучок, он долго перебирал солиды, рассматривая их так и эдак, — никакого особого волнения не приходило, разве что проскользнула легкая тревога, что кто-то может сейчас заметить его в зарослях кустарника и тоже сойти с ума.

У Дарника возникло сомнение, стоит ли вообще пробираться к рыбачьей лодке, не хотелось снова увидеть этот алчный блеск в глазах оставшихся арсов. Он даже подумал, а не попробовать ли ему переплыть Сурожское море самостоятельно, нанять другое судно и переплыть. Телохранители вряд ли осмелятся без него возвращаться, убьют рыбака с сыновьями и отправятся в Корчев наниматься в охранники. Интересно было узнать, чего он сам стоит в рискованном пути без привычного войска и телохранителей. Даже развлек себя предположением, как сможет попасть со своим золотом в Херсонес и зажить там совсем не войсковой жизнью. Найдет хорошенький домик с садом, обзаведется наложницей, купит трех-четырех мальчишек-словен и будет их обучать всему, что знает. Про свою настоящую жизнь скроет, зато как красиво зазвучит: «Был на свете такой князь Дарник, который делал то-то и то-то…» А потом на городском торжище кто-нибудь его опознает, возможно, даже осудят на смерть, зато с каким восторгом будут потом рассказывать выросшие мальчишки его истинное жизнеописание своим детям и внукам! Наверно, это и есть настоящее малое бессмертие, когда сто — двести лет кто-то будет вспоминать о твоих поступках как о чем-то совершенно недавнем, думал Дарник.

Потешив себя подобными фантазиями, он закопал в песок взятые у арсов вещи, взвалил на плечо сундучок и пошел дальше вдоль берега моря. Солнце еще как следует не пригрело, а князь уже нашел свою рыбачью лодку. Там, понятно, даже тавры были в крайнем беспокойстве. Рассказ Дарника о схватке с городской стражей не вызвал недоверия: огромный синяк на левом предплечье и сильная царапина на спине от падения на острый сучок убедительно о том свидетельствовали. Удивлялись лишь, как удалось сохранить в целости сам сундучок.

— Темно было, вот стражники и не заметили, — пояснил Дарник.

На ближайшем дворище купили продукты, оба бочонка наполнили свежей водой, и путники-добытчики пустились в обратное плавание. Оно заняло больше недели. Из-за сильного волнения на море плыли вдоль берега, вдвое увеличив себе расстояние. Рыбья Кровь всю дорогу зорко приглядывался и прислушивался к оставшимся арсам, даже спал в четверть глаза — ни малейшего сомнения в надежности телохранителей не появилось. Зато князь с изумлением обнаружил, что безумие золота стало скрести его самого, беспрестанно возникали мысли, как обезопасить сам сундучок, как скрыть ото всех полное количество в нем монет, как дольше их вообще оттуда не доставать и не тратить.

По мере приближения к Новолипову в голову князя вклинивались и другие неприятные мысли: а не собрали ли тарначи большое войско? А не понес ли Корней слишком большие потери? А нет ли плохих вестей из Ракитника?

Когда казалось, что вот-вот, и они будут дома, наперерез их лодке вылетели два небольших суденышка с полудюжиной гребцов в каждом. Это была бы самая ехидная насмешка судьбы, если бы вот сейчас его, липовского князя и хазарского визиря, захватили в плен какие-либо местные пираты. А из достойного оружия на всю рыбацкую лодку имелось лишь два лука, по пять клевцов и сулиц, не считая рыбачьих острог и топоров. К глубокому облегчению путешественников, это оказались свои липовцы. Предусмотрительный Кривонос, оставшийся за воеводу-наместника, рассудил, что без собственной флотилии существовать невозможно, и реквизировал у тавров два суденышка.

— Все ли хорошо? — спросил Дарник у вожака липовцев, чуть стихли шумные приветствия.

— Еще лучше, чем хорошо, — загадочно улыбнулся тот.

Князь хотел, разозлиться на эту его вольность и не сумел, слишком рад был, что опасное плавание закончилось. Так и шли к берегу борт о борт, говоря о мелочах.

— Корней привез полсотни домов, а из Ургана первый ромейский караван прибыл, — успел сообщить вожак.

Ага, значит, это еще не главные радости, понял Рыбья Кровь.

На берег его вышла встречать толпа хазаро-словен. И тоже на многих лицах проскальзывали лукавые улыбки. Неужели Всеслава приехала? — похолодел Дарник.

Всеми хитрыми ужимками и недомолвками, естественно, управлял Корней.

— Вон за тем сундучком лучше присматривай, — строго сказал ему Дарник.

— Да никуда это поганое золото не денется, — отвечал хорунжий. — Ты лучше сюда посмотри.

Дарник посмотрел. В десяти шагах от него в расступившейся толпе стояла Зорька, держа за руку двоих пятилетних мальчишек. Что это еще за мальчишки? — едва не сорвалось с уст князя, прежде чем он сообразил, что это его сыновья: тот, что поживей, сын Черны Смуга, тот, что позастенчивей, следовательно, сын Зорьки Тур.

Зорька была хороша, два года назад выглядела обычной немолодой уже женщиной, а сейчас будто на пять лет помолодела, постройнела и обрела вид не стряпухи-наложницы, а настоящей княжеской жены.

— Поцелуйте отца, — сказала Зорька мальчишкам.

Те, дичась, нерешительно двинулись к Дарнику. А князь, уже сам, забыв о своем высоком достоинстве, бросился к ним и всех троих сграбастал в одну охапку.

— А Черна где? — спросил, с наслаждением вдыхая их мгновенно ставшие родными запахи.

— Сына отдала, а сама осталась, — шепнула Зорька.

— Как хорошо, что вы приехали!

— А разве не ты сам посылал за нами?

— Сам, конечно, сам! — Дарник всеми силами пытался остановить счастливую улыбку на своем лице, но она его не слушалась, а расползалась, негодная, все шире и шире…

Прошло два года. Князь Дарник достиг всего, о чем мог грезить в самых смелых своих мечтах. Несмотря на то что он больше не участвовал ни в одном значительном сражении, его слава первого словенско-хазарского воителя лишь упрочилась. Соединяя и разъединяя хазарские полки, он регулярно перемещался по всей Таврической степи и Дикому Полю, наводя везде должный порядок одним своим появлением. Его воины не ведали однообразия: необременительная ленивая служба в укреплениях регулярно сменялась для них изнурительными походами, а тяжелые боевые игрища вполне замещали настоящие ратные подвиги.

Привезенный из Корчева сундучок золота влил свежую кровь во все вены и артерии дарникского войска. Накупив на тысячу солидов в ромейском Ургане зеркальц, шелковых лент и бисера, Дарник привез их в орду и выменял там эти безделицы на восемьдесят возов выделанных кож и войлока, и сердца хазарок, а следовательно, и их мужей окончательно пали к его ногам, заодно был запущен маховик больших товарных сделок. Дальше — больше, регулярные походы за бревнами в гребенские земли сильно подорвали торговый путь из Сурожского Ургана через Гребень на Корояк. Ему быстро нашлась достойная замена: через Новолипов на Айдар и Корояк. Тут Дарник, так же как в Липове и Ракитнике, использовал войсковые передвижения в качестве сопровождения торговых караванов. Только теперь караваны шли уже не раз в две недели, а раз в два дня. Возле дневок и ночевок войск и караванов тут же вырастали селища и городища, которые неплохо наживались за счет купцов. Князь даже не назначал пошлины за проход по своим владениям, хватало податей, которыми он обкладывал обслуживающих купцов смердов.

Эти хитрости не остались незамеченными заинтересованными людьми. У Дарника к двум прежним титулам липовского князя и хазарского визиря добавился третий: Повелитель Дорог. Из Гребня приезжали несколько посольств, пытаясь договориться с ним.

— Зачем разоряешь наши городища? Зачем говоришь неправду о князе Алёкме? Зачем уничтожаешь наш торговый путь?

— Я поклялся на мече перед каганом Власом, что не стану проливать гребенской крови. И стараюсь это выполнять, — учтиво отвечал послам Рыбья Кровь. — Но половина сгоревшего Липова призывает меня к справедливости. Увы, для справедливости нужно большое войско, и оно дорого мне стоит, поэтому не обессудьте, если моя вира Гребню будет увеличиваться и дальше.

Прошло совсем немного времени, и осенью в Гребне состоялось городское вече. Изгнав князя Алёкму, оно призвало Дарника стать гребенским князем. Свой призыв городские старейшины скрепили письменным договором.

— Выходит, ты тогда не шутил, что быть тебе липовско-гребенским князем, — уважительно говорили воеводы.

По договору, составленному выборными гребенцами, в руках Рыбьей Крови сосредотачивалась военная и судебная власть на все убийства и тяжкие насилия, все же хозяйственные, податные дела и мелкие тяжбы оставались в ведении городских старейшин. Более того, крепостные гриди, и те подчинялись старейшинам, а собственная дружина князя внутри города не должна была превышать двести человек. Любопытства ради Дарник взял с собой две сотни лучших оптиматов и въехал в Гребень, дабы ознакомиться с условиями княжения на месте.

Город встречал его без особой радости — истребленное гребенское войско еще живо было у всех в памяти. Осмотрев полагающийся ему терем, судебный двор, гридницы и прочие общественные постройки, князь вынес решение:

— Я подпишу ваш договор. Защиту княжества от врагов беру на себя, свой суд над вашими убийцами буду вершить четыре раза в год и за городскими стенами. Княжеский терем я продаю, потому что жить в Гребне не собираюсь. Также кроме моего княжеского жалованья и жалованья двухсот гридей вы будете выплачивать то, что положено на содержание моей дружины и двора.

— Но дома увозить из княжества больше не будешь? — робко спросили его.

— Дома увозить больше не буду.

Фактически это был договор с завоеванной землей, лишь для виду прикрытый видимостью выборной законности. Зато подати из богатого города стали второй мощной денежной основой для укрепления положения Покорителя Дорог.

Набеги на гребенские городища действительно прекратились, да они были уже и без надобности. Новые торговые пути из Ургана через Новолипов на Айдар, а также на запад до Славутича и так были налажены. Приличия ради княжеские гонцы и мелкие обозы время от времени отправлялись из Новолипова и в Гребень, однако это мало на чем сказывалось.

Той же зимой Дарник поехал на очередной съезд князей в каганскую столицу. Там его уже узаконенно величали липовско-гребенским князем, что было весьма приятно. Каган Влас тоже светился от удовольствия: соперничество с могущественным Гребнем прекратилось, беспокойное степное подбрюшье усмирено дарникской рукой, а сам Рыбья Кровь в Айдаре держался хоть и с достоинством, но весьма скромно.

Не преминула воспользоваться случаем, чтобы пожаловать в Айдар, и Всеслава. На этот раз у нее была серьезная причина для встречи с мужем.

— Я хочу иметь от тебя сына, — сказала она ему, застав врасплох на гостином дворе.

Дарник никакой отговорки придумать не сумел и целую неделю прожил с княжной покладистым любящим мужем. Отчаянно замахал руками, лишь когда она заикнулась о своей поездке в Новолипов:

— Ни за что! Для тебя там места нет!

— Да не трону я твоих наложниц. Мне просто посмотреть интересно, — настаивала Всеслава. — А что будет, если я без твоего разрешения возьму и приеду?

— Все, кто с тобой приедет, будут казнены, — просто объяснил муж.

Она пристально посмотрела на него и поняла, что это отнюдь не шутка.

Отдав ей все солиды и дирхемы, что имел с собой, Рыбья Кровь удирал из Айдара во все лопатки. Простил жене и высылку Зорьки, и смерть Адаш, только бы княжна держалась от него подальше.

Что действительно приносило ему удовлетворение, так это присутствие рядом сыновей, вернее, их полное соответствие его отцовско-княжеским требованиям. Наверное, будь они поленивей и покапризней, Дарник отдал бы их словенскому, хазарскому и ромейскому учителям и раз в неделю расспрашивал бы об успехах. А так два неугомонных сорванца с двух сторон столь рьяно атаковали его смышленым не по годам любопытством, что отцу приходилось изрядно напрягаться, чтобы должным образом отвечать на все их вопросы.

Уже через полгода Тур и Смуга свободно болтали по-хазарски и по-ромейски, мчались на лошадях не хуже степной ребятни и стойко переносили усталость в дальних поездках. Хорошо помня старое ромейское изречение: хочешь кого-то чему-то научить — позволь ему давать тебе советы, — Дарник целиком взял его себе за правило.

— Я никак не могу найти в «Стратегиконе» то место, где говорится, что именно должно быть обеспечено в день сражения, — говорил сыновьям, листая толстую книгу.

— Что бы такое спросить у воевод, на что бы они не сумели ответить? — как бы случайно проговаривался он при них вслух.

— Не знаю, кого первым из послов принимать? — озабоченно вздыхал за игрой с ними в шахматы-затрикий.

И тут же добивался нужного ответа от малолетних советников.

Когда Зорька сетовала, не слишком ли рано забивает он им всеми княжескими заботами голову, Дарник с улыбкой отвечал:

— Я же не для них стараюсь, а для себя. Мне самому это больше нужно.

Иногда сыновья капризничали, и отцу приходилось проявлять твердость. Ремнем и веревкой не стегал, но у стенки в углу по два-три часа заставлял стоять.

— А кто из них для тебя на первом месте? — спрашивала иногда Зорька.

— Тот, кто совершит к двадцати годам десять подвигов, — усмехался князь.

О чем он думал меньше всего, так о том, кто будет его наследником. Если к своим соратникам и наложницам боялся всю жизнь сильно привязываться, чтобы не грызть себя потом от их потери, то сыновьям тем более непозволительно было сделать его уязвимым. Все, что нужно для них, он сделает — постарается уберечь от опасностей и поможет развиться их наклонностям — но заранее прикидывать, кто займет его княжеский трон, — дело совершенно зряшное. Да и нет у него, Дарника, по-настоящему никакого трона. Сидел бы в Липове, может быть, и обрел его, а мотаясь по степным просторам — вряд ли. У любого хазарского тархана шансов унаследовать его владения гораздо больше, чем у собственных сыновей.

Да и трудно было отдать кому-либо из них явное предпочтение. Смуга — смышлен, порывист, находчив, говорлив, Тур — сдержан, пытлив, настойчив, памятлив. Со Смугой проще и легче, с Туром непонятней и беспокойней, но в этой непонятности младшего сына таится больше ожиданий, чем в открытости старшего.

Иногда мальчишки жестоко дрались между собой, и Дарник становился в тупик: совсем запрещать драться будущим воинам нельзя, но и наносить друг другу увечья тоже недопустимо.

— Вот что, дорогие мои, — сказал князь им после особенно лихого побоища. — У князей в драках свои законы. Лучшая драка — это драка без крови. Кто первый кровь прольет, тот и проиграл. Понятно?

— А ломать пальцы и руки без крови можно? — тут же спросил Смуга.

— Ломать тоже ничего нельзя, но можно делать больно, кто первый вскрикнет, тот и проиграл.

Сам того не ведая, Дарник положил начало княжеской борьбе, которая вскоре широко распространилась среди его дружинников и хазарских богатырей. Когда, кроме любых захватов и бросков, в ней узаконились удары ладонями, предплечьями и босыми ногами, лишь бы не допускать пролития крови.

— Вот видите, к чему приводят ваши ссоры? — говорил сыновьям во время таких поединков князь.

— Точно, наши правила! — восклицали мальчишки, жадно запоминая приемы взрослых мужей-поединщиков.

Доволен был Дарник и Зорькой. Не такая властно-обходительная и торжественная, как Всеслава, она сумела покорить его новый двор своей женской скромностью и мягкостью. Передавала князю все жалобы и ходатайства простонародья, заступалась за всех провинившихся и оступившихся. Иногда это заступничество имело успех, что возносило ее еще выше в глазах простых людей.

Если к Всеславе с самого начала накрепко пристало слово княжна, то Зорьку, едва увидели, как ее с сыновьями обнимает князь, немедленно все стали называть княгиней.

— Разве я княгиня? — удивилась в первый же вечер наложница.

— Раз народ так называет, значит, княгиня, — рассудил Рыбья Кровь.

— Ну а явится Всеслава или твоя хазарская тарханша пожалует, немедленно запретишь княгиней при них меня называть.

— Пускай у наших дворовых голова болит, как им тогда выкручиваться. Веди себя как княгиня, и пусть будет что будет, — советовал князь.

Следующее лето он провел в прокладывании дороги от Новолипова на восток до Калача и Туруса. Навел даже в низовье Малого Танаиса такую же переправу через широкое речное русло, как на Славутиче у Ракитника. Если прежде липовские земли были вытянуты узкой полосой с севера на юг, то теперь к ним присоединились южные степи с запада на восток, от Славутича до Танаиса. Шеститысячного войска на все это уже не хватало, и Дарник стал набирать в него всех, кто желал ему служить. Жалованье новичкам в первый год не платили, но это мало кого останавливало, желающих получить коня, оружие и доспехи и красоваться в них в дальних походах было предостаточно. В короткое время количество воинов возросло вдвое. Кроме словен и хазаров, войско пополнили бродяги-изгои из десятков других народностей и племен.

Вот оно — настоящее мое предназначение, довольно размышлял Рыбья Кровь, успешно поддерживая у своих воевод и гридей ощущение, какие они все бравые вояки и вот-вот добудут себе новой воинской славы, только надо найти доброго противника, иначе и мечи доставать не стоит.

Свою третью — хазарскую, как он называл, — зиму Повелитель Дорог провел в дальнем походе на Перегуд. Преодолев восемьсот верст через Айдар и Корояк, вышел через месяц с полутысячной дружиной к самому дальнему своему северному владению. В Перегуде князя, освободившего их когда-то от норков, никак не ожидали и даже сперва не хотели открывать городские ворота.

— Даю вам два часа на подготовку достойной встречи, — передал Рыбья Кровь вышедшим к нему переговорщикам. Через два часа ворота действительно распахнулись, и княжеская дружина вошла в посад и крепость.

Перегудцы оказались правы, когда, изгоняя наместника Кривоноса, говорили, что князь добрый и все им простит. Князь и простил: велел всех горожан и людей с торжища внести в податные списки, и подымье превратил в полюдье — теперь подати решил собирать не с домов, а с количества горожан. Не хотели прямого правления княжеского наместника, разбирайтесь теперь отцы города сами, с кого какую личную подать брать, чтобы выйти на одну общую сумму.

— Так они многодетных и бедняков вообще из города изгонять станут, — предположил Корней.

— Да пускай изгоняют, больше будет кругом селищ и городищ, — вполне допускал Дарник.

При возвращении в Новолипов его ждала печальная новость: хан Сатыр умер, и тарханы собирали съезд выборных людей, чтобы провозгласить нового хана. Куда же без визиря? И Дарник отправился в орду.

На съезде выборщиков голоса разделились: треть предлагала сына Сатыра, треть — одного из тарханов, а еще треть желала в ханы липовско-гребенского князя. Нельзя сказать, чтобы это было для Дарника совсем уж неожиданно, он вполне допускал такую возможность. И все же, когда попросили выступить его, решительно отказался от предложенной чести:

— Если уважаемые тарханы согласятся, то я хотел бы и дальше оставаться их войсковым визирем. Но служить мне хотелось бы под началом сына Сатыра.

Совсем скромно пожелал, и все же именно эти слова склонили чашу весов выборщиков в сторону Илиса, старшего сына Сатыра.

— Все говорят, что у тебя слишком большое войско, и оно может погубить не только любого врага, но и нашу орду, — выразил опасение в доверительной беседе с визирем молодой хан.

— Прикажи, и я распущу его хоть завтра.

— Нет-нет, — не на шутку испугался Илис. — Все распускать никто не требует.

— Походное войско у меня — две тысячи. Остальное все по городищам и вежам, — объяснил Дарник.

— Я это к тому, что, если с тобой что-нибудь случится, мы получим десять тысяч удалых разбойников, с которыми никто не совладает.

— Ты прав. От этой беды есть два выхода. Или я веду все войско в дальние земли и там его в сражениях теряю. Или ты в каждом улусе создаешь свое войско и обучаешь его как надо. Выбирай?

Илис от такого выбора побледнел еще больше:

— Мне надо посоветоваться с тарханами. А куда ты этим летом хочешь направить острие своего копья?

— На север и восток направил, теперь только на запад, — отвечал князь.

Как Дарник сказал, так и сделал. Летний поход на запад через земли откочевавших ирхонов, уличей и тиверцев получился успешным. Шеститысячное войско стремительным переходом преодолело четыреста верст степного пути, переправилось через две больших реки и вышло к Истру-Дунаю. На его правом берегу находился пограничный ромейский город, в течение десятилетий отбивающийся от окружающих его болгар. Местный мирарх сразу же захотел нанять хазаро-словен на свою службу. Но князь имел другое намерение.

По Истру движение судов было еще активнее, чем по Танаису и Славутичу вместе взятым. Местные купцы весьма удивились, когда хазарский визирь рассказал им, что можно отправлять торговые караваны в Хазарию не по воде, а по суше. Удалось даже уговорить с десяток самых смелых купцов погрузить свои товары на дарникские повозки и вместе с войском отправиться на восток.

Этот обратный путь занял вдвое больше времени. В чужой земле Рыбья Кровь вел себя как в собственной: закладывал поселения, выравнивал дорогу, оставлял для охраны крупные гарнизоны.

Когда достигли Ракитника, он отпустил на домашнюю побывку большую часть войска и дальше с купцами пошел с малой дружиной. Семилетние княжичи тоже были с ним, проходя войсковую службу каждый в отдельной сотне.

— Никто, кроме тебя, князь, не понимает, что купцы и дороги — это главная развивающая сила всех стран и народов, — пели хвалу Дарнику торговцы.

Часть из них, достигнув перекрестка, где западно-восточный путь пересекал северо-южный, свернули на юг и под достаточной войсковой охраной направились в Таврику. Остальные продолжили движение с княжеской дружиной на восток.

В одном месте их караван задержался на два дня — встретились с пышной свадьбой тарначского тархана. И снова купцы умилялись:

— Как тебя, князь, любят не только друзья, но и твои бывшие враги.

А потом случилось неожиданное. На одной из стоянок-дневок обнаружили покинутое селище. Распахнуты были все ворота, двери домов и хлевов. Бродили брошенные куры, козы и собаки, валялось потерянное при быстром бегстве имущество, а люди, повозки и лошади все исчезли.

Через сорок верст попалось точно такое же покинутое селище. Рыбья Кровь недоумевал: следов нападения и крови видно не было.

При подъезде к следующему селищу увидели развевающуюся на длинном шесте черную ленту.

Купец, ехавший рядом с Дарником впереди колонны, что-то испуганно закричал на своем языке.

— Черная смерть! — выкрикнул он второй раз по-ромейски. И настойчиво стал просить не заходить в селище.

Дарнику хотелось убедиться самому, и он в одиночку подъехал к воротам селища.

Два трупа, молодую мать и ее пятилетнюю дочь с неестественно почерневшими лицами, увидел он, заглянув в приоткрытые ворота. Дальше заходить не стал, вернулся к испуганной дружине.

— Поворачиваем назад? — спросил вожак арсов.

— Назад не поможет, — сказал купец. — От чумы бегством не спасешься. Надо уходить в полное безлюдье.

— А там что делать? — Князь не мог быстро собраться с мыслями.

— Через полгода любая чума уходит. Надо только суметь это переждать, — объяснил торговый попутчик.

— Все равно идем в Новолипов, — решил Дарник.

С большими предосторожностями продолжили свой путь. Пустые дорожные селища старательно обходили стороной. Однажды наткнулись на вымершее кочевье тарначей. Несколько раз встречали одиноких всадников и пеших путников и под угрозой расстрела не давали им к себе приблизиться.

— В Новолипове все мертвые! — крикнул им один из таких пешцев.

Князь по давно усвоенной привычке не верил слишком мрачным слухам: кто-то да непременно выжил!

Поверил, лишь когда увидел гонца из Новолипова, арса-фалерника. Тот сам не стал приближаться к колонне, а с полусотни шагов сообщил все последние новости. Чума пришла из Хазарии. Но не из Калача, а из Черного Яра кружным северным путем. Поразила Казгар, Липов, Усть-Липье, Гребень, Урган и Новолипов, по слухам добралась до Корояка и Айдара. В Новолипове действительно умерли не все, а только трое из каждых четырех жителей, а оставшийся четвертый не справляется хоронить остальных трех. Княгини Зорьки тоже нет в живых:

— Тебя, князь, в городе все проклинают. Говорят, что, если бы не было твоих дорог, чума к нам так быстро не дошла бы.

Оцепенев, выслушивал Дарник все это. Вот оно и пришло, единственное и самое главное поражение в его жизни.

— Что будем делать? — спросил вожак арсов. — У тебя два княжича. Спасай хоть их. Купец прав, через полгода чумы здесь не будет.

Разговоры на привале-стоянке вышли весьма горячие. Кто-то хотел возвращаться в орду, кто-то разыскивать своих жен и друзей, кто-то предлагал уносить ноги в северные леса. Рыбья Кровь соглашался отпустить любого. Когда дружина и купцы принялись в разные стороны разъезжаться, оказалось, что кроме сыновей с князем остались еще девятнадцать человек — ровно одна ватага.

— Моя самая первая ватага была еще меньше, — сказал Дарник в утешение окружающим его гридям.

По всему выходило, что та правда в его жизни, которую он долго искал и, казалось, полностью достиг, должна была смениться какой-то другой, новой правдой.

— Так на север трогаем или на юг? — спросил неунывающий Корней.

— На юг, — чуть подумав, ответил князь.

Конец